Николай Дубровин

Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II. Tом 2. 1774 год

Правило неоспоримое, что всякого государства благосостояние основано на внутреннем спокойствии и благоденствии обитателей и что тогда только обладатели государств прямо наслаждаются спокойствием, когда видят, что подвластный им народ не изнурен от разных приключений, а особливо от поставленных над ними начальников и правителей: но нельзя инаково сего достигнуть, как только добрым учреждением внутренних распорядков и всех государственных и судебных правительств.

Манифест 15 декабря 1763 г.[1]

По неизданным источникам

Глава 1

Генерал-аншеф Бибиков на пути из Петербурга в Казань. – Манифест императрицы в толковании народном. – Объявление секретной комиссии. – Приезд Бибикова в Казань и свидание его с губернатором. – Административные порядки в крае. – Постановление казанского дворянства о сформировании конного корпуса. – Императрица Екатерина – казанская помещица. – Рескрипты ее Бибикову. – Торжество в Казани по получении этих рескриптов.

Выехав из Петербурга 9 декабря 1773 года, генерал-аншеф Бибиков нагнал в Новгороде 2-й гренадерский полк, приказал одному батальону сесть на подводы и на переменных лошадях следовать как можно скорее в Казань[2].

Утром, 14 декабря, Александр Ильич приехал в Москву, «где были небольшие враки и болтанья», как выразился князь Волконский, «но ни уныния и страха, ни трепета не было»[3]. В Первопрестольной столице Бибиков узнал о грабежах киргиз-кайсаков и просил графа З.Г. Чернышева усилить его кавалерию. «Податель сего, – писал ему А.И. Бибиков[4], – привезет вам новые вести, а самовидцы скажут и детали. Худо еще в прибавок то, что киргизцы начинают беситься. Разбить каналью считаю наверно, да отвратить разорение потребно конных людей больше. Кажется, поселенные и из Новороссийской губернии гусары к сему всего теперь ловчее, чтобы, по крайней мере, закрыли от разбойнических сих волков набегов. Пехоты довольно, по с нею поспевать не можно за сим ветром [конным неприятелем]».

В день отъезда Бибикова из Москвы князь Волконский прислал к нему сержанта Брюхачева, посланного генералом Деколонгом в Санкт-Петербург с донесением о поголовном восстании башкирцев. Прочтя это донесение, Бибиков вновь просил об усилении его кавалерией и по соглашению с князем Волконским приказал двум эскадронам Изюмского гусарского полка, без лошадей, с одними седлами и оружием, следовать в Казань на обывательских подводах[5].

В Нижнем Новгороде губернатор Ступишин заявил А.И. Бибикову, что, хотя в губернии беспорядков никаких не замечено, но что в народе не без сочувствия говорят о самозванце. Заявление это обратило на себя особое внимание главнокомандующего, тем более что и сам он, проезжая по Нижегородской губернии, слышал «многия неосновательные и ложные молвы, пересказываемые не только простыми, но и неподлыми людьми»[6]. Полагая, что манифест от 29 ноября раскроет глаза населению и даст ему истинное понятие о Пугачеве и его злодействах, А.И. Бибиков оставил манифест Ступишину и приказал его обнародовать. Нижегородский губернатор исполнил приказание, но манифест был настолько непонятен для народа, что приводил его к совершенно превратным толкам. Жители Козмодемьянска уверяли, что прочтенный им манифест повелевал не называть Пугачева императором, а именовать его Балтийских островов князем[7], а жители села Татинцева, той же губернии, говорили, что Пугачева приказано называть Голштинским князем и что с ним пришло несколько тысяч голштинской пехоты и артиллерии. Такое толкование заставило генерала Бибикова приказать прочитать манифест еще несколько раз, с объяснением его истинного значения[8], а затем обратиться к населению со следующим объявлением[9]:

«Указ ее императорского величества самодержицы всероссийской, из учрежденной в Казани, по высочайшему именному указу, секретной комиссии.

Объявляется всенародно.

По следствиям, произведенным в сей комиссии, открылось, что многие как городские, сельские, так и деревенские жители по простоте и глупости своей, прямой силы и разума публикованных ее императорского величества манифестов о злодее, лжесамозванце, беглом казаке Емельяне Пугачеве, не понимают и делают оным свои глупые и кривые толки. А напротив того, другие, по злонравию своему и склонности к лжесамозванцу, бунтовщику и разбойнику, коварно вымышляют и рассеивают о нем в простом народе ложные плевелы, служащие ко вреду общенародного спокойствия и тишины.

Чего ради секретная комиссия за нужное почитает сим ее величества указом подтвердить: первым, простакам, чтобы они старались воздержать себя ото всех глупых и кривых толков, но знали бы и утвердились несомненно, что Пугачев сущий злодей, бунтовщик и враг отечеству, беглый с Дона казак, а потому и не верили бы ни под каким видом происходящим от сообщников сего злодея ложным плевелам и разглашениям, под опасением за слепое легковерие жестокого наказания. А последним, коварно и умышленно рассеивателям ложных плевел, в последний раз здесь напоминается, чтобы перестали быт врагами своему отечеству и покорились бы безмятежно высочайшей ее императорского величества, яко от Бога предоставленной власти. Но буде паче чаяния и за сим увещанием найдутся таковые рода человеческого изверги и разрушители блаженного спокойствия и тишины, то все оные, какого бы кто звания ни был, безо всякой милости преданы будут жесточайшему по закону осуждению».

В ночь на 26 декабря А.И. Бибиков приехал в Казань, где был встречен губернатором фон Брандтом и прочими представителями местной власти.

– Для чего дали Пугачеву так усилиться? – невольно вырвалось из уст приехавшего.

Брандт не дал на это прямого ответа, и главнокомандующий вместе с губернатором отправились в особую комнату для совещаний. По отъезде Брандта Бибиков вышел к собравшимся для его встречи.

– Государи мои, – сказал он, – давно ли сей муж [Брандт] с ума сошел? Что за план его для истребления Пугачева? Советует мне защищать границу Казанской губернии и просит только не пропустить его [Пугачева] за оную. Да разве Оренбургская и прочие губернии другого государя? Злодея должно истреблять во всех местах одинаково и делать над ним поиск, если б он был и в воде, дабы в другом виде оттуда не показался.

Эти слова ободрили присутствовавших и все население города Казани[10]. Личное знакомство с положением дел приводило Бибикова к самым неутешительным заключениям. «Наведавшись о всех обстоятельствах, – писал он[11], – дела здесь нашел прескверны, так что и описать, буде б хотел, не могу; вдруг себя увидел гораздо в худших обстоятельствах и заботе, нежели как сначала в Польше со мной было. Пишу день и ночь, пера из рук не выпуская; делаю все возможное и прошу Господа о помощи: Он один исправить может своей милостью». Администрация края была в плохом состоянии, и в местах, где еще не было бунта, господствовал полнейший беспорядок. Генерал фон Брандт, человек честный, но старый, не мог уследить за злоупотреблениями и удержать своих подчиненных от произвола, нарушения законов и лихоимства.

– Что за причина, – спрашивал его однажды Бибиков, – что вы так нерешительны стали в делах своих и все идет у вас навыворот, нет строгости и никакого взыскания с подчиненных. Я знал вас прежде за человека энергичного и справедливого.

«Из сего скользкого разговора, – замечает Маврин, – и немцу трудно было вывернуться»; однако же Брандт пытался оправдаться.

– Что же мне делать и кого на места определять? – говорил он. – Все меня обманывают.

– Да вы бы приказали, – заметил Бибиков, – присматривать за порядком хотя бы своим товарищам.

– Как это можно! – отвечал добродушно Брандт. – Если я сам не поеду по губернии, то и ни один из них не поедет.

«А потому и видно, – доносил Маврин, – что в губернии Казанской дела делаются только в присутствии хозяина. Неоднократно говаривал хозяин, что он с юстицкими делами незнаком, а отдает справедливость не только в оных, но и в других своему секретарю. А как одному злодею, бывшему в бунте Пугачева, была казнь, то многие тут из черни зрители вслух кричали: «Конечно, на виселице другая петля приготовлена для секретаря».

Такие порядки были не в одной Казанской губернии, но и в большинстве правительственных учреждений тогдашнего времени. «Воеводы и начальники гражданские, – писал Бибиков князю Вяземскому[12], – из многих мест от страху удалились, оставя города и свои правления на расхищение злодеям». Коменданты, секретари и прочие деятели покидали свои места и бежали задолго угрожающей им опасности. Край оставался без правителей, без защиты, и Бибикову приходилось, прежде всего, вступить в борьбу с чиновниками, борьбу едва ли не более трудную, чем с мятежниками. Не полагаясь на местную администрацию, необходимо было призвать деятелей извне и поручить им созидание заново совершенно разрушенного порядка. Бибиков предвидел это еще в Петербурге и потому отправился в Казань с большою свитой, в которой были люди, лично ему известные своей энергией и храбростью. Впоследствии в его распоряжение были посланы князья Щербатов и Голицын, полковник Михельсон и командированы полки, бывшие с ним в Польше и отличившиеся под его начальством. В ожидании их прибытия Бибиков принужден был прибегать к полумерам и, за недостатком главнейшим образом кавалерии, не мог воспрепятствовать дальнейшему развитию бунта. Последний охватил всю Оренбургскую губернию, и главнейшие города: Оренбург, Яик, Уфа, Кунгур и Челябинск – были обложены мятежниками; что происходило в этих пунктах, в Казани ничего не знали. Все инородцы (киргиз-кайсаки, калмыки и башкирцы) и большинство рабочих с пермских заводов перешли на сторону самозванца. Накануне приезда А.И. Бибикова в Казань пригород Алексеевск и город Самара были заняты атаманом Араповым, а спустя несколько дней получены были известия, что беспорядки стали возникать в Казанской губернии и даже коснулись Сибири.

«Коммуникация с Сибирью от опасности на волоску, – писал Бибиков графу Чернышеву[13], – да и самая Сибирь тому же подвержена. Одна надежда на войска, которых, по умножающемуся злодейскому многолюдству, видится быть недостаточно, а паче в рассуждении обширности и расстояния сего края мест. Толпу Пугачева я разбить не отчаиваюсь и с теми, которые теперь ко мне назначены, когда соберутся, но тушить везде пожар и останавливать злодейское стремление, конечно, конные войска в прибавок необходимы.

В проезд мой чрез Москву генерал Берг меня уверял, что от второй армии три или четыре полка конных отделить можно безо всякой для тамошней стороны опасности, за что он отвечает; но откуда бы то ни было, а умножить необходимо надлежит. Войдите в сие дело, ваше сиятельство, и вы увидите, что я говорю вам истину.

На здешние гарнизоны и другие команды никакого счету делать не извольте: они так скаредны, что и башкирцам сопротивляться не могут. Печальные опыты с Чернышевым и майором Заевым вам доказывают, да и здесь уже по всем рапортам я увидел, что они, расставленные от Фреймана и от губернатора по постам, бегают из одного места в другое при малейшей тревоге.

Сволочь Пугачева злодейской толпы, конечно, порядочного вооружения, ниже строю иметь не может, кроме свойственной таковым бродягам буйности и колобродства. Но их более шести тысяч, по всем известиям, считать должно, а считая ныне воров башкирцев, число крайне быть должно велико. Не считаю я трудности разбить сию кучу, но собрать войска, запастись не только провиантом и фуражом, но и дровами, проходить в настоящее время степные и пустые места с корпусом суть наиглавнейшие трудности; а между тем [необходимо] отражать во всех концах убийство и разорение и удерживать от заразы преклонных от страху и прельщения простых обывателей».

Эта необходимость заставила Бибикова поторопиться приглашением дворян вооружить своих поселян, но не иначе как «обнадежив прежде в их твердости». С этою целью Бибиков поручил предводителю дворянства собрать в Казань к 1 января дворян и просил преосвященного Вениамина оказать содействие к вразумлению несмысленной черни».

После литургии 1 января 1774 года и по прочтении манифеста архиепископ обратился к народу с увещанием.

– Правоверные должны пребывать непоколебимы в вере православной, – говорил Вениамин, – и в повиновении премудрого Закона Божия, коим правят цари царствующие и господа господствующие. Люди всякого состояния должны ополчаться на защиту веры, отечества, жен и детей их против злобного возмутителя и безбожных его соумышленников, которые восстали на церковь Божию и священных ее служителей, не щадят никакого состояния, никакого пола, ни невинных младенцев, распространяют неслыханное варварство и опустошение. Они не различают и покорствующих от противящихся, предают всех без разбора ужаснейшим истязаниям и мучительной смерти и тем самым подвергаются страшной анафеме, правосудному гневу и мщению Божиему, и в ожидании адских мучений не избегнут и на земле достойного им наказания.

Из церкви А.И. Бибиков отправился в дом предводителя к собравшемуся дворянству.

– Зло возрастает до крайности, – сказал он, – и злодейство изменников вышло изо всех пределов. Всякому истинному верноподданному должно стараться о прекращении сего зла.

Представив опасность, которая угрожает семействам и имуществу от своеволия мятежников, Бибиков напомнил, что первый долг дворянина – жертвовать не только всем имением своим, но и жизнью для спасения и пользы отечества. Он выразил уверенность, что каждый из присутствующих поможет ему в усмирении возникшего восстания. Дворянство отнеслось с полным сочувствием к словам главнокомандующего.

– Готовы мы, – говорили присутствующие, – за императрицу и отечество жертвовать не только имением своим, но и своей жизнью, так как и предки наши всегда пребыли государю и отечеству в непоколебимой верности.

В тот же день дворянство определило составить из своих собственных людей и своим иждивением вооруженный конный корпус:, для чего собрать с каждых двухсот душ по одному человеку и снабдить их всем необходимым, а для вооружения собираемого ополчения генерал-аншеф Бибиков приказал выдать старые драгунские палаши и пистолеты из Казанского комиссариата. Сбор ополчения был распространен не только на собравшихся дворян, но и на тех, которые не были в собрании, «дабы не лишить и отсутственных дворян такового ж как и нашего усердия и ревности к поспешествованию общего блага»[14]. Командование корпусом было поручено родственнику Бибикова, оберштер-кригс-комиссару генерал-майору Ларионову[15], и в помощь ему, для занятия штаб– и обер-офицерских должностей, вызваны были охотники. Все эти лица 5 января собрались на совещание, «и имея о содержании оного корпуса в воинской дисциплине и строевом порядке рассуждение, согласно положили: для лучшего командования оным корпусом, дабы каждый из нас знал свою должность и отправлял ее добропорядочно и с хорошим успехом, начать следующим исполнением. Как шеф, так и все штаб– и обер-офицеры при дворянском своем корпусе служить пожелали из собственного ревностного усердия, то и не остается нам ничего более о себе сказать, как единственно посвятить жизнь нашу в услугу ее величеству и отечеству, содержа в памяти нашей данную нами Всемогущему Богу в верности службы клятву».

«Сей корпус надежно быть может до 300 человек рядовых, то и разделяется он на три компании, при которых должности наши разделяются следующим образом: шеф командует всем корпусом, так как воинская диспозиция и от его высокопревосходительства генерал-аншефа А.И. Бибикова повелено будет, а прочие штаб– и обер-офицеры принять могут на себя вообще имя товарища, но точно по старшинству[16]. Что же касается унтер-офицеров и капралов, то дворянство просило назначить их из прибывших в Казань эскадронов Изюмского гусарского полка.

Не ограничиваясь принятием мер к скорейшему сформированию корпуса, дворянство Казанского уезда пожертвовало войскам шубы, сукна на теплые чулки, лошадей для гусарских эскадронов и просило Бибикова, чтоб он чрез предводителей дворянства пригласил всех остальных дворян Казанской губернии принять участие в составлении такого же ополчения. Разосланные Бибиковым пригласительные письма оказали свое действие.

Прежде всего казанский магистрат, следуя примеру дворянства, выразил желание сформировать один конный эскадрон гусар на своем «иждивении и содержании»[17], а в половине января А.И. Бибиков получил ответные письма от предводителей дворянства симбирского, свияжского и пензенского. При этом прокурор Пензенской провинции и предводитель пензенского дворянства Чемесов, «по неимению по городу Петровску у благородного дворянства предводителя, потому что их в Петровском уезде жительство имеет самое малое число (всего пять человек)», донес, что дворяне готовы поставить с каждых 200 душ по одному человеку, всего 11 человек с ружьем и продовольствием[18].

«Усердие казанского дворянства меня обрадовало, – писала Екатерина Бибикову[19], – сей образ мыслей прямо есть благороден».

Довольная «прямо дворянскими поступками казанского дворянства»[20], императрица приказала прочесть донесение Бибикова в собрании Сената[21], и затем 20 января 1774 года последовал указ дворцовой канцелярии собрать со всех подведомственных ей крестьян Казанской губернии но одному человеку с 200 душ и «снабдить каждого всем к службе потребным, как-то: мундиром, амуницией и лошадью с прибором»[22]. Для командования этим ополчением императрица по просьбе Бибикова приказала выбрать казанских помещиков из числа желающих гвардейских унтер-офицеров и, пожаловав их в обер-офицеры, велела отправить как можно скорее в Казань[23].

Сообщая об этом Бибикову и приняв на себя звание казанской помещицы, Екатерина поручила ему объявить свое благоволение казанскому дворянству за единодушное соединение и вспомоществование правительству и уверить его, что она считает своей обязанностью целость, благосостояние и безопасность дворянства «ничем неразделимо почитать с собственной нашей и империи нашей безопасностью и благосостоянием»[24].

Получив 27 января рескрипт и письмо[25], Бибиков поручил предводителю собрать 30 января всех дворян, живших в городе Казани и окрестностях, для выслушания высочайших повелений. В этот день дворяне прислали к главнокомандующему двух депутатов с донесением, что они ожидают его прибытия в дом предводителя и для большей церемонии конвой из 50 человек вооруженных улан при двух офицерах. На крыльце дома предводителя Бибиков был встречен двумя дворянами и затем в разных местах по лестнице приветствуем таким же числом. После краткой речи Бибикова был прочтен рескрипт императрицы, принятый со всеобщим восторгом.

– Да здравствует великая наша самодержица! – кричали собравшиеся. – Да царствует над нами щедрая мать наша! Готовы мы за нее пролить кровь нашу и жертвовать всем, что мы имеем!

Дворяне просили дозволить им снять копии с рескрипта и хранить его у себя на память потомству о милостях Екатерины к казанскому дворянству.

После того предводитель дворянства Казанского уезда Макаров прочел письмо, в коем высказал благодарность за милость императрицы и попечение ее оградить подданных от «бедствия напастей наших». Он благодарил и Бибикова за советы, просил сохранить любовь и доверенность к дворянству и принять в свое покровительство казанский дворянский корпус[26].

«Восприимите, – читал в заключение своего письма Макаров, – в свое покровительство избранного нами шефа с его товарищами, подайте им случай пролить кровь свою за благополучие отечества нашего и матери нашей. Мы же, будучи очевидно уверены в вооружении корпуса и ревностных шефа стараниях, имеем несомненную надежду, что все они положат душу свою за возлюбленную нашу самодержицу».

Выделившись из толпы, шеф дворянского корпуса, генерал-майор Ларионов, заявил, что он считает настоящий день за прекраснейший в своей жизни, избрание шефом – за честь и готов остаток дней своих посвятить на службу дворянства, благородно «воспаленного ревностью и примером»[27].

По окончании этой речи Бибиков прочел письмо к нему императрицы от 20 января, в котором она приняла на себя звание казанской помещицы.

– Казанское дворянство, – сказал предводитель Макаров по выслушании письма, – приносит вашему высокопревосходительству свою нижайшую благодарность за объявление приятнейшей нам вести и просит дозволить нам высказать наше чувство своей самодержице.

Получив на это разрешение Бибикова, казанский помещик Бестужев подошел к портрету Екатерины II и прочел известную речь, сочиненную Г.Р. Державиным[28].

– Исполнением долга нашего, – говорил, между прочим, Бестужев словами поэта, – хотя мы не заслуживаем особливого вашего императорского величества высокого нам признания; хотя мы недостойны любезного и нам дражайшего товарищества твоего, однако высочайшую волю твою разверстым принимаем сердцем и за наивеличайшее ее почитаем благополучие. Начертываем неоцененные слова благоволения твоего с благоговением в память нашу. Признаем тебя своей помещицею. Принимаем тебя в свое товарищество. Когда угодно тебе, равняем тебя с собою! Но за сие ходатайствуй и ты за нас у престола величества твоего. Ежели где силы наши слабы совершить усердие наше тебе будут, помогай нам и заступай нас у тебя. Мы более на тебя, нежели на себя надеемся[29].

По окончании торжественного чтения все отправились в собор для слушания литургии и благодарственного молебствия, причем во время многолетия производилась пальба из орудий. Вечером у предводителя был бал, и всю ночь дома дворян были иллюминованы.

Донося о торжестве, происходившем в Казани, генерал-аншеф Бибиков присовокуплял, что и прочее дворянство Казанской губернии с равным усердием приступило к формированию корпусов: симбирское – 4 января, свияжское – 15 и пензенское – 26 января[30]. Предводителями этих корпусов были назначены: симбирского – секунд-майор Степан Федорович Глятков, пензенского – прокурор и предводитель дворянства Ефим Чемесов, а свияжское ополчение, по малочисленности дворянства, не могло составить особого корпуса и потому положило присоединиться к казанскому и признать начальником своим отставного капитана Гавриила Матюнина, уже выбранного казанским дворянством в состав своего корпуса.

Находя, что поступок дворянства Казанской губернии «показывает свету и настоящих дворян истинными и достойными преемниками и подражателями тех отличных добродетелей и заслуг, кои предкам их доставляли по временам сие преимущественное звание», императрица 22 февраля издала особый манифест, в котором восхваляла дворянство и купечество. Она повелела прочесть его во всех церквах, раздать по экземпляру всем тем лицам, которые принимали участие в полезных определениях обществ, и на память потомству положить в архив каждого города по нескольку экземпляров[31].

Готовность дворянства содействовать правительству в усмирении мятежа была, конечно, утешительна, но Бибиков не обольщал себя и смотрел на это ополчение не более как на средство поднять упавший дух населения и хотя несколько уменьшить опасность для самой Казанской губернии. Он сознавал и доносил[32], что «обнаженный, так сказать, от воинских команд, здешний край не в силах удерживать стремление многолюдной сей и на таком великом пространстве рассыпавшейся саранчи. Корпус вверенных мне войск, когда и весь соберется, может только подать стесненному Оренбургу помощь, что я первым своим долгом исполнить и поставляю. Но страшусь, чтобы прибытие войск для него было благовременно».

Главнокомандующий просил усилить его войсками и прислать в его распоряжение несколько полков пехоты и в особенности кавалерии. Без этого он не видел возможности скоро усмирить мятеж, потому что «находящиеся по разным местам и здесь гарнизонные и так называемые инвалидные команды, каковыми и первых вообще с их начальниками назвать можно, только имя регулярных военных людей занимают, не имея, к стыду звания солдатского, ни малейших к тому способностей».

Глава 2

Меры правительства к усмирению восстания. – Заседание Государственного совета 9 декабря. – Мнение Сената о предании анафеме как Пугачева, так и его сообщников. – Указ о предосторожностях против возмутителей. – Манифест 23 декабря 1773 года. – Меры к усмирению башкирцев. – Состояние войска Донского. – Сожжение дома Пугачева и его воззваний. – Отправление в Казань семейства Пугачева и награда за поимку его.

Неоднократные просьбы Бибикова о присылке войск, а главное – ряд самых неутешительных известий, полученных в Петербурге о развитии мятежа, заставляли правительство обратить на совершающиеся события более серьезное внимание. В день отъезда А.И. Бибикова из столицы, 9 декабря, состоялось заседание Государственного совета, в котором генерал-прокурор князь Вяземский заявил о желании императрицы принять меры к тому, чтобы мятеж не распространялся далее Оренбургской губернии и чтобы соседние с нею губернии остались в тишине и покое. Князь Вяземский предлагал объявить от имени Сената, что в Оренбургской губернии умножились разбойничьи толпы и что для недопущения их в соседние провинции предписывается во всех деревнях сделать рогатки и заставы, у которых останавливать всех подозрительных людей и отправлять их к начальству. Князь Орлов находил, что подобная мера подаст повод к «прицепкам и остановкам» проезжих и «вместо ожидаемого сохранения тишины, духи раздражены и скорее к соединению с возмутителями расположены будут».

– Всякое узаконение тщетно, – говорил Г.Г. Орлов, – когда исполнительной властью оно не будет поддержано. Не имея там ныне довольного числа войск, мы не можем надеяться, чтобы сие объявление порядочно исполняемо было, а потому лучше не делать никакого, нежели дать случай к новым неустройствам. Если же оное сделать рассуждено будет, то надобно, по крайней мере, положить ему предел исполнением в самых только ближних к Оренбургу местах.

Министр иностранных дел граф Н.И. Панин находил, что изолировать Оренбургскую губернию невозможно, что скрывать истину вредно и о происходящем под Оренбургом необходимо объявить во всенародное известие.

– О возмущении, без сомнения, известно уже во всем государстве, – говорил граф Панин, – и правительство, скрывая его пред народом, придает ему более важности, нежели есть оно на самом деле. Для отнятия всех вредных мыслей и толков, следовательно, и для удержания соседних мест в спокойстве нужно объявить о том манифестом во всей империи, именовать мятежников разбойничьими толпами, а Пугачева вором и самозванцем.

Соглашаясь с мнением о необходимости обнародования манифеста, Государственный совет не отверг предложения князя Вяземского и поручил ему составить проект объявления и представить его совету[33].

На следующий день, 10 декабря, Сенат рассуждал, что «хотя нет сомнения, чтоб изменник Пугачев, по взятым на поражение его мерам, вскоре истреблен не был (?), но как всего того над ним в действо произвесть еще некогда было, а между тем слухи об измене везде час от часу распространяются и увеличиваются гораздо больше, нежели сколько в самом деле есть, то Сенат почитает за нужное, чтоб о сей изменнической воровской партии публиковано было во всем государстве от высочайшего ее императорского величества имени краткими манифестами, с точным притом объявлением, что как сам предводитель той воровской шайки, изменник Пугачев, так равно и те, кои в сообщество его доныне вступили и впредь паче ожидания вступят, преданы от Св. Синода анафеме».

В том же заседании князь А.А. Вяземский предложил на обсуждение другой вопрос: не следует ли публиковать указ от имени Сената, чтобы население имело осторожность от разбойнических шаек. Присутствующие члены единогласно согласились с мнением генерал-прокурора, но при этом постановили, что указ этот должен быть отправлен на усмотрение Бибикова, и если он признает эту меру полезной, то публиковать его только в губерниях Нижегородской, Казанской и Астраханской, в Исетской провинции и Екатеринбургском горном ведомстве[34].

Объявляя, что в Оренбургской губернии появилась шайка мятежников, что беглый донской казак Емельян Пугачев «отважился, даже безо всякого подобия и вероятности, взять на себя имя императора Петра III», Правительствующий сенат предостерегал население соседних губерний, чтоб оно не верило ложным разглашениям и приняло меры к охранению себя от разбойнических партий. С этою целью Сенат счел своим долгом напомнить жителям «и возобновить те осторожности, которые по причине бывшей моровой язвы к исполнению во всех селениях предписаны были: ибо и сие зло в слабых и неосторожных людях подобный моровой язве вред произвести может». Предосторожности эти заключались в том, чтобы в каждом селении была оставлена одна дорога для въезда и выезда, все же остальные или были перекопаны, или заняты днем и ночью караулами. На проезжей дороге должны были быть поставлены рогатки или ворота для опроса проезжающих. В каждом селении должен быть выбран смотритель «из лучших людей», на обязанность коего возложено следить за тем, чтобы «бродяги, а иногда и самые воры в селение впущены не были, ибо, ослабев и разбойнические шайки могут в нищенском одеянии и под разными видами входить и зло как разглашением, так и действием коварным производить». Всех подозрительных приказано представлять начальству, шайкам бродяг и разбойников не давать ни пропитания, ни пристанища, отражать их силой и помогать войскам, давая знать о месте сбора мятежников. «А как долг звания дворянского обязывает оных более пещись о спасении невинных крестьян своих от угрожаемого от таковых злодеев разврата, мучительств и разорения и о скорейшем и совершенном истреблении сих бесчеловечных злодеев, то и не можно усомниться, чтобы всякий из них не употребил своего рачения, сил и возможности, дабы вспомоществовать воинским командам, так как и частным смотрителям в вышеприведенном искоренении и поимке злодеев»[35].

Проект этого указа был утвержден в заседании Государственного совета 12 декабря. На другой день он был уже напечатан, а 16 декабря граф Н. Панин читал сочиненный им манифест, который и был одобрен членами совета. Обнародованный 23 декабря, манифест этот впервые разнес по всей империи известие о появлении под Оренбургом самозванца под именем Петра III. «Излишне было бы, – говорилось в манифесте, – обличать и доказывать здесь нелепость и безумие такого обмана, который ни малейшей вероподобности не может, представить человеку, имеющему только общий смысл человеческий. Богу благодарение! протекло уже то для России страшное невежества время, в которое сим самым гнусным и ненавистным обманом могли влагать меч в руки брату на брата такие отечества предатели, каков был Гришка Отрепьев и его последователи. Уже все истинные сыны отечества познали и долговременно выкупали потом плоды внутреннего спокойствия в такой степени, что ныне приводит каждого в содрогание и единое тех плачевных времен воспоминание. Словом, нет и не может ныне быть ни одного из носящих достойно имя Россиянина, который бы не возгнушался столь безумным обманом, каким разбойник Пугачев мечтает себе найти и обольщать невежд, унижающих человечество своей крайнею простотой, обещая вывести их из всякой властям подчиненности. Как будто бы не сам Творец все твари основал и учредил человеческое общество таковым, что оно без посредственных между государя и народа властей существовать не может».

Императрица выражала уверенность, что все верноподданные будут гнушаться дерзким обманом Пугачева и будут содействовать правительству к восстановлению тишины и покоя.

Как этот манифест, так и тот, который был отправлен с генерал-майором Каром (от 15 октября), императрица приказала перевести на татарский язык, для распространения в Башкирии[36]. Она предоставляла Бибикову сделать в переводах манифестов, если признает нужным, поправки, «также вместо имени генерал-майора Кара включить ваше или же послать и вовсе особое извещение». Бибикову поручено было выбрать из казанского татарского «духовенства» людей надежных, «в башкирском народе кредит имеющих», и отправить их в башкирские селения для увещевания жителей. «Мы надеемся, – писала при этом Екатерина А.И. Бибикову[37], – что если сии отправленные, якоже и прочие татарские по духовенству чиновники, с тем усердием и верностью, которою они нам обязаны, за сие примутся, то скоро все непорядки прекращены будут, тем надежнее, что из давних лет приобретенная по духовному чину над умами башкирцев татарская поверхность во всем никакого препятствия не полагает».

Бибиков отправил не только в Башкирию, но и в Берду восемь человек надежных татар и поручил им уговаривать население, чтоб оно отстало от самозванца, раскаялось и возвратилось в свои дома.

Независимо от этого, по предложению князя Вяземского, Бибиков потребовал к себе подполковника Лазарева, управлявшего прежде башкирцами и пользовавшегося их уважением, но находившегося под судом за злоупотребления. Главнокомандующий предложил ему, как средство заслужить прощение, отправиться в Башкирию и содействовать усмирению населения[38]. Лазарев охотно принял предложение и, снабженный деньгами на подарки влиятельным лицам, отправился в Исетскую провинцию. В помощь ему был назначен коллежский асессор Тоузаков, как человек знающий в совершенстве быт и нравы башкирского народа. С ними отправлено было двадцать человек конвоя, одетого и вооруженного по-гусарски, отпущена тысяча рублей на покупку вещей и предоставлено Лазареву право наиболее верных башкирцев производить в сотники, пятидесятники и другие чины, «смотря по людям и их важности»[39]. Меры эти и известия, что Уфа держится, что она не захвачена еще мятежниками, давали правительству надежду на возможность возвратить башкирцев увещаниями к должному повиновению. С усмирением Башкирии положение края могло значительно видоизмениться и являлась возможность ограничить волнение пределами Оренбургской губернии. В Казанскую губернию направлены были войска, к Симбирску подходили четыре легкие полевые команды, волжское войско не выказывало сочувствия к мятежу, а главное – утешительно было то, что донские казаки выражали отвращение к самозванцу и полную готовность содействовать правительству в усмирении бунта.

Еще в октябре войско Донское постановило выбрать тысячу человек из лучших казаков с тем, чтоб они были готовы к походу по первому требованию. Для недопущения в войско эмиссаров Пугачева приказано было атаманам станиц зорко следить за всеми приезжающими и приходящими, «особливо из бродяг и носящих на себе образ нищего»[40].

В конце ноября 1773 года полковник Илья Денисов, тот самый, у которого Пугачев находился на ординарцах и который наказал его «нещадно плетью», просил разрешения Военной коллегии собрать из войска донского пятьсот человек казаков и с ними идти прямо под Оренбург для поражения самозванца[41]. Одобряя такое предложение, императрица приказала полковнику Денисову, с выбранными им казаками, следовать в Самару, где и поступить под начальство генерал-майора Мансурова[42].

Последующие известия относительно донцов были еще более успокоительного свойства. «Я уже имел счастие доносить вашему сиятельству, – писал Рычков князю Вяземскому[43] в письмах, отправленных из Харькова, – что рассеявшийся там слух, будто бы известная толпа мятежников шатается в округе Царицына, делал езду мою весьма опасной[44]. Но, приблизясь к Царицыну, узнал я, что сторона наша спокойна, и больше еще утешился тем, что, проезжая станицами донских казаков и стараясь посторонним образом изведать мысли их в рассуждении Пугачева и всей изменнической его толпы, нашел их в весьма хорошем расположении. Они гнушаются мерзостью его действий и больше еще стыдятся и того, что Дон имел несчастие произвести сие чудовище на свет. В таком точно расположении нашел я, по крайней мере, всех тех, с коими мне и бывшим при мне разговаривать случилось».

То же самое подтверждал и обер-комендант крепости Святого Димитрия, генерал-майор Потапов. Посланные им для наблюдения за донскими казаками офицеры, проехавшие по рекам Дону, Северному Донцу, Хопру, Медведице и Бузулуку, единогласно донесли, что ни в одной из станиц не встретили сочувствия к Пугачеву, причем ротмистр Афанасий Болдырев, бывший в Зимовейской станице, донес, что жена и дети Пугачева «по бедности между дворов бродят»[45].

Это донесение возбудило вопрос, как поступить с имением Пугачева, с его женой, детьми и племянником, бывшим в Петербурге и находившимся уже под присмотром. Так как они не принимали никакого участия в бунте, то, спрашивала Екатерина: «справедливо ли будет их арестовать, ибо и Петр Великий часто говаривал: «брат мой, а ум свой».

Государственный совет постановил, что «для возбуждения омерзения к Пугачеву злодеянию должно дом его на Дону, если найдется, или пустое место, где он живал, чрез палача разорив выжечь и посыпать солью». Семейство же самозванца и его племянника отправить в Казань к А.И. Бибикову, «рассуждая, – писала Екатерина[46], – что, может быть, они послужить вам иногда могут и некоторым способом к скорейшему и удобнейшему извлечению из заблуждения легковерных невежд». В грамоте, данной по этому поводу войску Донскому[47], императрица повелевала: жену, детей и буде есть братьев самозванца, «без оказания им наималейшего огорчения, яко не имеющим участия в злодейских делах его, Пугачева», отправить к генерал-майору Потапову для препровождения их в Казань и «устыжения тех, кои в заблуждении своем самозванцовой лжи поработились».

«Привезенную к вам [в Казань] прямую жену Пугачева, – писал впоследствии главнокомандующий А.М. Лунину[48], – извольте приказать содержать на пристойной квартире под присмотром, однако, без всякого огорчения, и давайте ей пропитание порядочное, ибо так ко мне указ. А между тем не худо, чтоб пускать ее ходить и чтоб она в народе, а паче черни могла рассказывать, кто Пугачев и что она его жена. Сие, однако ж, надлежит сделать с манерою, чтоб не могло показаться с нашей стороны ложным уверением; паче ж думаю в базарные дни, чтоб она, ходя, будто сама собою рассказывала о нем кому можно или кстати будет…»

«Что же касается до дома Пугачева, находившегося в Зимовейской станице, то в каком бы он худом или лучшем состоянии ни находился, – сказано было в грамоте от 10 января, – и хотя бы состоял он в развалившихся только хижинах, имеет Донское войско, при присланном от обер-коменданта крепости Святого Димитрия штаб-офицере, собрав священный той станицы чин, старейшин и прочих оной станицы жителей, при всех при них сжечь и на том месте чрез палача или профоса пепел рассеять; потом то место огородить надолбами или рвом окопать, оставя на вечные времена без поселения, яко оскверненное жительством на нем все казни и лютые истязания делами своими превосшедшего злодея, которого гнусное имя останется мерзостью навеки, а особливо для донского общества, яко оскорбленного ношением тем злодеям казацкого на себе имени, хотя отнюдь одним таким богомерзким чудовищем ни слава войска Донского, ни усердие оного, ни ревность к нам и отечеству помрачиться и ни малейшего претерпеть не могут нарекания».

Назначенные генералом Потаповым майор Рукин и войском Донским старшина Туроверов отправились в Зимовейскую станицу. Прибыв на место 4 февраля 1774 года, они не нашли в станице семейства Пугачева и узнали, что оно живет в Есауловской станице у матери жены самозванца. Дом последнего был продан еще осенью 1773 года отставному казаку Еремею Евсееву за 24 руб. 50 коп. и перевезен им в Есауловскую станицу. Несмотря на это, Рукин и Туроверов признали необходимым отобрать дом от Евсеева, сломали его и перевезли «прямо на то место, где его, злодея, Зимовейской станицы обитание имелось». Затем как дом, «так и при реке хижина с огорожею и с нескольким числом садовых деревьев» 6 февраля были сожжены, пепел рассеян и место это окопано рвом для «оставления на вечные времена без поселения, яко оскверненное злодейским жительством». При этом жители заявили майору Рукину, что, гнушаясь и «мерзя злодейскими пороками» Пугачева, желают переселиться на другое место, «о чем и просить намерены позволить им оное исполнить, дабы и имя сей станицы (хотя оно для положения своего от наводнения пред другими и выгоднее) могло совсем уничтожиться»[49].

Одновременно с искоренением имени Пугачева в войске Донском императрица приказала предавать публичному сожжению чрез палача все его манифесты и воззвания[50]. Сенат объявил об этом указ 10 января 1774 года, с прибавлением, чтобы манифесты эти отнюдь не читались в народе и никому не объявлялось их содержание; но Военная коллегия поручила А.И. Бибикову подлинные указы самозванца жечь, а копии с них доставлять в коллегию[51].

«Между прочими мер принятиями к искоренению злодейств Пугачева, – писал граф З.Г. Чернышев Бибикову[52], – не бесполезно кажется, быть может, и обещание некоторого награждения тем, кто, его живого взяв, приведет к оренбургскому ли губернатору или же к военным нашим командирам. Таковое обещание помянутым губернатором действительно и учинено, но как оно слишком умеренно, то пишу я теперь к г. Рейнсдорпу и находящемуся в Яицком городке подполковнику Симонову, дабы учинили они публикацию, что за приведение означенного самозванца живого дано будет в награждение десять тысяч рублей».

К этому граф Чернышев присоединил, что по просьбе главнокомандующего императрица приказала отправить в Казань тысячу человек малороссийских казаков[53]. «В сих исстари ненависть примечена к яицким, – писала Екатерина Бибикову[54], – а употребить их будете как знаете».

Глава 3

Прибытие войск, назначенных в распоряжение А.И. Бибикова. – Поражение мятежников у Самары и пригорода Алексеевска. – План наступательных действий. – Действия полковника Юрия Бибикова. – Поражение мятежников у села Сухарева. – Освобождение Заинска. – Занятие Нагайбака и крепости Бакалы. – Действия князя П. Голицына и генерал-майора Мансурова. – Воззвание к калмыкам. – Поражение мятежников у деревни Захаркино. – Состояние Оренбурга.

В то время, когда формировалось казанское ополчение и А.И. Бибиков принимал меры к усмирению башкирцев, к театру военных действий стали подходить войска. 7 января прибыли на подводах три эскадрона Изюмского гусарского полка, а 8 января вступил в Казань второй батальон 2-го гренадерского полка. Через два дня, 10 января, прибыл Владимирский полк; 17 января – Архангелогородский карабинерный и 27-го числа остальные роты Томского полка[55].

В этот промежуток времени в Симбирск прибыла 22-я легкая полевая команда; в Сызрань – 24-я легкая полевая команда и в Саратов – два эскадрона поселенных бахмутских гусар[56]. 30 декабря генерал-аншеф Бибиков получил известие, что генерал-майор Мансуров, заболевший горячкой и пролежавший в Серпухове без памяти семь дней, оправился от болезни, нагнал 23-ю и 25-ю легкие полевые команды и с ними следует к Симбирску, но находится еще в 400 верстах от города[57].

Прибытие этих войск значительно усиливало боевые средства Бибикова, «но, – писал он[58], – к утушению заразы сего очень мало». Главнокомандующий очень хорошо понимал, что не Пугачев важен, а важно всеобщее негодование. «Пугачев чучело, – говорил Бибиков, – которою воры – яицкие казаки – играют»[59]. На местные гарнизонные команды положиться было невозможно, «что я уже испытанием знаю», писал Бибиков[60]. «Сия негодница довольна, что их не трогают и до первой деревни дошедши, остановись, присылают рапорты, что окружены и далее идти нельзя. Нужно было несколько раз посылать им на выручку. Они ободрили злодеев [настолько], что осмелились в самые им лезть глаза». Население было уверено, что войска не желают идти против государя, и простой народ явно говорил, что солдаты драться не будут. Бибиков слышал эти рассказы по пути в Казань, слышал и то, что в некоторых полках, как, например, во Владимирском пехотном, ходили разного рода неприятные слухи. Солдаты жаловались на тяжелую службу, говорили, что их привели в Петербург для участвования в церемонии бракосочетания великого князя Павла Петровича, а не дали даже и «по чарке водки». Они роптали на то, что их заставляли вбивать сваи на Дворцовой набережной, и говорили, что служба так тяжела, что они положат оружие пред появившимся «царем». Известие о походе было встречено с большою радостью. «Не на Воронеж ли? – спрашивали солдаты друг друга. – Если туда, то дай Бог, потому что там все дешевле»[61]. По прибытии в Москву солдаты рассказывали, что появившийся под Оренбургом не Пугачев, а истинный государь, «да и государыня уже трусит», говорил сержант Филипп Мухин[62], «то в Раненбом [Ораниенбаум], то туда, то сюда ездит, а графов Орловых и дух уже не помянется».

За полком учрежден был строгий надзор, и в Нижнем было арестовано несколько солдат. Арест этот произвел грустное впечатление на А.И. Бибикова, и он «дьявольски трусил за своих солдат, чтоб они не сделали так же, как гарнизонные: не сложили оружия пред мятежниками»[63]. Тем не менее главнокомандующий решился действовать наступательно и, прежде всего, очистить от мятежников Самарскую линию. Избирая для этой цели находившиеся вблизи Самары легкие полевые команды и не имея понятия ни о составе офицеров, ни об образе мыслей нижних чинов, А.И. Бибиков отправил в Симбирск и Самару лейб-гвардии Преображенского полка поручика Державина с поручением сделать «примечание как на легкие обе полевые команды, так и на гусар: в каком состоянии они находятся и во всем ли исправны и какие недостатки? каковых имеют офицеров и в каком состоянии строевые лошади?»[64].

Вместе с тем главнокомандующий отправил два предписания: одно командиру 24-й полевой команды, майору Муфелю, двинуться из Сызрани и выгнать мятежников из Самары; а другое командиру 22-й команды, подполковнику Гриневу, выступить из Симбирска, присоединить к себе бахмутских гусар и следовать на соединение с Муфелем.

Отойдя верст тридцать от Сызрани, Муфель встретил бежавших из Самары: дворян с их семействами, капитана Балахонцева с 23 солдатами и прапорщика Панова с казаками. Узнав от них, что Самара занята мятежниками, Муфель поспешил движением и 28 декабря был уже в пяти верстах от города, в селе Рождественском.

Здесь ему передали, что, по распоряжению атамана Арапова, партия в 300 ставропольских калмыков должна была атаковать отряд с тыла, в то время, когда сам Арапов двинется с фронта.

Устроив вагенбург в селении Рождественском, майор Муфель, в семь часов утра, 29 декабря, подошел к Самаре, где был встречен огнем из двух полевых и шести чугунных орудий. Не теряя времени на перестрелку, он смело двинулся вперед, и хотя встретил упорное сопротивление, но штыками выгнал мятежников из города, захватил 200 человек пленных и все орудия, причем сам лишился трех человек убитыми и пятнадцати ранеными. «Злодеев хотя и побито довольное число, – доносил он[65], – однако за великим снегом и метелью, которыми трупы заносило, никак исчислить было не можно, да и здешними обывателями многие трупы были покрадены».

Донося о своих действиях Бибикову, майор Муфель свидетельствовал о храбрости всех чинов, и в особенности хвалил команду волжских казаков, которые «немало свергали их [мятежников] с коней пиками»[66]. Он писал, что «все в Самаре жители более оказывают суровости, нежели ласки» и что «самарское духовенство всемилостивейшую нашу государыню в поминовении из ектений исключило». Спрашивая Бибикова, как поступить со священниками, нарушившими обязанности и присягу верноподданных, Муфель доносил, что за неимением свинца он должен несколько дней пробыть в городе, и просил прислать ему «хотя малую частицу карты, дабы я мог узнать окрестности сего места, а от старой карты ничего узнать не можно».

Между тем 4 января прибыл в Самару подполковник Гринев со своим отрядом, при котором находился и поручик Державин, имевший предписание главнокомандующего исследовать, кто из жителей наиболее виновен во встрече мятежников. Всех таковых было приказано отправить в Казань, «а некоторых для страху жестоко на площади наказать плетьми при собрании народа, приговаривая, что они против злодеев должны пребыть в твердости и живота своего, как верные подданные, щадить не долженствуют»[67].

В течение двух дней Гринев, при содействии Муфеля и Державина, занимался восстановлением порядка в городе и приведением к присяге жителей, от которых отбирались подписки, что они впредь останутся верными императрице, не будут иметь ни тайных, ни явных сношений с мятежниками и как самого Пугачева, так и его шайки будут почитать злодеями, изменниками и разбойниками.

Что касается духовенства, то оно все оказалось виновным, но Державин не признал возможным арестовать его, опасаясь, «что, лиша церкви служения, не подложить бы в волнующийся народ, обольщенный разными коварствами, сильнейшего огня к зловредному разглашению, что мы, наказуя попов, стесняем веру».

Разделяя это мнение, главнокомандующий потребовал, чтобы казанский архиепископ Вениамин отправил в Самару новых священников, а тех, которые оказались виновными, приказал прислать в Казань. Отправив их в числе девяти человек, подполковник Гринев в два часа ночи, на 7 января, выступил из Самары к Алексеевску со сборным отрядом, состоявшим из пехоты, кавалерии и четырех единорогов[68].

Темная ночь и сильная метель замедляли движение, и в девять часов утра Гринев остановился в восьми верстах от пригорода Алексеевска с тем, чтобы дать людям отдохнуть и покормить лошадей. Но ни того ни другого не удалось исполнить, так как мятежники, в числе 2000 человек[69], под начальством двух атаманов, Арапова и Чулошникова, атаковали только что остановившийся отряд. Построив каре, в котором один фас составляли гусары и казаки, второй – егеря, третий – мушкетеры и четвертый – драгуны, подполковник Гринев приказал открыть огонь и постепенно подвигался вперед. Отвечая огнем из трех орудий, мятежники, почти все конные, произвели ряд атак, но прорвать каре не могли. Понеся весьма значительные потери от разрывных гранат, которых сами не имели, мятежники стали отступать, будучи преследуемы гусарами и казаками.

У самого пригорода Алексеевска Арапов и Чулошников пытались снова остановить Гринева, но и на этот раз неудачно. Бой, продолжавшийся в течение почти целого дня, окончился занятием Алексеевска. Потеряв убитыми пять нижних чинов и девять ранеными, подполковник Гринев захватил три чугунных орудия с 60 ядрами и 230 штук рогатого скота[70]. Население города было приведено к присяге, а виновные в возмущении были пересечены плетьми в церковной ограде при собрании всего народа[71].

Отсюда, в три часа утра, 9 января, подполковник Гринев двинулся вверх по реке Самаре к Красному Яру, где, по сведениям, собрались ставропольские калмыки. Он успел захватить 300 штук рогатого скота и двести овец, но калмыков не настиг, так как они вместе со своей ханшей Дербетовою ушли за Араповым и Чулошниковым, отступившими вверх по реке Кинель.

Известия о прогнании мятежников из Самары и Алексеевска и донесение Державина о благонадежности легких полевых команд успокоили А.И. Бибикова и вселили в нем уверенность, что войска будут обходиться с сообщниками Пугачева как с мятежниками. «Это придает мне храбрость», – писал главнокомандующий[72]; являлась возможность перейти в наступление, столь необходимое в особенности со стороны Башкирии, где дела были в самом печальном положении.

Донесение Веревкина о происшествии в Челябинске и затруднительное положение города Кунгура также озабочивали А.И. Бибикова, Кунгур находился в 500 верстах от Казани, а Челябинск еще дальше, подать скорую помощь им было невозможно, потому что бунт распространился слишком широко, и мятежники, перейдя реки Каму и Вятку, разграбили Иштымский Иноземцова завод и набирали себе ополчение почти у самой Казани. Войскам приходилось водворять спокойствие на огромном пространстве, прежде чем они могли дойти до Кунгура. Не зная об энергических действиях майора Попова, генерал-аншеф Бибиков утешал себя тем, что на помощь городу явится коллежский асессор Башмаков, который, доносил он[73], не только «своими служителями заводы свои, укрепя, защищает, но и высылает команды для поиска над злодеями». Скоро, однако же, и Башмаков признал свое бессилие и писал Бибикову[74], что «без подкрепления регулярной воинской команды наше войско вовсе сумнительно и ненадежно, и теперь остается единая ко спасению нам надежда – высокая милость Божия».

Спешить на помощь по первому призыву или заявлению было невозможно, а разбрасывать войска по разным направлениям и мелкими частями даже вредно. Оценив свое положение, А.И. Бибиков решился усмирять край постепенно и хотя медленно, но верно. Он приказал генерал-майору Мансурову принять общее начальство над четырьмя легкими полевыми командами, продолжать наступление «живо и проворно», распространить свои поиски вверх по реке Самаре и войти в связь с отрядом генерал-майора Фреймана, расположенным в Бугульме[75]. Очистив от мятежников пространство между Самарой и Бугульмой и закрыв селения от набегов, оба генерала должны были двигаться к Оренбургу, составляя авангард главных сил генерал-майора князя Голицына, попечению которого вверено было «очищение земли к стороне Оренбурга»[76].

«Если Оренбург имеет пропитание, – писал главнокомандующий графу З.Г. Чернышеву[77], – то надеюсь его спасти, а сим уповаю и главную всему злу переломлю преграду. Но маршем поспешить великие настоят трудности, потому что число подвод для подвоза пропитания на корпус и для способствования городу выходит большое по дальнему и степному положению. А притом рассевшуюся сволочь сперва прогнать и землю очистить надобно, ибо сей саранчи столь много, что около постов Фреймановых проходу нет и на нас лезут. Конвоирование великого подвоза требует по степным местам людей; без прикрытия же и самую Казань со стороны Башкирии оставить нельзя».

Для действия со стороны Башкирии были сформированы два отряда: капитана Кардашевского, из пятидесяти гренадер и роты гусар с одним орудием, и полковника Юрия Бибикова из четырех рот 2-го гренадерского и трех рот (эскадронов) Изюмского гусарского полков (всего сто коней) при двух орудиях.

Следуя чрез город Арск и далее к реке Вятке до впадения ее в Каму, капитан Кардашевский должен был очистить все это пространство от шатающихся мятежников, а полковник Бибиков – освободить Мензелинск и Заинек и очистить дорогу из Бугульмы, соединяющую Казань с отрядом Фреймана[78].

4 января Юрий Бибиков выступил из Казани с своим отрядом, а на следующий день двинулся и капитан Кардашевский. При деревне Каюках он встретил небольшую толпу бродяг, оказавших весьма малое сопротивление и разбежавшихся в разные стороны. Захватив три человека в плен, Кардашевский дошел до реки Вятки и не только не встретил мятежников, но и не «слыхал, чтобы где злодеи шатались». Считая задачу свою относительно этой местности исполненной, Кардашевский пошел на соединение с полковником Юрием Бибиковым.

Последний, следуя чрез село Алексеевское и Старошешминск, 13 января встретил мятежников в селении Сухареве, в тридцати верстах от Заинска. Подходя к селению, полковник Бибиков послал вперед подполковника Бедрягу с гусарами и ротой гренадер и приказал занять его. Мятежники разрушили мост через лощину пред Сухаревым, но, несмотря на то и на глубокий снег, подполковник Бедряга почти без сопротивления занял селение. Мятежники расположились вокруг отряда в трех деревнях, и хотя находились всего в 2–4 верстах, но Бибиков принужден был остановиться на день в селении Сухареве, чтобы дать отдых утомленному отряду. «Пушки у меня так тяжелы, – писал он, – что я от них время весьма много потерял; дороги так снежны, что и одна лошадь насилу может идти».

В восьмом часу утра, 14 января, Ю. Бибиков атаковал мятежников, разбил их и все три селения (Ерыклы крещеные, Ерыклы и Туба магометанские) сжег до основания, «авось либо, – писал он, – после узнают свое заблуждение и возвратятся на путь истинный»[79]. Захваченных в плен мужиков полковник Бибиков пересек; Сухаревского священника, читавшего манифест Пугачева, и двух отставных солдат, из коих один кричал гусарам, чтоб они перешли на сторону самозванца, отправил в Казань в секретную комиссию. Обращая внимание главнокомандующего на энергию и храбрость подполковника Бедряги, Юрий Бибиков просил прислать ему три или четыре 3-фунтовые пушки, а те орудия, которые у него были, оставить в Записке, «ибо с ними, – говорил он, – никуда не могу поспевать, изнуря в дороге людей и лошадей».

16 января Ю. Бибиков выступил из селения Сухарева по направлению к Заинску. Верст за шесть от деревни Аскариной отряд был встречен атаманом Аренкулом Асеевым с 600 мятежников и тремя орудиями. После непродолжительной перестрелки Бибиков приказал роте гренадер овладеть батареей, что и было исполнено. Мятежники обратились в бегство, «но, – доносил Ю. Бибиков, – бег им был весьма неудачен, ибо они, скакав беспорядочной толпой, друг дружке мешали и вязли в снегу». Подполковник Бедряга со своими гусарами рубил всех увязших, и мятежники оставили на поле сражения до 200 тел.

Из деревни Аскариной отряд двинулся к Заинску и был встречен мятежниками, расположившимися впереди города в числе до 1400 человек. Выставив на пригорке три орудия, предводители толпы приставили к ним канониров, захваченных в Заинске, и приказали им открыть огонь. Разделив свой отряд на три колонны, полковник Бибиков приказал: майору Неклюдову уничтожить рогатки, поставленные на дороге, капитану Плахуте со второю колонной и поручику конной гвардии Кошелеву с третьей занять предместье, разделенное рвами на две части, и выгнать из него мятежников. Сам же Бибиков, поднявшись на высоту, находившуюся саженях в двухстах от города, поставил на ней батарею, а подполковнику Бедряге с гусарами приказал обойти город и стать за перелеском.

Наступавшие колонны были встречены выстрелами, но безвредными, потому что канониры стреляли сначала поверх голов, а потом скатили свои пушки под гору и сами бежали к атакующим.

Потеря трех орудий и меткий огонь батареи, выставленной полковником Бибиковым, заставили мятежников очистить город. Они бежали врассыпную, и «тут опять предстал случай гусарам продолжать свою работу». Подполковник Бедряга, «как искусный и храбрый кавалерийский офицер», стремительно преследовал бегущих и на протяжении не более двух верст изрубил до 300 человек; в городе же найдено до ста убитых и раненых.

В Заинске полковник Бибиков захватил подпрапорщика Буткевича, сдавшего город вместе с капитаном Мертвецовым, арестовал священника и дьякона, служивших молебны о здравии самозванца. Отправив их в Казань, в секретную комиссию, Юрий Бибиков доносил, что пробудет в Заинске дня четыре, «ибо со всех сторон приходят крестьяне, татары с повинной, и сколько таковых будет, донесу. Солдаты, которые положили ружья, прогнаны сквозь строй; дьячки за крик многолетия высечены»[80].

Донесение это весьма обрадовало главнокомандующего; «хотя писал правитель его канцелярии[81], везде посланные команды имеют поверхность над злодеями, но не было еще столь громкого удара, каковой распространил повсюду деташамент Юрия Богдановича».

Приказав исключить из донесения все, что относилось до наказания, понесенного населением занятого города, и представляя его в копии императрице, А.И. Бибиков выражал уверенность, что край «очистится от сей нечистой сволочи» и последствия этих побед будут благотворны[82]. Действительно, на другой день по занятии Заинска к полковнику Бибикову явились с повинной 22 деревни и заявили, что и прочие их односельцы, взятые мятежниками на службу, возвращаются в дома. Ю. Бибиков выдавал им билеты и отпускал по домам, «ибо, – доносил он[83], – держать мне их негде, потому что тысячи четыре вчерашний день у меня их с повинной было».

Из Заинска Ю. Бибиков пошел на освобождение майора Перского, окруженного мятежниками в дворцовом селе Елабуге. Еще 27 декабря казанский губернатор фон Брандт отправил командира 2-го батальона казанского гарнизона, майора Перского, с 100 человеками и одним орудием, к Мензелинску. Он поручил ему ввести порядок в городе и вступить в управление, так как воевода Мажаров и майор Тихановский убежали в Казань, за что и были преданы суду[84].

Дойдя до села Елабуги, Перский был окружен мятежниками и хотя выдержал нападений пять, но пройти к Мензелинску признавал невозможным. Он доносил, что по обеим сторонам реки Камы собралось более шести тысяч мятежников, и просил помощи[85].

Полковник Бибиков 26 января выступил из Заинска и, прибыв в село Ляки, писал, что не встретил нигде мятежников, «да и от Мензелинска все бегут в степь, а большая часть в Нагайбаке теперь жмется»[86]. Отправив майора Неклюдова с ротой гренадер и ротой гусар, Бибиков приказал ему выручить Перского, что и было исполнено, причем в происшедшей схватке мятежники потеряли до 200 человек убитыми[87].

Прибыв 30 января в Мензелинск, полковник Бибиков не нашел и там мятежников; они, в числе до двух тысяч человек, собрались в селе Пьяном Бору, в 15 верстах от города, на реке Каме, где и построили укрепление «из дров наподобие палисаду», дороги, идущие в село, были завалены засеками и колодами[88].

На следующее утро, 31 января, Ю. Бибиков отправил подполковника Бедрягу с тремястами человек пехоты, эскадроном гусар и четырьмя пушками[89] и приказал ему выгнать толпу из Пьяного Бора, а укрепления сжечь.

Подходя к селению, Бедряга был встречен авангардом мятежников, охранявших дорогу, но оттеснил их и приготовился к штурму укрепления. Он разделил свои силы на три колонны и, поручив их майору Неклюдову, копной гвардии поручику Кошелеву и 2-го гренадерского полка поручику графу Санти, с трех сторон двинулся на укрепление. Мятежники встретили наступающих сильным огнем, но после жаркой схватки были отброшены и бежали, преследуемые гусарами; засевшие в избах были переколоты. В отряде Бедряги убитых не было, а раненых было всего 8 человек[90]. Мятежники оставили на поле сражения до 400 человек и лишились 60 человек, захваченных в плен, «которых, – доносил Юрий Бибиков, – я наказал кошками под виселицей и отпустил по-прежнему в свои дома. Теперь со всех сторон, из сел и деревень, приезжают с повинной; в одни сутки 40 деревень признали свою вину и у меня явились. Февраля 1-го числа прислал ко мне злодейский атаман Торнов, из Нагайбака, отставного прапорщика Скугаревского, брата родного тому, что у меня переводчиком. Не отвечая ему ничего на вопрос, велел публично, при наказании пленных, профосу под виселицей сжечь. Капитан Алексеев, что был в Нагайбаке с командой, оставя город, сочтя себя малым оный защищать, обще с воеводой ретировался в Мензелинск, которого я теперь арестовал и держу под караулом до повеления вашего высокопревосходительства».

С рассеянием мятежников, собравшихся у Пьяного Бора, почти весь Мензелинский уезд до самой реки Ика был успокоен, за исключением части, прилегавшей к Нагайбаку, на помощь которому была отправлена из окрестностей Уфы толпа в 4 тысячи человек, с 11–13 орудиями. Ю. Бибиков предупредил мятежников занятием Нагайбака, и они остановились в крепости Бакалах[91]. Взяв с собою 300 человек пехоты, 120 гусар, 50 казаков и три орудия, Юрий Бибиков, в два часа ночи на 11 февраля, выступил из Нагайбака. Пройдя 38 верст, он, в девять часов утра 11 февраля, атаковал Бакалы и без всякой потери в людях овладел укреплением. Лишившись до 400 человек убитыми и ранеными, мятежники рассыпались в разные стороны, и окрестные жители являлись с повинной. «Деревень с полтораста приехали за билетами, – доносил Ю. Бибиков[92], – и каждая деревня без наряду привезла фураж». Он разослал по дороге в город Уфу приказания, чтобы население готовило продовольствие для значительного отряда, и «имею известие, – писал Ю. Бибиков, – что по всей дороге со всякой покорностью исполняют мое повеление». Жители возвращались в свои дома, и в Казань стали ежедневно являться с невнесенными податями и непоставленными рекрутами[93]. Восстановив порядок в Бакалах, Ю. Бибиков возвратился в Нагайбак, а затем получил приказание идти на соединение с князем Голицыным.

Сосредоточив свой отряд у реки Камы, генерал-майор князь П. Голицын разделил его на три колонны: первая, или средняя, под его личным начальством[94], должна была двигаться по новомосковской дороге[95]; вторая, полковника Изюмского гусарского полка Хорвата, направлена к реке Черемшан[96]; третья, премьер-майора Владимирского полка Елагина, к Билярску[97].

Торопясь соединиться с «неподвижным» отрядом генерал-майора Фреймана, стоявшим в Бугульме, князь Голицын 29 января прибыл со своей колонной в Кичуевский фельдшанец, где узнал, что мятежники группировались в следующих пунктах: у Ставрополя было до 1400 калмыков; от Белого Яра, вверх по реке Черемшану, бродила толпа в 600 человек; в деревнях Каменке и Шентале, в 30–40 верстах от Черемшанской крепости, стоял бузулукский казак Чернеев с 1000 человек; в окрестностях Кувацкой слободы партия в 500 человек; на реке Кинели стоял Арапов с 400 человек и за Бугульмой, по дороге к Оренбургу, в селе Рычкове (Спасское тож) и деревне Дымской находилось 1000 человек с семью орудиями[98].

Глубокие снега задерживали движение и заставили князя Голицына сформировать команду лыжников; он приказал, чтобы в каждой роте было по 25 человек и все егеря имели лыжи[99]. Поручив затем майору Елагину очистить окрестности Ставрополя и войти в связь с отрядом подполковника Гринева, а полковнику Хорвату разогнать мятежников в деревнях Каменке и Шентале, сам князь Голицын 4 февраля перешел в Бугульму, где и соединился с генералом Фрейманом. В ту же ночь он отправил два небольших отряда: майора Варнстедта по московской дороге и полковника Ильина к Нагайбаку, для открытия связи с отрядом полковника Ю. Бибикова.

Имея в своем отряде 160 гренадер, 80 карабинеров и 10 малолетков, полковник Ильин разогнал небольшие толпы мятежников в деревнях Сумароковой, Акбаше, Крым-Сарае и затем, получив известие, что Нагайбак уже занят Ю. Бибиковым, он повернул на оренбургскую дорогу и пошел на соединение с майором Варнстедтом.

Последний выгнал мятежников из деревень Рычковой и Дымской и двинулся к Сок-Кармалинской слободе, находившейся в 50 верстах от Бугуруслана, скорейшее занятие которого признавалось крайне необходимым.

Бугуруслан был ближайшим к нам пунктом, в котором мятежники устроили склады продовольствия, обеспечивавшие как отдельные шайки, так и толпу, стоявшую под Оренбургом. Уничтожение этих складов или взятие их значительно затруднило бы все предприятия возмутителей, и потому князь Голицын приказал находившемуся в окрестностях Черемшанской крепости полковнику Хорвату соединиться с отрядом майора Елагина, как можно скорее занять Бугуруслан[100] и войти в связь с отрядом генерал-майора Мансурова, наступавшим по Самарской линии.

Прибыв в Самару, Мансуров принял общее начальство над четырьмя легкими полевыми командами (22, 23, 24 и 25-й) и прежде всего принужден был иметь дело с калмыками, грабившими окрестности. Получив приказание главнокомандующего обратиться к калмыкам с увещанием, Мансуров отправил к ним воззвание, написанное Г.Р. Державиным.

«Собственно вам самим довольно известно, – писал Мансуров калмыкам[101], – что вы с нами одной веры, одного с нами почитаете Бога. Собственно, вы также знаете, сколько вы имели милостей всемилостивейшей нашей государыни, быв от нее награждены как жалованьем, так землей и всеми угодьями, и находились под ее щедрым покровом без утеснения, то и удивительно всем, что вы, быв до сего люди добрые, сделались ныне милосердой государыни изменниками.

Для того послано сие письмо к вам, чтобы вы, ежели от какого неразумения сделали сие, очувствовались и пришли бы в раскаяние. Кто вам сказал, что государь Петр III жив, после одиннадцати лет смерти его? откуда он взялся? Но ежели б он был и жив, то пришел ли бы он к казакам требовать себе помощи? Нет разве на свете государей, друзей его и сродников, кто бы за него вступился, кроме беглых людей и казаков? У него есть отечество – Голштиния и свойственник – великий государь Прусский, которого вы силу, быв против него на войне, довольно знаете(?).

Стыдно вам, калмыкам, слушаться мужика, беглого с Дона казака, Емельяна Пугачева, и почитать его за царя, который сам хуже вас всех, для того что он разбойник, а вы люди честные. Стыдно вам повиноваться тому, который, может быть, от неприятелей наших турок подкуплен лить кровь нашу, стараться помрачить славу российскую и после сам вас погубит своим злодейством.

Не хотите вы терпеть господ, то не стыдно ли вам в то же самое время почитать крестьянина Арапова за своего господина, атамана, и во всем его слушаться. А особливо княгине вашей не стыдно ли иметь с ним дружбу? Для того, ежели вы рассудите и раскаетесь и принесете повинность своей всемилостивейшей государыне, то она вас своим матерним милосердием в манифесте уже прощает; ускорите пасть к ногам ее, доколь не постигнет вас всех праведный гнев ее и строгая казнь. Многочисленные полки ее, приблизясь, всех вас перебьют. Жалейте жизни своей, жен, детей своих и всего своего имения, которое все погибнет без остатка.

Видали вы при Алексеевском, как неустрашимо ее войско, то что вы будете делать, когда оно все на вас нападет? Где вы будете и куда спрячетесь? – вас земля не будет носить; от стреляния ее пушек след ваш пропадет и прах ваш рассеется по ветрам. Отнюдь не надейтесь на самозванца вашего, он вас не защитит; он не царь ваш, он вас обманывает, а вы разве дураки все, что ему верите? Я вас уверяю своей головой, что он тотчас побит будет, как только соберутся и придут к нему полки. Вы же, как скоро принесете свою повинность, то простятся вам все ваши грабежи и преступления, и вы будете жить по-старому.

Жалеючи вас написано сие вам увещание. Подумайте и отвечайте: что вы еще хотите делать?»

Воззвание это не понравилось императрице. «Оно такого слога, – писала Екатерина[102], – что оного конечно не напечатаю». По содержанию воззвание это нельзя назвать удачным, и калмыки, не считая себя одной с нами веры, не касаясь политического вопроса, к кому бы Петр III должен был обратиться за помощью, к казакам или голштинцам, продолжали хищничать. В пять часов утра, 20 января, они под начальством Дербетова ворвались в город Ставрополь, и хотя в городе было 249 гарнизонных солдат, но они не оказали никакого сопротивления и не сделали ни одного выстрела. Калмыки захватили шесть пушек, разграбили лучшие дома и, уходя из города, увели с собою коменданта, бригадира фон Фегезака, надворного советника Милковича, батальонного командира Алашеева и секретаря Микляева. Все эти лица были потом найдены убитыми близ села Буяна, находившегося в 70 верстах от города.

Разграбление Ставрополя и известие, что калмыки намерены напасть на транспорт с провиантом, отправленный из Симбирска в Самару, заставили генерал-майора Мансурова командировать подполковника Гринева с его 22-й легкой полевой командой и ротой гусар к Красному Яру. Отступая от Ставрополя, Дербетов наткнулся на отряд Гринева, атаковал его, но был разбит и прогнан. Мятежники бросили пять пушек, захваченных ими в Ставрополе, потеряли 120 человек убитыми и 40 пленными. Поручив Гриневу преследовать мятежников до Чернореченска и зная, что полковник Хорват следует из Черемшана в Сергиевск на соединение с майором Елагиным для скорейшего занятия Бугуруслана, генерал-майор Мансуров просил его содействовать Гриневу в поражении калмыков.

Прибыв в Сергиевск, полковник Хорват не застал там майора Елагина, за несколько часов пред тем выступившего к Бугуруслану, и нагнал его близ деревни Захаркиной во время боя с калмыками, собравшимися здесь под начальством Дербетова в числе до 2 тысяч человек. Шедший в авангарде отряда Елагина Владимирского пехотного полка капитан Воронин, со 106 человеками пехоты, 30 гусарами и одним орудием, был встречен пред деревней выстрелами из трех орудий, а затем окружен мятежниками.

Воронин два часа отбивал атаки, пока подоспевший на поле сражения полковник Хорват не отправил ему в помощь весь отряд майора Елагина. Тогда мятежники отступили к деревне Захаркиной, но были выбиты и шесть верст преследуемы кавалерией. Оставив на месте сражения до 150 человек убитыми и одну пушку, калмыки рассыпались в разные стороны[103]. Дальнейшее преследование их за чрезвычайно глубоким снегом оказывалось невозможным, и полковник Хорват на следующий день перешел в слободу Черкаскую, где не нашел мятежников, отступивших в Борскую крепость, находившуюся на Самарской линии.

Таким образом, в самом начале февраля было очищено от мятежников все пространство от границ Башкирии до реки Волги и далее на юг по рекам Ику и Кинели до Самарской линии.

Предоставив дальнейшие действия против толпы, скрывшейся в Борской крепости, генерал-майору Мансурову, полковник Хорват двинулся вверх по реке Кинели прямо к Бугуруслану, который и занял[104]. Здесь он остановился в ожидании прибытия отряда князя Голицына, но последний, будучи занят заготовлением продовольствия как для себя, так и для Оренбурга, подвигался весьма медленно. Сформированный подвижной транспорт стеснял движение князя Голицына настолько, что он мог прибыть в Бугуруслан не ранее конца февраля. «Причиной тому, – доносил главнокомандующий императрице[105], – бездорожица и глубокие снега, тож подвоз пропитания степными местами слишком на триста верст. Но нет трудности, которую бы верные и усердные вам войска не преодолели. Я за них и за себя дерзаю ручаться, что если успех равен будет усердию, то увенчается и дело желаемым концом. Ни о чем так не прошу Всевышнего, чтобы благословил прибавить Он пропитание Оренбургу. Что всего опаснее».

Прошло четыре месяца с тех пор, как город этот, предоставленный собственным силам и средствам, был окружен со всех сторон мятежниками. Блокада эта не имела ничего характерного, ничего выдающегося, но была томительна для жителей, ощущавших недостаток в продовольствии. «По благости Божией, – писал оренбургский губернатор, генерал Рейнсдорп, казанскому, фон Брандту[106], – здешнее общество находится в городе благополучно, только крайне беспокоит бедственное страдание граждан в хлебе, который давно у всякого изшел». Рейнсдорп принужден был сделать распоряжение о выдаче гражданам продовольствия из казенных магазинов, и таким образом провиант выдавался ежедневно более чем 16 тысячам человек. «Но ежели оного было бы достаточно, – писал оренбургский губернатор, – то б обойтиться можно было, а то и казенный весь без остатка в расход вышел, следовательно, неминуемый наступает голод». Фуража для лошадей также не было, и их приходилось кормить хворостом, для рубки которого посылались команды, но редко с успехом. Мятежники зорко следили за всеми выходящими из крепости и старались захватить в плен, нападая на команды в несоразмерно большем числе. Положение оренбургского гарнизона и жителей с каждым днем становилось хуже. Началось дезертирство из города, и высылаемые казачьи партии приводили мало пленных. Яицкие казаки и татары, бывшие в Оренбурге, находились под командой коллежского советника Тимашева. «Он хотя человек усердный, – писал современник[107], – но толще покойного князя Ивана Васильевича Одоевского и много на него похож». По своей тучности Тимашов никогда не выходил за ворота и все, что доносили ему казаки, считал истиной. Разведки производились плохо, и что делалось за чертой города – никто ничего не знал. Надежды на скорую помощь не было; добыть продовольствие извне было невозможно. Самым лучшим исходом для города и гарнизона был бы штурм. Никто не сомневался, что последний будет отбит, и тогда бы, пользуясь деморализацией противника, можно было перейти в наступление, захватить запасы в Берде и хотя бы на некоторое время обеспечить себя продовольствием. Но Пугачев понимал, что с таким ополчением, какое было у него, взять Оренбург невозможно, а от дезертиров знал то бедственное положение, в котором находится население, благодаря недостатку продовольствия. Он решился предоставить голоду сделать свое дело и не предпринимать штурма, тем более что в это время самозванец мечтал о возможности овладеть Яицким городком, куда отправил часть своих сил, а потом и сам уехал по приглашению казаков.

Глава 4

Меры, принятые полковником Симоновым к защите Яицкого городка. – Деятельность Толкачева. – Перестрелка гарнизона с казаками. – Прибытие Пугачева в Яицкий городок. – Минные работы мятежников. – Взрыв подкопа и попытка казаков штурмовать укрепления. – Выбор атамана и старшин. – Посылка Овчинникова за порохом в Гурьев городок и возмущение в нем. – Новый подкоп. – Женитьба Пугачева на Устинье Кузнецовой. – Взрыв минного колодца под колокольней. – Отъезд Пугачева под Оренбург. – Жизнь Устиньи в Яицком городке. – Ее придворный штат. – Переписка с Пугачевым. – Переговоры Перфильева с капитаном Крыловым.

Посланный самозванцем для действия против Яицкого городка казак Михаил Толкачев проехал через киргизские урочища на Миргеневский форпост и затем пошел по Яику (Уралу), забирая с собою всех казаков. Набрав таким образом толпу до 300 человек, Толкачев в конце декабря подошел к Яицкому городку[108].

Комендант, полковник Симонов, еще после первого появления Пугачева принял меры к защите и успел возвести непрерывную линию укреплений. Упираясь обоими концами в Старицу (старое русло реки Лика), укрепления заключали в своей черте часть города и главные здания: дом войсковой канцелярии, гауптвахту и проч. В черте укреплений, или так называемого ретраншемента, находилась и соборная церковь с высокой колокольней. Та и другая составляли одну линию с валом переднего фаса. Колокольня имела вход на самый верх, причем под колоколами были два помоста с восемью окнами, расположенными на все стороны. На этих помостах были поставлены две трехфунтовые пушки и расположены искуснейшие стрелки. Поднятые на значительную высоту и имея широкий обстрел, пушки эти наносили сильный вред, и дальность их выстрела достигала одной версты.

Внутри укреплений был помещен провиант, порох, сделан запас дров и устроены землянки для нижних чинов.

В таком положении полковник Симонов мог считать себя до некоторой степени обеспеченным от штурма и надеялся удержать город до прибытия подкреплений.

Получив 29 декабря известие о приближении Толкачева с толпой, Симонов выслал навстречу ему старшину Мостовщикова с 80 человеками оренбургских и яицких казаков. Выступив в ночь на 30 декабря, Мостовщиков в семи верстах от города был окружен мятежниками, которые захватили в плен 24 человека оренбургских казаков и присоединили к себе добровольно передавшихся всех яицких. Трое оренбургских казаков успели избавиться от плена и пред зарей прискакали обратно в город[109]. Выслушав их показание, Симонов приказал ударить в набат, служивший сигналом, но которому все желающие казаки должны были перейти в ретраншемент под защиту войск[110]. Таких набралось не более 70 человек, а большинство осталось в домах из опасения, чтобы Толкачев не выжег города и не предал смерти их жен и детей. Опасение это было тем более основательно, что Толкачев всех противившихся ему вешал или бросал в воду с камнями на шее. Так он утопил атамана Федора Бородина и старшину Мостовщикова, повесил нескольких священников и казаков.

Утром 30 декабря Толкачев подошел к Яицкому городку и был сочувственно принят жителями. Призвав к себе духовенство и собрав круг, он объявил указ о вступлении на престол императора Петра III и приказал упоминать в церквах его имя и имя наследника цесаревича. Вслед за тем он двинулся к ретраншементу и вместе с присоединившимися к нему городскими казаками открыл огонь. Засев в высокие избы и забравшись под кровли, мятежники были безопасны от ружейного огня из укреплений и, напротив, сами могли бить на выбор. Поэтому Симонов приказал стрелять преимущественно из орудий и направлять огонь на ближайшие строения; но каленые ядра пробивали насквозь деревянные стены домов и, падая в снег, потухали. Тогда трое солдат 6-й легкой полевой команды вызвались зажечь руками ближайший двор, что и исполнили с успехом и без всякого вреда для себя. Пожар быстро распространился по всему городу, мятежники стали разбегаться, преследуемые выстрелами из ретраншемента.

С наступлением вечера гарнизон произвел вылазку и успел зажечь еще несколько строений. Такие вылазки и поджигание домов продолжались три дня сряду, и пред ретраншементом образовалась обширная обгорелая площадь шириной от 25—100 сажен. В глубине ее виднелись устья улиц, расходившихся в разные стороны и заваливаемых баррикадами. Желая преградить доступ к своим жилищам, казаки строили завалы в несколько бревен толщиной, проделывали в крайних избах бойницы и устраивали насыпи в разных местах под батареи[111]. Сознавая, что и этих мер недостаточно, чтоб обеспечить себя от вылазок гарнизона, владевшего достаточным числом орудий, Толкачев отправил в Берду донесение о своей деятельности, с просьбой прислать ему помощь, а главное – пушек. Он писал, что занял город, но только потому, что казаки не сопротивлялись; что Симонов заперся в ретраншементе, и так как Дусали-султан киргизский не прислал ни одного человека, то овладеть ретраншементом он не в силах. Пугачев тотчас же послал в Яицкий городок атамана Овчинникова с 50 казаками, тремя пушками и одним единорогом, а через несколько дней поехал туда и сам, в сопровождении восьми человек конвоя[112].

На другой день после Крещения, 7 января, Толкачев прислал сказать духовенству, что государь едет в город и приказал выйти к нему навстречу всем собором. Облачась в ризы, духовенство вышло за город с крестами и образами, а казаки с хлебом и солью. Пугачев приложился ко кресту, а потом принял хлеб-соль и поцеловал их. Увидев в толпе своего знакомого Дениса Пьянова, самозванец обратился к нему с вопросом:

– Ну что, узнаешь ли ты меня?

– Как не узнать! Ведь дело-то недавно было.

– Смотри же, я не Емельян Иванов, а государь ваш Петр Федорович. Я хлеб-соль твою помню и тебя не забуду.

После обычной церемонии целования руки самозванец отправился прямо в дом Толкачева[113], а затем вышел посмотреть на укрепления, построенные Симоновым. Выбрав наиболее удобное, по его мнению, место, Пугачев приказал строить на нем батарею и приступить к устройству подкопа под одну из фланговых батарей ретраншемента, более других опасную для жителей города. Для этого, по приказанию самозванца, было собрано до 150 человек рабочих и 11 человек плотников, руководителем коих был выбран мордвин Пензенского уезда Яков Кубарь. Вся эта толпа под предводительством самого Пугачева отправилась в погреб казака Ивана Губина, находившийся в 50 саженях от батареи, и тут самозванец «сам в стене, зачертив три аршина в ширину и три аршина в длину», приказал Кубарю вырубить стену и рыть подкоп. Пугачев показывал, как производить работу, и по нескольку раз, днем и ночью, приходил в погреб, чтоб следить за ее ходом. «Освещали оный подкоп, – показывал Кубарь[114], – множеством сальных и восковых свечей. Во время работы приказывал он мне, чтобы не шумели, работы производили бы тихо и отдушины делать почаще, – сажени три, четыре и пять одна от другой». Подкоп вели в прямом направлении, и когда он достиг до 50 сажен длиной, то Пугачев приказал прекратить работы, говоря, что теперь подошли уже под вал укрепления. В конце подкопа была поставлена бочка, в которую насыпали до 10 пудов пороха и покрыли его тряпицей. Часа за три до рассвета, 20 января, Пугачев приказал яицким казакам быть готовыми и как только последует взрыв, то штурмовать ретраншемент. Сам же он вместе с

Кубарем и одним работником спустился в галерею «с зажженной свечой, сделанной из воска, с особливою светильней, намазанной незнаемо чем-то для того, чтоб от духа оная не погасла». Установив свечку в средине бочонка, не закрыв отдушин и не сделав забивки горна, самозванец вышел из галереи. Когда свеча догорела, последовал взрыв, причинивший весьма малый вред укреплению, но разрушивший часть контрэскарпа, осевшего в ров настолько, что последний был засыпан почти до половины. Дым от взрыва не успел еще рассеяться, как огромная толпа мятежников, среди которой были видны женщины, бросилась штурмовать укрепление. До двухсот человек спустились в ров и, при помощи лестниц, пытались взобраться на вал, но, встреченные штыками, они не могли овладеть укреплением. По собравшимся на площади казакам был открыт картечный и ружейный огонь, заставивший их разбежаться с огромной потерей. Скрывшись по улицам и не смея показаться на площадь, казаки засели в крайних домах и открыли огонь по ретраншементу, но как расстояние до него было теперь довольно значительно, то выстрелы их и не причиняли особого вреда гарнизону.

Между тем спустившиеся в ров мятежники подкапывали насыпь, рубили заплотные столбы и пытались снова взобраться на вал, но все их попытки оказались безуспешными. Будучи отрезаны от своих целой площадью, обстреливаемою сильным картечным огнем, они не могли ожидать помощи и были не страшны гарнизону. Сначала на них сыпали горячую золу и лили вар, а потом произведена была вылазка под начальством подпоручика 6-й легкой полевой команды Полстовалова. Принятые в штыки, мятежники, после слабого сопротивления, были выгнаны изо рва, и как только появились на площади, их осыпали картечью и ружейными пулями. Большинство их было или убито или ранено, и штурм укрепления, продолжавшийся около десяти часов, лишил Пугачева до 400 человек его сообщников; потеря гарнизона состояла из 15 человек убитыми и 22 ранеными[115]. Опасаясь вылазок, казаки усилили караулы на баррикадах и обвинили Кубаря в измене, говоря, что он нарочно вел подкоп не туда, куда следовало. Пугачев хотел его повесить, но один из казаков, бывших в толпе, выстрелил и ранил Кубаря в живот. Самозванец приказал отыскать другого минера и, собираясь уехать в Берду, велел вести новый подкоп под церковь, так как казаки уверили его, что пороховой погреб гарнизона находится под колокольней.

Пред отъездом Пугачев приказал яицким казакам выбрать себе атамана и за несколько дней спрашивал разных лиц, кого бы они желали иметь своим начальником. Большинство указывало на казака Никиту Каргина, человека жестокого по характеру, но набожного, «для спасения своей души и богомолий» жившего в пустыне на реке Ташле, находившейся в 100 верстах от Яицкого городка и недавно приехавшего повидаться с семьей. Самозванец призвал к себе Каргина, посмотрел на него пристально и отпустил.

– Поди теперь домой, – сказал Пугачев, – а впредь будешь ты мне надобен.

Чрез несколько дней самозванец опять призвал к себе Каргина и отправился с ним на площадь, где собран был казачий круг. Там, по приказанию Пугачева, казак Иван Герасимов прочел прежний указ самозванца, в котором он жаловал казаков землей и вольностью, рекой Яиком со всеми впадающими в нее реками и протоками.

– Извольте, яицкое войско, – сказал затем Пугачев, – выбрать себе атамана и старшин, по прежнему вашему обыкновению, кого хотите – отдаю это на вашу волю. Если выбранные атаманы и старшины не станут делать войску угодность и казаки будут ими недовольны, то отдаю на их волю, хоть через три дня, старого атамана и старшин сменить, а на место их выбрать других старшин, в кругу, по общему совету.

– Довольны, батюшка, надёжа-государь, – кричали одни, – вашей царской милостью!

– То-то отец-то, – кричали другие, – отдает на нашу волю выбор атамана! Он старинный наш обычай по-прежнему хочет восстановить.

После непродолжительных совещаний казаки указали на Никиту Каргина, Афанасия Перфильева, присланного пред тем из Берды с письмами к самозванцу, и на Ивана Фофанова. При этом они объявили, что первого выбирают атаманом, а последних двух старшинами.

Услышав это, Каргин, «не желая быть в таком большом достоинстве», стал перед самозванцем на колени и просил его уволить от этой должности.

– Помилуй, ваше величество, – говорил он, – я этой должности за старостью и неумением грамоте снести не могу.

– Как! Так ты поэтому мне служить не хочешь? – спросил с сердцем Пугачев. – Весь мир теперь обращается ко мне, а ты один хочешь противиться?

– Я рад тебе послужить, – отвечал Каргин.

– Поздравляю вас, яицкое войско, – сказал Пугачев, обращаясь к кругу, – с выбранными вами старшинами, будь по-вашему, я воли с вас не снимаю.

– Благодарствуем, – кричали казаки, – на твоей царской милости.

Самозванец отправился в дом к Толкачеву, а казаки вызвали в средину круга трех выбранных и, сняв шапки, стали просить их принять на себя обязанности по управлению войском.

– Пожалуй, господин атаман и старшины, – говорили, кланяясь, казаки, – примите на себя этот труд, послужите нам, яицкому войску, верою и правдою.

– Мы, яицкое войско, не имеем большого разума, – отговаривались выбранные, – да и недостойны управлять вами.

«Но напоследок, – показывал Перфильев[116], – по многим с обеих сторон перекорам (кои у них обыкновенно и прежде при таких выборах в кругах бывали, и хотя бы кто и сам того чина домогался, однако же всегда в кругу отговариваются от принятия оного для того, чтобы больше их просили и чтобы тем показать свое бескорыстие), приняли на себя налагаемые чины».

– Ну, будь воля ваша, яицкое войско, – отвечали выбранные и вступили в свои должности.

Пугачев предоставил им разбирать судные дела и виновных в незначительных преступлениях наказывать самим, «а если будут какие противники намерениям нашим [то есть самозванца] и оказывающиеся в важных винах» [преступлениях], то о таковых доносить и ожидать указа. Для таких пощады не было и решение бывало одно: повесить или казнить смертью.

Уезжая в Берду, Пугачев отправил Овчинникова в Гурьев городок с приказанием забрать там весь порох, какой есть, и доставить его в Яицкий городок.

26 января Овчинников с несколькими яицкими казаками прискакал в Гурьев городок, население которого, как состоящее исключительно из казаков, тотчас же присоединилось к прибывшим. Небольшое число жителей, не казачьего сословия, торопилось запереться в кремле, но многие не успели этого сделать и были захвачены казаками. Отправлявший службу священник Михайло Яковлев, узнав о появлении мятежников, взял с престола крест и Евангелие и в полном облачении хотел также бежать в крепость, но, видя, что мятежники уже на площади, заперся в церкви с немногочисленными прихожанами, по преимуществу женщинами и малолетками. Казаки с бранью требовали, чтобы церковь была отворена, и после отказа стали ломать западные двери. Тогда Яковлев отворил двери, и мятежники, ворвавшись в церковь, «бегали в царские и другие двери, по алтарю и все священнические одежды по полу разметали, в церковное окно несколько выстрелов из ружей сделали и побили народу человек до пятнадцати».

На другой день Овчинников повесил атамана Филимонова, писаря Жерехова, священника Дмитрия и человек до десяти жителей[117]. Забрав весь порох, снаряды и орудия, Овчинников отправился в Яицкий городок, куда почти следом за ним приехал опять и Пугачев, с намерением лично руководить минными работами.

Он приказал собрать до сотни рабочих не из казаков, а из поденщиков, приходивших на Яик со всех концов России. Собранные крестьяне стали было отказываться от работ, но когда семь человек были за это повешены, то остальные подчинились распоряжению и под руководством Матвея Ситного приступили к работе. Работу, как и прежде, начали из погреба дома, находившегося саженях во ста от колокольни. Рыли галерею шириной в сажень, а высотою в рост среднего человека, и не прямо, а зигзагами, «то в ту, то в другую сторону». Пугачев приказал делать эти «повороты, сказывают, для того, что опасался Симонова, чтобы не вышел также подкопом против их на встречу, а чтобы свечи не гасли, так вертели вверху часто отдушины большим коленчатым буравом»[118]. Самозванец лично следил за работами, производившимися безостановочно, и дал отдых рабочим только в день своей свадьбы, последовавшей вскоре после вторичного его приезда в Яицкий городок.

Окруженный разнохарактерной толпой и будучи сам далеко не самостоятельного характера, Пугачев легко поддавался постороннему влиянию и был игрушкой в руках лиц, преследовавших свои личные и узкокорпоративные цели. По совету таких лиц он задумал жениться, и притом непременно на казачке.

– Ты как женишься, – говорили советники, – так войско яицкое все к тебе прилежно будет.

Одобрив эту мысль, Пугачев собрал к себе старшин и советовался с ними. Старшины говорили, что надобно еще подождать и не торопиться женитьбой.

– Ты, – заметили они, – не основал еще порядочно царство.

– В том есть моя польза, – отвечал на это с сердцем самозванец.

«А как пред сим, – показывал впоследствии Михайло Толкачев, – Пугачев трех девок из Яицкого городка в Берду уже взял и с ними в одной кибитке жил, то старшины, чтобы впредь такого похищения не мог сделать, и притом видя его наклонности, рассудили согласиться с желанием самозванца».

– Когда есть в том, государь, ваша польза, – сказали они, – то женитесь.

Пугачев избрал своими сватами Толкачева и Почиталина, которые и отправились в дом казака Кузнецова, зная, что у него есть дочь, шестнадцатилетняя Устинья, «девица хорошая и постоянная, а притом и Пугачев уже о ней слышал».

В то время казака Петра Кузнецова не было дома: он уехал на погребение умершего племянника. Единственная его дочь Устинья, за несколько лет пред тем лишившаяся матери, сидела дома сам-друг со снохою своей, Анной Григорьевою. Заметив, что к воротам дома подъехали Михайло Толкачев с женой и Иван Почиталин, Устинья хотела было спрятаться, но была удержана приехавшими.

– Не бегай, – говорили гости, – мы приехали тебя посмотреть и хотим высватать за гвардионца.

Устинья остановилась молча, и гости, «побыв малое время», уехали, а через несколько часов приехали опять в сопровождении нескольких человек казаков. Увидя в своих сенях гостей, молодая девушка испугалась и спряталась под пол.

– Где Устинья? – спрашивали приезжие, входя в избу.

– Не знаю, – отвечала сноха.

– Ведь ей не убежать! – говорили казаки, уходя и бранясь, что не застали дома.

Вышедшая из подполья Устинья была в большом смущении и не знала, что вокруг ее совершалось.

– Что они, дьяволы, псовы дети, ко мне привязались! – говорила она, жалуясь снохе.

Между тем приехали домой ее братья, Андрей и Егор, и почти следом за ними и в третий уже раз сваты, с большим числом казаков. Устинья убежала в соседнюю горницу, но по приказанию приехавших, «запросто, без всякого наряда», была приведена снохой. Сконфуженная девушка стояла, прислонившись к печке, пред многочисленным собранием, «и не успели ей еще никто и ничего сказать», как сам Пугачев вошел в двери и сел на лавку.

– Покажите мне невесту, – сказал самозванец.

Сноха взяла Устинью за руку и подвела к Пугачеву.

– Хороша, – проговорил он, – хороша!.. Поздравляю тебя, ты будешь со временем всероссийской царицей.

Самозванец вынул несколько серебряных денег, рублей тридцать, и передавая их своей невесте, поцеловал ее.

В самый разгар этой сцены вернулся домой отец нареченной царицы, отставной казак Петр Кузнецов. Трудно было ему понять, что происходило в доме, но недоразумение его скоро разъяснилось.

– Ты хозяин? А это дочь твоя? – спрашивал Пугачев.

– Да, – отвечал Кузнецов.

– Я намерен на ней жениться, и спасибо тебе, что кормил и поил ее.

Кузнецов бросился самозванцу в ноги «и плакал горько о том, что она молодехонька, принуждена идти замуж неволею».

– Меня некому ни обшить, ни обмыть, – говорил он, – а старухи [жены] не имею.

– Чтобы к вечеру готово было к сговору, – сказал строго Пугачев, – а завтра быть свадьбе.

Эти слова еще более огорчили отца и дочь, и они были в «великих слезах».

– Не плачь и готовься к венцу, – сказал самозванец и вместе со своими сообщниками оставил на время дом Кузнецова.

Перед сумерками жених прислал Устинье сарафан и рубашку голевую, сорочку и шубу длинную лисью и приказал к вечеру снарядиться, «что она в той горнице у печки и исполнила; убирали ее подружки, а первая тут сваха была жена Толкачева».

«Устинья, – показывал Иван Почиталин, – сперва не хотела было за него идти, равным образом и отец не очень был доволен, потому больше, что их дело казачье, а отдают дочь за царя, так не скоро привыкнет к царской поступи». Так думал один из ближайших наперсников Пугачева, но чистая по натуре Устинья не могла и впоследствии свыкнуться со своей горькой долей, и инстинкт подсказывал ей, что сначала жених, а потом муж был не кто другой, как самозванец.

Одетая в нарядное платье, она все у той же печки дождалась приезда Пугачева. Последний посадил невесту рядом с собою и приказал подносить вино: пили, в лице Пугачева, за здоровье Петра III, великого князя Павла Петровича и супругу его Наталью Алексеевну, пили за невесту, почти за каждого из присутствовавших, и вообще пьянство продолжалось до самой утренней зари.

Утром Пугачев с поезжанами и большою свитой приехал за невестой и вместе с нею отправился в церковь Петра и Павла, где собрано было духовенство всего Яицкого городка. Церемония поезда состояла на том, что впереди жениха и невесты ехало множество казаков со знаменами и значками разных цветов. В церковь были допущены самые близкие, а вся остальная свита расположилась кругом в ожидании парадного салюта. Служили всем собором, но кто именно венчал – Устинья не видала, «ибо покрыта была фатой и горько плакала». По окончании венчания был произведен салют из ружей и новобрачные принимали поздравления, допуская к руке всех присутствовавших. Заплатив духовенству двадцать рублей, Пугачев приказал, чтоб Устинью «поминали на ектениях благоверной императрицей», и затем новобрачные отправились в дом Толкачева, где был приготовлен парадный обед. Во время тостов и поздравлений все называли Устинью благоверной государыней и подходили к ее руке. После обеда церемония окончилась подарками родным невесты и некоторым из приближенных самозванца. Отец молодой, Петр Кузнецов, получил в подарок лисью шубу; сестра Устиньи, Марья, бывшая замужем за казаком Семеном Шелудяковым, получила пять аршин канавату и пять аршин голи; казак Денис Пьянов – пять рублей деньгами, а остальные были награждаемы зипунами и бешметами разной цены и достоинства. В тот же день ко мнимой государыне были назначены из казачек две фрейлины: Прасковья Чапурина и Марья Череватая, а главной надзирательницей за всем домом Аксинья Толкачева, жена сподвижника самозванца[119].

Вся эта церемония не отуманила Устинью и не вселила в ней убеждения, что из простой казачки она стала чем-то особенным. Она не верила в свое возвышение и старалась выяснить свое положение.

– Подлинно ли ты государь? – спрашивала она наедине Пугачева. – Я сомневаюсь в том, потому что ты женился на простой казачке. Ты меня обманул и заел мою молодость: ты человек старый, а я молодешенька.

– Я со временем бороду-то обрею, – отвечал самозванец, – и буду тогда помоложе.

– Без бороды казаки тебя любить не будут.

– Я сам не люблю бороды брить, – сказал Пугачев, как бы спохватившись, что проговорился, – а сделаю это в угодность разве тебе одной.

– Ведь ты имеешь государыню – как ее бросить! А нигде не водится, чтоб иметь две жены.

– Какая она мне жена, когда с царства свергнула – она мне злодейка.

– Так тебе ее не жаль?

– Нисколько; жаль только Павлушу, он законный мой сын, а ей, как Бог допустит в Петербург, срублю голову.

– Тебя туда не допустят. У государыни людей много, тебе прежде срубят голову.

– Я скоро возьму Оренбург и тогда до Питера дойду беспрепятственно.

– До Питера еще много городов.

– Только бы Оренбург взять, а там все ко мне преклонятся[120].

Оренбург-то взять было трудно, а Яицкий городок казалось легче. Подкоп приходил к концу, и в половине февраля минеры дорылись до камня, очевидно фундамента колокольни. Тогда самозванец приказал не двигаться более вперед, а вырыть в конце подкопа глубокую яму, чтобы положить в нее бочонки с порохом. Все рабочие были распущены по домам с приказанием не выходить из них в течение нескольких дней, пока Ситнов с приближенными Пугачева успеют зарядить колодезь и произвести взрыв[121].

Между тем в полночь, 19 февраля, явился в укрепление к Симонову малолеток, казачий сын Иван Неулыбин, и объявил, что казаки намерены вновь атаковать укрепление и что они подвели подкоп под колокольню. Неулыбин был принят сначала за человека, подосланного Пугачевым, чтобы подобным известием поколебать гарнизон, заставить его снять посты, ближайшие к колокольне, и тем облегчить мятежникам доступ к этому пункту. Тем не менее известие это не могло быть оставлено без всякого внимания, и полковник Симонов приказал вывезти весь хранившийся под колокольней порох и приступить к устройству контрминной галереи. Едва только успели вывезти часть пороха, как последовал взрыв, и колокольня, говорит очевидец, «с удивительной тихостью начала валиться в ретраншемент. На самом верху оной спали три человека; не разбудя, их снесло и с постелями на землю, чему, по высоте здания, трудно даже поверить; бывшую наверху пушку с лафетом составило на низ. Хотя падение было тихо и камни, не быв разбросаны, свалились в груду, однако около 45 человек лишились при сем жизни»[122].

Лишь только последовал взрыв, Симонов приказал тотчас же открыть артиллерийский и ружейный огонь, предполагая, что мятежники попытаются овладеть укреплением; но казаки не решились на приступ. В темноте слышны были только крики и понукания старшин.

– На слом! – кричали они. – На слом, атаманы-молодцы!

Казаки не слушались и вперед не подвигались, а, засев за своими завалами, ограничивались одним криком. Не видя никого вблизи укреплений, полковник Симонов приказал уменьшить огонь, и хотя штурма не было, но крики и визг продолжались до света.

19 февраля в городке было замечено большое движение, которое продолжалось и на следующий день. То были сборы в дорогу и отъезд Пугачева в Берду.

– Смотри же, старик, – говорил самозванец, обращаясь к Каргину, – послужи мне верою и правдою. Я теперь еду в армию под Оренбург и возвращусь оттуда скоро, а государыню здесь оставляю. Вы почитайте ее так, как меня, и будьте ей послушны.

Избрав лучший в городке дом старшины Андрея Бородина, Пугачев поместил в нем свою молодую жену со всем придворным ее штатом и приказал, чтоб у ворот ее дома был постоянный караул из яицких казаков. Ближними при ней были назначены: отец, Петр Кузнецов, Михайло Толкачев и Денис Пьянов. Пугачев требовал, чтоб Устинья писала ему письма, и как она была неграмотна, то оставил ей форму и приказал подписываться так: Царица и государыня Устинья. Она исполняла приказание мужа в точности и в ответ получала письма самозванца, почти всегда с препровождением каких-либо вещей или денег, которые она была обязана хранить до востребования.

«Всеавгустейшей, державнейшей великой государыне императрице Устинье Петровне, – писал Пугачев[123], – любезнейшей супруге моей радоваться желаю на несчетные деты. О здешнем состоянии, ни о чем другом сведению вашему донести не нахожу: но сие течение со всей армией все благополучно, напротиву того я от вас всегда известного получения ежедневно слышать и видеть писанием желаю. При сем послано от двора моего с подателем сего, казаком Кузьмою Фофановым, семь сундуков за замками и за собственными моими печатями[124], которые, по получении, вам что в них есть не отмыкать и поставить к себе в залы, до моего императорского величества прибытия. А фурман один, который с сим же Фофановым посылается, о чем по получении сего имеет принять и в крайнем смотрении содержать; сверх того, что послано съестных припасов, тому при сем прилагается точный реестр. Впрочем, донеся вам, любезная моя императрица, остаюся я великий государь».

Зная, что Устинья будет соблюдать его интересы и что она находится под охраной постоянного караула, Пугачев избрал дом Бородина складочным местом всего награбленного имущества[125].

Устинья жила в городке скромно, тихо и почти никуда не выходила. Время она проводила преимущественно в беседе со своими фрейлинами и подругами, а мужской персонал бывал в ее горнице редко. Толкачев, с отцом Устиньи и Денисом Пьяновым, «как стражи ближние ее здоровья», жили в том же доме, но в отдельном помещении, и с нею вместе обедать «они не осмеливались», а обедали с Устиньею фрейлины и иногда жена Толкачева. Ежедневно поутру приходил к ней атаман Каргин или вместе со старшинами и рапортовали о состоянии постов. Устинья выслушивала их рапорты, и «хотя принимала всех ласково, однако ж никого не сажала». По праздничным дням все представители власти приходили к ней на поклон и целовали руку[126].

– Не дайте меня в обиду, – говорила она обыкновенно пришедшим, – ведь от государя на ваши руки я отдана.

Когда Каргин или его помощники спрашивали приказаний Устиньи, она всегда отклоняла от себя всякое вмешательство в дела.

– Мне до ваших дел никакой нужды нет, что хотите, то и делайте.

Имея категорическое приказание самозванца держать Симонова в блокаде и сохранять учрежденные посты без всякой отмены, Каргин буквально исполнял приказание, и осада гарнизона не выражалась никакими особенно энергическими действиями со стороны казаков. Они построили несколько новых батарей и баррикад, но постройки эти не усилили блокады и не причиняли особого вреда гарнизону. Видя, что овладеть укреплениями казакам очень трудно и почти невозможно, Перфильев старался вступить в переговоры и имел свидание с капитаном Крыловым, высланным для этой цели из ретраншемента полковником Симоновым. Перфильев старался убедить Крылова, что Пугачев не самозванец, а истинный государь Петр III, и гарнизону необходимо сдать ретраншемент.

– Долго ли вам противиться батюшке нашему государю Петру Федоровичу? – говорил Перфильев. – Пора вам образумиться и принести покорность.

– Перестань ты, Перфильев, злодействовать, – отвечал Крылов, – и быть участником в злых делах разбойника, которому вы служите. Помянул бы ты Бога и присягу свою в верной ее императорскому величеству службе и старался бы исполнить то высочайшее повеление, с коим ты отправлен из Санкт-Петербурга от всемилостивейшей государыни.

– Меня нечего увещевать и учить, а послушай-ка лучше моего совета. Я знаю, с чем я послан от государыни, да мне там сказали, что будто бы батюшка наш донской казак Пугачев, но вместо того это неправда. Приехав к нему, я нашел, что он подлинный государь, так не могу злодейства предпринять против законного нашего государя. Да что и вы стоите, ведь ежели не сдадитесь, так после вам худо будет, а лучше признайте свою вину и принесите покорность: батюшка вас простит и пожалует. Ты здесь капитан, а у него, может быть, и генералом будешь. Пожалуй, не сомневайся, право, он подлинный государь. Да чего больше говорить, у него в Берде служит коллежский асессор из Симбирска, так ему лучше нашего можно знать, кому он служит – государю или нет? Итак, сами рассудите: когда государь с государыней не согласны, так нам нечего в их дела вступаться – они как хотят между собою, а нам лучше сторону держать государя, потому что мы еще прежде присягали ему верно служить.

Взаимные доказательства были недостаточно убедительны, и обе стороны остались при прежнем положении: казаки надеялись, что голод заставит гарнизон сдаться, а полковник Симонов был уверен, что ему будет оказана помощь, и он выйдет из своего крайне стеснительного положения.

Глава 5

Вылазка из Оренбурга. – Заботы Рейнсдорпа о продовольствии. – Захват мятежниками Илецкой защиты. – Письмо из Берды генералу Рейнсдорпу. – Наступление отрядов князя Голицына и генерала Мансурова. – Столкновение их с мятежниками у Бузу лука и деревни Прошенной. – Победа под Татищевой и ее последствия.

Получив известие об отъезде Пугачева в Яицкий городок, генерал-поручик Рейнсдорп пытался еще раз перейти в наступление и атаковать Бердинскую слободу. В случае успеха он надеялся захватить там запасы и хотя на некоторое время обеспечить себя продовольствием. Собрав 1700 человек пехоты, 400 казаков с 23 орудиями, Рейнсдорп разделил их на три отряда и поручил общее командование генерал-майору Валленштерну. Войска должны были выйти из города в пять часов утра 13 января и стремительно ударить на неприятеля.

К назначенному часу пехота была готова, но казаки, несмотря на неоднократные требования Валленштерна, присоединились к отряду только на половине пути. Глубокий, по колено, снег и истощенные лошади замедляли движение и дали возможность мятежникам собраться и приготовиться к бою.

Когда Валленштерн стал выходить на дорогу в Берду, то мятежники, скрывавшиеся в лощинах, окружили его почти со всех сторон. Притянув к себе отряды бригадира Корфа и секунд-майора Наумова, генерал-майор Валленштерн хотя и открыл огонь из своих орудий, но после нескольких выстрелов, видя многочисленность неприятеля, принужден был начать отступление. Пугачевцы наседали на отряд с такой энергией и настойчивостью, что Валленштерн потерял 8 орудий, 281 человека убитыми и 123 ранеными[127].

Неудача эта, совершившаяся на глазах жителей, следивших с городского вала за действиями войск, произвела на них тяжелое впечатление, и генерал-поручик Рейнсдорп доносил, что без посторонней помощи не только вылазки против пего, злодея, сделать уже не в состоянии, но и получить сведение, что делается в Берде, почти невозможно[128]. Гарнизон был до такой степени истощен и деморализован, что посылаемые для разъездов казаки, не надеясь на своих лошадей, ограничивались выездом за ворота и не решались отдалиться от стен крепости. Чтобы получить сведения о неприятеле, добыть «языка», генерал Рейнсдорп принужден был, по совету коллежского советника Тимашева, расставить вокруг города 27 капканов, «в том намерении, – пишет Рычков[129], – чтоб, выехав за город, яицким казакам заманить злодеев на сие место, и когда оным инструментом под кем из них уязвлена и подшибена будет лошадь, чтобы, наскакав, подхватить его было удобнее». Выдумка эта не привела к желаемым результатам; мятежники растаскали все капканы и, осыпав оренбургского губернатора насмешками, обещали заморить голодом. Они хорошо знали, что в Оренбурге давно уже приказано было выдавать половинную дачу провианта и что число больных в городе, в особенности цингой, стало умножаться. Цены на все продукты быстро возвысились; пуд муки продавали от 10 до 15 руб., а фунт печеного хлеба доходил до 30 коп.

В таких затруднительных обстоятельствах оренбургский губернатор вновь просил генерала Деколонга доставить провиант и обещал весьма хорошую плату подводчикам. Хотя по состоянию запасов в крепостях Орской дистанции можно было отделить 7980 четвертей муки, 248 четвертей круп, но генерал Деколонг не находил никакой возможности доставить их в Оренбург. Чтобы поднять такое количество, необходимо было 886 подвод; для запряжки можно было набрать казачьих лошадей, но саней и хомутов достать было негде. «Сверх того, – доносил Деколонг[130], – ежели крепостных казаков и жителей употребить под извоз того провианта, то уже крепости останутся совершенно обнаженными, так что разъездов производить и курьеров препровождать будет некому, сена и дров привезти будет не можно и не на чем».

Отправленный транспорт среди глубокого снега и непроходимых дорог должен был встретить огромные препятствия. Преследуемый башкирцами, обоз должен был бы втянуться в длинные ущелья Губерлинских гор, столь узкие, что иначе как в одну повозку пройти было невозможно. По выходе из гор и до Озерной крепости дорога пролегала по местности пересеченной, а далее начиналась степь без всякого жилья. Подходивший транспорт и конвоирующий его отряд могли быть встречены мятежниками далеко от Оренбурга и поставлены в безвыходную необходимость защищаться в степи без всякого пристанища и опоры.

Все эти обстоятельства и волнения, возникшие в Пермской и Исетской провинциях, заставили Деколонга отказаться от исполнения просьбы Рейнсдорпа, и оренбургский губернатор еще раз обратился к возмутителям с словами увещаний. Он отправил в Берду оба манифеста императрицы и свое воззвание ко всем «находящимся в изменнической толпе вора и возмутителя Пугачева всякого звания людям».

Рейнсдорп требовал, чтоб мятежники раскаялись в своих поступках и разошлись по домам. Он обещал им прощение именем императрицы, «понеже, – писал он, – дерзость ваша приписана быть может невежеству вашему, а паче коварному упомянутого злодея и вора уловлению».

«Буде же, – прибавлял оренбургский губернатор, – сие мое увещание, по жестокосердию вашему, действа не возымеет, то, конечно, останется погибать вам как в сем, так и в будущем свете, ибо не льстите себя, чтобы вы напоследок от праведного ее величества гнева ускользнуть могли»[131].

Мятежники не помышляли о покорности, и дела их в это время шли удачно: захватив в свои руки Илецкую защиту, они праздновали новую победу.

Пользуясь вторичным отъездом самозванца в Яицкий городок, Максим Шигаев, как начальник толпы, остававшейся под Оренбургом, отправил Хлопушу для занятия Илецкой защиты и доставления оттуда хлеба.

В начале февраля Хлопуша выступил из Берды с четырьмя сотнями заводских крестьян, несколькими казаками и с двумя орудиями. Подойдя к Илецкой защите, он окружил ее, и после нескольких выстрелов 130 человек оренбургских и самарских казаков, бывших в укреплении, передались на сторону мятежников. Начальник гарнизона, капитан Ядринцев, с женой и детьми, спрятался в церкви и не сделал никаких распоряжений к защите. Капитан Варачев и подпоручик Исаев, хотя и успели собрать гарнизон, состоявший изо ста солдат разных батальонов, но они отказались защищаться и вышли к Хлопуше с повинной. Мятежники ворвались в Илецкую защиту, ранили смертельно Варачева и Исаева, выпустили всех арестантов, захватили все имущество и деньги. По приказанию Хлопуши хорунжий Уключенинов, за невыдачу будто бы жителям провианта, исколот копьями; а капитан Ядринцев, о котором жители просили, как о человеке добром, был оставлен командиром и ему приказано защищать запасы и селение от нападения киргизов.

Выдав всем арестантам и ссыльным одежду, «так как многие из них не имели рубах», Хлопуша взял их с собою в Берду, куда привез часть захваченного провианта, 280 рублей и 5 пушек[132].

Ободренный новым успехом своего сообщника, самозванец приказал написать и отправить ругательный ответ на увещание Рейнсдорпа.

«Оренбургскому губернатору, – говорилось в ответе[133], – сатанину внуку, дьявольскому сыну! Прескверное ваше увещание здесь получено, за что вас, яко всескверного общему покой ненавистника, благодарим. Да и сколько ты себя, по демству сатанину [sic], ни ухищрял, однако власть Божию не перемудрил. Ведай, мошенник, да и по всему тебе, бестии, знать должно, сколько ты ни пробовал своего всескверного счастия, служишь единому твоему отцу-сатане. Разумей, хотя ты по действу сатаниному во многих местах капканы расставил, однако ваши труды остаются вотще, а на тебя здесь хотя Варавиных не станет петель, а мы у мордвина хотя гривну дадим, да на тебя веревку свить можем.

Не сумневайся ты: наш всемилостивейший монарх, аки орел поднебесный, во всех армиях на один день [одновременно] бывает и с нами всегда присутствует, дабы мы вам советовали, оставя свое зловредие, прийти к нашему чадолюбивому отцу и всемилостивейшему монарху. Егда придешь в покорение, сколько бы твоих озлоблений ни было, не только во всех извинениях всемилостивейше прощает, да и сверх того вас прежнего достоинства не лишает, а здесь не безызвестно, что вы и мертвечину в честь кушаете.

Итако объявя вам сие, да пребудем по склонности вашей ко услугам готовы».

Отправив это письмо, Пугачев объявил войску, что, будучи в Яицком городке, он женился на казачьей дочери Устинье Петровне и приказал всем признавать и почитать ее за царицу. Старики призадумались, и женитьба эта наводила многих на сомнение в личности Пугачева. Его стали подозревать в самозванстве, но, «бояся виселицы, не смел ни один человек явно того говорить»[134].

– Государи на простых никогда не женятся, – шептались берденцы между собою, – а всегда берут за себя из иных государств царскую или королевскую дочь. Так и ему, по примеру сему, такую же взять надлежало по завладении уже государством.

– Положим, – говорили другие, – что царь волен: какую захочет, такую и возьмет, но он имеет жену, которая здравствует, а закон запрещает жениться от живой жены.

Как ни объясняли этот поступок, все выходило неладно, и женитьба Пугачева не одобрялась большинством. «С сего самого времени, – показывал Тимофей Мясников, – пропала у многих охота ревностно и усердно ему служить, и заключали, что со временем из сего выйдет что-нибудь худое, а хорошего не будет».

Так и вышло: над берденцами давно уже собирались тучи и гром готов был разразиться.

Еще в бытность Пугачева в Яицком городке было получено известие о приближении отрядов князя Голицына и генерала Мансурова, но так как они были далеко, то Пугачев ограничился приказанием наблюдать за ними и доносить ему об их движении. Движение это происходило по двум направлениям: по новомосковской дороге двигался отряд князя Голицына, а по Самарской линии шел генерал-майор Мансуров, с четырьмя легкими полевыми командами и двумя эскадронами бахмутских гусар. Глубокие снега и совершенное бездорожье затрудняли движение. Проходя через пригород Алексеевск, Мочинскую татарскую слободу и Красносамарскую крепость, Мансуров приводил жителей к присяге, назначал новых начальников и 10 февраля пришел в Борскую крепость. Обессилевшие от трудного похода люди и лошади требовали отдыха, и Мансуров принужден был дать им дневку.

Видя невозможность борьбы с правительственными войсками, мятежники отступали и увлекали за собой население, уверяя его, что войска предают смерти всех захваченных в деревнях, не различая ни пола, ни возраста. Жители верили и разбегались, забирая с собою и малолетних детей. Мансуров разослал объявление, в котором обещал полное прощение, и со всех сторон, доносил он[135], «бегущие целыми деревнями и семьями приходят ко мне и просят, как устрашенные и отчаянные, помилования». В три дня более двух тысяч человек получили охранные билеты и были возвращены в свои жилища.

Простояв сутки в Борской крепости, Мансуров ринулся чрез Елшанск к Бузулуку, а отряд подполковника Гринева, прикрывавший левый фланг главных сил, шел через деревни Хилкову, Тимашеву, Языкову и Троицкое.

Бузулук имел весьма важное значение для обеих сторон. Представляя пункт, в котором всего удобнее могли соединиться отряды Мансурова и князя Голицына, Бузулук в то же время должен был служить складочным местом для продовольственных запасов, которые при дальнейших действиях было весьма удобно отправлять вверх по реке Самаре. Таким же складочным местом он служил и для мятежников, шатавшихся по Самарской линии и по новомосковской дороге. Из Бузулука пугачевцы получали продовольствие и в нем находили точку опоры.

Приближение Мансурова к Бузулуку и неудачи, испытанные в последнее время мятежниками, заставили Пугачева принять меры к спасению своих запасов. За несколько дней до прибытия отряда мятежники расчистили дорогу от Бузулука до Яицкого городка и отправили туда обоз в 200 подвод, нагруженных мясом и хлебом[136]. Они сосредоточили в Бузулуке до 2 тысяч человек с 15 орудиями, и главные вожаки их, Арапов, Чулошников и другие, решились защищаться самым энергическим образом.

В девять часов утра, 14 февраля, войска подошли к Бузулуку по двум направлениям: по самарской дороге – отряд Мансурова, а со стороны деревни Милоховой – отряд Гринева. Мятежники вышли из крепости и расположились для защиты на два фронта. Сильный огонь, открытый ими из пушек, заставил Мансурова приказать 23-й легкой полевой команды поручику Лесковскому с его драгунской ротой атаковать батарею, наиболее вредившую нам своим огнем. Врубившись в ряды неприятеля, Лесковский овладел двумя орудиями и преследовал мятежников до крепости, у которой был остановлен сильным огнем. В это время подполковник Гринев успел овладеть шестиорудийной батареей и ворваться в крепость с другой стороны. Получив об этом известие и желая отрезать мятежникам путь отступления, Мансуров приказал майору Соловьеву, с двумя эскадронами бахмутских гусар и ротой драгун 24-й полевой команды, занять дорогу, ведущую в крепость Тоцкую. Обскакав вокруг Бузулука, майор Соловьев застал мятежников в полном отступлении и преследовал их верст шесть или семь по дороге в Тоцкую крепость. Мятежники потеряли 217 человек убитыми, 286 человек пленными и 165 явившимися с покорностью; потеря Мансурова состояла из 1 офицера и 4 нижних чинов убитыми, 1 офицера и 8 нижних чинов ранеными. В Бузулуке было захвачено 15 орудий, 9 зарядных ящиков, 3 значка и 723 дротика. Сражение продолжалось три с половиной часа, и большая половина бывших здесь яицких казаков осталась на поле сражения[137].

Для поддержания связи с отрядом князя Голицына генерал Мансуров отправил к Бугуруслану одну роту гусар, а для разведывания о неприятеле выслал разъезд по дороге к Оренбургу. В таком положении он решился ожидать прибытия князя Голицына с его отрядом.

Последний, будучи задержан заготовлением продовольствия для себя и для Оренбурга, только 27 февраля достиг Бугуруслана, но и то оставил за собою половину транспорта. Для прикрытия его князь Голицын приказал полковнику Юрию Бибикову с его отрядом выступить из Нагайбака к Бугульме, а для защиты того края и вообще для действий в Башкирии был отправлен главнокомандующим из Казани отряд генерал-майора Ларионова, состоявший из команды Томского полка, эскадрона архангелогородских карабинеров, 82 изюмских гусар и эскадрона улан, сформированного казанским дворянством.

«Сей корпус, – доносил А.И. Бибиков императрице[138], – пойдет прямой дорогой до Бугульмы и оттуда маршами своими показывать будет, что он идет к Оренбургу московской дорогой, а потом обратится вдруг в левую сторону к Уфе, чтоб освободить сей города от облежания злодейского и поразить известного так называемого графа Чернышева».

Выступив 6 февраля из Казани, генерал-майор Ларионов[139] 21 февраля был еще в Кичуе, когда, 19 февраля, мятежники, воспользовавшись уходом отряда Юрия Бибикова, ворвались в Нагайбак и сожгли его[140]. Испуганный этим известием, Ларионов взял в Бугульме 105 солдат Томского полка, 52 казака, несколько орудий и, присоединив их к своему отряду[141], двинулся к селению Большой Акташ, куда и прибыл 27 февраля. Он подвигался вперед весьма медленно, хотя и доносил, что около Заинска и Мензелинска мятежников нет и что они, услышав о движении его, разбежались.

Таким образом, в конце февраля расположение боевых сил было следующее: по пути к Нагайбаку, в селении Акташе, стоял отряд Ларионова; из Бугульмы в Бугуруслан шел отряд Юрия Бибикова; в Бугуруслане находился отряд князя Голицына и, наконец, в Бузулуке стоял генерал-майор Мансуров со своими войсками. По имевшимся сведениям, главное скопище мятежников находилось в Сорочинске, имея авангарды в Тоцкой крепости и деревне Пронкиной. На помощь им шел атаман Овчинников с несколькими казаками, а затем выступил и сам Пугачев из Берды, с 1500 человек пехоты, казаков и 10 орудиями[142].

Располагая атаковать мятежников в Сорочинске до прибытия к ним подкреплений, князь Голицын 28 февраля выступил из Бугуруслана и, двигаясь прямою дорогой на деревню Пронкину и далее на Сорочинск, приказал генерал-майору Мансурову занять крепость Тоцкую[143].

Сильные морозы и метели замедляли движение, заставляя князя Голицына несколько раз останавливаться в степи и прикрываться кибитками, бывшими в обозе. Высланные им передовые отряды гнали пред собою мятежников, и один из этих отрядов Владимирского полка майора Елагина, пройдя беспрепятственно чрез деревни Гаевицкую и Яшкину, направился к деревне Пронкиной. В отряде его находились две роты гренадер, две егерские команды, по одной роте карабинеров, гусар и чугуевских казаков, 50 лыжников и четыре орудия. Зная, что в Сорочинске находится весьма значительное сборище мятежников и что на помощь им идет толпа из Берды, князь Голицын признавал отряд майора Елагина недостаточно сильным для самостоятельных действий и потому отправил в подкрепление полковника Хорвата с батальоном гренадер, эскадроном архангелогородских карабинеров, тремя ротами изюмских гусар, небольшим числом лыжников и с тремя орудиями[144].

Между тем майор Елагин занял деревню Пронкину без всякого сопротивления и 6 марта расположился на ночлеге, не имея никаких сведений о неприятеле и не приняв необходимых предосторожностей. Под покровом сильной бури и метели Пугачев в ту же ночь со всем ополчением, собравшимся в Сорочинске, быстро двинулся к деревне Пронкиной, сделал форсированный переход в 37 верст и внезапно атаковал отряд майора Елагина с толпой в 2300 человек. Передовые пикеты были сбиты, орудия захвачены, и часть мятежников ворвалась в селение.

«Хотя деташамент и был в должной осторожности (?), – доносил князь Голицын[145], – но нечаянное стремление, паче в темную ночь с бурей встречу, произвело некоторое неустройство». По первой тревоге майор Елагин с резервом бросился вперед, но нашел деревню занятою мятежниками и был окружен ими. Солдаты дрались отчаянно; 2-го гренадерского полка поручик Москотиньев с небольшою горстью своих людей геройски отстаивал орудия и получил 12 ран. Неподалеку от него отбивался от неприятеля майор Елагин, до тех пор, пока не был поднят на копья. Оставшийся старшим в отряде 2-го гренадерского полка секунд-майор Пушкин успел собрать отряд и атаковал мятежников в то время, когда капитаны Владимирского полка Квашнин-Самарин и 2-го гренадерского Олсуфьев, обойдя селение, атаковали неприятеля в тыл и фланг. Орудия были отбиты; «злодеи нашли со всех сторон жесточайшую оборону» и стали отступать. Кавалерия преследовала отступавших на протяжении четырех верст и «поражала сколько дозволяла темнота».

Полковник Хорват, находясь всего в восьми верстах от места боя, хотя и спешил на помощь, но прибыл в селение Пронкино, когда сражение было уже кончено и неприятель рассыпался в разные стороны. Мятежники потеряли убитыми более ста человек одних яицких казаков и десять пленными, в числе коих находились многие деятельнейшие помощники самозванца.

Отправясь сам в Берду, Пугачев оставил Овчинникова начальником ополчения, собранного в Сорочинске, и приказал ему, «будо князь Голицын сам с командой верных войск придет в Пронкину деревню, то б он со всей толпой, оставя Сорочинскую крепость, убирался в Илецкую, ибо он, Емелька, не знал, куда князь Голицын пойдет: на Яик или в Оренбург»[146].

Голицын занял деревню Пронкину, а мятежники очистили Сорочинск и Тоцкую крепость. Отступая к Новосергиевску, пугачевцы забирали с собою всех обывателей, истребляли хлеб и скот. Прибыв 11 марта в Сорочинск и соединившись здесь с отрядом генерал-майора Мансурова, князь Голицын, по необходимости заготовить продовольствие для отряда, принужден был остановиться на несколько дней; но, не желая дать неприятелю времени опомниться, отправил к Новосергиевску генерал-майора Фреймана с 2 тысячами пехоты и кавалерии[147]. Затем, оставив в Сорочинске, под начальством капитана Мосолова, 400 человек пехоты, 70 человек кавалерии и 14 орудий[148], он двинулся за Фрейманом и 17 марта занял Новосергиевскую крепость.

На следующий день князь Голицын намерен был выступить к Переволоцкой крепости, но, доносил он[149], «за чрезвычайной бурей и снегом принужден остановиться, отчего часть большая подвижного магазина еще не пришла. Злодеи не успели также сжечь здешнюю крепость; от наступления корпуса обывателей часть большую с собой выгнали к Илецкой крепости. По всем известиям, что я получил, видно, будто имеют намерение зад корпуса тревожить от Илецкой крепости, а из Берды берут свое злодейское войско к Татищевой».

Расположенная на левом берегу реки Камыш-Самары, при впадении ее в реку Яик, Татищева крепость имела весьма важное стратегическое значение для обеих сторон: она прикрывала пути в Оренбург, в Илецк и Яицкий городок. Удержать за собою такой пункт было весьма важно для Пугачева, а потому он собрал в Берде все свободные силы и, оставив Шигаева начальником над толпой под Оренбургом, отправился сам к Татищеву; туда же приказал он следовать и атаману Овчинникову из Илецкой крепости.

С прибытием последнего Пугачев мог располагать весьма значительными силами, доходившими до 8 тысяч человек[150]. Он принял все меры к обороне крепости и приказал к разрушенным стенам ее присыпать снеговые валы, которые, будучи облиты водой, обледенели и окрепли. Самозванец сам расставил пушки, назначил к ним прислугу из захваченных им в плен канониров и солдат, направил орудия в те стороны, откуда, вероятнее всего, можно было ожидать наступления Голицына, измерил расстояния до различных пунктов впереди крепости и обозначил колышками предельные поражаемые пункты. «Когда же, – показывал Иван Почиталин[151], – в Татищевой к обороне против князя Голицына было все приготовлено, Пугачев собрал всю свою толпу и говорил сначала, чтобы послужили с храбростью, потом дал приказ: тот день, как Голицыну прийти должно будет к Татищевой, чтобы была совершенная тишина и чтобы люди всячески скрылись, дабы не видно было никого и до тех пор к пушкам и каждому к своей должности не приступать, покуда князя Голицына корпус не подойдет на пушечный выстрел ядром».

20 марта разъезды Пугачева донесли ему, что князь Голицын пришел в Переволоцкую крепость и занял ее. Прошло два дня, прежде чем оба противника встретились, и дела приняли оборот невыгодный для самозванца. Эти два дня были употреблены князем Голицыным на обеспечение своего тыла и ожидание транспорта с провиантом. Не зная, что Овчинников со своими силами вызван под Татищеву, князь Голицын все еще опасался за свой тыл, тем более что из Илецка к Новосергиевску проходила большая дорога, весьма удобная для быстрого передвижения мятежников. Для помехи такому передвижению и вообще для обеспечения себя от всяких случайностей Голицын в Новосергиевске оставил два батальона пехоты, три эскадрона кавалерии и 10 орудий; последние по причине глубоких снегов только мешали движению отряда[152].

В день прибытия отряда в Переволоцкую крепость «злодейские партии из крепости Татищевой вертелись вокруг крепости, но всегда прогоняемы были». В четыре часа утра 21 марта князь Голицын лично произвел рекогносцировку Татищевой крепости, и так как его разъезды, подъезжавшие близко к крепости, не встретили никого, то князь и думал сначала, что Татищева, точно так же как и прочие крепости, будет оставлена мятежниками без боя[153]. Но посылаемые в течение дня частые разъезды к вечеру убедили его, что инсургенты намерены защищаться, что их собралось в Татищевой много, но сколько именно – князь Голицын не мог получить сведения[154]. Тем не менее, оставив в Переволоцкой крепости весь свой обоз и поручив охранение его подполковнику Гриневу с батальоном пехоты и двумя эскадронами[155], князь Голицын решился на следующее утро атаковать мятежников, имея в своем распоряжении не более 6500 человек[156].

В четыре часа утра 22 марта выступил из Переволоцкой, под начальством полковника Юрия Бибикова, авангард, состоявший из батальона гренадер, батальона егерей, 200 лыжников и трех эскадронов кавалерии. Чрез час по выступлении авангарда двинулись и главные силы. Неприятеля нигде не было видно, и Юрий Бибиков, приблизившись на четыре версты к Татищевой, остановился. Он выслал вперед разъезд из чугуевских казаков, который подошел почти к самой крепости, не встретив нигде неприятеля. Исполняя в точности приказание самозванца, мятежники тщательно скрывались за валами и в городе. Татищева крепость казалась опустелою, и трое казаков поехали узнать, не покинута ли она мятежниками. Стоявшие за воротами и следившие все время за движением разъезда Пугачев, Овчинников и Арапов выслали навстречу казакам бабу с хлебом и солью. На вопрос казаков: «Есть ли кто в крепости?» – она должна была заявить, что были злодеи да уехали, что теперь в городе никого нет и население просит князя Голицына вступить в крепость без всякого опасения. Хитрость эта не вполне удалась, ибо, лишь только казаки приблизились к воротам и увидели, что в городе и за валами стоит вооруженная толпа, они тотчас поспешили назад. Пугачев с Овчинниковым и несколькими приближенными бросились в погоню. Двое чугуевцев успели ускакать, а третий, исколотый копьями, был захвачен в плен. Самозванец пробовал допрашивать казака, сколько у Голицына войск, но тот, изнемогая от ран, мог только ответить, что 5 тысяч пехоты и 70 пушек[157].

Получив известие от прискакавших казаков, что мятежники приготовились к обороне, полковник Ю. Бибиков донес о том князю Голицыну, а сам двинулся к крепости, занял близлежащие высоты лыжниками и егерями, а на выдающихся местах поставил орудия. Князь Голицын тотчас же прибыл к авангарду, произвел новую рекогносцировку и «учредил корпусу марш к две колонны под предводительством: правую – генерал-майора Мансурова[158], левую – генерал-майора Фреймана[159], а передовой деташамент (Ю. Бибикова) составлял с правой стороны особую колонну, чтобы отнять способы бунтовщикам зайти во фланг». В таком положении войска подходили к крепости, «а злодеи, – доносил князь Голицын[160], – засевши в своем гнезде, притаились так тихо», что не сделали ни одного выстрела и не выслали ни одной партии. Пугачев, по его словам, запретил стрелять с тою целью, «чтобы наждать на себя и не терять напрасно ядер», так как наступающий спустился в овраг, не обстреливаемый из крепости. В этом овраге князь Голицын построил свои войска в боевой порядок: в первой линии стала пехота, а во второй – кавалерия[161]. Заметив, что две главных высоты, командующие над крепостью, не заняты мятежниками, он приказал поставить на них батареи и отправил батальон князя Одоевского в левую сторону для занятия третьей высоты, которая могла быть опасной, если бы пугачевцы успели занять ее и выставить свои орудия.

Когда все было готово, начальник отряда приказал открыть огонь по крепости, из которой отвечали выстрелами из 30 больших орудий. Более трех часов канонада с обеих сторон не прекращалась, и наконец, «приметив я, – доносил князь Голицын, – что отчаянных бунтовщиков из сего гнезда не можно будет выгнать одной канонадой, решился штурмовать крепость. Атака моя ни откуда не могла быть, как на правый их фланг», и потому генерал-майор Фрейман получил приказание начать наступление с батальонами князя Одоевского и подполковника Филисова. Едва Фрейман двинулся вперед, как Пугачев выслал из крепости сильную вылазку, поддержанную семью орудиями. Остановись на пригорке, орудия эти открыли по наступающим убийственный огонь, а пугачевцы произвели контратаку настолько стремительную и отчаянную, что привели в замешательство оба батальона.

– Братцы-солдаты, – кричали мятежники, – что вы делаете? Вы идете драться и убивать свою братию христиан, защищающих истинного своего государя императора Петра III, который здесь в крепости сам находится!

Слова эти могли, конечно, произвести сильное впечатление, если бы генерал-майор Фрейман не имел достаточной энергии и не успел привести в порядок расстроенные батальоны. Подкрепленный прибытием батальона князя Долгорукова, Фрейман перешел в наступление, но встретил энергическое сопротивление со стороны мятежников, беспрерывно усиливаемых прибытием новых сил из крепости.

По стремлению мятежников было очевидно, что на этом пункте должна быть решена участь боя, и потому, приняв здесь личное начальство над войсками, князь Голицын перевел постепенно на левый фланг всю пехоту генерал-майора Мансурова, а ему поручил начальство над всей кавалерией.

Мятежники дрались отчаянно, и на площадке перед крепостью в течение нескольких часов шел самый упорный бой с переменным успехом. Батальоны подполковника Аршеневского были уже введены в боевую линию, бой не склонялся ни на чью сторону, а между тем в резерве оставался всего один сводный батальон из Вятского и Томского полков, под командой капитан-поручика Толстого. Решаясь и его ввести в дело, князь Голицын приказал полковнику Ю. Бибикову с его егерями и лыжниками ударить во фланг неприятеля, генерал-майору Мансурову перейти в наступление с кавалерией, а генерал-майору Фрейману атаковать мятежников сразу тремя батальонами. Схватив знамя 2-го гренадерского полка, Фрейман бросился вперед, а за ним и все остальные войска, в том числе и батальон Толстого, пред которым, почти по грудь в снегу, шел сам князь Голицын с обнаженной шпагой. Генерал-майор Мансуров послал два эскадрона на илецкую дорогу, а двум ротам Чугуевского полка и двум эскадронам бахмутских гусар приказал занять большую оренбургскую дорогу.

Лишь только чугуевцы и бахмутцы стали огибать город и крепость, Пугачев и его сообщники поняли, что скоро путь их отступления будет не безопасен. Многие стали уходить, и в числе их сам Пугачев, показавший впоследствии, что к побегу из Татищевой его уговорил атаман Овчинников.

– Уезжай, батюшка, – говорил Овчинников, – чтобы тебя не захватили, а дорога пока свободна и войсками не занята.

– Ну хорошо, – отвечал Пугачев, – я поеду. Но и вы смотрите же, коли можно будет стоять, так постойте, а коли горячо будут войска приступать, так и вы бегите, чтобы не попасть в руки.

Не более как с четырьмя человеками самозванец выехал из Татищевой. Чугуевские казаки хотя и гнались за ним версты с три, «но как у него и его товарищей кони были самые хорошие, то чугуевцы догнать его не могли»[162].

За Пугачевым бежали его сообщники, и войска ворвались в крепость. Первыми взошли на вал два батальона 2-го гренадерского полка, а затем, левее, батальон Владимирского полка. Кавалерия, под начальством подполковника Бедряги, преследуя отступавших, проникла в город тремя въездами, а полковник Юрий Бибиков, со своей командой и лыжниками, «имел в то время сильный бой на илецкой дороге с множеством вышедшей из крепости пехоты и конницы»[163]. Не успевшие бежать мятежники защищались внутри крепости отчаянно и оставили на месте 1315 тел. Бой продолжался более шести часов, и «дело столь важно было, – доносил князь Голицын[164], – что я не ожидал таковой дерзости и распоряжения в таковых непросвещенных людях в военном ремесле, как есть сии побежденные бунтовщики». Войска преследовали отступавших на протяжении 11 верст, и впоследствии было найдено по дороге, в лесу и сугробах 1180 убитых. В плен взято 290 яицких и илецких казаков и более 3 тысяч человек разного сброда. Вся артиллерия самозванца, состоявшая из 36 орудий со снарядами и зарядными ящиками, осталась в руках победителей, которые лишились убитыми: 3 офицеров и 138 нижних чинов; ранеными: 19 офицеров и 497 нижних чинов[165].

Столь большая потеря в отряде князя Голицына вполне окупалась тем впечатлением, которое бой этот произвел на мятежников. Собранное самозванцем ополчение было рассеяно: Овчинников с частью своих сил отступил к Илецкому городку, а все остальное бросилось бежать степью, без дорог, по направлению к Переволоцкой крепости. «Го-то жертв с сердца свалился», – писал А.И. Бибиков своей жене[166] в день получения известия о победе под Татищевой, «а сколько седых волос прибавилось в бороде, то Бог видит; а на голове плешь еще более стала: однако я по морозу хожу без парика»…

Обрадованный блестящим успехом князя Голицына, главнокомандующий просил императрицу оказать благоволение генералам Фрейману, Мансурову и в особенности самому начальнику отряда. «Погрешил бы я против верности моей к вашему императорскому величеству, – прибавлял Бибиков[167], – если бы генерал-майору князю Голицыну, по отличному его усердию, верности, храбрости и искусству, не отдал пред вами заслуженной им от всякого справедливости, и если распоряжения мои в точности исполнялись и исполняются, то никому иному, как сему трудолюбивому сослуживцу, я присвоить долженствую, а потому и всякую милость и монаршее воззрение к нему, равно как бы оне собственно до меня принадлежали, поставлять буду».

Получив это донесение, императрица произвела А.И. Бибикова из премьер-майоров лейб-гвардии Измайловского полка в подполковники; генералов Мансурова и Фреймана наградила орденами Святой Анны, а князю Петру Голицыну пожаловала в Могилевской губернии, в Рогачевской провинции, фольварки Годиловичевский и Будинский «со всеми к ним принадлежащими угодьями»[168]. Два офицера, привезшие известие о победе под Татищевою крепостью[169], были произведены в следующие чины, а прочим всем участникам, писала императрица[170], «начиная от первого штаб-офицера до последнего солдата, бывшего в деле корпуса, всемилостивейше жалуем мы чрез сие невзачет третное жалованье».

Щедрые награды, пожалованные участникам, соответствовали тому впечатлению, которое произведено было в Петербурге донесениями и письмами А.И. Бибикова. «Теперь, – писал последний князю Волконскому[171], – я могу почти ваше сиятельство с окончанием всех беспокойств поздравить, ибо одно только главнейшее затруднение и было, но оно теперь преодолено, и мы будем час от часу ближе к тишине и покою».

Люди способны увлекаться, легко верить тому, что удовлетворяет их желанию, и потому неудивительно, что князь Волконский пошел еще дальше в этом отношении и пожелал императрице окончить войну с Турцией с таким же успехом, с каким окончены внутренние беспокойства. «Я, будучи, – писал он[172], – через уведомление от А.И. Бибикова, обрадован, что злодей Пугачев с его воровского толпой князем П.М. Голицыным совершенно разбит и что сие внутреннее беспокойство (которое столь много ваше милосердое матерно сердце трогало) к концу почти пришло, приношу всенижайшее и всеусерднейшее поздравление. Да дарует Всевышний, чтобы и внешнее беспокойство, по столь многим победам, полезным миром к бессмертной славе вашего императорского величества вскоре окончилось же».

Поздравления и пожелания стекались в Петербург из разных мест империи, и сама императрица спешила поделиться этою радостной вестью со своими сотрудниками. Она написала несколько писем, прибавляя в одном из них[173], что после дела под Татищево «гордящиеся сим разбоем ненавистники наши поубавят свое ликование». Для таких «ненавистников» в Коллегии иностранных дел составлялась для гамбургских газет статья о победе под Оренбургом, под заглавием: «Extrait d’une lettre de Pétersbourg à un comptoir de Hambourg», и была передана в петербургский почтамт для отправления по назначению. Послы и посланники иностранных держав торопились известить свои правительства, и некоторые писали о подавлении мятежа как о факте уже совершившемся.

«Вчера, – писал сэр Роберт Гуннинг[174], – от генерала Бибикова приехал курьер и привез весьма приятное известие об окончательном подавлении мятежа, вследствие совершенной победы, рассеявшей все мятежное войско».

Таким образом, победе этой было придано гораздо большее значение, чем она имела на самом деле. Правда, что под Татищево были уничтожены лучшие силы Пугачева, но один этот успех не мог подавить восстания. В Берде была еще значительная толпа мятежников, многочисленнее той, которая была собрана самозванцем для встречи князя Голицына. Ею распоряжался Шигаев, человек более самозванца способный и энергичный, державший блокаду Оренбурга строже, чем она была при Пугачеве. К этому необходимо прибавить, что сила самозванца заключалась не в личности его и не в численности тех войск, которые им были собраны против князя Голицына и оставлены под Оренбургом, а в сочувствии большинства населения, готового стать под его знамена. Этой последней силы не замечали современные представители власти, и большинство правительственных лиц пришли к той мысли, что с поражением мятежников под Татищево вопрос о подавлении восстания можно считать оконченным и остается только поймать самого Пугачева. С этою целью почти повсеместно были приняты соответствующие меры. Князь Голицын обеспечил от прорыва самозванца пройденное отрядом пространство и Казанскую губернию. Астраханский губернатор Кречетников, все еще остававшийся в Саратове, разослал курьеров ко всем комендантам и по всем городам с объявлением о победе войскам и народу. Он приказал, чтоб от каждого города были высланы конные разъезды по реке Волге, для захвата всех беглых мятежников. Предполагая, что Пугачев будет искать убежища на реке Иргизе в раскольничьих селениях, ему хорошо известных, Кречетников отправил есаула Фомина с небольшою командой в Малыковку, а для овладения Гурьевым городком приказал отправить отряд из Астрахани.

Гурьев городок очень беспокоил астраханского губернатора с тех пор, как был занят Овчинниковым. Приписывая успех мятежников слабости коменданта и губернской канцелярии, Кречетников приказал начальнику отряда в случае сопротивления жителей сжечь городок. «В сем городке одни казаки живут, – писал он князю Вяземскому[175], – а посторонних только шесть семей было, то я и рассудил, что их [казаков] уже жалеть не можно, ибо таковой явный и наглый бунт, если вдаль потерпеть, то было бы противу Бога, государя и отечества, а нужно его как наискорее сорвать и восстановить спокойство».

Получив известие, что посланный с гарнизонной ротой из Астрахани, для занятия Гурьева городка, секунд-майор Арбеков, следуя морем, «по худости льда, на пути обломился» и принужден был остановиться в Красном Яру, генерал Кречетников приказал отправить сухим путем подполковника Кандаурова с 3-ю легкой полевою командой[176]. В помощь Кандаурову было отправлено из Астрахани к Гурьеву городку одно судно, долженствовавшее заградить мятежникам и самому Пугачеву плавание по морю и лишить их возможности, если б они пожелали, удалиться в Мангышлак[177].

25 марта Кандауров выступил из Астрахани, присоединил к себе роту Арбекова, 200 донских казаков, 300 калмыков из отряда князя Дондукова и лишь 1 мая подошел к Гурьеву городку, где был встречен атаманом Труняшевым и 10 казаками. Прибыв в лагерь отряда на Черную речку, в 12 верстах от городка, депутаты от имени «всего злодейского их общества» передали ключи города и просили пощады и помилования[178]. Казаки не считали возможным сопротивляться; они уже знали, что дело их проиграно, что самозванец разбит и бежал из Берды.

Глава 6

Действия отряда генерал-майора Ларионова, назначенного для освобождения города Уфы. – Занятие правительственными войсками Нагайбака и Бакалов. – Просьба генерал-майора Ларионова об увольнении его от командования отрядом. – Назначение подполковника Михельсона. – Положение Уфы. – Попытка мятежников овладеть городом. – Поражение инсургентов у деревни Чесноковки. – Пленение Зарубина (Чики) и его сообщников. – Освобождение города Уфы от блокады. – Действия Михельсона в окрестностях этого города. – Покорность населения.

Одновременно с поражением, нанесенным Пугачеву под Татищевою крепостью, был уничтожен и главнейший его сообщник, самозваный граф Чернышев (Зарубин), руководивший восстанием в Башкирии и державший в строгой блокаде город Уфу.

Назначенный для освобождения этого города отряд генерал-майора Ларионова в конце февраля находился, как мы видели[179], в Большом Акташе и лишь 4 марта двинулся к Нагайбаку. Ларионов видел перед собою только отступавших мятежников, и жители селений, по которым проходил отряд, хотя и имели от полковника Юрия Бибикова свидетельства в полном раскаянии, но потом опять перешли на сторону мятежников.

«Жены и дети сих извергов, – доносил Ларионов[180], – в пустых местах разбросанные, не имеют никакого пропитания и пристанища, которых, чтоб они не могли вовсе пропасть, не прикажете ли раздавать желающим. Из вышеписанных же две женщины не только не хотят возвращаться к своим изменой остервенившимся мужьям, по желают и закон принять греческий, почему я и определил отдать их желающим в деташементе, дабы без пищи и от стужи не погибли».

При приближении отряда генерал-майора Ларионова к Нагай-баку, мятежники отступили к Бакалам и Стерлитамаку. Заняв 6 марта Нагайбак, Ларионов в тот же день выступил было к Бакалам, но поделанные инсургентами завалы и глубокие снега заставили его вернуться обратно. В два часа ночи 8 марта он выступил к Стерлитамаку, где, по сведениям, была главная толпа под предводительством пяти башкирских старшин. В 20 верстах от Стерлитамака отряд встретил конные разъезды мятежников. Ларионов выслал для преследования их 100 человек чугуевских казаков, 50 изюмских гусар и 100 человек улан Казанского дворянского корпуса под общим начальством майора Харина.

В подкрепление кавалерии было отправлено 50 человек пехоты с одной трехфунтовой пушкой. Преследуя отступавших, Харин с своей кавалерией дошел до Стерлитамака, где, будучи остановлен артиллерийским огнем мятежников, выждал прибытия главных сил. Ларионов приказал открыть огонь из своих орудий, двинул кавалерию в обход, а лыжников на батарею, «сделанную из сенных возов». После нескольких выстрелов башкирцы, число которых, по показанию Ларионова, простиралось до 3 тысяч человек, а по более достоверным сведениям, не превышало 1500 человек, обратились в бегство. Уланы Казанского дворянского корпуса преследовали неприятеля и отбили две пушки. «Младенцы мои, – доносил Ларионов[181], – сугубо показали, что они произошли из благородных сердец, воспаленных ревностью, усердием верноподданнической любви и должности к августейшей нашей матери и отечеству».

Разбитые башкирцы отступили к Бакалам, а Ларионов пошел с отрядом обратно в Нагайбак. Он испугался известия, что в Бакалы прибыл на подкрепление мятежников брат Зарубина (Чики), а у Мензелинска собираются «новые толпы с разными старшинами»[182].

Оставаясь в течение нескольких дней в Нагайбаке, Ларионов приказал находившемуся в Мензелинске полковнику Обернибесову строго следить за мятежниками, а полковнику Кожину, с отрядом в 630 человек и 4 орудиями[183], следовать к Бакалам и выгнать оттуда мятежников, число которых, по выяснившимся данным, не превышало 500 человек.

В денадцать часов дня, 12 марта, Кожин выступил из Нагай-бака, а следом за ним пошел и Ларионов с остальными силами. Подойдя к Бакалам, полковник Кожин был встречен огнем батареи, поставленной в воротах, и потому, сформировав колонну в 200 человек, приказал овладеть ею. Капитан Шепелев повел первый взвод колонны, дошел почти до самых ворот и готов был броситься на орудия, но был убит. Команда его замешалась, повернула назад, а за нею и вся колонна. Мятежники ободрились, но в это время подошел генерал-майор Ларионов и повторил атаку. Батарея была взята, мятежники отступили, и 13 марта Ларионов занял Бакалы с потерею: убитыми 1 офицера, 7 нижних чинов, ранеными 1 офицера и 20 нижних чинов[184].

В Бакалах Ларионов оставался в течение недели и не предпринимал ровно ничего. Таким образом, прошло почти полтора месяца со дня выступления отряда из Казани, а дело по усмирению края подвинулось вперед весьма немного, и город Уфа еще долго не мог получить никакой помощи. Главнокомандующий был крайне недоволен медленностью и нерешительностью Ларионова. «За грехи мои, – писал Бибиков[185], – навязался мне братец мой, А. Л., который сам вызвался сперва командовать особливым деташементом, а теперь с места сдвинуть не могу». Главнокомандующий требовал энергических действий и скорейшего наступления к Уфе, а Ларионов ссылался на трудности пути. Он говорил, что и без того узкие дороги, пролегающие среди лесов, завалены снегом и засеками из таких деревьев, «что разрубить их способу нет»; что мосты в самых крутых рытвинах все сожжены и ему приходится ходить окольными дорогами по глубоким снегам, так как для восстановления мостов потребовалось бы слишком много времени.

«Слабость моего здоровья, – прибавлял при этом Ларионов[186], – время от времени изнуряет меня до того, что я не в состоянии далее командовать. То посему и по ордерам вашего высокопревосходительства, сдав полковнику Кожину все надлежащее с подтверждением крепким о точности исполнения ваших ордеров, намерен под прикрытием чугуевской команды, которую ваше высокопревосходительство повелели возвратить в Бугульму, возвратиться в Кичуй, где у нового явиться вашему высокопревосходительству».

Получив это донесение, главнокомандующий рад был заменить Ларионова другим лицом, и потому, с прибытием 2 марта в Казань Санкт-Петербургского карабинерного полка, в котором находился подполковник Ив. Ив. Михельсон, А.И. Бибиков избрал его, как офицера весьма храброго, способного и деятельного, начальником отряда, назначенного для освобождения Уфы. «Представь, каково эти дни мне, – писал А.И. Бибиков к А.М. Лунину[187]. – Дворянского шефа [Ларионова] принужден переменить со всеми его куртками, а послать Михельсона, – он за болезнию попросился. Я уже и тому рад. Упетал меня сей храбрый герой: не мог с места целый месяц двинуться!»

Ив. Ив. Михельсон начал службу в офицерских чинах в 3-м мушкетерском полку, которым командовал тогда А.М. Бибиков. Участвуя в Семилетней и Турецкой войнах, Михельсон заслужил себе блестящую военную репутацию, был несколько раз ранен и за свои боевые подвиги награжден орденом Святого Георгия 3-й степени.

С назначением его теперь вместо генерал-майора Ларионова отряд последнего был разделен на две части, и полковнику Кожину было приказано передать кавалерию и 300 человек лучших людей Томского полка подполковнику Михельсону, а с оставшейся пехотой и Казанскими уланскими компаниями следовать в Кичуевский фельдшанец[188].

В два часа пополудни 18 марта подполковник Михельсон с небольшим числом карабинеров, прибыв в Бакалы, застал там Ларионова и принял от него 300 человек Томского полка с шестью полевыми орудиями[189]. Полковник Кожин, дождавшись прибытия из Мензелинска отряда Обернибесова и оставив его в Бакалах для обеспечения тыла Михельсона, сам с остальными войсками 22 марта выступил в Кичуевский фельдшанец[190].

20 марта двинулся вперед и Михельсон со своим отрядом.

Обложенная со всех сторон Уфа защищалась доблестью своих граждан, распорядительностью коменданта, полковника Мясоедова, и воеводы А.Н. Борисова.

При первых еще известиях о появлении самозванца уфимские жители готовились к обороне и решились не впускать в город мятежников[191]. Обыватели требовали оружия и формировали ополчение. Прибывший в Уфу по торговым делам 23-летний ростовский купец Иван Игнатьевич Дюков явился душою обороны. Мещанство провозгласило его своим предводителем, а дворянство, составив из себя ополчение, избрало начальником своим отставного майора Пекарского[192]; штатной гарнизонной ротою, отставными солдатами и казаками командовал капитан К.К. Пастухов. В Уфу стекались жители окрестных сел, помещики и духовенство с их семействами. Многие из них становились в ряды защитников, но при всем том силы обороняющихся были незначительны. Они состояли сначала из 200 человек солдат, из 250 человек дворянской роты Пекарского, 150 человек купцов, мещан и казаков под начальством Дюкова и 204 человека отставных солдат и разночинцев, – всего 804 человека. В городе было 40 орудий и при них 58 человек прислуги под начальством воеводы Борисова.

Впоследствии хотя сбором вооруженных помещичьих крестьян численность гарнизона и была доведена до 1650 человек, но и этого было недостаточно по сравнению с числом мятежников, ежедневно усиливаемых прибытием новых сообщников.

Защитники возлагали, впрочем, большие надежды на гористое и обрывистое положение города, затруднявшее атаку открытою силою. Река Белая, на всем своем течении вокруг города, была очищена от льда, и образованные таким образом искусственные полыньи прикрывали с этой стороны доступ мятежникам к городу. Вокруг Уфы были построены четыре земляные батареи и сверх того сформирована одна подвижная из четырех орудий, для усиления, в случае атаки, наиболее угрожаемого пункта.

Одна батарея была поставлена на реке Белой для обстреливания местности со стороны оренбургской дороги; вторая батарея была расположена на Усольской сойке, третья на кладбище – обе для защиты доступов со стороны сибирской дороги, и, наконец, четвертая батарея – на горе, над рекой Белой, для обстреливания Фроловской, Казанской и Ильинской улиц. Город был разделен на участки, охраняемые вооруженными гражданами.

Первые незначительные шайки башкирцев появились в виду города 1 октября, в день праздника Покрова Богородицы. В городском соборе была отслужена обедня и затем совершен крестный ход.

– Сегодня, – говорил народу протопоп Неверов, – святая Церковь празднует Покрову Божия Матери, это значит, что Матерь Божия спасает град сей.

– Ура! – отвечал народ.

– Пресвятая Богородица, спаси нас, – произнес Дюков.

Все пали на колени и горячо молились.

До конца октября мятежники не предпринимали почти ничего серьезного против города и ограничивались одной блокадою. Будучи сами плохо вооружены, башкирцы не питали себя надеждою овладеть городом открытою силой и потому вели беспрерывные переговоры, угрожая нападением и требуя сдачи и покорности. С ними переговаривались майор Пекарский, коллежские регистраторы Черкашенинов и Дуров, переговаривался и купец Дюков.

– Мы хотим видеть, – говорили мятежники последнему, – коменданта и воеводу; но если вы ими посланы, то скажите им, чтобы они не противились законному государю, а иначе город будет взят и жители все до одного человека перебиты.

Дюков отправился в город и привез им обратно весьма уклончивый ответ.

– Уфимское начальство само видит, – говорил он, – что городу не устоять: мало людей, оружия, пороху и хлеба; но народ хочет защищаться и не только не послушает начальников, но даже может быть в народе бунт, воевода и комендант могут пострадать лишением живота. Надо предоставить времени, и тогда, может быть, воевода и комендант найдут возможность сдать город.

– По указу его императорского величества, – сказал один из переговаривающихся предводителей мятежников, – дается вам три дня, или страшитесь государева гнева.

– А ты, умная голова, – спросил Дюкова тот же предводитель, – тоже не из командиров ли?

– Нет, – отвечал спрошенный, – я только теперь временный солдат всемилостивейшей государыни нашей Екатерины Алексеевны и должен исполнять волю начальства, как совесть и присяга повелевают.

– Хорошо, ступай, умная голова, скажи твоему начальству, что слышал, да и скажи жителям, особенно казакам, что-де им тяжкий грех поднимать руку на законного государя, что Бог и царь их накажут.

Дюков вернулся, и воевода приказал ему объявить народу без утайки все, что слышал от мятежников.

– Что же, православные, – спрашивал Борисов, – ужели, по-вашему, сдать злодеям город? Вы как хотите, а я до последнего издыхания буду стоять за веру, государыню и отечество, ведь я присягу принимал.

– Мы все присягу принимали, – отвечали собравшиеся обыватели. – Ура! Веди нас против злодеев.

Решение защищаться до последней крайности было твердо и бесповоротно. Ни угрозы бунтовщиков, ни манифесты Пугачева, или так называемые «воровские листы», появившиеся в городе, не могли поколебать обывателей. Нет сомнения, что среди населения были сторонники самозванца, которые принимали прокламации мятежников и тайком, по ночам, наклеивали их на воротах, стенах домов и даже церкви, но такие лица скрывали свое сочувствие и не решались выказаться. Чтобы прекратить подобные публикации, в городе было объявлено, с барабанным боем, что всякий, кто найдет подобные письма, должен представить их в воеводскую канцелярию; если укажет на виновного, будет награжден, а за утайку виновного и писем будет повешен. При таких порядках спокойствие в городе ничем не нарушалось. Башкирцы то подходили к Уфе, то удалялись от нее и зорко следили за всеми дорогами и захватывали всех проезжающих. Иногда отдельные лица или небольшие партии мятежников завязывали перестрелку, но почти всегда она была безвредна для обеих сторон. С своей стороны осажденные производили вылазки, из которых многие были весьма удачны. Всякий успех обороняющегося был встречаем жителями с восторгом. В конце октября перестрелки происходили почти ежедневно, но, будучи безвредны, не приводили ни к каким результатам.

В таком положении находилась Уфа, когда во второй половине ноября прибыл в Чесноковку уполномоченный Пугачева, яицкий казак Иван Зарубин (Чика), наименованный графом Чернышевым. Выше мы изложили те меры, которые были предприняты Зарубиным к расширению своей деятельности в крае и к распространению своей власти[193]. Формируя отряды и рассылая их по разным направлениям, Зарубин не забыл и города Уфы.

В день Введения во храм Пресвятой Богородицы, 21 ноября, мятежники подошли к городу, поставили на берегу реки Белой свои пушки и открыли огонь. Канонада эта была неудачна и, несмотря на большое число выпущенных выстрелов, атакующие успели зажечь только избу, одиноко стоявшую на берегу реки Белой. Пожар был скоро потушен, и результаты бомбардирования сказались лишь в том, что защитники лишились трех человек убитыми.

С наступлением сумерек толпа стала отступать к Чесноковке; из Уфы был выслан отряд в 240 человек, с двумя орудиями, который осторожно переправился через реку Белую и, маскируясь горой, зашел незаметно в тыл инсургентам. Атакованные врасплох мятежники обратились в бегство, оставив на месте 30 человек убитыми и 40 пленными.

Город праздновал победу: «ночью в церквах звонили в колокола и пели благодарственные молебны». Настроение населения было вполне удовлетворительное, но начальствующие лица сознавали, что если блокада протянется долго, то окажется недостаток в боевых припасах, и потому решено было беречь их и уклоняться от перестрелок с неприятелем.

Чтобы приучить жителей и гарнизон к внезапному нападению, начальство делало днем и ночью тревоги. По звону соборного колокола, трещоток или по зажжению маяка гарнизон должен был собираться на назначенных ему местах. «Жители, вооруженные чем попало, кольями, топорами, должны были выходить на улицу, не исключая, как говорит предание, и женщин»[194].

Неожиданное появление башкирцев у Уфы лишило ее жителей возможности сделать запасы продовольствия на продолжительное время, и почти в самом начале блокады стал ощущаться недостаток в фураже. Поэтому было решено произвести вылазку на соседние луга и запастись сеном из нетронутых еще стогов.

В семь часов утра, 12 декабря, большая часть жителей и даже женщины вышли из города под прикрытием команды и одного орудия; но лишь только начался сбор сена, как Зарубин (Чика) бросился на них с своим ополчением и успел захватить 50 человек в плен. В числе пленных находился священник Троицкой церкви Илья Иванов. Всех их представили самозваному графу Чернышеву, потом обыскали, завязали глаза и отвели в тюрьму, с объявлением, что на другой день они будут повешены.

На следующее утро их опять привели к Зарубину (Чике), который был совершенно пьян, полуодет, босой и, сидя в переднем углу под образами, едва мог шевелить языком. Приведенным пленным объявили, что сидящий под образами есть его сиятельство граф Чернышев, самый близкий человек к батюшке государю Петру Федоровичу, находящемуся ныне под Оренбургом; что граф прислан под Уфу требовать добровольной покорности и сдачи города без кровопролития. Пьяный Зарубин объявил, что всех милует, отменяет казнь, отпускает обратно в город, но с условием: передать, что видели и слышали, и уговорить население исполнить волю государя Петра Федоровича. 14 декабря пленные отправились в город, при входе были окружены войсками и отведены прямо в канцелярию для допроса. После того им было сделано увещание в соборе, все они были приведены к присяге и распущены по домам. Зарубин не получил никакого ответа и через два дня сам поехал к городу, с намерением вступить в переговоры. В девять часов утра 17 декабря он подошел к Уфе с значительной толпою и, видя, что население не намерено вступать с ним в сношение, приказал открыть огонь. С городских батарей ответили тем же, и Зарубин (Чика) принужден был отступить. Он разослал повсюду приказание, чтобы все способные носить оружие собирались в Чесноковку для взятия города Уфы. Мятежное население стекалось со всех сторон, и в течение нескольких дней, по словам современника, собралось до 20 тысяч человек.

С этими силами и 23 орудиями Зарубин, в семь часов утра 23 декабря, подошел к Уфе и открыл канонаду. Городские батареи отвечали весьма удачно и не допускали мятежников близко к городу. Заметив малолюдство защитников, стоявших у выхода Усольской улицы, инсургенты собрались здесь в значительном числе, успели перевезти через реку две пушки и, поставив их на горе, стали обстреливать город. Выстрелы этой батареи наносили большой вред строениям, но захватить ее или заставить замолчать у горожан недоставало сил. Тогда отставной вахмистр из дворян Дмитрий Аничков (Баталин тоже) взял 20 человек вооруженных людей и, зная хорошо местность, обошел батарею с правой стороны и открыл огонь в тыл мятежников. Прислуга у батареи была частью перебита, а остальная бросилась бежать. Аничков тотчас повернул орудия и осыпал картечью бегущих. В погоню за ними была выслана из города партия конных, успевшая захватить несколько пленных. Ополчение Зарубина разошлось в разные стороны, штурм был отбит, и победители захватили два орудия.

В три часа дня неприятеля не было уже в виду города, и население торжествовало победу. На следующий день полковник Мясоедов сделал парад всем вооруженным людям и было отслужено благодарственное молебствие. 25 декабря было опять молебствие, после которого зажиточные жители устроили угощение для защитников. Каждый взял к себе несколько вооруженных людей, «к сделанию с приятелями веселого времени». Пять бочек вина было отпущено от казны, но ни пьянства, ни беспорядка не было.

В течение целого затем месяца Зарубин (Чика) не предпринимал ничего против Уфы. Он усилил только блокаду города и изредка вел перестрелку, впрочем незначительную. Толпа его грабила окрестности, жгла запасы сена и разграбила соляные магазины в пяти верстах от города. Исподволь Зарубин собирал свои силы и 25 января снова явился под Уфой с 12 тысячами мятежников[195]. Набат призвал жителей к оружию, и обе стороны открыли огонь. Один из предводителей толпы, Губанов, прорвался было на Сибирскую улицу, но был выгнан, а Зарубин направился опять на Усольскую улицу и, остановившись на горе, распоряжался боем.

Зима этого года была снежная, и, по преданию, снег в Уфе лежал выше заборов, что затрудняло атаку: пехота мятежников, вооруженная преимущественно кольями и топорами, вязла в снегу и была поражаема пулями защитников. Атакующие подвигались вперед медленно, и отставной капрал Лодыгин решился повторить маневр Аничкова. Взяв 25 человек солдат, он пробрался между строениями, зашел в тыл атакующим и открыл огонь. Мятежники пришли в большое замешательство, и, по словам современника, Лодыгин бросился на самого Зарубина, но был убит. Команда его рассеялась, но в это время прибыла подвижная батарея и осыпала инсургентов картечью. Под Никой была убита лошадь, но он успел пересесть на другую и ускакал, а за ним бросилась назад и вся толпа. Отступление было самое беспорядочное и гибельное для мятежников: «их убивали без сопротивления, особенно увязших в снегу»; многие с отчаяния бросались в овраги и там гибли. Атакующие потеряли более 200 человек убитыми и 50 человек пленными; гарнизон и обыватели лишились 20 человек убитыми и ранеными. На следующий день был отслужен молебен, войска окроплены святой водой, а Лодыгин и все убитые похоронены с большою церемонией при Смоленском соборе. Низшим чинам были выданы денежные награды, а офицеры приглашены на обед к коменданту, полковнику Мясоедову[196].

Воодушевление защитников и вера в свою силу были так велики, что они желали идти в Чесноковку и выгнать оттуда Зарубина (Чику), но начальство не разделяло этого желания и считало более выгодным оставаться в оборонительном положении, предоставляя инициативу действий мятежникам. Малейшая неудача в наступлении могла передать город в руки инсургентов, и потому выгоднее было, оставаясь за укреплениями, дождаться прибытия помощи.

Помощь, однако же, не прибывала, и притом, идут ли войска на освобождение Уфы – никаких сведений не имелось. Продовольствие в городе истощалось, и все продукты сильно вздорожали: пуд ржи продавался по 1 руб. 20 коп., пуд пшеницы стоил 1 руб. 60 коп., а за воз сена платили по 2 руб., что, по тогдашним ценам, было очень дорого. Солдаты и вооруженные граждане получали половинную дачу провианта, а более бедные стали ощущать голод. За неимением сена большинство владельцев принуждено было кормить своих лошадей и скот древесными ветвями. В городе стали развиваться болезни, а с тем вместе явился ропот и неудовольствие; начались побеги, преимущественно среди помещичьих крестьян, собранных в город для защиты. Впрочем, побеги начались под самый конец блокады, были незначительны, и из регулярных войск бежал только один канонир Нагаев. Он ушел 23 марта, накануне того дня, когда подполковник Михельсон подошел к Чесноковке и разбил ополчение Зарубина (Чики).

Выступив из Бакалов и следуя через селение Тюряшево, подполковник Михельсон старался добыть «язъшя», но не мог никого захватить в плен, потому что «из них, злодеев, ни один живой не сдавался», а за неимением в деревнях жителей получить сведения о неприятеле было почти невозможно. Только 23-го числа, подходя к деревне Караяпуловой, при встрече авангарда отряда с толпою в 400 человек, Михельсон успел захватить 5 человек в плен. От них он узнал, что по дороге из города Уфы в деревне Жуковой находится 2 тысячи человек с 4 орудиями, а в Чесноковке стоит сам граф Чернышев (Зарубин) с 10 тысячами человек и значительным числом орудий.

Как ни опасно было оставлять у себя в тылу мятежников, собравшихся в деревне Жуковой, тем не менее Михельсон решился атаковать прежде всего главные силы, расположенные в Чесноковке, повернул вправо и пошел на деревню Арово, где и остановился с намерением переночевать и дать отдых отряду. Однако в пятом часу пополудни было замечено, что верстах в семи от места расположения отряда, в деревне Кляшевой, собралась толпа человек до 500. Выслав туда 200 человек пехоты и конницы, Михельсон приказал немедленно атаковать неприятеля и, не зная точного числа его, пошел и сам со всем отрядом. Инсургенты не дождались приближения правительственных войск и разбежались в разные стороны. Остановившись в деревне Кляшевой, Михельсон приказал играть зорю и разложить как можно более огней, а с наступлением совершенной темноты, в одиннадцатом часу ночи, выступил далее и в два часа пополуночи подошел к селу Третьяково. При приближении отряда в селении поднялась большая тревога, и бывшие тут мятежники, в числе 1000 человек с двумя орудиями, открыли огонь. Шедший в авангарде майор Харин, не обращая внимания на выстрелы, смело ворвался в селение, а высланные Михельсоном под начальством поручика Базарова лыжники, обогнув деревню и появившись в тылу, навели панику на инсургентов. Расстреляв в беспорядочной ночной стрельбе все свои патроны, толпа обратилась в бегство, оставив на месте все пушки. Большинство мятежников бежало в Чесноковку, и потому, желая воспользоваться впечатлением ночного боя и наведенным страхом, Михельсон, лишь только успел устроить в Третьяковой вагенбург, тотчас же двинулся к Чесноковке. Хотя ему приходилось пройти всего 5 верст, но Зарубин (Чика) успел выслать к деревне Зубовке 7 тысяч человек с 10 орудиями. Расставив по обеим сторонам дороги своих лыжников и растянув на версту в одну линию тысяч до четырех пехоты и конницы, Зарубин намерен был окружить ими Михельсона с флангов и тыла в то время, когда сомкнутая толпа в 3 тысячи человек ударит с фронта.

Встреченный огнем из 7 орудий, поставленных в деревне Зубовке, майор Харин, шедший в авангарде, остановился, выдвинул вперед одно орудие и, спешив часть кавалерии, начал отстреливаться. Михельсон отправил к нему на помощь часть пехоты, спешенных чугуевских казаков, санкт-петербургских карабинеров и одно орудие. Для прикрытия своего тыла он оставил до 100 человек конницы, 40 человек пехоты и 2 орудия. Мятежники наступали сначала весьма энергично, и хотя встречали повсюду сильный отпор, но не теряли надежды овладеть всем отрядом. Башкиры и татары, составлявшие главную силу толпы, дрались отчаянно и в плен не сдавались. Бой продолжался несколько часов, и наконец Михельсон решился перейти в наступление. Как только батарея мятежников «искусным действием наших орудий» была приведена к молчанию, Михельсон заменил пехотою спешенную кавалерию, а майору Харину приказал сесть на коней и атаковать неприятеля. Атака эта была произведена «с таким отменным мужеством, храбростью и расторопностью», что инсургенты были обращены в бегство и преследованы до самой Чесноковки, тогда же занятой майором Хариным.

Сражение продолжалось до двух часов пополудни 24 марта и окончилось полной и блестящею победою. Мятежники потеряли до 500 человек убитыми, лишились 25 орудий с зарядными ящиками и снарядами и 1560 человек пленными. В отряде Михельсона было 23 человека убитых и 32 раненых.

При самом начале боя, лишь только в Уфе услышали выстрелы, комендант, полковник Мясоедов, желая узнать, что происходило около Чесноковки, отправил капитана Пасмурова с 200 человек пехоты, лыжников, кавалерии и с тремя орудиями. Городские жители думали сначала, что между мятежниками происходит междоусобная перестрелка, но скоро получили известие от Пасмурова, что Зарубин разбит Михельсоном[197] и с 20 человеками своей свиты успел бежать в Табынск, куда за несколько дней перед тем отправил всю свою денежную казну и пожитки.

Остановившись с отрядом в Чесноковке, Михельсон повесил двух главных предводителей, а трех высек кнутом. Всех остальных пленных «после увещаний» распустил по домам, точно так же как распускал впоследствии всех тех, которые являлись к нему с повинной. Таких было очень много, «кроме башкирцев, – доносил Михельсон[198], – в коих злость и жестокосердие с такой яростью вкоренились, что редкий живой в полон отдавался, а которые и были захвачены, то некоторые вынимали ножи из карманов и резали людей, их ловивших».

«Найденные в сенях и под полами, – сказано в журнале[199], – видя себя открытыми, выскакивали с копьями и ножами, чиня сопротивление».

После поражения мятежников под Чесноковкой толпа, бывшая в Красном Яру, разбежалась почти вся сама собою, но для окончательного очищения этого пункта Михельсон отправил Изюмского гусарского полка капитана Кардашевского с его эскадроном, 100 человеками лыжников и 2 орудиями. Кардашевский не застал мятежников в Красном Яру и, узнав, что они бросили пушки и отступили на завод Потехина, двинулся для преследования их. Большинство инсургентов расходилось по домам, а некоторые скрывались в густых лесах, делая вокруг себя засеки для защиты от правительственных войск.

Отправив всех своих раненых и больных, отбитую артиллерию и собственные экипажи в Уфу, подполковник Михельсон, 26 марта, выступил к Табынску, приказав и капитану Кардашевскому, не вдаваясь в далекое преследование мятежников, идти к нему на соединение. Отойдя верст тридцать от Чесноковки, Михельсон получил на дороге рапорт табынского казачьего есаула, что он, собрав народ, захватил и сковал прибывших в Табынск Зарубина (Чику), Ульянова, Губанова и всех их товарищей. Михельсон тотчас же послал вперед поручика Матиса с карабинерами и казаками принять арестованных, а затем, в первом часу дня, 28 марта, и сам вступил в Табынск со всем своим отрядом. За поимку Зарубина (Чики) и Ульянова подполковник Михельсон выдал есаулу и его помощникам 500 рублей и отправил в главную толпу самозванца надежных людей с манифестами, увещаниями и с обещанием награды за поимку Пугачева.

«Теперь, – доносил он[200], – мне в здешних местах ничего не осталось более делать, как установить старый порядок и собрать людей в их деревни, в чем мои труды и не без успеху. Многие жители с великим раскаянием приходят ко мне, встречают меня из своих деревень и просят прощения в своих проступках. Я надеюсь, что в здешней околичности, в три дня все обитатели с покоем возвратятся в свои жилища, кроме тех башкир, кои ушли в горы.

Дня через два я другою дорогой возвращусь к Уфе, и как скоро мне удастся в тамошнем уезде обывателей, коих большая часть бегает по лесам, усмирить, то пойду к Уральским горам. Из допросов некоторых пойманных я усмотрел, что они весьма опасаются уфимских жителей и дворян и многие, единственно опасаясь оных, не возвращаются в свои жилища. Я за нужное почел Уфимской провинциальной канцелярии сделать предложение, чтоб запретить к обывателям делать придирки, а хотя бы кто и имел справедливые претензии, то взял бы терпение до восстановления совершенной тишины. Не знаю, будет ли сие от оной канцелярии довольно взято в уважение».

Предложение Михельсона, к сожалению, не было исполнено, и он с грустью должен был донести, что местное интеллигентное население само препятствует водворению порядка. «Об уфимских жителях, – писал он[201], – я с крайним соболезнованием должен донести, что они, невзирая на мое предложение, в окрестных деревнях, в отмщение, делают великие разорения». Один только прокурор Зубов хлопотал более о восстановлении общего покоя, чем о возвращении потерянного своего имущества, и сознавал, что всякая месть может довести до новых кровавых столкновений[202].

Занимаясь административными распоряжениями, Михельсон оставался в Табынске более недели. Он определил комендантом прибывшего из Уфы и бывшего перед тем в Стерлитамаке гарнизонного майора Мершилова, поруча в его команду всех табынских казаков, захваченную мятежниками в Нагайбаке пехоту, отбитую в сражении у Чесноковки, и 6 пушек, найденных в Табынске. С этими силами Мершилов обязан был, охраняя порядок в городе, иметь влияние на окрестное население и содержать его в тишине и порядке. Сделать это было не трудно потому, что обыватели являлись со всех сторон не только с повинной, но и с заявлением, что в случае надобности готовы собраться и действовать против злодеев. Мещеряки в особенности отличались чистосердечием своего раскаяния, «и я через короткое время, – писал Михельсон[203], – имею надежду иметь в деташементе моем, под предводительством известных вашему высокопревосходительству старшин Мендея Тюпеева и Султан-Мурада Янышева, лучшего войска 500 человек». Примеру мещеряков следовали и башкирцы: на Стерлитамакской соляной пристани, в 40 верстах от Табынска, они устроили съезд и совещание, для выбора депутатов и отправления их к Михельсону с повинной. Поводом к тому послужило возвращение в дома пленных, захваченных в Чесноковке. На всем пространстве от города Уфы до Стерлитамакской пристани население возвратилось в свои дома, доставляло Михельсону фураж, подводы и подписывало присяжные листы, разосланные повсюду на туземных языках.

Отправив Зарубина (Чику) и Ульянова в Уфу, дождавшись прибытия на подкрепление майора Тютчева с гусарами и возвращения капитана Кардашевского с отрядом, Михельсон 3 апреля выступил из Табынска и 4 апреля вступил в Уфу, где был восторженно встречен жителями. Отряд его в это время состоял из четырех рот Томского полка, роты егерей, шести рот Санкт-Петербургского карабинерного полка, четырех рот черных гусар, четырех рот изюмских гусар, двух рот чугуевских казаков и четырех орудий.

Со вступлением Михельсона все треволнения для жителей города Уфы были окончены и спокойствие в городе более не нарушалось. «В здешней провинции, – доносил он[204], – не только о злодеях уже не слышно, но почти всякий старшина обязывается набрать войско и следовать куда ему повелено будет». Один только Торнов успел собрать себе шайку и разорял жителей в окрестностях Бакалов. Для поимки его подполковник Михельсон отправил майора Харина с 600 человек[205] и двумя орудиями, а сам с 350 человеками регулярных войск, 50 мещеряками и с тремя орудиями пошел к Бирску, чтобы отрезать мятежникам дорогу к Сарапулу. Майор Харин не дошел еще до Бакалов, когда к Михельсону были доставлены атаман Торнов и бывший депутат Бугурусланской слободы Давыдов, связанные башкирским старшиной Кидрясом[206].

Вернувшись обратно в Уфу, подполковник Михельсон отправил к Бирску майора Тютчева с небольшим отрядом, для поимки некоторых иноверческих старшин, которые, доносил он[207], «вместо того чтобы последовать примеру прочих своих товарищей, собрались человек до 500 и везде разглашают, якобы то неправда, что их граф [Зарубин] и Пугачев разбиты, а спасся единственно я с 30 человеками».

При помощи партизана Султана Мурада Янышева майор Тютчев успел захватить двух главных возмутителей: старшину Ахмета Агеева и сотника Мурзакая Роткина, а партизан Михельсона Мандей Тюпеев, с своими верными сподвижниками, связал и доставил в отряд 68 человек бунтовщиков, в числе коих было только три татарина, а остальные все русские[208].

Легкий захват пленных, почти добровольная выдача главных зачинщиков бунта и просьба о помиловании были следствием ряда поражений, нанесенных бунтовщикам правительственными войсками. Мятежным жителям этой местности некуда было деваться: с запада и юга они были окружены войсками, на востоке прилегала бедная и разоренная горная часть Пермской провинции, а с севера подходил отряд майора Гагрина, освободивший от осады Кунгур и рассеявший толпы, бродившие в его окрестностях.

Глава 7

Оборона Кунгура. – Несогласия, возникшие между мятежниками. – Движение отряда майора Гагрина на выручку Кунгура. – Поражение мятежников при селении Ординском и городе Красноуфимске. – Происшествия под Екатеринбургом. – Деятельность Белобородова на заводах. – Положение обороны Екатеринбурга. – Афиши полковника Василия Бибикова. – Приближение отряда майора Гагрина. – Поражение мятежников в Уткинском и Каслинском заводах.

После неудачи, испытанной под Кунгуром[209], мятежники расположились вокруг города и не предпринимали ничего решительного. Один из прародителей, Савалат Юлаев, был ранен, другой, Канзафар Усаев, как посланный самим Пугачевым, не хотел подчиняться Кузнецову, и между предводителями толпы произошли раздоры и весьма крупная ссора. Кузнецов приказал заковать Усаева в железа и отправился в Чесноковку с жалобою к Зарубину (Чике). Начальником над инсургентами оставался красноуфимский писарь Михаил Малцев, не мечтавший уже об овладении Кунгуром, а заботившийся только о том, чтобы удержать свою толпу под городом и не выпустить из него майора Попова, энергические действия которого наводили страх на бунтовщиков. «Сей майор, – доносил А.И. Бибиков императрице[210], – есть первый из всех поныне мне известных здешних гарнизонных офицеров, который должность свою делает как верному подданному и расторопному офицеру надлежит».

«Объявите сему достойному штаб-офицеру, – отвечала императрица[211], – что я жалую его подполковником, и отпишите ко мне, в каких он летах[212] и не можно ль от него надеяться и впредь службы». Не зная лично Попова и не находя в Казани никого, кто бы его знал, так как Попов только осенью прибыл из первой армии, А.И. Бибиков не решился сделать никакого заключения о его способностях, но был уверен, что до прибытия подкреплений Попов удержит столь важный пункт, каким был Кунгур.

Город этот находился на пути из Сибири и Екатеринбурга, был главным городом обширной провинции, и, следовательно, освобождение его от блокады являлось делом крайне необходимым. Сосредоточивая силы для нанесения удара главному скопищу мятежников под Оренбургом, главнокомандующий мог отделить к Кунгуру лишь незначительные силы. Недостаток в силах приходилось возместить достоинствами начальника отряда, и А.И. Бибиков выбрал для этой цели Нарвского пехотного полка секунд-майора Гагрина, как человека надежного и лично ему известного своей храбростью. Передав в распоряжение Гагрина всего 200 человек Владимирского полка и два орудия, главнокомандующий поручил ему не только освободить Кунгур, но очистить дороги к Екатеринбургу и, войдя в сношение с Башмаковым, находившимся на Юговском заводе, вместе с ним принять меры к уничтожению волнений в крае[213]. С отрядом Гагрина была отправлена запасная амуниция и несколько ружей, для вооружения рекрут «достойного», как выразился главнокомандующий, майора Попова и граждан Кунгура.

Приближение майора Гагрина заставило мятежников отступить, и 25 января он беспрепятственно вступил в город[214]. Не имея точных сведений, куда направились инсургенты, Гагрин оставался несколько дней в Кунгуре, а затем, узнав, что они расположились по сибирской дороге в селениях Ординском (Ильинский острожек тож) и в Сабарке в 27–30 верстах от города, он в ночь на 30 января выступил для их преследования. Присоединив к своему отряду майора Попова с 10 человеками солдат Казанского батальона и 120 рекрутами, Гагрин взял с собою две городские пушки и 700 человек обывателей, пеших и конных, из числа собранных воеводою Миллером и коллежским асессором Башмаковым[215].

По дороге Гагрин узнал, что селения Ординское и Сабарка находятся в 15 верстах друг от друга и что наибольшее сборище мятежников расположено в селе Ординское. Приближаясь к последнему, отряд был замечен пикетом, состоявшим из 30 человек. В селении ударили в набат, инсургенты в числе до 2 тысяч человек заняли крайние строения и старую ветхую крепость, бывшую впереди селения. Крепость имела с трех сторон стены с башнями и двое ворот, в которых были поставлены по три пушки. Четвертой стены вовсе не было, и потому здесь группировалось большое число мятежников с шестью пушками, положенными на санях. Окружив себя со всех сторон рогатками, расположившись по башням и стенам, инсургенты ожидали приближения отряда.

Густой лес по обеим сторонам дороги, глубокий снег и вьюга заставили майора Гагрина двигаться в одной колонне. Мятежники встретили наступающих выстрелами и, бросившись в лес, охватили отряд с обоих флангов. Выслав на обе стороны по небольшому отряду пехоты, майор Гагрин с главными силами двинулся к крепости и ворвался в ворота. Защитники засели в домах и на колокольне, но, выбитые оттуда, зажгли селение в трех местах и обратились в бегство, преимущественно по дорогам сибирского тракта.

«Башкиры и казаки, – доносил Зарубину есаул Матвей Чигвинцов[216], – вскочив на коней, через реку переплыли, а иные, укрывшись кому где можно было, спасшись до ночного времени, пешком выбежали». Конница преследовала бегущих на протяжении трех верст, и бой, начатый в семь часов утра, окончился лишь к двум часам пополудни. Мятежники бросили 18 пушек и много снарядов; они потеряли 62 человека пленными и до 100 человек убитыми, в числе которых был и канцелярист Петр Лутохин. Атаман Мальцов с остатками своей толпы бежал в Красноуфимск, захватив с собою и содержавшегося в оковах Канзафара Усаева.

Из Красноуфимска он отправил Усаева в Чесноковку, но тот успел бежать с дороги и поехал в Берду с жалобою на Зарубина (Чику). Раненый Салават еще до начала сражения уехал домой, и мятежники, лишившись своих предводителей, рассеялись в разные стороны. Майор Гагрин возвратился в Кунгур, потеряв всего 4 человек убитыми и 12 ранеными, причем сам Гагрин был ранен дробиной в ногу, но не считал свою рану препятствием «продолжать поиски над злодеями»[217].

Пробывши несколько дней в городе и получая известия, что толпы инсургентов собираются у Красноуфимска, майор Гагрин двинулся туда преимущественно через те селения, которые выказывали наибольшее сочувствие к мятежу[218]. Следуя через села Сабарка и Златоустенское, Гагрин 5 февраля остановился в деревне Кашаевой, в 75 верстах от Кунгура и в 25 верстах от Красноуфимска. Здесь он узнал, что в Красноуфимске уже собралось до 4 тысяч мятежников, и потому, не полагаясь на свой отряд, состоявший преимущественно из обывателей, Гагрин пошел обратно в Кунгур[219]. Силы инсургентов оказались чересчур преувеличенными, и потому, лишь только майор Гагрин получил от Башмакова 442 человека пеших и 152 конных, набранных из горнозаводских селений[220], он тотчас же опять двинулся к Красноуфимску.

Собравшаяся здесь толпа имела уже новых начальников, во главе которых стоял красноуфимской станичной избы есаул Матвей Чигвинцов. Он организовал оборону, выставил передовые посты и зорко следил за движениями правительственных войск. Получив 15 февраля известие, что майор Гагрин остановился в селе Соксунское, в 50 верстах от Красноуфимска, есаул Чигвинцов просил помощи у Белобородова, стоявшего близ Екатеринбурга на Уткинском заводе. Сообщая, что к Красноуфимску подходит Гагрин с отрядом в 2500 человек и что для защиты города он имеет не более тысячи человек, Чигвинцов просил прислать ему подкрепления, «дабы, – писал он, – нашей армии, по малолюдству и за малоимением артиллерии и пороху, напрасно не погибнуть»[221]. Оставаясь «благонадежным в вышеписанном одолжении», Чигвинцов не получил, однако же, помощи.

«Вам чрез сие объявляю, – писал ему в ответ Белобородов[222], – я с моею армиею, которая уже, но власти всемогущего Бога, мне в управление поручилась, имею с лишком три тысячи и с крайним моим усердием занимаю самые к Екатеринбургу нужнейшие места и сам нахожусь поблизости оного. Итак, отступить или для вас из своего войска уделить никак невозможно, а хотя б вас артиллериею, т. е. пушками снабдить и можно [было], но пороха у меня в войске у самого недостаточно. Я же, усматривая из вашего требования, а паче же дошедшими до меня слухами, уверен, что кунгурское войско [отряд Гагрина], над армиею его величества взыграя, получило себе добычу от слабости предводителей, не имея настоящего при войске распоряжения, допуская солдат к богомерзкому пьянству… Для чего предаю вам мое наставление к распоряжению и лучшему управлению находящейся при вас армии, хотя в помощь себе выбрать, по общему войска согласию, верного, смелого и в нужных случаях неробкого человека, ибо армия всегда одним доброго распоряжения человеком против неприятеля ободрена бывает. И при сем вам накрепко подтверждаю, чтобы предводитель был выбран из верных рабов, который, по довольной уже вашей знаемости к его величеству, чистосердечные своя ревности оказует, а не из льстецов, кои только одним видом и обманством свои заслуги оказывают и в том крайне наблюдать, дабы от такого хищника впредь не можно было обмануться».

Пока предводители мятежников переписывались между собою, майор Гагрин 19 февраля подошел с отрядом к Красноуфимску. Построившись в боевой порядок, он приказал майору Попову с небольшим отрядом двигаться по правой дороге, пересекавшей реку Уфу, а капитану Дурново следовать по левой дороге и стараться обойти крепость; сам Гагрин с остальными силами намерен был штурмовать с фронта. Но как обе дороги расходились в самом ущелье, на ружейном выстреле от башен, то лишь только Попов показался в этом пункте, как был встречен огнем и атакой мятежников. Он остановился и открыл огонь; выход на дорогу вправо был ему прегражден, и план атаки должен был измениться.

Подкрепив Попова, майор Гагрин двинулся со всеми силами на укрепление и после незначительного сопротивления овладел им. Мятежники бежали по двум дорогам и были преследуемы на протяжении 10–11 верст, пока не рассыпались в разные стороны[223].

Бой продолжался до трех часов, причем мятежники потеряли 8 пушек, 40 человек убитыми и 55 пленными. В числе последних были: атаман Мальцов, одетый в кольчугу и потому отчаянно бросавшийся впереди всех в атаку, есаул Матвей Чигвинцов, управлявший Красноуфимском, и другие.

Отсюда Гагрин прошел в Ачитскую крепость, привел жителей к присяге, приказал майору Попову следовать обратно в Кунгур, а сам намерен был следовать к Екатеринбургу, обложенному толпою Белобородова[224].

Возвратившись в Кунгур, Попов узнал о своем производстве в подполковники и о том, что мятежники по-прежнему собираются с разных сторон к Красноуфимску[225]. Он тотчас же двинулся на их преследование, имея в отряде свою рекрутскую команду, 16 человек волжских казаков и 740 человек собранных из кунгурского купечества и окрестных обывателей, пеших и конных, вооруженных ружьями, копьями и луками; при отряде находилось четыре пушки с достаточным запасом зарядов[226].

Двигаясь через деревню Галухину, село Медянский Острожек и Преображенское, подполковник Попов прибыл 10 марта в Ачитскую крепость. Здесь он узнал, что мятежники собрались в деревне Ева, в 20 верстах от Красноуфимска, по ту сторону реки Уфы, и что число их простирается будто бы до 3 тысяч человек[227]. Подходя к Красноуфимску, Попов 14 марта был встречен передовою партией, но рассеял ее и вступил в крепость[228]. Отсюда он двинулся на Саранинский завод и 17 марта разбил инсургентов у деревне Бугалыша. Предводительствовавший ими Салават Юлаев бежал[229]. Подполковник Попов пошел к селению Богородскому[230], а затем вниз по реке Ирени «по татарским неспокойно живущим селениям»[231]. Хотя мятежники терпели повсюду поражение, но успели разграбить окрестности. Так, жители города Кунгура и ближайших деревень понесли убытку на 4393 руб. 76 коп., а в Красноуфимской крепости и Медянском острожке бунтовщики взяли все орудия, порох, ружья и деньгами от соляного сбора 3987 руб. 55 коп.[232]

Видя невозможность борьбы с правительственными войсками, мятежники частью возвращались в дома и старались скрыть свое участие в мятеже, а частью скрывались в лесах и пробирались в толпу, собравшуюся в окрестностях Екатеринбурга.

Еще выступая из Шуртанского Осокина завода, Канзафар Усаев, именем Пугачева, наименовал полковником отставного солдата Ивана Белобородова, дал ему 100 человек из своей толпы и приказал следовать к Екатеринбургу. Белобородов был уполномочен всем противящимся рубить головы, «а которые склонятся, тех жаловать вольностью, стричь волосы по-казацки и приводить к присяге» на верность императору. Двигаясь через Ачитскую, Бисерскую и прочие крепости и заводы, Белобородов набирал себе ополчение и 18 января 1774 г. пришел на Билимбаевский завод. Он потребовал к себе писаря горного ведомства, Дементия Верхоланцева, в распоряжении которого находилось 500 человек горнорабочих, и приказал ему рано утром следующего дня «выставить свою команду во фронт» и сделать перекличку по горным спискам. «Ночью на 19 января, говорит Верхоланцев[233], я выстроил 500 человек в одну линию против квартиры полковника [Белобородова] и ждал рассвета; Белобородов встал рано, ему доложили обо мне, и я тотчас был допущен».

– Что, любезный друг, – спросил Белобородов, – исполнил ли ты мой приказ?

– Исполнил, ваше высокоблагородие, – отвечал Верхоланцев.

Белобородов надел лисий малахай и вышел к команде.

Проходя вдоль фронта, он выбрал для себя 300 человек, а остальных забраковал по малолетству или по телесным недостаткам. Потом вынул свою саблю и, обратившись к Верхоланцеву, пожаловал его чином походного сотника.

– А вас, ребята, – прибавил он, – поздравляю с товарищем.

Верхоланцев поклонился; ему тотчас же остригли волосы по-казачьи и дали саблю.

Мастеровые и крестьяне бросились в кабак, но Белобородов, не желая допустить до пьянства, приказал разбить бочки, и лишь охотники пили вино из грязных луж. Народ бушевал по улицам, грабил дома начальников и заводское правление, конторские бумаги и архив были вынесены на площадь и зажжены.

– Горите, наши долги! – кричали рабочие, с криком и смехом бросая в огонь расчетные книги.

Усилив на Билимбаевском заводе свою толпу до 600 человек и имея 5 пушек, Белобородов пытался ввести среди своего ополчения некоторый порядок и разделил его на три части, назначив для командования ими сотников. Все русские рабочие были отданы сотнику Семену Варенцову, башкиры – Егафару Азбаеву, а черемисы – Оське Оскину. Каждому сотнику было выдано особое наставление, которым, писал Белобородов[234], «накрепко подтверждаю, чтоб имеющуюся в ваших сотнях русскую и татарскую воинские команды содержать во всякой строгости и вам послушании и крайне над оной наблюдать, чтоб были все в единодушном к службе его императорского величества усердии. А если кто из находящихся в ваших командах казаков оказываться будет в самовольствах, озорничествах и вам в непослушании, за то таковых упорственников и противников воли его величества наказывать вам без всякой пощады плетьми: русских при собрании русской и татарской команд, татар по тому ж, при собрании татарской и русской команд, дабы, смотря на то [каждый] мог страшиться самовольств и озорничеств, а паче противных поступков против воли его величества чинить не могли. Если же и затем кто-либо окажется в наивящем своем упорстве, то уже, для настоящего усмирения, присылать ко мне».

Из Билимбаевского завода Белобородов перешел на Шайтанский (Васильевский) Ширяева завод и, остановившись всего в 40 верстах от Екатеринбурга, отправил 30 человек на Уткинский казенный завод с требованием, чтобы население покорилось и шло на службу к государю. Жители не противились, а унтер-шихтмейстер Павел Жубринский отправился к Белобородову и привез ему 1500 руб. казенных денег[235]. Назначив Жубринского сотником, Белобородов приказал ему ехать обратно на завод и набирать там ополчение, а сам двинулся к Екатеринбургу, оборона которого была в плохом состоянии.

Екатеринбургские горные заводы находились в главном ведении полковника Василия Бибикова, не отличавшегося ни энергией, ни твердостью и решимостью характера. При первых известиях о начале волнений в Башкирии члены правления горных заводов указывали на необходимость принять меры к защите, но все предложения их отвергались Бибиковым с презрением. Он не допускал, чтобы замешательства под Оренбургом могли распространиться столь далеко, и потому первые распоряжения относительно обороны последовали только тогда, когда толпы мятежников уже ворвались в Исетскую провинцию.

В конце декабря для защиты Екатеринбурга с его ведомством было собрано 1235 человек заводских крестьян и от сибирского губернатора Чичерина прислано 405 человек солдат при офицерах. За рассылкой на посты и отправкой в разъезды, в самом Екатеринбурге оставалось вместе с солдатами горного ведомства 646 казаков, 28 солдат, 200 вооруженных заводских крестьян и 16 орудий[236]. Впоследствии часть и этих людей разослана была по постам, не принесшим никакой пользы. Небольшие команды эти были захвачены мятежниками или добровольно присоединялись к ним. Полковник Бибиков, писал Охлебинин[237], «сделал по границе пикеты из малого числа солдат, а большей частью из казаков, собранных из крестьян; никого из них не приготовил к службе, ни к тому, как им Пугачева разуметь должно, хотя время на то около двух месяцев было».

Получая известия, что восстание распространяется все шире и шире, что мятеж охватил всю Исетскую провинцию, полковник Василий Бибиков ограничивался сначала изданием одних объявлений, в которых призывал жителей Екатеринбурга к верности престолу и отечеству. Требуя от них присяги, по особой сочиненной им форме[238], полковник Бибиков, в своих периодических объявлениях сообщал краткие известия о ходе мятежа, о назначении главнокомандующим А.И. Бибикова, об изгнании инсургентов из Самары, об отбитии их от Кунгура и проч.

«Я не думаю, – прибавлял он[239], – чтоб кто, быв прямой сын отечества, для собственной и общей пользы великой нашей государыни, не восчувствовал от такого известия духа бодрости и усердия на поражение злодеев, которые большей частью есть башкирцы, стремящиеся оскорбить нашу православную веру, попрать освященный данный нам на пользу от великих государей закон, похитить и осквернить наших жен и детей, не говоря уже об имении, как то ими во многих русских селениях, к несчастью своему, или к ним приклонившихся, или на стремлении их лежащих и делается.

Где же отмщение мы получим за учиненное от них православным оскорбление, если не будем готовы на их поражение? Таковые обстоятельства, конечно, должны возбудить во всяком праведный гнев и обратить его на главы виновников нашего оскорбления. Не сомневаюсь я, чтобы всякий теперь остался при своей должности установленной Вечным существом и чтоб кто так был зол, чтоб стал одобрять воров и, к ним прилепясь, к совершенному своему несчастно, обратился разрушать покой любезного своего отечества, а думаю, всякий готов будет на таковых доносить».

Донесения эти были самого неутешительного свойства. В конце декабря и в самом начале января 1774 года известно было, что большая часть заводов с приписным к ним населением передались на сторону самозванца[240]. Тогда, 4 января, полковник Бибиков собрал совет, в который пригласил находившегося в Екатеринбурге генерал-майора Данненберга и всех членов главного заводского управления. Заявивши собравшимся, что в Каслинском заводе мятежники захватили 350 человек команды, а в Ачитской крепости 50 человек и что в распоряжении у него осталось всего 700 человек необученных рекрут, Бибиков отказывался защищать Екатеринбург. Такое заявление озадачило собравшихся на совещание, после шумных и горячих споров совет не пришел ни к какому решению, но положил, однако же, чтоб каждый член на другой день подал письменное свое мнение о мерах, какие принять необходимо. Все сходились на том, что необходимо укрепить город, запастись провиантом, вооружить людей, прочитать манифест императрицы и истолковать им предстоящие обязанности по защите города. Несколько дней полковник Бибиков рассматривал эти мнения и, наконец, 8 января собрал опять совет. В нем принимали участие генерал-майор Данненберг, коллежский советник Сокольников, надворный советник Охлебинин, коллежские асессоры Маслов и Метлин и секунд-майор Пушкарев. По прочтении поданных мнений полковник Василий Бибиков заявил, что, не надеясь на людей, назначенных для защиты города, дабы не быть бесполезной жертвою, не находит другого средства, как, согласно 120-й главе военного артикула, оставить город и вместе «с благородными» из оного выехать.

Предполагая, что все члены будут согласны с этим мнением, Бибиков заранее заготовил постановление совета и предложил членам подписать его. В постановлении этом предлагались следующие меры: 1) поручить премьеру-майору Пирогову приступить немедленно к укреплению города, обнесению домов рогатками и к возведению на важнейших пунктах батарей; 2) усилить со всех сторон пикеты и для того вооружить всех свободных людей, а недостающее число ружей и канониров к орудиям требовать от сибирского губернатора; 3) по городу делать «под крепким присмотром беспрестанные разъезды», а по всем главнейшим дорогам выставить в три линии пикеты с маяками так, чтобы первый пикет стоял в 5, второй в 10, а третий в 15 верстах от города.

«Но ежели сие, – сказано было в проектированном Бибиковым постановлении[241], – со всей верностью и усердием к ее императорскому величеству не будет иметь желаемого успеха и приметится в людях, которыми защищаться определятся, легкомыслие, склонность к измене и предательству начальников, то дабы не сделаться напрасной и бесполезной извергов жертвою, всем благородным в такой крайности позволяется выехать отсель в безопасные места, по их рассуждению. Но сколь возможность допустит всеми силами стараться сохранить интерес и военных людей, с военными снарядами вверенных в правление каждого; которых же из орудий забрать не можно, те испортить».

– Не видав еще никакой крайности, – говорил надворный советник Охлебинин, – постыдно подписывать определение, которое не согласуется ни с честью, ни с должностью и присягою.

Эти слова были поддержаны генерал-майором Данненбергом, коллежским советником Сокольниковым и коллежским асессором Масловым. Собравшиеся разделились на две партии: одна готова была подписать определение, а четверо от этого отказывались. Видя разногласие, полковник Бибиков прочел полученные им в тот день известия о возмущении в Исетской провинции и требовал разрешения на выезд из города. Охлебинин возражал, что полученные сведения преувеличены, что Исетской провинции, а тем более Екатеринбургу особой опасности еще не предстоит, и члены совета разошлись без всякого решения. Тем не менее происходившее в совете не было тайной, и проект определения, составленный Бибиковым, в тот же день сделался известным в городе. Народ «пришел в великую робость и большее еще потом уныние, когда увидел, что у полковника 50 подвод на дворе к побегу были в готовности». По улицам стали собираться народные толпы, и ежеминутно можно было ожидать возмущения. Тогда надворный советник Рооде собрал подведомственную ему монетную роту и рабочих с золотых промыслов и, производя сам разъезды днем и ночью, удержал порядок в городе. Распоряжения Рооде не нравились Василию Бибикову, и, считая их самовольными, он жаловался главнокомандующему А.И. Бибикову и сибирскому губернатору Чичерину. Последний требовал, чтобы силы, назначенные для защиты Екатеринбурга, не были разбрасываемы и приняты были меры к укреплению города. «Ваше высокопревосходительство, – отвечал Василий Бибиков[242], – справедливо изволите рассуждать, что, рассылая за злодеями малые партии, следствие [можно] обессилиться и погубить людей напрасно. Но ежели в обстоятельства войти, то также, кажется, я не без важной причины то делаю. Может быть, злословие или неосновательные вести другой вид дают моим распоряжениям, так я на то и ничего уже сказать не могу».

Полковник Бибиков говорил, что он разослал небольшие команды по заводам для ободрения жителей тогда, когда они еще не волновались, а «театр бунта» находился от одних во 100, а от других в 400 верстах. Небольшие команды эти, по словам Бибикова, легко могли, при содействии населения, защищаться от мятежников, потому что почти на всех заводах были орудия с достаточным запасом пороха и снарядов. «Но можно ли, – спрашивал Бибиков, – от своих воров быть где-нибудь безопасным? Следствие показало, сколь много свои плуты в состоянии зла наделать». На Кыштымском заводе, например, могло собраться до 10 тысяч человек мещеряков, «которые верности своей многие знаки показали», но когда мятежники подошли ночью к заводу и прочли манифест самозванца, то все жители взбунтовались, арестовали майора, офицеров и солдат. «Вот успех моих распоряжений, – писал Василий Бибиков, – и плод наших сил! Что ж бы я еще тут делать начал? Дожидаться воров в городе, а сие легко быть может; дорога близка и беспрепятственна, жители принять их [мятежников] лесть готовы».

Видя в каждом измену, Василий Бибиков не оставлял своего намерения покинуть город и с этою целью 10 января созвал опять совет, которому прочитал вновь полученные известия о восстании всей Исетской провинции и о занятии будто бы мятежниками Челябинска. Тогда генерал-майор Данненберг и коллежский советник Сокольников перешли на сторону большинства и подписали определение, а Охлебинин и Маслов отказались исполнить желание членов главного заводов правления. Охлебинин просил себе паспорта, а Маслов заявил, что он города ни в каком случае не оставит и с ним не расстанется. На другой день единомышленники Бибикова, собравшись вновь в канцелярии, постановили просить помощи из Казани и от сибирского губернатора, а Охлебинина и Маслова, как лиц, делающих «одно промедление в таком нужном и время не терпящем деле, оставить при их мыслях, а исполнение сделать по учиненному определению, согласно с указом 1714 года и впредь их по таким медлительностям в подобные сему рассуждения не приглашать[243].

Представляя это последнее определение главнокомандующему, полковник Василий Бибиков вместе с тем писал генерал-прокурору князю Вяземскому[244]: «Я почти не знаю, что в такой крайности и начать. Собран был совет из всех в здешнем городе находившихся штаб-офицеров, которые, по несогласию, родившемуся у них еще прежде, ни того, ни другого не делают. Я же, к несчастью, больше еще ненавидим за свои прежние распоряжения, для чего они без их совета делались (если можно назвать советом сборище вздору)».

Бибиков жаловался, что у него команды не более 100 человек, а собранные в помощь ей вооруженные крестьяне заявляют претензию, что они взяты не по очереди, что они стары и просятся домой за продовольствием и фуражом. То же самое писал Чичерину и генерал-майор Данненберг, просивший позволение вывезти из города присутственные места и деньги.

«Здесь, в городе, денежной казны имеется такая сумма, – писал он[245], – что с великим только сожалением сказать о том можно. Город вовсе не укреплен, и воинской команды в нем не более ста человек; рекрутов же хотя считается до 700, но многие распущены по домам; да хотя бы и все были налицо, токмо пальбе нисколько не учены».

В Екатеринбурге не было никакого порядка; команда полковника Бибикова была до того распущена и не знала своих обязанностей, что однажды ночью надворный советник Рооде отобрал все ружья у солдат, стоявших в карауле на гауптвахте у дома главного командира[246].

Беспорядки эти крайне опечалили главнокомандующего, и он, не зная всех подробностей, а основываясь на донесении полковника Бибикова, предписал всем чинам главного правления горных заводов находиться в полном повиновении последнего, хотя и младшего чином, но за действия которого он принимает всю ответственность на себя. Вместе с тем Александр Ильин приказал полковнику Василию Бибикову, по прибытии в Екатеринбург майора Гагрина с отрядом, передать в его распоряжение все находившиеся в Екатеринбурге средства горного ведомства. Гагрин мог прибыть нескоро, и распоряжение главнокомандующего нельзя назвать удачным. С предоставлением власти Василию Бибикову все члены правления отступились и не вмешивались в дело обороны города, а главный распорядитель думал только о том, как бы самому скорее удрать из Екатеринбурга.

При таких условиях и не встречая никакого препятствия, Белобородов постепенно окружал город, распространял свою власть на заводах и приводил население на верность императору Петру III.

«Для прельщения простых людей, – писал Яков Волегов[247], – разъезжает с партией в знатной одежде наряженный казак, имеющий на голове золотой колпак с портретом якобы покойного императора Петра III, и носит с собой указ на показание за его рукой народу, и приводит многих простяков в свою пагубную шайку».

Встречая сочувствие в населении, Белобородов усиливал свою толпу, обеспечивал ее продовольствием, добровольно доставляемым жителями, захватывал деньги и разорял заводы почти до основания. Расположенные по реке Белой и около Кунгура железные и медные заводы были разграблены, уголь сожжен, плотины разрушены, вода из прудов выпущена, строения разломаны, и все конторские дела уничтожены. «Приказчики, которые в руки им попались и скверной их присяги не приняли, замучены, конский и рогатый скот колют и жрут в домах господских; товары купеческие грабят, в питейных домах вино пьют безденежно, провиант и конские кормы обирают и женский пол сквернят блудом».

Опасаясь подвергнуться такой же участи и видя бездеятельность главного начальства, жители Екатеринбурга стали выселяться из города и потянулись к Верхотурью. Попытка Василия Бибикова остановить переселение не увенчалась успехом, и он подвергся насмешкам как оставшихся в городе, так и удалявшихся. «Честные и неустрашимые ваши поступки, – писал Башмакову асессор Москвин[248], – дали многим пример не трусить злодейской гнусной толпы, коя для всякого разумного, – в рассуждении трусов, в том числе и екатеринбургских, кои на соблазне подлости обозы свои через Верхотурье неведомо куда отпустили, с крайним уездным обывателям в подводах разорением, – ничто оное значит, как один только смех, а в самом деле произвел в народе возмущение, да и у нас с Камских заводов, все командующие, в том числе и друг наш Иван Яковлевич Ялымов, оставя свои места, не видев в глаза неприятелей, разбежались».

Власти бежали, а мятежники пользовались этим и окружали Екатеринбург. Аванпосты Белобородова стояли в 20–25 верстах от города и прервали сообщение, за исключением дороги, проходившей к Невинскому заводу. Доставка в Екатеринбург хлеба пресеклась. Скоро оказался такой недостаток в продовольствии, что лавки были запечатаны и вольная продажа запрещена. В течение нескольких дней пуд хлеба с 8 коп. поднялся до 17 коп. Отправленный для закупки хлеба и фуража, по единственной свободной дороге к Верхотурью, капитан Ярополков пробрался в Краснослободск, но назад вернуться не мог, потому что и этот путь был уже занят мятежниками.

«Вот, ваше сиятельство, наши дела, – писал Василий Бибиков князю Вяземскому[249]. – Я было испытывал счастье и посылал отсель партии поражать злодеев, человек по пятисот, но что же? Вместо боя от нерегулярных вооруженных крестьян, выходит с бунтовщиками дружеский разговор и только зовут один другого передаться на свою сторону. Многие же с нашей стороны, при первом выстреле из пушек, не только расстраиваются, но и бегают назад и к злодеям, а удержать таковой беспорядок и зло нет возможности, потому что при такой команде не больше состояние наше позволяет военных послать, как двух офицеров и человек 30 солдат, которым должно или своих удерживать в порядке, или оберегать начальника и артиллерию.

Не последнее зло угнетает нас и то, что крестьяне хлеба и сена сюда не везут, о чем, однако ж, старание еще от меня продолжается, и не знаю, успею ли что. К восстановлению ж покоя и пресечению зла не оставил я испытать всех средств, т. е. ласку, денежные награждения, обнародование с увещанием вестей, о поражении где-либо чудовищ; привел всех не только мастеровых вновь, но и сельских крестьян к присяге, по особо учиненной на сей случай форме, а наконец и самую строгость и страх, но очень мало вижу от того желаемого успеха».

Простоявши на Шайтанском заводе недели с три, Белобородов отправился на Уткинский казенный и Демидова заводы. На Уткинском заводе находился сержант Тобольских рот Курдов с шестью солдатами и набранными с заводов мастеровыми.

Курлов успел так организовать оборону, что Белобородов встретил здесь упорное сопротивление. Три дня сряду мятежники производили нападение на завод, но безуспешно, и лишь на четвертый, пользуясь своей многочисленностью, успели овладеть им. Курлов был изрублен, и потеря с обеих сторон простиралась до тысячи человек[250].

Овладевши здесь 15 орудиями, Белобородов побывал на Сылвинском, Илимском заводах и потом возвратился опять на Шайтанский. Повсюду он верстал рабочих в казаки, забирал деньги, назначал правителей и оставлял гарнизоны. Только один Сысертский Турчанинова завод не хотел покориться и признать власти самозванца. Владелец завода обнес его рогатками и надолбами, насыпал снежный с хворостом вал и полил его водою. Построив на выдающихся местах батареи и снабдив рабочих оружием, Турчанинов дал наставление, как действовать против мятежников, и такими мерами отстоял свои заводы от разорения[251]. С 15 и по 17 февраля, в течение трех дней, толпа инсургентов в тысячу человек[252] пыталась овладеть Сысертским заводом, но была отбита. На помощь осажденным была выслана из Екатеринбурга команда в 600 человек с пятью орудиями[253], которые заставили мятежников отступить.

С этого времени положение Екатеринбурга стало улучшаться. 15 февраля прибыл в город с командою подполковник Лазарев, посланный главнокомандующим уговорить башкирцев оставить самозванца и возвратиться в свои дома. Прежнее влияние Лазарева на башкирцев возбуждало большие надежды, и население города стало успокаиваться. Полковник Бибиков, сделавшись смелее, отправил несколько отрядов для очищения окрестностей Екатеринбурга. Высланный по сибирской дороге подпоручик Озеров, с командою около ста человек, имел дело с мятежниками у деревни Златогоровой. Численное превосходство неприятеля заставило его отступить и идти к Белоярской слободе на соединение с поручиком Костиным, высланным для его поддержки. Отправленный же по московской дороге с 700 человек секунд-майор Фишер дошел 14 февраля до Шайтанского завода, прогнал мятежников, преследовал их по билимбаевской дороге, отнял у них четыре пушки и образа. Предоставив всем желающим отправить своих жен и детей в Екатеринбург под охраной отряда, майор Фишер зажег завод в шести местах и возвратился в город без всякой потери. «Вот возмездие за нарушение покоя и измену, – писал полковник Василий Бибиков в своем объявлении жителям Екатеринбурга[254]. – Но сие еще начало болезней (?) их ожесточения. Никак и никогда не могут они себя ласкать благоденствием, продолжая зло.

Таковое сведение сообщая публике, надеюсь, что всякий подражать и ревновать будет обратиться на сих чудовищ и извергов, несмотря на злые их и бедственные прелести и удаляясь всегда от сообщения с ними».

«Вот плод бунта, – говорил полковник Василий Бибиков в другом своем объявлении[255]. – Мы, к несчастью, теперь ополчаться должны не только на своих единоземцев, но и на родственников, которых ожесточение ужасно: забыть свою должность, присягу, разрушить собственный покой и не надеяться никогда его возвратить. А для чего? Чтобы только слепо последовать главных бунтовщиков пагубным прелестям…» Так смело писал он по получении известия о приближении к Екатеринбургу отряда майора Гагрина.

Выступив из Ачитской крепости и проходя через Бисертскую и Кленовскую, Гагрин не находил в селениях жителей, кроме самых престарелых, а остальные были поголовно забраны в толпу Белобородова[256].

Переночевавши в Бисертском Демидова заводе, майор Гагрин 26 февраля подошел к Уткинскому заводу, половина которого прикрыта была снежным валом в 1[256]/2 сажени высотою; другая половина прикрывалась прудом с крутыми берегами, а затем шли рогатки, прикованные друг к другу толстым полосовым железом, за которыми были поставлены большие туры, набитые снегом. Поверх снежного вала был протянут частый ельник, а в четырех выходах поставлены пушки за рогатками. Завод защищался 700 человек под начальством самозваного подполковника Паргачева.

Часа за два до света Гагрин штурмовал укрепления и после незначительного сопротивления выгнал мятежников из Уткинского завода. Потеря инсургентами 15 человек была, конечно, ничтожна, но «от страху» сдалось 587 человек, взято 5 пушек со снарядами, много ружей, сабель и два знамени.

Для преследования отступавших была отправлена вся кавалерия отряда, и в подкрепление ее егеря посажены на лошадей.

Неприятель потерял 45 человек убитыми, 308 человек пленными, 4 орудия, много оружия и лошадей. Вся потеря Гагрина в оба сражения состояла из 4 человек убитых и 6 раненых нижних чинов.

На помощь разбитым спешил Белобородов с толпою в 425 человек[257], но опоздал и прибыл тогда, когда войска преследовали остатки разбитой шайки Паргачева. Белобородов вступил было в дело и атаковал отряд Гагрина «с превеликим криком, при пушечной пальбе», но встретил контратаку, веденную «с таким стремлением, что она [толпа] с тою же скоростью, с какой вперед стремилась, в бег обращена, оставя пушки»[258].

Белобородов бежал на Каслинский Демидова завод, где начал строить укрепление[259]. Окрестное население приходило с покорностью, принимало присягу и распускалось по домам. Из числа пленных виновные в подстрекательстве и бунте 803 человека были отправлены в Екатеринбург, 235 человек отпущены по домам, а 255 человек хорошо вооруженных присоединены к отряду; все укрепления, построенные мятежниками в разных селениях, были разрушены. Гагрин видел ясно, что большинство населения не преступно, что оно вовлечено в мятеж обманом и верит искренно, что называющий себя государем есть действительно император Петр III. Чистосердечное раскаяние многих давало надежду, что убеждения не останутся бесплодными, и потому Гагрин, выбрав нескольких человек, наиболее уважаемых, передал им манифест императрицы и увещание главнокомандующего и отправил их в Шайтанский завод и Илимскую казенную пристань, где находились еще мятежники, под предводительством есаула Павла Зубринского.

«Зубринский, – доносил А.И. Бибиков[260], – велел оное прочесть при собрании (конечно, от неосторожности), а посланные сказывали, что на Уткинском заводе тем наказания никакого не сделано, кто добровольно явился. Сие произвело такое действие, что как только начальник воровской Зубринский намерился бежать, то прочие до того не допустили», а майор Гагрин тотчас же отправил в эти селения команды под начальством капитанов Дурново и Морсошникова. На Шайтанском заводе и Илимской пристани было взято четыре орудия, 388 человек добровольно покорившихся и захвачены главнейшие предводители и зачинщики: Петр Паргачев, Павел Зубринский, Сергей Шепелев, Антип Менщиков и Федор Кощунов.

1 марта майор Гагрин ночевал на Уткинском заводе и 3-го числа вступил в Гробовскую крепость. Здесь он получил уведомление, что полковник Василий Бибиков высылает ему на помощь отряд из Екатеринбурга, «но как я, – доносил майор Гагрин[261], – и к разбитью злодейской толпы их не требовал, а по теперешнему обстоятельству оные [силы] мне не надобны, о чем к нему с прописанием резону рапортовал».

«Полковник [Бибиков], – стыдясь, писал Охлебинин[262], – что сей предводитель [Гагрин] с малою командою произвел толь великие успехи, спешил себе сколько-нибудь предоставить славы». Он командировал майора Фишера на Каменский завод со всеми силами, какие только были в Екатеринбурге, и приказал ему, преследуя мятежников, идти на соединение с майором Гагриным. Последний не принял этого содействия и, оставив Фишера в Коневской крепости, сам пошел на Каслинский завод, где Белобородов успел собрать до тысячи человек. Утром 12 марта майор Гагрин штурмовал Каслинский завод; мятежники были разбиты, и Белобородов бежал в Саткинский Лугинина завод. Он потерял 57 человек убитыми, 420 человек захваченными в плен и добровольно явившимися, 300 лошадей и четыре знамени, которые были публично сожжены[263].

Таким образом, очистив от мятежников весь край, от Кунгура к Екатеринбургу, и приведя к покорности большую часть заводов[264], Гагрин победоносно вступил в город с своим небольшим отрядом, состоявшим всего из 120 солдат и 670 человек полувооруженных крестьян. Заслуги Гагрина были оценены императрицею, и он был произведен в премьер-майоры[265]. Екатеринбург был избавлен от предстоявшей ему гибели, и тогда полковник Василий Бибиков не постыдился написать канцелярии главных заводов правления, «что посланными от него командами злодеи из слобод выгнаны»[266].

Со вступлением майора Гагрина в Екатеринбург мятежники рассеялись в разные стороны, но край этот еще нельзя было считать окончательно усмиренным. Белобородов с небольшим числом своих сообщников ушел, через селения Верхние и Нижние Киги, на соединение с Пугачевым, а бывшая с ним толпа, разделившись на мелкие шайки, бродила по разным направлениям и частью соединилась с толпою атамана Грязнова, хозяйничавшего в окрестностях Челябинска.

Глава 8

Занятие Челябинска отрядом генерала Деколонга. – Действия мятежников. – Бой у деревни Пергиино. – Отступление Деколонга. – Выселение челябинских жителей. – Жалоба главнокомандующего на бездействие Деколонга. – Намерение императрицы заменить его Суворовым. – Отказ графа П.А. Румянцева отпустить Суворова из своей армии. – Развитие мятежа. – Блокада Долматова монастыря. – Занятие инсургентами Курганской слободы и других пунктов на границах Сибирской губернии. – Деятельность сибирского губернатора Чичерина по усмирению восстания.

После неудачного приступа атамана Грязнова к Челябинску 10 января он, как мы видели, отступил к Чебаркульской крепости, оставив небольшую толпу башкирцев для блокады города[267]. Блокада эта продолжалась не долго, и 13 января генерал Деколонг, после незначительной перестрелки, занял Челябинск с своим отрядом.

Он пришел туда почти случайно.

Получив уведомление сибирского губернатора об отправлении в Челябинск орудий, предназначенных для оренбургской линии, и не подозревая, что город этот уже окружен мятежниками, генерал Деколонг с 10-ю и 11-ю легкими полевыми командами выступил из Верхнеяицкой крепости в Челябинск, с намерением присоединить орудия к себе и произвести поиск над мятежниками. На пути Деколонг получил два сообщения Веревкина: одно о бунте челябинских казаков, а другое – о появлении шайки Грязнова под городом. Ускорив свое движение, Деколонг лишь только вступил в Челябу, как получил просьбу о помощи от начальника екатеринбургских заводов, полковника Василия Бибикова. Не считая возможным бросить Челябинск, к которому, по слухам, должен был вернуться Грязнов, с вновь набранным на заводах ополчением и 20 пушками, Деколонг приказал следовавшим с сибирских линий майору Жолобову с 12-ю легкой полевою командою и майору Фишеру с двумя гарнизонными ротами повернуть к Екатеринбургу и идти на помощь полковнику В. Бибикову. Сам же Деколонг остался в Челябинске с тою целью, как говорил он, чтобы рассеять шайку Грязнова[268], но до 1 февраля почти не выказывал никакой деятельности.

Грязнов с толпою до 4 тысяч человек снова подошел к Челябинску и, расположившись в шести верстах, в деревне Першиной, почти ежедневно высылал небольшие партии с целью отрезать сообщение с городом, в котором находился весьма значительный гарнизон. Деколонг объяснял свою бездеятельность тем, что большинство мятежников конные, а у него конницы всего 240 человек, с которыми предпринять наступление невозможно. Окрестное население, не видя защиты от войск, частью по принуждению, а в большинстве добровольно посылало к Грязнову депутатов и, прося принять в покровительство, переходило на сторону самозванца. Оно находилось почти в безвыходном положении: от правительственной власти защиты нет, а мятежники грабят всех непокорных и покровительствуют покорившимся. Ясно, что держаться стороны мятежников было выгоднее, и Грязнов почти ежедневно принимал депутатов, приказывал им высылать из селений казаков и увеличивал свои силы.

Таким путем присоединились к мятежникам Карачельский форпост, Воскресенское село, Кургамышская слобода и др. Челябинск оказался отрезанным от главных путей, и Деколонг досиделся в нем до того, что стал опасаться за недостаток продовольствия для отряда. Попытка его рассеять мятежников, собравшихся в деревне Першиной, была безуспешна, хотя в донесении своем он старался доказать, что одержал победу.

Выступив 1 февраля из города и подходя к Першино, Деколонг нашел неприятеля готовым его встретить и расположенным впереди деревни в боевом порядке. По высотам были расставлены орудия, прикрытые набранной из крестьян пехотою, а впереди для встречи отряда была выслана башкирская конница. Тесня башкирцев, Деколонг хотя и дошел до деревни Першиной, овладел одной высотою, захватил 2 орудия и 180 человек пленных, но остальных мятежников не прогнал с поля сражения. На дальнейшие атаки он не решился «за наступившим вдруг большим туманом, а более по малости конницы, на оное покуситься и в видимую опасность вдаваться не рассудил». С двумя легкими полевыми командами, гарнизоном и городскими обывателями можно было сделать что-нибудь более простой прогулки до деревни Першиной и возвращения с потерею всякой надежды защитить город, который «с пустырями» имел более шести верст в окружности. Опасаясь к тому же остаться без продовольствия, Деколонг решился покинуть город на произвол мятежников. Предлогом для своего удаления он избрал письмо, полученное от полковника Василия Бибикова, сообщавшего, что «тамошняя окрестность и самый Екатеринбург от злодейских обращений весьма опасны». Бибиков писал, что если Деколонг не придет скоро к нему на помощь, «то не иное что в городе найдет, как самих бунтовщиков», ибо крестьяне весьма сомнительны и ожидают только «от злодейской толпы оказии».

Опираясь на то, что от Военной коллегии и от главнокомандующего войсками А.И. Бибикова приказано было ему защищать главнейшим образом екатеринбургские заводы, как приносящие «знатную пользу государству», Деколонг оставил Челябинск, но не пошел к Екатеринбургу, а к Шадринску. «Хотя бы в Челябе и надлежало оставить достаточный гарнизон, – доносил он генералу Чичерину[269], – по но малости войск оного уделить никоим образом было не можно».

Узнав о намерении Деколонга оставить городских обывателей без защиты, Исетская провинциальная канцелярия просила разрешения переселиться также или в Екатеринбург, или в ближайшие к нему места, с письменными делами, денежной казной и «со всеми верноподданными ее величества рабами»[270]. Начальник отряда изъявил на то согласие, и 4 февраля на видных местах улиц Челябинска было выставлено объявление, в котором Деколонг говорил, «что, имея важные и справедливые резоны, должен оставить город», взяв с собою всех верноподданных и прямо служащих ее императорскому величеству, идти внутрь провинции до Шадринска или где способнее его высокопревосходительство избрать изволит с войсками свое пребывание иметь».

Таким образом, в самом начале Деколонг свои действия или, лучше сказать, бездействие объяснял желанием удержать Исетскую провинцию от мятежа, развивавшегося на его глазах; потом говорил, что спешит к Екатеринбургу и потому не может оказать другим помощи, а в действительности пошел к Шадринску. Отступая к этому пункту, он ничего не защищал и даже не прикрывал ничего, кроме одной из числа многих дорог в Сибирь, а уходил из Челябинска потому, что боялся столкнуться с мятежниками. Он требовал, чтобы все те жители, «кои прямо и непоколебимо» желают служить императрице, «те б к походу с его высокопревосходительством, через 24 часа в самой крайней готовности, без тягостей и имея только на одни сутки себе пищи, конные верхами, а прочие пешие, с ружьем, какое у кого имеется, были готовы и ожидали бы на всякий час к выступлению повеления».

На следующий день, 5 февраля, по приказанию того же Деколонга было выпущено из бочек 7320 ведер вина; 7-го числа все жители приготовлялись к выступлению, а 8 февраля отряд выступил из Челябинска, забрав с собою всех бывших в городе рекрут, воеводу Веревкина, всех членов провинциальной канцелярии, денежную казну и всю годную артиллерию. За отрядом, оставя свои дома и большую часть имущества, последовали посадские, цеховые и прочие обыватели. В Челябинске оставлено: 648 четвертей муки, 37 четвертей круп, 389 четвертей овса, 20 479 пудов соли[271] и несколько испорченных орудий. За отрядом пошли: 192 человека купцов, 162 казака, И офицеров, 207 рекрут, 1350 человек крестьян, собранных Веревкиным для защиты города, Тобольская рота, состоявшая из 2 офицеров и 130 человек нижних чинов, вся провинциальная канцелярия с делами и с 23 168 руб. 59 коп. казенных денег[272].

Двигаясь через Карачельский форпост, деревни Сухоберскую и Заикову, генерал Деколонг был преследуем мятежниками и неоднократно ими атакуем. Хотя, по словам его, во всех этих стычках в отряде не было ни одного убитого, а у мятежников человек по 200 и более, тем не менее он ни разу не перешел в наступление, не мечтал о возможности рассеять неприятеля, а, напротив, торопился уйти и 15-го числа прибыл в село Воскресенское. Отсюда он отправил донесение сибирскому губернатору Чичерину, в котором, преувеличивая опасность, старался представить свое положение в отчаянном виде.

«Главный при мне недостаток, – доносил Деколонг[273], – как уже и выше объявлял, тот, что конницы весьма мало, которая на таковых варваров, каковы злодейские толпы, более нежели пехота потребна и без коей успеха в прекращении зла быть не может, ибо, за малосостоянием оной при мне, во все стороны для переимки злодеев посылать некого, а малыми партиями весьма опасно, потому что по тракту, где я следовал, находил все деревни пусты и жителей окроме стариков и малолетних, да и то весьма небольшого числа, никого нет. По объявлениям же захваченных значится, что все крестьяне разбежались, боясь, как видно, за свою продерзость должного наказания; да им же и от злодеев приказано во время моего с корпусом следования то учинить, дабы мне провианта, фуража и подвод получить было не можно. Чего ради, повторяя прежние мои требования, ваше превосходительство в последний уже раз прошу: городовых или по неимению оных выписных вооруженных и доброконных казаков, сколько набрать можно, выкомандируя в крайней скорости, отправить в Шадринск, а ежели тут меня не застанут, то приказать следовать по тракту, где я буду находиться».

Требование Деколонга о безотлагательной присылке к нему кавалерии можно бы было еще оправдать, если бы оно было сделано ранее или гораздо позднее. Теперь же был самый разгар зимы и глубокие снега препятствовали действию кавалерии настолько, что употреблять ее сомкнутыми частями было почти невозможно. Полезнее кавалерии были лыжники, которыми пользовались с таким успехом майоры Гагрин и Попов. Главный неуспех действий Деколонга лежал в отсутствии энергии и недоверии к своим силам. Он был уже человек старый, нерешительный, не доверявший тем войскам, которыми начальствовал. Недоверие это было так велико, что, двигаясь к Челябинску, не зная, где мятежники, сколько их и что город уже окружен ими, Деколонг в прибавку к своим двум полевым командам приказал 23-й полевой команде, прибывшей из Кузнецка в Омск, следовать к нему на соединение[274]. Он собирал к себе войска отовсюду, забирал команды въезде, где только мог взять, и после неважных стычек с мятежниками считал свои силы недостаточными и просил о присылке казаков.

«Если же, – писал он Чичерину, – и теперь ваше превосходительство сего во уважение принять не изволите, в таком случае, чтоб сие зло не ворвалось и в губернию вашему превосходительству порученную, удержать не в силах. Не остается мне более ничего, как, оставя производимые мной действия без всякого успеха, потянуться с корпусом моим на сибирские линии, потому особливо, что злодейские партии, будучи все конные, могут быть всегда впереди наших войск и тем пресекать способ к получению надлежащего для войск пропитания».

С отступлением Деколонга из Челябы не только вся Исетская провинция была предана на разграбление мятежников, но отдельные их партии стали проникать в Сибирскую губернию. Путь между Екатеринбургом и Тюменью был пресечен, и киргизы стали производить нападение на русские селения. Несмотря на то генерал Чичерин, по получении последнего рапорта Деколонга, передал в его распоряжение полроты пехоты и тысячу человек вооруженных крестьян Ялуторовского уезда и просил только его, присоединив посылаемые войска к своему отряду, очистить от мятежников хотя ту часть Исетской провинции, которая непосредственно прилегала к Сибирской губернии[275].

Сообщая о своих распоряжениях А.И. Бибикову, сибирский губернатор выражал, однако же, сомнение, чтобы Деколонг мог сделать что-либо серьезное для умиротворения края, хотя и хвалил войска, бывшие в распоряжении последнего. «Не извольте считать здешний гарнизон как прочие, – писал Чичерин А.И. Бибикову, – осмелюсь уверить дать им равенство людьми и экзерцициею с лучшим армейским полком; одно мое несчастие, не имею офицеров – собранная погань из всех мест».

Говоря, что он сделал все, что мог, «выслал 1840 человек на помощь Оренбургу», Чичерин справедливо выражал удивление, что войска эти не принесли никакой пользы и, будучи разбросаны Деколонгом по частям, сами уходили от мятежников. «Где ныне генерал-майор Станиславский? – спрашивал Чичерин, при котором одна легкая полевая команда (№ 14), – одна моя мушкетерская рота, три рекрутских и несколько казаков. Я никакого сведения не имею, а слышу, что поворотил и он».

При самом отправлении Деколонга в поход Чичерин собрал выписных казаков и намерен был отправить их на Сибирскую линию, чтобы они могли быть на случай нужды в полном распоряжении Деколонга, по тот отвечал, что казаки эти вовсе ему не нужны и что защита линии совершенно обеспечена. Спустя несколько времени Чичерин, получив известие о недостатке продовольствия на Оренбургской линии, хотел подвинуть туда запасные магазины, но Деколонг признал и это ненужным, «а что теперь кушают, – говорил Чичерин, – не знаю».

«Я бы за особливую милость почел, – прибавлял сибирский губернатор в письме А.И. Бибикову[276], – ежели бы изволили дать мне повеление прислать к вашему высокопревосходительству, для определения в армейские полки, сержантов; мог бы служить довольным числом очень достойных всеми хорошими поведениями, а притом выученных геометрии и геодезии, сколь возможность дозволяла и фортификации; с сожалением на них здесь оставающих [остающихся] без произвождения смотрю».

Воспользовался ли Бибиков таким предложением или нет, нам неизвестно, но бездеятельность Деколонга была для него прискорбна. «Из бумаг, сообщенных ко мне от Чичерина, – писал Александр Ильич императрице[277], – между прочим усмотреть изволите, что главный недостаток и в тамошних гарнизонах есть негодное собрание офицеров, от каковых и весь здешний край претерпел. Странному поведению генерала Деколонга или леты его, или вкоренившаяся сибирская косность причиной. Признаюся, всемилостивейшая государыня, что я бы лучше желал, чтоб сей генерал на нынешнее время там не был, и если бы возможно кого надежнейшего отправить, а его отозвать, то бы весьма казалось быть полезнее. Сего сам собою сделать не отваживаюсь, тем более что он указом Военной коллегии мне и не подчинен, а только ему содействовать велено, следовательно, перемена его от высочайшей воли вашего императорского величества зависит».

Предоставляя Бибикову на будущее время переменять командиров по своему желанию, Екатерина II писала ему, что сделала распоряжение об отправлении на место Деколонга генерал-поручика Суворова[278]. В день отправления этого письма Военная коллегия предписала фельдмаршалу графу П.А. Румянцеву исключить Суворова из списков 1-й армии[279], а последнему приказала с того места, где получен будет им указ коллегии, как можно поспешнее отправиться через Казань и явиться к Бибикову там, где он будет[280].

Фельдмаршал не отпустил Суворова и не исполнил высочайшего повеления.

«Генерал-поручику Суворову, – доносил граф Румянцев[281], – по указу Военной коллегии, к вновь назначенной команде немедленно бы ехать я приказал, ежели бы он в пути, а хотя и на месте, но не на посту в лице неприятеля противу Силистрии находился, к которому он мной определен и со вверенным ему корпусом, как на сей город по усмотрению удобности поиск сделать, так и Бирсов оберегать поручено. В сем случае я не мог на оное поступить из уважения, что сия отлучка подала бы неприятелю подтверждение по делам оренбургским, кои они воображают себе быть для нас крайне опасными, нежели они суть, и может быть, как я вижу из публичных ведомостей, вовсе исчезнувшие». Соблюдая прежде всего свой интерес, граф Румянцев просил назначить в распоряжение А.И. Бибикова вместо Суворова одного из генералов, «находящихся в России», по причисленных к его армии. Такого назначения не последовало, и Деколонг оставался командовать своим отрядом почти до усмирения восстания.

Дойдя до Окуневской слободы, Деколонг распустил по домам 800 человек крестьян, а жителей Челябинска и провинциальную канцелярию отправил в слободу Байчанку, под прикрытием рекрутской Тобольской роты, бывшей под начальством секунд-майора Фадеева[282]. Затем, узнав, что мятежники собрались возле Долматова монастыря и Шадринска, повернул к последнему.

Таким образом, все деревни и села между Челябинском, Екатеринбургом и Шадринском поступили в руки мятежников. Попытки отдельных лиц разогнать толпы инсургентов, бродивших по разным направлениям, были безуспешны. Управитель Окуневского дистрикта, Томилов, пытался пробраться в Челябинск с своим ополчением, но, узнав, что многочисленные толпы башкирцев обложили город и вешают всякого, кого только захватят, вернулся обратно. Набранные в разных местах крестьяне, под именем казаков, лишь только беспорядки касались тех пунктов, в которых они были собраны, тотчас же переходили на сторону инсургентов и усиливали башкирцев. Явились инициаторы и, под видом уполномоченных государем Петром Федоровичем, объявляли себя его полковниками и становились предводителями отдельных партий. Такие предводители не имели никакой связи и сношений ни с самим Пугачевым, ни с другими предводителями. Они действовали по своему усмотрению, грабили и разоряли все, что принадлежало казне и помещикам. В Исетской провинции известен был своей деятельностью Михаил Ражев, который, собрав значительную толпу, отделился от толпы, предводительствуемой Грязновым, занял Миасскую крепость, в 25 верстах от Челябинска, и проникнул потом до села Бродоколмацкого, подчиняя своей власти все близлежащие деревни. Самозваный капрал Матвей Евсевьев, сопровождаемый только шестью человеками мятежников, 31 января прибыл в село Теченское, был встречен народом и священниками с иконами, колокольным звоном и пением.

«Капрал, довольный такой встречею, величался честью, оказанной ему, и, не доходя до церкви 200 сажен, приказал всем остановиться, остановился и сам. Настала вдруг могильная тишина, нарушаемая только дребезжавшим голосом писчика Лебедева, читавшего народу, по приказанию Евсевьева, возмутительный лист или манифест Пугачева. Потом Евсевьев пил с народом вино в питейном доме, откуда, воротясь в мирскую избу, приказал сжечь на площади все дела, а старосту и выборного велел отменить; на место же их назначил атамана и есаула из тамошних крестьян; мирская изба была переименована в избу станичную. Затем, забрав казенные деньги и имевшуюся пушку, отправился в слободу Бродоколмацкую и оттуда в Миасскую крепость. Целовальника Теченского он увел с собою; крестьяне и казаки провожали его»[283].

Подобно Евсевьеву поступали и другие предводители партий; поступки их в городах и селах были однообразны: везде торжественная встреча, пьянство, упоминание на ектениях имени императора Петра III, сожжение дел, выбор новых правителей и грабеж имущества. Последнее, конечно, более всего привлекало на себя мятежников, и они стремились захватить в свои руки то, что представляло более богатую добычу. В этом отношении Долматовский Успенский монастырь, с находившимся вблизи его селом Никольским (ныне заштатный город Долматов), представлял большой соблазн для мятежников. Заняв его, они прежде всего могли в нем укрепиться и защищаться от правительственных войск; в монастыре были запасы пороха, ружья, пушки, продовольственные припасы, а для башкирцев богатое церковное имущество. Овладев этим пунктом, мятежники захватывали в свои руки всю Исетскую долину, покрытую многолюдными селениями, и приобретали прочный опорный пункт.

Долматовский мужской монастырь находился на возвышенном левом берегу реки Исети, на сибирском тракте, между Шадринском и Екатеринбургом, от которого отстоял в 158 верстах.

Монастырь был обнесен кирпичной стеной «с шпицами и амбразурами в два ряда и отверстиями для боя из мелкого ружья (бойницами)». Эта ограда охватывала собою площадь в 9450 квадратных сажен и имела вид шестиугольника. Высота стены была различна (от 2⅔ до 3 сажен), точно так же, как и толщина (от 1¼ до 2¾ аршина). В угловых местах стены возвышались башни с амбразурами для орудий и бойницами для ружейной стрельбы. Сообщение монастыря с окрестностями производилось через ворота, которых было трое: северные, южные и восточные или святые.

Овладение монастырем, по-видимому, не представляло особых затруднений для мятежников. Они рассчитывали на содействие приписных экономических крестьян, недовольных монастырским начальством и еще в 1762 году пытавшихся избить монахов Долматовского монастыря и лишить жизни его настоятеля, архимандрита Иакинфа. Восстание это, известное под именем дубинщины[284], было усмирено силою, виновные жестоко наказаны, а остальные сохранили ненависть к монастырской братии. Поэтому при первом известии о появлении Пугачева в близлежащих селениях замечено было некоторое волнение. Архимандрит Иакинф стал готовиться к защите, укреплял монастырь, просил помощи, но, видя, что ни из Шадринска, ни из Екатеринбурга ее не присылают, в начале января 1774 года отправился в Тобольск просить сибирского губернатора Чичерина прислать в монастырь войска.

В феврале 1774 года партия мятежников, в числе 500 человек, отделившись от Челябинска, появилась в первый раз у Долматова, под начальством атаманов Ражева, Пестерева и есаула Тараканова. Монастырь встретил инсургентов готовым к обороне, и хотя настоятель его, архимандрит Иакинф, находился в то время в Тобольске, но своими письмами постоянно призывал братию к мужеству и защите. В экономическом казначее, секунд-майоре Завороткове, архимандрит Иакинф нашел себе деятельного и энергического помощника. Заворотков воодушевлял на борьбу с врагами подчиненных ему крестьян села Никольского, предлагал им скрыться в стенах монастыря и защищаться огнестрельным оружием. Прежде других последовал совету староста Игнатий Стенин, а за ним стали переселяться в монастырь и другие со всем семейством и имуществом. Многие не слушали увещаний и остались в селе Никольском, ожидая прибытия мятежников.

Сельский священник Петр Лебедев своими поступками поддерживал дух возмущения и не советовал своим прихожанам переселяться в монастырь. Тем не менее в монастыре собралось 383 человека, в числе коих было 10 человек солдат и 20 крестьян-казаков, присланных еще прежде из Шадринска. В монастыре было 16 орудий и 80 ружей, большие запасы пороха, патронов и зарядов.

Во втором часу пополудни, 11 февраля, с колокольни монастыря заметили приближение толпы, шедшей с запада, от деревни Верхоярской, а вслед за тем возвратился в монастырь крестьянин Леонтий Боголюбов, которому мятежники засунули за пазуху бумагу для доставления ее монастырской братии. В бумаге этой, или, как сказано было в заголовке, в «известии о благополучии», походный атаман Прохор Пестерев писал, что он командирован из армии его величества с 1500 человек и 15 орудиями, для занятия Долматова монастыря, и потому просит покориться без кровопролития и выслать доверенных для переговоров.

«Сверх же того, вам объявляю, – писал он[285], – что уже и Казанская губерния, царствующий град Москва, также Нижний и другие города склонены наследником его императорского величества, государем цесаревичем и великим князем Павлом Петровичем, так и государем нашим Петром Федоровичем; Оренбургская губерния и показанные: Челяба, Троицкая и прочие жительства в склонность приведены благополучно; и если же, сверх сего, в верность не пойдете, то, конечно, оставаться будет вам от моей команды в беспорядке».

Не получивши ответа, мятежники в тот же день, с криком и гамом, ворвались в Долматов (село Никольское), зажгли два крестьянских овина и разбрелись по обывательским домам. Заняв дом крестьянина Петрова, бывший за рекой атаман Пестерев приказал устроить у своей квартиры виселицы, для наказания всех тех, кто откажется присягнуть императору Петру III. Скоро угрозы эти, в пример и устрашение населения, стали приводиться в исполнение. Атаман шайки повесил нескольких монастырских служителей, капитана Петра Вырубова и священника Павла Хорсина. Пестерев и его сподвижник Ражев истязали женщин, били многих кнутом и предавали разным пыткам всех остававшихся верными своему долгу и присяге.

На другой день после занятия села Никольского Пестерев отправил крестьянина Федота Макрушникова к монастырю с требованием, чтобы запершиеся в нем сдались без сопротивления. Посланный уговаривал собравшихся на стенах монастыря разойтись по домам и жить спокойно под защитой императора Петра III, обещающего свободу и вольность, и грозил в противном случае уморить всех голодом.

С своей стороны обороняющиеся уговаривали пришедшего оставить свое заблуждение и, по совету майора Завороткова, от имени всего Долматовского общества отправили Пестереву ответ, впрочем никем не подписанный[286].

«О благополучии вашем, – писали монастырцы, – известие сюда от вас, через мужика, здешнего крестьянина, прислано, в коем смешнова достойные прописаны бредни, чему никоим образом статься не можно, да и помыслит ужасно, чтоб покойному государю императору Петру III прежде чаемого общего воскресения из мертвых одному воскреснут. Правда, будет общее всем воскресение, но как Святое Писание нам доказывает, что праведные воскреснут в живот вечный, а грешные в мучение вечное, и так разумеется, что тем воскресшим не понадобится тогда ни царю престола своего, ни богатому имения своего, а воздаст Бог каждому по делам его. А сия гнусная чучела [Пугачев], назвавшись таким ужасным по России именем, на подобие якоб воскрес из мертвых и желает похитить самим Богом узаконенную власть грабежами, разбоем и кровопролитием, чего и в целом свете не слыхано. А как не безызвестно, что всякий монарх вступает на престол правления тишиной и весьма полезным всему обществу спокойствием; а как ваш мнимый государь Петр III, император, в своем ложном и то письменном, а не печатном манифесте всему обществу в сведение не предъявил, где он и в каких местах через двенадцатилетнее время находился и для чего только в одну Оренбургскую губернию вкрался, простых нашу братию, мужиков, особливо от прочих мест ослепленных не везде прельщать и приводить в конечную пагубу, и награждать склонившихся к нему [старается] крестом и бородою, травами и морями и всякой вольностью, – чем мы и без его награждения от милостивой нашей Монархини довольствуемся. Крест Спасителя нашего всякий из нас православный христианин чтит и поклоняется, а бороды природные у всякого по человечеству имеются, растущие па ней волосы по своей воле кто стрижет и бреет, а иной и отпущает, в том принуждения никому нет; травами же и бородами мы без награждения вашего довольны и недостатка никакого не имеем».

Монастырское общество заявляло, что оно готово бы было покориться, если бы называющий себя государем Петром III появился в столице, там был принят и объявил о своем восшествии на престол, без грабежей и разорения народа. Обороняющиеся просили прислать им более ясные доказательства о подлинности государя и возвратить захваченных их пленных. Пестерев отвечал требованием покорности и уверял, что государь в самом непродолжительном времени отправится из Казани «к своей супруге», что печатных манифестов ему до сих пор сочинять было негде, «а когда он, великий государь, вступит в Петербург, тогда уже и печатные указы будет по всем губернским провинциям и городам публиковать и о всем истинно доказывать».

Запершиеся в монастыре просили оставить их в покое, отступить и донести своему государю, что они не послушали увещания его атамана. «А ежели кровопролитное злодейство с нами делать усилитесь, – писали они Пестереву[287], – то Возбранная и Победительная воевода, Пречистая Благословенная Богоматерь нас защитить может. Так спасла она царствующий град Константинополь от Епифского воеводы, свирепого зверя кабана [?] и потопила в море многочисленные полки. Почему и ныне надежду нашу более на нее полагаем, что над вами, уже не так как с неверными, но яко с вероломными и поднимающими злодейским образом на своих братьев и на самую обитель оружие, учинит отмщение здесь, а особливо и в будущей жизни».

Отправив это увещание, долматовцы требовали, чтобы Пестерев через полчаса дал им ответ, что намерен делать. До вечера 12 февраля намерения неприятеля были неизвестны осажденным, а затем в монастыре был получен ответ, в котором предводитель мятежников писал, что в предстоящую полночь защитники должны ожидать на себя «храбрый пушечный удар». Пестерев и его товарищи надеялись, что молитвы Пресвятой Богородице и Николаю Чудотворцу (Великому) помогут им возвратить на истинный путь «из лесу заблудящих боязненных зверей и привести в истинную веру и кротость».

Ночь прошла покойно. Наутро в монастыре были отслужены утреня, обедня и молебен. Служивший иеромонах благословил крестом всех защитников, еще с вечера находившихся на своих местах.

В девять часов утра 12 февраля мятежники подошли к монастырю и открыли огонь из пушек и ружей. С монастырских стен отвечали тем же, и канонада эта продолжалась почти до полуночи, с малым вредом для обеих сторон[288]. Утром 14-го числа инсургенты вновь предложили осажденным сдаться, но, получив отказ, продолжали перестрелку. Видя невозможность с успехом штурмовать монастырь, мятежники рассыпались небольшими шайками по окрестным селам и завладели ими. Встречая сочувствие среди податного и заводского населения и распространяя восстание во все стороны, пугачевцы мало-помалу окружили Шадринск со всех сторон. Сношения его с окрестностями были прерваны, и никто из обывателей не мог и не смел выходить из города далее пяти верст. Дорога из Шадринска в Сибирь была отрезана, и всякая попытка восстановить сообщение была тщетна. Только в конце февраля Шадринск был освобожден от блокады, когда 20 февраля, со стороны Маслянского острога, подошел отряд майора Жолобова, а затем, 23 февраля, вступил в город и отряд генерал-поручика Деколонга.

Соединившись в Шадринске с 12-ю легкой полевою командою, Деколонг все-таки не знал, на что решиться, и находился в крайне тревожном состоянии. «Я здесь, – доносил он[289], – а вокруг меня и за мной в Сибирской губернии, но большой почтовой дороге к Тюмени, сие зло, прорвавшись, начинает пылать». Опасаясь за свой тыл, Деколонг оставил намерение идти на помощь Долматову монастырю и предоставил его собственной защите.

Между тем на помощь Пестереву подошла к монастырю новая шайка, под начальством яицкого казака Василия Митрофанова, который 22 февраля потребовал от осажденных полной покорности государю. Митрофанов писал, что все города «государственные, царственные, настольные и прочие российские, от первого даже до последнего, окроме половины Тобольской губернии», покорились государю и принесли «благополучное подданство». Он советовал осажденным не проливать напрасно крови и не навлекать праведного и неизбежного гнева его величества.

Монастырцы в тот же день отвечали, что если Петр III действительно жив и после клятвенного отречения от престола имеет законную причину принять опять скипетр Российской империи, то чтобы шел он в один из столичных городов, Петербург или Москву, и там объявил манифест о вторичном вступлении своем на престол.

«А то рассудите сами, – писали монастырцы[290], – что мы, будучи обязаны присягою должного подданничества всероссийской монархине, государыне императрице Екатерине Алексеевне и ее законному наследнику, как можем увериться пришедшему неведомо отколь, не в столицу российскую, но в один Оренбургской губернии край и в полые места человеку, без всякого доказательства, назвавшемуся таким большим по России именем, ибо и апостол в своем послании говорит: не всякому духу веруйте, но искушайте духи, аще от Бога суть; яко мнози лжепророцы изыдоша в мир».

Необходимость человеку, назвавшему себя государем, идти прежде всего в одну из столиц осажденные доказывали словами Спасителя, глаголавшего: «Не входяй дверьми во двор овчий, но прелазя инуде, той тать есть, и разбойник, а входяй дверьми пастырь есть овцам. Сему дверник отверзает и овцы гласа его слышат; и свои овцы глашает по имени и овцы по нем идут, яко ведят глас его; по чуждем же не идут, но бежит от него, яко не знают чуждого гласа. А вы же сами, еще не разобрав о истинности, прельстились к неведущему, да и нас прельщаете со стремлением невиннопролитием крови сынов российских и подняли оружие на святую обитель».

Монастырцы просили мятежников отойти без наказания Божия и обратиться в повиновение законной монархине. «Думается нам, – прибавляли они, – что вам, упражняющимся в ваших произведениях, не доставалось времени видать и читывать манифеста, за собственноручным ее величества всемилостивейшей государыни Екатерины Алексеевны подписанием о предводителе вашем [Пугачеве], то для пропитания при сем вам посылается один с тем, чтобы вы, по прочтении при собрании вашей партии, имели сюда оный обратно прислать».

Пугачевцы не отвечали, но спустя несколько дней, и именно 1 марта, в монастыре заметили приближение со стороны Шадринска новой толпы мятежников. Соединившись с теми, которые осаждали Долматов, и наскоро переговорив с ними, инсургенты в беспорядке стали отступать по дороге к Челябинску. Осаждавшие последовали за ними, и монастырь был спасен, к удивлению скрывшихся под защиту его стен. Поводом к столь быстрому отступлению было разосланное Деколонгом объявление, в котором он требовал покорности и писал, что «с состоящими при мне войсками, коих не менее трех тысяч, имею следовать к Екатеринбургу, для того в деревне Коротковой, в Долматове монастыре и в прочих по тракту лежащих местах приготовить к продовольствию тех войск провианта, овса и сена безнедостаточно».

Избавившись от осады и вздохнув свободно, монастырцы жестоко отомстили всем крестьянам, принимавшим участие в бунте. Под предлогом выслушания всемилостивейшего манифеста были собраны крестьяне к северным вратам монастыря. Их окружили солдаты и силою вдвинули во внутренность ограды. «Тех, кому выпал жребий принять возмездие за измену и убийство, возводили на крыльцо при верхнем жилье верхнего корпуса, по отобрании допросов в военном суде, тотчас на этом крыльце секли кнутом и кого бездыханного, кого едва дышавшего сбрасывали со стены за монастырь в рытвину, промытую вблизи током весенних и дождевых вод; кто оставался в живых под ударами кнута, тот умирал в снегу по падении в рытвину»[291]. Таких несчастных было 29 человек, а на всех остальных были разложены денежные убытки монастыря, простиравшиеся до 1026 руб. 21 коп.

Казнь и истязания не могли смирить волнующихся, и монастырские крестьяне уходили в толпу мятежников, которая, опасаясь встречи с правительственными войсками, отодвинулась к Челябинску, покинутому Деколонгом.

Последний, имея в своем распоряжении три легкие полевые команды, считал себя не в силах подавить восстание и действовать наступательно. Он делал по временам вылазки из Шадринска, разгонял бродившие в окрестностях его шайки, наносил им, как, например, при Уксянской слободе, значительные поражения, но отойти от Шадринска на дальнее расстояние не решался и доносил, что силы мятежников с каждым днем растут все более и более[292]. Это были остатки толпы Белобородова, разбитой майором Гагриным, шайки, отступившие от Шадринска и Долматова, и, наконец, башкирцы, собравшиеся на берегах реки Мияса. Видя бездеятельность Деколонга и разузнав, что у него вовсе не так много войск, как было сказано в объявлении, мятежники стали смелее.

Башкирцы разорили и ограбили деревни Иткульскую, Брылину, Усть-Миясский винокуренный завод и село Каргопольское. Одна из мятежнических партий, под начальством Осипа Сазонова, подходила к Троицкой крепости, два раза пыталась овладеть ею, но была отбита[293]; другие шайки, предводительствуемые, к сожалению, по преимуществу священниками, дьячками и пономарями[294], обратились к Тюмени, Туринску, Краснослободску, и наиболее значительная подошла к Кургану.

Появление их вызвало со стороны сибирского губернатора Чичерина энергическую деятельность. Из ямщиков городов Сургута и Березова, с прибавлением к ним конфедератов, он сформировал гусарскую роту. Тобольский президент Ефим Шевырин собрал из тобольского купечества 900 человек конных; тобольский ямской управитель Иван Борисов сформировал 120 человек из ямщиков и подгородных крестьян, по большей части отборных стрелков, имевших каждый при себе лыжи. Ополчение это, разделенное на четыре части, было разослано в Тюмень, Туринск, Краснослободск и Ялуторовск, причем в первые три пункта было послано, сверх того, и по одной рекрутской роте.

Пока части эти пришли по назначению, мятежники в числе 3 тысяч человек подошли к Курганской слободе. Для отражения их был сформирован отряд из 1900 человек крестьян и роты солдат с одним орудием, под общим начальством майора Салманова. Подходя к Кургану и оставаясь сам в резерве с 700 человек, Салманов отправил вперед капитана Смольянинова с ротою пехоты, 1200 человек вооруженных крестьян и одним орудием. Заняв Курганскую слободу и желая рассеять собравшуюся вблизи толпу, Смольянинов пошел ей навстречу, но изменившие крестьяне схватили его со всеми офицерами и выдали мятежникам. То же самое сделали крестьяне и с майором Салмановым. Инсургенты заняли Курган, оба предводители отрядов и некоторые из офицеров были повешены. Большая часть окрестных слобод с населением, простиравшимся до 18 тысяч душ, перешли на сторону мятежников. Чичерин приказал тогда, чтобы следовавшая из Кузнецка в отряд Деколонга 13-я легкая полевая команда была немедленно отправлена к Кургану. Присоединив к себе в слободе Байчанке секунд-майора Фадеева с рекрутской ротою, командир 13-й полевой команды, майор Эрдман, быстро двинулся к Кургану и был встречен мятежниками у Осиповой слободы. Смелою атакой Эрдман рассеял трехтысячную толпу, захватил всю артиллерию и письменные дела. Оставив на поле сражения до 600 тел, инсургенты отступили к Курганской слободе. Преследуя их, майор Эрдман в Иковской слободе был окружен толпою до 5 тысяч человек, приготовившихся к встрече и укрепившихся. По советам и указаниям местного духовенства[295] мятежники насыпали вал из снега и расставили орудия. Два дня продолжалась канонада с обеих сторон, и наконец майор Эрдман штурмовал Иковскую слободу. Мятежники были разбиты, бежали в Утяцкую слободу, и 24 марта Эрдман занял Курган[296].

Такая же неудача постигла и прочие шайки инсургентов. От Краснослободска они были отбиты подпоручиком Фефиловым, потеряли все пушки и много пленных. Прибывшие в Туринск и Тюмень роты с ополчением перешли в наступление и преследовали мятежников. «Оных поражая, – доносил Чичерин, – разгоняют, предводителей ловят и присылают в Тобольск, слободы и деревни утверждают вновь присягою».

Все это происходило на границах Сибирской губернии, а вся Исетская провинция и северная часть Оренбургской губернии были в полном восстании и находились во власти мятежников. Уральская горная возвышенность, с ее населением и заводами, была единственным и прекрасным убежищем для Пугачева после поражения его под Татищевою крепостью. Если бы Деколонг из Челябы двинулся на юг, то Пугачев мог быть окружен со всех сторон, но бездействие этого генерала дало возможность самозванцу оправиться, собраться с новыми силами и появиться там, где его вовсе не ожидали.

Глава 9

Бегство Пугачева из Берды. – Освобождение Оренбурга от осады. – Награды губернатору и жителям. – Преследование самозванца. – Бой у Каргалы. – Бегство Пугачева в Башкирию.

В день сражения под Татищеве, поздно вечером, Пугачев прискакал в Берду в сопровождении только четырех человек свиты: Ивана Почиталина, Василия Коновалова, Григория Бородина и шурина самозванца, Егора Кузнецова. Опасаясь наступления князя Голицына и вылазки из Оренбурга, Пугачев приказал тотчас же сменить с караула всех крестьян и солдат, а на их места поставить яицких казаков, как людей более ему преданных и более опытных в сторожевой службе.

В Берде еще не знали о поражении товарищей, и потому распоряжение это удивило многих.

– Что за чудо, что нас сменяют не вовремя и гонят целыми толпами в Берду? – спрашивали караульные друг друга.

Наиболее любопытные обращались за разъяснением к своим командирам, а те, сами не зная ничего, шли в Военную коллегию. В числе первых, явившихся в главное управление самозванца, был Хлопуша. Он застал в комнате только одного писаря Васильева, от которого не получил удовлетворительного ответа.

– Тебе что за нужда, – сказал Васильев, – знал бы ты свое дело, да лежал бы на своем месте.

Хлопуша отправился к Творогову и, проходя по улице, видел, что яицкие и илецкие казаки укладывали на возы свои вещи.

– Что это значит? – спрашивал Хлопуша.

– А это те казаки, – отвечал уклончиво Творогов, – что приехали из своих мест за хлебом и теперь собираются домой. Я с ними жену свою отпускаю, а ты поди и распусти свою команду.

Хлопуша исполнил приказание, пошел было к Шигаеву, но тот ушел из дома с Чумаковым и Григорием Бородиным.

Последний, будучи очевидцем всего происшедшего под Татищево, был уверен, что дело, затеянное яицкими казаками, проиграно окончательно, и потому в тот же вечер отправился к Шигаеву и рассказал ему события дня.

– Я поеду в Оренбург, – говорил Григорий Бородин, – и там расскажу, а между тем не можно ли его [самозванца] связать.

– Поезжай, – отвечали Шигаев и случившийся у него Федор Чумаков, – и предстательствуй за нас всех, чтобы помиловали, а мы постараемся его связать.

Переговорив еще с хорунжим Трифоном Горловым, Осипом Бановым и с калмыком Гибзаном, Бородин советовал им выдать Пугачева и явиться с повинной, а сам в ту же ночь уехал из Берды, причем Шигаев и Чумаков провожали его до реки Сакмары[297].

Рано утром, 23 марта, Пугачев призвал к себе Максима Шигаева[298], Андрея Витошнова, Федора Чумакова, Ивана Творогова, Тимофея Падурова и Коновалова. Он рассказал им откровенно о несчастье, постигшем его армию под Татищево, и спрашивал: что делать?

– Как вы рассудите, детушки, – говорил самозванец, – куда нам теперь идти?

– Мы не знаем, – был первый ответ опечаленных присутствующих.

– Я думаю, что нам способно теперь пробраться степью, чрез Переволоцкую крепость, в Яицкий городок; там, взяв крепость, можем укрепиться и защищаться от поиска войск.

– Власть ваша, – отвечали присутствующие, – куда хотите, а куда вы, туда и мы.

– Поедем лучше, ваше величество, под Уфу, к графу Чернышеву, – говорил Творогов, – а если там не удастся, то будем близко Башкирии, и там можем найти спасение.

– Не лучше ли, – заметил Пугачев, – нам убираться на Яик, ибо там близко Гурьев городок, в коем еще много хлеба оставлено и город весьма крепок.

Эти последние слова были поддержаны Шигаевым.

– Пойдем, – сказал он, – в обход на Яик, чрез Сорочинскую крепость.

Решаясь двигаться по этому направлению, Пугачев послал казака за Хлопушей.

– Ты шатался много по степям, – сказал ему самозванец, – так не знаешь ли дороги Общим Сыртом, чтобы пройти на Яик?

– Этого тракта я не знаю, – отвечал Хлопуша.

– Тут есть хутора Тимофея Падурова, – заметил Творогов, – и он должен знать дорогу.

Падуров не брался, однако же, быть провожатым по степи в зимнее время.

– Ты здешний житель, – говорил Пугачев, – сыщи ты мне такого вожака, который бы знал здешние места.

– Вчера приехал оттуда казак Репин, – отвечал Падуров, – и сказывал, что там дорога есть.

Репин был призван в совет, и ему приказано быть колонновожатым. Командирам полков велено готовиться к походу, но собирать к себе только доброконных, а остальным и всем пешим разрешено идти кто куда хочет. Шигаеву поручено раздать вино и деньги, которых было 4 тысячи рублей, все медной монетой[299]. Лишь только выкатили несколько бочек, из сорока бывших в складе, как народ с криком бросился к ним и каждый старался в широких размерах воспользоваться разрешением самозванца. Произошла свалка, шум и драка, а между тем Пугачев узнал, что один из ближайших его сообщников, казак Григорий Бородин, ему изменил и еще накануне бежал в Оренбург[300]. Если бы генерал Рейнсдорп, по получении известий от Бородина, в ту же ночь сделал вылазку, то, быть может, сообщники Бородина и выдали бы самозванца; но наутро они были уже бессильны, так как хорунжий Горлов успел донести о советах Бородина и об его бегстве. Пугачев не жалел ничьей головы для собственной безопасности, и поднимать вопрос о выдаче самозванца было равносильно добровольному пожертвованию жизнью без всякой пользы.

Приняв меры против заговора и опасаясь, чтобы до времени и другие не последовали примеру Бородина, самозванец приказал расставить к стороне Оренбурга особые караулы, не пропускать никого, и «тут, – говорил Хлопуша, – кто вознамерился бежать, множество [было] переколото».

На улицах Берды с самого утра видно было небывалое движение, укладывались пожитки и награбленное имущество, Шигаев раздавал медные деньги, а у бочек с вином шумела и бушевала пьяная толпа. Опасаясь, что шум и крики привлекут внимание оренбургского гарнизона и пьяное сборище может быть застигнуто врасплох, Пугачев приказал яицким казакам готовиться скорее к походу, выбивать у бочек дно; и вино широкой рекой полилось по улицам Бердинской слободы.

Взяв десять пушек и не ожидая, пока соберется все ополчение, Пугачев с яицкими казаками и толпой не более 2 тысяч человек выехал из Берды по дороге на Переволоцкую крепость. В слободе остались пьяные да те, что, потеряв веру в самозванца и не зная, куда приклонить голову, решились явиться с повинной. Длинной вереницей тянулись они к Оренбургу верхами, на санях и на дровнях; многие везли с собою хлеб и сено, но большая часть шла пешком с женщинами и детьми. В этот день пришло в город более 800 человек[301], а в последующие дни число их достигло 4 тысяч человек[302]. Всех прибывших сажали под арест и допрашивали.

Только после полудня 23 марта Рейнсдорп решился отправить в Берду 8-й легкой полевой команды секунд-майора Зубова с 600 человек егерей, оренбургских и яицких казаков. Отряд этот выступил из города в сопровождении огромной толпы жителей всех состояний, спешивших воспользоваться запасами продовольствия, собранными самозванцем для своей армии. Заняв Берду без всякого сопротивления, Зубов захватил до 50 артиллерийских орудий со всеми боевыми припасами и 17 бочек медной монеты (всего 1700 руб.), а пришедшие с ним жители забирали все, что попадало под руку. «Носился в городе слух, – пишет Рычков[303], – что в Берде городскими людьми учинены великие грабительства и хищения и якобы многие пожитки, в руках злодеев находившиеся, разными людьми вывезены в город».

В бывшем стане самозванца найдено столько продовольствия, что 15-тысячное население города было обеспечено им на десять дней[304]. Припасы прибывали в город ежедневно, и цены на все продукты быстро понизились. Пуд ржаной муки, стоивший 22 и 23 марта 13 руб., продавался 24-го числа от 80 до 50 коп.; фунт печеного хлеба вместо 40 коп. по 5 коп. и т. д.[305]

Утром 24 марта прибыл в Оренбург посланный князем Голицыным с известием о победе под Татищевой крепостью, а вслед за тем привезли одного из главных пособников Пугачева, ссыльно-каторжного Хлопушу[306]. Городское население собралось в собор для слушания благодарственного молебствия об освобождении города от осады. «La victoire, – писал Рейнсдорп князю Голицыну[307], – que Votre Altesse vient de remporter sur les rebelles rend la vie aux habitants d’Orenbourg. Cette ville bloquée depuis six mois et réduite à une famine affreuse, retentit d’allégresse et les habitants font des voeux pour la prospérité de leur illustre libérateur».

Называя князя Голицина избавителем Оренбурга, генерал Рейнсдорп не мог удержаться от того, чтобы не приписать и себе некоторой заслуги. Он писал в том же письме, что Пугачев «чрез высланную от меня команду будучи приведен в крайнее замешательство (?), единственно с верными ему, забрав лучшее имущество и десять пушек, бежал через Общий Сырт, по-видимому, на Переволоцкую крепость».

Мы знаем, когда бежал Пугачев и когда прибыл в Берду посланный Рейнсдорпом отряд секунд-майора Зубова, и потому не можем согласиться с последними словами оренбургского губернатора. Тем не менее, вспоминая все происходившее под Оренбургом, мы должны сказать, что со стороны Рейнсдорпа нужно было много энергии, чтоб удержать в порядке полуголодное население, страдавшее цинготной и другими болезнями и не видевшее конца своим бедствиям. Заслуга эта была велика, и Рейнсдорп был щедро награжден императрицей. «Желая всегда отличать, – писала она[308], – и награждать важные государству и нам оказанные услуги, по случаю усердного, ревностного и твердого вашего поведения, во время несчастного притеснения города Оренбурга клятвопреступниками, ворами и разбойниками, в знак нашего удовольствия посылаем к вам знаки нашего ордена Святого Александра Невского, повелеваем вам оные на себя возложить и носить. К сему еще присовокупляем пятнадцать тысяч рублей на покупку лент и звезд, из принадлежащих нашей статс-конторе доходов». Все жители Оренбурга были уволены на два года от подушного сбора, и в пользу города оставлена на один год вся прибыль от откупа[309].

Так кончилась шестимесячная осада города Оренбурга: мятежники были рассеяны, многие тысячи их содержались арестованными, но прошло несколько дней, прежде чем Рейнсдорп и князь Голицын узнали, куда скрылся Пугачев после бегства из Берды.

На другой день после сражения под Татищевой князь Голицын узнал, что Пугачев ушел в Берду, а вслед за тем получил известие, что он двигается к Переволоцкой крепости, с намерением пробраться на Яик. Желая преградить ему путь в этом направлении, князь Голицын приказал подполковнику Бедряге, с двумя батальонами пехоты, двумя эскадронами гусар и карабинеров и десятью орудиями, занять Переволоцкую крепость и выслать разъезды к Ново-Сергиевской. Через эту последнюю проходили дороги из Яицкого и Илецкого городков, и потому прочное занятие этой крепости имело весьма важное значение. «Пылая усердием и ревностью к службе и несмотря на свои лета и слабость здоровья», подполковник Милкович, по собственному почину, выступил из Сорочинска, с 240 человеками пехоты и шестью орудиями и в шестом часу вечера 26 марта занял Ново-Сергиевскую крепость[310].

Обеспечив себя в этом отношении, князь Голицын просил генерал-поручика Рейнсдорпа наблюдать за всем течением Яика и занять войсками слободы: Бердинскую, Каргалинскую и Сакмарский городок[311]. Оренбургский губернатор поручил коменданту, генерал-майору Валленштерну, осмотреть окрестности города, разослал повсюду гонцов с известием о победе и освобождении Оренбурга, сделал распоряжение о восстановлении почт, но ни Каргалы, ни Сакмары не занял солидными отрядами, а ограничился выставкой пред ними одних наблюдательных постов. Сакмарск он занял 50 казаками, под начальством атамана Донского; Каргалу оставил вовсе без наблюдения, а для получения сведений о мятежниках командировал несколько казаков и каргалинских татар на губернаторский хутор (от города только 12 верст) для примечания на тамошних высоких местах[312]. Даже Берда не была занята войсками, а ежедневно посылались туда очень небольшие команды за провиантом, которые приходили и уходили, оставляя слободу без всякой защиты. Под впечатлением неудач во время осады Рейнсдорп весьма долгое время оставался в пассивном положении и опасался взять на себя инициативу действий. Посты, выставленные им в тех пунктах, о занятии которых просил князь Голицын, были так слабы, что не могли задержать самозванца, и он успел воспользоваться оплошностью оренбургского губернатора.

Отойдя верст сорок от Берды, Пугачев, в ночь на 24 марта, остановился на хуторе Репина, а на следующее утро двинулся на хутор Углицкого, подходя к коему встретил человек тридцать лыжников, высланных подполковником Бедрягой для разведывания о неприятеле. Появление их испугало самозванца.

– Нет, детушки, – сказал он, – нельзя нам тут прорваться; видно и тут много войска; опасно, чтобы не пропасть нам всем.

Повернув назад, Пугачев пошел так быстро, что бросил на дороге три пушки и, видя пасмурные лица своих спутников, старался их утешить.

– Когда нам в здешнем краю не удастся, – говорил он, – то мы пойдем прямо в Петербург, и я надеюсь, что Павел Петрович нас встретит.

К вечеру 24 марта самозванец и его толпа пришли обратно на хутор Репина: дела их в это время были очень плохи. «Остановившись между гор и в снежных местах», как доносил подполковник Милкович, и имея с собою весьма малые запасы продовольствия, Пугачев и его сообщники были обложены лыжниками подполковника Бедряги, за которыми в крепостях Татищевой, Переволоцкой и Ново-Сергиевской находились более или менее значительные отряды. Если бы генерал Рейнсдорп занял Каргалу и Сакмарск, то Пугачев был бы окружен со всех сторон и прорваться сквозь такое обложение ему было бы трудно. Естественный вопрос: что делать? – был на устах каждого из беглецов.

– Теперь куда пойдем? – спрашивал Пугачев Шигаева и других ближайших своих сподвижников.

– Пойдем в Каргалу, – отвечали они, – а из Каргалы в Сакмару.

– Ну хорошо, а из Сакмары-то куда?

– Пойдем на Яик, а с Яика на Гурьев городок и там возьмем провианта.

– Да можно ли отсидеться в Гурьеве, когда придут войска?

– Отсидеться долго нельзя, – отвечали сообщники.

– Мы из Гурьева городка пойдем к Золотой мечети, – говорил казак Яков Антипов.

– Кто же нас туда проведет? – спрашивал Пугачев.

– У нас есть такой человек, – отвечал Антипов, – который там бывал.

– Я бы вас провел на Кубань, – заметил самозванец, – да теперь как пройдешь? Крепости, мимо коих идти надобно, заняты, в степи снега, то как пройти!

Все эти совещания ясно свидетельствуют, что ни Пугачев, ни его сообщники не знали, на что решиться, и не имели никакого определенного плана действий. Присутствовавший на совещании башкирский главный атаман Кинзя решился вмешаться в разговор. Не говоря по-русски, он просил татарина, яицкого казака Идорку, быть переводчиком.

– Куда вы, государь, нас теперь ведете и что намерены предпринять? – спрашивал Кинзя Пугачева. – Для чего вы не спрашиваете у нас совета?

– Я намерен, – отвечал самозванец, – идти теперь в Каргалу или в Сакмарский городок, пробыть там до весны, а как хорошее время наступит, то пойду на Воскресенские Твердышева заводы.

– Если вы туда придете, – заметил Кинзя, – так я вам там чрез десять дней хоть десять тысяч своих башкирцев поставлю.

– Очень хорошо, – отвечал Пугачев.

Итак, решено было идти сначала на Каргалу, а потом в Сакмару[313]. Пугачев отправил воззвание к башкирцам и письмо к князю Голицыну, в котором просил его подумать, с кем воюет, напоминал ему отца и деда, верно служивших его мнимым предкам. Не ожидая, конечно, ответа на это письмо и посылая его только для ободрения своих сообщников и большего их убеждения в том, что он истинный царь, Пугачев пошел обратно в Каргалу и 26 марта занял ее без сопротивления и совершенно неожиданно. Передовые из шайки самозванца вступили в слободу в то время, когда там находился брат атамана Донского, высланный из Сакмарска, всего с одним казаком для разведывания о неприятеле. Пугачевцы захватили и ранили этого казака, а брат Донского, повязав себе лицо платком, чтоб его не узнали, успел уехать и дать знать о случившемся в Сакмарский городок[314].

Все сообщники самозванца, связанные каргалинскими старшинами и рассаженные по погребам, были выпущены. Старшины, которые их сажали, были переколоты, и большая часть слободы, преимущественно дома старшин, выжжена.

Пробыв в Каргале около часа и оставив здесь Тимофея Мясникова с 500 человек, Пугачев пошел в Сакмарский городок и занял его. Узнав от брата о появлении мятежников в Каргале и не говоря об этом своей команде, атаман Донской объявил, что едет навстречу князю Голицыну, и поскакал на Чернореченскую крепость, а оттуда по Яику в Оренбург[315]. Пугачев повесил отца атамана и присоединил к себе человек сто сакмарских казаков, бывших прежде в его толпе и не последовавших за ним при уходе его из Берды.

Недостаток в продовольствии заставил Пугачева еще при выступлении из Каргалы отправить Творогова в Берду за провиантом. Имея с собою от 800 до 1000 человек, Творогов налетел на слободу, захватил там команду, высланную из Оренбурга, разграбил многие дома и с пленными возвратился к самозванцу с известием, что в Берду вступают правительственные войска. То не были войска, высланные Рейнсдорпом из Оренбурга[316], а авангард из отряда князя Голицына, единственно опасного для Пугачева.

Как только в Татищевой было получено точное известие, что самозванец отказался от намерения пробраться в Переволоцкую крепость и повернул на Каргалу, князь Голицын отправил для его преследования полковника Хорвата с двумя батальонами пехоты, четырьмя эскадронами кавалерии и с соответственным числом орудий. Начальник отряда писал стоявшему в Орской крепости генерал-майору Станиславскому, чтоб он наблюдал за движением мятежников и разослал объявления и приказания ловить самозванца. Выступая сам из Татищевой, князь Голицын оставил в крепости генерал-майора Мансурова с тремя батальонами пехоты, пятью эскадронами кавалерии и достаточным числом артиллерии. Он предписал ему «иметь примечания в здешней окружности, чтобы злодей не мог пробраться к Яику, потом следовать на тех, которые остаются в Илецкой крепости, занять гарнизоном Татищеву крепость, и если зимний путь допустит, то идти и до самого Яику»[317].

30 марта, сделав форсированный переход, князь Голицын пришел в Чернореченскую крепость, где получил рапорт полковника Хорвата, доносившего, что он занял Бердинскую слободу, но двигаться далее не может ввиду значительного скопления мятежников в Каргале и Сакмарском городке. Он писал, что в последние дни положение Пугачева изменилось, что к нему на помощь прибыли 2 тысячи башкирцев и присоединилось много «отчаянной сволочи», так что теперь силы самозванца достигли от 4 до 5 тысяч человек. Хорват доносил, что самозванец успел собрать достаточное количество провианта и фуража и, засев в Сакмарске, намерен защищаться[318].

Торопясь атаковать мятежников и не дать им времени устроиться, князь Голицын 31 марта перешел в Берду и в тот же день, с небольшим конвоем и свитой[319], поехал в Оренбург на свидание с генералом Рейнсдорпом. Он был принят населением с восторгом «при общем восклицании всех городских жителей».

«Не могу довольно изъяснить, – писал князь Голицын А.И. Бибикову, – сколько город Оренбург радостно восхищен и приносит Всевышнему молитвы за здравие ее величества, что матерним ее попечением избавлены от рук варварских. Пропитание и последнее не оставалось, все способы истощены были, голод обитал в первом градусе и надежда потеряна. Таперича изобилие открывается со всех сторон: из Сорочинского магазина 2000 пудов близко сюда следуют, из Каргалы от меня приказано муки тысячу четвертей из отбитого у злодеев хлеба отослать скудным обитателям сего города, скота также приказано нагнать из ближних деревень башкирских».

Пробыв в городе недолго, князь Голицын успел взять у губернатора несколько пехоты, эскадрон легких драгун и до 300 яицких и оренбургских казаков, которые хотя и не имели лошадей, «но я, – доносил князь Голицын, – нашел способы изыскать вверенного мне корпуса у гг. штаб– и обер-офицеров, которые, усердствуя к службе всемилостивейшей государыни, с крайнею ревностью отдали последних своих лошадей на истребление злодеев».

В два часа утра, 1 апреля, князь Голицын выступил с отрядом из Берды[320] и шел по трем дорогам, имея в авангарде полковника Ю. Бибикова. По известиям, в Каргале было мятежников немного, но когда отряд стал подходить к слободе, то узнали, что на помощь им прибыл Пугачев с двумя третями своей толпы, бывшей в Сакмарском городке.

Находясь в Губерлинских горах, среди местности, изрытой рвами и дефилеями, Каргала и ее окрестности представляли множество мест, удобных для защиты и невыгодных для наступления. Воспользовавшись силой своей позиции, мятежники приготовились к обороне и на дороге «самонужной» и единственно возможной для атаки выставили батарею из семи орудий. Огнем этих орудий пугачевцы пытались остановить наступавшие в голове отряда: сводный батальон капитан-поручика Толстого и батальон, составленный из легких полевых команд подполковника Аршеневского. Энергическая атака этих батальонов скоро заставила мятежников отступить, и они, выходя из слободы, стали спускаться к реке Сакмаре. Заметив это, князь Голицын тотчас же отправил полковника Хорвата с тремя эскадронами изюмских гусар и одним карабинеров Архангелогородского полка, приказав ему отрезать путь отступления на Сакмару; но мятежники упорно отстаивали свои позиции, силы их были весьма значительны, и Хорвату не удалось исполнить данного ему поручения.

Вытесненные из Каргалы батальонами Толстого и Аршеневского, сообщники самозванца отступили три версты и заняли пильную мельницу, находившуюся на берегу реки Сакмары, между Каргалой и Сакмарским городком. Тогда князь Голицын приказал полковнику Бибикову занять высоту, лежавшую левее дороги, где и были выставлены подоспевшие орудия, шедшие в хвосте колонны. После нескольких удачных выстрелов мятежники обратились «в наглый бег» и были преследованы полковником Хорватом на протяжении восьми верст. Пугачев хотел удержаться в Сакмарске, но гусары столь стремительно преследовали бегущих, что на их плечах ворвались в город. «Самозванец, – доносил князь Голицын[321], – как всегда имел готовых лошадей к побегу, подхвата четырех заводных, бежал по дороге на Пречистенскую крепость. Полковник Хорват не упустил его догонять столько, сколько дозволили силы усталых лошадей, по не мог достичь». Толпа Пугачева была окончательно разбита и рассеяна; мятежники бежали в разные стороны; «всякий старался как бы поскорее уйти, – говорил Максим Шигаев, – отчего и стеснились так, что друг на друга давили»; многие прятались по разным местам, были отыскиваемы войсками и забираемы в плен. В числе последних были и главнейшие пособники самозванца: Максим Шигаев, Иван Почиталин – секретарь Пугачева, Максим Горшков – привилегированный его писарь, Тимофей Падуров, солдат Жилкин и многие другие[322]. Все число пленных простиралось до 2813 человек, убито было 400 человек, в числе коих, надо полагать, был и пропавший без вести председатель пугачевской коллегии, старик Андрей Витошнов. В Сакмарске захвачено девять пушек, одно знамя Симбирского батальона, отбитое у полковника Чернышева, несколько значков, весь обоз, провиант и фураж. Вся потеря в отряде князя Голицына не превышала восьми раненых кавалеристов.

С толпой не более как в 500 человек[323] Пугачев бежал «не кормя, во всю прыть, до Тимашевой слободы. По приезде в ту слободу только что накормили лошадей, то поскакали опять и, приехав в Тагилу, ночевали». Только теперь опомнился самозванец и стал считать, кто из главнейших его приближенных с ним остался и кто от него отстал. Недосчитавшись многих, он решился до времени скрываться в Башкирии и отправился в дом башкирского старшины Кинзи[324].

Надежда пробраться в Яицкий городок была навсегда покинута, так как на освобождение его шел уже отряд генерала Мансурова.

Глава 10

Положение отряда полковника Симонова в Яицком городке. – Переговоры казаков с гарнизоном ретраншемента. – Письмо Симонова атаману Каргину и ответ на него. – Тяжелое положение гарнизона. – Прибытие отряда генерала Мансурова. – Освобождение защитников от осады. – Кончина А.И. Бибикова. – Возвышение Г.А. Потемкина.

После переговоров капитана Крылова с Афанасием Перфильевым[325] в Яицком городке не происходило ничего особенного. Обе стороны наблюдали друг за другом, сидя за укреплениями. 9 марта полковник Симонов произвел вылазку, но она не увенчалась успехом, и он снова и на долгое время заперся в ретраншементе.

Ободренные этою неудачею, казаки старались, при помощи убеждений, склонить гарнизон к сдаче, и 14 марта над ретраншементом поднялся бумажный змей, к хвосту которого был привязан конверт. Как только он достиг известной высоты, нитка была обрезана и змей упал внутрь укрепления. В доставленном таким способом письме казаки от имени Пугачева просили полковника Симонова и его команду удержаться от вылазок на будущее время, не производить напрасного кровопролития и лучше покориться, обещая в противном случае зверояростной местью»[326]. Хотя в ответ на это в собравшуюся толпу и было пущено несколько гранат, но положение Симонова и его гарнизона в это время было очень трудное: продовольствия оставалось не более как на десять дней и по необходимости пришлось уменьшить его выдачу. Солдатам выдавали по четверти фунта муки при изнурительной работе. Половина людей была всегда в ружье, а другой позволялось дремать сидя; «холод и голод, – говорит участник[327], – приводил нас в отчаяние, которое с каждым днем умножалось». Слух, что казаки роют новый подкоп под комендантский дом, крайне беспокоил осажденных, и гарнизону, при ограниченности пищи, приходилось еще усиленно трудиться над рытьем рва вокруг дома, чтобы открыть направление неприятельских подземных работ. О вылазках и вообще об успехе наступательных действий нечего было и думать, так как казаки усилили свои завалы прибавкой нескольких орудий и зорко следили за осажденными.

Сознавая, что в самое непродолжительное время гарнизон будет поставлен в безвыходное положение, по недостатку продовольствия и истощению сил, Симонов отправил увещание к атаману Каргину, в котором требовал покорности и прекращения неприязненных действий. Каргин призвал старшин и приказал писарю Петру Живетину прочитать им письмо, полученное от Симонова. Старшины решили отправить ответ, составление которого и возложено было на Живетина. Последний, возвратившись в канцелярию, советовался с казаком Иваном Корчагиным, «какими бы словами отвечать» Симонову, но в это время подошел к ним беглый с Иргиза раскольничий старец Гурий, живший из милости и подаяниями от двора мнимой царицы Устиньи.

– Я вам напишу, – сказал Гурий, – я знаю те обстоятельства, по каким государь лишен престола.

Живетин и Корчагин согласились, но когда Гурий написал, то они нашли, что в письме включены непристойные слова относительно государыни и потому не решились нести его к Каргину. Придумывая, как бы исправить письмо и выйти из затруднительного положения, они вспомнили, что в канцелярии содержится арестант, беглый солдат Иван Мамаев, который говорил, что он служил прежде подьячим, и, следовательно, должен быть человек бойкий по письменной части. Живетин и Корчагин обратились к Мамаеву с просьбой прочитать письмо, и если нужно, то исправить. Все совещавшиеся единогласно решили, что «не должно священную особу государыни так поносить, что это не только дурно, но и противно Богу». Непристойные выражения Гурия были заменены Мамаевым новыми, и затем исправленное письмо было переписано Живетиным и представлено атаману Каргину[328].

«Всем уже не безызвестно, – сказано было в этом письме, – на каких основаниях российское государство лишилось всемилостивейшего своего монарха от злодеев нашего вселюбезного отечества. Его императорское величество изволил всему яицкому войску изъяснить, что в бытность-де мою в Ранбове [Ораниенбауме], согласись ваши некоторые, забыв страх и закон Божий[329], с Орловым бежали в Петербург, объявили ложные клеветы всей гвардии на лицо его императорского величества. Итак, чрезвычайно, изыскался злодей Измайловского полка майор Николай Рославлев и обольсти весь Измайловский полк, привел к присяге и весь Петербург возмутили, объявляя и изблевая на дражайшего своего монарха различные б…и, с которым случаем, таким же образом всю армию обманули, а от государя в Кронштадте ворота затворили, и, вооружась злодейски, в помянутый Кронштадт не впустили.

Итак, всепресветлейший государь Петр Федорович, умиленно лишась своего престола, и доныне, подражая деду своему Петру Великому, всякие способы полюбопытствовал. А что вы к нам пишете, что якобы вам закона христианского быть преступниками и своей присяги нарушителями, что оставить свою государыню, на то вам и мы ответствуем: разумейте же безумия в людях и буди некогда умудритеся. Егда всепресветлейшая наша государыня императрица Елизавета Петровна отиде на вечное блаженство, всему нашему государству известно, что соизволила скиптр Российского государства вручить природному наследнику, великому нашему государю императору Петру Федоровичу и все государство наследному своему монарху присягало. И вы не причастны ли были той же присяге? и равным образом той же казни Божией будете достойны, яко отступники и нарушители христианского закона, что изгнаша своего государя и вместо закона приняв на себя ни есть какое беззаконие[330].

Разве вам дивно, что его же хощет Бог, того и избирает на царство, как и в древних родех учиняемо было, что помазанного на царство пророком израильского царя Саула, всемогущий Господь с престола изверг и вместо [него] поят Давида, раба своего. Не избежите за сие страшного Божия суда и нашего великого государя смертоносного меча.

Да полноте нас стращать и угроживать! Когда у ваших солдат руки долги и шеи не коротки, так в том кому Господь да поможет. Мы же страстей ваших очень неопасны, а во всем уповаем на волю сотворившего нас Господа, ежели хотите вы идти против нас, то мы давно милости просим, а по вашему предложению быть ничего в удовольствие вам не может и переписок никаких больше принимать через посланных от вас не хотим. А от государя нашего прислано полное наставление, чтоб с вами поступать сперва сердечно, по-христиански. А видно, вы не хотите совсем его величеству служить и повиноваться, так и полно вами более дорожить».

Письмо это атаман Каргин приказал прочитать при собрании старшин и сотников, а затем поручил Живетину подписать его и отправить к полковнику Симонову. Вместе с тем казаки уговаривали гарнизон сдаться; кричали, что все посланные против самозванца правительственные войска разбиты, Уфа, Казань и Самара взяты, а Оренбург находится в крайности. Пользуясь тем, что многие жены солдат находились в городке, казаки уговаривали их склонить своих мужей посадить коменданта и офицеров в воду и выходить потом из крепости[331]. С такой же целью подсылались в ретраншемент беглые солдаты, погонщики и даже казаки. Все эти убеждения хотя и оставались без последствий, но полковнику Симонову надо было иметь много энергии и употребить много усилий, чтобы удержать гарнизон в полном повиновении.

13 апреля обороняющийся съел последние свои запасы и находился в полном изнеможении. Солдаты глодали кости палых лошадей, оставленные собаками, и употребляли в пищу мясо лошадей, околевших от сапа. Когда и этот источник иссяк, то стали варить из глины подобие киселя и его ели. О близкой помощи не было никаких известий, и освобождение осажденных извне считалось делом невозможным. Одно убеждение в том, что от мятежников нельзя ожидать пощады и, что во всяком случае, приходилось умирать, заставляло защитников ретраншемента предпочесть смерть с честью, нежели с изменой присяге.

Между тем утром 14 апреля караульные, наблюдавшие с церкви за всем, что происходило в Яицком городке, дали знать, что среди жителей заметно сильное движение, что большие толпы казаков выходят из городка, провожаемые женщинами. Это известие ободрило гарнизон и укрепило его силы так, «как будто мы съели по куску хлеба», говорит современник и участник. Очевидно, что одно приближение отряда могло вызвать движение казаков, желавших его встретить впереди городка и не допустить до разорения своих домов.

Так оно и было.

Узнав о приближении отряда генерал-майора Мансурова, атаман Овчинников собрал человек пятьсот казаков с тремя пушками и вышел с ними из городка с намерением остановить Мансурова[332].

Выступив двумя отрядами из Татищевой и Новосергиевской крепостей и двигаясь вниз по Яицкой линии, генерал-майор Мансуров, 6 и 7 апреля, занял без сопротивления крепости: Озерную, Рассыпную и Илецкий городок, в котором захватил 14 пушек. Бывшая здесь толпа мятежников рассыпалась в разные стороны, а предводитель ее, атаман Чулошников, с несколькими приближенными ускакал в Яицкий городок с донесением о приближении отряда. Следуя далее и подходя к Иртецкому форпосту, находившемуся в 98 верстах от Яицкого городка, Мансуров встретил толпу в 200 человек, состоявшую преимущественно из яицких казаков. После трех пушечных выстрелов казаки рассеялись в разные стороны и были преследуемы кавалериею на протяжении 28 верст. «Я теперь нахожусь в Иртецком форпосте, – доносил Мансуров 12 апреля[333], – и принужден здесь завтра иметь роздых, потому что весь транспорт мой, будучи на санях, стал; здесь снег весь пропал и на санях путь продолжать никак не можно. Хотя я и послал в Илек, чтобы достать там телег, но в том месте столько отыскать невозможно. Ваше сиятельство прошу в том мне приказать помочь и хотя бы кулей до 500 муки, с пропорциею круп, приказать отправить из Сорочинской вслед за мной, а из Самары, за вскрытием рек, теперь доставить туда пропитание способу нет».

Не ожидая сформирования колесного транспорта, Мансуров двинулся далее и 15 апреля у тесного прохода на реке Выковке, между Генварцевским и Рубежным форпостами, встретил Овчинникова с 500 человек яицких казаков, 50 калмыками и 5 пушками, «с малым весьма числом худых зарядов»[334].

Пользуясь всеми выгодами узкого прохода, Овчинников намерен был задержать отряд, но усилия его остались тщетными. Выставив на берегу реки Выковки семь орудий, генерал-майор Мансуров, под прикрытием их огня, начал переправу. Прежде всего переправились три эскадрона кавалерии, под начальством подполковника Бедряги, и яицкий старшина Бородин с своими казаками; затем переправились: батальон гренадер и 160 человек егерей. Казаки не выдержали смелой атаки подполковника Бедряги, были опрокинуты и преследованы 12 верст. Они потеряли сто человек убитыми, все свои пушки и 4 хоругви или знамя. «Ежели истинную справедливость отдать кавалерии, – доносил Мансуров[335], – то она все то сделала, под предводительством командира подполковника Бедряги, чего только от рода их службы требовать и желать должно; подражал примеру его и старшина яицкий Бородин с своими казаками».

Мятежники были руководимы Овчинниковым, Перфильевым и Дехтяревым; первые двое бежали в степь и впоследствии присоединились к Пугачеву в Магнитной крепости, а последний с двумя хорунжими был захвачен в плен.

В тот же день вечером из укрепления видно было, как толпа казаков поспешно въехала в городок и, собравшись по набату «в круг», держали совет: круг решил связать атаманов Каргина, Толкачева и семь человек из наиболее выдающихся деятелей и представить их полковнику Симонову[336]. Исполнив решение круга, казаки направились к ретраншементу. Осажденные открыли огонь, полагая, что они намерены штурмовать укрепление, но из толпы послышались крики, что покоряются императрице и просят помилования. Симонов потребовал выдачи главнейших предводителей, и девять человек связанных были переданы в руки правосудия. При этом казаки объявили, что Овчинников и Перфильев успели бежать, а к дому жены самозванца, Устиньи, приставлен караул. Связанные были приняты; голодавший гарнизон подкрепился пищею, доставленной теми же казаками, а на следующее утро, 16 апреля, вступил в Яицкий городок генерал-майор Мансуров с своим отрядом. Он прошел в ретраншемент через ворота, которые были заперты и завалены с 30 декабря 1773 года.

Радость освобожденных от осады трудно описать. «Самые те из нас, – говорит участник[337], – которые от голоду и болезни не поднимались с постели, мгновенно были исцелены. Все было в движении; разговаривали, бегали, благодарили Бога и поздравляли друг друга». В награду мужества и храбрости, оказанных гарнизоном в течение осады, императрица пожаловала полковнику Симонову 600 душ крестьян[338], и приказала выдать всему гарнизону годовой оклад жалованья; атаман оренбургского войска подполковник Могутов произведен в армейские полковники, а старшина яицкого войска Мартемьян Бородин – в армейские майоры; обоим им пожалованы золотые медали и по тысяче рублей каждому[339].

Со вступлением Мансурова в Яицкий городок многие казаки, считавшие себя почему-либо виновными, оставили свои дома и разбежались в разные стороны. С ними бежали и все те беспаспортные и беглые, которые находили всегда приют в Яицком городке. Приняв меры к поимке бежавших и вообще к очищению окрестностей от шаек мятежников, Мансуров сформировал небольшой отряд под начальством премьер-майора Муфеля и приказал ему очистить самарскую и бузулукскую дороги. От Малыковки же вверх по Иргизу до сызранской дороги поручил сделать то же самое гвардии поручику Г.Р. Державину, при котором состояла довольно значительная команда, присланная ему из Саратова[340].

Донесение Мансурова об освобождении Яицкого городка не застало в живых главнокомандующего, А.И. Бибикова. Он получил только известия об освобождении Оренбурга и Уфы. «Поспешил бы я, всемилостивейшая государыня, – писал он[341], – прибытием моим в Оренбург, если бы приключившаяся мне жестокая болезнь меня здесь [в Бугульме] не остановила, которою в такое изнеможение и слабость приведен, что не имею почти никакого движения, так что едва только могу приказывать находящемуся при мне генерал-майору Ларионову, который, повеления мои подписывая, в разные места рассылает и служит мне органом всемилостивейше возложенного на меня дела».

По мере того как отряд князя Голицына подвигался к Оренбургу, а генерал-майор Мансуров двигался по Самарской линии и очищались крепости, занятые мятежниками, главнокомандующий не имел надобности оставаться в Казани и признавал более удобным находиться вблизи действующих отрядов. Уезжая из города, А.И. Бибиков просил казанского губернатора фон Брандта вступить в управление частью Оренбургской губернии впредь до восстановления деятельности оренбургского губернатора Рейнсдорпа[342].

Вместе с тем, понимая, что за разбитием мятежников и дальнейшим движением отрядов вперед могут в тылу их бродить еще небольшие шайки, главнокомандующий для окончательного успокоения края сформировал несколько небольших отрядов, составивших вторую, тыльную линию. Дождавшись прибытия в Казань генерала князя Щербатова, главнокомандующий поручил ему начальство над этими отрядами и возложил на обязанность его водворение окончательного спокойствия в районе его действий.

Выехавши из Казани, А.И. Бибиков прибыл в Кичуевский фельдшанец, где и оставался довольно долгое время, работая неустанно над распоряжениями по отправлению войск и заготовлению для них продовольствия. «Здесь, кочуя на Кичуе, – писал он А.М. Лунину[343], – ничего отраднее мне нет. Пишу только свободнее, никто мне не мешает, и пишу не покладывая рук. Хожу, когда перестану писать, как роженица, ожидая разрешения».

Задерживаемые зимнею непогодою и бездорожьем, войска подвигались вперед довольно медленно, и видимого успеха в усмирении восстания тогда еще не было заметно. «Куда как мне скучно, – писал главнокомандующий, – точная родильница на сносях».

Пребывание в Кичуе было далеко не привлекательно, и А.И. Бибиков в зимнюю пору жил почти на биваке. Обоз с его вещами не приходил, и главнокомандующий испытывал многие лишения в дурном и сыром помещении. Постоянно напряженное состояние духа, выжидательное положение, беспрерывная работа днем и ночью, при самых дурных условиях, надломили здоровье А.И. Бибикова, и в конце марта он захворал. «Лихорадка, посетившая меня, – писал он Лунину 28 марта[344], – мучит меня в сие время, и я неподвижно лежу в постеле». Лишь только болезнь ослабела и главнокомандующий почувствовал себя бодрее, он тотчас же переехал в Бугульму, но переезд этот не прошел ему даром. В Бугульме болезнь его настолько усилилась, что получаемые радостные известия о разбитии мятежников не могли уже восстановить расстроенного здоровья. При отсутствии опытных врачей А.И. Бибиков сознавал сам, что жизнь его близится к концу. «Si j’avais un seul habile homme, – писал он императрице[345], – il m’aurait sauvé, mais hélas je me meurs sans vous voir». Через день после этого письма А.И. Бибикова не стало: он скончался 9 апреля, в двенадцать часов дня[346].

Получив первые известия о серьезной болезни Александра Ильича Бибикова, императрица просила князя М.Н. Волконского немедленно отправить из Москвы в Бугульму известного ей доктора Самойловича. «Снабдите его, – писала Екатерина[347], – невзачет третным жалованьем, дабы не мешкав ехал к нему [Бибикову] и посмотрел, не можно ль как-нибудь восстановить здоровье, столь нужное в теперешних тамошних обстоятельствах сего генерала.

С нынешним праздником поздравляю вас и желаю вам проводить оного в радости, а мне сокрушает весть сегодня полученная о болезни Бибикова».

Письмо это было получено князем Волконским после известия о смерти главнокомандующего.

«Поистине, всемилостивейшая государыня, – писал он[348], – преждевременная смерть сего генерала, а паче в нынешних обстоятельствах, делает потерю немалою; хотя положенное на него дело уже и к окончанию пришло (?), но еще много остается, что делать. Я не могу без сердечного сокрушения подумать, как сей несчастный случай вас, всемилостивейшая государыня, огорчает. Всю здесь публику очень опечалило, а меня особливо наичувствительнейше поразило, будучи с ним всегда приятель и ныне в частой по делам переписке, я всегда его почитал достойным и надобным человеком к службе вашей и пользе отечеству. Человек был отменных качеств, генерал хороший, честный и бескорыстный».

Немногие из деятелей Екатерининского времени возбуждали к себе такое сочувствие при жизни и сожаление после смерти, какое досталось на долю А.И. Бибикова.

«О Бибикове я уже писал, – говорил Платон Любарский в письме Н.Н. Бантыш-Каменскому, – теперь нечего; ибо об нем или много, или ничего лучше не упоминать. О Бибиков! или бы он вечно жил, или уж его никогда на свете не было!»

Каждый начальник, как бы он ни был тяжел по своему характеру и нравственным качествам, всегда будет иметь среди приближенных таких лиц, которые будут сожалеть о его кончине. Неудивительно поэтому, что Г.Р. Державин написал оду на смерть Бибикова и что правитель канцелярии главнокомандующего, Бушуев, в своем письме к Державину сожалел об утрате начальника, но гораздо важнее свидетельство тех лиц, которые имели весьма редкое сношение с покойным или не знали даже его в лицо, а судили по тому впечатлению, которое кончина его произвела на общество.

«В прошлую среду, – писал сэр Роберт Гуннинг[349], – двор получил весьма неприятное известие о смерти генерала Бибикова. Монархиня и империя не могли никогда, особенно же в настоящую минуту, потерпеть более тяжелой утраты. Его известная честность, его искренний патриотизм и его обширные военные сведения подавали ему заслуженное право на доверие его государыни; лишь благодаря его благоразумным и своевременным распоряжениям успехам настоящего мятежа была столь быстро воздвигнута преграда».

«Весьма легко может случиться, – продолжал Гуннинг, – что смерть его снова возбудит дух инсургентов». И он не ошибся в своих предположениях. Смута затянулась почти на полгода, и, конечно, этого бы не случилось, если бы Бибиков оставался распорядителем по усмирению восстания.

Тело Александра Ильича, под прикрытием эскадрона карабинеров, было отправлено из Бугульмы в Казань и поставлено в приделе соборной церкви впредь до отправления, согласно завещанию покойного, водяным путем в костромское его имение[350].

«Бедная жена и дети, – писала из Петербурга жена новгородского губернатора Якова Сиверса своему мужу[351], – остались в незавидном положении: у них нет состояния, как ты знаешь, а сверх того, долги».

То же самое писал и князь М.Н. Волконский императрице. «Но, – прибавлял он[352], – вашего императорского величества милосердие – неисчерпаемый кладезь всем вашим верным подданным, по старинной пословице: за Богом молитва, а за государем служба не пропадает».

Екатерина пожаловала семейству А.И. Бибикова в Могилевской губернии, Оршинской провинции, местечко Копыс со всеми принадлежащими к нему деревнями и угодьями[353]. Императрица очень сожалела о кончине Бибикова, и сожаление это было бы еще сильнее, если бы она не была занята возвышением нового любимца, на которого могла опереться и на деятельность которого могла положиться.

Беспрерывная борьба придворных партий и интриги, в которых династический вопрос играл не последнюю роль, заставили Екатерину приблизить к себе такого человека, который стоял вне этих партий, был ей предан, имел твердый характер и по своим дарованиям мог стать посредником между интригующими.

Таким лицом был генерал-поручик Григорий Александрович Потемкин.

Участник переворота 28 июня 1762 года и будучи в то время вахмистром конной гвардии, Г.А. Потемкин быстро пошел потом вперед и скоро стал лично известен императрице, как человек умный, острый, находчивый, энергичный и обладающий весьма твердым характером. «Вы умны, – писала ему Екатерина в одном из своих писем, – вы тверды и непоколебимы в своих принятых намерениях. Мне кажется, во всем ты не рядовой, но весьма отличаешься от прочих»[354].

Пожалованный камер-юнкером вскоре после вступления Екатерины на престол, Григорий Александрович в августе 1763 года был назначен в Синод за обер-прокурорский стол, «дабы он, – сказано в указе Синоду[355], – слушанием, питанием и собственным сочинением текущих резолюций и всего того, что он к пользе своей за потребно найдет, навыкал быть искусным и способным» к занятию места обер-прокурора. С этою целью в сентябре того же года была дана Потемкину особая инструкция или наставление, которым он должен был руководствоваться в новой его должности[356].

С открытием заседаний комиссии для составления нового уложения Григорий Александрович явился представителем интересов инородцев. В семидесятом заседании, 3 декабря 1767 года, было заявлено в комиссии, что депутаты разных губерний, от татар и других иноверцев, «по той причине, что они не довольно знают русский язык, выбрали себе опекуном двора ее императорского величества камер-юнкера Григория Александровича Потемкина[357].

Последний 22 сентября 1768 года был пожалован действительным камергером[358], был частым собеседником Екатерины и настолько приятным, что возбудил ревность графа Григория Орлова и под разными предлогами был удален от двора.

По своим способностям, быстроте соображений и по природному уму Потемкин стоял выше большинства окружавших императрицу и искал себе успеха таким путем, который был непонятен для его соперников. «Судя по тому, что я о нем слышал, – писал сэр Роберт Гуннинг[359], – он кажется знаток человеческой природы и обладает большей проницательностью, чем выпадает вообще на долю его соотечественников при той же, как у них, ловкости для ведения интриг и гибкости, необходимой в его положении».

Григорий Александрович понял, что удалением от двора, наружной холодностью и равнодушием к тем лицам, вниманием которых дорожил, он скорее заслужит их расположение, и уже тогда расположение это будет гораздо прочнее, чем приобретенное лестью, поклонами и угодливостью. Почти за полвека ранее Г.А. Потемкин руководствовался тем правилом, которое высказано поэтом в стихе: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей. Решившись на время удалиться от двора и искать славы на поле брани, он, с открытием военных действий с Турциею, просил о переводе вновь в военную службу, и 23 июня 1769 года императрица писала графу З.Г. Чернышеву: «Нашего камергера Григория Потемкина извольте определить в армию»[360].

Переименованный в генерал-майоры, Потемкин тотчас же отправился в Молдавию и Валахию, под начальство фельдмаршала графа Румянцева, и при нападении турок на наш отряд при Фокшанах «был виновник одержанной тут победы». Впоследствии он принимал деятельное участие в поисках на города Браилов и Журжу, а в кампанию 1770 г., при движении армии по левому берегу реки Прут, охранял с своим отрядом «правую той реки сторону». Участвуя в сражении 17 июня близ деревни Гермишты, Г.А. Потемкин особенно отличился 7 июля в сражении при Ларге, где, командуя отдельным каре, он «был из первых в атаке укрепленного там ретраншемента и овладении оным». Награжденный за это сражение орденом Св. Георгия 3-й степени, Григорий Александрович 21 июля находился в Кагульском сражении и своими действиями весьма много содействовал поражению турецкой армии. В этот день, «по важности настоящей нужды и из лучшей надежды на его искусство», Потемкин был послан фельдмаршалом защищать обоз и провиантские транспорты от нападения многочисленных татарских орд, «которые через то удержаны были от ограбления и от всякого предприятия на тыл армии». Получив за это дело всемилостивейшее удовольствие и признательность[361], Григорий Александрович вслед за тем находился при овладении Измаилом, а при взятии крепости Килии «имел первую часть в корпусе князя Репнина, был ему во всех сих победах помощником и споспешником».

В 1771 году, находясь с отрядом в Ванате Краиовском и отразив с успехом несколько нападений турок, генерал Потемкин первым переправился через Дунай и 5 мая овладел как городом Цимброю, так и неприятельской флотилиею, там находившейся. Затем, двигаясь через крепость Турно на соединение с корпусом князя Репнина, Григорий Александрович выдержал нападение превосходного в силах неприятеля, разбил турок и соединился с князем Репниным близ Бухареста.

По истечении срока перемирия, в 1773 году, и после разрыва мирного конгресса в Бухаресте Потемкин опять-таки первый открыл кампанию. В самое суровое время года он двинулся к Дунаю, переправился через реку, произвел целый ряд поисков и удержал тем турок у Силистрии и Туртукая. Летом того же года, когда главная армия подошла к переправе через Дунай и когда на противоположном берегу турки приготовились ее встретить на Гуробальских высотах, Потемкин с отрядом переправился 7 июня через Дунай и вместе с генералом Вейсманом, обходившим турок с противоположного фланга, разбил неприятеля, овладел всем его лагерем и всей артиллериею. 12 июня, подходя к Силистрии, он содействовал победе, подоспев на поле сражения с кавалериею и легкими войсками. Опрокинув неприятеля и преследуя бегущих, Потемкин «отнял весь лагерь и артиллерию всего турецкого корпуса, выведенного из города сераскиром Осман-пашою». Оставаясь у Силистрии, Григорий Александрович командовал передовым отрядом, переносил «все наибольшие трудности и опасности», выбил турок 18 июня из передовых укреплений, и затем, когда предпринято было отступление, он, прикрывая переправу армии, последний перешел на левый берег Дуная.

Осенью 1773 года граф Румянцев, предпринимая действия за Дунаем и желая вместе с тем удержать значительную часть турок в Силистрии, избрал Потемкина начальником отряда, блокирующего эту крепость, как человека энергичного и с установившейся узко военной репутациею. «Со всей охотой, – отвечал Григорий Александрович[362], – желаю я исполнить волю вашего сиятельства, и с радостью останусь, где угодно будет меня определить. Что касается до полков, то я бы желал Орловский, Козловский и Ярославский всегда с собою иметь, а прочие три куда прикажете; они хотя числом людей и велики, только я их не желаю. Я за толикое внимание наичувствительнейше благодарен вашему сиятельству».

Таким образом, всю осень этого года Потемкин провел со своим отрядом на острове против Силистрии. Несмотря на суровость погоды и убийственные климатические условия, он почти ежедневно бомбардировал крепость[363], отражал вылазки и, «нанося туркам превеликий вред и страх, облегчал все те действия, что в глубь земли неприятельской за Дунаем, тогда посланными войсками от других частей, производимы были».

Находясь в таком положении, Григорий Александрович Потемкин совершенно неожиданно получил собственноручное письмо императрицы.

«Господин генерал-поручик и кавалер! – писала Екатерина[364]. – Вы, я чаю, столь упражнения глазеньем на Силистрию, что вам некогда письма читать; и хотя я по сю пору не знаю, предуспела ли ваша бомбардирада, но тем не меньше я уверена, что все то, что вы сами предприемлете, ничему иному приписать не должно, как горячему вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному отечеству, которого службу вы любите. Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то вас прошу по пустому не вдаваться в опасности. Вы, читав это письмо, может статься, сделаете вопрос: к чему оно писано? На сие вам имею ответствовать: к тому, чтобы вы имели подтверждение моего образа мыслей об вас; ибо я всегда к вам весьма доброжелательна».

Зная образ мыслей императрицы, Потемкину, по свойственной ему проницательности, не трудно было понять, с какой целью было написано письмо, и он тотчас же отправился в Петербург. В январе 1774 года он прибыл в столицу, и как в то время императрица, против обыкновения, была в Царском Селе, то Потемкин и просил князя Орлова доложить ей о своем прибытии. В тот же день он получил ответ, что Екатерина желает его видеть. В пять часов пополудни следующего дня Григорий Александрович был приглашен во внутренние покои, и с этого момента началось его возвышение. Конечно, не без согласия Екатерины он 27 февраля передал Стрекалову следующее всеподданнейшее письмо:

«Всемилостивейшая государыня! Определил я жизнь мою для службы вашей; не щадил ее отнюдь, где только был случай к прославлению высочайшего имени. Сие поставя себе простым долгом, не мыслил никогда о своем состоянии, и если видел, что мое усердие соответствовало вашего императорского величества воле, почитал уже себя награжденным. Находясь почти с самого вступления в армию командиром отдельных и к неприятелю всегда близких войск, не упустил я наносить оному всевозможного вреда, в чем ссылаюсь на командующего армиею и на самих турков. Отнюдь не побуждаем я завистью к тем, кои моложе меня, но получили лишние знаки высочайшей милости, а тем единственно оскорбляюсь, что не заключаюсь ли я в мыслях вашего величества меньше против прочих достоин? Сим будучи терзаем, принял дерзновение, пав к священным стопам вашего императорского величества, просить, если служба моя достойна вашего благоволения и когда щедрота и монаршая милость ко мне не оскудевают, разрешить сие сомнение мое пожалованием меня в генерал-адъютанты вашего императорского величества. Сие не будет никому в обиду, а я приму за верх моего счастия, тем паче, что, находясь под особливым покровительством вашего императорского величества, удостоюсь принимать премудрые ваши повеления и, вникая в оные, сделаюсь вящще способным к службе вашего императорского величества и отечества».

«Я просьбу вашу нашла столь умеренной, – отвечала Екатерина, – в рассуждении заслуг ваших, мне и отечеству учиненных, что я приказала заготовить указ о пожаловании вас генерал-адъютантом. Признаюсь, что и сие мне весьма приятно, что вы просьбу вашу адресовали прямо письмом ко мне, а не искали побочными дорогами».

1 марта 1774 г. генерал-поручик Потемкин был назначен генерал-адъютантом.

«Во-первых, скажу вам весть новую, – писала Екатерина Александру Ильичу Бибикову[365]. – Я прошедшего марта 1-го числа Григорья Александровича Потемкина, по его просьбе и желанию, к себе взяла в генерал-адъютанты; а как он думает, что вы, любя его, тем обрадуетеся, то сие к вам и пишу. А кажется мне, что по его ко мне верности и заслугам немного для него сделала, но его о том удовольствии трудно описать; а я, глядя на него, веселюсь, что хотя одного человека совершенно довольного около себя вижу».

«При дворе, – писал граф Сольмс в депеше королю прусскому, – начинает разыгрываться новая сцена интриг и заговоров. Императрица назначила генерала Потемкина, недавно вернувшегося из армии, своим генерал-адъютантом, а это необыкновенное отличие служит вместе с тем признаком величайшей благосклонности, которую он должен наследовать от Орлова и Васильчикова. Потемкин высок ростом, хорошо сложен, но имеет неприятную наружность, так как сильно косит. Он известен за человека хитрого и злого, и потому новый выбор императрицы не может встретить одобрения».

Прибытие Потемкина в Петербург и быстрое его возвышение было совершенно неожиданно для многих, и даже для родных. Никто не подозревал о существовании переписки между им и императрицею, и когда Григорий Александрович заявил, что в армию больше не поедет, то первое время никто не мог объяснить причины тому. «На другой день рано (т. е. 1 марта) был у матушки вашей Дарьи Васильевны, – писал Потемкину Иосиф Сатин[366], – и что вы мне изволили приказывать, что ваше превосходительство в армию не поедете и скоро пришлете за обозом курьера, докладывал. И как матушка, так зять ваш и сестрица сему случаю недомыслятся основания, к чему ваше удержание в Санкт-Петербурге назначено, то и меня о том с великим прошением спрашивали, чтоб я сказал, ежели знаю; но мне, не зная, сказать было нечего».

Скоро недоразумения разъяснились, и товарищи по армии спешили поздравить его с новым назначением. Одни ограничивались простым поздравлением, а другие присоединяли и просьбицу. «Так как все сказывают, – писал В. Левашев[367], – что вы пожалованы генерал-адъютантом, то я вас с тем и имею честь поздравствовать от искреннего сердца и притом сказать, что я этому не очень рад, по причине того, что я вас не буду видеть, живучи так далеко и имев так редкие способы ездить в Петербург. Я же скоро еду в армию: рассудите, каково ехать из Москвы мне, которому здесь очень весело и ехать не хочется; одним словом, ехать приходится. Однако, может быть, я уже так долго пишу, что вас и беспокою; для того и конец письму, желая только, чтоб вы меня любили по-старому и знали, что я, не шутя, ваш верный слуга».

На том же самом письме находилась приписка от Матвея Муромцева:

«Что я не пишу особливого письма, то простишь, а присоединяю и мое поздравление при сем же письме от господина обер-повесы. Ты можешь себе представить, Григорий Александрович, сколько преданнейшие твои, между коими и аз многогрешный, обрадован твоему благополучию и сколько усердно поздравляю. Правда, что и я скажу вместе с Левашевым, что жаль, что не будем вместе. Вот, голубчик, ты и достиг к тихому пристанищу, да только наше дитятко неуживчиво, чтобы опять военная кровь не взыграла!..»

На этот раз предположения Муромцева не оправдались, и Потемкин не думал о возвращении в армию. Новый любимец становился твердою ногою между интригующими партиями и постепенно приобретал все большую силу и значение. Две недели спустя после пожалования звания генерал-адъютанта Григорий Александрович Потемкин, 15 марта, был назначен подполковником лейб-гвардии Преображенского полка[368]. Императрица была настолько занята возвышением своего фаворита, что в тот же день писала Бибикову[369]: «Друга вашего, Потемкина, весь город определяет быть подполковником в полку Преображенском. Весь город часто лжет, но сей раз я весь город во лжи не оставлю и вероятие есть, что тому быть так. Но спросишь: какая нужда мне сие к тебе писать, на что ответствую – для забавы. Если бы здесь был, не сказала бы, но прежде нежели получишь сие письмо, дело уже сделано будет. Так не замай же: я первая вам скажу; меня уверяют, что оно вам не противно, а кто уверяет, не скажу».

Назначение подполковником ясно указывало всем на прочность положения Г.А. Потемкина, и искателей его покровительства явилось еще более. М. Муромцев просил дать ему место и избавить от службы в Генеральном штабе[370]; Иосиф Сатин – исходатайствовать пожалование ему в Полоцкой провинции староства Сыцкова; князь Юрий Трубецкой – устроить его так, «чтоб я жил с тобою поближе; сделай сие скорее и знай, что я, почтя и полюбя тебя безо всякой твоей степени, навсегда уже, конечно, чтить и любить тебя буду»[371].

«Всеусердно, – писал князь Алексей Волконский[372], – имею честь поздравить господина подполковника Преображенского полка, а притом от искреннего сердца желаю, чтобы господин полковник [императрица] к вам милостив был.

При сем прилагаю письмо, а притом и достойное вам в похвалу сочинение от общего нашего приятеля Н.Н. Папафило, который от радости вашего благополучия столь восхищен и весел, чтоб я желал, чтоб вы самолично его видеть изволили, тем паче, как он вас много любит.

Мыза моя Каменный Нос стоит праздно, а ежели ваше превосходительство в свободное время и иногда рассудите от дел успокоиться, то б я охотно тем служить вашему удовольствию почел бы за милость вашего ко мне благодеяния, о чем от меня и писано в Петербург».

Так искали расположения нового любимца не только бывшие его друзья, но и многие лица совершенно ему незнакомые. Потемкин получил несколько хвалебных стихов, прославлявших его подвиги и заслуги, и императрица была права, говоря, что город был занят новым подполковником. Говор в столице еще более усилился, когда узнали, что прежний фаворит А.С. Васильчиков выехал из дворца.

«Г. Васильчиков, – писал Роберт Ганин[373], – любимец, способности которого были слишком ограничены для приобретения влияния в делах и доверия своей государыни, теперь заменен человеком, обладающим всеми задатками для того, чтобы овладеть тем и другим в высочайшей степени».

Обе партии: великого князя Павла Петровича, во главе которой стоял граф Никита Панин, и партия Орловых – были поражены и недовольны новым выбором. Зная, с одной стороны, энергию и самостоятельный характер Г.А. Потемкина, а с другой – «нерадение к делам тех лиц, с которыми ему придется встречаться», они предвидели, что дела пойдут иным путем, и предчувствия их скоро оправдались.

Понимая, что граф Н. Панин, по своей преданности и любви к великому князю, но защите его наследственных прав никогда не будет близок императрице, Потемкин счел для себя удобным перейти временно на сторону этой партии. «Перемена любимца, – писал граф Сольмс[374], – по-видимому, не тревожит Панина. Напротив того, мне кажется, он доволен ею и надеется извлечь из нее некоторые выгоды. Более всего он рассчитывает на то, что это событие повлечет за собою падение Орловых и уменьшит влияние князя Григория Григорьевича на императрицу. Генералу Потемкину, при его молодости и уме, будет легко занять в сердце императрицы место Орлова, после коего она чувствует пустоту, которую не умел пополнить Васильчиков. Пока еще Потемкин не имеет ни доверия, ни партии, ни друзей. Если для приобретения тех и других он будет придерживаться графа Панина, то скорее будет хорошо, чем дурно. Очевидно, что с некоторого времени граф Панин имеет вид более довольный, чем прежде. Он стал смелее говорить о тех предложениях, которые намерен сделать императрице, и чаще бывает на ее частных беседах».

Оказывая более, чем прежде, внимания великому князю, Екатерина также льстила тем графу Никите Панину, довольному всем тем, что способствовало уменьшению власти Орловых.

«Не думаю, – писал Гуннинг[375], – чтобы граф Захар Чернышев испытал подобное же удовольствие, увидя в таком положении человека, настолько превосходящего его в хитрости и ловкости».

Неудовольствие графа Чернышева усилилось, когда, 5 мая, Потемкину повелено было заседать в Государственном совете[376]; 30 мая он был назначен помощником графу 3. Чернышеву в звании вице-президента Военной коллегии[377], а 31 мая – генерал-губернатором Новороссийской губернии и войск там поселенных главным командиром[378].

Быстрота, с которою возвышался Потемкин, и милость к нему императрицы вызвали протест со стороны князя Г. Г. Орлова и его партии. По поводу последних назначений между Екатериной II и князем Орловым «произошло нечто более простого объяснения, а скорее горячее столкновение», после которого Орлов был так расстроен, «как еще никогда не видали»[379].

Дело его было проиграно, и князь Орлов решился удалиться от двора: он просил об увольнении его на пять недель в деревню. 6 июня он получил это разрешение, и в тот же день граф Захар Чернышев объявил Военной коллегии высочайшее повеление, чтобы Г.А. Потемкин был зачислен в штатном воинском армейском списке[380].

Отпуская Орлова, Екатерина писала Потемкину[381]: «Только одно прошу не делать – не вредить и не стараться вредить князю Орлову в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, которого бы он более мне хвалил и, по-видимому мне, более любил и в прежнее время и ныне до самого приезда твоего, как тебя; а если он свой порок имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расславить. Он тебя любил, а мне они друзья – я с ними не расстанусь».

В конце июля Г.А. Потемкин был назначен начальником всей легкой кавалерии и иррегулярных войск[382]. Будучи вице-президентом Военной коллегии и пользуясь полным доверием императрицы, он был единственным докладчиком по военному министерству. Устранение от наиболее важных дел графа Захара Чернышева заставило последнего просить об увольнении его от звания президента Военной коллегии и от прочих должностей.

«С сожалением, – писала Екатерина графу Чернышеву от 23 августа[383], – усмотрела я из письма вашего, что ослабевающие ваши силы препятствуют вам по известной ревности и усердию к службе продолжать оную с надлежащим рачением и вниманием – суть причиной, побуждающею вас желать и просить увольнения вас от должности президента Военной коллегии и от прочих комиссий.

Снисходя на сие, я приказала послать о том указ в Сенат, с которого прилагается здесь точная копия[384]. Согласно же с прочим в письме вашем изложенным поручаю вам, как назначенную вам дивизию, так и в управление ваше обе Белорусские губернии с надеянием, что вы, по мере ваших сил, не оставите иметь об оных надлежащее старание и попечение. Для поправления же вашего здоровья дозволяю вам находиться в тех местах Империи нашей, где вы для того за полезное усмотрите».

С увольнением президента Военной коллегии Г.А. Потемкин стал полным распорядителем по военной части и забрал в свои руки большую часть распоряжений по усмирению восстания.

Глава 11

Назначение князя Щербатова командующим войсками, действовавшими против Пугачева. – Рескрипт императрицы князю Щербатову. – Разделение секретной комиссии на две части. – Состояние края. – Действия войск. – Преследование калмыков. – Деятельность князя П.М. Голицына. – Наступление отрядов Тимашева, генерала Фреймана и подполковника Михельсона.

Находясь в Казани и получив 11 апреля известие о кончине Александра Ильича Бибикова, генерал-поручик князь Щербатов, как старший из начальников, на другой же день выехал в Бугульму. «Едучи по почте в кибитке, – писал он впоследствии[385], – по чрезвычайной в здешнем краю дороге, не в состоянии был больше переехать в двое сутки 70 верст».

На берегу реки Камы князь Щербатов встретил походную канцелярию покойного главнокомандующего, которая с большим трудом и опасностью переправилась через реку. Видя невозможность переправиться через реку Каму, князь Щербатов возвратился в Казань, где и решил ожидать распоряжений о назначении нового главнокомандующего.

Последние донесения из-под Оренбурга, победы, одержанные повсюду правительственными войсками, и, наконец, известие, что Пугачев бежал из Берды с весьма незначительным числом своих сообщников, убеждали правительство, что дело самозванца проиграно, что сила его уничтожена и что для окончательного подавления мятежа остается успокоить население и переловить мелкие шайки, бродившие еще по разным местам края, но не имевшие между собой общей связи и единства. Для такой цели, конечно, не было никакой надобности назначать главнокомандующего, облеченного обширной властью, такой, какой пользовался А.И. Бибиков, а достаточно было назначить начальника над войсками и предоставить губернаторам, каждому в своей губернии, усмирить население и, при содействии войск, привести его к покорности и повиновению.

Исходя из этой точки зрения и все еще не сознавая хорошо, в чем сила самозванца и где ее источник, правительство так и поступило.

«Через донесение ваше известились мы, – писала Екатерина II князю Щербатову[386], – как о смерти генерала Бибикова, так и о восприятой вами по нем, в качестве старшего военачальника, главной команде над войсками, предводительству его вверенными. До получения впредь от нас новых повелений, поручаем мы вам принять между тем главную над сими войсками команду и вести по тем же самым основанием, кои от покойного генерала Бибикова толь благоразумно и удачливо распоряжения были, дабы инако не остановить течение и исполнение всего дела. Но как порученная покойному Бибикову комиссия в рассуждении переменившихся ныне обстоятельств в гораздо лучшее положение приведена, то находим мы за нужно предписать вам к руководству вашему на первый случай следующее: 1) чтоб вы продолжали неусыпно поражения и преследование бунтовщиков, вооруженно воюющих, и не пропускали их в околичные губернии, а притом по крайней возможности старались приводить в повиновение отложившуюся чернь; 2) чтоб вы в постановлении нужного устройства с повсеместной тишиной предоставляли, однако же, губернаторам, каждому в его губернии, яко истинному оные хозяину и состояние людей и нравов лучше знающему, главнейшее попечение по собственному каждого в своей части лучшему усмотрению; 3) чтобы для сего беспрестанное имели вы сношение с окрестными губернаторами и по их требованием подавали им воинскую помощь, не теряя из вида главного вашего предмета, в первом пункте описанного, требуя взаимно и от губернаторов их способствование вашим делам там и тогда, где того истинная польза службы нашей требовать будет; 4) чтоб вы строгими от себя грамотами требовали от башкирцев выдачи Пугачева, изъясняя им всю гнусность его злодейства и жестокость праведной им от законов мести, если они его укрывать станут, или же из своих рук упустят и не возвратятся добровольно в повиновение монаршей нашей власти, с обещанием напротив в сем последнем случае всемилостивейшего от нас прощения им вины, а притом и награждение за поимку и выдачу злодея Пугачева, причинствовавшего толикому разорению и толикому пролитью невинной крови.

Мы ожидаем несомненно от вашей верности и усердия к службе нашей, что вы благоразумием вашим сделаете себя наивящще достойным как нашей монаршей милости, так и общего почтения.

Что принадлежит до произвождения по вверенному вам корпусу, оное долженствует теперь идти обыкновенной дорогой, почему и имеете вы при каждом случае о достойных представлять в те места, куда то следовать может. О чрезвычайных расходах имеет тоже разуметься, поколику на то времени доставать будет. Но для случаев оного несносящих определяем мы вам через сие из казанских доходов 5000 рублей, из коих и позволяем мы вам чинить нужные расходы, по собственному вашему усмотрению там, где нужно будет. На стол же определяем вам по 300 руб. в месяц, пока сия ваша комиссия продолжится».

Поручая князю Щербатову одно лишь командование войсками и преследование мятежнических шаек, императрица устранила его от всякого вмешательства в гражданские дела и административные распоряжения. Последние она возложила на губернаторов казанского и оренбургского, предоставляя им производство следствия над захваченными мятежниками, утверждение приговоров и приведение их в исполнение[387].

Таким образом, вместо одной были образованы две секретные комиссии, одна в Казани, а другая в Оренбурге.

«Обеим секретным комиссиям, – сказано было в высочайшем указе[388], – по делам иметь сношение и друг другу помогать должно. Причем обеим секретным комиссиям рекомендуется, чтобы они, при следствиях, сколь возможно от пристрастных расспросов воздержались».

В состав вновь образованных двух комиссий были назначены те же лица, которые находились в прежней, подчиненной А.И. Бибикову.

С разбитием мятежников под Татищевой крепостью и по освобождении Оренбурга от осады число захваченных участников мятежа было столь велико, что для производства следствия и суда пришлось образовать в Оренбурге особую следственную комиссию. В начале апреля 1774 года в Казани содержалось 169 колодников, тогда как в Оренбурге число их доходило до 4700 человек. Желая освободить Оренбург от такой массы арестантов, А.И. Бибиков отправил туда из Казани капитана Лунина и капитан-поручика Маврина, которые и должны были открыть действие секретной комиссии. С отъездом их в Казани остался один только Собакин, в помощь которому были отправлены капитан Волоцкой и прапорщик Горчаков, находившиеся в то время в Москве в распоряжении главнокомандующего князя М.Н. Волконского, для производства следствий.

Накопившееся в Первопрестольной столице значительное число арестованных по разным случаям сообщников Пугачева и беспрерывные допросы их затрудняли князя Волконского, и потому Екатерина II, собственно для допросов арестованных, отправила ему в помощь двух офицеров: лейб-гвардии Преображенского полка капитана Волоцкого и лейб-гвардии Семеновского полка прапорщика Горчакова. Императрица поручила князю Волконскому употреблять этих офицеров «при допросах по тайным делам, но с тем, чтобы ни малейшего истязания не делали»[389].

«Я думаю, – писал при этом князь Вяземский[390], – что когда об определении сем под рукой в городе узнано будет, то наложит оное некоторый род узды на злоречивые и болтливые языки. Для чего по совершенной моей к вашему сиятельству преданности не могу скрыть моего мнение, в том состоящего, чтоб вы, по получении сего рескрипта о присылке к вам по тайным делам гвардии офицеров, дали знать под рукой, якобы в дружеской откровенности, нескольким надежным людям, предохраняя только то, чтобы сие не имело вида, что разглашение о сем нарочно для страха распускается».

Капитан Волоцкой был в то время в Москве, а Горчаков приехал туда в половине марта, и тотчас же приступили к исполнению возложенного на них поручения. Арестованные прибывали ежедневно и в таком числе, что скоро в Преображенском не было уже места для их размещения. Большинство их принадлежало к числу «вралей», не принимавших непосредственного участия в возмущении, а распускавших слухи или передававших чужие рассказы по трактирам и кабакам. Таких арестованных, смотря по важности распространяемых ими слухов и рассказов, делили на две части: одних наказывали, а других освобождали, заставляя присягнуть на верность и отбирая особую подписку в том, что никогда не будут сообщниками мятежников, а, напротив того, окажут им сопротивление и верность законному правительству[391].

Вместе с тем, получив известие, что в некоторых местах Сибирской губернии рассеваются «злые слухи, толки и обольщение от самозванца»[392], Екатерина признала необходимым вновь обратиться с словами увещания к населению, объятому мятежом, и 15 марта был издан манифест, напечатанный в числе 1200 экземпляров в два столбца: один гражданской, а другой церковной печатью[393]. Императрица требовала, чтобы каждый удержался «не только от сообщений с ворами, но и ото всякого колебания, ибо таковых непослушных и присяге верности непомнящих людей склонность ни к чему иному не влечет, как к собственной их же погибели и к самой неминуемой изменникам казни, чего разбойничьи сволочи в весьма коротком времени, конечно, не избегнут».

Экземпляры этого манифеста были отправлены и к генерал-поручику князю Щербатову для употребления их по его усмотрению.

Князь Федор Щербатов поступил на службу в 1748 году и 30 июля 1771 года произведен в генерал-поручики. В прусскую войну он участвовал в сражениях при Цорндорфе, Пальцихе и Франкфурте; в первую турецкую войну он находился при взятии города Бендер. В 1771 году, при вступлении русских войск в Крым, он командовал отдельным корпусом, взял штурмом крепость Арабат, занял Керчь, Ениколь и затем оставлен был с своим корпусом для охранения Крымского полуострова[394].

В конце 1773 года князь Щербатов был командирован в Казань в помощь А.И. Бибикову и после кончины его вступил в командование войсками, раскинутыми на огромном пространстве и занятыми преследованием мятежников по разным направлениям.

По занятии генералом Мансуровым Яицкого городка ставропольские и оренбургские калмыки забрали с собой жен, детей, скот и в числе до 600 кибиток бежали сначала к Самарской линии. Желая пробраться в Башкирию и соединиться с Пугачевым, они намерены были переправиться через реку Самару близ Сорочинской крепости. Находившийся в Сорочинске подполковник Милкович выслал на переправу 200 человек пехоты с орудием и не допустил калмыков перейти реку. Часть их покорилась, а остальные ушли в степь.

Предполагая, что калмыки все-таки будут стараться пробраться в Башкирию, князь П.М. Голицын приказал находившемуся в

Самаре с Бахмутским гусарским полком майору Шевичу прикрывать Самарскую линию, полковнику Шепелеву с отрядом, состоявшим из 600 человек с четырьмя орудиями[395], выступить из Дюсметевой деревни к реке Ток, «по которой их бегу ожидать было должно», а для встречи их на новомосковской дороге были выставлены обсервационные отряды: в деревне Мустафиной капитана Квашнина-Самарина из роты гренадер, эскадрона изюмских гусар с двумя орудиями и в деревне Биккулово – отряд Ахшарумова из двух рот гренадер с тремя орудиями и небольшим числом иррегулярных легких войск. Для примечания же за движением калмыков в степи была выслана из Оренбурга небольшая партия из чугуевских казаков и каргалинских татар[396].

Майор Шевич отправил в Сорочинскую крепость один эскадрон гусар, и лишь только он прибыл туда, как калмыки снова подошли к переправе. Командир эскадрона, капитан Хмелев, застал на переправе до 2 тысяч человек, увещевал их покориться, но когда они не послушали, то атаковал, захватил много пленных, скот и багаж. Успевшие переправиться через реку калмыки бросились отдельными кучами к Новомосковской дороге, где у дереревни Трай, на реке Токе, наткнулись на отряд полковника Шепелева и были 8 мая вновь разбиты с потерей 300 человек убитыми. От большого поражения калмыки спаслись только тем, что наступила ночь и они успели зажечь степь со стороны «веющего на нас ветра»[397].

Преследуемые Шепелевым и считая высланную из Оренбурга команду за авангард значительного отряда, калмыки бросились к деревне Мустафиной, но и здесь были встречены 9 мая капитаном Квашниным-Самариным. Он преследовал их на протяжении 15 верст, захватил 140 человек в плен, отбил много скота, лошадей и три знамени. Лишившись более 200 человек убитыми, калмыки «разбежались по степи кто куда мог, ища себе спасение». Некоторые успели, однако же, перебраться за новомосковскую дорогу и бежать в Башкирию, а большая часть возвратилась на места своих кочевок и под предводительством своего начальника Дербетева нападала на селение по Самарской линии.

Для усмирения их генерал Мансуров отправил из Яицкого городка отряд под начальством майора Муфеля[398]. Преследуя Дербетева с толпой около 500 человек, майор Муфель настиг его на реке Однодеревой, впадающей в реку Иргиз. Здесь он успел захватить до 200 кибиток и затем, перейдя в вершины реки Таловой, узнал, что Дербетев с толпой до 300 человек намерен пробраться в Башкирию.

Сформировав отряд из 30 драгун и 210 яицких казаков и поручив его артиллерии подпоручику Байкову, майор Муфель приказал ему преследовать Дербетева. Байков шел по его пятам с такой скоростью, что делал в сутки от 80 до 90 верст. Калмыки бросали на дороге усталых лошадей, верблюдов и даже жен, а сами старались укрыться в Иргизских вершинах. 23 мая подпоручик Байков настиг калмыков в Балабанских вершинах, на реке Грязнухе, разбил их, захватил в плен 193 человека, в числе коих находился и сам Дербетев, который от полученной раны скоро умер[399]. Отсюда Байков возвратился в Яицкий городок, куда за несколько дней перед тем пришел и Муфель с своим отрядом и с захваченными им 200 кибитками[400].

Из Яицкого городка калмыки были отправлены с семействами и имуществом к Оренбургу под личный присмотр губернатора и назначение им места для кочевки по распоряжению командовавшего войсками князя Щербатова, в то время там уже находившегося[401].

Получив 8 мая высочайший рескрипт о назначении главнокомандующим, с теми ограничениями, о которых мы сказали выше, и имея в виду, что в Казанской губернии «волнование народное совершенно прекращено и бывшие в предательстве – в законном повиновении находятся», князь Щербатов отправился в Оренбург[402], куда и прибыл 18 мая[403].

Между тем в Казанской губернии было вовсе не так спокойно, как доносил князь Щербатов. Правда, что в окрестностях Бакалов, Бугульмы и к стороне реки Камы мятежников не было, население возвращалось в свои дома и приходило с повинной[404]. Но между Мензелинском и Осой мятежники бродили свободно, и местность эта находилась еще в состоянии полного восстания. Для уничтожения этих шаек казанский губернатор фон Брандт отправил секунд-майора Скрипицына с 60 человеками солдат и одним орудием и приказал ему ходить беспрерывно между Мензелинском и Осой, водворить спокойствие среди населения[405] и содействовать штернфервальтеру Берглину в преследовании мятежников.

Еще в начале апреля Берглин, посланный Башмаковым с Юговского завода, занял своим отрядом пригород Осу, оставил там небольшой гарнизон, а сам двинулся на преследование башкирцев по реке Тулва[406].

В восьмом часу утра, 9 апреля, в четырех верстах от села Крылова он был встречен толпой до 900 человек, которые после небольшой перестрелки обратились в бегство. Берглин продолжал движение, сжег башкирскую деревню Бичурино, переночевал в селении Елпачиха и двинулся к деревне Барда, служившей башкирцам притоном и местом сборища. Жители на лошадях и лыжах бежали в леса и горы, и, кроме небольшого числа скота, в деревне ничего не найдено. По непроходимости дорог от распутицы Берглин не пошел далее, предал огню деревню Барде и возвратился в Елпачиху.

Шайки мятежников отошли к северу и бродили по Пермской провинции.

«Чтобы злодейские поновлены могли быть мысли о всегдашней наших сил к поискам готовности», подполковник Попов с

отрядом выступил из Кунгура по направлению к Красноуфимску, где казаки волновались и не переставали выказывать открыто свое сочувствие к самозванцу и нерасположения к правительству[407]. В половине мая красноуфимские казаки ожидали к себе Салавата, скитавшегося с своей шайкой за рекой Уфой[408]. Обнадеживая казаков скорой помощью, Салават, однако же, не шел к ним, а 23 мая, вместе с отцом своим Юлаем и толпой в тысячу человек, напал на Симский завод. Переколовши до 60 человек жителей, разграбив церковь и фабрику, башкиры разрушили плотину, сожгли многие здания и направились к Катавскому заводу[409].

Между тем князь Голицын, как только получил известие, что после победы, одержанной им у Сакмарского городка, Пугачев бежал в Башкирию, тотчас же отправил воззвание, в котором требовал, чтобы башкирцы не присоединялись к самозванцу, а, напротив, старались его поймать и представить начальству.

«Я употребляю, – писал он графу З.Г. Чернышеву[410], – все способы, чтобы побуждать к успехам, послал к ним лучших старшин, а между тем не оставлю взять должные примечание, чтобы удержать сей легкомысленный и обманчивый народ в должной верности».

Вместе с тем для преследования Пугачева и его толпы были сформированы два отряда: один под начальством генерал-майора Фреймана из одного батальона пехоты, роты гренадер, двух эскадронов Архангелогородского карабинерного, одного эскадрона Бахмутского гусарского полков, роты чугуевских и 100 яицких казаков с семью орудиями. Другой отряд под начальством подполковника Аршеневского состоял: из батальона легких полевых команд с восемью орудиями, эскадрона изюмских, эскадрона бахмутских гусар и 50 человек оренбургских казаков. Руководя обоими отрядами, генерал-майор Фрейман должен был наступать по уфимской дороге, а подполковник Аршеневский по новомосковской, и стараться, очистив от мятежников окрестности, привести население к покорности и порядку.

Отправив эти отряды 2 апреля из Сакмарского городка, сам князь Голицын с остальными войсками расположился в Сакмарске, Берде и Оренбурге[411].

Получив известие, что Пугачев находится на Вознесенских казенных заводах, князь Голицын просил генерал-майора Станиславского собрать отряд из гарнизонов крепостей и преградить самозванцу путь до самой Верхнеяицкой крепости, о чем и сообщено коменданту этой крепости полковнику Ступишину. Коменданту Троицкой крепости бригадиру Фейервару и находившемуся около Челябы майору Гагрину приказано следить за действиями самозванца, и, наконец, в Воздвиженскую крепость отправлен отряд под начальством премьер-майора Наумова из двух полевых команд и 150 казаков[412].

Сообщая подполковнику Михельсону, что действия его под Уфой много помогли «к разрушению главной и многочисленной толпы под начальством самозванца Пугачева», князь Голицын просил его усилить свою деятельность и поспешить с наступлением. Имея в виду, что город Уфа весной окружается со всех сторон водой, князь Голицын просил Михельсона не оставаться долго в этом городе, чтобы не лишить себя средств к дальнейшим действиям.

«Таперича, – писал ему князь Голицын[413], – первая нужда состоит в том, чтобы не дать сему государственному вору паки распространить свои силы, хотя он и бежал с малым количеством людей. Но как ослепленная чернь его лестью всегда обманута была, то и надлежит сей остаток искры, от большего пламя, вовсе утушить. Почему наиусильнейшим образом рекомендую вашему высокоблагородию взять к тому должные меры, чтобы ваше пребывание в городе Уфе не напрасно могло быть. Усмиряйте бунтовщиков по сибирской дороге, как с другой стороны к рекам Белой и Инзеру… Наиглавнейшие ваши примечание должны быть, чтоб не пропустить злодеев пробраться к сибирским пределам, к чему и употребите все способы сделать сообщение с майором Гагриным».

Подполковник Михельсон и без побуждений князя Голицына торопился выступить, но удержан был на несколько дней в городе Уфе необходимостью исправить артиллерию, укомплектовать отряд зарядами и патронами, заготовить подводы для доставки за отрядом фуража и, наконец, устроить паромы для переправы через реку Уфу, «через которую, – доносил он[414], – мне ныне, пока лед не пройдет, никаким способом перейти невозможно».

Из Уфы он намерен был выступить к Симскому заводу, в котором находился Белобородов с толпой в тысячу человек и неподалеку от него Салават Юлаев с 3 тысячами башкирцев. Уничтожив эти сборища, Михельсон намерен был двинуться к Белорецкому заводу и «встретить там злодея Пугачева, если не пойдет к Верхнеяицкой крепости».

Наступившая распутица задерживала движения всех отрядов. Михельсон принужден был оставаться несколько дней в Уфе, а генерал-майор Фрейман, дойдя с своим отрядом до Табынска, также не мог двигаться далее за разлитием рек. Остановившись в Табынске и присоединив к себе отряд подполковника Аршеневского, он хлопотал о заготовлении продовольствия для отряда и собирал необходимые материалы для устройства паромов. В отряде его в это время находилось: два батальона пехоты с 14 орудиями, два эскадрона карабинеров, три эскадрона гусар, одна рота чугуевских казаков, 150 яицких и оренбургских казаков.

Желая прежде всего восстановить спокойствие в Оренбургской губернии, князь Голицын стягивал к себе все свободные силы и приказал прибывшему в Самару с пятью эскадронами Бахмутского гусарского полка майору Шевичу следовать в Оренбург, а полковнику Денисову, выступившему с 500 донских казаков с реки Медведица и находившемуся уже в Сызрани, следовать на Самару и далее также к Оренбургу[415]. Генерал-майору

Мансурову поручено расставить посты вниз по правую сторону реки Яик до Гурьева городка, а по левому берегу реки Яик вверх до Татищевой крепости[416]. Находившемуся в деревне Дюсметевой полковнику Шепелеву приказано было составить отряд не менее как из 600 человек пехоты и кавалерии, отправить его к Стерлитамакской пристани и открыть сообщение с генерал-майором Фрейманом[417]. Последний должен был следовать к Авзяно-Петровским заводам в то время, когда Михельсон, в отряде которого вместе с набранными им мещеряками было около тысячи человек, двинется к Симским заводам и далее к Саткинскому. А так как при одновременности этих действий необходимо было занять войсками левый берег р. Сакмара, то князь Голицын и сформировал особый отряд под начальством коллежского советника Тимашева.

«По усердной ревности к службе ее величества, – писал князь Голицын Тимашеву[418], – к высочайшим ее интересам и к благоденствию отечества, ваше высокоблагородие, с достохвальной усердностью, объявили мне свое желание, что хотя пользуетесь спокойной жизнью, быв уволены по летам вашим и слабому здоровью от службы, но для восстановления из развратов и беспокойства, произведенных от самозванца и государственного вора Пугачева в башкирском народе, – себя представили к оному предприятию употребленным быть с деташементом легких войск.

А как я сведал от генерал-поручика, оренбургского губернатора Рейнсдорпа, что вы в продолжение оренбургской осады доказывали по разным случаям, сколь ваше усердие есть велико к общему благополучию; к тому же я известен, что башкирский народ особливой к вам доверенностью обязан, [то] будучи сими свидетельствами удостоверен, за полезное почел, к прекращению в тамошнем краю бунта препоручить в команду вашего высокоблагородия деташемент легких войск».

В состав отряда были назначены: 145 оренбургских казаков, 100 ставропольских калмыков, 65 яицких казаков и 200 каргалинских татар с четырьмя трехфунтовыми пушками[419]. Целью действий этому отряду было поставлено восстановление спокойствия между крепостями Воздвиженской и Зелаирской, и потому находившемуся в первой крепости с отрядом майору Наумову приказано было уделить часть легких войск Тимашеву и быть всегда готовым подкрепить последнего всем своим отрядом.

«По заочности, – писал князь Голицын Тимашеву, – я не могу предписать, куда точно следовать именно, но оставляю сие на благоусмотрение ваше и по совершенному знанию вашему как о тамошнем местоположении, так и обстоятельствах обратите себя туда, где более нужды будет с тем примечанием, чтобы обитающие башкирцы в оной окружности приведены были к должному повиновению».

Передавая Тимашеву несколько экземпляров воззвания своего к башкирскому народу, князь Голицын поручил ему брать в аманаты в селениях лучших старшин, «но ни малейших обид и притеснений» жителям не делать.

Приняв начальство над отрядом, Тимашев 23 апреля выступил из Оренбурга к Сакмарскому городку и из урочища Гребней отправил нескольких ему лично известных людей в башкирские селения для разведывания и приглашения башкир на службу. В Сакмарском городке Тимашев присоединил к своему отряду 62 человека казаков и 72 человека Чугуевского полка и отправил посланных на Авзяно-Петровский завод проведать, что там делается. Следуя далее вверх по реке Сакмаре и требуя, чтобы от каждого двора было выбрано и представлено ему по одному человеку с тремя конями, Тимашев 30 апреля пришел в Воздвиженскую крепость и взял у Наумова 45 человек драгун и 34 человека егерей[420]. Сформировав таким образом отряд в 723 человека, с четырьмя орудиями, Тимашев ринулся далее и через Никольский редут вступил в Чебаклинские горы.

В это время генерал Фрейман с своим отрядом приближался к Авзяно-Петровскому заводу. 5 мая он прибыл в деревню Каткову, но без обоза, брошенного в горах, «которые круты, высоки и дорога совсем негодная»[421]. Через три дня, 8 мая, Фрейман занял Авзяно-Петровский завод, который нашел разоренным, а жителей бежавшими в горы. Приказчикам, «как людям весьма усердным»,

Фрейман приказал ехать в Табынск, «чтоб их здесь не убили», а найденные на заводе 13 пушек заклепал и бросил в воду. На заводе были найдены небольшие запасы сена, но ни овса, ни хлеба не было вовсе. Посланные для разведывания казаки успели захватить одного раненого башкирца, от которого узнали, что Пугачев направился к Магнитной крепости и намерен идти к Верхнеяицкой. «Отсель к Магнитной, – доносил Фрейман[422], – ездят только верхом тропинкой, а другая дорога к Верхнеяицкой без мостов, которые водой снесены, тож гориста и в больших ущелинах лежит, почему и пойду через Белорецкий завод к Верхнеяицкой крепости».

Движения это происходило медленно и с огромными затруднениями: повозки обоза ломались, лафеты также. Половину обоза пришлось бросить на дороге, купить 14 лошадей вместо пришедших в негодность от изнурения и недостатка корма; впереди предстояла трудная переправа через реку Белую и движения более 40 верст Уральскими горами[423]. Где находятся отряды Михельсона и Деколонга, генерал-майор Фрейман не знал, и его лазутчики сообщали ему неверные сведения.

Для обеспечения тыла Фреймана князь Голицын приказан капитану Рылееву, находившемуся с небольшим отрядом в Стерлитамакской пристани, занять Табынск и выслал из Оренбурга на уфимскую дорогу полковника Хорвата с отрядом. «Сие нужно, – писал князь Голицын[424], – для верной коммуникации с Уфой, а более, чтобы Уфимская провинция, по отдалению ныне из оной подполковника Михельсона, не оставалась без должного надзора». Полковнику Хорвату приказано принять начальство над отрядами: Квашнина-Самарина, находившегося в деревне Мустафино, Ахшарумова – в Биккулово и майора Евкина, стоявшего в Богульчанах с тремя ротами гренадер, эскадроном гусар и четырьмя орудиями. Наблюдая за населением в районе расположения подчиненных ему отрядов, полковник Хорват должен был поддерживать постоянную связь с отрядами, действовавшими в Башкирии, и в особенности с отрядом Михельсона.

Оставив в Уфе достаточный гарнизон[425], подполковник Михельсон 24 апреля начал переправляться через реку на приготовленных паромах. Переправа эта производилась с большими затруднениями, и только на следующий день он мог собрать весь свой отряд в селении Богородском. Отсюда Михельсон двинулся по сибирской дороге к Симскому заводу, в семи верстах от которого стоял Салават с 3 тысячами башкирцев, а неподалеку от него, на Саткинском заводе, находился атаман Белобородов с 1000 человек и шестью орудиями. Он писал к Салавату и другим башкирским старшинам, чтобы они оставались верными государю и готовились его встретить.

Поставив главнейшей целью своих действий разбить Салавата и Белобородова и не допустить их до соединения с Пугачевым, подполковник Михельсон сознавал, что это возможно лишь при быстроте действий. Но «нынешнее весеннее время, – доносил он[426], – а особливо реки, из коих некоторые по большей части разливаются верст по семи и до десяти, делают немалую остановку». Кроме реки Уфы, Михельсону приходилось переправляться через реку Сим и проходить по дороге, на которой было до 73 мостов, теперь снесенных водой и которые необходимо было восстановить. «Ежели через сие, – доносил он князю Щербатову, – моя экспедиция будет несколько мешкотна, то прошу ваше сиятельство меня милостиво извинить. Кроме сего неудобства, я должен буду везти с собой и на несколько дней фуража».

Это последнее обстоятельство представляло немаловажные затруднения, если сказать, что при тогдашнем времени года Михельсону приходилось пройти болотное пространство в 90 верст длиной. «От худой дороги, – доносил он[427], – почти вся моя артиллерия переломалась, а ныне, приближаясь к р. Сим, я имею новые остановки. Паромы хотя трудами высланной мной команды и сделаны, однако р. Сим разлилась столь широко, что две версты по той стороне вступили в лес, а в здешнюю сторону в одну версту». По произведенной рекогносцировке оказалось, что, не доходя перевоза и по ту сторону его, дорога столь дурна, что проехать конному невозможно. Для починки дороги были собраны окрестные крестьяне, но они на другой же день разбежались. Михельсон хотя и приказал собрать других, но, когда дорога будет исправлена, определить не мог. «Как скоро, – писал он князю Щербатову, – мне удастся из здешних болотных мест выбраться, то я надеюсь помощью Божией в непродолжительном времени исполнить повеление вашего сиятельства и в тамошних местах установить старую тишину».

Починив мосты и переправившись через реку Сим, подполковник Михельсон пришел 5 мая в селение Лемеши, где узнал, что Белобородов все еще стоит на Саткинском заводе, а Пугачев на Белорецком[428]. 6-го числа Михельсон подошел к Симскому заводу. Находившийся вблизи этого завода Салават с 500 башкирцами вышел навстречу, с намерением занять ущелья между горами и остановить движение отряда, но был отброшен авангардом и бежал к деревне Ераль (Юрал), назначенной местом сбора мятежников и находившейся в 16 верстах от завода. Михельсон занял Симский завод и, оставив в нем обоз, в ночь с 7 на 8 мая двинулся к селению Ераль (Юрал), где не нашел уже мятежников, и узнал от жителей, что они собрались в четырех верстах от деревни, на открытом поле, и там, в числе до 1500 человек, ожидают встречи. Двигаясь по указанному направлению, Михельсон скоро увидел неприятеля, расположившегося несколькими отдельными кучами, и приказал майорам Харину и Тютчеву атаковать их левый фланг, а сам направился против правого фланга, «Мы нашли, – доносил он[429], – такое сопротивление, какого не ожидали: злодеи, не уважая нашу атаку, прямо пошли нам навстречу; однако, помощью Божией, при немалом от них сопротивлении были обращены в бегство». Рассыпавшись по полю, они были преследованы на протяжении 7 верст; спасаясь от преследования, многие башкирцы в запальчивости заскакали в болота и там погибли. На месте сражения они оставили более 300 тел, 17 пленных и 8 пушек. В отряде Михельсона было 8 убитых нижних чинов и ранены 2 офицера и 17 нижних чинов.

Оставаясь на поле сражения, Михельсон не мог определить направление дальнейших действий, главным образом потому, что не знал в точности, где находится наибольшее сборище мятежников. По сведениям, Пугачев оставил Белорецкий завод и пошел к Магнитной крепости, Белобородов также ушел с Саткинского завода, но куда – неизвестно; в окрестностях Симского завода бродил старшина Аника с 500 человек башкирцев, шедший на помощь Салавату, но опоздавший. «Не рассеяв шайки Аники, – доносил Михельсон[430], – и не усмиря здешних башкир, коих может собраться тысячи с три, в здешних местах должен буду обращаться несколько дней, пока все усмирю».

Получая сведения, что мятежники группируются преимущественно у Катавского завода, Михельсон двинулся в этом направлении, захватил по дороге много пленных и атамана Сидора Башина. На всем пути следования селения были пусты и жители выведены в горы по приказанию Пугачева и по принуждению башкирцев, «которые хотели заводы жечь». Повесив в «страх другим» атамана Сидора Башина, Михельсон объявил полное прощение всем тем, которые вернутся в свои дома, и сам занял Усть-Катавский завод.

Объявление подействовало на население: многие старшины не только явились с повинной, но Мендей Уразметев и Ильсигай Болтугаков обещали прислать в отряд столько людей, сколько успеют набрать[431]. Михельсон привел всех явившихся к присяге, выдал некоторым охранные листы, а сам торопился выступить к Саткинскому заводу, так как получил верное известие, что Пугачев успел собрать толпу до 6 тысяч человек и захватил в свои руки Магнитную крепость.

Глава 12

Деятельность Пугачева после бегства в Башкирию. – Неизвестность, где он находится. – Волнения в Башкирии. – Появление Пугачева у Магнитной крепости и овладение ею. – Усиление мятежников. – Занятие ими Карагановой, Петропавловской, Степной и Троицкой крепостей. – Победа, одержанная Деколонгом у Троицкой крепости. – Приказ полковника Ступишина. – Энергическая деятельность Михельсона по преследованию Пугачева.

После неудачи под Сакмарским городком Пугачев с небольшим числом своих приближенных бежал в селение Ташлы, где и ночевал. Отсюда, по совету старшины Кинзи, самозванец отправился в Башкирию, собрал себе новую толпу и пришел на Вознесенский завод. Лишившись большей части своих сотрудников, составлявших так называемую «военную коллегию», он взял к себе в секретари казака Ивана Шундеева, а в повытчики Григория Туманова. Оба они сочинили от имени самозванца указы к башкирским старшинам и заводскому населению о наборе вооруженных людей и присылке их в стан государя. Указы были подписаны Иваном Твороговым и переведены на башкирский (татарский) язык Григорием Тумановым; на каждом из указов была приложена печать с плохим изображением мнимого императора Петра III и с его титулом[432].

С подобными же указами были разосланы гонцы с требованием, чтобы население в окрестностях Челябы и Чебаркуля готовило фураж и печеный хлеб для «персонального шествия его величества с армией»[433]. Все эти распоряжения принимались населением сочувственно, «и по тем указам, – показывал Творогов, – старшины и заводские приказчики давали людей охотно».

Пробыв в Вознесенском заводе двое суток и взяв в свою толпу всех годных к службе людей, Пугачев перешел на Авзяно-Петровский Демидова завод, а затем на Белорецкий завод, где и проводил всю святую неделю[434].

В это время силы его состояли из толпы башкирцев, число которых определить трудно, и из 400 человек заводских вооруженных крестьян, взятых на заводах. На соединение к нему шел разбитый под Екатеринбургом Наум Белобородов, успевший собрать по дороге значительную толпу мятежников. Прибыв в селение Верхние Киги и встретив там посланных Пугачева с указами, Белобородов выказал энергическую деятельность по формированию новых сил. Он разослал по разным направлениям, преимущественно в Кунгурский уезд, нескольких башкирских старшин и мещеряка Бахтиара Каныкаева и приказал им собирать войска и следовать немедленно на Саткинский Твердышева завод с ним на соединение. Туда же приказал идти и сотнику Коновалову, находившемуся с своей толпой в Кунгурском уезде.

«Напред сего, – писал Белобородов[435], – данным от меня тебе, Коновалову, повелением велено собрать разбегшихся и прочих казаков, явиться к соединению в один корпус, только я тебя по сие время в наличии не имею. О сем определено из государственного военного корпуса к вам, Коновалову, послать сей ордер, и притом накрепко подтвердить, что как наивозможно, с получения сего, с имеющейся при тебе командой, следуй ко мне, Белобородову, в Саткинский завод для соединения, ибо и батюшка наш великий государь Петр Федорович изволит следовать в здешние края».

0 том, где находился самозванец в конце апреля, ни Белобородов, ни главнокомандующий, ни отрядные начальники в точности не знали. Подполковник Михельсон доносил, что Пугачев находится на Авзяно-Петровских заводах[436]. Князь Щербатов писал, что слух носится, будто он с башкирцами уходит за Урал[437], а генерал-поручик Деколонг доносил, что 24 апреля он получил известие, будто бы Пугачев пришел в Усть-Уйскую крепость, находившуюся в 120 верстах от Троицкой и в 100 верстах от Челябы. Это известие поставило Деколонга, находившегося в селении Бродокалмацкое, в крайне тревожное состояние. «Хотя я при себе войск имею две полевые команды, – доносил он[438], – но на такового злодея решиться при помощи Божией не оставлю, предоставляя здешние места судьбине Господней». Предполагая, что Пугачев имеет силы «отважные и отчаянные», Деколонг ожидал от самозванца «могутного» стремления на его войска и потому счел необходимым присоединить к себе легкую полевую команду, шедшую к Екатеринбургу, и отряд майора Гагрина, находившийся в Челябинске.

«Что касается до Челябы, – доносил Деколонг, – которую по необходимости буде бы принужденно будет оставить, то как я прежними рапортами уверял и ныне повторяю: сей город ничего не стоящий и нимало важного в нем не зависит, так как бы слобода себя содержит и понапрасну войска в нем будут находиться». Находясь сам всего в 60 верстах от Челябинска, генерал Деколонг не двигался с места и, опасаясь, что Пугачев обрушится на него всеми своими силами, предписал майору Гагрину «к походу состоять в ежеминутной готовности»[439].

За три дня перед тем Гагрин получил письмо полковника Василия Бибикова, в котором тот просил передать защиту Челябинска генералу Деколонгу, а самому с отрядом идти на защиту Екатеринбурга[440].

Гагрин решительно не знал, кого ему спасать. В окрестностях Екатеринбурга было все спокойно, полковник Василий Бибиков имел достаточные силы, чтобы не только защищать город, но и водворить спокойствие в окрестностях[441]. Деколонг также располагал гораздо большими силами, чем Гагрин, у которого было всего 861 человек, считая в том числе и плохо вооруженных жителей. Не зная, как поступить, Гагрин спрашивал главнокомандующего: к кому ему идти на соединение: к Деколонгу или Бибикову? Или же оставаться в Челябинске до прибытия гарнизона[442]. Настойчивые требования Деколонга заставили, однако же, майора Гагрина не ожидать решения главнокомандующего, и, имея в виду, что в окрестностях Челябинска «российский народ, кроме иноверцев, по пришествии в прежнее повиновение, состоит в должном порядке, тишине и спокойствии», Гагрин пошел на соединение с Деколонгом[443].

Таким образом, Челябинск был опять предоставлен самозащите, а Деколонг 3 мая с тремя легкими полевыми командами двинулся к Чебаркульской крепости. Отсюда он прошел в Верхнеяицкую, где, оставаясь в течение нескольких дней, пропустил Пугачева, дал ему возможность выбраться из гор и вновь овладеть целым рядом крепостей.

Несколько недель, проведенных Пугачевым на Белорецком заводе, были употреблены им с пользой. Разосланные эмиссары, указы и приказание самозванца подняли всю Башкирию. Собираясь вооруженными толпами в разных местах, башкирцы грабили селения, заводы и намерены были идти на соединение с самозванцем[444]. Посланный для успокоения их подполковник Лазарев доносил, что русские селения покорились, а башкирцы об этом и не думают[445].

Князь Щербатов по прибытии своем в Оренбург отправил башкирцам увещание, в котором обещал полное прощение всем тем, которые оставят самозванца и придут в полное повиновение правительству.

«Знаком повиновение требую от них, – доносил он[446], – дабы каждый старшина, собрав с своего ведомства, по возможности, некоторое число людей, присоединился с ними к войскам вашего императорского величества, для истребления как самого обольстившего их злодея, так и злых его сообщников. Между тем всем воинским командирам предписал, дабы каждый, требуя исполнение сего от находящихся по близости его старшин, приказал в виду своем производить сие собрание. Не повинующихся же захватывать и вместо их, по согласию народному, выбирать в сие звание других, более к должности подданного усердствующих».

Получив такое воззвание, башкирцы собрались было в нескольких пунктах на совещание и высказывали желание покориться, но прибывшие к ним посланные самозванца и его воззвание изменили их намерение. Сторонники Пугачева осуждали действия правительства, указывали на жестокость и варварства местных властей и грозили истязанием за теперешние беспорядки. Собравшиеся на совещание помнили хорошо, что в марте одному из пойманных в Карагайской крепости башкирцев комендант полковник Фок приказал отрезать нос, уши и на правой руке все пальцы. В таком виде оперированный башкирец был выпущен из крепости «для воздержание товарищей» и объявление им, чтобы прекратить буйство, «в противном случае жестокой казни не минуют»[447]. Вожаки указывали также и на воззвания, обращенные к народу, в которых требовалась покорность и слышались только одни угрозы и в будущем наказание. Одно из таких воззваний принадлежит коменданту Верхнеяицкой дистанции.

«Башкирцы, живущие около Верхнеяицкой дистанции! – писал полковник Ступишин[448]. – Ведомо мне, что меж вами всякая дурость и шатание и вы ждете, что к вам придет от Оренбурга с великой силой оный вор и самозванец Емелька, который, будучи простым казаком и из самого подлого рода, дерзнул назвать себя государем Петром III и вам якобы великие милости обещает и будете вы якобы жить без закона, как звери в поле. Я вам говорю – тому не верьте и никаких милостей от вора не ждите; я вам говорю по долгу службы и присяге и по воле всемилостивейшей государыни нашей, от которой нам должно ждать милости, а не от вора. Оный Емелька, уверяю вас, скоро войсками ее императорского величества будет пойман и достойную по делам казнь примет, да все те, кто его слушает, также не жди себе пощады, все также казнены будут. Ее императорское величество прощает только тех, кто раскаяние приносит, а не нераскаянных злодеев.

Башкирцы! Я знаю все, что вы замышляете; только знайте же и то: ежели до меня дойдет хоть какой слух, что вы, воры и шельмы, ждете к себе тех воров и им корм и скот и себе стрелы и оружие припасаете, то вы, шельмы этакие, готовьте этот скот, баранов и коров для меня с командой, ибо я, услышав что-либо о вашей шалости, тотчас на вас со всей моей командой из Верхнеяицкой, Магнитной, Карагайской и Кизильской крепостей пойду и с пушками, и тогда вы не ждите пощады: буду вас казнить, вешать за ноги и за ребра, дома ваши, хлеб и сено подожгу и скот истреблю. Слышите ли? Если слышите, то бойтесь: я не люблю ни лгать, ни шутить. Вы меня знаете, и я вас очень хорошо знаю.

Сего числа около Верхнеяицкой пойман башкирец Зеутфундинка Мусин с воровскими татарскими письмами от злодеев, и ко мне оный башкирец приведен, и, хотя он немой, однако ж теми имевшимися у него воровскими письмами довольно приличается, и того ради я велел оные письма, при народном собрании, сжечь и сожжены от профоса, а тому вору-башкирцу велел я отрезать нос и уши и к вам, ворам, с сим листом от меня посылаю.

Говорю вам, башкирцы, если впредь кто с такими письмами будет пойман, велю пытать накрепко, а также нос и уши отрежу; знайте же то, воры, и ужасайтесь! Вы народ еще дикий и неразумный, и мне вас жаль, и я вам говорю именем ее императорского величества всемилостивейшей государыни нашей, что все те, кто будет верен и к злодеям не пойдет и на жительстве останется или даже хотя и был в злодейских толпах, но чистосердечное Богу и ее императорскому величеству раскаяние принесет, тот весьма помилован будет…

Башкирцы! Приказываю вам: если у вас есть какие татарские воровские письма, выдать их мне; хуже будет, если найду сам или сам за ними к вам приду; выдайте мне, если есть люди кто их вам разносит и вас мутит, тоже хуже будет, если приду сам этих воров искать, – не ждите пощады. Всего же лучше советую вам, кто из вас хочет быть благоразумен и истинным верноподданным ее императорского величества, тот явись ко мне в Верхнеяицкую в комендантскую с семьей и о своей верности заяви мне, и я по усмотрению или домой отпущу, или оставлю на время в крепостях и дам вам места, где кочевать, а неимущим и хлеба дам. Вы думаете, и злодеи вас учат, что у меня хлеба нет; мало ли чего злодеи ваши толкуют и письма свои воровские шлют, только вы пожалейте сами себя, свой живот и свои семейства, говорю вам толком.

Башкирцы! Ежели же вы, получив от меня лист, который мной сего числа по всем крепостям Верхнеяицкой дистанции всенародно с барабанным боем объявлен, воровских писем и людей, с ними подосланных, не выдадите, или сами о покорности своей мне не заявите, то я с вами поступлю по власти мне данной и без всякой пощады. Знайте, кто из вас явится и о своей верности ее императорскому величеству заявит ложно, тот по великом истязании будет казнен.

Думайте! Срок башкирам, живущим близ крепостей, – три, а прочим – семь дней, иначе я буду с вами по-своему распоряжаться, как долг мой велит мне».

Хотя после такого воззвания и явилось к Ступишину 330 семей, но впоследствии башкирцы поддались влиянию вожаков и решились отстаивать права мнимого государя.

В Белорецкий завод стекались отовсюду новые толпы мятежников, приходили поодиночке заводские крестьяне, яицкие казаки, успевшие скрыться от преследования и пробравшиеся разными путями в Башкирию, приходили калмыки, сакмарские и красногорские казаки и проч. Словом, к началу мая Пугачев был окружен новой толпой от 4 до 5 тысяч человек. Считая себя достаточно сильным для того, чтобы вновь проявить свою деятельность, самозванец 2 мая выступил из Белорецкого завода по направлению к Верхнеяицкой линии, где его всего менее ожидали и где за малочисленностью гарнизонов он мог рассчитывать на более легкий успех.

Верхнеяицкая дистанция состояла из крепостей Верхнеяицкой, Магнитной, Карагайской и Кизильской. Во всех этих крепостях в январе 1774 года было до тысячи человек гарнизона и до 30 орудий[449]. Главным пунктом всей дистанции был Верхнеяицк (ныне Верхнеуральск), в котором находился достаточный гарнизон, могущий оказать более сильное сопротивление. Пугачеву же нужен был успех легкий, ибо толпа его в это время состояла преимущественно из плохо вооруженных башкирцев. Всякая неудача самозванца могла быть для него гибельной, тогда как успех в овладении крепостью мог привлечь на его сторону даже и то население, которое находилось в выжидательном положении. Поэтому Пугачев не решился идти на Верхнеяицкую крепость, отстоявшую всего в 50 верстах от Белорецкого завода, а избрал для того Магнитную, находившуюся ниже, в 70 верстах.

Предпринимая вновь наступательные действия и стараясь увеличить свои силы, Пугачев приказал башкирским старшинам прибыть к нему в Магнитную и атаману Белобородову с его отрядом идти к нему на соединение.

«Вчерашнего числа, – писала пугачевская коллегия Белобородову[450], – к тебе указ послан о скором с своей командой и артиллерией прибытии к его императорскому величеству под Магнитную крепость. А сего числа присланные нарочно из Чебаркульской от полковника Михайловских казак Антон Чехунин с товарищем словесно его величеству донесли, что ты с командой при тебе уже проследовал в Кундравинскую… По сему указу наистрожайше определяется, с получения сего тот самый час выступить и секурсировать под Магнитную к его величеству в армию с имеющейся при тебе артиллерией, и по сему его величества указу чинить неупуститель-ное исполнение, не подвергая себя неупустительному штрафу. Его величество из Белорецкой сего числа выступил и шествует в Магнитную».

Предав пламени Белорецкий завод и проходя по селениям, Пугачев отбирал всех годных лошадей, скот и запасы хлеба[451]. С толпой около 5 тысяч человек он подошел 5 мая к Магнитной крепости и окружил ее со всех сторон. Бывший за коменданта капитан Тихановский встретил мятежников выстрелами и, при содействии жителей и гарнизона, до вечера отбивал все атаки инсургентов. При всех усилиях Пугачев, не имея при себе артиллерии, не мог овладеть Магнитной и сам был легко ранен в руку. С наступлением ночи мятежники, разделенные на пять отрядов, подошли скрытно к заплотам, успели их разбить и в три часа утра 6 мая овладели крепостью, причем Тихановский с женой, священник и жена поручика Можаитинова были повешены[452].

В Магнитной Пугачев оставался дня два и был усилен прибытием Белобородова с толпой и яицкими казаками, под начальством атамана Овчинникова. Последний, после поражения Мансуровым яицких казаков на реке Выковке, бежал с сотником Перфильевым и толпой в 300 человек сначала к Бугуруслану, а потом к Бугульме, где и прорвались на новомосковскую дорогу. Сделав, таким образом, кружный путь до 300 верст от Оренбурга, Овчинников и его сподвижники успели уйти в Башкирию. Посланные для преследования казаков команды не могли их нагнать, потому что казаки в каждом селении брали силой свежих лошадей, на которых и скакали день и ночь[453]. Проходя по башкирским селениям, Овчинников и Перфильев распускали слух, что за ними идут несколько тысяч донских казаков и калмыков[454].

Пугачев был чрезвычайно доволен прибытию своих старых сотрудников, приведших к нему 300 человек яицких казаков и до 200 человек заводских рабочих[455]. Здесь же явились к самозванцу и вызванные им башкирские старшины. Он принимал их торжественно, стоя у палатки и окруженный знаменами. «На нем была парчовая бекеша, – говорит Верхоланцев[456], – род казацкого троеклина, сапоги красные, шапка сделана из покровов церковных, награбленных его приверженцами, большей частью раскольниками и яицкими казаками».

Пугачев обошелся с старшинами очень ласково и, зная их ненависть к русским, предоставил полную свободу разорять все крепости до основания, обещая, что в будущем вся земля в Башкирии будет принадлежать одним башкирцам и все русское население будет выведено.

Башкирцы широко воспользовались этим позволением. «Буйство сего народа, – писал впоследствии князь Щербатов[457], – великие их по всей Башкирии собрание и явная преклонность к злодею Пугачеву, о чем отовсюду непрестанно приходящие известия подтверждают и что успели уже они во многих местах развить свои злодейства, выжегши некоторые заводы, убив в оных по несколько человек русских, и дерзают многие команды окружать, препятствуют мне, всемилостивейшая государыня, не только узнать, начало ли мое увещевание производить в них свое действие, но и получать рапорты как от дальних преследующих злодея деташементов, так и отряженных отсюда для обуздание сего ветреного народа».

В течение пятнадцати дней князь Щербатов не имел никаких сведений о действиях отрядов.

Между тем Пугачев захватил с собой 4 пушки, найденные в Магнитной крепости, и 8 мая выступил по направлению к Верхнеяицкой крепости, но неудачи под Татищевой и Сакмарским городком заставили его быть осторожным и избегать до времени встречи с правительственными войсками. Поэтому, подходя к Верхнеяицкой крепости и узнав, что там «сидит» Деколонг с отрядом, Пугачев обошел Уральскими горами и, уничтожая за собой все мосты и переправы, направился к Карагайской. Как эта, так и все остальные крепости, лежавшие на пути следования мятежников, находились почти в беззащитном положении и оборонялись ничтожными гарнизонами.

Падение Магнитной произвело большой переполох во всей окрестности, а движение самозванца внутрь Башкирии замаскировало его дальнейшие намерение. Многие думали, что он спустился вниз по Яику и пошел к Кизильской крепости. Коменданты Уртазымской, Таналыцкой, Орской и даже Озерной крепости просили помощи у князя Голицына, предполагая, что Пугачев, по всей вероятности, намерен вернуться к Оренбургу[458]. С другой стороны, комендант Верхнеяицкой дистанции собрал к себе гарнизоны из Карагайской, Петропавловской и Степной крепостей, так что, когда Пугачев двинулся по этой линии, то он не встречал уже никакого сопротивления и почти беспрепятственно овладел ими.

«По всей Оренбургской линии, – доносил Деколонг[459], – крепости, сколько я их видел, ни одна не имела земляного, ниже какого укрепления». Все они были большей частью обнесены полусгнившим деревянным заплотом, представлявшим весьма малое сопротивление. Бывшие в крепостях гарнизоны и жители в большинстве не имели оружия, а стоявшие на вооружении орудия не приносили вреда мятежникам». «Разбойничья сволочь, спешившись, – писал Деколонг, – когда фитиль наносится к выстрелу, тогда надает на землю, а по выстреле стремглав бежит к заплоту» и ломает его.

Подойдя к Карагайской крепости, Пугачев отправил Белобородова уговорить гарнизон не сопротивляться. Гарнизона в крепости совсем не было, потому что за несколько дней перед тем он был вызван в Верхнеяицкую крепость, а в Карагайской было несколько человек отставных, да и то очень старых и дряхлых, смотрителем над которыми был оставлен прапорщик Вавилов. Последний не считал возможным сопротивляться, и Пугачев занял крепость, взял в ней годные пушки, 1½ пуда пороха, сжег все строение и провиант, который не мог взять с собой, и пошел далее[460].

Точно так же поступил самозванец с крепостями Петропавловской и Степной, редутами Подгорным и Санарским. Казнив большую часть захваченных в плен офицеров, Пугачев «храмы Божии выжег, в образа святые от богоотступников стреляно, а другие ими и кашу варили».

19 мая самозванец овладел Троицкой крепостью. Комендант бригадир де Фейервар и 4 офицера были убиты, казна и имущество жителей разграблены. Мятежники злодействовали ужасно: жену Фейервара они привязали к лошадиному хвосту и таскали по улицам; многих солдат и жителей выстроили в шеренгу и перекололи копьями. Пугачев не решился оставаться долго в крепости, а предпочел остановиться в 1½ верстах от нее, чтобы в случае атаки правительственными войсками иметь все средства к побегу. Он знал, что столкновение неизбежно и что по следам его идет Деколонг с своим отрядом. Но как самозванец, писал последний[461], «проклятые свои силы имеет конные и несказанную взял злобу, но причине полученного себе, будучи при атаке Магнитной крепости, в руку блесирование [ранение], так скоро свой марш расположил, что я не мог уже его тут [в Карагайской] застать».

Уничтожения мятежниками запасов и мостов на дорогах заставило Деколонга отказаться от следования по этому пути, и, поворотив на Уйскую крепость, он пошел через Самарский редут прямо к Троицкой крепости, где и настиг Пугачева. В Самарском редуте он нашел множество брошенных здесь пленных, захваченных Пугачевым в пройденных им крепостях. Жены и дети офицеров были в таком состоянии, «что оных отличить от деревенских самых подлых стряпушек, поутру около печей обращающихся», было невозможно. Большая часть их была босиком и покрыта рубищем. Оставленные без пищи и крова, лишившиеся мужей и отцов, повешенных самозванцем, пленные, число которых доходило до 3 тысяч человек, возбуждали такое к себе сочувствие, что тотчас же были разобраны солдатами, накормлены, напоены и по возможности прикрыты. Бедствия и лишение, испытанные ни в чем не повинными женщинами и детьми, возбуждали в солдатах ненависть к мятежникам, и, несмотря на то что отряд, со дня выступления 15 мая из Верхнеяицкой крепости, двигался форсированными маршами, делая в сутки по 60 и более верст, Деколонг решился атаковать Пугачева, стоявшего в 1½ верстах от Троицкой крепости с толпой до 10 тысяч человек.

В семь часов утра 21 мая Деколонг подошел к лагерю мятежников и был встречен сначала огнем из орудий, а затем Пугачев атаковал отряд всеми своими силами. Атака многочисленной, но нестройной толпы не имела успеха, и, лишь только Деколонг успел оправиться от первого впечатления атаки и перешел в наступление, инсургенты, по преимуществу башкирцы, тотчас же обратились в бегство. Сам Пугачев бежал с несколькими казаками и был преследован поручиками Петром Беницким и Иваном Борисовым с казаками и драгунами. Беницкий находился уже шагах в пятнадцати от самозванца, но тот ехал на свежей лошади, а лошади преследователей были измучены, и погоню пришлось прекратить[462]. Раздробившись на мелкие партии, мятежники бросались по разным дорогам. Майоры Гагрин и Жолобов преследовали их столь энергично, «что лежащих мошеннических трупов на четырех слишком верстах перечесть было невозможно». Здесь Пугачев лишился своего секретаря казака Ивана Шундеева и повытчика Григория Туманова. Самозванец потерял, по донесению Деколонга, 28 орудий, 4 тысячи убитыми и 70 человек пленными; у него отбито 3663 человека разного звания людей, в числе коих были женщины и дети, захваченные мятежниками в пройденных ими крепостях. Сверх того, был захвачен огромный обоз с награбленными вещами, «из которого войска, что кто мог захватить, сытно воспользовались за свои труды и усердность к службе ее императорского величества»[463].

Пугачев скрылся. Куда он бежал и где появится вновь – было неизвестно. Начальник Верхнеяицкой дистанции, полковник Ступишин, разослал повсюду гонцов с приказанием, чтобы коменданты подчиненных ему крепостей готовились к обороне. Он отправил к ним копию с следующего приказа, отданного им на другой день после поражения мятежников под Троицкой крепостью.

«Военнослужащие и жители Верхнеяицкой крепости! – писал полковник Ступишин[464]. – Божиим попущением и в казнь за грехи наши и наше нераскаяние посылаются велением Божиим на нас: напрасная смерть, потопы, глады и губительства, как сказано в Св. Писании, и ныне все сие над нами ясно совершается.

Небезызвестно всем верноподданным ее императорского величества всемилостивейшей государыни нашей жителям Оренбургской губернии, как то явствует из прежде распубликованных указов, объявленных всенародно в церквах и читанных публично в городах и крепостях, что злодей вероотступник, беглый колодник и раскольник донской казак Емелька Пугачев, выдав себя за блаженные и вечно достойные памяти в Бозе почившего государя Петра III, возмутил сначала яицких казаков, забывших Бога и страшного Его суда прощение и приставших к тому злодею самозванцу, вероотступнику Емельке».

Говоря, что Пугачев потерпел поражение под Оренбургом, скрылся в Башкирию, возмутил туземное население, Ступишин прибавлял, что теперь самозванец намерен идти по Уральской линии побрать крепости, «а жителей перебить, а которых вместе с землями киргизам отдать».

«Злодей Емелька манит многих обещаниями, но кто же, – спрашивал Ступишин, – помня Бога и присягу, поверит ему, опричь таких же воров, вероотступников, шельм, как он сам. В здешних, Оренбургской губернии, городах и крепостях немало есть, как от шляхетства, так и солдатства, особливо проживающих в отставке, которые служили в Петербурге в лейб-гвардии полках и блаженной памяти императора Петра III помнят, да и того вора Емельку видали и под присягой говорили, что Емелька вор и самозванец.

Если Божиим попущением он, вор, злодей Емелька, придет к Верхнеяицкой крепости, станем все от мала до велика, кто в силе поднять хоть камень, а живыми не дадимся в руки злодея, не дадим ему ругаться храмом Божиим, женами и детьми нашими.

Первый умру за веру и государыню я, комендант, и все мои подначальные офицеры; надеюсь, что не постыдят себя за начальными людьми и солдаты.

Будем живы, отразим злодея, и наградит нас Бог и ее императорское величество, а погибнем – то яко мученики обретем венец нетленный. Оружия у нас довольно, свинцу и провианту тоже, солдаты молодцы. Кто из жителей хочет оружия, требуй пороха и свинца из комендантской канцелярии. Между нами, как от солдат служащих и отставных, нет изменников и трусов, а если такие есть – я не держу, иди в вечную гибель и к злодею Емельке, только назад такого не приму и с повинной, а по власти мне данной таковой злодей будет весьма лишен живота.

Предписываю воинским начальникам и жителям вверенной мне дистанции крепко смотреть за ворами-башкирцами и киргизами, приезжающим будто бы на торг, не переметчики ли они и нет ли у них каких воровских писем? Буде каковые окажутся, то брать и представлять в комендантскую канцелярию.

Ордер сей прочитать по ротам и капральствам и объявить по Верхнеяицкой крепости и прочим крепостям с барабанным боем».

Спустя несколько дней было получено известие, что рассеянные под Троицкой толпы мятежников вновь соединились, и Пугачев с большей частью своей толпы ушел по челябинской дороге на Нижне-Увельскую слободу, которую разграбил и выжег до 90 дворов. Преследуемый майорами Гагриным и Жолобовым, отправленными по дороге к Чебаркульской крепости, Пугачев проскакал через Кичигинскую крепостцу, захватил там 50 казаков и направился к Коельской крепости, где наткнулся на отряд подполковника Михельсона[465].

Прибыв в Саткинский завод 15 мая и узнав о приближении Пугачева к Коельской крепости, Михельсон 16-го числа выступил прямой дорогой к вершинам реки Яик, желая выйти навстречу самозванцу, – и 17 мая остановился неподалеку от Уральских гор, в вершинах реки Ай, в 70 верстах от Саткинского завода. Отсюда он выслал разъезды для получения сведений о неприятеле, от которых узнал, что в семи верстах от отряда, в глубине гор, стоит толпа башкирцев до тысячи человек. Выслав авангард, Михельсон двинулся вперед и скоро заметил, что башкирцы, спешившись, расположились по высотам и намерены задержать отряд в тесном проходе. Не желая атаковать неприятеля в лоб, Михельсон отправил в обход горы 150 человек кавалерии, и лишь только она показалась в тылу неприятеля, он перешел в наступление с главными силами. Принятые в два огня, башкирцы дрались отчаянно. Под защитой кольчуг и лат, сделанных из заводской жести, мятежники бросались на отряд «с великим бешенством», но должны были уступить регулярным войскам и, потеряв до 300 человек убитыми, оставили свою позицию и рассыпались в разные стороны. Лишившись 18 человек убитыми и 45 человек ранеными[466], сам Михельсон приписывал столь значительную потерю упорству, с которым дрались башкирцы. «Живых злодеев, – доносил он[467], – я едва мог получить два человека, из забежавших в озеро. Каждый из сих варваров кричал, что лучше хочет умереть, нежели сдаться. Я не могу понять причины жестокосердия сих народов. Злодей Пугачев оных хотя и уверил, что будут все переведены [истреблены], однако, чтоб им показать противное, я не только каждого, который ко мне попадался, оставлял без всякого наказания, но и давал им несколько денег и отпущал оных с манифестами и увещаниями в их жилища».

Очистив себе путь горами, Михельсон в тот же день прибыл в Кундравинскую слободу. Здесь он узнал о разбитии Деколонгом самозванца под Троицкой и о бегстве Пугачева по линии. На другой день, пройдя верст 20, Михельсон, лишь только стал выходить из леса, близ деревни Лягушиной, как увидел, что на поляне верстах в пяти от отряда стоит толпа мятежников не менее как в 2 тысячи человек. «Я имею известие, – писал он[468], – что

Пугачев разбит, никак себе не мог представить, чтоб сия толпа была Пугачева, а более думал, что идет корпус генерал-поручика Деколонга, почему и послал разведать, а сам, выбрав по выходе из леса удобное место, построился к бою».

Мятежники бросились на высланные разъезды, и вся толпа их стала приближаться к отряду, огибая его левый фланг. Михельсон повернул свой фронт налево и, имея в строю всего 500 человек регулярных войск, должен был отделить некоторую часть для прикрытия обоза, больных и раненых. Едва успел он переменить фронт и стать лицом к неприятелю, как инсургенты, наполовину спешившись, бросились на орудия «и невзирая на сильный урон, ударили в копья, однако нашими штыками были приняты хорошо». В это время Пугачев с своей конницей атаковал левый фланг Михельсона и смял бывшую там иррегулярную иноверческую команду. Считая себя победителями, мятежники бросились врассыпную на обоз, чем и воспользовался Михельсон. Став во главе эскадрона изюмских гусар, он лично повел его в атаку и приказал сделать то же и всей остальной кавалерии. Одновременная атака в разных пунктах и налет Михельсона на самого Пугачева и окружавших его яицких казаков решили дело. Самозванец бежал одним из первых, а его примеру последовала и вся толпа, преследуемая Михельсоном более 15 верст. Мятежники потеряли до 600 человек убитыми и около 400 пленными, преимущественно из заводских крестьян. Они лишились единственной своей пушки, продовольственных припасов и обоза, в котором была найдена голубая лента установленного Пугачевым ордена, которую он надевал на себя в торжественных случаях[469]. Переночевавши на месте сражения и предполагая, что Пугачев снова бросится на заводы, чтобы набрать там ополчение и соединиться с башкирцами, Михельсон ринулся к Чебаркульской крепости, куда, по следам самозванца, следовали также отряды майоров Жолобова и Гагрина.

Узнав в Чебаркуле, что Пугачев находится в 20 верстах за рекой Коельгой, и желая окружить его со всех сторон, Михельсон просил Жолобова и Гагрина продолжать движения, а сам повернул на Златоустовский завод. Таким образом, если бы самозванец повернул в правую сторону к Кыштымскому заводу, то он натыкался на отряд Деколонга, в левую сторону – на отряд Михельсона; позади же себя имел отряды Жолобова и Гагрина. Будучи охвачен с трех сторон, доносил Михельсон[470], «злодей останется у нас в средине и к одному или другому из нас попасться должен».

Следуя к Златоустовскому заводу, Михельсон 25 мая наткнулся в лесу на башкирские коши, увещевал их отстать от самозванца и, оставив их в покое, обещал 10 тысяч руб. тому, кто поймает Пугачева. Двигаясь далее, отряд остановился на ночлег, в 7 верстах от Златоустовского завода за горами, и узнал, что на завод приезжало человек 100 яицких казаков набирать ополчение и объявляли, что Пугачев с 2 тысячами человек идет на Саткинский завод, где его ожидает значительная толпа башкирцев под начальством Салавата. Михельсон тотчас же повернул на Саткинский завод, куда и прибыл на рассвете 27 мая. Там было действительно большое сборище башкирцев, но при появлении отряда они стали быстро отступать. «Хотя, – доносил он, – более 20 верст отряженным мной майором Хариным и были преследованы, однако догнать их было невозможно. По следам видно было, что они чем далее, тем более рассыпались, и напоследок след пропал». Башкирский старшина Анчигул с 500 человек направился к деревне Киги, на кунгурской дороге, а Салават с толпой до тысячи человек, – на Симский завод, который был разграблен, весь выжжен и до 102 человек жителей умерщвлено. По дороге к Симскому заводу Салават распускал слух, что Пугачев разбил Михельсона, и обещал 300 рублей награды тому, кто доставит ему последнего[471].

На Саткинском заводе Михельсон узнал, что, вопреки уверению и обещанию Деколонга, отряд Жолобова не пошел к Кыштымскому заводу, а повернул к Чебаркулю и Кундравам и, найдя их разоренными и выжженными, пошел к Челябе.

Жолобов говорил, что пересеченная дорога и переправы через две реки заставили его отказаться от движения к Кыштымскому заводу, а между тем такое изменение в направлении отрядов дало возможность Пугачеву почти о бок с войсками, усилиться, произвести новые грабежи и разорения.

Сожалея о такой бездеятельности войск Деколонга и не имея никаких известий о действиях отряда князя Голицына, Михельсон решился преследовать Салавата и двинуться на Красноуфимск, «дабы в случае, ежели бы Пугачев, – писал он, – сверх моего чаяния вновь мог усилиться, я был бы в состоянии его встретить, не допущая до Екатеринбурга».

Необходимость исправить артиллерию, запастись продовольствием, а главное – дать некоторый отдых отряду, преследовавшему неприятеля без отдыха в течение сорока дней, заставили Михельсона сделать дневку, которая и была первой со дня выступления его из Уфы[472].

30 мая Михельсон выступил к Симскому заводу и, подойдя к переправе на реке Ай, нашел ее уничтоженной, паромы порубленными, а горы, на противоположном берегу, занятыми башкирцами, в числе 800 человек под начальством Салавата, надеявшегося задержать здесь отряд и нанести ему поражение. На рассвете 31 мая Михельсон отыскал место, удобное для переправы вброд, приказал срыть часть берега, выставил все орудия, бывшие при отряде, и под прикрытием их огня начал переправу. Сначала перешла пехота, за ней орудия и ящики с вынутыми зарядами, а потом кавалерия. Утвердившись на противоположном берегу, Михельсон приказал пехоте штурмовать горы, а кавалерии зайти неприятелю в тыл. Башкирцы оставили свои позиции и были преследованы на протяжении 20 верст, причем потеряли до 150 человек убитыми и 3 взятыми в плен[473]. Михельсон остановился лагерем на месте сражения и, за неимением никаких известий о неприятеле, 2 июня подошел к деревне Кигам.

Находясь еще на Саткинском заводе, он получил донесение из Чебаркуля, Кундравов и Златоустовского завода, что о Пугачеве ничего не слыхать и где он находится – неизвестно. Между тем Пугачев простоял спокойно четыре дня на реке Миасе, усилил свое сборище до 2 тысяч человек, сжег Чебаркуль, Кундравинскую слободу, Златоустовский и Саткинский заводы и 3 июня совершенно неожиданно атаковал Михельсона. Последний встретил мятежников контратакой, сломил их и приказал кавалерии преследовать бегущих. Подвигаясь сам за кавалерией, он отделился от обоза версты на полторы, когда получил известие, что обоз атакован и окружен еще большей толпой мятежников, подошедших с тыла под начальством самого Пугачева, и что отступавшие башкирцы, получивши подкрепление, снова переходят в наступление. Поручив майору Харину с частью отряда и двумя орудиями удерживать наступавших башкирцев, сам Михельсон с остальными войсками бросился к обозу. После весьма горячей схватки Пугачев был отбит и, преследуемый, скрылся в горах, в вершинах реки Ай, оставив на поле сражения до 400 тел. Лишившись 23 человек убитыми и 16 ранеными[474], Михельсон считал потерю мятежников незначительной и сожалел, «что с малой моей командой, отягощенной ранеными и больными, почти остаюсь во всех местах единственно действующий корпус, не видя от прочих, мне равных, никакой помощи»[475]. Генерал Фрейман со своим отрядом стоял в Кигальской крепости почти без всякой деятельности. Он присоединил к отряду Тимашева небольшую команду под начальством капитана Краевича и поручил им преследовать башкирцев, скрывавшихся в Уральских горах по направлению к Зелаирской крепости. Где находился Пугачев, генерал Фрейман не знал, и в то время, когда самозванец дрался с Михельсоном, Фрейман двинулся к Верхнеяицкой крепости, так как 4 июня получил рапорт коменданта той крепости Ступишина, будто Пугачев с 7 тысячами человек стоит от него всего в 12 верстах[476].

Не более деятельным был и Деколонг. Он писал длинные рапорты, хвастался своими успехами и обещал в будущем сделать многое, но с места не сдвигался. «Ваше сиятельство, – писал он князю Щербатову[477], – изволите вспоминать и заботите себя об Екатеринбургском ведомстве, оное я, как вам уже известно давно, прикрыл на отражения злодея своими войсками и извольте быть уверенными: где только нужда потребует, я могу с такими силами успеть, упущение не сделаю, а стараюсь усердно во все места давать помощь без всякого подкрепления. Но теперь изволите из всех обстоятельств и довольно вам и ныне изъявленных видеть, какое число войск я имею?»

Опять жалоба на недостаток средств и, следовательно, законный предлог к бездеятельности!

Один только Михельсон не считал сил ни своих, ни вражьих, не стеснялся препятствиями местности и неутомимо преследовал неприятеля.

Наутро, после боя у деревни Киги, он узнал, что Пугачев ночевал всего в 15 верстах от отряда и переправляется на противоположную сторону реки Миаса. Михельсон тотчас же двинулся наперерез пути, и лишь только появился в виду мятежников, как Пугачев сам атаковал его, но потерял от 70 до 100 человек, был разбит и преследован «елико место, – доносил Михельсон[478], – и утомленные мои кони позволяли».

Имея при себе значительный обоз с ранеными, больными и артиллерией, Михельсон сознавал, что угоняться за мятежниками ему невозможно. Имея в виду, что Пугачев имел при себе не более 300 человек бурлаков и яицких казаков, что вблизи этих мест должен был находиться отряд генерала Фреймана, «а кунгурская и екатеринбургская стороны довольно прикрыты корпусом Деколонга, Михельсон решился повернуть на деревню Ераль (Юрал) и идти к Хлынову, куда, по известиям, намерен был направиться Пугачев для захвата пороху и артиллерии».

Двигаясь прямым путем через Симский завод на село Богородское и далее на город Уфу, Михельсон надеялся в последнем пункте укомплектоваться лошадьми и боевыми припасами, в которых ощущал «великий недостаток». Следуя из города Уфы к Бирску, Михельсон надеялся перерезать Пугачеву путь и не допустить его в приволжские губернии.

«Ежели же то точная правда, – доносил он[479], – что злодей пойдет к Хлынову, куда ему, но тамошним великим лесам, пробираться весьма способно, то не иначе думаю, что станет пробираться через р. Каму на Волгу. Около Хлынова, сказывают, множество крестьян и называют их великими плутами. Чтобы башкирцы самозванца Пугачева, а особливо уральские, столь далеко стали провожать, я не надеюсь».

Глава 13

Начало волнений в великороссийских губерниях. – Меры правительства. – Тревожные слухи о замысле Пугачева посягнуть на жизнь особ императорской фамилии. – Опровержения этих слухов. – Соединение обеих секретных комиссий в одну. – Назначение П.С. Потемкина начальником комиссий. – Инструкция, ему данная.

Благоприятные известия, приходившие в Петербург об успехах наших войск и поражении мятежников в разных пунктах, были омрачены распространившимся в половине мая слухом, что волнения возникают в Воронежской и других великороссийских губерниях. В апреле между крестьянами Воронежской губернии распространился слух, что за Казанью царь Петр Федорович отбирает у помещиков крестьян и дает им волю. Крестьяне Кадомского уезда (ныне заштатный город Тамбовской губернии) села Каврес, в числе 367 душ, собрались на сходку и решили послать двух человек к самозванцу с прошением, чтобы не быть им более за помещиками, а быть вольными[480]. До столицы стали доходить также слухи, что воронежский губернатор обременяет население излишними работами и возбуждает тем неудовольствие. Смутные обстоятельства вообще и нежелание раздражать население побудили правительство обратить на это серьезное внимание.

«Ее величество, – писал Г.А. Потемкин князю А.А. Вяземскому[481], – запамятовала вам вчера сказать, что она намерена была.

Приказала мне вам сообщить, чтобы вы написали к губернатору воронежскому Шетневу партикулярное письмо: как известно ее величеству, что сей г. Шетнев более десяти тысяч народу держит согнанного для делания дороги перспективой. Сие некстати в рассуждении поры рабочей, а еще больше по обстоятельствам. Притом ему, г. губернатору, не с перспектив бы и начинать нужно, а есть дела важнее в его губернии, которые требуют поправление. Ежели это правда, то не худо бы на него немного покричать».

Шетнев отвечал, что слухи ложны и донесения, на него сделанные, неверны.

«Перспективой дороги я никогда делать не зачинал, – отвечал он князю Вяземскому[482], – а было нижеследующее: 1) в полученном о строении гор. Воронежа и высочайше опробованном плане, въезд в оный город с московской стороны сажен 200 от прежде бывшей дороги; а где был прежний въезд, тут [велено] сделать вал и въезду на том месте быть не положено; 2) по тому, назначенному от Москвы, въезду и дорогу на старую привести необходимо принуждено; 3) по именному указу, данному бывшему губернатору, высочайше повелено около дорог обсадить березки, коих, по прибытии моем, ни одного дерева не найдено, а которые и посажены были – поломаны, а иные засохли и вновь переменяемы не были; 4) в силу прежних и подтвердительного 1765 года сентября 16 указов, коими велено сквозь леса дороги прорубить на 30 сажен, никогда прорублены не были и тем воровские люди имели способ укрываться и делать вред и грабеж людям.

Итак, исполняя сии высочайшие повеления, старался, во-первых, сделать назначенный вал бывшими пленными турками, производя им вдобавок повеленного жалованья из собственных моих денег; а во-вторых, дорогу привести к тому месту, где ворота и въезд назначены, для чего приказал от того въезду на старую дорогу снять план. По снятии усмотри из него, что по прежней дороге, от Воронежа до последней станции, числится по почтовому календарю 28 верст, а если некоторые излучины выкинуть и сделать по самой той же дороге, то и будет от Воронежа до первой почты только 22 версты с несколькими саженями – что сделает пользу: первое, что от остающихся от прогонов денег казне приращение; другое и самим жителям выкинет шесть верст в езде, а паче из прежней дороги без мала сорок десятин получится в прибавок земли для пашни… И к той работе употреблялись из полицейских десятских и из гарнизонных мастеровой роты солдат, а к тому самое малое число обывателей, да и всех с десятскими и солдатами не более как от 50 до 100 человек в разные дни находилось и для одной только вырубки лесов. Причем обыватели долее не были как по одному, по два и не более трех дней и то в такую пору, что яровой хлеб был уже посеян, а сенокосу и жатвы хлеба никто еще не зачинал, да и вся работа продолжалась с переменами не более недели».

Несмотря на все отговорки воронежского губернатора, ему было сообщено, что теперь не время заниматься подобными работами и что гораздо полезнее будет, если он обратит внимание на жителей и примет меры к тому, чтобы не раздражать их. Последнее обстоятельство особенно занимало императрицу, и она, желая отклонить население от Пугачева и привлечь его на сторону правительства, не пренебрегала никакими средствами. Так, в июне обер-коменданту крепости Святого Димитрия, генерал-майору Потапову, было высочайше повелено прекратить все следственные дела над донскими казаками, выпустить всех арестованных и объявить им «наше милостивое прощение и оставление дальнего взыскание, в рассуждении верных и усердных заслуг сего войска, в нынешнюю войну оказанных»[483].

Казаки особенно привлекали на себя внимание Екатерины, и спокойствием их она очень дорожила, в особенности после того, как до Петербурга дошли слухи, что Пугачев отправил в столицу нескольких человек казаков с ядом для отравления особ императорской фамилии.

После занятия генералом Мансуровым Яицкого городка в числе бежавших на Иргиз мятежников и пойманных Г.Р. Державиным был некто Иван Мамаев. При первых его допросах казалось, что он не хочет говорить истину, лжет и скрывает что-то весьма важное. Державин доносил, что «совершенно тайность души его открыть не мог, но только как он ни путается, а думать надобно, что человек хранящий великое таинство и самый важный. Он желает себе смерти и с радостью от нее не отрекается, готов все показать и от всего отрещися, но только весьма не дурак»[484].

Сначала Мамаев говорил, что он беглый солдат, что содержался вместе с Пугачевым в казанском остроге и бежал из тюрьмы; что в последнее время он был секретарем самозванца и знает, что яицкие казаки отправили в Петербург доверенных с ядом[485].

Заявление это наделало много шума в столице, тем более что, сообщив приметы посланных, Мамаев как бы усиливал достоверность своего показания. Об отыскании посланных, писал князь А.А. Вяземский к Г.А. Потемкину[486], «по описанным приметам кажется нужно употребить все силы, а между тем должно и по Царскому Селу[487] таковых велеть присматривать, как между челобитчиками, бродягами, так и между работниками. Всякая порядочная осторожность лишней быть не может».

«Мне кажется, – отвечал Потемкин[488], – что это не новое и хотя больше на вздор, нежели на дело, походит, однако ж в столь важнейшем пункте, как драгоценному здоровью касающемуся, не худо сделать строгое изыскание, что я здесь произвести не оставлю».

Лично Екатерина не верила в справедливость показаний Мамаева. «Je crois, – писала она Г.А. Потемкину[489], – que la montagne accouchera dune souris; однако, если где сих шалунов отыскать должно, то чаю, здесь, в Царском Селе, а то нигде не опасны».

Разослав повсюду приметы мнимо посланных[490], императрица крайне заинтересовалась показаниями Мамаева. Надеясь узнать от него, как от человека близкого Пугачеву, некоторые подробности о восстании, Екатерина II приказала привезти Мамаева в Петербург. «Я весьма любопытна, – писала она князю Вяземскому[491], – прочесть еще раз вранье Мамаева и ваши выправки и примечание о сем деле и думаю, что нужно его самого сюда взять, дабы он противоречиями комиссию тамошнюю не искоифузил. А для примера и без него есть у них кого повесить».

Наведенные предварительно справки по главнейшим пунктам показаний Мамаева заставили его по доставлении в Петербург сознаться во всем. Он признался, что был дворовый человек помещика Федора Васильевича Ржевского, из имения его Нижнеломовского уезда; что настоящее имя его Николай Михайлов Смирнов; что в январе 1773 года бежал в Илецкую защиту, жил в работниках у казака Рыбникова, был в шайке Пугачева, а потом в Яицком городке. Признаваясь, что никогда не был секретарем у самозванца, Мамаев (Смирнов) объявил, что посылка казаков с ядом им выдумана, что он «лгал и болтал от страха, видя, что поручик Державин хочет его сечь»[492].

Угрозы и пытки при допросах были строго воспрещены императрицей, а между тем до нее стали доходить слухи, что подобные меры предпринимаются в следственных комиссиях. Занятые административными распоряжениями и водворением спокойствия в губерниях, генералы фон Брандт и Рейнсдорп не имели возможности посвятить себя всецело следственным делам, и они перешли в руки молодых, энергичных, но не вполне опытных офицеров. В показаниях допрашиваемых были невыясненные противоречия и оговоры невиновных лиц, сделанные под влиянием страха и угроз. Опасение, чтобы, с одной стороны, не были пущены в дело пытки и истязание, а с другой – чтобы подсудимые своими показаниями не «оконфузили» комиссий, императрица признала более удобным соединить опять в одно обе секретные комиссии и назначить им общего руководителя. Таким лицом был избран троюродный брат фаворита, Павел Сергеевич Потемкин, произведенный 17 марта из бригадиров в генерал-майоры и вызванный в Петербург из армии графа Румянцева[493].

Поручая П.С. Потемкину секретные комиссии, Екатерина определила круг его деятельности в особой, составленной для того инструкции.

«Известны уже вам, – писала императрица П.С. Потемкину[494], – происшедшие бунты на Яике и в Оренбургской губернии, для угашение коих посланы туда войска, которые, так как и все сие дело, поручены были в главное предводительство и управление покойному генерал-аншефу Бибикову. Вследствие чего и учреждена им в Казани, по нашему повелению, секретная комиссия, для произведения разбирательства и следствия над пойманными злодеями. По разбитии же Пугачева и по освобождении Оренбурга учреждена и тамо, по повелению нашему, такая же комиссия под ведением губернатора. Равномерно и казанская, по смерти генерала Бибикова, поручена от нас казанскому губернатору. Ныне же дела тамошнего края возымели такой оборот, что оба те губернатора долженствуют быть единственно упражняемы внутренними гражданскими делами своих губерний; то мы, имев достаточное испытание о вашей ревности и рачении к службе нашей, заблагорассудили вас определить главным к обеим тем комиссиям, яко неразделимую между собой по делам связь имеющим. Того ради повелеваем вам:

Первое, отправиться отсюда в Казань и в Оренбург с включенными здесь от нас указами к обоим тем губернаторам, по силе которых и должны вы принять от них под свое ведомство те комиссии со всеми в них находящимися лейб-гвардии офицерами и с принадлежащими к отправлению тех дел разными офицерами и служителями.

Второе, равномерно принять от помянутых губернаторов насланные от нас к ним именные наши повеление по тем обеим комиссиям; а от офицеров лейб-гвардии нашей – данные комиссии от нас указ, ордеры и наставление покойным генералом Бибиковым. То и другое долженствует вам служить настоящим руководством в производстве дел на первый случай, следовательно, вы и имеете во всем поступать точно по тем нашим именным повелениям.

Третье, при производимых допросах и следствиях поручаем вам главнейшим попечением: 1) узнать и открыть истинное познание о тех прямых причинах и междоусобной оных связи, кои произвели толикое зло в той части империи нашей, а особливо в яицких жилищах, яко в первоначальном гнезде оного; 2) изыскать на месте лучшие и удобнейшие средства к совершенному искоренению тех вредных причин и 3) изобресть новые и надежнейшие для переду положения, на которых можно бы было впредь основать и установить поселянский порядок и повиновение возмутившегося яицкого народа.

Четвертое, к отправлению комиссии вашей нужны вам быть могут разные сведения и вспоможения от казанского и Оренбургского губернаторов; вы оные имеете от них в свое время по настоящим надобностям требовать.

Пятое, для удобнейшего исполнения намерения нашего, с которым мы вас отправляем, имеете вы принять и содержать в особенном вашем ведомстве и команде всех возвратившихся и возвращающихся в повиновение яицких казаков и, не делая еще никакого решительного и нового с ними положения, устроить, однако ж, между ими и в их жилищах повиновение, тишину и спокойство до того времени, пока от нас решительное впредь положение о них учинено будет, вследствие того, что вы, по точному рассмотрению об оном за полезнейшее нашед, нам донесете; а дабы тем охотнее сии казаки к законному повиновению возвращались, можете вы сделать от имени вашего объявление, в подтверждение данных о том от нас манифестов, в тамошнем краю публикованных.

Шестое, по вступлении вашем в дело, по-видимому, нужнейшее в том состоять будет, чтоб вы, персоной своей произведя к себе в яицких казаках уважения и доверенность, поселили в них дух кротости и истинное раскаяние о прежних преступлениях. К способствованию же вам во всем сем действии гражданской политики, если вам какое вспоможение нужно будет и от командиров войск наших в тамошнем краю обращающихся, вы можете оного от них требовать, о чем и указ наш туда к главному командиру, генерал-поручику князю Щербатову, отправлен будет.

Седьмое, точного и особливого пребыванию вашему места мы вам предписать не хотим, а имеете вы обращаться в том и другом месте по вашему усмотрению, где и когда дела ваши требовать того будут. На отправление же ваше отсюда всемилостивейше вам жалуем две тысячи рублей; а на расходы комиссии пять тысяч рублей.

Впрочем, все ваши донесения имеете вы отправлять прямо к нам, и мы, уповая, что вы благоразумным вашим исполнением сего вам порученного и толь важного для спокойства отечества дела наивящше себя достойным сделаете нашего монаршего благоволения, с которыми к вам благосклонными пребываем».

Получив эту инструкцию, П.С. Потемкин отправился в Казань, где и встретился лицом к лицу с самозванцем и его толпой.

Глава 14

Деятельность Пугачева по формированию нового ополчения. – Манифесты его с обещанием льгот и милостей. – Грабежи башкирцев. – Действия отрядов, направленных в Башкирию. – Появление мятежников у Осы. – Деятельность Михельсона. – Прибытие в стан самозванца купца Долгополова. – Свидание его с Пугачевым. – Падение города Осы. – Приближение Пугачева к Казани.

Скрывшись, при помощи гор и лесов, от преследования Михельсона, Пугачев пробрался на реку Миас, где и соединился с толпой башкирцев, бродивших между Челябой и Чебаркулем. Здесь самозванец в течение восьми дней «скоплялся», т. е. собирал толпу и устраивался. Потеряв большую часть членов бывшей Военной коллегии и имея при себе из оставшихся только одного Творогова, Пугачев выбрал в секретари беглого мценского купца Ивана Трифонова, принявшего на себя имя Алексея Дубровского, и в помощь ему назначил повытчиком заводского крестьянина Герасима Степанова. «Хотя от сей погибельной должности и много я отговаривался, – показывал Дубровский[495], – только избавиться не мог и именован я у него секретарем».

Новые должностные лица немедленно приступили к делу и по приказанию самозванца разослали повсюду указы о наборе нового ополчения. Так как большая часть этого ополчения должна была состоять из башкирцев, то Пугачев, желая завлечь и удовлетворить их желанию, уверял, что пойдет в Уфу для встречи сына своего Павла Петровича, который идет к нему с 40-тысячным войском. Одного старшину он пожаловала генералом, другого бригадиром и человек 10 полковниками. Всех остальных старшин самозванец обещал наградить богатыми кармазинными кафтанами с золотым позументом[496].

В указе, обращенном к русскому населению[497], Пугачев писал, что «мы отеческим нашим милосердием и попечением жалуем всех верноподданных наших, кои помнят долг свой к нам присяги, вольностью, без всякого требования в казну подушных и прочих податей и рекрутов набору, коими казна сама собой довольствоваться может, а войско наше из вольножелающих к службе нашей великое исчисление иметь будет. Сверх того, в России дворянство крестьян своих великими работами и податями отягощать не будет, пониже каждый восчувствует прописанную вольность и свободу»[498].

Обещая милости, Пугачев вместе с тем требовал, чтобы в случае появления злодеев (правительственных войск) все его верноподданные истребляли «оных злодеев и себя тем злодеям в обиду не отдавать»[499].

Указы самозванца произвели громадное впечатление не только на башкирцев, но и на все русское население. Башкиры и заводское население поднялись, как один человек. Они грабили и разоряли заводы. Ночью 22 мая башкирцы сожгли Уртазымскую крепость, а на следующий день разграбили и сожгли Симский завод.

В начале июня они разорили в Уфимском уезде заводы: Воскресенский и Верхотурский, Богоявленский (в 10 верстах от Табынска), Архангельский (в 50 верстах от Табынска), Катавский и другие. Заводчики просили помощи, но князь Щербатов отвечал, что на каждый завод он не может поставить отдельной команды, а причина разорения заключается в том, что «жестокость заводчиков с своими крестьянами возбудила их ненависть против господ»[500].

Ненависть эта была так сильна, что ни увещевание, ни воззвание на них не действовали; преследующие отряды ходили по разным направлениям, но башкирцы, уклоняясь от боя, собирались более или менее значительными толпами в тех местах, где войск не было.

3 июня Тимашев настиг с своим отрядом толпу близ Зелаирской крепости, разбил ее, но преследовать далеко не мог, за пересеченностью местности и усталью лошадей, тогда как мятежники имели заводных или были одвуконь. «Я же, – доносил Тимашев[501], – не мог от них, злодеев, пользоваться хорошими лошадьми, а брал кобыл и молодых неезженых лошадей».

Продовольствуя на пути отряд местными запасами, Тимашев по прибытии в Зелаирскую крепость принужден был остановиться, чтобы сделать необходимые запасы продовольствия. Через день, 5 июня, он произвел набег с 500 человек на Преображенский завод, но нашел его сожженным и почти без населения, частью умерщвленного, а частью уведенного за мятежниками, ушедшими на реку Сакмару.

Возвратившись обратно в Зелаирскую крепость, Тимашев получил приказание генерала Фреймана идти к нему на соединение. «Верхнеяицкие обстоятельства показывают, – писал Фрейман[502], – что злодеи находятся недалеко от упомянутой крепости. Сейчас выступаю; вы должны меня, через скорый марш, догнать или вы будете в великом ответе».

После такого строгого предписания Тимашев принужден был оставить то направление действий, которое было ему указано князем Голицыным, и идти на соединение с Фрейманом. Подходя к Кизильской крепости, в вершинах Таналыкских, Тимашев был атакован толпой калмыков и башкир в числе 2 тысяч человек.

После весьма упорного и продолжительного боя мятежники отступили и разделились на две части: одна пошла к реке Белой, а другая – в Ирентицкие горы[503].

Торопясь соединиться с генералом Фрейманом, Тимашев не преследовал их и 11 июня пришел в Кизильскую крепость, но Фреймана там не застал. Последний перешел в Уйскую крепость, в которой и оставался долгое время, занимаясь заготовлением продовольствия для отряда[504].

Отодвинутые войсками от Уральских гор, мятежники под начальством Белобородова, в числе до 3 тысяч человек, преимущественно русских заводских крестьян и красноуфимских казаков, собрались у Красноуфимска. Для рассеивания их подполковник Попов выступил из Кунгура с отрядом в 810 человек пехоты и четырьмя орудиями[505]. В 8 верстах от Красноуфимска, 11 июня, они встретили отряд «сильной мелкого ружья стрельбой и держали до 6 часов».

«Пороху у них столь довольно было, – доносил Попов, – что у убитых оставалось патронов по 15, и сверх того, в мешочке у каждого было особливо по полфунта».

Окруженный почти со всех сторон, Попов построил свой отряд в каре и отступал в таком строе почти 30 верст под беспрерывным огнем неприятеля. 13 июня он вернулся в Кунгур и, видя многочисленность неприятеля, просил помощи. «Конницы у меня, кроме мужиков, нет, – писал он Фрейману, – да и военных, и то рекрут, до 350 человек. В таком случае вашему превосходительству донеся, покорнейше прошу ко истреблению сих злодеев подать мне и городу помощь».

Положение Кунгура становилось опять весьма затруднительным и опасным. На другой день после возвращения Попова, т. е. 14 июня, было получено донесение, что Уинский и Иргинский заводы сожжены, что толпа мятежников появилась в 40 верстах от Кунгура в селе Введенском (Соксунское тож), в 27 верстах в Ильинском острожке, в Ачитской крепости и что Белобородов 13 июня прибыл в село Алтынное (в 80 верстах от Кунгура), взял в толпу 50 человек и всех лошадей. На следующий день его посланные явились за тем же в село Златоустовское и деревню Берехово[506].

Незадолго перед тем башкирцы выжгли предместье Табынска и отогнали скот. Находившийся в Стерлитамаке подполковник Рылеев выступил на выручку Табынска, а башкирцы, воспользовавшись его уходом, бросились на Стерлитамацкую пристань, но были предупреждены полковником Шепелевым, явившимся с пехотой, посаженной на лошадей[507].

Рассыпавшись по окрестностям, мятежники переходили от одного пункта к другому, то сосредоточивались в весьма значительные партии, то разбивались опять на мелкие отряды. Не имея определенной цели для действий, они уговаривали население восстать в защиту Пугачева и его прав, как истинного государя, на престол всероссийский.

– Подлинно государь Петр III император восходит по-прежнему на царство, – говорил своим односельчанам крестьянин села Троицкого (Старый посад) Данило Котельников. – Был он по всему государству и разведывал тайно обиды и отягощение крестьян от бояр. Хотел он три года о себе не давать знать, что жив, но не мог претерпеть народного разорения и тягости. Взяв в свое владение Оренбург, Уфу, Новотроицкую и Чебаркульскую крепости, он отправил в Москву для покорения сто полков, а под Кунгур идет с полковником Белобородовым 20 полков. Построил государь в степи пороховые и пушечные заводы, делает белый и черный порох. Белый порох сильно палит, а огоньку не дает. Пушек у государя великое множество, и поставлены они в Новотроицкой крепости в шесть ярусов. Ту Новотроицкую крепость наименовал он Петербургом, а Чебаркуль – Москвой. Его высочество цесаревич Павел Петрович с великой княгиней Натальей Алексеевной и граф З.Г. Чернышев приехали в Оренбург. Его высокопревосходительство генерал-аншеф А.И. Бибиков съехался с государем и, увидя точную его персону, весьма устрашился, принял их крепкое зелье и умер. Полковник Белобородов прислал в Кунгур к воеводе Миллеру указ, чтобы отнюдь не воевал, почему воевода и отозвался, что более воевать не будет, за что его государыня от воеводства отрешила. Казенный Уткинский завод и город Екатеринбург не воюют, а только мутит всей здешней стороной асессор Башмаков, называя государя злодеем, за что государь приказал его поймать и в мелкие части изрубить.

– От кого ты все это слышал? – спрашивал случившийся в толпе канцелярист Степан Трубников.

– К степановскому мельнику, – отвечал Котельников, – писал служитель Юговского завода Таврило Ситников, находящийся ныне при армии государя атаманом. Да и потому каждому разуметь можно, что если бы это был подлинно не государь, то давно бы полки были присланы. Теперь хотя две роты с майором и были присланы, но и те пропали без вести. Мы с часу на час ждем, чтобы быть за государем, и, хотя за государыню другую присягу принимали, но не от чистосердечного своего желания, а по принуждению. Государь обещает во многих указах, что подушные деньги будут собираемы только по 70 коп. с души, как и при прежних государях было.

Несмотря на всю нелепость рассказа Котельникова[508], население безусловно верило в справедливость их и решило отстаивать права государя, надеясь получить от него многие милости и льготы. Восстание снова разгоралось там, где прежде было совершенно покойно или где жители были усмирены при помощи войск. 3 июня казанский губернатор генерал фон Брандт писал генерал-прокурору князю Вяземскому, что в его губернии совершенно покойно, что жители вносят подушные деньги и собирают рекрут[509], а между тем, накануне отправления этого письма, тулвенские татары и башкирцы подошли к городу Осе. Собравшись в числе до 3 тысяч человек и остановившись близ деревни Гамицы, они отправили в город Осу письмо с требованием вывести гарнизон.

«Сим письмом во известие объявляем, – писали они начальнику отряда, унтер-шихтмейстеру Леонтью Федоровичу Яковлеву[510]. – Сего 1774 года июня 2-го дня присоветовали мы все вышеименованные и к лучшему рассудили для государственной и народной пользы, чтобы вам, г. унтер-шихтмейстеру, и со всей командой из города Осы выйти в свои жительства и жить по-старому. Если же сего числа из города Осы не изволите выступить, то мы все башкирцы со всей командой чинить будем против вас сопротивление неотменно, понеже как мы, так и вы произвели государственному интересу немалый ущерб, также и промежду собой немалые ссоры. Если же вы из города Осы со всей командой выступите, то мы как осинской волости крестьянам, так и вашим обывателям обид и разорений никаких причинять не будем впредь до указу, а сверх того, желаем мы обращаться во всяком благополучии».

Получивши это письмо, Яковлев вместе с воеводой Пироговским выступили из города Осы, присоединили себе пост в 100 человек, стоявший в селение Горы, и заняли деревню Гамицы, где находилось команды до 200 человек. Башкирцы отступили и требовали, чтобы Яковлев вступил с ними в переговоры, но последний отправил вместо себя воеводу Пироговского, муллу Атнагулова и татарина Усаева.

Башкирские уполномоченные объявили высланным, что готовы покориться, если русские войска не будут вводимы в их селение. Требование это не могло быть исполнено, и Яковлев, не считая себя в силах разогнать собравшуюся толпу, возвратился в Осу со всем своим отрядом[511].

Башкирцы заняли близлежащие села: Горское, Рождественское, Гамицы и возмущали жителей. Волнение усиливалось, и через неделю после письма, отправленного князю Вяземскому, генерал фон Брандт писал князю Щербатову[512], что «около Осы и по Черемшану-реке в нынешнее время являться начали злодейские возмутительные шайки. В первом месте великими толпами скопляются бунтующие тулвенские башкирцы, а в Ставропольском уезде, из разных бродяг, шатаются небольшие партии злодейских остатков и пакости людям делают».

Спустя несколько дней Брандт получил донесение, что в село Сундырь, Кокшайского уезда, приехал посланный от Пугачева с приказанием, чтобы жители приготовляли суда для переправы государевых войск через реку Волгу. Лодки и суда оказались затопленными, и экономические крестьяне заявили, что то сделано по распоряжению канцеляриста. Предводитель шайки арестовал канцеляриста и еще нескольких лиц, а крестьянам приказал отлить суда и починить их. Крестьяне охотно принялись за работу, а местные власти не знали, что им делать. «Представьте, ваше высокопревосходительство, – писал кокшайский воевода Чичерин Брандту[513], – в какой теперь здешняя сторона моей провинции и самый здешний город состоят в крайней опасности». Войск действительно не было: все они находились или внутри Башкирии, или огибали ее с разных сторон. Так, южнее всех, в Яицком городке, находился отряд генерал-майора Мансурова, наблюдавший за Гурьевым городком и Сызранью и прикрывавший течение реки Волги и Иргиза. По реке Белой были расположены небольшие отряды: в Богульчанах – полковника Хорвата, в Стерлитамаке – подполковника Рылеева, в Табынске – полковника Шепелева, в Бакалах – 100 человек под начальством полковника Обернибесова. Резервом для этих отрядов служил отряд в 140 человек под начальством полковника Кожина, расположенный в Бугульме. Далее, в Уфе, находился отряд полковника Якубовича. От Уфы до Бирска, на четырех пристанях реки Белой, были расположены небольшие команды, «с довольным числом при оных усердных мещеряках». В пригороде Осе находился отряд унтер-шихтмейстера Яковлева. Подполковник Попов охранял Кунгурский уезд, отряды майоров Жолобова и Гагрина прикрывали Екатеринбург; в Челябинске находился генерал Деколонг, в Троицкой крепости – генерал-майор Станиславский с 14-й легкой полевой командой и, наконец, в Оренбурге – полковник князь Долгоруков с двумя ротами гренадер, двумя эскадронами гусар и 300 малороссийских казаков.

Внутри Башкирии действовал отряд князя Голицына, которому приказано было следовать к Уфе, очистить от мятежников оба берега реки Белой и обеспечить новомосковскую дорогу. Собственно для преследования Пугачева были назначены отряды генерал-майора Фреймана и подполковника Михельсона. Первому приказано было остановиться в Зелаирской крепости и наблюдать как за линией, так и за Уральскими горами, а Михельсону было предписано гнаться за Пугачевым, «повсюду его преследовать и иметь только его одного своим предметом, не допуская не только внедриться в Кунгурский уезд или обратиться в екатеринбургское ведомство, но и усиливать себя присоединением башкирцев»[514].

Последние, по словам князя Щербатова, несмотря на постоянные поражения, не только не укрощались, по «в злодействах своих время от времени наиболее свирепствуют и все свое зверство обращают на истребление заводов». Убийства, грабежи и разорение башкирцев навели такой ужас на жителей, остававшихся верными правительству, что когда Михельсон подошел к Уфе с своим отрядом, то «нашел всех от злодеев в немалом страхе». Находившийся в этом городе полковник Якубович притянул к себе майора Дуве, под предлогом поиска под башкирцами, и, сформировав отряд более 700 человек, с тремя орудиями, выступил с ними к Бирску. По дороге он сжег две деревни, из которых одна принадлежала мещерякскому старшине, служившему при отряде Михельсона. Отойдя верст двадцать от Уфы, полковник Якубович остановился, постоял несколько дней на одном месте, а потом пошел назад, под предлогом, что городу угрожает опасность от нападения башкирцев. Майор Дуве заметил, что к Уфе прошел уже подполковник Михельсон, что он остановился всего в 8 верстах от города и что опасности никакой быть не может, но Якубович не послушал, отобрал от майора Дуве почти половину его отряда и пошел в Уфу. Оставив в распоряжении Дуве 60 человек Владимирского пехотного полка, 80 карабинеров и 40 человек чугуевских казаков, Якубович приказал ему производить поиски над мятежниками. Отвечая, что с такими силами сделать ничего нельзя, Дуве жаловался Михельсону и просил его взять к себе. «Если же мне в Уфу следовать, – писал Дуве князю Щербатову[515], – и там находиться без всякого действия, то я счел бы себя за чистого нерачителя службы ее величества. От вашего сиятельства ожидаю милостивой резолюции позволить с г. Михельсоном соединиться. Причина та: служба моя, к коей имей ревность, не позволяет на одном месте сидеть без всякого дела».

Возвратившись в Уфу, Якубович отправился в лагерь Михельсона и уговаривал его не двигаться далее, а разослать партии для прикрытия Уфы. «Я, рассуждая, – доносил Михельсон[516], – что лучшая партия и прикрытие есть то – сыскав неприятеля, его разбить и что разъезды единственно нужны для получения о неприятеле сведений», не согласился с доводами Якубовича и решился действовать наступательно. Михельсона задерживали только солдаты Томского полка, которые от форсированных маршей «немало потерли ноги» и к быстрым переходам были неспособны. Узнав, что взятая Якубовичем у майора Дуве рота Владимирского полка гораздо свежее, чем его солдаты, подполковник Михельсон предложил ему поменяться. Не ожидая ничего хорошего от действий Якубовича и будучи уверен, что он не выйдет из Уфы, Михельсон считал такую мену совершенно законной и полезной для дела. Получив согласие Якубовича, подполковник Михельсон передал ему 84 человека Томского, а себе взял столько же Владимирского полка. Оставив в Уфе всех своих больных и раненых, он 17 июня перешел с своим отрядом на завод Потехина, присоединил к себе майора Дуве с его эскадроном, состоявшим из 90 человек, и намерен был двинуться через Бирск к Сарапулю, чтобы выйти на встречу Пугачеву и всюду его преследовать.

Он только один и мог это сделать, потому что большая часть войск, как мы видели, была стянута в Оренбургскую губернию и разбита на мелкие отряды.

С захватом и разорением мятежниками Бирска на всем пространстве от городов Уфы и Кунгура до Казани стоял в городе Осе ничтожный отряд Яковлева, и, следовательно, вся закамская сторона была открыта для прорыва мятежников. Главнокомандующий, князь Щербатов, сидел в Оренбурге и, будучи отдален от театра действий, не мог руководить отдельными отрядами и направлять их к одной цели. Получая сам запоздалые рапорты, он делал распоряжения по большей части не соответствовавшие данной обстановке. Предоставленные самим себе, частные начальники в каждой толпе башкирцев видели присутствие самого Пугачева и боялись выйти из своих нор. Не считая возможным действовать наступательно, начальники отрядов вертелись возле мест своего расположения, причем старшие в чине, при всяком удобном случае, старались присоединить к себе отряды младших. Возникали споры и несогласия, доходившие иногда до ссоры. Если эти ссоры и несогласия будут продолжаться, писал генерал Брандт князю Щербатову[517], то «Бог знает, может ли быть что-нибудь доброе». Казанский губернатор предвидел возможность прорыва мятежников в необороненное пространство и предупреждал князя Щербатова, что если самозванец переправится через Каму, к вотякам, то защищать Казанскую губернию будет невозможно, «ибо за отнятием отсель гарнизонных людей и за растаскиванием помаленьку из цейхгауза артиллерии и служителей, с моей стороны более уже взять предосторожности нечем».

Предположения Брандта оказались более чем справедливыми. Пугачеву оставаться в Башкирии было неудобно: страна была разорена, заводы и русские селение выжжены, многие крепости и укрепленные пункты разрушены[518], отряды князя Голицына и Фреймана хотя и очень медленно, но все-таки подвигались вперед, а Михельсон то гнался за самозванцем, то обходил его и встречал с фронта. Всякая встреча с правительственными войсками кончалась не в пользу мятежников, и потому Пугачев направился в ту сторону, где всего наименее мог ожидать встречи с правительственными войсками и, скорее всего, мог надеяться усилить свою толпу сочувствовавшим ему населением. Воспользовавшись тем, что Михельсон повернул к Уфе и что в окрестностях Кунгура и пригорода Осы сосредоточились две наиболее значительных толпы башкирцев, Пугачев пошел к ним на соединение. Захватив в свои руки Красноуфимск, самозванец хотел удовлетворить желанию башкирцев и занять Кунгур, но потом переменил свое намерение, прошел через Иргинский завод, переправился через реку Тулву и повернул на Осу, с тем чтобы идти потом на Казань[519].

– Хотя я и имел намерение идти к Кунгуру, – говорил Пугачев башкирцам, – но, получив известие, что в подкрепление ко мне пришло в Казань двадцать тысяч войска, я должен идти к ним.

Известие это было, конечно, ложное, но выдуманное Пугачевым чрезвычайно правдоподобно, при содействии прибывшего к нему ржевского купца Евстафия Трифонова Долгополова.

Имея от роду всего 49 лет, Долгополов казался гораздо старше, и, по словам Перфильева, ему было на вид лет шестьдесят.

Среднего роста, сухощавый и рябой, Долгополов в молодости ставил в Ораниенбауме фураж для лошадей великого князя Петра Федоровича и, по свидетельству А.И. Дебресана, часто «хаживал к бывшему государю»[520]. Впоследствии, разорившись и будучи обременен долгами, Долгополов решился воспользоваться смутой, извлечь из нее пользу и поправить свои дела. В январе 1774 года он выпросил себе паспорт[521], занял под векселя у ржевских купцов 2080 руб. и выехал из Ржева. Жене он объявил, что едет в ближние города для закупки хлеба и пеньки, а товарищам, ссудившим его деньгами, – что отправляется на Яик для закупки лисьего меха[522]. В действительности он отправился искать Пугачева, надеясь извлечь пользу из своей прежней деятельности в Ораниенбауме. Долгополов настиг Пугачева на последнем ночлеге перед Осой, но за несколько дней перед тем самозванец знал уже о скором его приезде.

– Везут наши башкирцы по почте из Петербурга, – говорил однажды Пугачеву сын башкирского старшины Кинзи, – какого-то к вашему величеству человека, который сказывается, что к вам послан от Павла Петровича.

В день приезда Долгополов был введен в ставку самозванца, который сидел на ковре, одетый в шелковый халат. Приезжий низко поклонился и стал на колени.

– Кто ты и откуда сюда приехал? – спросил Пугачев.

– Я города Ржева-Володимирова купец, служил при вашем величестве и ставил овес в Рамбове [Ораниенбауме], когда вы были еще великим князем, но денег за пятьсот четвертей до сих пор не получил.

– Знаю, знаю, – сказал самозванец, – помню, что я тебе должен.

– Я теперь в несчастий, – говорил Долгополов, – меня дорогой ограбили.

– Молись Богу, когда я буду счастлив, то все заплачу.

Долгополов вынул из кисы черную шляпу, обшитую золотым позументом, желтые сафьянные сапоги и шитые золотом перчатки.

– Павел Петрович, – говорил Долгополов, передавая подарки, – приказал кланяться вашему величеству.

– Благодарствую, – отвечал обрадованный таким заявлением Пугачев, принимая подарки.

Зная, что «множество людей собралось к ставке, любопытствуя о причине приезда» нового лица, самозванец приказал поднять у ставки полы и, увидя, что ближе всех стояли Овчинников, Перфильев, Творогов и другие старшины, пригласил их к себе и просил сесть.

– Ты зачем ко мне прислан? – продолжал спрашивать Пугачев Долгополова.

– Меня, ваше величество, прислал Павел Петрович посмотреть, подлинно ли вы родитель его, и приказал возвратиться к себе с отповедью.

– Узнал ли ты меня?

– Как не узнать! Вы жаловали меня вот этим зипуном и шапкой[523]. Вы, господа казаки, – продолжал Долгополов, обращаясь к присутствующим, – не сомневайтесь, он подлинно государь Петр Федорович, я точно его знаю.

Пугачев приказал подать вина, и первая чарка была выпита за здоровье «великого государя», вторая – за государыню Устинью Петровну, а третья – за цесаревича Павла Петровича.

– Благополучен ли он? – спрашивал Пугачев, допивая последнюю чарку.

– Слава Богу, благополучен, – отвечал Долгополов. – Его высочество молодец и уже обручен[524].

– С кем?

– С Натальей Алексеевной. У меня и от нее есть вашему величеству подарок два камня, я после принесу вам; они у меня спрятаны в возу далеко[525].

– Вот, детушки, – сказал самозванец, обращаясь к собравшимся, – этот человек прислан от Павла Петровича посмотреть, подлинно ли я отец его, и велено ему, посмотря, возвратиться назад.

Слова самозванца и весть о приезжем разнеслись по всей толпе, и большинство верило тому, что Долгополов был уполномоченный цесаревича[526]. «Почему, – показывали Чумаков и Творогов[527], – яицкие казаки хотя и прежде звали его [Пугачева] в Москву, а тут еще больше стали склонять, чтоб он в Москву свой путь направил».

– Там, – говорили казаки, – больше знакомых вашему величеству, так скорее помогут на престол взойти.

Пугачев знал, какого рода знакомых он может встретить в Москве, и потому отвечал уклончиво.

– Теперь еще не время, – говорил он, – а когда можно будет, то, конечно, пойдем.

На следующее утро вся толпа двинулась к пригороду Осы, который еще со 2 июня был блокирован башкирцами. Находившийся в Осе с своим незначительным отрядом шихтмейстер Яковлев получил приказание асессора Башмакова разделить свой отряд на две части: одну отправить к Кунгуру, а с другой идти к нему на соединение в Юговский завод. Он пытался несколько раз пробиться сквозь облегавшую город толпу башкирцев, имел весьма горячие дела 14 и 16 июня и, будучи не в состоянии прорвать блокаду, просил помощи у казанского губернатора, говоря, что неприятель с каждым днем усиливается и опасность угрожает всему прикамскому краю.

По первым известиям о появлении башкирцев в начале июня у Осы, генерал фон Брандт собрал с большим трудом из разных мест сто человек с двумя трехфунтовыми пушками и отправил их в Осу под начальством секунд-майора Скрипицына. Последнему было приказано усмирить терсинских татар, рассеять башкирцев, намеревавшихся напасть на Сарапульскую волость, и вообще удержать жителей от восстания на пространстве от Осы до Мензелинска.

Расположенный на берегу реки Камы, пригород Осы находился на главном казанском тракте, и потому захват его мятежниками открывал им свободный путь в Казанскую губернию. Вот почему Брандт собрал последние силы и отправил их в Осу. Взяв с собой 100 человек вооруженных мужиков и 48 нижних чинов, майор Скрипицын выступил из Сарапула, по дороге присоединил к себе капитана Смирнова, шедшего с 40 человеками низших чинов из Казани, 116 человек команды, находившейся в Рождественском заводе, и с этим отрядом 18 июня подошел к Осе. В это время башкирцы атаковали пригород и успели отхватить три пушки со снарядами, но, заметив приближение отряда, отступили. Скрипицын пробился сквозь толпу мятежников, впрочем, без потери, и соединился с гарнизоном. Таким образом, с прибытием Скрипицына и за несколько дней перед тем с Боткинского завода прапорщика Евреинова с небольшой командой, силы, назначенные для защиты Осы, вместе с вооруженными жителями простирались до 1100 человек с 13 орудиями[528].

В полдень того же 18 июня Пугачев подошел к Осе и отправил свой указ, требуя безусловной сдачи города. Не получив ответа, самозванец приказал толпе расседлать лошадей и идти на штурм пригорода. Начальники войск ободряли жителей, и майор Скрипицын вышел из города с намерением отбросить неприятеля, по потерпел неудачу и принужден был возвратиться с потерей одного орудия, причем человек до 80 из отрядов Скрипицына и Яковлева ушли в толпу мятежников. Войска заперлись в небольшой деревянной крепостце, защищавшей Осу, и открыли огонь по преследовавшим их мятежникам. Защитники осыпали их картечью, камнями и лили на них растопленную смолу и масло. Пугачев был отбит, но от захваченного в плен башкирца в городе узнали, что в толпе у самозванца находится до 8 тысяч человек. Эта цифра испугала многих и впоследствии сильно подействовала на самого майора Скрипицына.

Наутро 19 июня яицкие казаки, объезжая вокруг крепости, кричали, что приехал сам батюшка Петр Федорович, советовали защитникам сдаться без сопротивления, обещая не делать никакого вреда покорившимся. Майор Скрипицын отвечал, что считает Пугачева за разбойника и государственного бунтовщика, сдаваться не желает, а будет защищаться, пока сил его достанет[529].

В этот день самозванец не предпринимал ничего, а ездил с старшинами к Каме осмотреть ее течение и отыскать место для переправы. Он приказал исправить дорогу вниз по Каме и построить мосты через топкие места. Возвратившись в лагерь, Пугачев собрал к себе старшин, чтобы посоветоваться с ними о дальнейших действиях. Белобородов советовал навить несколько возов сена, соломы, бересты и, подвигая их фронтом, под прикрытием их подойти к крепости как можно ближе, зажечь их и броситься на штурм.

– Я взял так Уткинский завод, – сказал он.

Пугачев принял совет, приказал приготовить до 15 возов[530], а между тем подосланные к пригороду казаки требовали покорности и грозили, в противном случае, сжечь город до основания и истребить всех жителей до единого. Они уверяли, что Пугачев истинный государь, и просили для убеждения в этом прислать в их лагерь знающего человека. Преувеличенные сведения о численности сил самозванца, блокирование пригорода со всех сторон и отсутствие какой-либо надежды получить помощь извне произвели колебание среди населения. Образовались две партии: одна советовала сдаться, а другая – защищаться; одни говорили, что Пугачев истинный государь, а другие – что он самозванец. Для более определенного решения этого вопроса население положило отправить в неприятельский лагерь доверенное лицо, отставшего гвардии сержанта, посмотреть на самозванца и убедиться, похож ли он на императора Петра III.

Когда Пугачев, по словам Ивана Творогова, узнал, что ему будут произведены смотрины, «то, переодевшись в простое казачье платье и поставя в ряд казаков человек с двадцать, стал сам между ними и приказал привести посланца из крепости. Как же сей приведен был и сказано ему было, чтоб он узнавал из представленной шеренги государя, то он, смотря порознь на каждого, наконец, уставил глаза свои прямо на злодея и смотрел пристально».

– Что, старик, узнаешь ли ты меня? – спросил тогда Пугачев сержанта.

– Бог знает, – отвечал он, – как теперь узнаешь! В то время был ты помоложе и без бороды, а теперь в бороде и постарее.

– Смотри, дедушка, хорошенько узнавай, коли помнишь.

Сержант смотрел долго.

– Мне кажется, – сказал он, – что вы походите на государя.

– Ну, так поди, дедушка, и скажи своим, чтобы не противились мне, а то ведь я всех вас предам смерти.

По возвращении посланного майор Скрипицын и поручик Пироговский, при собрании многих обывателей, спрашивали, похож ли самозванец на покойного государя.

– Волосами и глазами как государь, – отвечал сержант, – а лицом несколько не походит, однако действительно уверить не могу.

При этом сержант передал слова Пугачева, что если жители не покорятся, то все будут истреблены. Майор Скрипицын предложил тогда всем собравшимся сдать самозванцу пригород и крепость.

– У нас не осталось ни пороху, ни ружейных патронов, – говорил он, – не лучше ли сдаться без сопротивления, ибо нам против столь многочисленной толпы защищаться уже невозможно.

– Сдаваться злодеям, – отвечал на это Пироговский, – не видя от них еще серьезной опасности, нет никакой надобности[531].

Скрипицын не слушал советов Пироговского и настаивал на своем. Он вторично отправил сержанта в лагерь самозванца, чтобы тот окончательно убедился, истинный ли это государь или нет? Для сержанта и большинства присутствовавших было ясно, что вторичная посылка требовала утвердительного ответа. Сержант опять посмотрел на Пугачева и на этот раз признал его государем.

– Теперь я узнаю, что ты подлинно наш надёжа-государь, – сказал он и поклонился.

– Ну, так уговори своих офицеров, – сказал Пугачев, – чтобы не проливали напрасно крови и встретили бы меня с честью.

Посланный обещал исполнить требование.

– Господа офицеры, полно, не противьтесь, – кричал сержант, возвращаясь в крепость, – он подлинный наш государь Петр Федорович!

Весь день 19 июня прошел в Осе в совещаниях, сдаваться или нет? А между тем утром 20-го числа мятежники стали приближаться к пригороду. Впереди везли возы сначала на лошадях, а потом на людях; за возами шла толпа, готовая броситься на штурм. С городской стены открыли было огонь, но когда заметили, что инсургенты подошли уже близко и намерены зажечь сено и солому, то, опасаясь пожара, жители просили остановиться.

– Не подвигайте возов близко, – кричали они, – дайте нам сроку до завтра посоветоваться, мы сдадимся без драки!

Возы были остановлены, и перестрелка прекратилась[532].

Майор Скрипицын приказал всей команде, жителям и духовенству быть готовыми к сдаче пригорода и крепости, а сам отправил парламентера к Пугачеву спросить, «не будет ли его, майора, и команду казнить, за чинимое до того договору сопротивление». Ему отвечено, что государь не только не казнит его, но оставит командовать своими, но только с условием, чтобы при сдаче команда оставила свои ружья, пушки и, выйдя из крепости в открытое поле, ожидала прибытия самозванца.

Вечером, 20 июня, все караулы в Осе были сняты, захваченные в плен в предыдущих сражениях мятежники выпущены на свободу, а убитые и валявшиеся до того в форштадте ночью похоронены.

Утром, 21 июня, в городе тихо прозвонили в колокола и отворили ворота. Жители и войска, имея во главе майора Скрипицына и поручика Пироговского, вышли с колокольным звоном из города с иконами, хлебом-солью и со знаменем. «Обезоруженные солдаты, – говорит очевидец[533], – распустив волосы по плечам, уныло шли к нам». При приближении самозванца все встали на колени, а Скрипицын приказал преклонить знамя.

– Бог и государь тебя прощает, – сказал Пугачев, обращаясь к майору, и приказал не брать у него шпаги. – Если будешь служить верно, то получишь награду.

Команда была отведена в лагерь, приведена к присяге и названа «Казанским полком», командиром которого был назначен Скрипицын, произведенный самозванцем в полковники[534]. Солдатам остригли волосы, сняли с них мундиры и одели по-казацки.

Забрав все ружья, восемь пушек, Пугачев сжег Осу, причем сгорела и церковь. Простояв несколько часов в лагере, в трех верстах от пригорода, самозванец в тот же день двинулся к Рождественскому заводу и, не доходя до него верст 50, ночевал в поле.

По показанием различных выходцев, силы Пугачева в это время находились в пределах от 5 до 8 тысяч человек и состояли из уфимских башкиров, кунгурских и тулвенских татар, красноуфимских казаков, экономических и помещичьих крестьян, живших в окрестностях Осы[535].

Наутро Пугачев собрал к себе яицких казаков и объявил им, что через нарочно присланного получил письмо от сына, который желает видеться с ним в Казани, и потому он идет к нему на свидание.

Отправив приказание башкирцам выходить в поход с каждого дома по одному человеку, а если в доме три человека, то двум, «дабы во время проезда самого государя была команда больше и тем бы показалась красива»[536], Пугачев рано утром, 22 июня, двинулся к Рождественскому заводу и расположился лагерем на берегу Камы. Как только заводские крестьяне деревень Пристаничной, Зубачевки и экономические села Дубровы увидели толпу, они тотчас же стали готовить «коломенки» для переправы государя, но Пугачев в этот день не переправился и закончил свою деятельность тем, что повесил майора Скрипицына и капитана Смирнова.

Следуя вместе с мятежниками и видя всю нестройность пьяной толпы, Скрипицын и Смирнов сознали все безобразие своего поступка и поняли, что при малейшей энергии они могли бы с успехом отстоять Осу и не быть нарушителями долга и присяги. Мучимые совестью, они решились дать знать казанскому губернатору об угрожающей опасности и о нестройности толпы. Скрипицын полагал, что в то время, когда мятежники будут атакованы войсками, он уговорит своих солдат и примет их в два огня. Переговоривши с некоторыми офицерами, Скрипицын «написал в Казань рапорт с приложением во оном двух его злодейских о преклонении к нему народа указов»[537].

Рапорт был написан рукой Смирнова, вложен в конверт и приготовлен к отправлению, но принимавший участие в совещаниях подпоручик Минеев донес о замысле майора и капитана. Оба они были немедленно повешены у Рождественской пристани, а Минеев произведен в полковники и стал близким человеком у Пугачева.

На следующий день самозванец со всей толпой стал переправляться через Каму.

Не имея возможности воспрепятствовать переправе и опасаясь за вверенные ему заводы, Боткинский и Ижевский, коллежский советник Венцель собрал мастеровых и крестьян, в числе 1300 человек, и поручил их начальству обер-гинтер-фервальтеров: Ижевского завода Ивана Алымова и Боткинского – Алексея Клепикова. Известие о том, будто бы Пугачев двигается к Сарапулу, заставило Венцеля стянуть оба отряда к Ижевскому заводу, но когда было получено достоверное известие, что он переправился у Рождественского завода, тогда Венцель приказал Алымову и Клепикову занять и защищать Боткинский завод. На пути Алымов и Клепиков увидели, что Боткинский завод горит, и потому не пошли на встречу мятежникам, тем более что большая часть их ополчения разбежалась, говоря, что злодеи разбили пригород Осу, так и им не устоять. Оставшись с небольшим числом вооруженных людей, Алымов и Клепиков стали отходить к Ижевскому заводу, и тогда Венцель выслал им на подкрепление отставного секунд-майора Николая Алымова и регистратора Гаврилу Брянцова с 9 солдатами, 200 мастеровыми и тремя орудиями. 27 июня в селе Новокрещенском отряд этот был разбит мятежниками, и в тот же день Пугачев занял Ижевский завод. Венцель, двое Алымовых были убиты, почти все начальствующие лица повешены, а завод сожжен[538].

В Ижевском заводе было встречено Пугачевым последнее препятствие, и далее он мог следовать свободно до самой Казани.

Глава 15

Приближение Пугачева к Казани. – Меры, принятые правительством к защите города. – Участие в этом населения. – Прибытие в Казань П.С. Потемкина. – Его донесение и участие в обороне. – Появление самозванца и его распоряжения. – Штурм и разорение города.

Приближение Пугачева к реке Каме и падение пригорода Осы вызвали со стороны казанского губернатора фон Брандта усиленную деятельность, но, к сожалению, он лишен был всех средств защиты[539]. За рассылкой в разные отряды гарнизонных батальонов, в Казани не было ни одной правильно организованной строевой части, которую можно было бы выслать навстречу приближавшимся мятежникам. «Оставшимися от полков сот до четырех армейскими командами, – доносил Брандт[540], – из выздоровевших и из рекрут состоящими, содержится в городе и тюремном остроге караул».

Тем не менее казанский губернатор принял все меры, какие только были в его власти, и сделал все, что было возможно в его положении. Он предписал воеводе города Хлынова набрать сколь возможно более вооруженных людей и оберегать ими течение реки Камы на пространстве между Осой и Сарапулом. Три штатные команды, содержавшиеся в Казани для сыска воров и разбойников, генерал Брандт соединил в одну, взял из Казанского адмиралтейства несколько вооруженных судов и устроил из них в устье реки Камы плавучую батарею. По сторонам батареи были расположены сыскные команды на лодках, а по берегу, по обе стороны лодок, были рассыпаны в цепь по 50 стрелков[541]. Все суда, спускавшиеся по реке Каме, велено было осматривать, «ибо, – доносил Брандт[542], – если явным образом не отважится злодей идти рекой, а вздумает тихо спуститься в лодках, то б не мог прокрасться». Точно такие же заставы в 100 человек с пушками были учреждены в Симбирске, в самом узком месте реки Волги, и находившемуся в Малыковке лейб-гвардии поручику Державину приказано «взять должную осторожность и сделать таковую же преграду» в селениях Иргизских и по Волге.

Одновременно с этим генерал Брандт отправил нарочных в отряды Михельсона, Попова, Жолобова, Гагарина и князя Голицына с просьбой поспешить на спасение Казанской губернии. Он настойчиво требовал, чтобы главнокомандующий князь Щербатов выехал из Оренбурга и остановился по крайней мере в Бугульме, дабы быть в равном расстоянии от Оренбурга, Уфы и Казани. Казанский губернатор справедливо говорил, что «башкирские замешательства не столь важны, сколько здесь ныне предстоит опасности»[543]. Он указывал князю Щербатову, что если Пугачев успеет переправиться через реку Каму, «то совсем может произвести худые следствия». Возмутив вотяков, заводских рабочих, помещичьих крестьян и усилив ими значительно свою толпу, самозванец легко мог прервать сообщение между Москвой и Казанью и поднять население многих приволжских губерний. Не имея сам никакой возможности остановить стремление Пугачева, генерал Брандт просил главнокомандующего принять к тому «достаточные меры»[544].

Несмотря на то князь Щербатов оставался в Оренбурге до 5 июля и лишь в этот день выехал в Бугульму, в сопровождении одной роты гренадер, одного эскадрона гусар и 150 человек малороссийских казаков. Ссылаясь на «изнуренное и день от дня ослабевающее здоровье», он подвигался медленно и надеялся на предприимчивость Михельсона, которому приказано было преследовать Пугачева.

«При всех сих неприятных обстоятельствах, – доносил князь Щербатов императрице[545], – которым единственная причина слепое и развращенное предательство простого народа к злодею и великое пространство земли, которого повсюду обнять нет возможности и которое причиняет замедление в переписке – возлагаю я теперь лучшее мое упование па расторопность подполковника Михельсона».

Последний был еще на пути из Уфы к Бирску, а все остальные отряды еще далее. Отряд Деколонга находился в Челябе, генерал-майор Станиславский с малолюдной 14-ю легкой полевой командой в Троицкой крепости, генерал Фрейман в Уйской крепости, и князь Голицын на пути к Уфе.

Появление скопищ мятежников по рекам Белой и Ику заставило князя Голицына прежде всего восстановить сообщение с Стерлитамакской пристанью и Табынском. Пройдя через Шарлацкий Ям и деревню Урак, князь Голицын 27 июня пришел в Богульчаны, где и остановился по необходимости заготовить продовольствие. «Таперича, – доносил он[546], – мое упражнение в том происходит, чтобы здешний край привести в твердое состояние». Оставив гарнизоны в Табынске, Стерлитамакской пристани и в Богульчанах, князь Голицын намерен был двинуться к Уфе и соединиться с отрядом полковника Якубовича. У Бирского перевоза стоял поручик Яворский с очень небольшой командой улан и башкирцев[547]. В Бузулукской крепости стоял прокурор Чемесов с тремя эскадронами Пензенского дворянского уланского корпуса. Новомосковская дорога оберегалась небольшим отрядом секунд-майора Юшкова, находившегося в деревне Сарманаевой. В Бакалах стоял отряд полковника Обернибесова и, наконец, в Бугульме – полковника Кожина.

Полковник Кожин, как только узнал о падении Осы и приближении мятежников к Каме, тотчас же приказал полковнику Обернибесову следовать из Бакалов к Мензелинску для занятия

Шуйского перевоза и не допускать инсургентов спускаться на судах по Каме. Выступая к Мензелинску, Обернибесов взял с собой 100 человек пехоты и только 4 человека кавалерии, а отставного поручика Мельгунова с 110 уланами отправил для занятия Ангазятского перевоза[548]. Это были единственные отряды, направленные за Пугачевым, да и то не по следам его, а к местам возможным для переправы.

Между тем, не встречая нигде препятствия и имея в своем распоряжении до 7 тысяч человек с 12 орудиями[549], самозванец широко раскинулся по обоим берегам реки Камы и охватил огромное пространство. Силы его с каждым днем увеличивались, и толпы мятежников появились одновременно в Сарапуле, Елабуге, Заинске и на всем правом берегу Камы, до Ижевского завода. Сподвижники самозванца захватывали суда, спускались вниз по Каме, грабили села и деревни, расположенные по обоим берегам реки.

Дойдя до Мензелинска и получив известие, что из Сарапула спускаются три барки с вооруженными людьми, полковник Обернибесов с своим отрядом и 50 человеками вооруженных мензелинских жителей форсированным маршем перешел в деревню Ветки, сделав в 16 часов более 80 верст. Здесь он узнал, что барки с мятежниками находятся у села Челнова, вверху Камы. Расставив стрелков по берегу, Обернибесов ожидал приближения барок, но наступил вечер, а мятежники не показывались. Тогда Обернибесов, не желая дать им возможности спуститься вниз ночью, отправил вверх по Каме несколько гребных лодок с 35 вооруженными людьми, а за ними берегом послал 16 человек рядовых с прапорщиком Буниным. Пройдя 7 верст, лодки и команда встретили плывших мятежников, потопили несколько лодок с людьми и принудили две барки сдаться; третья барка успела прорваться, но на высоте деревни Ветки была встречена выстрелами и посажена на мель. Захватив на всех судах 373 человека в плен, преимущественно крестьян помещиков Глебова и Собакина, полковник Обернибесов отправил их в Мензелинск, а сам пошел к Заинску с намерением следовать далее к устью реки Вятки.

В это же самое время находившийся в Бугульме полковник Кожин отправил графа Меллина с 130 человеками пехоты, 40 чугуевскими, 48 малороссийскими казаками и с двумя пушками из деревни Сарманаевой к Шуранскому перевозу на реке Каме. Подпоручик гвардии Ермолов с 120 человеками уланов послан был из Бузулука в Черемшан, где и должен был ожидать приказаний графа Меллина. Поручик Веденяпин с 40 драгунами и 80 яицкими казаками, выступив из Бугуруслана, должен был охранять пространство между слободой Черкасской и пригородом Сергиевским. Небольшие отряды от 30 до 40 человек были поставлены в Заинске, в деревне Шаутах и на новомосковской дороге. Таким образом полковник Кожин разослал свой отряд по разным местам, «а сам, – доносил он[550], – для удержания сего поста [Бугульмы] и всех здесь мятущихся в окололежащих селениях жителей, остаюсь почти одной только своей персоной, не давая поводу выступлением своим сим мятущимся жителям, и особливо башкирцам, похитить сей нужный и коммуникационный пост. Давно от меня сообщено полковнику Якубовичу (в Уфу), чтобы сие место скорее закрыть, еще до выступления Обернибесова, только и поныне ответа от него не имей; Михельсон теперь, надо думать, уже на реке Вятке, о чем и губернатора казанского уведомил».

Предположения Кожина были не совсем точны.

До 21 июня Михельсон не имел точных сведений, где находится Пугачев. В этот день он разбил толпу мятежников на реке Бире и от захваченных в плен узнал, что самозванец говорил окружающим, что пойдет не к Кунгуру, а к Казани. Михельсон пошел по указанному направлению, 22 июня разбил мятежников на реке Таныпе и далее на пути узнал, что Пугачев переправился через реку Каму и что мятежники, найдя в Сарапуле суда, сели на них вместе с жителями и поплыли вниз по реке[551]. «Я точного сведения о Пугачеве еще не имею, – доносил Михельсон 27 июня[552], – однако считаю, что сей злодей повернул к стороне Хлынова, почему и поспешаю на него и, может быть, должен буду перейти за Каму».

Переправившись 29 июня через реку Танып и подойдя к деревне Садыбашевой, подполковник Михельсон рассеял толпу мятежников до 500 человек, причем от захваченных в плен получил ложные сведения о движении самозванца. Пленные говорили, что Пугачев в Сарапуле, и потому Михельсон двинулся к деревне Масляный Мыс, где узнал, что самозванец пошел к Казани. Найдя все паромы и лодки уничтоженными и не имея возможности переправиться в этом пункте, Михельсон повернул к селению Каракулину и отправил приказание поручику Мельгунову оставить на Ангазятском перевозе достаточную команду из верных нам иноверцев, а самому с 100 человеками уланов идти к нему на соединение.

Присоединение свежей кавалерии к отряду Михельсона было крайне необходимо. «Деташемент мой, – писал он князю Щербатову[553], – с самого начала был не в лучшем [не в исправном] состоянии, а особливо Архангелогородский эскадрон, в коем по большей части старые и изнуренные лошади, и составлен собранными со всего полка людьми, кои ныне на своих негодных лошадях так, как пешие; равномерно же и остаток казанских гусар [Казанского дворянского корпуса], как и большая часть моей прочей команды».

В Каракулине было получено известие, что Пугачев пошел по Арской дороге прямо на Казань. Тогда Михельсон двинулся по кратчайшей Зюренской дороге, надеясь выйти на встречу Пугачеву, прежде чем он придет к Казани. «Я бы охотнее пошел по Арской дороге, – доносил он[554], – но опасаюсь, что его не догоню, а он мне снятием переправ по реке Вятке может сделать остановку. Ежели злодей действительно пошел к Казани, то я надеюсь, ежели прежде с ним не встречусь, [то] сего месяца 8 или 9 числа равномерно же прибыть к Казани».

В ночь со 2 на 3 июля Михельсон с большими затруднениями переправился через реку Каму[555], 3-го числа дошел до села Пьяный Бор, 5-го числа переправился через реку Ижь, но, сколько ни торопился походом, он не находил возможным, с изнуренными людьми и лошадьми, поспеть к реке Вятке на перевоз ранее 8 июля. Поручик Мельгунов к нему не прибыл, а пошел на соединение с Обернибесовым к Мензелинску[556], и таким образом, не имея возможности освежить свой отряд и усилить переходы, Михельсон не успел предупредить самозванца и прибыл к Казани в то время, когда город был уже разорен мятежниками[557].

Находясь между реками Казацкой и Кулаком, тогдашняя Казань состояла преимущественно из деревянных построек и разделялась на три части: крепость, город и слободы. Крепость была в полуразрушенном состоянии и находилась в западной части города на берегу Казанки, причем самый длинный фас ее шел параллельно реке Булаку. Образуя сомкнутый многоугольник, крепость имела 750 сажен длины, и в юго-восточном углу ее был Спасский монастырь. К востоку от крепости раскинулся город, в котором наиболее выдающимися зданиями были гостиный двор и девичий монастырь. Оба здания находились вблизи крепости, и потому, овладев ими, можно было обстреливать крепость с двух сторон. Вокруг крепости и города насыпаны были земляные батареи, соединенные между собой рогатками. За ними лежали слободы, составлявшие предместья города. На берегу озера Кабана находилась слобода Архангельская, а левее ее – Суконная, через которую проходила дорога в Оренбург. К Суконной слободе прилегало Арское поле, в западной части которого, со стороны реки Казанки, были: загородный губернаторский дом, кирпичные заводы и роща, принадлежавшая помещице Неёловой. Между заводами и рощей пролегал большой сибирский тракт.

В начале 1774 года, с появлением башкирских шаек у границ Казанской губернии, были приняты меры к защите Казани, но меры эти были ничтожны. По распоряжению губернатора исправляли крепость, но за неимением средств и рук работы подвигались весьма медленно. По недостатку войск городская молодежь приучалась к военным порядкам при местных командах, и по желанию дворян дети их, находившиеся в гимназии, занимались фехтованием. Казанская гимназия купила на свой счет 450 карабинов и пики, и под руководством директора Каница производилось обучение учеников действовать оружием.

В Казани находилось до 400 человек регулярных войск разных команд. В конце июня прибыл полковник князь Одоевский с 120 человеками гренадер[558], а 10 июля должны были прибыть две роты Владимирского пехотного полка под начальством капитана Коха, в составе трех офицеров и 187 нижних чинов[559]. Таким образом, число регулярных войск доходило до 700 человек, а затем дальнейшая защита города зависела от числа вооруженных жителей. Полковник князь Одоевский предлагал сформировать отряд в 600 человек, выслать его навстречу Пугачеву, остановить наступательное движение самозванца и тем дать возможность Михельсону нагнать его и атаковать с тыла. Опасение оставить город без войск заставило совещавшихся прибегнуть к полумере и отправить навстречу самозванцу полковника Толстого с 100 человеками пехоты, 100 карабинерами и одним орудием. Вместе с тем решено было построить вокруг города несколько батарей, причем полковник Свечин предложил сделать вокруг слобод ров и при содействии жителей брался вырыть его в три дня[560]. Это предложение было отвергнуто и решено построить батареи только вокруг города, а слободы обнести рогатками и предоставить их собственной защите. Решаясь на такую меру, защитникам следовало всех жителей слобод перевести в город, а строение уничтожить, но так как этого сделано не было, то слободы представили прекрасное закрытие для мятежников при штурме города.

Такое упущение объясняется отчасти тем, что большинство не предвидело серьезной опасности городу. Зная, что самозванец преследуется со стороны Екатеринбурга отрядами майоров Гагрина и Жолобова, что из Башкирии идет за ним Михельсон, а близ Камы стоит полковник Якубович с своим отрядом, большинство начальствующих не верило, чтобы самозванец мог появиться у Казани.

«Приступая к рассуждению об оказавшихся якобы опасностях городу Казани, – писал генерал-майор Ларионов[561], – согласен я взять меры ко укреплению сего города; но как не предусматриваю я ни скорой к тому и ниже отчаянной опасности, то и желал бы, чтобы пронесшиеся о том слухи не потревожили живущих в здешнем городе и по окрестностям оного всякого звание и рода людей и не привели бы в замешательство нынешнего земледельчества».

Ко времени появления Пугачева было заложено до девяти батарей, но успели окончить только пять, причем каждая батарея была вооружена не более как одним орудием. Начиная от Арского поля и реки Казанки – около Суконной слободы, сел Архангельского, Плетени, слобод Мокрой и Ямской, снова до реки Казанки – все пространство было обнесено рогатками. Эта огибавшая Казань оборонительная линия, имевшая более 15 верст протяжения, была разделена между тремя начальниками: генерал Баннер командовал батареями на линии от Арского поля до озера Кабана; генерал-майор Ларионов – от Плетеней до Ямской, а остальной линией до Казанки наведывал полковник Свечин. Ограждение рогатками предместий было возложено: слободы Суконной на коммерции советника Дряблова, Архангельской и Плетеней – на экономических крестьян, Ямской – на ямщиков, а от Мокрой до Казанки – на обывателей города. Крепость находилась в ведении коменданта полковника Лецкого, а часть города, огибаемая рекой Казанкой, от Мокрой до Арского поля, поручена защите члену адмиралтейской конторы Щелину. Он должен был вооружить мелкие суда и наблюдать, чтобы мятежники, добравшись до Казанки, не могли перейти ее в брод и напасть на город с этой стороны[562].

3 июля в Казани было объявлено предложение губернатора, чтобы жители приняли меры и содействовали защите города. Генерал фон Брандт писал, что город защищен рогатками, за которыми будет поставлено 200 (?) пушек; что начальство над войсками и наблюдение за работами по исправлению укреплений поручено генералу Баннеру и шефу казанского дворянского корпуса генерал-майору Ларионову. От присутственных мест и жителей потребованы ведомости, сколько может быть выставлено вооруженных людей и каким оружием. Директор казанской гимназии фон Каниц донес, что команда его будет состоять из 6 дворовых людей директора, 13 учителей, 39 учеников и 2 приказных; что дворовые и ученики будут вооружены пиками, а учителя и два дежурных офицера, как «люди шпажные», будут иметь по паре пистолетов[563].

Все вооруженные жители были разделены по участкам, и каждому указан свой пост на случай тревоги, сигналом для которой должны были служить орудийные выстрелы и набат всех церквей города. Если бы в городе случился пожар, то тушение его возложено на полицейские команды и на назначенных для того обывателей. Оставление же своего места во время боя, хотя бы и для спасения собственного имущества, строго воспрещалось, и нарушителей порядка приказано было колоть или застрелить, чтобы прочие «воздержались и были неотлучными до последней капли крови при своих местах».

С этого дня в Казани заметно было особое оживление. Население города разделилось на две части: одна вооружалась, а другая, не особенно верившая в силу оборонительных средств, покидала город, уезжая с семействами и имуществом в Москву, Симбирск и Пензу. В день губернаторского объявления, 3 июля, генерал-майор Ларионов просил генерала Брандта уволить его в Москву на 29 дней, говоря, что он уже имеет такое разрешение от генерал-кригс-комиссара генерал-аншефа Глебова[564]. Генерал фон Брандт не считал себя вправе отменить разрешение, данное прямым начальником, и генерал-майор Ларионов уехал из Казани. Его дистанция перешла в руки генерала Баннера, который еще в 1771 году был уволен по неспособности от командования Московским легионом. При этом надо сказать, что при дальнейших распоряжениях между представителями правительственной власти не было ни согласия, ни единства в действиях. Корпоративные начала, сословные предубеждение и отсутствие дисциплины удаляли всякую возможность к единодушной защите города. Директор казанской гимназии Каниц, сообщая губернатору, что для защиты города он может выставить 74 человека вооруженных гимназистов, просил выдать им порох и пули. При этом он писал, что его корпусу, «в коем, выключая дворовых, люди упражняющиеся в пауках, непристойно с прочими гражданами мешаться наряду, то чтоб повелено было означить место, где бы гимназическая команда при оборони города сама собой, под предводительством своего командира, стоять могла»[565].

Гимназистам назначено было защищать батарею, поставленную на открытом месте, против Арского поля; проходившая впереди батареи главная сибирская дорога была перекопана, и за насыпью поставлен караул. Гимназисты были построены в две шеренги, из коих передняя имела карабины, а задняя пики. Впоследствии к ним присоединились художники и ремесленники из немцев, вооруженные 50 карабинами и разместившиеся по флангам гимназистов.

В таком положении была защита Казани, когда 7 июля генерал Брандт получил письмо татарина Мусалима Алмаметева, уведомлявшего, что 4-го числа Пугачев с его толпой находился в экономическом селе Мамадышах[566]. Казанский губернатор не поверил этому сообщению, надеясь, что Михельсон или нагнал мятежников, или вышел им навстречу. «Я в сем, что Пугачев тут [в Мамадышах], – писал Брандт князю Щербатову[567], – сомневаюсь, потому что подполковник Михельсон, надеюсь, что сим временем ходит уже не напрасно».

Надежда на содействие Михельсона и на то, что он придет в Казань ранее мятежников, была всеобщей. Этой надеждой питались не одни жители, но и представители власти, в том числе и начальник секретной комиссии генерал-майор П.С. Потемкин, приехавший в город 8 июля.

Человек не особенно высокой нравственности, но сильный поддержкой в то время быстро возвышавшегося троюродного брата, впоследствии князя Таврического, Павел Сергеевич Потемкин явился в Казань хозяином, толковавшим по-своему данные ему полномочия императрицы. Не имея права вмешиваться в административные распоряжения и лишенный возможности, по краткости времени, осмотреться и познакомиться с положением дел, П.С. Потемкин тем не менее в день своего приезда уже отправил донесение императрице, в котором сделал все, чтобы поставить себя главнейшим распорядителем по защите Казани от нападения мятежников. «В приезд мой в Казань, – писал он[568], – нашел я город в столь сильном унынии и ужасе, что весьма трудно было мне удостоверить о безопасности города. Ложные по большей части известия о приближении к самой Казани злодея Пугачева привели в неописанную робость, начиная от начальника, почти всех жителей, так что почти все уже вывозили свои имения, а фамилиям дворян приказано было спасаться. Я не хотел при начале моего приезда оскорблять начальника, но представлял им, что город совершенно безопасен и, благодаря Бога, имел счастье их удостоверить и успокоить».

Это скороспелое и основанное на неправде донесение оканчивалось хвастливым заверением П.С. Потемкина, что он погибнет прежде, чем допустит мятежников атаковать город. «Я предлагал губернатору, – писал он, – что если он имеет хотя малый деташемент, то приемлю на себя идти навстречу злодею; но по недостатку военных людей, с нуждой набрать можно до 500 человек, которых отделить далеко не можно, дабы не обнажить города. Все сие однако ж не воспрепятствует по первому известью о приближении его от Вятки к Казани, чтоб я не выступил с помянутым деташементом».

Все это были одни слова без дела, и Пугачев подошел к Казани, не встретив отряда П.С. Потемкина.

Отойдя несколько верст от Ижевского завода, самозванец 29 июня праздновал свое тезоименитство, под именем Петра III и день именин цесаревича Павла Петровича. На другой день, после усиленной попойки, толпа двинулась далее и, проходя через селение, забирала с собой всех крестьян поголовно. Священников, выходивших навстречу с крестами, отпускали в свои дома, а тех, которые не желали исполнить этой церемонии, вешали.

10 июля Пугачев разбил высланный ему навстречу отряд Толстого, причем последний был убит, а команда его частью передалась на сторону мятежников, а частью разбежалась по лесам.

Ободренный этим успехом, самозванец призвал к себе секретаря Дубровского и приказал ему написать указ, чтобы жители покорились государю без сопротивления, приняли его с честью и сдали город; покорившимся обещаны разные милости. Указ был написан, и 11 июля самозванец, подойдя к Казани, остановился при Троицкой мельнице, верстах в семи от города. Растянувшись до села Царицына, толпа мятежников, по словам Творогова, «никогда так многочисленна не была, как теперь» и состояла более чем из 20 тысяч человек, впрочем плохо вооруженных или почти безоружных[569]. Захваченные в толпу и явившиеся добровольно крестьяне имели одни дубины, колья или заостренные шесты. Башкиры были вооружены луками, а яицкие казаки ружьями, но тех и других было сравнительно мало.

В тот же день Пугачев отправил в Казань атамана Овчинникова с своим манифестом, но тот скоро возвратился назад и объявил, что манифеста «не слушают, а только бранят». Тогда Пугачев решился штурмовать город. Окруженный значительной свитой, в которой было человек до 50 казаков, самозванец в тот же день, 11 июля, поехал осмотреть укрепление и выбрать место, наиболее удобное для штурма. «На Арском поле, – показывал Белобородов, – вышел из садов какой-то старик и сказывал Пугачеву, что в Казани архиерей и все господа сдаться злодею и его встретить согласны, но запрещает им недавно приехавший из Москвы генерал [П.С. Потемкин] да губернатор и говорят: «если-де пойдут злодея встречать с крестами, то мы и кресты из пушек разобьем».

Возвратившись в лагерь и не довольствуясь личным осмотром, Пугачев приказал Белобородову вечером того же дня произвести вторичную рекогносцировку укреплений и города. Когда Белобородов подъехал к городу, защитники были уже на своих местах и неподалеку от гимназической батареи стоял отряд П.С. Потемкина из 450 человек пехоты и 200 конных чувашей[570]. От этого отряда был выставлен на Арском поле авангард из 80 человек пехоты с двумя орудиями, под начальством Владимирского пехотного полка подполковника Неклюдова.

При приближении мятежников генерал-майор Потемкин вышел из-за рогаток, и хотя при этом не было сделано ни одного выстрела, но на другой день он писал, что «вчера неприятель атаковал Казань и мы его отогнали»[571].

Отогнанный Белобородов убедился, что хотя город прикрыт батареями и обнесен рогатками, но укрепления расположены так, что представлялась полная возможность действовать им во фланг и тыл, а явившиеся в стан самозванца перебежчики единогласно заявляли, что в городе мало регулярных войск.

Наутро 12 июля Пугачев разделил свою толпу на четыре части: над одной принял начальство сам, другую поручил Белобородову, третью – Минееву; кто же командовал четвертой колонной, из показаний не видно. Собрав к себе всех старшин, самозванец приказал им следить за тем, чтобы непременно все участвовали в штурме, а те, которые не имели вовсе оружия, помогали бы штурмующим своим криком[572].

Прикрывшись выставленными вперед возами с сеном, между которыми были размещены пушки, отряды Белобородова и Минеева прошли по Арскому полю, заняли рощу Неёловой и отдельные домики, лежавшие по сторонам главной сибирской дороги. «Погода предвещала нам счастливый успех, – говорил участник[573], – ветер дул прямо на неприятеля, густой дым пошел прямо на город».

Выставленный П.С. Потемкиным на Арском поле авангард из 80 человек пехоты с двумя орудиями, под начальством подполковника Неклюдова[574], встретил наступающих выстрелами, но скоро был окружен с трех сторон толпой Белобородова. Двинувшийся было к нему на помощь генерал-майор Потемкин, видя, что мятежники заходят с обоих флангов, предпочел отступить за рогатки.

В это время толпа под предводительством Минеева, хорошо знавшего Казань, овладела загородным губернаторским домом и двинулась далее. Защищавший батарею гимназический отряд был сбит, и неприятель появился в тылу большей части защитников рогаток. На левом фланге жители Суконной слободы, имевшие у себя одну пушку, встретили наступавших рычагами, копьями и саблями, но пушку их разорвало при первом выстреле. Пугачев, лично возглавивший толпу, приказал открыть огонь картечью; слобода была взята и многие дома зажжены. Мятежники с разных сторон хлынули в улицы. «Главные караулы, не видев ни малейшего нападения, с одной робости, оставив неприятелю пушки и весь снаряд, без всякого порядка опрометью в крепость побежали». Многие солдаты и жители перешли на сторону самозванца и вместе с пришедшей толпой предались грабежу; другие прятались в погребах, запирались в церквах, монастырях или искали также спасение в крепости. Туда же отступил и отряд гимназистов, лишившийся 19 человек убитыми и ранеными; в числе последних было шесть учеников и директор гимназии Капиц. За гимназистами пришел в крепость и генерал-майор Потемкин с своей командой, состоявшей из 300 человек с двумя орудиями. Чуваши все сдались неприятелю, и кавалерия Потемкина состояла теперь из двух арнаутов и одного казака[575].

Решаясь отступать и не имея возможности захватить с собой находившихся в городской тюрьме и в частных домах арестантов, П.С. Потемкин приказал караульному офицеру, в случае опасности, не щадить их жизни и не отдавать мятежникам[576]. Многие колодники были заколоты, но большая часть освобождена, в том числе и первая жена самозванца Софья с тремя детьми: сыном Трофимом и дочерями Аграфеной и Христиной. Она содержалась сначала в частном доме, но под присмотром, а потом, с приближением мятежников к Казани, ее перевели в помещение секретной комиссии. Пожар, дошедший до здания комиссии, заставил караульного офицера отступить с своей командой, и тогда инсургенты бросились освобождать заключенных. Видя это, Софья вышла на двор и вместе с другими была отправлена в лагерь самозванца.

По пути одиннадцатилетний Трофим заметил своего отца, разъезжавшего верхом среди толпы.

– Матушка, – крикнул он, – смотритка, батюшка меж казаков ездит!

– Экой собака, неверный супостат! – вскрикнула Софья так громко, что Пугачев не мог не слышать.

Он сейчас же подъехал к Софье, но не признал ее женой.

– Вот какое злодейство, – говорил он, обратившись к окружавшим его казакам, – сказывают, что это жена моя. Это неправда: она подлинно жена друга моего Емельяна Пугачева, который замучен за меня в тюрьме под розыском. Помня мужа ее мне одолжения, я не оставлю ее.

Софья слушала и не верила своим ушам. Беззастенчивость и нахальство Пугачева озадачили ее настолько, что она не возражала на слова мужа.

– Подвезите вот этой бабе телегу, – сказал самозванец, – и посадите ее с ребятами.

Софья поехала в лагерь, а Пугачев отправился в город на дальнейшие подвиги[577].

Видя всеобщее замешательство и надеясь захватить крепость врасплох, самозванец и Минеев быстро проскакали по городу, но все-таки опоздали. Крепостные ворота были заперты, завалены каменьями и бревнами, и мятежники встречены выстрелами. Тогда Пугачев занял гостиный двор, а его достойный сподвижник Минеев – Покровский девичий монастырь, в церкви которого находился 110-летний старик генерал-майор Кудрявцев.

При отступлении войск в крепость многие убеждали Кудрявцева позволить перенести себя туда же, но он не согласился. При появлении мятежников старец поднялся с кресла и громко закричал: «Как можете вы, изменники, дерзать против своей государыни, осквернять и расхищать храм Божий». Толпа бросилась на старца и умертвила его[578]. Минеев приказал игуменью и монахинь отвести в лагерь на Арское поле, а на церковной паперти поставил орудия и открыл огонь по находившемуся в крепости Спасскому монастырю. На тот же монастырь направил свои выстрелы и Пугачев, поставивший два орудия в гостином дворе. Положение столпившихся в крепости жителей и войск было ужасное. Распространившийся по всему городу пожар приближался и к крепости; ветер дул прямо в лицо, и воздух сделался удушливым от палящего жара и нанесенного дыма. Деревянные здания крепости неоднократно загорались, а ветхие стены крепости грозили обвалом; повсюду слышались стоны раненых, крики женщин и детей. Среди защитников поднялся ропот; многие говорили, что гарнизон не в состоянии защищаться, и являлась мысль, не лучше ли сдаться. Потемкин принужден был повесить двух зачинщиков и «тем устрашил всех и принудил к повиновению». Канонада продолжалась, и самое тяжелое испытание в этом общем несчастье выпало на долю Спасского монастыря.

«Казанское несчастье, – писал Платон Любарский[579], – и мой монастырь, хотя он и в крепости, задело, ибо как он в самом переднем – откуда оная грозная туча подходила – состоит фасе, то, будучи осажденным, сделался главным предметом стрелам, пулям, ядрам, штурмованию и неоднократно в разных местах зажжен был. Наконец, от пожирающего всю сплошь Казань пламени крепость, паче же монастырь мой, толь сильным объят был жаром, что если бы всех в нем деревянных крышек и пристроек не сломали, то следовало осажденным непременно погибнуть.

Таким образом, Спас многие тысячи народа спас, но самого едва скелет остался: на всех церквах, кельях, службах и конюшнях крыши разобраны; двери, окна, пристройки иные выгорели, иные разломаны, так что теперь от дождя, ветра и холода ни покрова, ни защиты не имеем».

«Подробности казанского несчастливого приключения, – писал Платон в другом письме[580], – не только мне, но ни Гомеру или Демосфену описать (если бы сии воскресши зрителями были) невозможно. Монастырь мой в крепости хотя от разграбления и избавился, однако от преужасного форштадтного вблизи пламени жару, во многих местах загорался, почему все деревянные крыши, здание и заборы разломаны и растащены, окна иные растрескались, иные выбиты; церкви, кельи, погреба и конуры наполнены бедными постояльцами. Имение мое, кое получше, хотя и уцелело, но мелочь в смятении, тесноте и беспамятстве растерялась». Посланный в епархию и случайно не бывший при общем разгроме города Платон Любарский, по возвращении своем в Казань, «застал не монастырь, а вертеп разбойника».

Многие недосчитались не только имущества, но и близких: мужей, жен и детей. Мятежники рассыпались по городу, писал Ювеналий[581], «как ветер бурный; везде слышим вопль, рыдание и стон; страшные слова коли его часто повторяемы были». Варварство доходило до того, что, прежде чем мать падет от руки изверга, в ее глазах бросали в огонь младенца, и часто женщины умирали после поругания и насилования[582]. Кто был в немецком платье и без бороды, всех убивали. Священники грузинской церкви были в одной рубахе и босиком, чтобы не отличаться от простого народа и не быть узнанными мятежниками[583]. Пугачевцы грабили дома и зажигали их. Пламя пожара все шире и шире распространялось по городу, подошло к крепости и стало угрожать самим мятежникам. Тогда Пугачев стал отступать и приказал своим сообщникам возвращаться в лагерь. Улицы города, по которым еще можно было проходить, представляли ужасное зрелище: по ним гнали пленных, двигались взад и вперед мятежники с награбленным имуществом и в самой пестрой одежде: в стихарях, подрясниках, женском платье и проч. Разграбление города началось в шесть часов утра и продолжалось до глубокой ночи. Многие, в том числе Пугачев и Белобородов, ездили в лагерь обедать и потом снова возвращались на грабеж и разорение.

У большой палатки самозванца толпились добровольные его подданные, на завалинке сидела законная его жена Софья с тремя детьми, а внутри палатки, у разостланных перин, видны были пять женщин, одетых в немецкое платье.

Был полдень. Самозванец вернулся в свой стан, слез с лошади, передал ее казаку и, не обращая внимания на Софью, прошел в палатку. Подскочившие к нему две девки приняли от него шапку, сняли саблю и раздели. Пугачев прилег на перину в ожидании обеда; обедал он в этот день один, а собравшиеся казаки стояли в почтительном положении и без слов батюшка или ваше величество ничего не отвечали на его вопросы. Обращаясь к девкам, самозванец говорил обыкновенно: «девка, подай то; девка, одень» и они друг перед другом торопились исполнить приказание.

Тотчас после обеда Пугачев переменил место своей ставки, переехал на другую сторону Арского поля и затем отправился опять в город, пожираемый пламенем и разрушавшийся. Сцены одна другой возмутительнее сменяли друг друга: запоздавшие грабители выбивали в храмах двери, стреляли в окна, обдирали образа, богохульствовали. «Святость шестнадцати церквей была поругана злодеями, которые не щадили ни пола, ни возраста и тиранским образом умерщвляли даже тех, кто искал спасение у самого алтаря»[584]. Город был подожжен более чем в девяти местах, сгорел почти весь, и, по словам очевидца, по самую Егорьевскую улицу в нем «не осталось ни кола»[585]; уцелели только части Суконной и Татарской слобод[586].

День 12 июля дорого стоил Казани: она лишилась 162 человек убитыми, 129 ранеными, 486 пропавшими без вести и 2 сгоревшими – всего 779 человек. Из 2873 домов, считавшихся в городе и слободах, было сожжено и разграблено 2063 дома и уцелело 810 домов[587]. Большинство населения было выгнано на Арское поле, и вечер застал Казань совершенно опустелой.

Мятежники мало-помалу вышли из города, и выстрелы прекратились. Пока длилась канонада, казанский архиепископ Вениамин пять раз в течение дня совершал богослужения в Благовещенском соборе. Когда утихла стрельба, архипастырь отпел благодарственный молебен, поднял кресты, иконы и, желая совершить крестный ход, послал диакона к отдыхавшему П.С. Потемкину «объявить о сей процессии, чтобы он, услыша благовест и большой звон, не испугался»[588]. Преосвященный Вениамин обошел по всей крепости, несмотря на нестерпимый жар, дым и пыль, наносимые сильным вихрем, захватывавшим дыхание. Молитвы успокоили несчастных, но томительна казалась наступающая ночь. Кругом зарево пожара, повсюду вопли и бивачные крики разбойников. «Не знали, что сулит грядущий день, ждали ежеминутного нападения, готовились к мученической смерти»[589]…

Среди такой обстановки генерал-майор П.С. Потемкин писал свое донесение, чернил других, выгораживал себя и рисовался перед своим троюродным братом. «Я в жизнь мою так несчастлив не бывал, – говорил он[590], – имея губернатора ничего не разумеющего и артиллерийского генерала дурака, должен был по их распоряжению (?) к защите самой скверной помогать на семи верстах дистанции. Теперь остается мне умереть, защищая крепость, и если Гагрин, Михельсон и Жолобов не будут, то не уповаю долее семи дней продержаться, потому что у злодеев есть пушки и крепость очень слаба. Итак, мне осталось одно средство – при крайности пистолет в лоб, чтобы с честью умереть, как верному подданному ее величества, которую я Богом почитаю. Повергните меня к ее священным стопам, которые я от сердца со слезами лобызаю. Бог видит, сколь ревностно и усердно ей служил: прости, братец, если Бог доведет нас до крайности. Вспоминайте меня как самого искреннего вам человека. Самое главное несчастье, que le peuple n’est pas sûr»[591].

В этих строках вылился весь человек, много обещавший, ничего не сделавший и сваливший вину на других. Следуя изречению: «толцыте и отверзится вам», П.С. Потемкин своими письмами достиг цели. Преданность и храбрость на словах и покровительство могущественного тогда троюродного братца сделали свое дело. «Дабы вы, – писала ему Екатерина[592], – свободные могли упражняться службой моей, к которой вы столь многое показываете усердное рвение, приказала я заплатить, вместо вас, при сем следующие возвратно к вам 24 векселя; о чем прошу более ни слова не упомянуть, а впредь быть воздержаннее».

Воздержанность была необходима П.С. Потемкину во многих случаях, и в особенности в тогдашнем его положении. Последующие события познакомят нас с его характером и деятельностью, а здесь припомним, что, приехав в Казань и не зная, что делается кругом, он уверял всех, что город совершенно безопасен; что он сам погибнет, прежде чем допустит мятежников атаковать его; что выйдет к ним навстречу хотя бы и с 500 человек. Пугачев явился, а Потемкин не вышел ему навстречу, хотя имел в своем распоряжении 450 человек пехоты и 200 конницы. Он выслал в авангард 80 человек, а сам предпочел укрыться за рогатками и затем отступить в крепость. Там собралось более тысячи человек защитников, но и с ними П.С. Потемкин не надеялся отбиться. Обещая в случае крайности застрелиться, он ставил свою жизнь в зависимость от прибытия Михельсона, которого отряд был далеко менее числа защитников крепости, но который не побоялся атаковать инсургентов и явился действительным избавителем Казани от дальнейшего покушения неприятеля.

Глава 16

Победы, одержанные подполковником Михельсоном над мятежниками. – Формирование преследующих отрядов. – Переправа Пугачева через Волгу. – Положение края в оборонительном отношении. – Опасение, что самозванец двинется на Москву. – Меры к обеспечению Первопрестольной столицы.

Наступала ночь. На Арском поле, впереди пушек, были поставлены на колени все пленные. Возвратившись из города, самозванец объявил им прощение, приказал отвести в сторону, а для Софьи и ее детей поставить особую палатку возле своей. Некоторые из ближних к нему спрашивали, что это за женщина?

– Это друга моего, донского казака Емельяна Ивановича, жена, – отвечал Пугачев.

Узнав, что прибыли казанские татары с подарками, самозванец уселся в кресла и торжественно принимал дары. В лагере в это время развели огни, привезли из города 15 бочек вина, разобрались по полкам и началась попойка. Пугачев сам разъезжал по стану и благодарил людей; говор и песни не умолкали до полуночи[593]. Только одни капониры не принимали участия в общем веселье и валялись под пушками, так как им приказано было быть готовыми на случай тревоги, которая последовала весьма скоро и была вызвана приближением отряда Михельсона.

Торопясь настичь мятежников, Михельсон 6 июля переправился через реку Вятку и, несмотря на многочисленные препятствия при переправах и потерю времени при восстановлении мостов, он все-таки вечером 11 июля был всего в 65 верстах от Казани. Покормив лошадей, не более трех часов, он в час пополуночи, 12-го числа, выступил и, пройдя верст десять, получил известие, что Пугачев разбил отряд Толстого и что еще на рассвете, 11-го числа, выступил из деревни Чипчиково, находившейся всего в 35 верстах от Казани. Несмотря на усталость лошадей, Михельсон продолжал движение и, будучи в 45 верстах от города, услышал уже частые орудийные выстрелы. Верстах в тридцати от Казани отряд остановился не более как на час времени, чтобы дать вздохнуть людям и лошадям. Во втором часу пополудни он выступил далее и на пути узнал, что мятежники взяли город и зажгли его: «Великий дым, – доносил Михельсон, – который ежечасно умножался, мне довольным был доказательством».

В 14 верстах от Казани Михельсон получил донесение от авангардного начальника, что в семи верстах от города, неподалеку от села Царицына, вся толпа самозванца построилась к бою. Зная, что у Пугачева не менее 12 тысяч человек, подполковник Михельсон, несмотря на малочисленность своего отряда, не превышавшего 800 человек[594], и на утомление от продолжительного похода, решился немедленно атаковать мятежников. Выйдя из леса, Михельсон думал сначала атаковать неприятеля с двух флангов, но, видя многочисленность толпы, переменил план и решился ударить в центр боевого расположения, чтобы разрезать неприятеля пополам и потом бить по частям. В центре была поставлена Пугачевым самая сильная и лучшая батарея. «Злодеи, – доносил Михельсон[595], – меня с великим криком и с такой пушечной и ружейной стрельбой картечами встретили, какой я, будучи против разных неприятелей, редко видывал и от сих варваров не ожидал». Приняв сам начальство в центре, подполковник Михельсон приказал небольшим отрядам: майора Дуве обойти левый, а майора Харина – правый фланги неприятеля.

Пользуясь тем, что впереди центральной батареи находилось золото, мятежники защищались первое время очень храбро. Михельсону пришлось употребить много усилий, чтобы овладеть батареей, уверенность в своем начальнике заставила солдат преодолеть все препятствия, и неприятель был разрезан на две части: большая повернула направо и наткнулась на отряд майора Харина, а меньшая – на майора Дуве. Последний отбил два орудия и скоро рассеял неприятеля, но на долю майора Харина выпала более трудная задача. Остановившись за глубоким рвом и тесным проходом под мельницей, мятежники открыли убийственный огонь. Чтобы рассеять их, майору Харину приходилось перейти через ров и потом подниматься на гору. Не считая отряд Харина достаточно сильным для такой операции, Михельсон оставил майора Дуве действовать самостоятельно, а сам пошел на соединение с Хариным. Ров был перейден, мятежника атакованы и после пятичасового непрерывного боя совершенно разбиты.

«Ночь, – писал Михельсон, – место и утомленные мои кони не позволили мне сей победой пользоваться как бы я мог, ежели бы мои лошади были хотя в малом состоянии». Преследуя неприятеля версты три, подполковник Михельсон отбил 6 орудий и остановился, видя, что «злодеи побежали во все стороны, куда мне за ними гнаться было невозможно». Мятежники лишились до 800 человек убитыми и 737 человек взятыми в плен; потеря Михельсона состояла из 23 человек убитых и 37 раненых.

Переночевав на месте сражения, подполковник Михельсон наутро пошел к Казани, из которой по временам попадались навстречу кучки ночных грабителей с захваченным имуществом; все они большей частью были изрублены или захвачены в плен. Подойдя к городу, Михельсон нашел его в самом печальном положении, и едва остановился на Арском поле, как Пугачев стал показываться с своей толпой и намерен был многочисленностью своих сил задавить ничтожный отряд, прибывший на выручку города. Сообщив губернатору о вторичном появлении неприятеля, Михельсон сам перешел в наступление, и при содействии вышедшего из крепости отряда под начальством П.С. Потемкина, разбил Пугачева, который поскакал к стороне Алатской дороги. Изнуренные лошади, из коих в отряде не осталось более 30, «которые могли с полверсты скакать», не позволили гнаться далеко за неприятелем, и победитель принужден был остановиться под Казанью[596].

Утомление отряда было причиной того, что Михельсон не мог вполне воспользоваться одержанными им победами. Самозванец, переправившись через реку Казанку и отойдя верст двадцать от города, собирал свое ополчение. При громадном сочувствии со стороны крестьянского население формирование новых сил шло весьма успешно и быстро, так что к 15-му числу июля у Пугачева было опять не менее 15 тысяч человек. С ними он вернулся опять к Казани с целью уничтожить отряд Михельсона, всегда наносивший ему поражения. На месте сражения, бывшего 12 июля, противники встретились 15-го числа, причем на помощь Михельсону было выслано П.С. Потемкиным из крепости 200 человек. Этому отряду приказано было действовать во фланг неприятелю, но атака была настолько неудачна, что отряд, теснимый мятежниками, принужден был отступить в замешательстве[597], и вся слава победы принадлежит опять одному Михельсону и его отряду, вынесшему ее на своих плечах.

«Злодеи на меня наступали, – доносил Михельсон[598], – с такой пушечной и ружейной стрельбой и с таким отчаянием, коего только в лучших войсках найти надеялся». В течение четырех часов длился самый упорный бой, и только решимость солдат и вождя, умереть или победить, склонила успех на сторону малочисленного регулярного отряда. Мятежники были разбиты и рассеяны, потеряли всю свою артиллерию, состоявшую из 9 пушек, лишились до 2 тысяч убитых и раненых и около 5 тысяч пленных. Преследуемые подполковником Михельсоном и майором Хариным, инсургенты пытались задержать их в своих лагерях, расположенных в двух пунктах, но были выбиты, причем сам Пугачев едва не попался в плен. За ним гнались более 30 верст, и, только скрывшись в лесу, он успел избавиться от преследователей. Отряд Михельсона понес также сравнительно значительную потерю: он лишился 35 человек убитыми и 121 ранеными, но зато успел захватить в лагерях до 10 тысяч человек обоего пола, которые и были доставлены в Казань. В числе их было до 700 человек солдат, изъявивших желание возвратиться к своим командам. По следствию оказалось, что все они были взяты силой, что Пугачев не особенно доверял им, отобрал от них оружие и «дал только одни шесты». Генерал-майор Потемкин разослал их по командам; «прочие же, – доносил он[599], – заводские и разного звания люди, по великому числу их, все наказаны быть не могли, того для, учиня им присягу, по частям отпускал их в дома; а дабы в пути, от оскудения, не могли сделать никаких насильств и грабежей, то дано им на дорогу каждому человеку по 15 копеек».

Победа эта окончательно обеспечила Казань от дальнейших покушений самозванца, «и невозможно описать, – доносил П.С. Потемкин[600], – с каким восклицанием и радостью народ видел счастливое окончание сего сражения и с какими слезами приносили благодарственные мольбы Всевышнему».

Императрица щедро наградила всех участников победы. Михельсон был произведен в полковники, и ему пожаловано 600 душ крестьян в Полоцкой провинции[601]. Офицерам его отряда роздано в той же провинции 3146 душ крестьян или пожалована пожизненная пенсия[602], а всем нижним чинам третное жалованье[603]. «Да сверх того прикажите, – писала Екатерина[604], – весь деташемент Михельсона одеть и обуть на мой счет, и если в Казани казенных денег нет, то смело дайте купцам ассигнации на мой кабинет или на имя Адама Васильевича Олсуфьева, и все верно им заплачено будет». Директору казанской гимназии Каницу пожалован полугодовой, учителям – третной, а ученикам – годовой оклад жалованья[605].

Современники высоко ценили заслуги Михельсона и считали его не только избавителем Казани, но и защитником Москвы. Посылая Михельсону «презент», известный богач П.А. Демидов писал ему, что делает это в знак благодарности за то, «что с малым, но храбрым корпусом не устрашился нападать на многочисленную толпу разбойничью»; что «не препятствовали тебе недостатки в пище и лошадях и не удерживала медленность от вспоможения живущих».

«Вы, государь мой, – говорил П.А. Демидов, – следовали по пятам его более пяти тысяч верст, по местам пустым и почти непроходимым, и многие ему, вору, с большим уроном делали нападение»; Демидов приводил на память Михельсону, что «с тем же небольшим храбрым корпусом ускорили и Казанское царство от совершенного разорения сохранили и многих пленных благородных от мучительных смертей избавили, и тут со всей его поганой толпой разбили; а паче всего, что тем разбитием отвратили его намерение прийти в царство Московское… Приношу наивящшую мою с презентом благодарность и покорно прошу принять во знак моего усердия, что дал мне жизнь и прочим московским мещанам от убиения собственных наших людей, которые, слышав его злодейские прелести, многие прихода его ожидали и жадно разорять, убивать и грабить дома господ своих желали…»[606].

Двукратное возвращение Пугачева к Казани и нападение его на Михельсона заставили предполагать, что самозванец намерен был во что бы то ни стало овладеть городом и затем двинуться внутрь России, по направлению к Москве. За Казанью не было никаких войск, и потому разрешение вопроса, куда девался Пугачев и в каком направлении он проявит свою деятельность, было весьма важно. В первые два дня после последней победы в Казани знали только, что толпа его разбилась на небольшие кучки, человек по 20 и 50, и бежит во все стороны[607]. «Если бы злодей обратил свои действия в Башкирию, – писал П.С. Потемкин[608], – я бы того желал: там со временем уповал бы успеть во всем и переменить сердца народа; но всего более опасаюсь, чтобы он не обратился к Москве. Князь Федор Федорович [Щербатов] сделал ошибку, что обнажил Казань, и что его сюда пропустил, сделал незаплатную вину. Невероятно, с какой ревностью собираются к нему толпы, и приближение его к Москве весьма опасно. Я не премину дать знать, если оно предвидимо будет, и к воспрепятствованию сего отряжу г. Михельсона; но не мешало бы, однако ж, если бы прислать в Нижний Новгород полк пехоты, полк казачий и кавалерийский. Всего более для них кавалерия нужна. Если смей представить, то для удостоверения народа хотя батальон гвардии весьма нужен».

Ближе других находился отряд графа Меллина, и потому генералы Брандт и П.С. Потемкин в один и тот же день, 14 июля, отправили к нему предписание, чтобы он немедленно следовал в Казань[609].

После разгрома мятежников, собравшихся в числе 3 тысяч человек, с пятью орудиями, у Рыбной слободы, в 20 верстах от Шурамского перевоза[610], граф Меллин 16-го числа прибыл в Казань и соединился с Михельсоном. Силы прибывшего были незначительны, а в отряде Михельсона лошади были до того истомлены, что о быстром и безотлагательном движении нечего было думать.

В таком положении генерал Брандт снова обратился к главнокомандующему с просьбой прислать подкрепление, в особенности кавалерии, «дабы в дальнейшую внутренность помянутый тиран ворваться не мог»[611]. С своей стороны П.С. Потемкин отправил по Волге на лодках небольшую команду для воспрепятствования самозванцу переправиться через реку и просил свияжского воеводу Чирикова взять все суда и лодки на левый берег Волги[612].

Рассыпавшись по Казанской и Нижегородской губерниям, сообщники Пугачева бродили партиями, сначала человека по два, по три и не более шести, но затем, встретив громадное сочувствие среди крестьянского населения, быстро увеличивали свои шайки, выбирали себе атаманов и под их предводительством вешали дворян, помещиков, приказчиков и грабили имения.

«Проклятый филин, – писал из Хлынова Платон Любарский[613], – 12-го числа перепугал Казань и хотя, как эхо народное уверяет, крылья ему там и подщипали, однако, видно, нетопыри его, во все околичности казанские разлетевшиеся, все пути преградили, так что в нынешнем месяце из Казани сюда ни ездоков, ни почты не бывало».

Для восстановления сообщения и спокойствия были высланы по разным направлением небольшие команды, которые успели захватить нескольких важных сообщников Пугачева. Таким образом, были пойманы и доставлены в Казань: 18 июля татары Алиев и Махмутов, солдаты Яковлев и Свешников, а 19 июля ближайший сподвижник самозванца и его полковник Белобородов[614]. Все они единогласно показали, что Пугачев не более как с 400 человек 17 июля переправился через Волгу. Переправа эта совершилась в нескольких пунктах, но сам Пугачев, с небольшим числом сообщников, переправился в трех верстах ниже селения Сундыря (ныне Мариинский посад), на Кокшайском перевозе, частью на судах, частью вплавь на лошадях. Село Сундырь было сожжено за то, что жители потопили лодки и не вышли навстречу мятежникам; в нем сгорело 250 домов и церковь Казанской Богородицы, из которой мятежники увезли две ризы и два серебряных сосуда, а священника Ивана Петрова убили[615].

Показывая, что после переправы Пугачев двинулся на московскую дорогу, Махмутов и Алиев прибавляли[616], что толпа разделилась на две части; сам Пугачев с одной частью направился к Чебоксарам, а другая часть пошла в чувашские селения и помещичьи жительства. Эти сведения заставили казанского губернатора в тот же день отправить нарочных с извещением к нижегородскому и воронежскому губернаторам и в Москву к князю М.Н. Волконскому.

Нижегородский губернатор Ступишин тотчас же закрыл Макарьевскую ярмарку, распустил всех съехавшихся туда купцов и приказал наблюдать за Керженцом, не волнуются ли раскольники. «Несчастье велико в том, – писал Ступишин князю Вяземскому[617], – что рассыпанные злодеи, где они касались, все селение возмутили и уже без Пугачева делают разорение, ловят и грабят своих помещиков». Не имея в своем распоряжении никаких других, кроме гарнизонных, солдат, Ступишин отыскал пять годных чугунных орудий и прибавил к ним 12 собственных однофунтовых пушек, вооружил ими город, а из гарнизонных солдат сформировал два отряда: один, из 50 человек – рядовых с тремя пушками, отправил к Ядрину и Курмышу, а другой, из 30 человек – к Арзамасу. «Вот, милостивый государь, – прибавлял он в письме к князю Вяземскому, – все, что мне можно сделать, не имев довольного числа военных людей. Я застал гарнизон наполненный мало движущими, которые по представлению моему в Военную коллегию оставлены и укомплектовываются рекрутами недоимочными. Если бы я имел хотя до 200 человек легких войск, то бы с Божией помощью не только бы сему злу размножиться не допустил, но и усмирил бы бунтующих, не занимая от войск преследующих злодеев… Я же примечание должен иметь на великие тысячи бурлаков, кои на судах к Нижнему приходят и для сего более всего Нижний должен быть подкреплен войсками».

Пойманные мятежники единогласно показывали, что самозванец намерен идти в Нижний, так как яицкие казаки об этом неотступно его просят.

– Ваше величество, помилуйте, – говорили старшины, – долго ли нам так странствовать и проливать человеческую кровь, время вам идти в Москву и принять престол.

Пугачев обещал исполнить желание своих пособников и говорил, что пойдет на Нижний; но, отойдя верст 15 от Волги, встретил чувашей, которые уверяли, что Нижний сильно укреплен и в городе много войска, а из Свияжска на Цивильск идет отряд правительственных войск. Тогда Пугачев отказался идти по направлению к Москве[618].

– Нет, детушки, – говорил он, – потерпите, не пришло еще мое время, а когда будет, то я и сам без вашего зова пойду. Теперь же я намерен идти на Дон, там меня некоторые знают и примут с радостью.

Казаки принуждены были согласиться с мнением своего повелителя, тем более что толпа их состояла не более как из 400 человек, и необходимо было прежде всего подумать об увеличении своих сил. В это время Пугачев легко мог быть уничтожен, если бы главнокомандующий был на месте действий и не выпустил войск из своих рук. Генералы Брандт и П.С. Потемкин просили князя Щербатова поспешить прибытием в Казань, «дабы вы, – писал ему Брандт[619], – яко главный над войсками командир, будучи здесь, по обстоятельствам, часто подверженным переменам, к истреблению злого отечеству врага удобнее могли по общему совету расположить свои достаточные меры».

Князь Щербатов все еще не ехал, и в ожидании его прибытия казанские власти делали что было можно. Полковник Михельсон передал от себя 300 человек графу Меллину, довел его отряд до цифры 700 человек и отправил за Волгу для преследования самозванца. Через день были отправлены за Волгу же еще 150 человек кавалерии, и им приказано следовать на соединение с графом Меллиным.

Сам же Михельсон признавал необходимым остаться в Казани и дождаться прибытия какого-либо отряда, «ибо, – доносил он[620], – весь народ в великом колебании». В его руках было более 7 тысяч пленных, которые хотя после присяги и распускались по домам, но при отсутствии войск легко могли образовать шайки и предаться грабежам.

«Не можно представить себе, – писал Потемкин[621], – до какой крайности весь народ в здешнем краю бунтует, так что вероятия приложить, не видев оное, невозможно. Источником оного крайнее мздоимство, которое народ разорило и ожесточило».

«Вашему сиятельству предлагаю, – писал он же князю Щербатову[622], – как истинный сын отечества, поспешите сюда для подания какого учреждения вверенных вам войск от ее величества, ибо когда здесь заступит место Михельсона какой другой деташемент, тогда сей храбрый офицер может идти на поражение злодея, а здесь без вашего присутствия много удобности пропускается. D’ailleurs, mon prince, vous savez que le scélérat trouvera partout des groupes et qu’il fera beaucoup du mal, s’il passe le Volga. J’attends votre excellence avec la dernière impatience»[623].

Положение князя Щербатова в это время нельзя назвать легким. Обнажив от войск тот край, в который ворвался теперь Пугачев, главнокомандующий не имел средств быстро стянуть войска к угрожаемому пункту и потому должен был прибегать к полумерам. Получив известие о приближении Пугачева к Каме, князь Щербатов, еще из Оренбурга, послал приказание подполковнику Муфелю с легкой полевой командой и Пензенским уланским корпусом следовать с Самарской линии как можно поспешнее к Казани, а князю Голицыну, не останавливаясь в Уфе, идти туда же[624].

После беспрерывных столкновений с башкирцами и многих препятствий в пути, обусловленных характером гористой местности, князь Голицын только 12 июля пришел в Уфу[625]. Оставив полковника Шепелева с небольшим отрядом для наблюдения за Табынском, Стерлитамаком и Уфой, князь Голицын 14 июля переправился через реку Уфу и двинулся к Нагайбаку. Вторичное приказание главнокомандующего поспешить к Казани заставило его оставить Нагайбак вправо от себя, переправиться через р. Ик и двинуться к Заинску.

«Ваше сиятельство изволите требовать, – доносил он при этом князю Щербатову[626], – чтобы легкие войска вперед отправить; я не надеюсь, чтобы они могли перед взять от пехоты, потому как оная посажена, на подводах; а когда слишком форсировать марш кавалерии, то выбьется вовсе из сил – уже теперь довольно изнурены».

Письма генералов Брандта и Потемкина и первое донесение князя Голицына застали главнокомандующего в Бугульме. Там же князь Щербатов узнал, что подполковник Муфель только 16 июля выступил из Бузулука к Черемшанской крепости[627], а полковник Обернибесов с своим отрядом 18 июля занял устье реки Вятки[628]. Отряд Обернибесова был слишком мал, а Муфель далеко от Казани, и затем ближе не было ни одного отряда. Тогда князь Щербатов посадил на подводы свой малочисленный конвой, а сам на почтовых прискакал в Казань и нашел ее в весьма печальном положении.

Возвращавшиеся с разных сторон жители не имели ни крова, ни пристанища; построить шалаши или бараки было не из чего: лес сгорел весь без остатка. Ни хлеба, ни сена, ни дров не было, и большинство населения валялось под открытым небом. Уцелевшие дома были заняты военными и начальством, но и они не имели ни крыш, ни окон: повсюду течь и от ветра нет защиты. Церкви были завалены кладью, и по свободным уголкам ютились разоренные жители; на улицах смрад от дымящихся еще развалин и разлагающихся трупов. Нравственное потрясение, дурные условия жизни и зловоние породили болезни, и в редком семействе не было больных горячкой и лихорадкой. «Оставив общее, – писал Платон Любарский[629], – заключаю сим мое несчастье, что кроме потери нескольких моих крох и провизии, сижу ныне, как Иов на гноище, без хлеба и покрова, под небом. Что делать? где помощи просить? – не знаю. Да и кому теперь до нас!.. Павел Потемкин не Бибиков, я к нему не смей и подступиться».

Рассказы современников единогласно свидетельствуют о бедственном положении Казани, да оно иначе и быть не могло, если вспомнить приведенные нами цифры, из которых видно, что более трех четвертей города сгорело дотла. Но П.С. Потемкин, заняв под свою секретную комиссию лучшие дома, находил, что бедствие вовсе не так велико. «Что касается до Казани, – писал он[630], – то хотя город сгорел большей частью и несколько жители пострадали, однако отнюдь не бедственно: пожитки почти всех спаслись и разве самая малая часть оных лишилась (?). Многие сказываются, что разорились, лаская себя только награждением».

В этот же самый день князь Щербатов доносил, что в городе тлеет еще огонь и что надо много усилий для восстановления порядка.

Первой заботой главнокомандующего было прикрыть Первопрестольную столицу от всяких покушений мятежников. Опасение, что Пугачев может прорваться и двинуться на Москву, было так велико, что полковник Михельсон получил специальное назначение идти на фланге самозванца и отрезать ему все пути, ведущие в Первопрестольную столицу.

Выступив из Казани и двигаясь на Свияжск и Чебоксары, Михельсон, несмотря на то что получил известие о повороте Пугачева на юг и движении к Алатырю, все-таки предписал графу Меллину не идти прямо по следам мятежнической толпы, а иметь ее всегда в левой стороне. Если бы Пугачев спустился еще на юг и двинулся к Симбирску, «то, надеюсь, – доносил Михельсон[631], – могут быть употреблены другие свежие войска к истреблению сих злодеев».

Таким свежим войском мог быть только один отряд подполковника Муфеля, следовавший с Самарской линии к Казани (431 человек пехоты, 76 драгун и 4 орудия). Казанский губернатор фон Брандт просил убедительно князя Щербатова направить этот отряд прямо к Симбирску наперерез пути самозванцу[632]. Такое направление было бы совершенно правильным и вполне соответствовало тогдашней обстановке. Соединившись с симбирским гарнизоном, подполковник Муфель мог остановить мятежников, преследуемых графом Меллиным и угрожаемых с фланга отрядом Михельсона. Совокупными действиями трех отрядов Пугачев мог быть прижат к Волге и поставлен в крайне затруднительное положение. Чем более он подвигался на юг, тем река становилась шире, а переправа затруднительнее.

К сожалению, мера эта не могла осуществиться, так как у главнокомандующего не было под руками никаких войск. Правда, что, получив известие о переправе Пугачева через Волгу, князь Щербатов приказал князю Голицыну с его отрядом стать в Мензелинске, части отряда генерал-майора Мансурова перейти из Яицкого городка в Сызрань, а подполковнику Муфелю повернуть к Симбирску и следовать на подводах[633], но все эти распоряжения были настолько запоздалыми, что Пугачев в течение более чем трех недель не встречал ни войск, ни сопротивления со стороны местных властей и хозяйничал в приволжских губерниях.

Глава 17

Первые действия Пугачева за Волгой. – Манифест самозванца. – Восстание крестьян. – Разграбление города Цивильска. – Самозащита жителей города Ядрина. – Занятие Пугачевым городов Курмыгиа, Алатыря и Саранска. – Деятельность преследующих отрядов Михельсона.

Переправившись через Волгу и остановившись в поле, близ деревни Нерадово, Пугачев прежде всего должен был подумать об увеличении своих сил, и с этой целью он разослал повсюду манифест следующего содержания:

«Божией милостью, мы, Петр III, император и самодержец Всероссийский и проч. проч. проч.

Жалуем сим именным указом, с монаршим и отеческим нашим милосердием, всем находящимся прежде в крестьянстве и подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственно нашей короны и награждаем древним крестом и молитвой, головами (?) и бородами, вольностью и свободой, вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей, во владение землями, лесными, сенокосными угодьями, рыбными ловлями, соляными озерами без покупки и без оброку и освобождаем [от] всех прежде чинимых, – от злодеев дворян, градских мздоимцев и судей – крестьянам и всему народу налагаемых податей и отягощений. Желаем вам спасение душ и спокойной в свете жизни, для которой мы вкусили и претерпели от предписанных злодеев дворян странствие и немалые бедствия.

А как ныне имя наше властью Всевышней десницы в России процветает, того ради повелеваем сим нашим именным указом: кои дворяне в своих поместьях и вотчинах [находятся], оных противников нашей власти, возмутителей империи и разорителей крестьян, ловить, казнить и вешать и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с своими крестьянами; по истреблении которых противников и злодеев дворян всякий может восчувствовать тишину, спокойную жизнь, кои до века продолжаться будут»[634].

Население приняло этот манифест с большим сочувствием, и крестьяне Чебоксарского и Козьмодемьянского уездов восстали почти поголовно. Собираясь небольшими толпами, они грабили помещичьи дома, убивали своих господ и священников[635]. Их примеру последовали чуваши и вотяки, вооружившиеся копьями, стрелами и говорившие открыто, что ждут Пугачева как родного отца[636].

Предводители партий, бродя из деревни в деревню, толковали жителям манифест самозванца по своему усмотрению и уверяли, что царский указ повелевает всем крепостным крестьянам вести, волей и неволей, своих помещиков в ближайший уездный город, для представление государю. Исполнение этого указа сопровождалось часто самыми ужасными и отвратительными сценами, насилием и проч.[637]

В стане самозванца производилось расследование, и если крестьяне были довольны помещиками, что случалось весьма редко, то его отпускали, а если недовольны – то вешали. Большинство помещиков бежало из своих имений и принуждено было скрываться в самых непроходимых лесах. Оставшееся без правителей, но привыкшее к власти население обращалось к самозванцу с просьбой разъяснить то положение, в котором оно должно находиться относительно правительства.

«Покорно просим вас, милостивого государя, Петра Федоровича, – писали бурмистр Василий Захаров и староста Кузьма

Егоров[638], – чтоб нам изволили показать, на каком быть основании, что нам делать, мы не знаем, но хоша и была присланная от вас, государь, команда, однако никакого определения нам не объявила.

А ныне у нас в вотчине имеется господский хлеб, лошади и скот, и что вы, государь, об оном изволите приказать; також и что оставшее в доме господском после вашей команды на оное просим у вас, великого государя, милостивого приказание.

Еще просим у вас, великого государя, на крестьян села Верхнего-Талызина, которые были во владении с нами одного помещика. Оные крестьяне были на оброке, а мы сеяли на их земле хлеб господский, которая у них земля излишняя взята была на господина; а ныне оные крестьяне такой господский посеянный нами хлеб нам не дают, а оный хлеб им не следует, а принадлежит оный хлеб взять нам. О сем просим вас, великого государя, учинить решение.

Однако в вотчине нашей, милостивый государь, много таких, которые и пропитание у себя не имеют, не только какие подати платить, а просят из милосердия у вас, великого государя, чтоб повелено было из господского хлеба нам дать на пропитание и осемениться, за что мы, сироты ваши, должны вечно Бога молить за ваше здравие, великого государя».

Прошение это было не единственное, но как оно, так и другие оставлялись, конечно, без исполнения. Пугачевской коллегии уже не существовало, творить суда и расправы было некому, да и сам самозванец не думал об этом: он шел без оглядки и, спасаясь от преследования войск, повернул на юг, думая пробраться опять к Яику или к заветной для него реки Кубани.

Приближаясь к Цивильску, Пугачев отправил вперед казака Чумакова взять там годных лошадей. Чумаков разграбил город, повесил воеводу Копьева с женой, прапорщика Абаринова и секретаря Попова с их женами и двух мещан. Когда приехал в город сам Пугачев, то жители, не привыкшие к таким сценам, спрашивали, за что повесили их господ, когда они не сопротивлялись? Самозванец отвечал, что, хотя от него и не было дано приказание вешать, но что теперь того уже не воротишь.

Направляясь к Курмышу, Пугачев получил известие, что жители находящегося на пути городка Ядрина приготовились к сопротивлению и не намерены впускать мятежников. По совету поручика Лихутина они вооружились поголовно.

– Сограждане, – говорил Лихутин, – сей грозный день решит судьбу города и нас самих; обязанность каждого из нас предупредить опасность. Забудем свои семейства, имущество и самую жизнь, которая без обороны будет жертвой злодея. Сохраните присягу великой императрице и отечеству, и наградой вам будет благодарность потомства.

– Умрем все за веру, императрицу и отечество! – кричала толпа. – Бог сам спасет нас от многочисленных клятвопреступников. Веди нас сражаться, мы готовы.

При таких условиях Пугачев счел лучшим не ввязываться в серьезное дело, обогнул Ядрин, но отделившаяся от него толпа стала приближаться к городу. Узнав об этом, поручик Лихутин, после напутственного молебствия, переправился с вооруженным населением за Суру, имел горячее дело с мятежниками и отбросил их от города. Победители с торжеством возвратились в город, но впоследствии подвиг ядринцов был омрачен теми жестокостями и истязаниями, которым подвергали они захваченных в плен бунтующих чувашей[639].

Императрица щедро наградила всех участников в отбитии мятежников, в особенности за то, что они не ограничились защитой города, но, присоединясь впоследствии к воинской команде, «употреблялись с оной в усмирении мятежников»[640].

Потерпев неудачу под Ядрином, толпа потянулась по следам самозванца. Последний, в восьмом часу утра 20 июля, подошел к Курмышу. Городское население и дворяне разбежались в разные стороны, а чернь, в сопровождении духовенства, вышла навстречу Пугачеву. Священники Дмитрий Васильев, Евдоким Андреев и Адриан Иванов надели облачение, подняли образа и отправились с народом на берег реки Суры[641]. Пугачев переправился вплавь через реку и принял хлеб-соль. Отправленные в город казаки привели к самозванцу инвалидную команду, которая, увидя одного унтер-офицера уже повешенным, пришла в «смертный страх». Пугачев приказал прочитать свой манифест и привел к присяге всех вышедших к нему навстречу, причем упоминались имена императора Петра III, императрицы Устиньи Петровны, цесаревича Павла Петровича и супруги его великой княгини Натальи Алексеевны.

«В то время как мы и граждане на берегу были, – доносила инвалидная команда[642], – его, Пугачева, злодейской толпы казаки в городе грабили церкви, обывательские и наши дома, которыми пограблено во всех местах и из воеводской канцелярии штатной команды солдатские ружья, тесаки и сумы с патронами».

Грабители повесили майоров Василия Юрлова, Дмитрия Маковиева и дворянку Наталью Ульянову. Они захватили все казенные деньги, выпустили казенное вино и раздали безденежно соль крестьянам и чувашам.

После пятичасового грабежа Пугачев повесил канцеляриста Михайлу Еремеева, наградил священников 150 рублями, переправился обратно через реку Суру и, взяв с собой до 60 человек горожан, добровольно записавшихся в казаки, направился к Алатырю.

Известие о приближении самозванца заставило многих дворян собраться в Алатырской провинциальной канцелярии для совещания, как им защищаться. Во главе собравшихся находился исправлявший воеводскую должность подполковник Матвей Белокопытов и человек десять дворян. Совещавшиеся условились, что если число мятежников будет не более 500 человек, то сопротивляться, а в противном случае встретить их с хлебом и солью. Для разведки неприятеля они отправили прапорщика инвалидной команды Сюльдяшева[643]. По собранным им сведениям, Пугачев располагал более чем двумя тысячами человек, и потому сопротивление ему признано невозможным. Тогда воевода Белокопытов бежал, а за ним бежали и многие дворяне, причем Белокопытов «караул, находящийся у рогаток, так как и обывателей, собранных нарочно на защиту города, вооруженных до 200 человек, распустил». Секретари воеводской канцелярии также разъехались в разные стороны, и прискакавший из Симбирска курьер с «промеморией» не нашел никого в присутствии. Случайно наткнувшись на сержанта штатной команды Михаила Лосева, он передал ему пакет. Лосев прочел бумагу, в которой Симбирская провинциальная канцелярия требовала уведомление, «где злодей находится». Лосев вместе с канцеляристом Василием Поповым отвечали, что злодей приближается уже к Алатырю, и отправили курьера обратно.

Между тем у соборной церкви собралась толпа народа.

– Зачем собрались? – спросил проходивший Сюльдяшев.

– Советуемся между собой, как спасти свою жизнь. Воевода и все дворяне бежали из города, а у нас нет оружия, чем защищаться; мы согласились встретить злодея с честью.

Прапорщик Сюльдяшев говорил, что лучше бы готовиться к обороне города.

– Воля всемилостивейшей государыни, – отвечали ему жители, – нам не с чем противиться, а встретим их с хлебом и солью.

Обыватели разошлись по домам, а Сюльдяшев приказал Лосеву поставить караул у соляных амбаров и близ канцелярии на колокольце, с тем, что если появятся мятежники, то дать ему знать[644]. Лосев исполнил приказание, но почти все инвалидные офицеры, не дождавшись приближения самозванца, отправились за город к нему в лагерь[645].

– Хорошо, что явились ко мне, други, – сказал им Пугачев, – но подите домой, вы не годитесь в мою службу – стары.

Утром 23 июля человек 20 яицких казаков приехали в ямскую слободу, находившуюся в четырех верстах от города, приказали населению выходить навстречу государю, стращая в случае сопротивления умертвить всех поголовно. Узнав, что в слободе находится управитель подпоручик Василий Косоговский, казаки вывели его на площадь и секли плетьми, спрашивая у ямщиков, добр ли он? Одобрительный ответ спас Косоговского от смерти, и ему приказано было находиться при встрече государя с своей командой. Ямщики вышли из слободы с хлебом и солью и при приближении самозванца все встали на колени.

Приняв хлеб-соль от ямщиков, Пугачев направился к городу, впереди которого был встречен населением и духовенством с крестами и образами. Вышедшие по звону соборного колокола

навстречу жители, духовенство и монахи Троицкого монастыря стали на колени. Приложившись ко кресту и приняв хлеб-соль от купечества, самозванец приказал прочитать свой манифест, а затем последовало целование руки: сначала подходило духовенство, потом именитые люди, в числе которых был и прапорщик Сюльдяшев. По окончании этой церемонии Пугачев сел на лошадь и в сопровождении духовенства, при колокольном звоне, проехал в соборную церковь для слушания молебна. Потом он ездил по городу, был в воеводском доме и приказал захваченные под соборной колокольней медные деньги[646] раздавать народу. По приглашению Сюльдяшева самозванец зашел к нему в дом, выпил с своими сообщниками чарки по три водки и, видя, что толпа его сильно пьянствует, приказал рубить бочки и выпустить вино. Призвавши к себе бургомистра, Пугачев поручил ему раздать народу соль безденежно и выпустить 49 человек колодников.

– Есть ли у вас в городе серебряники, – спрашивал при этом Пугачев бургомистра, – и пойдут ли они ко мне служить?

– Есть двое, – отвечал спрошенный, – как им не пойти, у вас им лучше будет, чем здесь.

Самозванец приказал прислать их к себе в лагерь и собрать туда же жителей по барабанному бою. В числе собравшихся стоял и прапорщик Сюльдяшев[647].

– Ты нанялся, что ли, за воеводу остаться в городе? – спросил гневно Пугачев. – Я первого тебя велю казнить.

Сюльдяшев пал на колени.

– Никак нет, – отвечал он. – Ваше величество, я человек маленький, как можно мне за воеводу наниматься?

– Давно ли ты в службе?

– Двадцать пять лет.

– Как же ты служишь так давно, а имеешь чин такой маленький? Если ты мне верой и правдой послужишь, я тебя пожалую полковником и воеводой здешнего города.

– Служить не могу из-за болезней и ран.

– Ничего, будь ты отныне полковником и в городе главным смотрителем.

Самозванец приказал новому правителю выслать в стан мятежников всех жителей, годных на службу. Таких нашлось человек до 200, и к ним было присоединено еще человек 20 гарнизонных солдат.

На другой день были представлены самозванцу оба серебряника.

– Можете ли вы делать такие рублевики с ушками? – спрашивал их Пугачев, показывая рублевик императора Петра I.

– Можем, – отвечали они.

– А такой портрет, как я, можете сделать?

– У нас штемпелей нет, и сделать такого, как вы, не можем.

Тогда он приказал им приделать к рублевикам Петра I ушки и

раздавал их в виде медалей в награду своим сообщникам. Таких медалей, по показанию Пугачева, было роздано не более двадцати.

Под Алатырем самозванец простоял два дня, и это был первый отдых после бегства его из-под Казани. В эти дни в стан самозванца стекались крестьяне с разных сторон и приводили с собой помещиков и дворян, которых немедленно вешали; таких несчастных было 12 человек[648]. Всех крестьян, приходивших на государеву службу конными, Пугачев брал с собой, а пеших отсылал назад, и они-то, образовав из себя партии, разоряли все окрестности, задерживали правительственные войска и давали возможность самозванцу продолжать безнаказанно свое опустошительное шествие вниз по Волге.

Подходя к Саранску, 26 июля, самозванец отправил вперед казака Федора Чумакова с 30 человеками казаков для передачи воеводе, присутствующим и мирским людям следующего указа:

«По указу его императорского величества и по определению государственной военной коллегии велено послать (каков и посылается) сей указ с таковым повелением, что как ныне его императорское величество всемилостивейший государь Петр Федорович, с победоносной армией шествовать изволит через гор. Саранск для принятия всероссийского престола в царствующий град Москву, того ради к прибытью его величества с армией приготовить: во-первых, под артиллерию 12 пар лучших лошадей и для следующего казачьего войска хлебных и съестных припасов и для коней фуража: овса, сена и прочего, что принадлежит, дабы ни в чем недостатка воспоследовать не могло. По отправлении ж сего, шествию его императорского величества с армией по должности пристойная встреча с надлежащей церемонией, так как долг присяги и подданства повелевает, стараясь получить монаршее и отеческое милосердие, таковое же, каковое оказано за сие исполнение и прочим верноподданным рабам. А за противность и непокорность своему государю, по силе строгости монаршего правосудия, без наижесточайшего гнева остаться не могите, так как в некоторых местах противникам и изменщикам монаршей воли чинима была [казнь] неупустительно»[649].

Получив этот приказ, воевода, подполковник Василий Протасьев, товарищ его, Михайло Башмаков, и секретарь, Андрей Метальников, бежали из города; их примеру последовали многие приказные служители, купцы и дворяне. «В Саранске, – доносил впоследствии Михельсон[650], – ни один дворянин не думал о своей обороне, а все, как овцы, разбежались по лесам». Оставшиеся в городе, находясь между страхом и отчаянием, не знали, что делать.

Рано утром 27 июля передовые казаки явились опять в город с требованием, чтобы население, не исключая духовенства, вышло навстречу государю, а в противном случае грозили «смертной казнию и пожаром». Облачившись в ризы и подняв ев. иконы, духовенство, в сопровождении граждан, вышло к мосту на р. Инзар. Во главе их стоял с крестом саранского Петровского монастыря архимандрит Александр, которого Пугачев скоро заметил «по шапке с каменьями, как быть золотой». Подъехав прямо к о. Александру, самозванец приложился ко кресту, приказал прочитать приведенный нами манифест и затем отправился в собор, где во время ектении упоминалось имя государя Петра Федоровича, государыни Устиньи Петровны и великого князя Павла Петровича с его супругой Наталией Алексеевной. Подарив духовенству 30 рублей, самозванец отправился в дом вдовы бывшего воеводы, Авдотьи Каменицкой, где, по ее приглашению, и обедал. В благодарность за угощение Пугачев повесил ее на воротах вместе с магистратским подьячим Петром Васильевым, а купца Ивана Гурьева засек плетьми[651]. На другой день самозванец обедал в Петровском монастыре у архимандрита Александра и выдал на обитель 50 рублей.

Во все это время толпа его грабила город и пьянствовала. Приказав выпустить всех колодников, Пугачев взял в свой лагерь семь пушек, 2½ пуда пороху, 150 ядер и 29 148 рублей, нагруженных на 20 подводах. Повесив предводителя дворянства, отставного генерал-майора Сипягина, и 62 человека[652] помещиков и дворян, приведенных крестьянами, Пугачев назначил воеводой прапорщика инвалидной роты Шихмаметева, оказавшего особую приверженность к самозванцу, по формированию ополчения и других услуг.

Доставив для пополнения армии государя до 91 человека охотников и вооружив их, прапорщик Шихмаметев 29 июля собрал у собора всех жителей. Подъехав к собравшимся, Пугачев приказал прочитать следующий манифест:

«Божией милостью мы, Петр III, император и самодержец всероссийский и проч., проч., проч.

Объявляется во всенародное известие.

По случаю бытности с победоносной нашей армией во всех, сначала Оренбургской и Сибирской линий местах, жительствующие разного звания и чина люди, которые, чувствуя долг своей присяги, желая общего спокойствия и признавая как есть за великого своего государя и верноподанными обязуясь быть рабами, сретение имели принадлежащим образом. Прочие же, а особливо дворяне, не хотя [от] своих чинов, рангу и дворянства отстать, употребляя свои злодейства, да и крестьян своих возмущая к сопротивлению нашей короне, не повинуются. За что грады и жительства их выжжены, а с оными противниками учинено по всей строгости нашего монаршего правосудия.

А как по пришествии нашем с армией под город Саранск, находящиеся в оном священного и прочего звание жители, кои чувствуют должность своей присяги и признавай своего монарха, с пристойной церемонией учинили встречу, а особливо усмотрен нами, по оказавшей его верности, прапорщик Михайло Шихмаметев, против прочих весьма отлично, за что и награждается от нас главным командиром и воеводой. Причем поручаются ему здешнего города и всего уезда оного обыватели всякого звания и чина, кои и даются ему, чтоб быть во всяком послушании; да и вам, г-ну воеводе, поступать как в государственных делах, а особливо для склонившегося народа в силу сказанных узаконений, не чиня напрасно никому обид и налогов. С противниками и бежавшими от нашего милосердия, кои сысканы будут, чинить так, как с действительными злодеями, бунтовщиками и изменниками своему государю. И вам, г-ну воеводе, с мирскими людьми чинить в силу нашего указа во всем непременно»[653].

По прочтении этого манифеста Пугачев выехал из Саранска[654]и потянулся по направлению к Пензе. Он торопился уйти, опасаясь встречи с правительственными войсками, начинавшими настигать мятежников.

Получивши известие, что Пугачев направился к Алатырю, полковник Михельсон все еще не верил, чтобы самозванец пошел на юг, и полагал, что он делает «маску».

«Я за долг свой считаю, – доносил он князю Щербатову[655], – оберегать сторону от Москвы; впрочем, прошу ваше сиятельство снабдить меня повелением».

Выступив 19 июля из Казани и соединившись в Чебоксарах с графом Меллиным, полковник Михельсон присоединил к нему роту гренадер, улан, вооруженных пензенским дворянством, два орудия и приказал, двигаясь на Курмыш к Симбирску, преследовать самозванца.

«У графа Меллина, – доносил Михельсон[656], – лучшая моя конница, без которой я вовсе действовать не могу, да и имев оную, должен признаться, что силы мои истощали, однако долг мой исполнять не оставлю, пока возможности моей будет». Он просил присылки подкреплений и в особенности кавалерии, «ибо злодеи делают свои обращение на переменных лошадях, коих мне иметь невозможно».

Рассеяв толпу вотяков, собравшихся в числе 200 человек, и повесив нескольких вожаков, полковник Михельсон 25 июля пришел в село Сундырь. Он не имел еще точных сведений о направлении движения мятежников; все его посланные пропали и к отряду не возвратились. В Сундыре Михельсон узнал, что Пугачев точно пошел к Алатырю, и потому намерен был переправиться через реку Суру под Васильевом, чтобы сохранить фланговое положение относительно самозванца и при дальнейшем своем движении прикрывать Москву.

Находившемуся же в Курмыше графу Меллину он приказал преследовать самозванца как можно энергичнее и стараться не упустить злодея[657]. Поручение было нелегкое, так как преследующему отряду, при быстроте движения мятежников, приходилось все время идти форсированными маршами. «По всему моему пути, – доносил граф Меллин[658], – нашел я до 30 человек повешенных и по деревням почти никаких жителей, потому что все чуваши здешней стороны, много крестьян и, чему я верить не хотел, что и несколько дворян взбунтовались и друг друга стараются в своих жительствах разорять, убить и повесить».

В другом своем донесении граф Меллин рисует еще более поразительную картину. «Какое это наказание Божие, – говорит он[659], – которое я вижу: бедные дворяне, по дорогам, который повешен, у которого голова отрублена, у которого ноги и руки отрублены и разными другими муками, которые себе представить не можно, неисчисленно много истреблено».

Жажда ли мщения или убеждение, что казнями скорее можно восстановить спокойствие, заставляли многих начальников так же строго поступать и с мятежниками. Приближаясь к Алатырю, граф Меллин отправил вперед с эскадроном ротмистра Чугуевского полка Михаила Гаврилова, который 31 июля и вступил в город. Приказав вывести из тюрьмы пойманных мятежников, Гаврилов своевольно переколол более 20 человек, арестовал возвратившегося в город воеводу Белокопытова, прапорщика Сюльдяшева и повез их к графу Меллину. Взяв с Белокопытова «200 руб. и 14 лошадей, оставшихся после убитых дворян», Гаврилов отпустил его к своей должности, а Сюльдяшева представил начальнику отряда. Сюльдяшев искупил свою вину тем, что, оставаясь в течение нескольких дней правителем города, спас многих от смерти[660]. С удалением мятежников он собрал оставшуюся в городе от расхищения казну и запечатал ее в монастырской трапезе, вывез из леса спрятанные прапорщиком Васильевым деньги 20 602 руб. 85 коп., только что привезенные из Симбирска[661], и, наконец, разослал небольшие команды ловить шатающихся мятежников.

Не так поступал прапорщик Шихмаметев в Саранске. Он отличался полной преданностью самозванцу, и потому граф Меллин по прибытии в Саранск тотчас же арестовал Шихмаметева, высек несколько человек плетьми и, восстановив некоторый порядок в городе, двинулся далее.

В это время Михельсон, пересекая все главнейшие дороги к Москве и пройдя левее города Арзамаса, направился на село Починки с тем намерением, чтобы повернуть на Саранск и следовать по пятам Пугачева. 30 июля Михельсон получил сообщение Арзамасской провинциальной канцелярии, что Пугачев идет на Арзамас.

Странным казалось такое сообщение после тех сведений, которые он имел о движении самозванца на юг, но оставить без внимания Арзамас значило дать возможность Пугачеву появиться у него в тылу и затем идти уже беспрепятственно в Москву. Поэтому Михельсон тотчас же повернул назад и пошел к Арзамасу и, только подходя к городу, узнал, что сообщение провинциальной канцелярии оказалось ложным[662]. Время было потеряно, и отряд пошел опять к селу Починкам, где собралась шайка в ожидании прибытия Пугачева, для которого была уже приготовлена и квартира в доме ротмистра Павлова.

В селе Починках находился тогда конский завод, принадлежавший лейб-гвардии Конному полку, и потому, опасаясь, чтобы мятежники не разграбили его и не овладели казенными суммами, Михельсон выслал вперед с командой корнета Селиванова. Последний прибыл в село как раз в то время, когда мятежники связали до 30 человек рейтар, бывших при заводе, и намерены были овладеть лошадьми и деньгами. Разогнав толпу, Селиванов захватил в плен семь человек, из которых один оказался конюх, один обыватель и один крестьянин, обличенный в убийстве дворян. Михельсон приказал всех трех повесить, а прочих сечь плетьми[663] и резать по одному уху. «Сие производит в сих варварах великий страх».

«Окрестность здешняя, – доносил Михельсон, – генерально в возмущении и всякий старается из здешних богомерзких обывателей брать друг у друга преимущества своими варварскими поступками». Он говорил, что Пугачев около Саранска произвел такие варварства, «коих в нынешних веках никогда и ожидать было не можно: немалое число дворян с женами и детьми лишены жизни, то ж самое и приказчики. Многих мне удавалось освобождать, только везде поспеть нет способов, потому что нет почти той деревни, в которой бы обыватели не бунтовали и крестьяне не старались бы сыскивать своих господ или других помещиков или приказчиков к лишению их бесчеловечным образом жизни». Будучи останавливаем на каждом шагу подобными шайками, Михельсон не мог идти по пятам Пугачева, тем более что Ступишин настаивал на необходимости усмирить прежде всего Нижегородскую губернию.

«Я получаю, – писал он Михельсону[664], – ежечасно известия о бунтующих крестьянах, отложившихся от повиновения не только своих частных начальников, но уже не слушающихся моих повелений. Я боюсь, дабы злодей, заведши деташементы все отсель, не сделал обороту к Нижнему или на московскую дорогу: первое потому важно, что здесь великие тысячи на судах бурлаков прибывших и от времени в другое прибывающих, а московская дорога не менее важна своих ради причин. И в сем будучи положении, на первое и последнее взирать должно, а потому, кажется, не худо бы графу Меллину и Муфелю дать вам свое повеление, чтобы они спешили достигнуть неприятеля и разбить, а вам, получая сведения от них, предпринимать свое движение так, чтобы в случае его оборота могли встретить и укрощать бунты, дабы они распространиться не могли и до Московской губернии».

Поручив графу Меллину преследовать Пугачева, полковник Михельсон не имел никаких сведений о том, где находится отряд Муфеля, а между тем главнокомандующий князь Щербатов приказал последнему идти через Карсунь в Пензу, а генерал-майору Мансурову следовать на Сызрань. Высказывая уверенность, что начальники отрядов употребят все способы, чтобы скорее настигнуть самозванца, князь Щербатов писал, что «прискорбно только то, что нет ему [Пугачеву] нигде сопротивления и ни малейшего препятствия. Таким образом, открывая он себе дорогу, отнимает средства у войск к скорейшему совершению его погибели и бежит с такой скоростью, что в пятеро суток более 400 верст делает. Между тем преследующие его деташементы не одним только им занимаются, но, отряженными своими партиями, укрощают и взбунтовавшуюся чернь, которая, наполнясь сей заразой, производит убийство дворянам»[665].

Это донесение князя Щербатова было последним, так как он был отозван в Петербург и сдал начальство над войсками князю П.М. Голицыну.

Глава 18

Удаление князя Щербатова и назначение главнокомандующим князя Петра Михайловича Голицына. – Рескрипт императрицы. – Впечатление, произведенное в Петербурге известием о разграблении и сожжении Казани. – Собрание Государственного совета. – Назначение графа Петра Ивановича Панина главнокомандующим. – Посылка новых войск на театр действий. – Заключение мира с Турцией. – Меры, принятые в Москве для отражения Пугачева в случае его появления. – Инструкция, данная графу П.И. Панину. – Письмо императрицы князю М.Н. Волконскому. – Число войск, поступивших под начальство нового главнокомандующего. – Увещевание Синода духовенству и народу.

Известие о том, что Пугачев оставил позади себя большую часть войск, высланных для его преследования, и приближается к реке Каме, было крайне неприятно императрице. «Ее величество, – писал Г.А. Потемкин к графу З.Г. Чернышеву[666], – из рапорта г. Брандта с неудовольствием изволила усмотреть, как Пугачев, столь грубый разбойник, умеет, однако же, отыгрываться от наших генералов».

Приписывая прорыв самозванца в Казанскую губернию оплошности и бездеятельности главнокомандующего князя Щербатова, императрица приказала отозвать его ко двору, а вместо него был назначен 8 июля главнокомандующим князь Петр Михайлович Голицын[667]. Князю Щербатову приказано было прибыть в Петербург для изустного донесения «о настоящих того края обстоятельствах»[668].

Отсутствие войск в приволжских губерниях и опасение, что Пугачев может свободно дойти и до Москвы, заставили правительство, «для избежание всякого нечаянного случая», отправить в распоряжения князя М.Н. Волконского Великолуцкий пехотный полк из Петербурга, донской Краснощекова из Новгорода и Владимирский драгунский – из Вязьмы[669].

«Уповая, – писала при этом императрица князю Голицыну[670], – что указ мой, о принятии начальства над войсками, к вам уже дошел, потому и уведомляю вас, что я, получив известие, что злодей с его толпой впал в пределы Казанской губернии, приказала нарядить полки: пехотный Великолуцкий, донской казачий и драгунский Владимирский – последние два скоро в Москву прибудут. Командир оным назначен от меня генерал-майор Чорба. Сие войско будет в окружности Казани, как обсервационное, которому, по усмотрению пользы, действовать согласно с вами.

Вам же предполагаю я за полезное учредиться так, чтобы деташементы генерал-поручика Деколонга сочиняли кордон ради охранения границ сибирских, куда бы злодеям вход заградили. Такой же кордон нужен и к стороне башкирцев, на что пехоты вашей достаточно будет.

Обеспечив таким образом проходы неприятелю, удобно вы можете обращаться на поиски, имея при себе главную часть конницы и небольшое число облегченной пехоты, которая нужна вам ради прикрытия артиллерии. И с сим легким корпусом, следуя по пятам злодеев, не трудно будет прижать их к которому ни есть неподвижному пехотному вашему посту или к деташементам, расположенным на кордоне. Ежели вы, на месте будучи, не предусматриваете чего неудобного в сем моем предположении, то, соображаясь оному, снеситесь с г. Деколонгом и начинайте с Богом.

Я ожидаю от усердия вашего ко мне полезных следствий».

Волнения, возникшие в Нижегородской губернии, были причиной того, что указ и рескрипт были получены только в конце июля и князь П.М. Голицын мог вступить в командование войсками лишь 1 августа[671].

Первой заботой главнокомандующего было увеличить число войск за Волгой и сформировать отряды для уничтожения шаек, бродивших по Казанской губернии. Для действий за Волгой был составлен отряд из 500 гренадер и егерей, двух эскадронов изюмских и одного бахмутских гусар, 250 донских и 100 малороссийских казаков. Приняв над ними личное начальство, князь Голицын намерен был следовать за отрядами, преследовавшими самозванца, и служить им резервом. Для уничтожения же бродивших шаек был сформирован особый небольшой отряд и направлен прежде всего по реке Вятке. Отряд этот был подчинен генерал-майору П.С. Потемкину, принявшему на себя командование войсками, как находившимися в окрестностях Казани, так и имеющими прибыть туда впоследствии.

Быстрота, с которой двигался самозванец, заставила главнокомандующего приказать всем начальникам отрядов, чтобы они покупали лошадей, не стесняясь числом их, а в случае нежелания жителей продать брали безденежно и выдавали квитанции[672].

Все эти распоряжения внушали надежду на лучший исход дел. «Я уповаю, всемилостивейшая государыня, что дела возьмут другой оборот, – писал П.С. Потемкин[673]. – По дозволению вашего величества откровенно доложить осмелюсь, сколь ни оскорбительно, что злодей успел выжечь Казанский форштадт, однако же сравниться сие не может с тем, что ежели бы сей изверг со всей своей многочисленной толпой, коснувшись Казани, перешел р. Волгу и шел далее [?]. Дерзаю молвить, что следствия тогда были бы тысячу раз ужаснее [?].

Весьма ослабно пекся губернатор [Брандт] о соблюдении города, но столько же слабо командир воинский [князь Щербатов] пекся соблюсти пространство империи, в которую теперь впустили злодея. Я с отчаянием нашел [прибыл] на таковые обстоятельства, и, не имея возможности помочь к пользе дел и службы вашего величества, имею вечное сокрушение, что был в числе [тех], кои не могли спасти Казань, хотя сам Бог свидетель, что я не щадил жизни моей, но сего не довольно было, [чтобы] соблюсти город и поправить дела».

Так, желая оправдать себя, П.С. Потемкин обвинял больного и на другой день скончавшегося казанского губернатора фон Брандта. Нам известна деятельность последнего, и справедливо напомнить здесь, что Брандт сделал все, что было возможно в том положении, в котором он был поставлен.

7 августа отряд, назначенный для действий под личным начальством князя Голицына, переправился через Волгу, а на следующий день князь Петр Михайлович получил приказание сдать начальство над войсками вновь назначенному главнокомандующим графу Петру Ивановичу Панину.

После переправы Пугачева через Каму правительство стало получать все более и более тревожные известия. 16 июля было получено в Москве донесение о разорении Казани и просьба нижегородского губернатора о помощи. Не имея в своем распоряжении свободных войск, князь М.Н. Волконский приказал Владимирскому гарнизонному батальону следовать немедленно в Нижний Новгород. «Здесь, в городе, – писал он императрице[674], – о сем несчастий не ведают. Я сие и таковые известия весьма тайно содержу, дабы город в робость не пришел, а всякий час известий о Казани ожидаю, не подоспеют ли войска вашего императорского величества[675] к избавлению Казани и к сокрушению сего злодея».

Письмо это, полученное в Петербурге 21 июля, произвело на всех большое впечатление: явилось опасение за внутренние губернии и даже за Первопрестольную столицу. Екатерина II собрала Государственный совет и объявила ему, что для спасения империи намерена сама ехать в Москву и принять на себя все распоряжения по усмирению восстания. Императрица требовала, чтобы члены совета высказали свое мнение относительно ее намерений. Все молчали, молчал и граф Н.И. Панин. «Я оное [молчание] выдерживал и для того одного, – писал он брату[676], – что при всяком оттуда известии я всегда сказывал, что дело сие бедственное и что не одними вооруженными руками оное поражено быть может, а надобен человек с головой».

Видя всеобщее молчание, Екатерина II обратилась тогда прямо к графу Н.И. Панину и требовала, чтобы он сказал, хорошо или дурно она это делает?

– Не только нехорошо, – отвечал Панин, – но и бедственно в рассуждении целости империи. Такая поездка увеличивает вне и внутри империи настоящую опасность, более нежели есть она на самом деле, может ободрить и умножить мятежников и повредить даже дела наши при других дворах.

Императрица старалась выяснить ту пользу, которая может произойти от ближайшего ее прибытия к театру действий, и была поддерживаема в этом Г.А. Потемкиным. Князь Г.Г. Орлов, писал Панин, «с презрительной индифферентностью все слушал, ничего не говорил и извинялся, что он не очень здоров, худо спал и для того никаких идей не имеет. Окликанные дураки Разумовский и Голицын твердым молчанием отделались. Скаредный Чернышев трепетал между фаворитами, в полслова раза два вымолвил, что самой ей ехать вредно, и спешил записывать только имена тех полков, которым к Москве маршировать вновь повелено. Вице-канцлер один, по своей способности, мои рассуждения открыто подкреплял. Забыл сказать о дураке Вяземском. Ему полюбились манифесты и казанских дворян вооружения, и потому представлял только, чтоб то и другое на Москве сделано было».

Как ни глупы и молчаливы были, по словам графа Н.И. Панина, все собравшиеся, но они, отклонив поездку императрицы в Москву, постановили: 1) послать в Первопрестольную столицу сверх отправленных уже туда войск еще два полка пехоты, один гусарский, один казачий и одну легкую полевую команду с несколькими орудиями; 2) возбудить московское дворянство к набору на свои средства конных эскадронов по примеру казанского, и 3) отправить в Казань для командования войсками знаменитую особу, с такой же полной мочью, какую имел покойный генерал Бибиков[677].

Вопрос, кто будет этой знаменитой особой, крайне интересовал графа Н.И. Панина, и ему хотелось примирить своего брата с императрицей и назначить его главнокомандующим. Желание это было настолько сильно, что в тот же день после обеда, во дворце, он отвел в сторону Г.А. Потемкина и объявил ему, что для отвращения бедствия, угрожающего империи, он сам решился ехать против Пугачева или же ручается за брата своего графа Петра Ивановича, что он, при всей своей дряхлости, возьмет на себя труд спасать отечество даже и в том случае, если бы его необходимо было нести на носилках (?).

Граф Никита Панин просил Г.А. Потемкина доложить немедленно о том императрице, если она того желает и никого лучшего избрать не может. Потемкин понял, что Панины дают ему средство привлечь на себя их внимание, склонить на свою сторону и впоследствии могут быть ему полезны для борьбы с противной ему партией. Согласившись на просьбу министра иностранных дел, Потемкин пошел в кабинет Екатерины, а вслед за ним вошел туда же и Н.И. Панин. Положение императрицы было нелегкое. Тяжело и горько ей было призывать к деятельности «персонального своего оскорбителя», но обстоятельства требовали жертвы, и великая женщина для пользы дела пошла на уступку. «Излишне будет, – сообщал граф Никита Панин брату, – подробно описывать все те разговоры, которые при том происходили, а довольно только сказать, что государыня, будучи весьма растрогана сим моим поступком, божилась предо мной, что она никогда не умаляла своей к тебе доверенности, что она совершенно уверена, что никто лучше тебя отечество не спасет, что она с прискорбием тебя от службы отпустила, что она не отважилась тебя призвать к настоящему делу по тому одному, что ты уже вышел из службы, и что, наконец, с чувствительной радостью теперь слышит мое обнадеживание, что ты не отречешься в сем бедственном случае еще служить ей и отечеству».

Такое заявление императрицы было принято Никитой Паниным за окончательное решение «жребия» его брата, и он на другой же день отправил в Москву родного племянника Г.А. Потемкина, гвардии поручика А.Н. Самойлова[678]. Последнему было передано письмо графа Н.И. Панина и словесно поручено Г.А. Потемкиным убедить графа Петра Панина, чтобы он «просил государыню всеподданнейшим отзывом о желании его служить и быть полезным государству, для укрощения беспокойств»[679].

Граф Н.И. Панин также советовал брату прислать письмо императрице, с выражением полной готовности посвятить остаток своих дней на службу ей и отечеству, и обещал промыслить (придумать) те основания, на которых ему должно быть поручено командование войсками, и позаботиться о той помощи, которая может быть ему необходимой.

Между тем по окончании совета и в тот же день, 21 июля, было приказано немедленно и на подводах отправить в Первопрестольную столицу: из Петербурга – Воронежский пехотный и донской Платова полки с 12 орудиями; из Новгорода – Ладожский пехотный полк и четыре эскадрона Венгерского гусарского полка. Взамен их направлены в Петербург: из Финляндии Кексгольмский пехотный и из Дерпта – Казанский кирасирский полки[680].

Через день, 23 июля, было получено в Петербурге донесение фельдмаршала графа П.А. Румянцева о заключении мира с Турцией. Известие это обрадовало и ободрило правительственных деятелей. «Время, в которое произошло это событие, – писал сэр Роберт Гуннинг[681], – придает ему еще большее значение, ибо за два дня до получения этих известий здесь преобладало общее уныние».

Императрица считала день сей счастливейшим в своей жизни, потому что мир доставил покой, столь нужный для империи[682], и был заключен на таких условиях, которых «ни Петр Великий, ни императрица Анна за всеми трудами получить не могли».

«Теперь, – прибавляла Екатерина II в письме П.С. Потемкину[683], – осталось усмирить бездельных бунтовщиков, за коих всеми силами примусь, не мешкав ни единой минуты».

«С неизреченным восхищением радости, – отвечал П.С. Потемкин[684], – имел я счастье получить высочайшее вашего императорского величества уведомление о совершении толь славного с Портой мира. Не только Петр I, императрица Анна не имели сего счастья и славы, но с самого начала возвышение блистательной Порты не имел никто из воюющих с оной державой таковой поверхности над турками[685].

Позвольте, всемилостивейшая государыня, принося всеусердное подданническое мое поздравление, вернейшему рабу осмелиться перед лицом вашего величества открыть мысли мои. Сей мир не одну только славу оружия возвышает, но перед целым светом доказывает премудрость владеющей монархини Российской державой и великость ее духа. Кто чувствует прямо и видит обстоятельства по положению дел, тот совершенно разберет, коль неизреченно мужество и твердость души вашей. Когда страшная война с Портой, разделяя силы российского оружия, объемля круг от Кавказских гор до Белого моря, тогда Европа чаяла видеть Россию на краю падения. Премудрые учреждения вашего величества и высокие предприятия явили всем державам, что может сделать государыня, имея дух столь великий! Следственная монархиня, может быть завидуя славе вашего императорского величества, оставила продолжать войну двух империй, льстяся, не тратя ни войска, ни денег, возвратить потерянные земли несчастной войной, но весьма обманулась.

Совершенный с Портой мир возвысил славу пресветлого вашего имени, укротил надменность завидующих держав, обрадовал народ и преподает ближайшие средства к искоренению внутреннего врага. Колико твердости надлежит иметь к преодолению всех трудностей и находить на исправление каждого приключения новые способы!

Наконец, всемилостивейшая государыня, дерзну я сказать пример: Август Кесарь дал мир врагам своим, но воюющие с ним страны были все малы в рассуждении Рима. Ваше величество даруете мир такой державе, которая страшной казалась всему свету. Петр I, имея войну с шведами, был утружден внутренним замешательством, но замешательство тогда было между особ единой крови, и каждая сторона имела настоящий предмет (?). Враг, волнующий ныне Россию, яко исчадие самого ада, обольстил невежество народа коварно мнимой льготой и вольностью, – несравненно тягостнее, но верные войска вашего величества преодолеет буйство народа и дерзость самозванца. Имея ныне более свободы к истреблению его, уповать должно, что сие скоро кончится. Бог благословит высочайшее намерение вашего величества ко излиянию в народе совершенного спокойствия и блаженства. Сие есть дело великого духа вашего величества, чтоб наказать неблагодарный народ и миловать врагов своих».

Опасаясь более всего за Москву и под влиянием первых радостных впечатлений о заключении мира и освобождении находившихся за границей войск, Екатерина II намерена была отправить из обеих действующих армий всех генералов тех дивизий, которые имели постоянные квартиры в губерниях: Казанской, Нижегородской и Московской. Каждый генерал должен был взять с собой небольшой конвой и по дороге распускать слух, что за ними идут войска. Впоследствии, успокоившись, императрица отменила свое предположение и приказала отправить только одного Суворова.

Вместе с тем решено было сосредоточить небольшой отряд в Касимове, как в пункте, из которого было весьма удобно действовать на Москву и Нижний Новгород[686]. С этой целью главнокомандующему 2-ю армией предписано было командировать из Воронежа в Касимов два гусарских и два пикинерных полка, под общим начальством генерал-майора Аполлона Волкова[687], а из Новгорода отправить в Москву на подводах Лейб-кирасирский полк[688] и Смоленский конный ландмилицкий полк[689].

«Сверх того, советую вам, – писала императрица князю Волконскому[690], – призвать к себе московских дворян или, по крайней мере, таковых из них, кои надежны быть могут на своих людей или же вооруженных имеют, и предложите им от себя, чтобы они, по примеру предков своих, вооружили колико могут надежных людей, для общей от злодеев обороны. Можайские дворяне, во время последнего московского мятежа, готовы были во время язвы идти к Москве. Я чаю, они и ныне не откажутся от сей службы. На Москве, чаю, найдется много и таковых, кои служат и служили: ваше дело разбудить ревность везде тут, где она быть может, и, чаю, никто не откажется ее в сем случае оказать. Употребите всех тех, кои способны быть могут, где б употреблены ни были для общей обороны. С моей стороны же ничего не оставлю, чтоб злу сему сделать конец. Неужели, чтоб с семью полками вы не в состоянии найдетесь Пугачева словить и прекратить беспокойствие? Я надеюсь, что Чорба к вам приехал. Я фельдмаршалу приказала генерал-поручика Суворова прислать к вам наискорее. Боже дай, чтоб все сие в скором времени прекратилось, в чем и надежду имей на святую Его волю.

Я надежду имею на Петра Дмитриевича Еропкина, что он вам весьма хороший и усердный помощник будет в сем случае. Скажите ему сие от меня. Я уверена, что делом и советом он вас не покинет».

Уставив орудиями всю площадь перед своим домом[691], князь Волконский усилил разъезды по городу, приказал полиции зорко следить за всеми сборищами и предполагал, в случае опасности, разделить город на части и поручить каждую одному сенатору, а для содержания внутренней тишины вооружить дворян с их людьми. 25 июля московский главнокомандующий объявил московским департаментам Правительствующего сената, что Пугачев двинулся на Курмыш и намерен сделать покушение на Москву. Сенат постановил разослать приказание по всем городам Московской губернии, чтобы денежные суммы были отправлены в Первопрестольную столицу и все сведения о действиях самозванца были сообщаемы в тот же день с нарочными. Сенат призывал к самозащите как дворян, так и мещан, присовокупляя, что всего «пространно предписать не можно, но благоразумный воевода найдет случай и способы показать тем знаменитую отечеству услугу»[692].

Получивши это распоряжение, провинциальные канцелярии просили прислать им порох, ружья, орудия и войска. Князь Волконский отвечал, что пока не предвидится в этом надобности, и как вся злодейская толпа «состоит из одной сволочи невооруженных крестьян без артиллерии и ружей, то всякий градоначальник, с содействием дворянства и мещан, все его [Пугачева] стремление без дальнего вооружения отразить может».

Между тем через день после собрания Сената было получено письмо нижегородского губернатора Ступишина, в котором он сообщал, что мятежники вступили уже в Нижегородский уезд и разделились на две части: одна направилась к селу Лыскову, а другая – к Мурашкину. Оба селения отстояли от Нижнего не далее 80 верст, на двух больших дорогах: первое – на нижегородской, а второе – на алатырской. 23 июля нижегородский губернатор еще не знал, куда направится сам Пугачев, и, считая себя не в силах предпринять что-либо к умиротворению губернии, решил защищать только крепость и просил помощи.

«Ваше сиятельство, – писал он князю Волконскому[693], – примите труд в таковом опаснейшем случае защитить и избавить многих невинных от его варварства». Московский главнокомандующий тотчас же отправил в Нижний 200 человек донских казаков с подполковником Архаровым, вызвавшимся добровольно командовать этой летучей командой, и сформировал отряд из 300 человек Нарвского пехотного полка, всего Владимирского драгунского и донского казачьего Краснощекова полков, с несколькими орудиями. Поручив этот отряд генерал-майору Чорбе, князь Волконский приказал ему выступить из Москвы и, остановившись в 50 верстах от нее, выслать разъезды по владимирской, коломенской и касимовской дорогам. В таком положении Чорба должен был дождаться прибытия к нему Великолуцкого полка и тогда возвратить команду Нарвского полка обратно в Москву, а с остальными войсками перейти в наступление для истребления мятежников и усмирения края[694].

Независимо от этого тотчас после получения вышеприведенного нами письма императрицы князь Волконский собрал к себе 3 августа всех дворян, живших в Москве и, объявив им о появлении мятежнических шаек в Нижегородской губернии, предложил сформировать на свой счет гусарский корпус и выбрать шефа. Дворяне приняли предложения единодушно и избрали шефом графа Петра Борисовича Шереметева. Собрание постановило, чтобы каждый дворянин поставил столько гусаров, сколько может, но из людей вполне надежных, хорошо вооруженных и доброконных. Гусары должны были жить в домах своих господ и собираться для обучения по приказанию шефа, на обязанность которого возложено разделить их на эскадроны, обучить их и снабдить офицерами и унтер-офицерами[695]. При этом князь Алексей Хованский, имевший суконную фабрику, пожертвовал на обмундирование гусар 6 тысяч аршин сукна безденежно[696].

«Здесь, – писал князь Волконский[697], – за раскольниками недреманным оком через полицию смотрю, но еще никакого подозрения найти не могу; впрочем, всемилостивейшая государыня, здесь все тихо и страх у слабых духом уменьшается».

Не так смотрел на спокойствие Первопрестольной столицы граф Петр Иванович Панин, уже предваренный братом, что императрица имеет в виду назначить его главнокомандующим всеми войсками, употребленными для усмирения восстания. В его интересах было представить состояние дел в более печальном положении, чтобы получить более обширные полномочия и усилить свои заслуги. Граф П.И. Панин уверял своего брата, что жители Москвы и «весь род всего дворянства терзаются внутренне и обливаются слезами, ужасаясь и ожидая с собой жребия, случившегося в Казанском форштадте; что они, видя обширный город обнаженным от войск, не знают, что делать, куда и когда отправлять свои семейства»[698]. Граф П.И. Панин просил брата пасть к ногам государыни, вместо него, омыть их слезами благодарности за возобновление доверенности и уверить ее, «что никто никогда в ненарушимой моей верности и усердии собственно к ее величеству и к отечеству не превосходил и не превзойдет, потому что я не притворством, но существом службы на оное готов был и есмь всегда посвящать мой живот».

«Повелевайте, всемилостивейшая государыня, – писал он в тот же день Екатерине[699], – и употребляйте в сем случае всеподданнейшего и верного раба своего по вашей благоугодности. Я теперь мысленно пав только к стопам вашим с орошением слез приношу мою всенижайшую благодарность за всемилостивейшее меня к тому избрание, и дерзаю всеподданнейше испрашивать той полной ко мне императорской доверенности и власти, в снабжениях и пособиях, которых требует настоящее положение сего важного дела и столь далеко распространившегося весьма несчастливого приключения».

Доверенность и власть, о которых мечтал граф П.И. Панин, были весьма обширны. Он желал, чтобы ему были подчинены не только войска, но все гражданское население, судебные места, правительственные учреждения, городское управление и чтобы над всем подчиненным ему населением он имел власть живота и смерти; чтобы он имел право избирать себе сотрудников, ставить правителей и удалять их; чтобы он, не испрашивая каждый раз повеление, мог по своему произволу и усмотрению распоряжаться всеми войсками, находящимися внутри империи; чтобы к нему было прислано тотчас же из каждого полка гвардии по 8 человек обер– и унтер-офицеров и по 50 человек из каждого гренадерского полка. Из них он намерен был составить себе конвой, как доказательство «строгого попечения о злодейском пресечении ее императорского величества». Сверх того, граф П.И. Панин просил, чтобы ему была отпущена достаточная сумма денег, но не ассигнациями, а золотом и серебром; чтобы ему было прислано подробное расписание войск, употребленных для усмирения бунта, и список генералов.

«Вот, любезнейший друг, – прибавлял он в письме брату[700], – по первым моим соображением все те пункты, которые мне теперь предсказывали единственные истинные верность и усердие к возлагаемому на меня делу, без помещение отнюдь ни в чем никакого собственного вида и прихоти, в том будьте вы за меня порукой и предстателем в исходатайствовании мне оных, так как и вперед лучшим нежели прежде о защищении меня и подчиненных моих от завистников и клеветников, дышащих и живущих в своих званиях не прямыми действиями службы, но единственными ухищрениями происков, на превозмножение власти своей над истинными заслугами».

Ревностный защитник интересов брата, граф Н.И. Панин с своей стороны представил императрице полученное письмо и записку, в которой предлагал сообщить графу Петру Панину все сведения о секретных комиссиях и подчинить их ему, а также разрешить вопрос о содержании как самому главнокомандующему, так и находящимся при нем лицам[701].

Письмо и записка ясно указали императрице на непомерное властолюбие обоих братьев. «Увидишь, голубчик, из приложенных при сем штук, – писала она Г.А. Потемкину[702], – что господин граф Панин из братца своего изволит делать властителя с беспредельной властью в лучшей части империи, т. е. Московской, Нижегородской, Казанской и Оренбургской губерниях, а sous-entendu есть и прочие; что если сие я подпишу, то не токмо князь Волконский будет и огорчен и смешон, но я сама ни малейше не сбережена, но пред всем светом первого враля и мне персонального оскорбителя, побоясь Пугачева, выше всех смертных в Империи хвалю и возвышаю. Вот вам книга в руки: изволь читать и признавай, что гордые затеи сих людей всех прочих выше».

Уступая навязчивости графа Н.И. Панина и отчасти мнению его партии, императрица 29 июля назначила графа Петра Ивановича Панина главнокомандующим войсками[703]. Пожаловав ему 5 тысяч рублей на подъем и 5 тысяч на чрезвычайные расходы, Екатерина подчинила ему только те войска, которые были уже назначены для истребления мятежа и находились на театре действий, и гражданское управление в губерниях Казанской, Оренбургской и Нижегородской, «яко такие три губернии, в которых разврат и неустройство духов уже открылось». Предоставляя графу П.И. Панину замещать только те военные и гражданские должности, которые остались вакантными, лицами по его выбору и хорошо ему известными, императрица не подчинила ему ни секретных комиссий, ни предоставила власти «живота и смерти» в подчиненных ему губерниях. Напротив того, зная характер графа П.И. Панина и его взгляды относительно так называемой черни, Екатерина II старалась указать ему, что всякая жестокость ей ненавистна. «Намерение наше, – писала она графу П.И. Панину[704], – в поручении вам от нас сего государственного дела не в том одном долженствует состоять, чтоб поражать, преследовать и истреблять злодеев, оружие против нас и верховной нашей власти восприявших, но паче в том, чтоб поелику возможно, сокращая пролитие крови заблуждающих, кое для матернего и человеколюбивого нашего сердца толь оскорбительно, возвращать их на путь исправление, через истребление мглы, духи их помрачившей, восстановлять везде повиновение, покой и безопасность внутреннего гражданского общежития и приводить опять все расстроенные части государственного правления в прежний их порядок».

Для этой последней цели граф Панин был снабжен открытым указом, в котором императрица требовала от гражданских и духовных властей полного содействия главнокомандующему и беспрекословного исполнения всех его приказаний, «на основаниях государственных наших военных и гражданских законов»[705].

Таким образом, Екатерина II сделала все, чтобы поставить нового главнокомандующего в известные рамки и не дать ему той обширной власти, которую он наметил в письме к брату от 26 июля.

Все это очень не нравилось обоим братьям. Граф Никита Панин писал брату, что он «с первого дня приметить мог, что сколько по рассудку употребление тебя к настоящему твоему делу ни сочтено было совершенно нужным (?) и необходимым, однако столько же по последней мере сочтено оное внутренне крайним и чувствительным себе уничижением, и, следовательно, растроганное сим чувствие обратилось все против меня, а тот [Потемкин], которому бы надобно было мне служить подпорой, уже от некоторого времени забыл все свои передо мной обеты, и хотя, как я думаю, не сделался мне еще врагом, но по последней мере, по рвению своего высокомерия и надменности, оставил меня так, как и многих других, в которых увидел он, что более ему нет собственной нужды».

Тем не менее граф Никита Панин все еще пытался добиться более широких полномочий брату и с этой целью объяснялся с Г.А. Потемкиным, «с которым, – по его словам[706], – никакое и никогда объяснение места иметь не может, потому что он ничего не внемлет или внимать не хочет, а все решит дерзостью своего ума». Принудив, однако же, Потемкина прочитать письмо брата, граф Никита Панин получил от него ответ, что все пункты, испрашиваемые главнокомандующим, разрешены отправленными уже к нему наставлениями; что императрица написала ему письмо, что ведомости о войсках отправлены будут и проч.

Граф Н. Панин был недоволен таким ответом и считал себя обиженным. «Я уверен, мой любезный друг, – писал он брату, – что ты собственным своим проницанием уже довольно постигнешь, в каком критическом положении я теперь, и как очевидно извлекают меня из участвования в твоем деле, как будто бы в возмездие тому, что крайность привела к употреблению тебя, а из сего выходит самое притеснение и всем моим делам. Честью и совестью тебе клянусь, мой друг, что один только настоящий кризис о спасении отечества может меня удерживать, после чего истинно ничто в службе не остановит. Нам уже и на остаток нашего короткого века быть не может никакого другого средства и положения спасти нам свои седины и закрыть глаза с тем именем в нашем отечестве, которое мы себе приобрели».

Граф Никита Панин просил брата для его собственных соображений и дальнейшего поведения сообщать ему копии со всех писем императрицы и в особенности с первого, которое, по словам Потемкина, было написано на двух листах. В этом письме Екатерина сообщала подробно о войсках, поступающих в распоряжение главнокомандующего, и советовала ему согласоваться во всем с князем Волконским, «дабы в сем важном случае ничего проронено не было»[707].

Понимая, что предыдущие обстоятельства, когда граф П. Панин находился под надзором князя Волконского, могли поселить вражду между этими лицами, императрица просила московского главнокомандующего забыть все и содействовать графу Н. Панину в усмирении мятежа. «Для Бога, – писала она князю Волконскому[708], – для меня и для государства, если между вами есть несогласия, оставьте их и сделайте в сем случае дружелюбно общее дело, дабы тем наискорее истребить народного злодея. Вашими распоряжениями я довольна и желаю вам всякого блага. Ободрите духи и дайте им вашей и моей бодрости при сих печальных, но отнюдь не отчаянных обстоятельствах. Я всевозможные меры беру к вашему вспоможению, а может статься, что и сама к вам буду и с сыном».

Князь Волконский отвечал, что никакой злобы к графу П. Панину он не имеет и будет содействовать ему во всем.

«Мне столь сия монаршая милость чувствительна, – писал он, – что ежели б и подлинно в непримиримой злобе я с ним был, то конечно б для пользы службы вашей и для общего доброго успеха, а паче всего исполняя волю вашу государскую, все бы остатки в сердце недружбы выкинул; но поистине, всемилостивейшая государыня, я никакой злобы против него не имею, разве только как обыкновенно между равными бывает jalousie de metier; но и то, все оставив, чистосердечно и во всем ему, что до меня касаться будет, стану искренно и усердно помогать. Помоги ему Всевышний положенное на него великое дело исправить, что и не сумневаюсь, довольно зная его способные качества, усердие и бодрый дух».

С своей стороны граф П.И. Панин также заверял императрицу, что «с князем Михаилом Никитичем от самой нашей молодости не имели мы и не имеем ничего развращающего приятельский союз наш, который по высочайшей воле вашей сохранить я еще сугубее всячески тщиться буду»[709].

И действительно, 2 августа граф Панин получил рескрипт императрицы о назначении его главнокомандующим, а на следующий день князь Волконский уже писал императрице, что он отдал в его распоряжение отряд генерал-майора Чорбы, состоявший из Великолуцкого пехотного и Владимирского драгунского полков, двух эскадронов гусар Венгерского полка под начальством полковника Древица, донского Краснощекова полка и 8 орудий[710] – всего численностью в 3162 человека[711].

Остальные войска подходили к Москве или сосредоточивались на главнейших пунктах и наиболее вероятных театрах действий. Так, в Оренбурге сверх обыкновенного гарнизона находились: 7-я и 8-я легкие полевые команды и подвижной отряд князя Долгорукого, который, защищая окрестности города, обязан был поддерживать сообщение по новомосковской дороге и сохранять связь с Бугульмой. На половине пути от Оренбурга по новомосковской дороге стоял секунд-майор Юшков с командой, а в Бугульме – полковник Кожин с отрядом. В Башкирии по реке Белой от Уфы к Оренбургу действовал отряд полковника Шепелева и находились неподвижные гарнизоны в деревне Богульчанах, Стерлитамакской соляной пристани и в пригороде Табынске. Защита Верхнеяицкой линии была возложена на отряд генерал-майора Фреймана; город Уфа был обеспечен собственным гарнизоном и прикрыт отрядом подполковника Рылеева, который обязан был сохранять постоянную связь с отрядами Шепелева и полковника Якубовича, стоявшего на половине пути от Уфы к Бугульме и к Мензелинску. В Кунгуре находился отряд подполковника Попова, в Красноуфимске – майора Гагрина, в Екатеринбургской провинции – отряд майора Жолобова, обязанный поддерживать непрерывную связь с отрядом генерал-поручика Деколонга, назначенного для обеспечения Сибирской линии и имевшего в своем распоряжении семь легких полевых команд (с № 9 по № 15).

До восстания за Волгой отряд генерал-майора Мансурова находился в Яицком городке, но с переправой Пугачева через эту реку Мансуров двинулся к Сызрани, а в Яицком городке остался полковник Симонов с двумя некомплектными легкими полевыми командами. Преследование Пугачева было возложено на отряды графа Меллина, Муфеля и полковника Михельсона; резервом для них служил отряд князя П.М. Голицына.

Сверх того, главнокомандующий 2-й армией князь Долгоруков еще до получения указа Военной коллегии, по требованию воронежского губернатора, выслал из Крыма генерал-майора графа Мусина-Пушкина с 10 эскадронами Псковского и Ямбургского карабинерных полков, 500 драгун Астраханского полка и 10 эскадронами Бахмутского и Молдавского гусарских полков. Из той же армии были отправлены: Ряжский пехотный полк к Бахмуту, 5 рот пехоты с артиллерией выдвинуты из-за Буга и направлены на Полтаву. Стоявшему за Доном отряду генерал-майора князя Багратиона приказано переправиться через реку и подвигаться вперед. Получив же указ Военной коллегии, князь Долгорукий приказал генерал-майору Фризелю взять из отряда Мусина-Пушкина два гусарских полка и следовать поспешнее к Касимову, где и сдать их генерал-майору Волкову, а полкам Донецкому пикинерному из Крыма и Луганскому с Кубани следовать в свои границы[712].

Таким образом, в распоряжение нового главнокомандующего частью поступили, а частью должны были поступить громадные силы. «Итак, кажется, – писала Екатерина графу П.И. Панину[713], – противу воров столько наряжено войска, что едва не страшна ли таковая армия и соседям была». В самом деле, на театре действий уже находились 7 полков и 3 роты пехоты[714], 9 легких полевых команд[715], 18 гарнизонных батальонов[716], 7 полков и 11 эскадронов регулярной кавалерии[717], 4 донских полка, 1000 малороссийских казаков[718], казанский и пензенский дворянские корпусы. Если прибавить к этому войска, высланные князем Долгоруковым, и отряд генерал-поручика Деколонга, то нельзя не сознаться, что против Пугачева, под конец его действий, была выставлена целая армия.

Одним из первых распоряжений нового главнокомандующего было отправление полковника Древица с двумя эскадронами Венгерского гусарского полка, одним эскадроном Владимирского драгунского полка, 30 донскими казаками и 3 орудиями на Переславль-Рязанский и Ряжск, с целью прикрыть Москву, если бы самозванец повернул на Тамбов[719]. Граф Панин и князь Волконский более всего опасались этого, и потому главнокомандующий хотя и предписал полковнику Михельсону преследовать Пугачева вместе с отрядами графа Меллина и Муфеля, но просил его сохранить за собой такое положение, чтобы «не только самому самозванцу со всем его скопищем, ниже и отряженным каким-либо от него полкам на какое-либо повреждение здешнего города» покуситься было невозможно[720]. С этой же самой целью граф П. Панин обещал князю Волконскому не удалять отряд Чорбы от Москвы до тех пор, пока не прибудут все назначенные полки, и просил императрицу отправить находившиеся в Смоленске пехотные роты через Калугу к Шацку и часть полков из Турции и Крыма ввести в границы для усмирения черни и в предупреждение появления одновременно нескольких Пугачевых[721].

Представляя картину всеобщего восстания на правом берегу реки Волги и полнейшего неповиновения крестьян своим помещикам, граф П. Панин хотя и не мог отрицать, что в его распоряжение назначено много войск, но просил императрицу обратить внимание на пространство, охваченное бунтом, и на сколько частей необходимо разделить войска, чтобы они могли поспевать всюду.

«Нельзя, всемилостивейшая государыня, не полагать, – доносил он[722], – чтобы и все прежде задействованные против сего злодея войска, гонявшись за ним по такому великому пространству земли и во всякое без изъятия суровое годовое время, не могли уже быть в гораздо слабом состоянии, особливо лошадьми, и не пришли бы они в крайнее изнурение, по поспешному теперь перенесению себя к тем местам, куда злодей уже достигнул. К поправлению же и снабжению себя не могли они иметь других средств, как по разоренным злодеям уже местам, кроме таковых, которые бы поселян утверждать могли, что войска вашего императорского величества сохранители их целости, но насупротив того злодей Пугачев, не щадя ничего, ниже самой жизни невинных людей, снабжается и помогает себе всем тем, что у кого где ему вознадобится».

В ожидании усиления себя войсками граф П.И. Панин предписал Древицу идти на Шацк и распускать слух, что за ним идет сам главнокомандующий с 10-тысячным отрядом, для которого и требовать по городам заготовление продовольствия и фуража. Древиц уполномочен был наиболее важных преступников казнить смертью, а остальных наказывать телесно и объявить всем: кто доставит Пугачева живым, тот сверх денежного вознаграждения получит в «податях всегдашнюю от оных и семьи их от рекрутских наборов свободу»[723].

Графу П.И. Панину так хотелось скорее поймать Пугачева, что, уступая своему характеру, деспотическому и не любящему противоречий, он рассыпал похвалы своим подчиненным и умолял их о содействии. Разгромом Пугачева, истреблением мятежников и поимкой самозванца, писал он Древицу, «ваше высокоблагородие сделать можете заслугу перед ее императорским величеством и перед всей Империей важности в самой вышней степени, на воздаяние не только вам, но и потомкам вашим, на благодарность от всех сынов российских, и на прославление имени вашего дотоле, доколе сия империя стоять будет. Л ко мне сделаетесь вы не подчиненным, но обязательным навсегда другом».

Точно так же в предписании Михельсону[724] главнокомандующий выражал уверенность, «что ознаменовавшийся наш герой Михельсон, конечно, не оставит по всей своей силе, по возможностям и по истинным верности и усердию к своей великой императрице, произвесть на поражение и низложение злодея самое лучшайшее по своей храбрости и военному искусству».

На Михельсона главнокомандующий возлагал главнейшую свою надежду[725], хотя и сознавал, что исполнение данного ему поручения представляет громадные затруднения, ввиду всеобщего восстания населения и участия в том духовенства.

Поведение духовенства значительно усложняло дело по усмирению восстания и содействовало Пугачеву к убеждению народа, что он есть истинный государь, а не самозванец. Поэтому, как только было получено донесение о происшествии в Саранске и о поступках тамошнего духовенства, граф П.И. Панин просил императрицу повелеть Синоду издать увещание и «угрожения», что все те духовные лица, которые не только пристанут к мятежникам, но и те, которые окажут им какое-либо содействие, лишаются духовного звания и подвергаются гражданскому суду и наказанию[726].

Подобные поступки духовенства, как пастырей духовных, подавали, конечно, большой соблазн народу, и потому Святейший синод, «имея о спасении церкви Христовой неусыпное попечение», в заседании 20 августа постановил напечатать два увещания: одно к духовенству, а другое к народу. Увещания эти приказано было читать во всех церквах, и затем предоставлено право епархиальным архиереем, не испрашивая разрешение Синода, арестовать виновных, лишать духовного сана и передавать гражданскому начальству, для дальнейшего исследования их преступлений[727].

«Аще когда, – писал Синод духовенству[728], – но ныне наипаче обязаны вы вспомнить долг ваш. Вообразите, час, в который вы, приступая к престолу Бога, дали клятву сему Всевышнему Существу тако пещись о врученной вам пастве, как и о себе самих. Сия ваша клятва равно обязует вас дать Богу ответ о врученных вам, как и о себе. Час смерти вашей и день суда Божия потребуют от вас оного, ежели и един из них погибнет.

Видите вы, что диавол нападает на стадо Христово и нашел себе орудие злодейственнейшего разбойника, врага отечества и церкви… Сие есть время, в которое вы оные свои обещания исполнить должны. Ныне покажите себя достойными имени истинных пастырей.

Видите, что волк похищает овец от стада Христова: не бежите яко наемники, но паче вооружитесь силой слова Божия и возымейте попечение о спасении их, дабы они не были корыстью ищущего погибели их и ни един не приобщался его богопротивным разглашением и начинанием. Наполните сердца ваши ревностью христианской, докажите любовь и усердие, достойное пастырей церкви».

«Вы христиане, – писал Синод в увещании народу, – вы те, которые желаете, чтоб Бог излил на вас свои милости в сей жизни; вы желаете, чтоб ваши труды благословенны были успехами; вы желаете, чтобы благословение Его почивало на домах ваших; вы желаете, чтобы жизнь ваша была угодна Богу и спасительна для вас и чтоб вы в спокойстве препровождали оную; вы желаете, чтоб смерть не наносила вам страха, но с радостным уверением предали души ваши в руки Бога, пекущегося о спасении вашем; вы желаете, чтоб и в будущей жизни прославлены были той славой, каковую Бог любящим Его и исполняющим святый Его закон уготовал и были б участниками блаженства святых апостолов, пророков, святителей, преподобных и мучеников. Потщитесь исполнить Божие повеление, и сии желания ваши исполнятся.

Итак, вы при толь святом расположении вашей души можете ли без отвращения помыслить, а паче воззреть на злодея, беглого донского казака Пугачева, врага церкви и отечества… Не ужаснетесь ли вы, когда услышите проклятия, которые Бог на таковых преступников ниспосылает… Может ли кто пожелать, чтоб оные его постигли? Может ли кто пожелать, чтоб проклят он был во граде и на селе и чтоб прокляты были житницы его и останки его; чтоб прокляты были жена и дети его, стада волов и овец и плоды земли, чтоб он, когда входил в дом или исходил из дома своего, клятва Божия везде последовала ему.

Коль ужасно сие! Ужасно! Но неизбежно дерзающим против узаконенной Богом власти злодеям!

Но вы паче вообразите оный последний час, в который вы будете оканчивать жизнь вашу; вообразите тот страшный час, в который Бог потребует от вас ответа о вашей жизни; вспомните тот час, в который глас Божий позовет вас на суд, и вы должны будете отвечать не только о делах или словах, но и о самых помышлениях ваших. Что вы скажете в час смерти вашей, что вы скажете на Страшном суде, когда Бог потребует от вас ответа? Я в лице своем, скажет Бог, поставил над вами сию государыню вашу и помазанницу мой: были ль вы почтительны к ней? Вы не только в том, что сделали или что говорили, но и что помыслили против ее, отвечать будете; всякое из сих беззаконие сделает вас безответными, ибо оно есть против величества самого Бога. Касаяся их, глаголет Господь, касается зеницы ока Моего.

Православные христиане! Любовь Бога должна вас паче отвращать от противящегося Божию закону Пугачева. Вы любите ближнего, отвратитесь от сего врага отечества. Вы желаете быть спасены – не сообщайтеся сему погибельному человеку. Он злодей человечества; он враг Богу, церкви и отечеству. Отвратитесь вы от него, паче отвратитесь его злодейства, чтоб ваши подвиги соплетали вам венцы в небе и уготовляли жилище в блаженстве вечном».

На воззвания эти, написанные в первый раз простым языком, доступным для понимания простолюдинов, возлагались большие надежды, тем более что за несколько дней перед тем до правительства дошли слухи, что будто бы большинству последователей самозванца и в особенности яицким казакам наскучила скитальческая жизнь и они решились связать и выдать Пугачева.

Поводом к таким слухам послужило прибытие в Петербург купца Долгополова.

Глава 19

Прибытие в Петербург купца Долгополова. – Письмо, сочиненное и поданное им князю Г.Г. Орлову от имени яицких казаков. Свидание его с князем Орловым и аудиенция в кабинете императрицы. – Командировка капитана Галахова и инструкция, ему данная.

Оставаясь в толпе мятежников, Долгополов видел, что добра не будет, и потому стал придумывать иной способ для поправления своих обстоятельств. Он пытался разузнать мнение казаков о самозванце, и если представится возможным, то склонить их к выдаче Пугачева.

– Государь-то в бороде, – говорил однажды Долгополов Перфильеву, – и кажется, не похож на того, которого я видел в Ранбове (Ораниенбауме).

– Ну, брат, – отвечал Перфильев, – у всякого человека лицо переменится, когда обрастет бородой.

Этот ответ не удовлетворил Долгополова, да и Перфильев видел, что этот разговор начат неспроста.

– Ты, конечно, – сказал он Долгополову, – еще что-то хотел говорить; у тебя, видно, есть еще что-нибудь на уме: говори, не опасайся; все, что скажешь, все будет тайна, я не обнесу.

– Ведь это не государь?

– Мы и сами видим, – отвечал Перфильев, – что не государь, да уж так быть, коли в дело вступили. Домой показаться нельзя, всяк знает, что мы были у него в команде. Я сам был в Петербурге, и меня граф Орлов просил, чтобы связать и привезти живого Пугачева, и денег мне больше ста рублей дал.

– Буде вы согласны это сделать, – заметил Долгополов, – то напишите письмо князю Орлову, а я отвезу.

Перфильев не ответил ни слова на это предложение, и разговор прекратился, но Долгополов видел, что большинство казаков недовольно своим положением и желало бы выйти из него.

– Долго ли нам волочиться с места на место, – говорили они, – дома свои мы оставили, и всякий день нас убавляется: иного убьют, другой потонет, иных казнят, и так нас переведут, что и на Яике никого не останется.

Такие рассказы еще более убеждали Долгополова в возможности склонить казаков выдать самозванца и, достигнув этого, получить значительную награду, обещанную правительством. Но для успеха такого дела необходимы были деньги, которыми Долгополов не располагал, и вот в голове его родилась мысль ехать в Петербург и предложить свои услуги правительству. Но как уйти из толпы? Долгополов долго об этом думал и наконец довольно удачно воспользовался тем, что Пугачев пришел на Волгу.

– Я, батюшка, – говорил однажды Долгополов самозванцу, – и порох к тебе вез, пудов с шестьдесят, да на судне оставил под Нижним.

– Где ты его взял? – спросил Пугачев.

– Порох этот послан вам от Павла же Петровича.

– Как ты его провезти мог?

– Я положил его в бочку, а чтобы прочие не видали, то засыпал его сверху сахаром. Отпусти ты меня, батюшка, так я и порох-то пришлю, да и Павла Петровича привезу.

– А как же ты Павла Петровича привезешь?

– Привезу, – отвечал Долгополов, – это не твое дело[729].

Получить порох было весьма важно для Пугачева и теперь

весьма удобно: стоило только спустить его вниз по Волге. Неизвестно, верил ли самозванец словам Долгополова или не верил, только он решился отпустить его, причем при отъезде была сыграна новая комедия.

– Что, батюшка, прикажешь сказать Павлу Петровичу? – говорил Долгополов, прощаясь с самозванцем в присутствии старшин и многочисленной толпы.

– Поклонись ему от меня, – отвечал Пугачев, – и скажи, ежели можно ему, чтобы меня встретил.

– Одному ли ему тебя встретить или с великой княгиней?

– Хорошо бы было, чтобы и она была там, где и он.

Отправившись в Петербург и остановившись в Чебоксарах,

Долгополов сочинил письмо к князю Г.Г. Орлову от имени Афанасия Перфильева с 324 человеками яицких казаков[730].

«Ваша светлость, – писал Долгополов, – а наш премилосердый государь и отец Григорий Григорьевич! В бытность мою в С.-Петербурге изволил меня просить, чтоб [поймать] явившегося злодея и разорителя Пугачева, а наипаче господам благородным дворянам мучителя и неповинно смертоносно предает всяким мучением, – а ныне я обще с подателем вашей светлости сего нашего письма согласили всех яицких казаков, чтоб его злодея самого живого представить в С.-Петербург в скорейшем времени. Он состоит, злодей, в наших руках и под нашим караулом, о чем словесно вашей светлости объявит наш посланный; только, пожалуй, доложи ее императорскому величеству государыне императрице Екатерине Алексеевне, самодержице Всероссийской, чтобы нам, яицким казакам, рыбной ловлей изволила приказать владеть по-прежнему. Еще вашей светлости доношу, что в том числе сто двадцать четыре человека в Петербург не едут. Как мы его, злодея, скуем в колодки или в железо и двести человек поедем с ним, а вышеписанных сто двадцать четырех человек домой отпустим, только те требуют на всякого человека по сту рублей, теперь половину по пятидесяти рублей изволь с посланным нашим прислать золотыми империалами; а мы двести человек теперь ничего наперед не требуем: как поставим злодея к вашей светлости, тогда и нам было б такое ж награждение, так у нас все обнадежены и все теперь приведены к присяге между собой. А как мы его повезем, надлежит давать прогонные деньги и на прогоны деньги, тако ж на харчи и на водку было б довольно; мы в том не спорим, хотя извольте дать указ, хотя б без прогонов, только б нас везли. Обо всем извольте больше словесно говорить с посланным нашим. Оное письмо писали истинно, ночью. Пожалуй, батюшка Григорий Григорьевич, нашего [посланного] отправьте в самой скорости, чтоб он, злодей, не допущен был до разорения наших сел и деревень, тако ж и городов. Иного до вашей светлости писать не имеем, остаюся ваш, моего государя, раб и слуга, казак Афанасий Петров Перфильев, атаман Андрей Афанасьев, сотник Никита Иванов, полковник Григорий Левонов, хорунжий Иван Власов, дежурный Еким Васильев и всех триста двадцать четыре человека о вышеписанном просим и земно кланяемся»[731].

В начале августа Долгополов под именем казака Евстафия Трифонова приехал в Петербург и рано утром, 8-го числа, явился к князю Г.Г. Орлову.

Было пять часов утра, и в доме князя все еще спали. Долгополов разбудил камердинера и требовал, чтобы его тотчас же представили князю, говоря, что откроет тайну, которая не терпит отлагательства. Камердинер постучал в дверь спальни.

– Кто там? – послышался голос князя.

Камердинер назвал свое имя.

– Поди сюда, – сказал Орлов.

Вместе с камердинером вошел и Долгополов.

– Ты что за человек? – спросил князь.

– Я, сударь, яицкий казак Евстафий Трифонов, – отвечал Долгополов, передавая вышеприведенное нами письмо. – Извольте, ваша светлость, вставать с постели и одеваться, а ему прикажите закладывать карету.

Князь Орлов исполнил совет и, приняв письмо, прочел его со вниманием. Карета скоро была подана, и князь Орлов, взяв с собой Долгополова, отправился с ним в Царское Село, где находилась тогда императрица. Введенный в кабинет государыни, Долгополов пал на колени, но Екатерина приказала ему встать и дозволила поцеловать руку. Императрица расспрашивала о подробностях возмущения, об яицких казаках и проч., на что получала выдуманные, конечно, ответы.

– Как ты мог проехать через Москву? – спросила она.

– Если угодно вашему величеству, – отвечал смело Долгополов, – то я проведу через оную 10 тысяч человек, и никто о том не проведает. Я прошел Москву вот каким образом: пристал за пять верст к едущим в город подводам с дровами и сеном; перекрестясь у заставы, иду прямо в этом кафтане в нее, мимо часового, тут стоящего, который, увидя меня, ухватил за левую полу кафтана и закричал: «Стой, куда ты идешь? Есть ли у тебя письменный вид?» Я ему без робости отвечал: «Господин служивый, был у меня от старосты казенного селения; но верст за десяток отсюда вот из левого продравшегося кармана потерял, куда с ним завязанное кое-что и другое положено было». Служивый всунул руку в левый мой карман, которая прошла насквозь, выдернул оную с сердцем, толкнул меня в заставу так сильно, что я было упал; стоящие тут солдаты и народ захохотали, а я, провожаемый их смехом, пошел прямо по улице. Вот, матушка-государыня, каким образом прошел я Москву.

Такие порядки в Первопрестольной вызвали улыбку Екатерины, и Долгополов был отпущен и отведен в те комнаты, в которых князь Орлов останавливался, когда приезжал во дворец. Оставаясь до вечера в Царском Селе, Долгополов был сыто накормлен и получил в подарок от императрицы 200 червонных, два куска бархату, 10 аршин золотого глазета и 12 аршин золотого галуна.

– Положи в карман, но не в левый, там дыра, – сказал шутливо князь Орлов, передавая Долгополову кошелек с червонцами, – а когда кончишь свое дело, то будешь более награжден.

В девятом часу вечера Долгополов возвратился в Петербург, был помещен в отдельных покоях и скоро опять призван к князю Орлову.

– Завтра или послезавтра, – сказал князь, – с капитаном гвардии ты отправишься в путь; поди с Богом. Если желаешь или имеешь надобность с кем-нибудь видеться в городе, то поди куда тебе угодно, ибо ты свободен.

– Я в Петербурге никого не имел знакомых, – отвечал притворно Долгополов, – ибо я во всю жизнь мою в нем не бывал.

Обман удался вполне; он дорого стоил правительству, но из сохранившегося чернового наброска письма императрицы к князю Волконскому[732] видно, что Екатерина, под первым впечатлением свидания с Долгополовым, находила необходимым исполнить все мнимые требования яицких казаков. «Они берутся, – писала она, – вора и злодея Пугачева сюда доставить, за что просят сто Рублев на человека и то не прежде как руками отдадут, а вероятие есть, что он у них уже связан, но не сказывают. Я нашла, что цена сия умеренна, чтоб купить народный покой».

Когда первые впечатления уступили место холодному рассудку, императрица признала неудобным помещать приведенные нами строки в письме и потому, исключив их, отправила в тот же день князю Волконскому рескрипт следующего содержания[733]:

«Сего утра явился к князю Григорию Григорьевичу Орлову яицкий казак Евстафий Трифонов с письмом от казака же яицкого Перфильева с товарищи, всего триста двадцать четыре человека, с которого письма при сем прилагаю копию. Вы из оного усмотрите, что они берутся вора и злодея Пугачева сюда доставить. Я сего же дня, посланного от них с паспортом за рукой князя Григория Григорьевича Орлова с ответом к ним же, приказала отправить, которого казака вы прикажите нигде не задержать. Князь Орлов к ним доставит волю мой, которая в том состоит, чтоб они злодея самозванца привезли к гвардии Преображенского полку капитану Галахову, которого сегодня для того нарочно отправляю к генерал-майору Чорбе. Сей, когда казаки привезут злодея и в том нужда будет, Галахова снабдить достаточной командой, дабы Галахов мог колодника привезти в целости к вам в Москву; а вы возьмите все меры без всякой огласки преждевременной, дабы они содержаны были, как важность дела требует. Я к графу Петру Ивановичу [Панину] пишу о сем и сего дня же, и вы с ним условьтесь и сделайте так, чтоб успех сего дела нигде остановке подвержен не был. Капитана же Галахова как в подводах, так в деньгах и в кормовых и во всем снабдите изобильно, дабы ни за чем не стало».

Капитану лейб-гвардии Преображенского полка Галахову приказано было ехать в Москву, явиться к графу П.И. Панину и князю М.Н. Волконскому. Получив от первого конвой, а от второго деньги, Галахов должен был ехать в Муром, куда казакам назначено было доставить Пугачева и некоторых его сообщников. По доставлении самозванца приказано выдать каждому казаку по сту рублей и убедить их, чтобы все 200 человек не ехали в Москву вместе с колодниками, а если «на сие уговаривать покажется трудно, то по крайней мере, чтоб убавили число» желающих ехать в Первопрестольную столицу[734].

Таким образом в тот же день была исполнена программа, выдуманная Долгополовым. На следующий день генерал-прокурор князь Вяземский уведомил Г.А. Потемкина[735], что капитану Галахову выдано 8400 руб. золотом, 1000 руб. серебром, приказано принять в Москве из статс-конторы 5175 руб. и князю Волконскому набрать для той же цели из разных источников 18 825 руб. Выдав эти деньги, князь Волконский прибавил к ним еще тысячу рублей на путевые расходы, и Галахов 13-го числа отправился из Москвы в Муром[736], взяв с собой отставного секунд-майора Рунича и 10 человек солдат. По приказанию графа П.И. Панина он должен был ехать в передовые отряды и нагонять самозванца, но последний был уже в это время очень далеко от Москвы, успел причинить много бедствий, разорить города и целые области.

Глава 20

Приближение Пугачева к Пензе. – Совещание горожан. – Вступление самозванца в город. – Обед, данный ему городским обществом. – Состояние Алатырского и Пензенского уездов. – Происшествия в Инсареу Краснослободске, Темникове, Наровчате, Керенске и Нижнем Ломове. – Пугачев в Петровске. – Экспедиция Г.Р. Державина из Саратова к Петровску.

Слух о появлении Пугачева в Саранске и о разграблении города достиг на другой день до жителей города Пензы. Секунд-майор Таврило Герасимов собрал своих инвалидных офицеров и отправился с ними в Пензенскую провинциальную канцелярию узнать, какие меры принимаются для защиты города.

– Имеете ли вы какие известия о злодее? – спрашивал Герасимов воеводу, надворного советника Андрея Всеволожского.

– Злодей, по разорении Казани, – отвечал спрошенный, – следует к Пензе; соберите свою инвалидную команду и приготовьтесь к сопротивлению.

Герасимов мог собрать только 12 человек, но приказал им вооружиться. В Пензе находились тогда большие запасы пороха, свинца, ядер и разного рода казенных денег 201 275 р. 69¼ коп. Их тотчас же начали прятать по разным ямам и подвалам, но всех спрятать не успели, и часть их досталась мятежникам.

За несколько дней до приближения Пугачева воевода, его товарищ, коллежский асессор Гуляев, подпоручики Суровцов и Слепцов, секретари Степан Дудкин и Сергей Григорьев с несколькими канцелярскими служителями бежали из города. «Того же дня [28 июля] в полдни, – показывал майор Герасимов, – как я шел по городу, то увидел собравшихся пахотных солдат, живущих в городе, человек с 200. На вопрос мой об их сборище объявили мне, что они советуют между собой, кого бы командиром в городе сделать, потому что воевода и товарищ с показанными чинами уехали, а слышно, что злодеи приближаются к Пензе; причем просили меня, чтоб я принял команду и защищал город. А как старее меня чином никого в городе не было, то я, не отговариваясь от сего их предложения, приказал им на другой день прийти в канцелярию».

Наутро бургомистр Борис Елизаров собрал на совет все купечество и спрашивал их мнение: противиться ли им мятежникам или нет?

Купцы молчали.

– Ну, чем мы станем ему противиться, – стал говорить тогда Елизаров, – у нас нет никакого оружия, так не лучше ли встретить его и тем спасти город от пожога, а людей от смерти.

– Да, нам нечем противиться, – кричали ему в ответ голоса, – хотя бы и было чем, так где нам против его силы устоять, когда и крепости не в силах были! Ничего нам больше делать не остается, как встретить его с хлебом-солью.

В это время, по предложению майора Герасимова, шли к нему пахотные солдаты и, проходя мимо ратуши, узнали, что там собралось купечество на совещание. Солдаты остановились. К ним вышел бургомистр и объявил, что купечество решило не противиться. Выслушав такое решение, пахотные солдаты отправились в Пензенскую провинциальную канцелярию, в которой собрались: провинциальный секретарь Тихон Андреев, майор Герасимов, прапорщик Илья Григорьев, отставной гвардии поручик Чернцов, капитан Никитин и некоторые из пензенских помещиков. После совещания все присутствующие выбрали майора Герасимова начальником города и его обороны.

– Имеете ли вы какое-нибудь оружие? – спрашивал Герасимов, выйдя из канцелярии к собравшимся пахотным солдатам.

– Не имеем никакого, – отвечали они.

Приказав им вооружиться кто чем может, Герасимов отправил нарочного к казанскому губернатору с просьбой о помощи и с донесением об опасности, угрожающей Пензе от приближения мятежников[737]. Едва посланный успел выехать из города, как в третьем часу пополудни, 1 августа, приехали на рынок человек пятнадцать мятежников. Они уверяли горожан, что к городу подходит не самозванец, а истинный государь, от которого они присланы объявить, что если граждане не встретят его с хлебом-солью и окажут «противность, то все в городе до сущего младенца будут истреблены и город выжжен». В доказательство справедливости своих слов они передали указ императора для всенародного прочтения[738].

Угрозы самозванца разнеслись по городу, и население пришло в отчаяние. Герасимов ободрял жителей, но они кричали ему в ответ, что не имеют оружия и противиться им нечем. Тогда с общего совещания положили, и сам майор Герасимов согласился встретить самозванца и покориться ему. С крестами и образами почти все население в сопровождении духовенства вышло из города и, отойдя с версту, остановилось.

Приложившись ко кресту, Пугачев устроил целование руки, к которой подходили майор Герасимов, капитан Никитин и поручик Чернцов. После того Пугачев, не въезжая в город, вернулся назад и расположился станом, верстах в десяти от Пензы. Между тем сообщники самозванца, ворвавшись в город, выпустили всех колодников, грабили дома, растворили питейные дома и соляные амбары, разрешая народу пить вино и разбирать соль безденежно. Жители радовались и уверяли, что Пугачев истинный государь. «Воля всемилостивейшей государыни, – показывал впоследствии майор Герасимов[739], – признаюсь чистосердечно, что я и сам при сем случае поколебался было в мыслях, думая, что Пугачев и в самом деле государь, как в том утверждало меня сие, что многие города и крепости побрал и вся чернь везде, где он ни был, прилеплялась к нему без сумнение».

2 августа прибывший в Пензу отряд из 20 казаков потребовал, чтобы население вторично сделало парадную встречу самозванцу и приготовило ему обед в купеческом доме. Ратуша оказалась неудобной, и купечество решило угостить самозванца в доме купца Андрея Кознова. По требованию казаков население встретило Пугачева за городом, причем бургомистр от имени города звал его обедать. Самозванец принял приглашение и для большего парада приказал ехать впереди одному из магистратских судей и указать дом. Ратман Мамин сел верхом, ехал перед мнимым государем, «а бургомистр, ускоря прежде всех, дожидался у ворот встретить злодея». Пригласив с собой человек двадцать ближайших своих сообщников, Пугачев сел за стол. «Пища его состояла более в том, что велел принести толченого чесноку глубокую тарелку и, налив в оный уксусу и посоля, ел, а после оного и другую такую же тарелку чесноку сожрал же».

Купцы разносили кушанья, а бургомистр и ратманы потчевали обедающих вином. Пили за здоровье императора Петра III и императрицы Устиньи Петровны.

– Ну, господа купцы, – говорил Пугачев, – теперь вы и все, городские жители, называйтесь моими казаками. Я ни подушных денег, ни рекрут с вас брать не буду, и соль казенную приказал я раздать безденежно по три фунта на человека, а впредь торгуй ей кто хочет и промышляй всякий про себя.

Обед продолжался часа с три, а в это время толпа грабила город. После обеда самозванец уехал из Пензы, захватив с собой 6 пушек, 593 ядра, 54 пуда свинцу, 16 пудов пороху, несколько ружей и холодного оружия. Казенной соли было разграблено 20 573 пуда, а денег было взято мятежниками 13 233 руб. 63¾ коп, и так как они были преимущественно медные, то, нагрузив ими 40 подвод, Пугачев приказал остальные разбросать народу, причем три бочки подарил протопопу, две дал штатным солдатам и шесть бочек инвалидной команде, – все эти деньги были впоследствии представлены начальству[740].

Выехав из Пензы, Пугачев не возвращался в свой стан, а направился по дороге в Петровок и, отъехав верст семь от города, остановился лагерем.

На следующий день на улицах Пензы было прибито следующее объявление: «Сего августа 3-го числа, по именному, его императорского величества указу, за подписанием собственные его величества руки, г. секунд-майор Таврило Герасимов награжден рангом полковника, и поручено ему содержать город Пензу под своим ведением и почитаться главным командиром. Да для наилучшего исправления и порядка определен быть в товарищах Андрей Яковлевич Кознов. И во исполнение оного е. и. в. именного высочайшего указа, по определению оных гг. градоначальников, велено об оном, для надлежащего сведения и должного повиновения в г. Пензе публиковать, чего ради сим и публикуется»[741].

В тот же день, спустя несколько часов, было публиковано жителям Пензы другое объявление от главного командира полковника Герасимова. «По именному его императорского величества высочайшему изустному повелению, – сказано в нем[742], – приказано г. Пензы со всех обложенных в подушный оклад обывателей собрать через час в армию его величества казаков 500 человек, сколько есть конных, а достальных пеших, которые обнадежены высочайшей его величества милостью, что они как лошадьми, так и прочей принадлежностью снабжены будут. А если вскорости собраны не будут, то поступлено будет по всей строгости его императорского величества гнева сожжением всего города. И по расчислению со всех положенных по г. Пензе обывателей в подушный оклад, имеет быть к собранию каждого [одного] казака с шести душ, а именно: с купечества 80, с цехов 20, с пахотных солдата пешей слободы 71, стародрагунской 60, конной 140, новодрагунской 30, черкасской 60, с пушкарей 11, с приставов 7, с канцелярских сторожей 7, с засечных сторожей 5, с воротников 2, с однодворцев 7 человек, которых и представить ко мне для свидетельства сего же числа, дабы не навести на себя паче его императорского величества высочайшего гнева».

Поручив исполнение этого распоряжения прапорщику Григорьеву, самозванный воевода Герасимов успел набрать только 200 человек, которые и были отправлены в стан самозванца. Пугачев остался недоволен столь малым набором и послал за Герасимовым, а сам тронулся в путь. Герасимов был доставлен к самозванцу тогда, когда тот был уже в 40 верстах от Пензы.

– Отчего так долго повеленные пятьсот человек не набраны? – спрашивал с криком Пугачев. – Тебя за это надобно повесить.

– Ваше величество, – говорил Герасимов, – двести человек от меня уже представлены, а остальные набираются команды моей прапорщиком.

Герасимов просил отпустить его скорее обратно, чтобы успеть набрать и отправить остальных[743]. Пугачев согласился, и мнимый воевода возвратился в Пензу, а на следующий день вступил в город настигавший толпу самозванца отряд графа Меллина. Вслед за тем, 5 августа, вступил в Пензу подполковник Муфель[744]с 24-й легкой полевой командой и пензенским уланским корпусом. Пользуясь прибытием этого отряда, граф Меллин назначил секретаря Андреева воеводой города, поручил ему приведение всего в порядок и, несмотря на то что со дня своего выступления не имел ни одной дневки и делал форсированные марши от 40 до 80 верст в сутки, в тот же день выступил далее[745].

Оставшийся в Пензе подполковник Муфель очутился среди страшного разрушения и почти поголовного восстания. В то время в Саранском и Пензенском уездах казенных крестьян было мало, и почти все принадлежали помещикам. «Кто только мог сесть на коня, – говорит Рунич в своих записках, – и идти добрыми шагами пешком, с косами, пиками и всякого рода дубинами, присоединились к пугачевской армии». Селения оказались пусты, в них встречались только одни престарелые и женщины. В самое лучшее для жатвы время тучные поля остались необработанными; скот скитался без присмотра, топтал поля и луга; множество лошадей, измученных и с окровавленными ранами, брошенных как пугачевцами, так и преследующими их отрядами, устилали дорогу и бродили по пашням.

В трехдневное пребывание Пугачева под Пензой толпа его рассыпалась по всему уезду небольшими шайками, предводители которых, приняв на себя звание полковников, быстро увеличивали свои силы и с ними предавались грабежу и насилию. Крестьянин княгини Голицыной Иванов успел, например, собрать себе шайку до 3 тысяч человек, с которыми бесчинствовал по уезду. Как он, так и другие предводители рассылали указы самозванца, приказывавшие вязать помещиков и везти их в Пензу или убивать на месте. Таких несчастных впоследствии было насчитано до 150 семейств или до 600 человек. Не различая ни пола, ни возраста, крестьяне убивали всех, кто попадался под руку: помещиков, попов, приказчиков, старост и проч. Воевода Всеволожский, его товарищ Гуляев, офицеры Суровцов и Слепцов были захвачены в доме помещика Кандалаева и отправлены в Пензу, но по дороге в деревню Скачки были сожжены живыми; секретари Степан Дудкин и Сергей Григорьев с некоторыми помещиками были расстреляны и повешены в селе Головщике. Саранский воевода Протасьев, приведенный в Пензу еще при Пугачеве, был сначала высечен плетьми, а потом заколот. Многие крестьяне, везшие своих помещиков в Пензу и не заставшие там самозванца, отправлялись вслед за ним. На дороге пугачевцы приказывали им везти обратно в Пензу для казни или расправиться самим. «Но как одни лошади, – рассказывал один из таких помещиков[746], – трудятся под нами уже пятеро суток, а нас никто не вешает, то, скучав таким путешествием, [крестьяне] положили сами сделаться Пугачевым. Остановят в лесу, велели всем выходить из повозок и вынимали рогатины, но в тот самый час посланный за нами из прибывшей под командой графа Меллина конвой чугуевских казаков спас нам жизнь и всех переловили, из коих злодеев шестеро – пятерили, четыре повешены, прочие человек 20 кнутом пересечены».

Спасенные жертвы и их семейства находились в самом печальном положении и без всяких средств к существованию. «Посмотрите теперь, – писал тот же помещик, – на верного друга вашего, так и увидите меня в одном армяжике, сертуке без камзола, стареньких шелковых чулках без сапогов, скованного и брошенного в кибитку».

Оставлять уезд в таком положении было невозможно, и потому, в день прибытия подполковника Муфеля в Пензу, шеф пензенского уланского корпуса Чемесов отправил 60 человек улан для разведки, где находится главная и наибольшая шайка мятежников под начальством Иванова. Доставленные сведения указывали, что Иванов, не довольствуясь грабежами в уезде, следует к Пензе для разграбления города. Тогда Чемесов с 110 уланами пошел на соединение с своим разъездным отрядом и 8 августа встретил мятежников в 30 верстах от города, в селе Зогошино.

Несмотря на частый ружейный огонь улан, причинявший толпе большой урон, мятежники не отступали. Тогда Чемесов атаковал их, врубился в самую середину толпы и рассеял ее. Рассыпавшись по степи, возмутители искали спасение в бегстве, причем уланы преследовали бегущих на протяжении 20 верст. Потеря сообщников самозванца простиралась до 300 человек, в числе которых находился и родной брат предводителя шайки Иванова; в плен взято 167 человек, и отбито 7 чугунных маленьких пушек и две медные небольшие мортиры. «По окончании сего действия, – доносил Чемесов[747], – оставшееся бедное дворянство и купечество, скитающееся но лесам без пропитания, начинает ныне приходить в Пензу под защиту».

Сюда же стекались помещики из других уездов и даже губерний.

До Алатыря силы Пугачева были еще не столь значительны, чтобы могли дробиться на мелкие партии и отходить в стороны, и потому мятежники тянулись одной дорогой. В трехдневное пребывание самозванца в этом городе силы его быстро росли и движение по одному пути представляло уже неудобства относительно собственного прокормления. Естественным последствием этого было уклонение в стороны небольших партий, предводителями которых явились наиболее энергические люди, принявшие на себя звание полковников и даже называвших себя государем. Так, в город Инсар приехали два крестьянина, из коих один, Петр Евстафьев, назвал себя именем Петра III и требовал покорности. Паника была так сильна, что двое прибывших заставили воеводу бежать, а город покориться. Окрестные жители и дворовые люди тотчас же собрались к Евстафьеву и образовали шайку, предавшуюся страшным грабежам и неистовствам. 79 человек, преимущественно чинов инвалидной команды, пали под ударами разъяренной черни, и город был разграблен.

Из Инсара Евстафьев пошел на Троицк, жители которого не только покорились добровольно, но арестовали своих начальников и представили их мятежникам. Воевода, секунд-майор Столповский, товарищ его, капитал князь Чогодаев, и управитель дворцовых имений Половинкин были убиты, и имущество их расхищено. Отсюда толпа направилась далее, разграбила Краснослободск, Темников и приближалась к Ардатову. В Наровчате жители не ожидали прибытия мятежников, а сами вооружились дубинами, схватили воеводу Афанасия Ценина, всю его канцелярию и, сковав, посадили под караул. Захвативши в свои руки крепость, вооружившиеся засели в ней и ожидали, что будет дальше.

В это же самое время, а именно 1 августа, прибыла в Керенск команда из 12 человек под начальством вахмистра, говорившего по-польски и объявившего, что он команды государя Петра III и послан в погоню за писарским воеводой. Керенский воевода бежал также, и приставшие к приехавшим однодворцы отвели их к воеводскому товарищу Перскому. Вахмистр потребовал помощи к поимке воеводы и обещал тому, кто его поймает, выдать полтораста рублей. Перский приказал вязать бунтовщиков, но городничий, оставной унтер-офицер Черменский, с толпой человек во сто, вступился за них, хотел было сковать Перского и его секретаря Королькова, но потом взял их только под караул.

После попойки с однодворцами мятежники уехали, а потом, 17 августа, опять появились в виду города, но были прогнаны. Освобожденный из-под караула, Перский успел убедить население к сопротивлению, и жители, при содействии пленных турок и инвалидной команды, три раза отбивали нападение мятежников Последние, не имея успеха, подожгли город в нескольких местах, но пожар был потушен и Керенск избавился от разграбления[748].

Не так поступили жители Нижнего Ломова.

При первом известии о появлении в окрестностях мятежников товарищ воеводы, титулярный советник Ефим Овсянников, призвал к себе в дом конной слободы старшину Щеролапова с Афанасием Стукаловым и Иваном Безмыловым, да пешей слободы сотского Осипа Нежевлева и подговорил их склонить на свою сторону всех однодворцев и духовенство и идти навстречу мятежникам. Он же, Овсянников, намерен был засесть в замке и по первому требованию инсургентов сдать его, отворить им ворота и впустить в город.

Хитро задуманный план этот не удался. Штатной команды секунд-майор Иван Лукин, вместе с инвалидным подполковником Ромадиным, решились защищаться, поставили одну пушку у передних ворот и потребовали порох и снаряды от воеводской канцелярии. Посланный объявил, что воевода бежал из города, а воеводский товарищ Овсянников зарядов пушечных давать не приказал. Майор Лукин отправился сам к Овсянникову, чтобы узнать от него, «с каким намерением остается он к обороне приближающихся злодеев», но воеводский товарищ не высказал своих намерений и упорствовал в выдаче зарядов.

На другой день Лукин собрал на совещание всех офицеров и, объявив им, что намерен защищать город, требовал, чтобы все находились на своих местах и воеводский товарищ с ними. Подполковник Ромадин, по старости и слабости здоровья, отказался от участия в распоряжениях по защите, а Овсянников присоединился к гарнизону; но когда Лукин приказал запирать ворота, то воеводский товарищ пытался уйти, но был задержан дворянским депутатом секунд-майором Евсюковым. Майоры Лукин и Евсюков стыдили его и говорили, что он, как оставшийся за воеводу, должен защищать город. «Невзирая на те наши ему представления, – доносил Лукин[749], – многократно отбивая в воротах часового, покушался уйти, и для лучшего укрепления ворот, сделанный мной брус, приступя, сам зачал отваливать, приказывая ворота отворить».

– Это дурно, – говорил ему Лукин, – с каким разумом вы ворота отпирать приказываете.

– Я здесь командир, – кричал Овсянников, – а не ты; отвори ворота.

Лукин не слушал, и тогда воеводский товарищ бросился на него с кулаками, но был удержан Евсюковым. Бранясь со всеми, Овсянников не знал, что делать, и наконец, обратившись к канцеляристу Льву Юрьеву, приказал ему от имени воеводской канцелярии написать Лукину указ, чтобы он отворил ворота. Такое приказание возбудило всеобщий смех, а между тем с городовой стены замечено было приближение толпы, которая, по словам Лукина, состояла не более как из 13 или 15 человек. Все однодворцы, жившие в форштадте, высыпали им навстречу с крестами, хлебом и солью и вместе с прибывшими двинулись к городу. Мятежники не решились, конечно, штурмовать городскую стену, а бросились в кабаки, разбили бочки с вином и стали поить народ.

Пьяная толпа направилась в Богородицкий казанский монастырь, где была встречена архимандритом Исаакием со всей братией. Прибывшие заставили архимандрита служить молебен и провозгласить многолетие императору Петру III. Во время службы пьяная и бушующая чернь окружила монахов, и когда произносилось имя императора Петра III, то бунтовщики, стоя в церкви, стреляли из ружей[750].

Разграбив монастырь, мятежники опять направились к городу, и в толпе их майор Лукин заметил соборного дьякона, которого и призвал к передним воротам.

– Что это за люди, которых вы таким образом встречали? – спрашивал Лукин.

– Казаки государя Петра Федоровича, – отвечал диакон.

– Чего они требуют?

– Они только спросили, кто есть в городе начальник, на что обыватели сказали, что воевода отлучился, а есть воеводский товарищ и штатный майор.

– Да для чего же, – спрашивали прибывшие мятежники, – товарищ обещал нас с обывателями встретить, а теперь его здесь нет?

– Задержан майором Лукиным в городе, – отвечали им.

Слышавший весь этот разговор, Овсянников пытался опять уйти; мятежники, подойдя к стене, звали его к себе, и он, протянув им руки, был вытащен в небольшую калитку. Пьяная толпа ликовала и радовалась, что добыла себе еще одного единомышленника.

– А вам тут умирать! – кричали голоса гарнизону. – Давай соломы, зажигай город!

Угроза эта всполошила многих жителей, находившихся в составе гарнизона; между ними явился ропот и разговоры, не лучше ли сдаться. Лукин и Евсюков советовались, что делать. Между тем мятежники ворвались в заднюю башню, а затем выбили и передние ворота, Лукин был схвачен и отведен на двор дома Овсянникова, пировавшего с мятежниками. Его посадили под караул и приготовили вожжи, чтобы повесить, но по какому-то странному стечению обстоятельств атаман приказал его освободить от казни[751]. Пропировав несколько времени в доме Овсянникова и разграбив почти весь город, мятежники ушли, оставив воеводскому товарищу Овсянникову на память следующую записку атамана:

«1774 года августа 9-го дня дано сие одобрительное письмо его величества государя Петра Федоровича от дворовых людей нижнего города Ломова асессору Ефиме Васильеве Овсянникове, в том, что он человек добрый, только до людей ему, тако ж до города и до крестьян дела нет и ни во что не вступать; а если, паче чаяния, оный асессор во что вступит, то без главной команды его величества ничем не казнить и ничем не трогать, а привести в главную команду и в том он сужден будет. Градским обывателям к воротам его не подходить и ничем его не тревожить и Государыню Екатерину Алексеевну не честь и указов никаких не принимать, а дожидаться указов от его величества государя Петра Федоровича»[752].

Подобные шайки бродили по разным направлениям: подходили к Тамбову, ворвались в Воронежскую губернию и в особенности свирепствовали в Нижегородской. «Я ничего приятного, кроме жалости и досады, уведомить вас не могу, – писал нижегородский губернатор Ступишин П.С. Потемкину[753]. – Господа деташементные командиры, проследуя за злодеем, оставили за собой бунты; главные ваши начальники не сделали учреждение, чтобы сих следы усмирять. Итак, злодеяние вошло и идет к губернии Московской. Последние известия получил я, что толпы злодейские сделали в г. Троицком-Остроге, в Красной слободе и, наконец, в Темникове 9-го числа варварства и разорение, и идет сие зло и к моему городу Арзамасу».

Мятеж разливался по всем направлениям, и весть о появлении Пугачева в Пензе достигла и до Петровска. Провинциальная канцелярия тотчас же предписала прапорщику штатной команды Ивану Юматову, чтобы он собрал всех жителей, объявил им об угрожающей опасности и взял подписки, что они, в случае нападения злодеев, явятся с оружием, какое у кого есть, и будут защищаться, «не щадя живота своего». Юматов исполнил приказание и когда потребовал подписки, то жители отказались их дать, «а пахотный солдат Никита Ларин бил его [Юматова] дубиной смертельно». Хотя петровская провинциальная канцелярия, осмотрев побои, нанесенные Юматову, и донесла о том в казанскую губернскую канцелярию, но Ларин остался неарестованным и впоследствии служил примером для других.

Петровский воевода подполковник Зимнинский и товарищ его секунд-майор Иван Буткевич не предпринимали никаких мер к защите города, и при первом известии о приближении самозванца воевода потихоньку уехал в Астрахань, а его секретарь Лука Яковлев с сыном бежали в Саратов. Воеводский товарищ Буткевич, по совету Державина, также собирался выехать в Саратов, взяв с собой всю артиллерию, денежную казну и 11 человек нижних чинов штатной команды – единственных защитников города. Буткевич приказал вывезти артиллерию из города, а канцелярские дела сложить на подводы. Заметив это, пахотные солдаты, собравшись в числе до 2 тысяч человек, сбросили с телег все дела, увели лошадей и, арестовав воеводу Буткевича, приставили к его дому караул. Прапорщику Юматову они советовали из города не бегать, «и если-де злодей в город вступит, то они его одобрят, что он человек добрый, обид им никаких не причинял». Юматов положился на обещание солдат и решился исполнять все их требования, которые главнейшим образом состояли в том, чтобы встретить самозванца с колокольным звоном и с хлебом и солью.

После полудня, 4 августа, Пугачев отправил вперед Чумакова с своим манифестом, а вслед за ним вступил и сам в город Петровск. Население встретило его с почестями. Струсивший Юматов приказал канцеляристу Семену Кузнецову написать рапорт о благосостоянии города и, одевшись в мундир, наутро явился к самозванцу, именуя его императором Петром III. Пугачев не принял его, а потребовал к себе воеводского товарища Буткевича, на которого жители жаловались, как на обидчика и притеснителя. Буткевича пятерили, и после казни всем собравшимся был вновь прочитан манифест и объявлено, что воеводой назначается Юматов, который и производится в полковники. Последнему приказано было раздавать безденежно соль по три фунта на человека, вино продавать по полтора рубля за ведро, собрать из жителей сколько можно казаков в войско государя и отправить в стан самозванца все канцелярские дела, Юматов собрал 339 человек, которых и представил при рапорте, под которым подписался полковником[754].

В Петровске Пугачев взял 9 пушек, 10 пудов пороху, 5 свинок свинцу, всю одежду и вооружения гарнизонных и штатных солдат[755].

В то время, когда самозванец вступал в Петровск, к тому же городу приближалась, с противоположной стороны, донская казачья команда из 60 человек, высланная из Саратова под начальством есаула Фомина. Команда была выслана по просьбе Г.Р. Державина, вызвавшегося ехать в Петровск, взять оттуда деньги, пушки, порох, узнать силы Пугачева и подать саратовским властям пример решимости. Не дождавшись прибытия поэта, Фомин выступил из Саратова 3 августа, и на следующий день его догнал польской службы майор Гогель, присланный Державиным.

Последний выехал из Саратова вместе с Гогелем, 4 августа, но в 10 верстах от Петровска им повстречался мужик, объявивший, что Пугачев всего в пяти верстах от города. Державин остановился и послал вперед майора Гогеля, вызвавшегося съездить к казакам и вернуть их. Долг службы обязывал Державина, как человека сочинившего эту экспедицию и выпросившего себе казаков, ехать туда самому, но поэт предпочел не вдаваться в опасность и отказался показать саратовцам пример решимости.

Подходя к Петровску, есаул Фомин, майор Гогель и прапорщик Скуратов с десятью казаками выехали вперед и послали в город четырех казаков разузнать о числе мятежников. Казаки были захвачены в плен и представлены Пугачеву.

– Что вы за люди? – спросил их самозванец.

– Мы донские казаки, служим всемилостивейшей государыне.

– Зачем пришли?

– Присланы от командира осмотреть, какие люди в город вошли.

– Пришел государь, – сказал Пугачев. – Служили вы государыне, а теперь будете служить мне. Велика ли ваша сила?

– Нас шестьдесят человек.

– Кто ваш командир?

– Есаул Фомин и еще два офицера.

Оставив трех казаков у себя, самозванец послал четвертого к Фомину с приказанием, чтобы он и его команда, «не дравшись преклонилась, а ежели драться станут, то он их всех казнит»[756].

Получив такое заявление, есаул Фомин с товарищами и остальными казаками поскакали назад и проехали мимо своей команды. На вопрос квартирмейстера Малахова, зачем они оставляют команду, Фомин отвечал, что сейчас вернутся, и скрылись.

Оставшиеся казаки не знали, что делать, а между тем посланная самозванцем за Фоминым погоня из 150 человек была уже не далее 150 сажен. Казаки стояли молча, мятежники также остановились. Из толпы их выделился один всадник, который, подъехав к казакам, предложил им сдаться.

– Не противьтесь оружием, – говорил он, – здесь сам государь Петр Федорович; слезайте с лошадей.

Казаки не оказывали сопротивления, но с лошадей не слезали. Тогда из толпы мятежников был послан гонец в Петровск, а вслед за тем из города выехал самозванец, окруженный несколькими знаменами или, правильнее, значками. «Знамена были, – показывал хорунжий Малахов, – с разными на них изображениями святых, однако ж без полей и звезд золотых и серебряных, только у некоторых вышитые малые звездочки, у некоторых по краям позументы, а другие и без всяких изображений».

Как только самозванец показался из города, из передового отряда, стоявшего против казаков, опять выделился один всадник и потребовал, чтобы казаки слезли с лошадей.

– Вы оставьте их сзади, – сказал он, – сам государь к вам едет. Как скоро он к вам подъедет, то вы положите оружие и, пад [павши] на колени, поклонитесь.

На этот раз казаки исполнили приказание.

– Вы какие? – спросил Пугачев.

– Донские, были в Саратове.

– Детушки, Бог и государь вас во всех винах прощает, ступайте ко мне в лагерь.

Казаков повели в лагерь, а самозванец, переменив коня, погнался с несколькими человеками за Фоминым, Гогелем и Скуратовым.

Спасаясь от преследования, все три офицера встретили на пути ожидавшего их Державина и вместе с ним поскакали в Саратов. Некоторые писатели находят поступок этот естественным потому, что Державин с ничтожным отрядом мог очутиться лицом к лицу с неприятелем в несколько тысяч человек; что сопротивляться значило вступить в неравный бой. Мы, люди военные, судим об этом несколько иначе. Оставаться при отряде и отступать вместе с ним от многочисленного неприятеля дело почетное, но бросить отряд и не явиться во главе его, когда сам затеял экспедицию, а затем рассуждать, благоразумно или нет вдаваться в опасность, в военном деле не допускается. Можно ли допустить, чтобы каждый командир части соразмерял силы противника с своими и затем соображал, выгодно или нет вести ему свою часть в атаку. Если бы Михельсон рассуждал таким же образом, он никогда бы не решился не только атаковать, но и подойти близко к мятежникам. Беззаветное исполнение долга, не справляясь с числом противника, есть обязанность каждого военного, одинаково требуемая как в настоящем, так и в прошлом столетии. Державин был не гражданский чиновник, а поручик лейб-гвардии Преображенского полка, присягавший не щадить живота и нести на себе все тяготы военной службы, но, к сожалению, мы ниже увидим, что он не имел никакого понятия ни о дисциплине, ни об обязанностях военного человека. Тем не менее он сознавал свой поступок и потому счел необходимым уверять, что и при этом бегстве он «не забыл своего долга» (?!).

При захождении уже солнца казаки прибыли в лагерь вместе с бунчуком, на котором было изображение Знамения Богородицы, отбитым ими же на речке Больших Узенях при разбитии весной толпы яицких казаков. Лагерь был расположен у самого города Петровска на лугу, где разбиты были две палатки для самозванца и третья для секретаря; палатки были окружены стражей из яицких казаков. Приведенные донцы поступили в полк яицкого казака Афанасия Перфильева[757].

Возвратившись вечером в свой стан, самозванец потребовал к себе в палатку сотника Мелехова, хорунжих Малахова, Попова и

Колобродова. В палатке был накрыт ужин; приглашенным предложено сесть и выпить по две чарки водки.

– Пейте, детушки, при мне, – говорил Пугачев, – и служите верно.

Казаки выпили.

– Какое вы получаете жалованье от государыни?

– Мы от всемилостивейшей нашей государыни жалованьем довольны, – отвечали казаки.

– Хотя вы и довольны, – заметил самозванец, – но этого мало и на седло, а не токмо на лошадь; послужите вы у меня – не так будете довольны и будете в золоте ходить, а у вас господа съедают жалованье. Слушайте, други мои, был я в Египте три года, в Цареграде три года, да в третьем, не упомню где, месте два года; я все примеры чужестранные узнал – там не так, как у нас. Я знаю, как с господами поступлю[758].

После такого заявления Пугачев дозволил им приходить к себе утром и вечером, когда встретят надобность, выдал старшинам по 20 руб. и казакам по 12 руб., а затем приказал им идти и ложиться спать.

Казаки оставались в толпе самозванца весьма недолго и начиная с 9 августа поодиночке почти все бежали на Дон.

Пугачев же 5 августа покинул свой лагерь у Петровска и со всей своей толпой двинулся к Саратову.

Глава 21

Положение Саратова при приближении Пугачева. – Отъезд генерала П. Кречетникова в Астрахань. – Несогласия, возникшие между саратовскими властями. – Переписка Ладыженского и Державина с полковником Бошняком. – Совещание по защите города. – Приближение Пугачева к Саратову. – Встреча его с войсками. – Разграбление города.

Саратов был одним из наиболее населенных городов Астраханской губернии, и в нем насчиталось до 7 тысяч жителей. Истребленный в начале 1774 года пожаром, город едва начинал отстраиваться, как находившийся в нем астраханский губернатор Петр Никитич Кречетников получил приказание генерал-прокурора князя А.А. Вяземского отправиться в Астрахань и вступить в отправление своей должности.

«Ее императорское величество, – писал князь Вяземский генералу Кречетникову[759], – высочайше повелеть мне соизволила объявить вашему превосходительству, что как в рассуждении обстоятельств, для коих вам назначено быть в Саратове, последовала известная перемена[760], то по получении сего переехать вам в Астрахань и вступить в надлежащее правление возложенной на вас должности, учреди поступок ваш таким образом, чтоб оный соответствующ был высочайшей ее вам доверенности и сохраняя во всех частях должную справедливость и правосудие, чем одним можете заслужить ее милость и благоволение.

Я чрез сие, исполняя высочайшее повеление, нахожу за нужно с своей стороны сообщить вашему превосходительству, что по причине происшедших ссор между ваших товарищей и прокурора, когда не найдете средства к прекращению, то можете с описанием всех обстоятельств представить в Сенат».

На это письмо Кречетников отвечал[761]:

«Вашего сиятельства письмо с высочайшим ее величества повелением о переезде моем в Астрахань к порученной мне должности я имел счастье получить. На которое вам, государь, по чистой моей душе, как пред самим Богом ответ дать должен, так и говорю, что нет у меня иной мысли, как только прошу всемогущество Божие, чтоб подал мне силу разума сохранить славу ее величества и интерес ее высокого звания соблюсти; а затем дать людям правду по крайнему разумению и всеми силами течение дел пустить. Сами, милостивый государь, рассудить изволите, что мне в свете лестнее быть может, как приобрести высочайшее ее величества себе милосердие и благоволение. Верь Богу, государь, что сего единого только и желаю.

Теперь же принужден несколько дней остановиться здесь по причине пожара, чтобы сделать и положить на мере, как впредь город строить и расположить от неистового (?) строения и непорядка, каковой был. К тому же здесь довольно разных команд, кои не только друг другу не подчинены, но и мне не принадлежат; то если мне, не сделав при себе положения, уехать, то придет город в спор и всякий в свои положения, то и принужденно будет мне приезжать к рассмотрению. Я и рассудил все то теперь сделать и буде успею, то отсюда же и к вам представлю, а ежели не успею, то с дороги то сделаю. Я же намерен в проезд до Астрахани все места осмотреть, так как и линию Царицынскую, и потом вас уведомить, чтобы уже мне осталось осмотреть ту сторону. А затем наиприлежнейше прошу подать мне знание и наставление, какое бы ее величества соизволение было о вверенном мне крае и о соседственных народах, то истинно, государь, все силы употреблю, чтобы их на тот конец привести и постараюсь, как только время допустит, осмотреть темницы и рудники и сделать потребное и основательное примечание и о всем том с крайней аккуратностью донести».

Отъезжая из Саратова и предвидя, что между начальниками команд могут возникнуть пререкания, генерал П. Кречетников поручил «все правление по городу воинских дел» коменданту полковнику Бошняку, «на коего человека, – доносил он Сенату[762], – я по его способности и известной мне усердности и исправности надежду мою к полезным успехам полагаю». Сообщая князю Щербатову, что назначил Бошняка начальником всех команд, расположенных в Саратове, генерал Кречетников просил главнокомандующего «все сношение иметь и требовать исполнение от него, коменданта»[763].

«Миновав главного воинского начальника, – писал впоследствии Кречетников конторе опекунства иностранных[764], – поручить другому приватному и статскому человеку [начальство] было бы и законам несходственно».

Таким образом, полковник Иван Константинович Бошняк должен был быть единственным распорядителем по укреплению города и начальником всех войск, в нем находившихся.

К сожалению, приступая к изложению печальной страницы саратовских пререканий, мы должны разойтись с большинством исследователей этих событий. Люди военные, на обязанности которых лежит защита и оборона, имеют свою точку зрения, руководствуются издавна усвоенными ими правилами и законами и не могут согласиться с гражданскими воззрениями. Вот почему мы должны не иначе как с грустью сказать, что в Саратове нашлись люди, преследовавшие свои личные интересы, не заботившиеся о благе общем и не чуждые местничества, причинившего немало бед на Руси. Во главе противников Бошняка и лиц, наиболее подлежащих осуждению, стоял управляющий конторой опекунства иностранных поселенцев, статский советник Михаил Михайлович Ладыженский, к которому присоединился, без всякого основания и повода, но единственно по ветренности своего характера, заносчивости, наклонности к превышению власти и желанию играть известную роль, – гвардии поручик Гавриил Романович Державин. Противодействие этих лиц полковнику Бошняку тем прискорбнее, что оба его противника были люди военные и, следовательно, обязанные знать важное значение коменданта, его права и в то же время обязанные безусловным исполнением распоряжений высшей власти. Им было известно, что независимо от чинов комендант есть хозяин гарнизона и всех находящихся в городе команд. Ладыженский служил прежде в инженерном ведомстве и был бригадиром. По недавнему назначению на тогдашнюю свой должность, он сам называл себя человеком новым, но считал себя старше полковника Бошняка, бывшего саратовским комендантом и исправлявшим должность воеводы. Ладыженский смотрел на себя как на первое лицо в городе, был обижен тем, что Кречетников предпочел ему Бошняка, а Державин считал себя не подчиненным даже и астраханскому губернатору. Интриги Ладыженского и Державина были причиной печальных событий, совершившихся в Саратове в начале августа 1774 года.

Ввиду опасности, угрожавшей городу от надвигавшейся толпы самозванца, полковник Бошняк намерен был приступить к его укреплению и сосредоточить в нем все силы[765].

24 июля он отправился в опекунскую контору, где и имел совещание с членом ее, статским советником Ладыженским, и вызванным в Саратов из Малыковки лейб-гвардии Преображенского полка поручиком Г.Р. Державиным[766].

На совещании этом было положено: оставить только самое необходимое число войск в колониях, а все свободные команды собрать в город, раздать им патроны и пули, привести в исправное состояние имевшиеся при опекунской конторе четыре пушки и одну мортиру, и снабдить их двойным комплектом зарядов, а для разведывания о неприятеле учредить в разных местах разъезды из казаков, бывших в распоряжении Державина. При этом совещавшиеся пришли к такому заключению, что, будучи окружен высокими горами, Саратов не мог быть укреплен вполне. Обширность города отнимала все способы «сделать такое укрепление, которое бы в короткое время в оборонительное состояние приведено быть могло, да и военной команды на закрытие оного столько же недостаточно, сколько и артиллерии». По заявлению Бошняка, он мог набрать в городе не более 10 чугунных пушек, да и те были на лафетах, поврежденных во время пожара. Поэтому решено было, для исправления городских орудий передать их в мастерскую артиллерийской команды, состоявшей при опекунстве иностранных. Что же касается до плана защиты города, то постановлено было, в случае приближения к Саратову самозванца, не допуская его до города, встретить в поле всеми соединенными силами и стараться разбить его. Для безопасного же отступления, в случае неудачи, и для предоставления жителям возможности укрыться от зверства и неистовства мятежников, решено было устроить земляное укрепление вблизи города и на самом берегу реки Волги, там, где находились провиантские магазины, принадлежавшие опекунству иностранных. В этих магазинах хранилось до 20 тысяч четвертей муки и значительное количество овса. По мнению совещавшихся, вблизи города не было лучшего и удобнейшего места для укрепления, которое, примыкая к берегу реки, могло бы выдержать осаду до прибытия подкреплений и обеспечить гарнизон и жителей как хлебом, так и водой.

В этом укреплении предполагалось собрать все семейства защитников, содержать колодников под охраной небольшого караула, а казенное вино погрузить на судно и поставить на якоре против укрепления; все же остальные суда затопить, чтобы мятежники не могли ими воспользоваться.

Как бывший инженер, Ладыженский составил проект укрепления, а полковник Бошняк обещал 25 и 26 июля выслать на работу городских обывателей.

Представляя Кречетникову копию «с общего консильного определения», полковник Бошняк присовокуплял, что укрепление это необходимо, чтобы, в случае нападения мятежников, «сохранить целость высочайшего интереса (деньги и провиант) и жизнь всякого гражданина с имением»[767].

Обещая в помощь Саратову вооружить до 1500 человек крестьян, поручик Державин уехал в Малыковку, а между тем 25 июля саратовский комендант получил уведомление главнокомандующего князя Щербатова, что Пугачев 15 июля разбит Михельсоном, что он пробирается к Курмышу и Ядрину, и так как его преследует граф Меллин с своим отрядом, то городу Саратову «опасности быть не может». Заключение свое главнокомандующий основывал на том, что со стороны Сызрани и Самары он приказал «обратить для перехвачения сего изверга стоящие там войска, а особливо сызранскому посту накрепко подтвердил взирать на бегущего злодея и всемерно стараться путь ему пересекать и истребить»[768]. Привезший это предписание офицер словесно заявил, что Пугачев бежит так поспешно, что оставляет по дороге всех своих сообщников, а сам скачет на переменных лошадях[769].

Несколько поспешное заключение князя Щербатова о безопасности города Саратова опровергалось полученным в тот же день известием из Пензы, что Пугачев с толпой до 2 тысяч человек появился в виду Алатыря и приближается к этому городу. Кому верить: главнокомандующему или Пензенской провинциальной канцелярии – Бошняк не знал и затем решил не приступать к возведению укреплений до разъяснения обстоятельств[770].

Он верил более сообщению главнокомандующего, и, имея в виду, что большинство населения занято необходимыми полевыми работами, отложил наряд рабочих, и таким образом ни 25, ни 26 июля работы по укреплению города не производились. Видя, что комендант не исполняет обещаний, данных накануне, Ладыженский и члены опекунской конторы настаивали и просили Бошняка прислать скорее рабочих, говоря, что опасность городу не только не миновала, а умножилась. «Но, – писал Свербеев Г.Р. Державину[771], – прелестные усы [Бошняк] в бытность свою вчера здесь [в опекунской конторе] благоволили обеззаботить всех нас своим упрямством; причем некоторые с пристойностью помолчали, некоторые пошумели, а мы, будучи зрителями, послушали и, пожелав друг другу покойного сна, разошлись, и тем спектакль кончился. Приезжай, братец, поскорее и нагони на них страх; авось подействуют всего лучше ваши слова и тем успокоятся жители».

Еще накануне получения этого письма Державин, не желая подчиняться распоряжениям Кречетникова и признавать в Бошняке начальника, просил главнокомандующего, князя Щербатова, разъяснить, кому быть начальником в Саратове, и самонадеянно говорил, что он «подвиг» саратовские власти «сделать приуготовление»; что он отправится сам в Саратов, «ибо мне хочется, – писал он[772], – чтоб там через досугу мой все было в порядке и в готовности (?!)».

«По происшедшему в Казани несчастливому приключению, – писал в тот же день Державин генералу фон Брандту[773], – народ, о сем известившись, в крайнем колебании. Хотя не можно ничего сказать о каком-либо явном замешательстве, однако по тайному слуху все ждут чаемого ими Петра Федоровича, Внедрившаяся в сердца язва, начавшая утоляться, кажется, оживляется и будто ждет только случая открыть себя. Ни разум, ни истинная проповедь о милосердии всемилостивейшей нашей государыни, ничто не может извлечь укоренившегося грубого и невежественного мнения.

Кажется бы, нужно несколько преступников в сей край прислать для казни; авось либо незримое здесь и страшное то позорище даст несколько иные мысли».

Отправив эти донесение, Державин 28 июля получил вышеприведенное нами письмо Свербеева и, желая сохранить за собой мнение человека влиятельного, в тот же день поскакал в Саратов нагонять страх и подливать масло в загоравшийся уже огонь несогласий.

Накануне приезда Державина в городе получено было известие, что Пугачев прошел уже Алатырь и занял Саранск, находившийся не далее 800 верст от Саратова, и тогда Бошняк успел собрать наскоро до 40 человек и отправил их на работу укрепления. Рабочие эти были большей частью женщины и малолетние с деревянными лопатами, и потому успех работ не отвечал принятому решению построить укрепление по возможности в кратчайший срок. Видя безуспешность работы, М. Ладыженский собрал в тот же день совет, в который были приглашены: комендант, члены опекунства иностранных, главный судья низовой соляной конторы Жуков, ратман саратовского магистрата и несколько «первостатейных» купцов. Совещавшиеся опять признали невозможным укреплять весь город и решили построить укрепление у провиантских магазинов, причем ратман и купцы обещали вооружить от себя до 500 человек и обязались подпиской прислать на другой день на работу по одному человеку с каждого купеческого двора, а «если нужда потребует, то, сверх того, прибавить сколько будет можно»[774]. На вопрос о средствах вооружения этого укрепления саратовский комендант отвечал, что для девяти находящихся при воеводской канцелярии чугунных пушек он успел сделать 90 зарядов. Признавая это число слишком недостаточным, собрание постановило поручить освидетельствовать городские пушки артиллерии майору Семанжу, рассортировать снаряды, а коменданту прислать в контору опекунства ведомость о численности его команды и сведение, сколько он может приготовить еще снарядов.

Такое постановление устраняло не только всякую самостоятельность саратовского коменданта, но и лишало его первенства в защите города. Полковник Бошняк не мог помириться со второстепенной ролью и передать главенство в руки Ладыженского.

Саратовский комендант отказался принять участие в постройке укрепления, доказывая, что оно будет совершенно в стороне от города и притом в яме, так что защищать его невозможно. Он советовал возобновить прежний городской вал, обнести его снаружи рвом с палисадом, построить на нем батареи, а впереди рва накидать рогатки. Бошняк доказывал, что если город будет защищен, то и провиантские магазины будут целы; что если предлагаемые им средства будут приведены в исполнение, то Саратов будет достаточно обеспечен от покушений мятежников. Он требовал, чтобы Ладыженский вместе с ним осмотрел городской вал, присовокупляя, что пушек своих для исправления в артиллерийскую команду при опекунстве не отдаст, и просил прислать ему человек до 20 рядовых для делания зарядов.

Предоставляя опекунству иностранных построить небольшое укрепление у магазинов, полковник Бошняк говорил, что оставить город без защиты он не может, потому «что церкви Божии будут обнажены, к тому же острог с колодниками и немалое число вина останется на расхищение злодеям».

Ладыженский и его клевреты доказывали, что город защищать не стоит; что после пожара он имеет весьма мало строений, что большинство населения живет в шалашах и возобновлять городской вал не позволяет время.

Пререкания эти повели к тому, что ни та ни другая сторона не приступали к работам, и тогда Ладыженский вместе с Державиным отправились сами к Бошняку для совещаний. Они согласились, чтобы внутри города сделать укрепление, которое заключило бы в себе: собор, женский монастырь, Никольскую и Казанскую церкви, дом соляной конторы, воеводскую канцелярию с острогом и винные погреба. Ладыженский составил план такому укреплению, но Бошняк отказался его принять потому, как доносил он впоследствии[775], что тогда пришлось бы сломать многие дома, «дабы удобнее по неприятелю пальбу производить». Саратовский комендант справедливо говорил, что, оставляя эти дома, мы даем средства неприятелю подойти безнаказанно к укреплению и укрыться в них. Тогда Ладыженский взял на себя труд, ничем не оправдываемый, разъяснить Бошняку его положения.

«Я не могу надивиться вашему упрямству и непостоянным рассуждениям, – писал Ладыженский саратовскому коменданту[776], – ибо вы в один день соглашались и с подписанного вами приговора отступили, не ведаю почему; я не вижу никаких правильных резонов отступать вам от собственных ваших мыслей. У меня инженеров хотя и нет в команде, а артиллерийские иные больны, а иные заняты при команде, но совсем тем капитана Дурова к вам посылаю, а притом по-приятельски прочтите посланную при сем бумажку[777], по которой вы ясно увидите должность вашу и можете из того заключить, что вы только возмечтали быть комендантом, будто в крепости. Вам надлежит наперед взвесить на весах пользу и бесполезность мест и стараться споспешествовать общей и государственной пользе, а не отвращать благонамеренных людей, кои готовы были положенное исполнить. Конторе же не безызвестно и то, что вы последовали более прошению или совету пахотных солдат, бобылей, коим о существе дела и знать не должно, а быть слепо в повелениях воеводской канцелярии, которой вы теперь управляете, ибо по собственной вашей должности не можете вы, кроме батальонных солдат, никому делать приказание. Впрочем, желаю вам успеха, а контора не соглашается оставить великой провиантский магазин без закрытия, ибо лучше потерять деньги, нежели хлеб, потому что, потеряв оный, уморим двадцать пять тысяч народа с голоду. Вы требуете ответов от конторы, которая не будет вам приятно отвечать, и, того хуже, зовете вы меня в воеводскую канцелярию смотреть вашего плана, кажется, забывшись[778]. Пожалуй, государь мой, высеки ты этого дурака писаря, который вашим постоянством поколебал. Впрочем, верьте, что я по-прежнему ваш усердный слуга.

Р. S. Пишу к вам партикулярно для того, что не хочется еще вас обличить, однако неминуемо контора принуждена будет представить куда надлежит. Ведь пушки-то, братец, не у коменданта, но у воеводской канцелярии в команде».

Эта грубая и недостойная выходка была усилена еще письмом, написанным Г.Р. Державиным, не имевшим на то ни повода, ни права и присоединившимся к Ладыженскому по своей взбалмошности.

«Когда вам, – писал Державин Бошняку, – его превосходительство г. астраханский губернатор П.Н. Кречетников, отъезжая отсюда, не дал знать, с чем я прислан в страну сию, то через сие имею честь вашему высокоблагородию сказать, что я прислан сюда от его высокопревосходительства покойного генерал-аншефа и кавалера А.И. Бибикова, вследствие именного ее императорского величества высочайшего повеление по секретной комиссии и предписано по моим требованием исполнять все»[779].

Нося мундир Преображенского полка почти случайно, только потому, что состоял в чине поручика, не имея никакого понятия о военной службе и дисциплине и об обязанностях и правах коменданта и толкуя по-своему полномочия, ему данные, Державин явился слепым орудием Ладыженского. Он уверял, что относительно укрепления города Бошняк не может спорить с Ладыженским, «яко служащим [служившим?] штаб-офицером в инженерном корпусе», и должен подчиниться ему.

Что же касается до желания коменданта защищать город и церкви Божии, «то на сие, – писал забывшийся Державин, – окромя всех господ штаб– и обер-офицеров, находящихся здесь, согласных со мной, объяснить вам имея, что комендант вверенной себе крепости никак до конца жизни своей покинуть не должен, тогда, когда уже он имеет ее укрепленной и довольной людьми и потребностью в защите оной; ежели ж всего оного не имеет, так как теперь и сожженный город Саратов, имеющий единственное именование города, то должен он непременно находить способы, чтоб укрепиться в пристойном но правилам архитектуры месте и в нем иметь от неприятеля оборону. Мы же, как в вышеупомянутом определении согласились, чтоб малое число оставить для защиты ретраншемента, а с прочими силами идти навстречу злодея; то чем вы свой обширный вал, выходя навстречу злодею, защищать будете, это никому не понятно. Да и какое вы, не зная инженерного искусства, лучшее укрепление сделать хотите, то также всем благоразумным неизвестно. Церкви Божии защищать, конечно, должно; но как церковь не что иное есть, как собрание людей правоверных, следовательно, ежели вы благоразумно защитите оных, то в них защитите и церковь».

Играя дерзко словами, молодой поручик увлекся до того, что потребовал от полковника Бошняка ответа, сам не зная какого, для донесения П. Потемкину, «яко непосредственному начальнику высочайшей ее величества власти» (?!).

Что подразумевалось под последним – трудно понять потому, что П.С. Потемкин был не более как начальник секретных комиссий, сам не имевший никакой административной власти на театре действий. Полковник Бошняк знал это хорошо и не без удивления читал заявление Державина, что «мы, находящиеся здесь штаб– и обер-офицеры, приемлем всю тягость законов на себя, что [если] вы оставите свой пустой, обширный и укреплению неспособный лоскут земли, именуемый вами крепостью Саратовской».

Не обращая внимания на полученные письма, полковник Бошняк 30 июля отправился к Ладыженскому и старался доказать ему, что предполагаемое укрепление провиантских магазинов не имеет цели, что по отдаленности от города трудно перевезти и собрать в нем имущество жителей, что гораздо лучше перенести укрепление на московскую дорогу близ каменной часовни, куда и перевезти если не весь, то часть провианта. Вновь избираемое место для укрепления изобиловало водой и находилось на прямом пути наступления мятежников и, следовательно, имело более важное значение, чем построенное в стороне и вдали от города у провиантских магазинов. Ладыженский не согласился с доказательствами коменданта и объявил, что не даст ни своих команд, ни мастеровых для исправления городских орудий[780].

Возвратившись домой, полковник Бошняк получил предписание астраханского губернатора Кречетникова, вновь требовавшего, чтобы комендант взял на себя оборону города.

«В околичностях Саратова и в самом городе, – писал Кречетников Бошняку[781], – принять вам от такового злодейского стремления по указам е. и. в. предосторожность, к чему находящихся тамо во всех командах воинских людей собрав, употребить на защиту и отпор в случае нападения, а именно: всех состоящих при опекунской и соляной конторах казаков истребовать, несмотря ни на какие их отговорки. Буде бы опекунская контора стала отзываться, что из них часть употреблена к обмежеванию земель, которое по сему самокрайнейшему и опаснейшему случаю должно теперь оставить; так же бы и артиллерийскую ведомства ее команду иметь в собрании, со всей артиллерией и снаряды, во всякой готовой к обороне исправности, дабы из казаков ни малейшей части, как то при мне в Саратове было, у них не оставалось, но все бы они отданы были в команду и распоряжения ваше, на отпор и прогнание вышеписанного злодея и его воровских партий.

Сей ордер мой обеих контор гг. присутствующим секретно объявить и с ними купно посоветовав, поступить в недопущении распространения злодейства вдаль, с единодушной мыслью помня всякому долг свой, как верным е. и. в. рабам, по данной присяге и по воинским регулам принадлежит, не щадя живота обратить единственно свои силы сего злодея всемерно отразить».

С этим предписанием Бошняк в тот же день вторично поехал к Ладыженскому, который, будучи поддержан Державиным, настаивал на своем, но потом объявил, что приедет посмотреть место, избранное комендантом для укрепления. Произведенный осмотр не привел к соглашению, а заявление коменданта, чтобы все военные команды были отданы в его распоряжение, заставило Ладыженского собрать своих клевретов на совещание и пригласить в присутствие и полковника Бошняка. Последний, на требование собравшихся укрепить провиантские магазины, отвечал, что построить небольшое укрепление здесь необходимо, но что главнейшей целью должна быть защита города; что для этого необходимо построить укрепление впереди города, на пути наступление неприятеля, а не сбоку. При этом Бошняк повторил свое требование о передаче в его распоряжение всех команд и о присылке 20 человек артиллеристов. Ладыженский не соглашался исполнить требование, говоря, что опекунская контора «г/ губернатора не под властью», а Державин и другие «всячески, – доносил Бошняк[782], – ругательскими и весьма бесчестными словами поносили и бранили, и он, г. Державин, намерялся меня, яко совсем, по их мнению, осужденного, арестовать, в чем я при теперешнем весьма нужном случае, ваше превосходительство, и не утруждаю, а после буду просить должной по законам сатисфакции».

После такой сцены комендант не мог принимать участия в совещаниях, и тогда на следующее утро, 1 августа, Державин явился в магистрат и потребовал, чтобы немедленно было приступлено к постройке укрепления и чтобы высланы были на работу все способные, не исключая ни одного человека. Гвардии поручик убеждал защищаться до последней капли крови и грозил, что, если кто выкажет недостаток усердия, тот будет признан изменником, скован и отослан в секретную комиссию. Испуганные такой угрозой купцы дали подписку, что в случае колебания или перехода на сторону мятежников сами себя обрекают на смертную казнь. Не довольствуясь этим и желая увеличить число своих сторонников, Ладыженский и Державин пригласили тайком в присутствие, помимо Бошняка, его подчиненных: майоров Бутыркина, Салманова, Зоргера, Быкова и Тимонина. Все они, руководимые, конечно, Ладыженским и Державиным, составили и подписали следующее постановление[783]:

«1774 года августа 1-го дня, в конторе опекунства иностранных в собрании присутствующих, здешнего коменданта[784] и находящихся здесь штаб– и обер-офицеров советовано было, чтоб к безопасности здешнего города и к спасению жителей и их имение сделать следующие учреждение:

1) В том месте, где конторские магазины, сделать земляное укрепление, к которому здешнее купечество согласилось дать рабочих людей, и работу сию, начав с сего числа, продолжать денно и нощно с неустанной прилежностью; а дабы скорее окончить можно было сие укрепление, то назначено оное ныне с великим против прежнего уменьшением, по той точно причине, что по короткости времени обширнее оного сделать нельзя. Наипаче же на присланное сего числа от коменданта письменное мнение, чтоб всех воинских служителей конторы отдать в его команду, согласиться никак не можно, ибо главный судья конторы опекунства иностранных, будучи в чине бригадирском и начальником над состоящей в конторском ведомстве командой, в команде у него, коменданта, состоять не может. Что ж принадлежит и до другого мнения его, коменданта, чтоб к закрытию города сделать другое укрепление и батареи, из которых одну – у московских ворот, а другую – у моста, построенного близ Волги, через овраг, то и на сие также согласиться никак нельзя, потому что в таком случае досталось бы весьма малое число имеющихся ныне орудий и небольшую здешнюю команду разделить в разные места, которых на такую великую обширность тех батарей закрывать будет совсем неудобно.

2) Как скоро в приближении к здешнему городу злодеев верное известие получено будет, то оставив в том укреплении надобное по рассмотрению число военных людей, с прочей командой, как ведомства конторского, так и батальонного, идти навстречу злодеям и стараться сколь возможно, отрезывая оных от нападения на город, разбить и переловить злодеев (?). А для того коменданту сего ж числа прислать известие, сколько здешнего батальона и здешних казаков служащих, отставных и неопределенных, а к тому, ежели способны и надежны будут, то и из обывателей с ружьями против злодеев употребить можно будет.

3) Имеющиеся в городе пушки артиллерии майору Семанжу все освидетельствовать и если найдутся, кроме тех десяти, о которых комендант уверял, что они годны, то оные отобрав, прибрать к калибру ядра и по скорости сделать хотя из одного дерева лафеты, дабы все оные в назначенном укреплении к защите употребились; и хотя комендант, несмотря ни на какие всех предложения и ясные доказательства, упорно остается при своем мнении, чтоб в сие укрепление пушек городских не брать, а расставить оные около города, сделав батареи; а притом отказался от подписания постановляемого на сем совете определения, но как мнение его к защите здешнего города столько нерешительно, что с 24-го числа июля он, продолжая почти всякий день непонятные отговорки, поныне ни на чем не утвердился и потому к безопасности здешнего города никакого начала не сделано и время почти упущено, – чего ради нижеподписавшиеся согласно определили: несмотря на несогласие коменданта по вышеписанному учреждению делать непременно исполнение; а сверх того, коменданту дать знать об учиненных от конторы около города разъездах, в которых оные местах, с тем чтобы и он из здешних казаков к тем разъездам прибавил еще для примечание о злодеях в другие места.

В рассуждении же того, что надлежит накрепко остерегаться, дабы помянутые злодеи не покусились прокрасться р. Волгой и к тому не могли употребить из множества стоящих перед городом судов, коменданту, в случае близости злодеев к городу, оные приказать затопить или сжечь, а для лучшей предосторожности к пресечению побегу водой, в укреплении у магазинов сделать на берегу батареи; состоящий ныне близ казарм артиллерийский лагерь перенести ближе к городу на высокое место, с которого бы удобнее было видеть приближения злодеев; а как скоро означенное укрепление у магазинов будет готово и комендант других лучших мер, кроме тех, о коих он доныне объявлял, иметь не будет, в таком случае содержащихся в остроге колодников, тако ж и состоящую в ведомстве воеводской канцелярии казну перевезти в оное укрепление и, вырыв ямы, поместить в оных; вино ж казенное, хранящееся в городе в выходах, погрузя на суда и спустя вниз остановиться у оного укрепление.

И для исполнения всего вышеписанного послать к нему, коменданту, с сего приговора при указе копию, а что касается до подписания сего по старшинству, то все согласились для скорейшего окончания, подписываться не разбирая старшинства, а кому как случится».

Полковник Бошняк отказался принять это постановление и донес о том Кречетникову, а Ладыженский еще с 30 июля начал строить свое укрепление, для чего купечество выслало ему тысячу человек рабочих. На следующий день, т. е. 1 августа, когда происходило совещание, рабочие не явились и бывшие в совете купцы объявили, что обывателям запрещено от полиции идти на работу. Призвали в совет полицеймейстера, но он заявил, что комендант не велел наряжать только пахотных солдат, бобылей и цеховых, а остальным предоставил на усмотрение, идти ли на работу или нет. Ладыженский отправил Свербеева к полковнику Бошняку спросить, «для чего он делает такой разврат между городскими жителями»[785], а Державин написал в магистрат, требуя ответа в нарушении данного ими письменного обязательства. Купечество испугалось, нарядило рабочих, и Державин писал П.С. Потемкину, что много труда и хлопот употребил он на борьбу с комендантом, но что «теперь привел в порядок»[786].

Последние слова были, конечно, пустой фразой и ни порядка, ни соглашения в Саратове не последовало. Свербееву Бошняк отвечал, что не разделяет необходимости строить укрепление у магазинов и потому считает лишним посылать туда рабочих. Вместе с тем саратовский комендант препроводил к Державину, без всяких объяснений, копию с только что полученного предписания астраханского губернатора[787]. Кречетников поручал объявить Державину, чтоб он оставил Саратов и пребывал на Иргизе «неподвижным»[788].

«На сие, – отвечал дерзко Державин[789], – вашему высокоблагородию сказать имею, что его превосходительство г. генерал-майор преминовать [забыть] изволил, что ему покойный генерал-аншеф А.И. Бибиков обо мне сообщить изволил. Ему написано было, что вследствие именного е. и. в. повеления я послан в сию область и ему предписано было во всех моих просьбах вспомоществовать[790]. Но как его превосходительству о существе всей моей комиссии и ее потребностях знать не дано, но река Иргиз не есть единственный мой пост и что не по пустому требовал я в бытность его превосходительства в Саратове от конторы опекунства иностранных команду[791], то апробовано от вышних моих начальников мне с похвалой. Сей мой отзыв в самом его оригинале его превосходительству поднесть можно»[792].

Таким образом, вопрос о защите Саратова не подвигался вперед. Ладыженский и его компания строили свое укрепление, а Бошняк успел возобновить очень небольшую часть городского вала и устроить несколько батарей. Меры, принятые обеими сторонами, не имели никакого значения в военном отношении, и благодаря спорам город остался беззащитным.

Мы остановились весьма подробно на саратовских пререканиях с той целью, чтобы выяснить, кто был причиной неурядицы, и определить права спорящих на вмешательство в дела, до них не относившиеся.

Кречетников, уезжая из Саратова, поручил коменданту полковнику Бошняку «все управление по городу воинских дел». Об этом было известно Ладыженскому, Державину и главнокомандующему князю Щербатову. Все они были люди военные, обязанные знать, что начальник или комендант в городе есть полный распорядитель и хозяин, которому подчиняются все команды и жители, хотя бы среди их находились и лица, старшие по чину и званию, чем комендант. Права коменданта и его обязанности не есть продукт нынешнего века – они были те же и в прошлом столетии. Со времени Петра I права и обязанности коменданта были известны и обязательны для всех военных, знающих службу, дисциплину и не носивших военный мундир по одному названию. Полковник Бошняк подлежит упреку в том, что при начале разногласий не выслал из города Ладыженского и Державина, на что имел полное право по закону и по предоставленной ему власти. Не Державину следовало грозить арестом Бошняку, а последнему арестовать пылкого юношу. Не решаясь на эту меру, саратовский комендант дал средство развиться беспорядкам, дал случай Ладыженскому и Державину написать постыдные для них письма и подорвал в глазах городского населения свое значение и власть. В возникших спорах жители Саратова видели в Ладыженском и Державине деятелей, вмешивавшихся как бы по праву в разрешение вопроса о защите города, и, конечно, от усмотрения населения зависело присоединиться к той или другой стороне. Права Ладыженского заключались в управлении саратовскими колониями, находившимися вне города, а Державина – ловить Пугачева, когда он появится на реке Иргизе и в окрестностях Малыковки. Других полномочий Державину мы не знаем и в изданной Я.К. Гротом обширной переписке поэта их не находим. Тем не менее Державин заявляет себя уполномоченным сохранять здешние места (?), и уверяет, что все требования его должны исполняться беспрекословно[793]. Молодой поручик забывается до того, что без всякого права требует отчета от полковника Бошняка, грозит ему донести своему начальнику, П.С. Потемкину, которому присваивает небывалый титул, и с решимостью, достойной лучшей участи, заявляет коменданту, что если он его послушает, то Державин принимает всю тягость законов на себя. Будучи слепым орудием Ладыженского, Державин с своим патроном отказываются исполнить категорическое приказание губернатора, призывают в заседание, без ведома коменданта, его подчиненных, подрывают тем дисциплину и уничтожают последние средства к защите. Планы их и Бошняка по укреплению города не имеют ни стратегического, ни тактического значения, но последнее решение саратовского коменданта укрепиться на московской дороге, впереди города, прямо на пути наступления неприятеля, должно признать наиболее правильным, но не осуществившимся.

Людям военным ясно видно, кто был виноват в саратовском несчастий; но, обвиняя Ладыженского и Державина, необходимо вспомнить, что то был несчастный период деятельности князя Щербатова и разделение власти. В этот период не было единства в действиях, явилось несколько распорядителей, и исполнители не знали, кого слушать. Зная из письма Кречетникова, что Бошняк назначен руководителем обороны, князь Щербатов ободряет Державина за то, что тот его не слушает. П.С. Потемкин, присланный только для заведывания секретными комиссиями и обязанный заниматься следствием и сортировкой преступников, к нему присылаемых, вмешивается без всякого права в административные и военные дела в отдаленном крае. «К крайнему оскорблению, – пишет он Державину[794], – получил я ваш рапорт, что полковник и саратовский комендант Бошняк, забывая долг свой (?!), не только не вспомоществует благому учреждению вашему к охранению Саратова, но и препятствует укреплять оный: того для объявите ему, что я именем е. и. в. объявляю, что ежели он что-либо упустит к воспринятой мер должных… тогда я данной мне властью (?!) от ее величества по всем строгим законам учиню над ним суд (?!)».

Итак, повсюду отсутствия сознания своего долга, превышение власти, вмешательство в чужие дела; я лучше и выше, чем ты, – вот взгляд и понятие правительственных деятелей этого периода, вот причина легкого успеха самозванца.

Но явился новый главнокомандующий, граф П.И. Панин, и все эти деятели, зная его характер, сами заключили себя в те рамки, которые были им назначены. К сожалению, это было поздно, и Саратов успел испытать на себе всю тяжесть этой неурядицы.

Прискакавши из Петровска в Саратов в четыре часа утра 5 августа, Державин и его спутники объявили, что казаки изменили и что Петровск занят мятежниками. Известие это произвело большое замешательство среди населения: многие искали спасение в бегстве, другие грузили свое имущество на суда и намерены были спуститься вниз по Волге. Владельцев судов было очень немного, но почти все правительственные учреждения располагали ими и торопились грузить на суда деньги и дела. По распоряжению Ладыженского было взято судно с невыгруженной еще мукой, и в него было погружено имущество Ладыженского, 15 тысяч руб. денег и часть дел конторы опекунства иностранных. Для отправления остальных дел и оставшихся сумм необходимо было другое судно, которое и было отыскано к вечеру 5 августа казначеем, поручиком Стихеусом, и нагружено при помощи караульных и находившихся в Саратове колонистов. За неимением лошадей все дела и деньги переносились на руках, и потому работы были окончены перед самым появлением мятежников в виду города[795]. Главный судья соляной низовой конторы Жуков нагрузил на судно свои вещи, дела, до 3 тысяч руб. денег и поручил их охранение чиновнику Соболеву с 20 человеками саратовских казаков[796]. Полковник Бошняк также отправил на судно главнейшие дела и денежную казну, состоявшую из 51 858 руб. 23 коп., и поручил сохранение ее штатной команды поручику Алексееву[797].

Вместе с тем саратовский комендант собрал со всех караулов нижних чинов саратовского батальона и к вечеру вывел их вместе с казаками «в сделанный прежде сего перед саратовским селением вал» и окружил его рогатками. Ладыженский и Державин все еще пытались склонить Бошняка к принятию их плана – идти со всеми силами навстречу Пугачеву. Наученный опытом, Бошняк не мог согласиться с этим, ибо знал, что первый успех действий лежит в единодушии и в единстве командования, а вопрос о том, кому быть начальником, возбудил бы опять нескончаемые споры. Бошняк не принял предложения, и тогда Державин заявил, что как за Пугачевым следуют преследующие его отряды и могут нагнать самозванца дня через три, то весь вопрос о защите Саратова сводится к тому, чтобы задержать на это время мятежников перед городом. Он предлагал накидать грудной вал из кулей муки и извести и при содействии орудий отсиживаться в нем до прибытия преследующих отрядов. План этот был также признан неудобоисполнимым по краткости времени.

Тогда Ладыженский предписал артиллерии майору Семанжу присоединить к себе волжских и оставшихся донских казаков, выступить с фузилерной ротой против Пугачева, стараться разбить его и до Саратова не допустить. В случае же неудачи соединиться с отрядом полковника Бошняка и действовать по его указаниям.

Отойдя версты две от Саратова, по направлению к Петровску, майор Семанж остановился с своим отрядом, состоявшим из 4 офицеров, 321 рядового, 62 человек волжских и 10 донских казаков – всего 397 человек. Выслав в разъезды волжских казаков, под начальством есаула Тарарина, майор Семанж провел так ночь с 5 на 6 августа. Позади его, близ самого города, перед московскими воротами, за укреплением, имевшим впереди ров и рогатки, стоял полковник Бошняк с 30 офицерами и 180 рядовыми саратовского батальона. Это было все, что мог собрать комендант из регулярных войск для защиты города[798], если не считать 150 человек плохо вооруженных разночинцев, собранных купечеством и расположившихся на правом фланге между укреплением и Соколовой горой.

Занятая защитниками позиция не представляла никаких удобств: правее ее находилась Соколова гора, командовавшая всей местностью и городом, а левее открытое поле, доставлявшее неприятелю возможность обойти укрепление с тыла. Протяжение вала не соответствовало числу защитников. «Жители без начальника, – говорит Державин с иронией[799], – и толпы без присмотра собирались где хотели… тут я вообразил, что это ратует на Тамерлана некакий древний воевода: нарядный был беспорядок!» Не надо забывать, что Державин и Ладыженский сделали с своей стороны все, чтобы подорвать значение коменданта, оставить население без начальника и произвести нарядный беспорядок. В своих записках Державин употребил все средства, чтобы очернить Бошняка, сообщил несколько сплетен, которых мы повторять не станем, и, напротив, старался выставить свою деятельность в лучшем свете. Он уверяет, что выпросил у Семанжа роту, которая не имела офицера, и намерен был сражаться в общих рядах, но поздно вечером получил донесение своего поверенного Герасимова, что собранные на помощь Саратову 500 человек крестьян начали волноваться. Воспользовавшись этим донесением, как удобным случаем к тому, чтобы уехать из города, Державин в ту же ночь отправился в село Чердынь, где находилось его ополчение[800], а наутро 6 августа полковник Бошняк узнал, что и Ладыженский сел на судно, предпочитая сохранение собственной жизни защите города.

«Напоследок, – сказано в журнале опекунства[801], – примечено было весьма ясно нехотение г. коменданта зависеть но крайней мере от советов г. статского советника Ладыженского, яко старшего перед ним, и что самое то, может, и прежде препятствовало ему соглашаться на предлагаемые к предосторожности от злодеев средства и оставляло его в нерешимости. Итак, чтобы от того не произошло худшего еще замешательства (?), решился г. статский советник с прочими, бывшими с ним, оставить защиту города в диспозицию оного коменданта, а самому с денежной казной, сколько оной за вышесказанными неудобностями спасти удастся, с письменными делами и со всей конторой удалиться в безопасное место».

Избавившись от своих антагонистов, Бошняк мог считать теперь себя единственным распорядителем по защите, хотя в условиях крайне невыгодных: силы его были ничтожны, позиция слаба, да и оборонялась-то она небольшим числом орудий, на дурных лафетах.

Утром 6 августа находившийся в разъездах есаул Тарарин прибыл к отряду майора Семанжа и объявил, что мятежники приближаются к Саратову, что все бывшие с ним казаки передались на сторону самозванца и он сам, Тарарин, избавился от плена только тем, что заколол двух человек, гнавшихся за ним, и успел ускакать. Заявление это обескуражило отряд, 10 человек донских казаков также передались на сторону мятежников, и майор Семанж, получив приказание Бошняка отступать, стал отходить к городу в виду появившегося уже неприятеля.

Рано утром, 5 августа, Пугачев оставил свой лагерь у Петровска и двинулся к Саратову с толпой, простиравшейся до 4 тысяч человек с 13 орудиями. Собственно вооруженных было не более 2 тысяч человек, а остальные «с вилами, чекушками, дрючьем, а прочие и безо всего»[802].

Остановившись на ночлеге, самозванец вспомнил, что плененные им под Петровском донцы не приведены еще к присяге, и потому он потребовал к себе сначала Мелехова, а потом и остальных.

– Был ли ты у присяги? – спросил Пугачев.

– Не был, – отвечал Мелехов.

Самозванец подал ему золоченую медаль, установленную за франкфуртское сражение.

– Жалует тебя Бог и государь, – сказал он при этом, – служи верно.

Мелехов взял медаль и поцеловал руку Пугачева; точно такими же медалями пожалованы были хорунжие Колобродов и Попов. Все остальные казаки приведены к присяге перед образом в медных складнях, и им объявлено, что назначается жалованье по 12, а старшинам по 20 рублей, и тотчас же выдано медной монетой.

Утром 6 августа мятежники широкой полосой подошли к Саратову: часть их шла по московской дороге, а другая направилась левее этой дороги – на Соколову гору. Полковник Бошняк выслал саратовских казаков и приказал им отхватить мелкие партии неприятеля, подъезжавшие к городу для рекогносцировки. Высланные казаки завели с прибывшими переговоры, остались в толпе, а возвратившиеся два человека объявили, что сторонники самозванца требуют уполномоченного для переговоров. Среди жителей, и в особенности купечества, заметно было колебание, и на устах как бы вопрос: не лучше ли покориться. Ратман и есаул саратовских казаков Винокуров просили купца Федора Кобякова съездить и узнать, зачем мятежники зовут уполномоченного? Кобяков поехал, и лишь только остановился на горе для переговоров, как Бошняк приказал открыть огонь по собравшейся толпе. Выстрелы защитников вызвали негодование со стороны купечества. Бургомистр Матвей Протопопов с горечью выговаривал Бошняку, что эти выстрелы лишили их лучшего купца в городе.

Между тем Кобяков был отведен к Пугачеву, который расположился у зимовья саратовского колониста Пилисова, верстах в трех от города. Зная, что самозванец вешает всех ему противящихся, Кобяков поклонился ему в ноги.

– Ты что за человек? – спросил Пугачев.

– Саратовский житель Кобяков. Прислан к вашему величеству от города, чтобы вы пожаловали манифест. Народ желает вам служить, да только нет манифеста.

Пугачев передал ему манифест и приказал показать казачьему есаулу Винокурову, но Кобяков, приехав в Саратов, отдал полковнику Бошняку, который, не читая его, изорвал и топтал ногами. Тем не менее купцы заявили, что они драться не будут, и стали расходиться по домам, а Кобяков, разъезжая верхом на лошади перед солдатами, кричал им: «Поберегите своих!» Бошняк приказал арестовать Кобякова, но его не слушали, так как выстрелы мятежников произвели уже всеобщий переполох.

Пугачевцы выставили на Соколовой горе восемь орудий, но все они были настолько малого калибра, что снаряды только одного орудия достигали укрепления. Несмотря на то, при первых выстрелах жители начали перебегать на сторону самозванца, сначала поодиночке, а потом толпами. Находившийся на крайней батарее с 12 канонирами прапорщик Григорий Соснин оставил батарею и, подойдя к царицынским воротам, кричал городничему, чтобы тот отворил их. Мятежники хлынули в отворенные ворота и рассыпались по городу. Соснин был отведен с своей командой к самозванцу, отдал ему честь «всем фронтом», стал на колени и передал свое оружие.

Появление мятежников в городе вызвало всеобщую панику: стоявшие за укреплением пахотные солдаты и вооруженные разночинцы бежали в толпу; их примеру последовали состоявшие при опекунстве иностранных колонистов 357 человек нижних чинов 1-го фузилерного артиллерийского полка, вышедшие из укрепления под предлогом вылазки и под начальством своих офицеров, князя Баратаева и Буданова, передавшиеся неприятелю. По прибытии в стан самозванца все передавшиеся солдаты получали по 2 и по 4 руб. награды[803].

Видя измену, полковник Бошняк решился отступить и приказал командиру саратовского батальона майору Салманову с одной половиной выходить за ретраншемент. Салманов выказал нерешительность, последствием которой было замешательство в рядах. Полковник Бошняк приказал майору Зоргеру принять начальство, но майор Бутыркин просил оставить Салманова, чтобы не произвести еще большего расстройства между солдатами. Согласившись на последнюю просьбу, Бошняк приказал построить каре и отступать, но вместо того Салманов скомандовал: «По рядам налево» – и пошел на Соколову гору. Солдаты, в числе 292 человек, побросали ружья и пошли за своим майором; Бошняк успел только удержать у себя знамена. Приведенные к Пугачеву, Салманов и его команда стали на колени; тут же стояла и фузилерная рота.

– Пленные, ступайте в лагерь, – сказал им Пугачев, сняв шапку.

Батальон двинулся с барабанным боем и по приходе в лагерь был приведен к присяге. Впоследствии Салманов уверял, что изменил, думая найти в Пугачеве истинного государя. «Не утаиваю, – говорил он[804], – перед всемилостивейшей государыней моей, как перед Богом, моих тогдашних мыслей, что я не надеялся никакой лжи быть, а думал увидеть государя». Разочарование было полное, и на самом деле Салманов «усмотрел неистовство и похабство в злодее, признал за истину, что он вор, разбойник и самозванец»[805].

Оставшись с майором Семанжем, 26 штаб– и обер-офицерами и с 40 нижними чинами, Бошняк приказал оторвать полотна знамен от древок, спрятал их и, пробившись сквозь окружающую его толпу мятежников, отступил по дороге к Царицыну.

Преследуя отступавших на протяжении шести верст, сообщники самозванца были остановлены наступившей ночью, и Бошняк с горстью храбрых дошел до деревни Несветаевки на берегу Волги, ночью сел на лодки и 11 августа благополучно прибыл в Царицын[806]. Денежные суммы и часть дел воеводской канцелярии были спасены.

Не так удачны были распоряжения Ладыженского и Жукова. Одно из двух судов опекунства иностранных дел было остановлено крестьянами у села Рождественского и разграблено[807]. Для судна соляной конторы ветер оказался противным, и, когда другие спускались вниз по Волге, судно соляной конторы одно не могло этого сделать, распустило паруса и пошло вверх. Находившиеся с чиновником Соболевым 20 человек саратовских казаков взбунтовались, и судно было разграблено.

С отступлением Бошняка сподвижники самозванца сделались полными хозяевами города: они выпустили арестантов, открыли винные погреба и предались полнейшему неистовству. Казенные и частные дома были разграблены, многие жители подверглись мучительной смерти без разбора пола и возраста; «многие остались без пропитания и доведены до сущего убожества»[808].

Пьяные толпами бегали по улицам, грабили правого и виноватого, а всех противящихся убивали. На улицах валялось множество мертвых тел, и никто их не убирал. Лавки, кабаки, богатые дома и даже церкви были ограблены, и все ценное уносилось на Соколову гору, в лагерь самозванца. Там было поставлено несколько виселиц, на которых вешали без разбора мужчин и женщин, бурлаков, купцов и всякого звания людей. Перечислить число убитых и повешенных было бы напрасной попыткой. Большинство населения, желая избежать казни, тянулось на Соколову гору и у ставки Пугачева принимало подданство. Полупьяные священники приводили к присяге всех желающих, а ближайшие пособники самозванца стригли по-казацки в кружало волосы всем годным на государеву службу.

Под вечер 6 августа из лагеря, бывшего в семи верстах от города, Пугачев с яицкими казаками приехал в город и в соборной церкви приводил жителей к присяге. Открыв амбары и соляные склады, самозванец приказал выдавать хлеб и соль безденежно, а убитых погребать не велел. В тот же день явился к Пугачеву казак-пятидесятник Уфимцев, который напомнил ему, что в то время, когда самозванец шел из Яика к Оренбургу, он настиг Уфимцева, гнавшего 300 лошадей, и сторговал тех лошадей за 3500 руб. Лошади были взяты, а деньги не отданы, и потому Уфимцев просил возвратить ему 3500 руб. Признавая претензию справедливой, Пугачев приказал выдать ему деньги, назначил его саратовским комендантом, произвел одного из его сыновей в полковники, а другого определил казаком в свою толпу[809].

На следующий день Пугачев с своими сообщниками приехал к Троицкой церкви, где была спрятана часть денег, принадлежавших опекунской конторе, и приказал сложить их на возы. Тут же к нему явилось до 100 человек бурлаков, плывших по Волге и захвативших одно судно с пожитками разных лиц. Пугачев тотчас же отправился осмотреть добычу, где нашел два бочонка медных денег, сундук с серебряной посудой, 200 руб. серебряных и шесть девиц, в числе которых находились три дочери и племянница бывшего саратовского коменданта Юнгера.

– Какие это женщины? – спросил Пугачев.

– Дворянские, – отвечали самозванцу, – пущенные сиротствовать после погибели отцов и матерей.

Несчастные пленницы обратились к великодушию самозванца, просили защитить их и взять с собой. Но Пугачев их не взял, а приказал строго беречь, не обижать и представить ему в Царицыне. Осмотревши сундуки, самозванец запер их, а ключи бросил в Волгу и, запечатав своей печатью всю добычу, приказал хранить ее, а судну подвигаться вниз вместе с толпой[810].

В Саратове Пугачев взял 5 пушек, 25 789 руб. медной монетой; толпа его и жители разобрали более 19 тысяч четвертей муки и много овса[811].

9 августа Пугачев оставил Саратов и пошел вниз по Волге, а 11-го числа прибыли в город отряды Муфеля и графа Меллина. Не считая себя довольно сильными, чтобы вступить в дело с самозванцем, и поджидая прибытия Михельсона, они остановились в деревне Крюковке, в 55 верстах от города, но когда узнали, что Пугачев ушел из Саратова, то и они продолжали путь[812]. Заняв город, подполковник Муфель выгнал оставшихся мятежников, захватил часть из них в плен и многих повесил. Назначив начальником Саратова члена соляной конторы генерал-аудитора лейтенанта Савельева и поручив ему привести город в порядок, Муфель приказал убитых Пугачевым погребать по христианскому обряду, а убитых сообщников самозванца, «яко непотребных извергов, вытащив по земле за ноги за город, бросить в отдаленности в яму, прикрыв, чтоб не было мерзкого зловония, землей; повешенных же злодеев публично отнюдь не касаться, а оставить их на позор и показание зараженным и колеблющимся разумом от рассеянных злохитрых злодеям плевел людям»[813].

14 августа пришел в Саратов Михельсон, а позади его следовал генерал-майор Мансуров с своим отрядом.

Граф Панин был недоволен действиями графа Меллина и Муфеля. Он поручил Михельсону сделать им замечание за то, что они, во-первых, не подоспели на помощь Саратову, а во-вторых, находясь уже вблизи лагеря самозванца, не решились атаковать мятежников. «Видно, – прибавлял граф П. Панин в ордере Михельсону[814], – что десница Вышняя, снабдившая вас превосходными пред ними дарованиями и мужеством, приготовляет вашей же прославившейся руке сделать последнее поражение сему злейшему врагу России, и я ласкаю себя, что между сим уже вы оное к умножению бессмертной вашей славы и произвесть изволили».

Главнокомандующий предвидел то, что случилось спустя несколько недель, но в то время, когда высказывалась эта надежда, самозванец был еще в нескольких переходах от Михельсона и торопился уйти на юг, пробираясь в промежуток между Волгой и родным ему Доном.

Глава 22

Виды Пугачева при приближении к Дону. – Переговоры его с первой женой у Софьей. – Манифест самозванца Донскому войску. – Формирование на Дону новых полков для защиты границ от мятежников. – Указ Пугачева Антиповской станице и занятие ее мятежниками. – Бой на реке Пролейке. – Занятие Пугачевым Дубовки. – Свидание самозванца с депутатом Горским. – Присоединение к мятежникам Цендена с тремя тысячами калмыков.

Спускаясь на юг и подвигаясь все ближе и ближе к родному Дону, Пугачев не простирал своих видов далее того, чтобы поднять казаков и уйти с ними на Кубань. Он не мечтал о возвращении в Россию, ибо знал, что за ним следуют значительные отряды; но, надеясь встретить сочувствие среди донцов, думал при их содействии прорваться между Волгой и Доном.

Решаясь отправить к ним воззвание и опасаясь, чтобы бывшая при нем первая жена, Софья, не выдала его, он, еще подходя к Саратову, решился объясниться с ней.

От Казани и до Саратова Пугачев никогда не говорил ни с женой, ни с детьми, и лишь во время остановок для обеда или ночлега всегда раскидывали две палатки: «в одной бывала она, Софья, с детьми и с теми девками, которые Пугачеву были ненадобны, а которые надобны, те всегда бывали с ним, по две в его палатке».

«Дорогой же у него было девок с восемь, – показывала Софья[815], – две привезенные из Казани, да ехавши по городам взято шесть, и девки были хорошие, так как написаны». Пугачев не признавал Софью женой, а она открыться ему опасалась, «для того, что он стал такой собака, хоть чуть на кого осердится, то уж и ступай в петлю».

Однажды после обеда самозванец вошел в палатку к Софье и выслал девок вон.

– Что, Дмитриевна, как ты думаешь обо мне? – спросил он жену.

– Да что думать-то, – отвечала она. – Буде не отопрешься, так я твоя жена, а вот это твои дети.

– Это правда, я не отопрусь от вас, только слушай, Дмитриевна, что я тебе скажу: теперь пристали ко мне наши донские казаки и хотят у меня служить, так я тебе приказываю: не равно между ними случатся знакомые, не называй меня Пугачевым, а говори, что я у вас в доме жил, знаком тебе и твоему мужу; и сказывай, что твоего мужа в суде замучили до смерти за то, что меня у себя держал в доме.

– Как я стану это говорить, я, право, не знаю.

– Так и сказывай, что ты жена Пугачева, да не сказывай, что моя, и не говори, что я Пугачев. Ты видишь, что я называюсь ныне государем Петром Федоровичем и все меня за такого почитают. Так смотри же, Дмитриевна, исполняй то, что я тебе велю, а я, когда Бог велит мне быть в Петербурге и меня там примут, тогда тебя не оставлю, а буде не то, так не пеняй – из своих рук саблей голову срублю.

После такого объяснение Софья следовала безусловно приказанию своего мужа.

Заручившись обещанием жены говорить, как ей приказано, Пугачев приказал своему секретарю Дубровскому (он же Иван Трофимов) написать и отправить донцам воззвание следующего содержания.

«Вы уже довольно и обстоятельно знаете, – писал самозванец[816], – что под скипетр и корону нашу почти уже вся Россия добропорядочным образом по прежней своей присяге склонилась. Сверх того, несколько донского и волгского войска оказывают к службе нашей, – по искоренению противников, разорителеи и возмутителен империи дворян, – ревность и усердие и получили себе свободную вольность, нашу монаршую милость и награждение древнего Святых Отцов предание крестом и молитвой, головами и бородами. Того ради, как мы есть всемилостивейший монарх и попечитель обо всех верноподданных рабах, желаем преклонить в единственное верноподданство всех и вас и видеть доказательство к службе нашей ревности от вас. Вы ж ныне помрачены и ослеплены прельщением тех проклятого рода дворян, которые, не насытясь Россией, но и природные казачьи войска хотели разделить в крестьянство и истребить казачий род.

Мы, однако, по власти Всевышней Десницы, надеемся, что вы, признав оказанные против нашей монаршей власти и своего государя противности и зверские стремления, которые вам всегда будут в погибель и повелителям вашим, раскаетесь и придете в чувство покаяния, за что можете получить монаршее наше прощение и, сверх того, награждение тако ж, каково получили от нас склепавшиеся верноподданные рабы».

Взяв у Дубровского этот манифест, Творогов отправился к самозванцу.

– Извольте, ваше величество, сами подписать этот указ, – сказал он, – ведь именные указы, я слыхал, государи сами подписывают.

Пугачев потупил голову, потом вскинул глаза на Творогова и, помолчав немного, отказался подписать.

– Иван, – проговорил он, – нельзя мне теперь подписывать до тех пор, пока не приму царства; ну, ежели я окажу свою руку, так ведь иногда и другой кто-нибудь, узнав, как я пишу, назовется царем, а легкомысленный народ поверит и будет какое ни есть злодейство. Пошли ты ко мне Алексея (Дубровского), пускай теперь он за меня подписывает.

Дубровский подписал и получил приказание отправить манифест по назначению.

– Что, Алексей Иванович, как ты думаешь, – спрашивал Творогов Дубровского, – а мне кажется худо: пропали мы совсем. Видно, что он грамоте не знает, когда сам не подписывает именных своих указов, а ведь государь Петр Федорович и по-русски и по-немецки достаточен был в грамоте.

– И я, брат, Иван Александрович, думаю, – отвечал Дубровский, – что худо наше дело.

Расставшись с секретарем, Творогов сообщил свое подозрение и начальнику артиллерии самозванца, яицкому казаку Федору Чумакову.

– Худо наше дело, Федор Федотович, – говорил Творогов, – теперь я подлинно уверился, что он [Пугачев] не знает грамоты и верно не государь, а самозванец.

– Как это так? – спросил с удивлением Чумаков. – Поэтому мы все погибли… Как же нам быть?

«Потом, рассуждая оба, – показывал Творогов[817], – каким бы образом арестовать его, не находили средства начать такое дело и боялись открыться в том другим, потому что все без изъятия почитали его за истинного государя. В рассуждении чего и условились мы таить сие до удобного случая. Хотя же я и с самого начала при злодее у письменных дел находился, но клянусь живым Богом, что никак не знал того, что злодей грамоте не умеет, ибо он пред всеми нами показывался знающим тем, что писывал в глазах наших какие-то крючки иногда мелко, иногда крупно и сказывал, что пишет по-немецки. Также если, когда подам ему в руки что-нибудь написанное, то, смотря на оное, шевелил губами и подавал вид, что читает, почему и не смел никто из нас опробовать [испробовать] его знание написанием другого, нежели он приказывал, бояся виселицы, потому что он содержал нас в великом страхе».

Подписанный Дубровским манифест не принес ожидаемой пользы ввиду мер, принятых атаманом Сулиным и правительством. Еще 19 июля П.С. Потемкин предупреждал атамана, будто Пугачев, после разбития его под Казанью, намерен пробраться на Дон и просил Сулина объявить по войску, что поймавшему злодея будет выдано 25 тысяч руб. и золотая медаль «в вечную честь»[818]. Получивши это уведомление, войско донское определило собрать, из оставшихся за раскомандированием в заграничные армии казаков, 1500 человек и, разделив их на три полка, выставить «на верхних с соседственными местами войска донского границах».

Вслед за тем, 10 августа, была получена в Черкасске грамота Военной коллегии, в которой было сказано, что императрица повелела войску нарядить тысячу казаков в экспедицию, известную генералу Г.А. Потемкину. Последний, сообщая донцам о переправе Пугачева через Волгу и движении на юг, требовал, чтобы эти казаки были немедленно отправлены в Воронежскую губернию, «для предохранения сей губернии и самого Дона от разорений, причиняемых сим тысячи казней достойным злодеям».

Потемкин просил, чтобы начальство над этим отрядом было поручено полковнику Алексею Иловайскому, «если он здоров, буде же ему что-либо в сем воспрепятствует», то отправить команду «при другом надежном и в исправности засвидетельствованном полковнике». Иловайский заявил, что он здоров и готов идти на службу.

Сверх того, войско разослало свои грамоты всем старшинам по Дону, Хопру, Медведице и Бузулуку с приказанием собрать всех служилых казаков и выростков, выступить с ними в поход к верховым станицам и состоять в команде армейского полковника Себрякова[819]. При этом старшинам приказано наблюдать, чтобы казаки были «во всякой и ежечасной к отражению неприятеля готовности» и для того почаще объезжать станицы.

Положение Дона было в это время критическое: не было ни достаточно войска, ни боевых припасов. Полковник Себряков был болен и не мог быть особенно деятельным по комплектованию полков; старшины, не имея у себя надежных средств, действовали нерешительно и не всегда согласно. По Дону распространился слух, что идет не Пугачев, а истинный государь Петр Федорович. Полковник Себряков отправил надежных казаков в самые северные пограничные станицы: Березовскую и Филоновскую, чтобы своевременно иметь известия о надвигавшейся толпе. С этой же самой целью он послал есаула Мельникова с командой к Ломову, а Ефрема Себрякова – в Саратов.

Между тем казаки собирались весьма медленно и приходили с дурным вооружением. При всех своих усилиях Себряков мог собрать из нижних Медведицких станиц только 200 казаков, которые и были расположены в двух верстах от Скуришенской станицы. Все его распоряжения и предписание старшинам или вовсе не исполнялись, или исполнялись весьма медленно.

«Неудачное исполнение старшинами распоряжений, – говорит М. Сенюткин[820], – и недостаток войск имели самое пагубное влияние на расстроенное и без того здоровье Себрякова. Он впал в горячку и с сожалением видел, что уже не может по-прежнему служить отечеству».

– Для чего я болен, – говорил он однажды есаулу Сергееву, – для чего не могу идти в поход, когда неотменно надобно спасать отечество?

Приближение мятежников к Етеревской станице и нежелание отдаться им живому в руки заставили Себрякова уехать со всем семейством в Новохоперскую крепость и передать все распоряжения в руки отдельных старшин, командовавших полками. Как только наказный атаман Сулин узнал о болезни Себрякова, он тотчас же приказал Луковкину отправиться на Медведицу, сформировать там три полка по 500 человек каждый и идти на поражение Пугачева.

Вечером 13 августа Луковкин прибыл в Скуришенскую станицу. Повидавшись с Себряковым, он в ту же ночь отправился в Арчадинскую станицу и, к удивлению своему, не нашел там не только команды, но и ни одного наряженного на службу казака. Он тотчас же отправил приказ станичным атаманам по Хопру и Бузулуку как можно скорее командировать на службу казаков и с большими усилиями успел сформировать три полка: один под своим начальством, другой под начальством Максима Янова и третий под командой Андрея Вуколова. Едва эти полки были сформированы, как получено было известие о приближении мятежников к Дону.

Находясь еще в Саратове, Пугачев усилил свою толпу возмутившимися колонистами, которые добровольно приставали к его толпе и оставались в ней до окончательного рассеивания толпы самозванца. Таких лиц было доставлено потом в Саратов 432 человека обоего пола. Трусость ли колонистов или одно желание сохранить свои дома и имущество от разграбления были причиной их присоединения к мятежникам, но во всяком случае поступок этот удивил правительственных лиц. Прибывший в Саратов с отрядом генерал-майор Мансуров по совету Державина отправил в колонии свое воззвание, сочиненное поэтом, в котором требовал полного спокойствия, повиновения правительству и возвращения в свои жилища.

«Я уповаю и надеюсь тем более на вас, – писал Мансуров[821], – что вы нашей всемилостивейшей монархине в ваших должностях верными пребудете, понеже вам, как иностранным и благоразумным немцам, довольно известно быть должно, что государственный злодей Пугачев не токмо не государь, по прежесточайший варвар, тиран и человеческому обществу злодей, в истреблении которого всему человеческому роду принадлежит старание иметь».

Немцы, однако ж, не возвращались и шли по следам мятежников. За Саратовом Пугачев был усилен еще толпой в 700 человек заводских крестьян, прибывших с яицким казаком Ходиным.

– Где этих людей набрал? – спрашивал Пугачев Ходина.

– Пристали ко мне сами, когда тебя Михельсон разбил под Казанью; мы все шли позади вас.

Самозванец благодарил своего сообщника и был очень рад прибытию крестьян, тем более что многие из них были вооружены ружьями.

С толпой до 5 тысяч человек Пугачев 11 августа подошел к Камышину (Дмитриевску) и занял его. Впереди города встретили самозванца человек тридцать царицынских казаков, которые были в разъездах и добровольно пристали к его толпе. Жители вышли с хлебом и солью, а духовенство – с крестами. Комендант Меллин заперся в крепости и, не стреляя, ожидал решения своей участи. Предводимые атаманом Овчинниковым, мятежники разбили ворота, ворвались в крепость и убили коменданта. Дома многих жителей были разорены, денежные суммы разграблены.

В Камышине присоединились к самозванцу 600 человек малороссийских казаков, и отсюда Пугачев разослал по станицам волжского войска своих посланных с требованием, чтобы казаки покорились его власти. Гонцы грозили населению, что государь всех противящихся вырубит, а жилища их предаст пламени.

В ближайший к Камышину (Дмитриевску) хутор Соломатин приехал 13 августа старшина Антиповской станицы Иван Никифоров и, собрав казаков, объявил, что от государя прислано письмо, в котором он требует, чтобы казаки сдались без сопротивления, в противном случае угрожает всех истребить, а дома сжечь.

На самом деле письмо это было следующего содержания[822]:

«Божией милостью мы, Петр III, император и самодержец всероссийский и проч., проч., проч.

Антиповской станицы г. атаману Ивану Платонову, старшинам и всей Антиповской станице объявляется во всенародное известие:

Уповательно вся Россия небезызвестна, которой уже большая половина под скипетр и корону нашу добропорядочным образом склонилась и, признав нас обстоятельно, уверясь о точном нашем имени, а особливо несколько донского и волжского войска оказывают в нашей службе ревность и усердие. Того ради и вам, г. атаману Платонову с войском, посылаем всемилостивейший наш именной указ с монаршим и отеческим милосердием и повелеваем по прибытии нашем с армией учинить встречу, понеже завтра в половину дня прибыть имеем, для чего быть готовым в нашу службу, а злодеев дворян всячески стараться искоренять. В верность чего за подписанием собственной нашей руки и с приложением короны сей указ дан».

Скрыв истинное содержание указа, Никифоров приказал казакам съезжаться в станицу. На следующий день казаки собрались в кругу и рассуждали, что им делать: против ли злодеев идти, спасаться ли бегством или же покориться ему. «Сожалея жен своих, детей и имущество», казаки решились «по малоимению к сопротивлению людей, к нему склониться»[823]. Выбрав 40 человек казаков, круг отправил их с тремя знаменами навстречу Пугачеву. При приближении его казаки, верстах в семи от станицы, слезли с лошадей и, став на колени, поклонились самозванцу с «пригнутием знамен»; многие целовали руку Пугачева.

У входа в станицу все население от старого до малого, мужчины и женщины, с образами и колокольным звоном ожидали прибытия Пугачева. При его приближении все пали на колени. Самозванец, не слезая с своей пегой лошади, приложился ко кресту, проехал прямо в станицу и в доме казака Родиона Осипова Забурунного обедал. Первым делом были выпущены на волю все колодники, затем всем солдатам обрезаны волосы по-казачьи и приказано состоять в войске государя. Станичному атаману Ивану Платонову велено забрать с собой всех станичных старшин, есаула, казаков, станичные знамена и следовать за самозванцем.

Пообедав в станице и отойдя от нее верст восемь, толпа остановилась на ночлег на реке Балыклее. Пугачев высказывал свое намерение идти в Караваинскую и Балыклеевскую станицы, а оттуда через Дубовку и Царицын на Дон. В это время в толпе его, по показанию участников, находилось до 6 тысяч человек разного сброда: казанских татар, крестьян, дворовых людей и ссылочных; из них тысяч до двух были вооружены, а остальные почти без всякого оружия. Обоз самозванца состоял из множества телег, колясок, берлинов в числе до 500 экипажей.

При выступлении из Камышина от главной толпы мятежников отделились три партии и разными путями ворвались в пределы войска Донского. Две из них шли по берегам Медведицы и Иловли, а третья по Хопру. Разоряя на пути все селение, мятежники навели такой страх на жителей, что большинство их, от старого до малого, оставили свои дома и скрывались по нескольку дней в лесах. Толпа, следовавшая по реке Медведице, ворвалась и разграбила слободу Красояровку, другая, 14 августа, разорила станицы: Березовскую, Малодельскую, Заполянскую, Орловскую и Раздорскую. В Березовской станице мятежники потребовали станичный конный табун и выбрали из него самых лучших лошадей; в Малодельской повесили нескольких казаков, а в Заполянской – жестоко избили станичного атамана и двух стариков за то, что они не могли снабдить их овсом и сеном.

Получив известие о появлении мятежников, походный атаман Луковкин присоединил к себе старшин Янова и Вуколова и, приняв общее начальство над казаками, число которых, впрочем, не превышало 550 человек, двинулся на поражение мятежников, бывших у Етеревской станицы. Не видя полковника Себрякова и слыша, что он скрылся в Новохоперской крепости, казаки не особенно охотно шли за Луковкиным на поражение мятежников. В особенности противились тому старики и люди пожилые.

– Мы готовы идти, – говорили они, – но у нас нет главного начальника. Видно, это не Пугач, а государь, что он [Себряков] уехал, и кабы не так, он бы стоял.

Напрасно Луковкин старался уверить своих подчиненных, что Себряков болен и что к ним приближается не истинный государь, а самозванец.

– Как бы нам, – говорили казаки, – вместо Пугача не поднять рук на помазанника Божия императора Петра III.

Луковкин принужден был заставить некоторых казаков, бывших в плену у Пугачева, лично заявить перед собранием, что они видели в толпе самозванца. После увещаний, длившихся почти целый день, Луковкин в ночь на 17 августа выступил против неприятеля, сделал переход в 80 верст и на следующий день совершенно неожиданно напал на мятежников, пировавших в Етеревской станице. Многие были убиты и захвачены в плен, но большая часть спаслась бегством и присоединилась к другой толпе, находившейся в Заполянской станице. Преследуя мятежников, Луковкин имел с ними горячие дела близ Малодельской станицы, при так называемом кургане Караул, и на реке Баланде, Пензенского уезда. Рассеяв шайки и выгнав их из пределов войска Донского, Луковкин соединился с полковником Иловайским и направился вместе с ним в Воронежскую губернию.

В это время Пугачев, с главнейшей частью своих сообщников, тянулся по направлению к Караваинской станице и затем к Балыклеевской. Все встречавшиеся на пути волжские казаки присоединялись к самозванцу, причем атаман Антиповской станицы Иван Платонов оказывал особую ревность к увеличению сил Пугачева. Подозвав к себе казаков Черникова и Тарасова, атаман Платонов представил их самозванцу. Последний подал им конверт и приказал отвезти его в Березовскую станицу, но потом, подумавши, взял обратно и приказал везти в Иловленскую станицу. А как конверт был адресован в Березовскую станицу, то Пугачев и приказал Дубровскому переправить адрес.

– В Иловле будут сомневаться, – заметил самозванец, – и, пожалуй, не распечатают.

Дубровский подчистил адрес и отдал указ посылаемым казакам. Пугачев приказал им ехать прямо в дом казака Иловлейской станицы Федора Авинова, отдать ему конверт, для объявления станичному атаману и казакам.

– Где император находится? – спросил Авинов, принимая письмо от Черникова.

– Отправился к Караваинской станице.

Авинов взял письмо и отнес его к старшине Майкову, стоявшему с полком лагерем всего в полуверсте от станицы. В этом письме находился следующий указ самозванца:

«Божией милостью мы, Петр III, император и самодержец всероссийский и проч., проч., проч.

Объявляется Березовской станицы г. атаману и всем живущим в оной донского войска казакам и во всенародное известие.

Довольно уже наполнена была Россия о нашем от злодеев (главных сенаторов и дворян) укрытии вероятным слухом, но и иностранные государства небезызвестно. Не от чего иного сие воспоследовало, как во время царствования нашего рассмотрено, что от прописанных злодеев дворян, древнего святых отец предания закон христианский совсем нарушен и поруган, а вместо того от их зловредного умысла с немецких обычаев введен в Россию другой закон и самое богомерзкое брадобритие и разные христианской вере как в кресте, так и прочем неистовства, и подвергнули, кроме нашей монаршей власти, всю Россию себе в подданство, с наложением великих отягощений и доводя ее до самой крайней гибели; через что, как яицкое, донское, волжское войско ожидали своего крайнего разорения и истребления, что нами во всем вышепрописанном, отечески соболезновав, сожалели и унамерены были от их злодейского тиранства освободить и учинить во всей России вольность, за что нечаянно лишены мы всероссийского престола и вменены злоумышленными публикованиями указами в мертвые.

Ныне же по промыслу Всевышней Десницы, волей его святой, вместо совсем забвения имя наше процветает и по прежде обязанной присяге, признав и уверясь о точном пашем имени, приняли и склонились под наш скипетр и корону живущий Казанской и Оренбургской губерний, с приписными городами и уездами народ; також башкирские и калмыцкие орды и поселенное по Волге волжское казачье войско и оказывают ревность и усердие к службе нашей охотно и без всякого принуждение.

Того ради за благо рассудить соизволили через сей наш всемилостивейший указ дать знать о нашем шествии с победоносной армией как означенной Березовской станице, так и всему Донскому казачьему войску, что если оно восчувствует наше отеческое попечение и пожелает вступиться за природного своего государя, который для общего спокойствия и тишины претерпел великие странствия и немалые бедствия – то бы желающие оказать ревность и усердие, для истребления вредительных обществу дворян, явились бы в главную нашу армию, где и сами мы присутствуем, за что без монаршей нашей милости и на первый случай невзачет жалованья по 10 руб. награждены и оставлены не будете.

А для сведения всему донскому войску повелеваем сей указ станицы от станицы пересылать вниз по течению р. Дона и, списывая с оного копии, для надлежащего исполнения оставлять в каждой станице. Во свидетельство того, мы собственной рукой подписали и государственной нашей короной[824] укрепить соизволили».

Манков арестовал присланных, отправил указ самозванца царицынскому коменданту и узнав от захваченных, что самозванец идет в Дубовку, выступил навстречу вместе с старшиной Григорием Поздеевым[825].

В то же самое время, пользуясь прибытием, 10 августа, в Царицын присланного Кречетниковым полковника князя Дондукова с 3 тысячами калмыков, царицынский комендант полковник Циплетев решился выслать его на помощь Камышину (Дмитриевску). Присоединив к калмыкам первую легкую полевую команду майора Дица с семью полевыми орудиями и поручив общее начальствование над отрядом полковнику князю Дондукову, полковник Циплетев предписал ему следовать на Дмитриевск, не пропускать Пугачева к Дону и следить за тем, чтобы самозванец не мог обойти отряд стороной и пробраться в низовые города[826]. Находившемуся в Хоперской крепости полковнику Себрякову также приказано было Циплетевым действовать во фланг надвигающейся толпы, причем царицынский комендант писал ему, что, по полученным сведением, толпа мятежников имеет весьма мало вооруженных и большинство идет с косами, бердышами, насаженными на древки, на неоседланных лошадях. Циплетев предложил присоединиться к отряду Дондукова атаману волжского войска Персидскому, но тот объявил, что болен, и не поехал.

Выступая против неприятеля 12 августа и желая еще более усилить свой отряд, полковник Дондуков отправил нарочных во все улусы, чтобы все владельцы, в том числе и Ценден, все зайсанги и калмыки, «кои службу снести могут, но доныне в домах остающиеся», шли к нему на соединение, «без наималейшего времени продолжения»[827].

В Дубовке к отряду Дондукова присоединился полковник Федор Кутейников с своим полком, и вместе двинулись к Дмитриевску. Получив известие, что самозванец 11 августа занял уже Дмитриевск, полковники Дондуков и Кутейников торопились занять пост в Балыклеевской станице, но передовые из толпы Пугачева предупредили их и потому, не доходя пяти верст до станицы, князь Дондуков 15 августа повернул на реку Пролейку, где и расположился на ночлег[828].

Утром 16-го числа казачьи разъезды донесли о приближении толпы мятежников в числе 5 тысяч человек. Полковник Дондуков построил свои войска в боевой порядок: в центре стала легкая полевая команда под начальством майора Дица, на левом ее фланге стали 300 человек казаков полковника Кутейникова, а на правом фланге калмыки. Лишь только появился неприятель, Кутейников тотчас же атаковал правый фланг мятежников, смял их и заставил отступить за свои орудия, но в это время калмыки частью передались на сторону неприятеля, а частью бежали с поля сражения.

Мятежники успели отрезать казаков от легкой полевой команды и подавили их своей многочисленностью. Полковник Кутейников с несколькими человеками оставил поле сражения и верстах в двадцати нагнал полковника князя Дондукова с 25 калмыками. Большая часть казаков отступила в степь и потом поодиночке пробиралась или в станицы, или в Царицын. Оставшись один на поле сражения, майор Диц построил в каре свою легкую полевую команду и, будучи окружен со всех сторон неприятелем, отбивался, стоя на месте. Его драгунская команда, численность которой не превышала 60 человек, под начальством поручика Денисьева, бросаясь несколько раз в атаку, «дралась с отличной храбростью, в чем признавались пойманные под Царицыном злодеи», но прорвать густую толпу мятежников была не силах. Вскоре после того майор Диц был убит, многие офицеры убиты или ранены, и солдаты, лишившись своих командиров, пришли в замешательство. Пользуясь этим, мятежники успели ворваться в каре, и тогда солдаты положили оружие; все офицеры были перебиты, за исключением одного прапорщика Лаптева, захваченного в плен вместе с солдатами[829]. Впоследствии все пленные солдаты поодиночке уходили из толпы, и к 25 августа возвратилось в Царицын до 200 человек[830].

17 августа Пугачев занял Дубовку – главный пункт тогдашнего волжского войска, поселенного по берегу рек Волги и Иловли для охранения этой местности.

Первое известие о приближении самозванца принес в Дубовку волжского войска есаул Савелий Тарарин, прискакавший из Саратова. Войсковой атаман Василий Персидский послал Тарарина с этим известием в Царицын, и когда высланный полковником Циплетевым отряд Дондукова был разбит, то Персидский с старшинами сели на лошадей и намерены были бежать из города.

– Когда вы едете, то и мы от вас не отстанем, – сказал атаману есаул Борисов, и казаки стали также собираться в путь.

– Мы поедем к Дондукову посоветоваться, – уверял Персидский, – а потом скоро вернемся назад; вы здесь останьтесь и подождите нас.

Казаки поверили и остались. Через час времени, атаман прислал с дороги в город старшину Григория Полякова с поручением принять начальство и иметь «всякую в случае злодейского прихода предосторожность». Поляков приказал поставить в воротах две единственные пушки, но казаки говорили, что ими обороняться невозможно «против так великого числа» мятежников. Поляков приказал увезти пушки и хотел затопить порох, но казаки его не допустили, и когда Пугачев появился в 30 верстах от

Дубовки, то Поляков отправил на встречу самозванцу казака Сидора Сеслистова объявить, что в городе нет ни атамана, ни казаков. «Сие Поляков для того сделал, – показывал казак Василий Горский[831], – неравно злодей рассудил бы, что в городе мало людей и обойдет мимо в рассуждении того, что город пуст и поживиться ему будет нечем».

Возвратясь от Пугачева, казак Сеслистов привез Полякову приказание: встретить государя с честью, не отгонять табуна лошадей от города и приготовить на Волге суда для того, по словам Пугачева, что «с луговой стороны на нагорную будет перебираться его Черный гусарский полк».

Получивши такое приказание, казаки решились, не противясь, встретить самозванца. Население вышло за город с хлебом и солью, а поп, Яков Савин, с несколькими священниками с крестами и образами. «Старшина и казаки, – говорил майор Салманов[832], – все в лучших платьях, со знаменами, показывали радостный вид».

Впереди Пугачева ехала толпа яицких казаков, и Поляков, не зная, кто называется государем, спрашивал, как его узнать.

– Здесь государя нет еще, – отвечали казаки, – а узнавайте его по тому, кто не скинет, по приезде к вам, шапки.

Вскоре подъехал Пугачев и слез с лошади; к нему подошел протопоп с крестом; самозванец приподнял немного шапку и поцеловал крест, но «не тут, где должно, а в самые уста Спасителя» и потом опять надел шапку. Атаман Овчинников подбежал к Пугачеву и протянул ему руку, «обернутую желтым платком, а злодей, положа на оную свой, стал допущать народ для целования». Сначала все это проделывалось стоя, а потом вынесли стул, и Пугачев продолжал церемонию целования руки сидя. В числе встречавших самозванца был и старший брат войскового атамана.

– Где прочие твои братья? – спросил его Пугачев.

– Ушли, – отвечал тот.

– Как же ты остался?

– Я хочу умереть за отечество и места своего не покину.

«В каком разуме[833] [т. е. с какой целью] сказал сие слово, – показывал Пугачев, для того ли, что ревновал службе и столько же государыне и самодержице, или мыслил угодить тем ему [Пугачеву] – неизвестен; ибо злодей не объяснялся и оставил его, как человека престарелого».

Войдя в Дубовку, Пугачев остановился в доме Полякова, где и обедал, а после того возвратился в свой стан, расположенный вблизи города, где и ночевал. На другой день Поляков был связан и исколот копьями, но не до смерти, а приехавший яицкий казак собрал круг и приказал выбрать атамана и есаула. Казаки выбрали походного атамана и депутата Василия Бейеровского, а есаулом – Федора Сеслистова, и оба они были приведены к присяге на верность службы императору Петру III. Выкатив из питейных домов все бочки с вином и пивом, Пугачев приказал их разбить, чтобы толпа его не перепилась, но распоряжение это не достигло цели: сообщники самозванца «пьянствовали и кололи своих», а яицкие казаки ходили по домам и грабили. Население жаловалось на это Бейеровскому и просило защиты, но, несмотря на просьбы нового атамана, никакого удовлетворения, конечно, не последовало.

Обративши внимание на бывшего в толпе зрителей сотника астраханского войска Василия Горского и узнав, что он был депутатом в комиссии о сочинении уложения, Творогов подошел к нему, взял за руку и отвел в сторону.

– Знаете ли вы по-немецки? – спросил Творогов.

– Нет, не знаю, – отвечал Горский.

– Как-де вам не знать, вы часто бывали в Москве и Петербурге.

– Мы хотя и бывали в Петербурге, только не в таких упражняемся науках, а в порученном нам деле в «уложенной комиссии», да и на то смыслу у нас недостает.

– Ну, хотя серебряное мастерство не знаете ли?

– Нет, – отвечал Горский, смеясь, – где нам этому учиться; родители обучили нас с нуждой и российской грамоте, а приучали больше к службе, чтобы уметь хорошо владеть конем и ружьем.

Горский просил представить его Пугачеву и выразил желание служить ему.

Творогов отправился в палатку самозванца и, выйдя оттуда, позвал Горского к Пугачеву. Сняв пистолет, бывший за поясом, Горский положил его у стоявшей тут коляски и спросил, снять ли ему шапку или пет. Творогов приказал снять. Горский с открытой головой вошел в палатку, поклонился и по данному знаку стал на колени. На кошме сидел самозванец, а перед ним была разостлана скатерть, на которой стояли тарелки, разная рыба, икра, арбузы и куски калачей. Возле Пугачева сидел очень молодой человек, а вокруг скатерти на земле человек десять приближенных самозванца.

– Здравствуй, мой друг, ты кому присягал? – спросил Пугачев.

– Всемилостивейшей государыне, в вечном блаженстве достойные памяти императрице Елисавете Петровне.

Не успел он выговорить слово «государыне», как сидевшие тут казаки взглянули на него быстро, а по окончании речи потупили глаза.

– Давно ли ты в службе?

– С 1748 года.

– После государыни Елисаветы Петровны кому ты еще присягал?

– Государю императору Петру III.

– А потом кому?

– Когда было обнародовано указами, что император Петр III скончался и воцарилась государыня Екатерина Алексеевна, мы ей присягали и наследнику Павлу Петровичу.

– Давно ли ты, мой друг, из Москвы?

– Месяца с три и больше.

– Что там про меня говорят?

– Говорят, сударь, что под Оренбургом и в тех местах воюет Пугачев.

Самозванец засмеялся и указал на сидевшего подле себя молодого человека, потрепав его по плечу.

– Вот сын Пугачева, Трофим Емельянович, после него остался, – сказал он, – а самого Пугачева нет уже в живых.

Помолчавши немного, а потом, колотя себя в грудь, Пугачев громко произнес: «Вот, друг мой, Петр III император». При этом сидевшие вокруг скатерти казаки преклонили свои головы к коленям, «на что смотря, – говорил Горский, – я упал ниц и лежал перед ним».

– Встаньте, други мои, встаньте, – говорил самозванец казакам, – а ты знал государя Петра III? – спросил он, обращаясь к Горскому.

– Знал, – отвечал спрошенный.

Самозванец приказал поднести всем по чарке водки, а сам стал рассказывать свои мнимые похождения.

– Я украден генералом Масловым, – говорил он, – и в три дня в Киеве стал. В столь короткое время я загнал восемнадцать лошадей и заплатил за каждую по десять или по сто империалов – точно не упомню, только великую сумму.

– Смотри-ка, пожалуй, – шептались вполголоса находившиеся в палатке казаки, – по тысяче рублей давал за лошадь!

– Если Бог велит, – продолжал Пугачев, – в тех местах [Петербурге] еще быть, то я так сделаю, чтобы они [дворяне] в роды родов помнили. Эх! Пошаталась моя головушка, и пришел я на Яик, да вот в доме Творогова был. Вот это честный человек, а брат у него плут, не узнал своего государя и если он мне попадется, то даром что его брат у меня – повешу.

– Далеко ли до Царицына? – спросил самозванец.

– Бог-де знает, сударь, – отвечал казак Попов, – мы давно уже там не бывали, только от Дубовки считается пятьдесят три версты.

– Скажите, господа, – спрашивал Пугачев, обращаясь к Горскому, – как Царицын крепок?

– Я такого сильного треугольника и не видывал, – отвечал Горский.

– А почему он треугольником?

– Потому, сударь, что изнутри России и сухим путем по Волге подле линии стал угол; другой – из-за линии с Кубанской и горской азиатских сторон стал угол же; а третий что водяной коммуникацией ниоткуда подъехать к нему не можно.

– Э, мой друг, – заметил Пугачев, – царь Иван Васильевич под Казанью семь лет стоял, а у меня в три часа она пеплом покрылась. Да, впрочем, что нам в Царицыне делать, пройдем его и пойдем на Дон, а с Дона пройдем мы в Москву – по гладкому месту и приду я так, как глава к главе и тогда все-то к главе моей приклонятся. Божественные книги указывают, что я на престол взойду.

Обстоятельства сложились, однако же, так, что миновать Царицына было невозможно: донские казаки не выказывали никакой податливости принять сторону мятежников, и полковник Манков окружил своими пикетами всю толпу самозванца. По словам капитана Свербеева, полковник Манков «с малым числом своих казаков блокировал кругом злодея, примыкая свои фланги к р. Волге»[834]. Он посылал свои разъезды под самый городок Дубовку и ежедневно захватывал в плен по нескольку человек.

Пробыв три дня вблизи Дубовки, самозванец приказал приколоть старшину Полякова и двинулся далее. В Дубовке было оставлено несколько человек из толпы для выпекания хлеба, исправления артиллерии, приготовления копий и шитья платья при помощи местных женщин. В Дубовку прибыли к самозванцу посланные от калмыцкого владельца Цендена с объявлением, что владелец их желает быть в его службе со всем подвластным ему народом. Пугачев тотчас же отправил к Цендену яицкого казака Петра Алексеева и башкирца Идорку с обещанием выдать каждому пришедшему к нему калмыку по 10 рублей жалованья. Остановившись лагерем на реке Пичуге, самозванец узнал, что к нему приближается Ценден с 3 тысячами подвластных ему калмыков. Привезший это известие казак Петр Алексеев был произведен за это в полковники, а сам Пугачев был занят вопросом, как встретить и чем наградить Цендена? Имея в руках только один офицерский эполет и показывая его Творогову, самозванец думал сначала подарить его Цендену, но потом изменил свое намерение.

– Какую бы мне сделать шапку калмыцкому владельцу? – спрашивал он Творогова.

– Какую-де, батюшко, изволите, – отвечал тот.

– Надобно сделать золо, – сказал подвернувшийся казак Попов.

– Что такое золо?

– А эта большая золотая кисть, которая бы всю шапку закрывала; у них это в великой чести.

– Это пустое, – заметил Пугачев, – я ему сделаю и всю шапку в кистях, такую, что еще никакой государь их ханам не жаловал.

Тем не менее сделать такую шапку оказалось невозможно, и тогда Пугачев выбрал из награбленных денег несколько рублевиков с портретом покойного императора Петра III и приказал приделать к ним ушки.

Подойдя к стану мятежников, Ценден слез с лошади, пал перед Пугачевым на колени, приказал бывшей при нем свите преклонить значки, поцеловал руку самозванца и поднес ему подарки, состоявшие из сукон и китаек. Пугачев роздал их своим старшинам, разбил для Цендена особый шатер и наградил его 50 руб.; двум его братьям дал по 30 руб. и по кафтану из красного сукна. Отправившись затем на судно, самозванец распечатал свои сундуки и дарил калмыков деньгами, тафтами, шитыми платьями, парчами и медалями, «в которые вдевая ленты, у кого какие случились, накалывали на левой стороне груди»[835]. Многие старшины получили также медали и в ознаменование этого события пили всю ночь.

– Если с помощью калмыков, – говорил при этом Пугачев, – да возьму я Царицын, – то еще более награжу их.

Глава 23

Положение Царицына и средства его обороны. – Деятельность полковника Циплетева. – Приближение Пугачева к Царицыну. – Встреча его с донцами на реке Нечетной. – Неудачный исход сражения для правительственных войск. – Действия под Царицыном. – Отбитие мятежников. – Разорение Сарептской колоши. – Последнее поражение, нанесенное Михельсоном Пугачеву у Сальникова завода. – Бегство Пугачева за Волгу.

Значительный по населению город Царицын был средоточием управления так называемой Царицынской линии, соединявшей Дон с Волгой и состоявшей из земляного вала, тянувшегося от Качалинской станицы и до Царицына. На этой линии, кроме Царицына, находилось три крепостцы и один редут, защищаемые всего 300 человек, при 12 медных и 61 чугунном орудии. Содержание разъездов и охранение вала по всему его 60-верстному протяжению возлагалось на донских казаков, которые и высылали на линию летом 1200, а зимой 800 человек казаков, при особом атамане. В 1774 году атаманом был Василий Перфилов, который и жил в Царицыне. Комендантом города и крепости был энергичный полковник Циплетев, знакомый нам еще по происшествиям во время содержания в Царицыне самозванца Богомолова.

Появление Пугачева под Оренбургом заставило Циплетева принять меры к наблюдению за луговой стороной Волги. Расставив казачьи посты против станиц Волжского войска, Циплетев протянул их вниз по Волге до Черного Яра, а у Ахтубинского шелкового завода поставил заставу из пехоты при одном орудии. Повсюду устроены были маяки, т. е. шесты с наверченными на них пуками соломы. Зажигание соломы должно было служить сигналом угрожающей опасности. На главнейших путях были устроены заставы и приказано останавливать всех подозрительных лиц. Сообщив атаману войска Донского об угрожающей Царицыну опасности, полковник Циплетев просил его выслать несколько полков в помощь Царицынской линии. В самом Царицыне находилась 1-я легкая полевая команда под начальством секунд-майора фон Дица, которая служила подвижным резервом для всей линии и, как мы видели, была выслана навстречу Пугачеву в отряде князя Дондукова.

С уходом полевой команды в Царицыне остались четыре гарнизонные роты[836] и 300 человек вооруженных жителей, которым было указано, в каком месте и что они должны были делать в случае нападения неприятеля. Впоследствии этот гарнизон был усилен небольшой командой полковника Бошняка, прибывшего из Саратова, но, ввиду того что в городе находилось до 900 человек пленных турок, положение Циплетева нельзя назвать легким.

«Вашему превосходительству покорно представляю, – доносил Циплетев астраханскому губернатору[837], – что линия крайне слаба и людей в крепостях с форпостом к охранению постов находится до 300 человек, врознь расставленными расстоянием на 60 верстах». Признавая, что такие силы не могут оказать никакого сопротивления, Циплетев просил разрешения свести все команды в Царицын, «где вернее надеяться можно спасти оных, а притом и крепость; конница для разъездов служить может». Все население вокруг Царицына находилось в полном восстании и царицынский комендант, собирая войска для защиты крепости и города, просил помощи у донцов и у астраханского губернатора. Донцы поспешно собирали полки и шли к Царицыну.

Независимо от этого, наказной атаман войска донского Сулин, получив известие, что Пугачев приближается к Царицыну и что его партии «волочатся уже в хуторах войска донского», сформировал еще несколько полков для подкрепления верховых станиц. Все служилые казаки, состоявшие на льготе до отставки и жившие на пространстве от Маноцкой до Терновской и из Донецких станиц, были вызваны на службу и сформировано два полка: Макара Грекова и Якима Карпова. Из возвратившихся с Кубани на льготу полков Павла Кирсанова, Матвея Платова и Якима Уварова выбраны тысяча человек доброконных и хорошо вооруженных; из них сформировано два полка: Кирсанова и Платова и приказано как можно поспешнее следовать к Царицыну[838].

Вслед за тем было получено известие, что высланный из 2-й действующей армии отряд генерал-майора князя Ивана Вахустовича Багратиона находится уже близко и 16 августа надеется прийти в Царицын. Это известие ободрило Циплетева и жителей. «Если калмыцкие войска, – доносил комендант[839], – злодею не доставят конца и не решат истреблением его, то не только Астрахань с низовыми городами, но и Царицын прикроется князем Багратионом, а Хоперская крепость и губерния Воронежская – Себряковым». По мнению Циплетева, если Пугачев будет продолжать движение вперед и «в средину взойдет», то кроме «пронырливого побегу» ему избавиться нечем. Мечтая о том, что калмыки отгонят у мятежников лошадей и заставят их сесть на суда, Циплетев, при содействии артиллерии майора Харитонова, воеводского товарища Хатьянова и смотрителя Ахтубинских шелковых заводов, коллежского асессора Рычкова, устроил четыре береговые батареи и две на судах. «Могу доложить о крепости, – доносил он[840], – что, надеясь на помощь Божию, ее не отдать. По усердию всех штаб– и обер-офицеров единодушно приняли меры; оба батальона[841] против куртин лагерем расположили, выдав имеющиеся здесь комиссариатские новые палатки, уже с неделю ночуем, как я, так и все у стен готовимся принять».

Надеясь победить самозванца как на суше, так и на воде, полковник Циплетев не считал нужным присылку подкреплений от Кречетникова. «На всякую нечаянность, – писал он[842], – вашему превосходительству осмеливаюсь доложить, не рассудите ли назначенные из Астрахани сюда силы поудержать для ее самой, дабы злодей в малых людях не ворвался и тамо возрасти не мог: а как слышно, что уже ниже Царицына злодеи-разбойники есть и твердят его сторону, то б и сих не набралось больше и не осмелились бы на большие злодеяния».

Прошло несколько дней, и часть надежд Циплетева рушилась: в Царицыне узнали, что казаки разбиты Пугачевым на реке Пролейке, что калмыки передались на сторону самозванца, что майор Диц и почти все офицеры перебиты и большая часть легкой полевой команды захвачена в плен. «Сие бедственное приключение, – доносил Циплетев[843], – привело вверенный мне город в [такой] страх, что едва мог колеблющийся народ собирая в дома, ходя по крепости, где расположены солдаты, увещевая их бодрствовать и мужаться». В самую горячую пору работ по укреплению города один из канониров говорил: «Напрасно трудятся, скоро все достанется батюшке Пугачеву»[844]. Своими энергическими мерами комендант успел, однако же, заставить всех работать, поднял упавший дух в населении и убедил его в необходимости самозащиты. «Молим Бога, – писал он, – во всех церквах с коленопреклонением, обнадеживаю их государевой милостью и жалованьем и вижу, как их, так и здешнее купечество кажется неустрашимым, которые, также приняв пост, ночуют при оном».

Рассчитывая на скорое прибытие отряда князя Багратиона и имея известие, что полковники Кутейников из Качалинской станицы, а Луковкин с Иловли идут к Царицыну, полковник Циплетев надеялся при их содействии окружить самозванца со всех сторон и «разбить его в прах».

На следующий день, 16 августа, обстоятельства переменились.

Отряд князя Багратиона в Царицын не прибыл, и приехавший курьером из Черкасска казак объявил, что он находится в Есауловской станице, верст 200 от Царицына. Это известие совершенно видоизменяло оборону, ставило Циплетева в крайне затруднительное положение, и он в тот же день отправил нарочного к Кречетникову с просьбой о помощи[845].

В распоряжении астраханского губернатора была одна легкая полевая команда и всего 150 казаков, набранных с большим затруднением. Имея в виду, что полевая команда по значительности расстояния не могла поспеть на помощь Царицыну, а 150 казаков не могли существенно усилить гарнизон крепости, Кречетников оставил их в Астрахани, где в то время находилось много бурлаков с пришедших судов. Опасаясь, что в случае прорыва Пугачева и появления его в Астрахани самозванец может найти в бурлаках своих сообщников и готовые значительные силы, Кречетников укреплял Астрахань, строил батареи и готовился к обороне[846].

17 августа царицынские воеводская и комендантская канцелярии собрались на общее совещание и положили: 1) состоящую близ амбаров с казенным вином пивоварню, которая препятствовала обороне, сломать; 2) для ободрения нижних чипов отпускать казенное вино сколько нужно, по требованию комендантской канцелярии; питейные же дома запереть и продажи в них не производить[847].

Вместе с тем, согласно приказанию астраханского губернатора, полковник Циплетев поручил полковнику Бошняку все иррегулярные команды казаков и калмыков и отправил гонцов с приказанием, чтоб донские полки следовали к Царицыну как можно скорее.

После неудачного сражения на реке Пролейке полковник Федор Кутейников возвратился в Качалинскую станицу, устроил там своих казаков и выступил на реку Мечетную, где 19 августа соединился с полковниками Василием Майковым, Карпом Денисовым и прибывшим туда же в ночь Михайлой Денисовым. Отправляясь на следующее утро в Царицын, чтобы явиться к коменданту, полковники решили выслать к стороне Дубовки, для разведывания о неприятеле, Карпа Денисова с 200 человек походных старшин и казаков. Едва Денисов двинулся вперед, как встретился с значительной толпой мятежников и принужден был отступить.

На реке Мечетной оба противника встретились. Прискакавшие из города Кутейников, Манков и Денисов тотчас же атаковали неприятеля, три раза прогоняли его до орудий, но в конце концов принуждены были отступить. В происшедшей схватке полковник Кутейников был ранен, и это имело большое влияние на последующий ход боя[848]. Полк его поколебался и стал отступать.

Между казаками был слышен ропот, что их не подкрепляют пехотой и регулярной кавалерией, и многие стали уходить к мятежникам. Служившие в полку Грекова за хорунжих, казаки Крапивин и Терентьев преклонили перед Пугачевым «хорунгу» и увлекли за собой человек до 400 казаков. Пугачев дал Крапивину 20 руб. денег, сам надел на него серебряную медаль на пестрой ленте, произвел в полковники и назначил командиром передавшихся казаков, назвав их донским полком.

Наступившая ночь прекратила сражения, и оставшиеся верными казаки отступили в крепость. Грустно было полковым командирам явиться в Царицын побежденными толпой мятежников, но они имели настолько мужества, чтобы сознаться в причинах неудачи.

«Сколь нашей усердности вашему высокоблагородию довольно известно, – доносили они полковнику Циплетеву[849], – но, к несчастью общему и к погашению славы, нажитой всего войска донского кровию, из находящихся при нас подкомандных некоторые показали такую трусость, что и прочих смешав мысли нанесли страх такой, что мы об истреблении от казаков злодея надежды не предвидим, и хотя из оных, из находящихся при нас еще большая половина и осталась с нами, но что последует и от них уверить никак теперь не можно. А затем от истинного нашего сердца Господа Бога просим, чтоб Он по своему милосердию подкомандным нашим даровал прежнюю донским истинную по присяге храбрость, б чем на Его всемогущество мы и небезнадежны».

Получив такое донесение, Циплетев в сопровождении старшин объехал казаков, уговаривал их быть стойкими и не опасаться врагов. Казаки обещали служить верно и выставили свои заставы почти под самым лагерем самозванца[850].

Приближаясь к Царицыну, Пугачев предоставил калмыкам полную волю, и они, наводнивши все окрестности, почти ничего не оставили вокруг города: отогнали скот, сожгли сады, мельницы и загородные дома, разорили все деревни и «привели их в последнюю нищету». Утром, 21 августа, по получении известия о приближении неприятеля, полковник Циплетев приказал зажечь форштадт, а в полдень на высотах, окружающих город, появились мятежники, в числе до 6 тысяч человек.

Высланный вперед разъезд приглашал донских казаков вступить в переговоры, а затем явился и сам Пугачев, переодетый в платье Овчинникова и сопровождаемый ста человеками яицких казаков. Результатом переговоров было то, что на сторону мятежников передались не более пяти казаков, а остальные отошли за укрепление. Тогда Пугачев выставил шесть батарей, из которых одна была 12-орудийная, и открыл огонь по городу. Из крепости отвечали ему тем же, и канонада, начавшаяся в половине второго, продолжалась до седьмого часа пополудни. Царицынский воеводский товарищ секунд-майор Хатьянов ходил по батареям и, ободряя защитников, обещал им именем императрицы полугодовое жалованье[851]. Артиллерии майор Харитонов успел подбить одну из неприятельских батарей и взорвал зарядный ящик. После этого бой прекратился, и мятежники скрылись за высотами. В царицынском гарнизоне убитых не было, но в крепости загорались дома, которые вскоре были потушены[852].

Царицын был спасен и был первым городом на Волге, не допустившим себя до разграбления самозванцем. Все защитники его произведены в следующие чины, а солдаты и простолюдины получили по рублю. Один Циплетев оставался долгое время без всякой награды за то, что имел неосторожность донести об одержанной им победе прямо императрице, а не главнокомандующему графу П.И. Панину. Последний писал ему[853], что как донесение его отправлено прямо в Петербург, «то воздаяние и одобрение так великой заслуги относится теперь вам на ожидание из С.-Петербурга». Впоследствии императрица произвела Циплетева в бригадиры и пожаловала ему землю в Борисоглебском уезде.

Одновременно с приближением Пугачева к Царицыну спускались по Волге и суда, наполненные мятежниками, число которых достигало до тысячи человек. Большая часть их состояла из ахтубинских рабочих, не имевших никакого вооружения и находившихся под защитой только двух судовых пушек. Встреченные огнем береговых батарей и плавучей батареи, устроенной Циплетевым, мятежники принуждены были сдаться, и лишь незначительная их часть успела спастись бегством вверх по реке. На захваченных судах были избавлены от плена 1-й легкой полевой команды прапорщик Лаптев, 12 солдат, 6 девиц, захваченных в Саратове, и дворянин Чебышев[854].

С наступлением ночи жители Царицына ожидали вторичного нападения, но оно не состоялось, так как Пугачев получил известие о приближении правительственных войск и торопился пробраться к Черному Яру. «Из задних толпы разъездов узнал, – показывал Пугачев[855], – что подходит воинская команда, и думал, что идет князь Голицын или Михельсон, коих он оробел, потому что надежных в его толпе людей осталось, т. е. яицких казаков, мало. А хотя другой сволочи число людей [было] и велико, то они, только услышав о Голицыне и Михельсоне, то сробеют и разбегутся и стоять против их не станут; то он, уклоняясь от драки, и пошел, оставив Царицын, мимо, ибо прямое его намерение было, чтоб, дойдя до Черного Яра, идти прямо в Яицкий городок и тут зимовать».

О таком намерении Пугачева знали только самые близкие его пособники: Овчинников и Давилин. Толпе же своей самозванец «разглашал, что будто бы зимовать идет в Астрахань, для того, что толпа его охотнее идти туда хотела. На Яик бы охотников идти было мало, кроме яицких казаков, а донские и волжские казаки да царицынские совсем бы от него отстали, равно заводские и боярские крестьяне, потому что он уже о склонности их идти в Астрахани через яицких казаков ведал. По прошествии же зимы куда бы он идти был намерен и какое еще зло делать, о том никакого размышления на сердце его не приходило, ибо он мерзкий свой живот в руки отдал, с самого начала злодеяний его, яицким казакам, почему никак он не смел противиться во всем их Богу ненавистной воле и что б они в Яике на совете положили, то бы он делать и стал».

В то время, когда Пугачев проходил мимо Царыцина, хвост его был атакован казаками, захватившими много пленных и часть обоза. Справедливость требует сказать, что и при этой атаке многие казаки присоединились к мятежнической толпе, и к вечеру число таких доходило до весьма значительной цифры. При остановке на ночлег все они старались взглянуть на самозванца, «но злодей рожу свою от них отворачивал».

Однако же донцы скоро узнали его и, переговариваясь между собой, уверяли друг друга, что это Пугачев, их донской казак, бывший в прусскую войну хорунжим. Разговоры эти распространились по лагерю и убеждали сподвижников самозванца, «что, конечно, он не государь»[856]. Убеждение в этом еще более усилилось в толпе, когда донцы стали поодиночке уходить из лагеря и наутро не осталось ни одного в стане Пугачева.

«От сего самого, – показывал Иван Творогов[857], – произошло в толпе нашей великое сомнение и переговор такой, что донские казаки недаром отстали, может, узнав злодея, что он их казак, поелику он таким в публикованных указах именован. Сие сомнение утверждалось и таким притом разглашением, будто бы один донской казак, во время помянутой переговорки [под Царицыном] кричал с валу к самозванцу громко: Емельян Иванович, здорово. А в прибавок к тому и то удостоверяло, что злодей в то время, когда донские казаки в толпу нашу передались, то он, проезжая мимо их, против своего обыкновения отворачивался от них лицом, а из сего и догадывались, что делал это для того, чтоб они его не узнали. Сии переговоры привели нас в такое замешательство, что руки у всех опустились и не знали, за что приняться».

Пугачев был также лишен всякой надежды на содействие донцов, и потому, сознавая слабость своих сил, он торопился уйти от преследующих войск, сходившихся к Царицыну с разных сторон. Соединившись, верстах в 80 за Саратовом, с отрядами Муфеля и графа Меллина, полковник Михельсон 21 августа пришел в Дубовку, где захватил до 40 человек мятежников, и 22-го числа вступил в Царицын[858]. Вслед за ним прибыл в город передовой отряд князя Багратиона, не поспевшего вовремя по причинам от него не зависевшим.

Находясь за Доном на реке Сале, для прикрытия верховых донских станиц от набегов татар, князь Багратион получил 1 августа известие, что Пугачев выжег Казань. Багратион тотчас же переправился через Дон и пошел вверх по берегу реки, «чтоб народ вредного чего не вздумал». 17 августа отряд остановился у Пяти курганов, куда приехал посланный царицынского коменданта майор Куткин с просьбой о помощи. Князь Багратион тотчас же отправил вперед два эскадрона карабинер Ростовского полка и 100 человек малороссийских казаков с двумя орудиями, под общим начальством ротмистра московского легиона Савельева. На другой день Багратион выступил сам с тремя эскадронами того же полка и 250 казаками. 19 августа он прибыл к переправе у Пятизбянской станицы. «Я еще через Дон не перебираюсь, – писал он[859], – не знав верного о злодее, а только так готов, что в первом узнании пойду; да притом и здешний край оставить не могу, по причине, чтоб сии жители не разорены были и чтоб чего худого не воспоследовало».

В день отправления этого донесения, 20 августа, князь Багратион получил предписание своего ближайшего начальника графа Мусина-Пушкина идти в Воронежскую губернию[860], а в полдень 21 августа получил рапорт полковника Циплетева, что Пугачев приближается к Царицыну.

«Вашему сиятельству, – писал Циплетев князю Багратиону[861], – донесть не упускаю: как можно соизвольте известный вам отряд прислать и сами вслед поспешить, не упуская случая, что сей злодей зашел в такой угол, где ему не свободно можно авантаж иметь, а необходимо истребить следует, чтобы государство по столь великом разорении избавить от разлившейся беды и через то получить славу».

Считая более важным действия против самого самозванца, нежели против второстепенных шаек, князь Багратион в тот же день переправился через Дон и 22 августа прямо степью пошел к Царицыну. На пути, верстах в 30 от Царицына, он получил 24 августа рапорт полковника Михельсона, доносившего, что Пугачев уже ушел из Царицына и что он с отрядом вступил в город. После 45-верстного перехода, на изнуренных лошадях, Михельсон не мог следовать далее. Обратившись к Циплетеву и к гражданским властям, он просил отыскать ему 200 свежих лошадей, но, не получив их, решился присоединить к своему отряду малороссийских казаков, присланных князем Багратионом.

«Я прибыл к Царицыну, – писал Михельсон[862], – не застав злодеев, которые, как скоро о моем приближении узнали, отошли и пошли вниз по р. Волге.

От полугодового беспрестанного марша, не имев другой конницы, кроме весьма изнуренной, вследствие данного мне отверстого повеления его сиятельства главнокомандующего графа П.И. Панина, должен был взять в подкрепление мое, корпуса вашего сиятельства найденного здесь ротмистра Савельева с имевшимися при нем 96-ю малороссийскими казаками.

Злодейские намерения, по-видимому, клонятся к Астрахани или Дону. Ежели ваше сиятельство заблагорассудить изволите брать свой марш неподалеку р. Дона, то злодей сей путь будет прегражден, а я не оставлю идти по пятам его и после полуночи выступлю».

Успокоенный относительно Царицына, предоставляя преследование Пугачева Михельсону и имея категорическое приказание своего начальства защищать Воронежскую губернию и Дон, князь Багратион пошел обратно, а Михельсон двинулся по следам самозванца. «Долг мой, – доносил он, – ударить на сих варваров, коих во всякое время, в каких бы силах впредь быть могли, полагаясь на помощь Божию, поразить надеясь». «Теперь, – писал он в другом рапорте, – у меня происходит драка на Волге, на которой находятся два судна с деньгами и 400 злодеев, с двумя пушками». Суда эти были захвачены, и полковник Михельсон, присоединив в себе 96 малороссийских казаков с ротмистром Савельевым и всех казаков, находившихся в Царицыне в числе 452 человек, после полуночи выступил из города.

После трех дней форсированного марша он настиг Пугачева верстах в ста от Царицына.

Обогнув Царицын и двигаясь по берегу Волги, Пугачев целые сутки отдыхал в Сарепте, которую и разорил. Колонисты давно уже слышали о приближении Пугачева и находились в большом страхе и отчаянии. С ужасом они узнали, что мятежники разграбили Саратов, Дмитриевск и приближаются к Царицыну. Бежавшее сухим путем и водой в Астрахань население еще более смущало колонистов. «Итак, – писали сарептинцы впоследствии[863], – ничего другого братьям не оставалось, как, по примеру других, в Астрахань удалиться, только с тем различием, что нам недоставало времени наши пожитки с собой убрать». Сколько ни хлопотали жители колонии, однако ни в Царицыне, ни в окрестностях не могли они найти достаточного числа судов, чтобы погрузить на них хотя главнейшее имущество. Набрав с большими затруднениями десять рыбачьих лодок, колонисты 17 августа посадили на них своих жен и детей в числе 110 человек и отправили в Астрахань. «Печально было, – писали они, – позорище видеть толикое число людей, не могущих себя оборонить и столь поспешным образом бегущих». Многие семейства, не имея возможности достать лодок, отправились в Астрахань пешком, бросив свои дома и имущество и поручая их присмотру остававшимся односельцам.

Форштегер колонии Даниил-Генрих Фик остался в Сарепте с 65 братьями, с намерением спасти имущество какое только будет возможно. Оставшиеся колонисты день и ночь складывали в погреба: мебель, товары, ремесленные инструменты и заваливали вход каменьями так, «чтобы без измены найти их было невозможно. Но братья при сих трудах ни на один час не были в безопасности от разбойнических нападений. Распространившийся дух мятежа так оказываться стал, что великое множество и российских судовых людей, кои на четырех судах в нашей пристани находились, беспрестанно в худом намерении около нас шатались и, по-видимому, ожидали единственно отъезда братьев. Всего более странна нам показалась неприятельская мысль дербетевых калмыков, которых мы за несколько дней чрез наше местечко против возмутителя проезжающих видели».

Возвращаясь из-под Царицына небольшими партиями, калмыки нападали на колонию, отгоняли скот и лошадей. Оставшиеся жители колонии разделились на две партии: одна убирала и прятала пожитки, а другая, вооружившись, отбивала нападение калмыков. В таком положении находились колонисты, когда один из их односельчан прибежал из Царицына и заявил, что мятежники идут прямо на Сарепту. Братья-колонисты поспешно собрали оставшиеся повозки, запрягли их быками и в восьмом часу вечера, 21 августа, все до одного человека покинули колонию. «Сколь чувствителен сей выезд всем братьям ни был, – писал Фик, – однако все были в том одного мнения, что лучше все свое движимое и недвижимое имение оставить, нежели данную ее величеству присягу верности нарушить и повергнуться такому злодею». Наступившая вскоре за тем ночь скрыла колонистов, и они, двигаясь безостановочно, до света успели избежать преследования мятежников. «Наши жены и дети, – писал Фик, – по претерпении бесчисленных трудностей, много беспокойства и всяких нужд, вместе с теми фамилиями, кои сухим путем отправились, благополучно в Астрахань приехали. А те братья, кои вперед со скотом нашим отправлены [были] и с великим трудом и опасностью от калмыков оный сохранили, также благополучно в Енотаевскую крепость прибыли».

Таким образом, когда Пугачев пришел в Сарепту, то нашел ее покинутой жителями. Мятежники заняли опустелые дома и разграбили их до того, что чрез сутки Сарепта была неузнаваема. Фабрики обобраны, инструменты деревянные переломаны, а металлические унесены с собой; мебель в домах уничтожена, фонтаны испорчены, и куски товаров брошены в воду или затоптаны в грязь. Впоследствии, когда 13 сентября колонисты возвратились на свое пепелище, они были объяты ужасом и сожалением.

«Мы нашли, – писали они, – столь многим трудом закрытые и заваленные погреба и выходы разломанными, ящики и сундуки пустые, и что с собой увезти не можно было – злейшим образом разорвано в мелкие части, разбито и разбросано; высыпанные из перин перья покрывали все наше местечко, окна все выбиты, двери расколоты, печи разломаны и все домашние принадлежности, коих похитить не можно [было], совсем разорены. Одним словом, мы видели наше десятилетнее старание, в краткое время нашего отбытия, варварскими руками разоренное и наши пожитки расхищенными». Сарептинцы понесли убытку до 67 540 рублей.

Переночевав в Сарепте, Пугачев двинулся далее и, желая поощрить своих сообщников, наградил многих из них медалями и генеральскими чинами. Овчинников был пожалован званием генерал-фельдмаршала, Афанасий Перфильев – генерал-аншефом, Федор Чумаков – генерал-фельдцейхмейстером, Иван Творогов – генерал-поручиком, Алексей Дубровский – обер-секретарем Военной коллегии и дежурный при Пугачеве казак Еким Давилин – камергером.

– Бог и я, великий государь, жалую вас чинами, – говорил Пугачев, – послужите мне верой и правдой.

Пожалованные стали на колени и благодарили. «Но я, – говорил Творогов, – ни одного из тех чинов не знаю, хотя и сам в числе тех пожалованных находился, потому что прежде об оных не слыхивал».

Остановившись вечером 24 августа у Сальникова завода, Пугачев узнал о приближении отряда полковника Михельсона. Он тотчас же приготовился к обороне: выставил в одну линию все свои орудия, за которыми и расположил пехоту. При появлении Михельсона Пугачев приказал открыть огонь из всех орудий и двинул вперед пехоту. Михельсон построил свои войска в боевой порядок: в центре стала пехота, имея на правом фланге походного атамана Перфилова с Чугуевским полком, а на левом – всех донских казаков. Не желая предоставлять мятежникам почина в действиях, Михельсон приказал кавалерии произвести контратаку и поддержал ее пехотой. Атака чугуевцев и донцов была настолько стремительна, что пехоте почти не пришлось действовать. Мятежники, «будучи все в крайней робости, не старались удерживать храброе стремление войск и чрез короткое время, уступая свое место, показали тыл. Хотя злодей, будучи позади своей толпы, и старался словами своими остановить оную и поощрять к сопротивлению, но столь велик был во всех страх, что, нимало не слушая его слов, рассыпались во все стороны»[864].

Все 24 орудия были захвачены, и бегущие преследованы по разным направлением более 40 верст[865]. Мятежники потеряли более 2 тысяч убитыми и до 6 тысяч пленными, в числе которых находились две дочери Пугачева и 14 несчастных сирот, дочерей дворян.

Самозванец бежал с поля сражения одним из первых. За ним ускакали верхами жена Софья и десятилетний сын, а две дочери малолетние «в дорожной коляске ехали, наполненной, как я думаю, – говорил Творогов, – дорогими товарами и деньгами, ибо в сей коляске поделаны были потаенные сумы. Злодей и сей [коляски] обще с дочерями лишился, потому что, спасая себя бегом, скакал во весь опор, приказывая и коляску везти за собой; но как сей дорогой случился в одном месте превеликий косогор, то сказывают, что на оном коляска опрокинулась и осталась на том месте»[866].

В этом сражении Пугачев лишился самого близкого к нему человека, атамана Овчинникова, пропавшего без вести. На долю победителей досталась богатая добыча: донцы захватили 18 пудов серебряной посуды, много денег, платья, соболей, куниц и лисьих мехов, сукон и материй, 527 лошадей и 64 вола. Еще более осталось на долю солдат отряда Михельсона. Пугачева преследовали до самого берега Волги, через которую успел, однако же, переправиться с главнейшими сообщниками. Остальная часть его толпы рассыпалась в разные стороны и спасалась как могла; многие бросались в Волгу, надеясь переплыть на другой берег, но почти все потонули.

По получении известия об этой победе императрица издала похвальный указ Михельсону и его отряду и, сверх того, удостоила храброго и неутомимого предводителя особым письмом, при котором послала золотую шпагу с бриллиантами. Всех премьер-майоров и подполковников Екатерина приказала представить к награде, а остальных офицеров произвести в следующие чины; унтер-офицеров и рядовых наградить деньгами[867].

Обильные награды вполне соответствовали важности победы. Пугачеву нанесен был здесь последний и самый тяжкий удар, после которого оставалось только принять меры к тому, чтобы он не мог усилиться.

Михельсон сформировал два отряда: графа Меллина с его отрядом и 200 донских казаков он отправил за Волгу, с приказанием идти по следам самозванца, а другой – подполковника. Муфеля с его легкой полевой командой и 200 человек донских казаков послал к Черному Яру; сам же с остальными войсками пошел обратно в Царицын, где уже находился отряд генерал-майора Мансурова.

Последний отправил также за Волгу летучие отряды под начальством полковника Иловайского с 300 донских и майора Бородина с 200 яицких казаков. В Дмитриевске (Камышине) Мансуров поставил гвардии поручика Мельгунова с 150 казанских уланов и мещеряков и ротой драгун 22-й легкой полевой команды; в станицах Балыклейской и Дубовской были расположены по эскадрону Архангелогородского карабинерного полка с 50 донскими казаками, в первой станице под начальством ротмистра Нолькена, а во второй – поручика Потулова[868]. Чтобы окончательно преградить Пугачеву вторичный переход на нагорный берег Волги, генерал Мансуров просил князя Голицына поставить из своего отряда заставу в селе Золотове, находившемся на берегу Волги, между Саратовом и Дмитриевском (Камышевкой).

В таком положении было дело, когда 2 сентября прибыл в Царицын генерал-поручик Суворов, принявший, по приказанию главнокомандующего, общее начальство над всеми отрядами, преследовавшими Пугачева.

Суворов ехал без всякого конвоя по дорогам, по которым бродили шайки мятежников, ловившие всех проезжающих. Чтобы избежать плена, говорит Суворов в своей автобиографии, «не стыдно мне сказать, что я на себя принимал иногда злодейское имя»[869]. Прибыв в Царицын, он приказал полковнику Михельсону переправиться через Волгу и настигать «по следам укрывательство злодея»; генерал-майору князю Голицыну сообщено, чтобы он также шел за Волгу с того места, где застанет его это сообщение; генерал-майор Мансуров отправлен с его отрядом в Дмитриевск с тем, чтобы протянул свои посты до Саратова; генерал-майору князю Багратиону приказано следовать к Царицыну, расположить семь эскадронов гусар около Голубинской станицы и иметь сообщение с постами, находящимися в Дмитриевске и Черном Яру, где остановлен подполковник Муфель с своей легкой полевой командой[870].

Сделав все эти распоряжения, Суворов отправился в отряд графа Меллина и в Ахтубе переправился через Волгу. С ним же поехали прибывшие за несколько дней в Царицын капитан Галахов, Евстафий Трифонов (Долгополов) и П.С. Рунич. В слободе Никольской, находившейся на луговой стороне Волги, против Камышенки (Дмитриевска), Суворов призвал к себе Галахова и Рунича и спрашивал их, как они располагают: пуститься с ним в степь или нет? Галахов просил позволения посоветоваться с Трифоновым и тогда дать ответ.

– Зачем нам гоняться по степи за Пугачевым, – говорил Трифонов, – он Бог знает куда промчаться может, а мы между тем можем попасть в руки киргизам, кои то и дело в это время по степи мчатся. Незачем нам пускаться в степь; нам сегодня бы надобно переправиться в Камышенку и поспешно из оной отправиться в Саратов. Там уже расположим, куда вам и куда мне отправляться должно будет.

Имея на руках 43 тысячи руб. золотой монетой, Галахову было рискованно пуститься в степь, и потому он решился переправиться обратно через Волгу, а Суворов нагнал отряд графа Меллина и двинулся с ним к речкам Узеням. Прибыв 9 сентября на реку Еруслан, Суворов разделил отряд на четыре части: двум приказал следовать по обоим берегам Малого Узеня и двум – по Большому Узеню и не стесняясь жечь камыш, который мог скрывать мятежников[871].

Одновременно с этим князь Голицын, переправившись с своим отрядом через Волгу, двинулся по Иргизу, торопясь к Яицкому городку, чтобы не дать возможности самозванцу вновь усилиться казаками[872]. Он отправил двух казаков на Узени «с таким наставлением, чтоб они, нашед там главного варвара и предъявя ему свою преданность, вступили в его сообщество единственно в том виде, дабы, пользуясь сим предлогом, могли возыметь удобный и безопасный случай преклонить первейшего его любимца, яицкого казака Перфильева, к поимке и умерщвлению его[873].

На пути князь Голицын получил рапорт полковника Иловайского, что он, соединясь с майором Бородиным, прибыл в Покровскую слободу и, получив достоверное сведение, что самозванец намерен скрыться на Узенях, идет его отыскивать и преследовать[874].

Подойдя к урочищу Чертоплинскому, находившемуся на реке Большом Узене, Иловайский и Бородин узнали от разных лиц, что казаки отправляются прямо в Яицкий городок и намерены связать и выдать самозванца. Это известие было немедленно сообщено всем отрядным начальникам и на этот раз вполне оправдалось.

Глава 24

Преследование Пугачева. – Воззвание П.С. Потемкина кабардинцам. – Переправа Пугачева на левый берег Волги. – Совещание, куда идти. – Заговор казаков против самозванца. – Скитание по степи. – Благотворная деятельность капитан-поручика С. Маврина в Яицком городке. – Воззвание П.С. Потемкина к казакам и жителям взволнованного края. – Выдача Пугачева и доставление его в Яицкий городок.

Победа, одержанная Михельсоном у Сальникова завода, поставила Пугачева в безвыходное положение. Лишившись большей части своих сообщников, он был окружен почти со всех сторон правительственными войсками. Михельсон выслал для преследования самозванца кавалерийские партии. Со стороны Астрахани подходили к Красному и Черному Ярам легкая полевая команда, 300 человек гарнизонных солдат, 450 человек астраханских и красноярских казаков и полковник князь Дондуков, с оставшимися верными калмыками.

По распоряжению астраханского губернатора Кречетникова отряд этот должен был занять Красный и Черный Яры и охватить непрерывными разъездами всю степь до Элтонского озера и Гурьева городка[875], и, наконец, 6 сентября, как мы видели, переправился через ту же реку прибывший к отряду графа Меллина генерал-поручик Суворов. Он приказал князю Багратиону с его отрядом подойти к Царицыну, расположить свои посты между Камышином (Дмитриевском) и Черным Яром, а семь гусарских эскадронов поставить около Голубинской станицы для охранения переправ через Волгу[876]. «Обнимайте бдением вашим, – писал ему Суворов, – Кубань, Дон и калмыков, воображая себе побег Пугачева, могущий быть и к Тамани».

Предположения, что Пугачев будет стараться теперь пробраться на Кубань и поднять там казачье и горское население, заставило генерал-майора П.С. Потемкина отправить к кабардинцам премьер-майора Горича с воззванием и приглашением поймать самозванца.

«Уповая на верность вашу, – писал П.С. Потемкин кабардинским владельцам[877], – поелику предки ваши всегда верными пребывали российскому императорскому двору и ваше сиятельство сохранили верноподданническую должность к службе всемилостивейшей государыни, отправляю я сей лист к вам, чтобы вы посланному от меня г. Горичу, служащему императрице и самодержице всероссийской в победоносной армии премьер-майором, чинили всякое вспоможение против бунтующего донского казака Емельяна Пугачева, принявшего дерзостно звание покойного государя Петра III.

Я обещаю по данной мне власти от ее императорского величества каждому, кто сего злодея и бунтовщика поймает и приведет живого, дать награждение 30 тысяч руб., не мешкая ни минуты; кто его убьет и привезет тело его – дать 5 тысяч руб. Всем же тем, кто пребудет в верности князьям кабардинским и черкесам, – медали и грамоты, для вечной им чести».

Горич не доехал до Кабарды; он возвратился с дороги в Казань, лишь только узнал, что самозванец находится в руках правительства[878].

Разбитый под Сальниковым заводом, Пугачев бежал с толпой не более 400 человек по направлению к Черному Яру[879]. Опасаясь, чтобы Михельсон не настиг бегущих, яицкие казаки бросали изредка по дороге платье и деньги, надеясь, что регулярные команды, увлекшись добычей, не будут так быстро преследовать.

Верстах в 17 от Черного Яра самозванец остановился и призвал к себе сотника астраханского казачьего войска Василия Горского.

– Вот, друг мой, – говорил ему Пугачев, – мы все растерялись, хлеба у нас нет, как нам быть?

Горский молчал, не зная, что отвечать.

– Много ли у нас осталось, – продолжал самозванец, обращаясь к яицким казакам, – есть ли человек тысяча?

– Нет, батюшка, – отвечали они, – много до тысячи недостает.

– Можно ли нам отсюда пройти в Моздок? – спросил Пугачев Горского.

– Я в Моздоке не бывал и не знаю, – отвечал тот.

– Что нам, батюшка, в Моздоке делать, – говорили яицкие казаки, – лучше перейдем через Волгу на Ахтубу-реку, к Селитренному городку. Тут достанем себе хлеба и пойдем чернями [морской берег] близ моря по ватагам к Яику реке. Хлеба по ватагам мы сыщем довольно.

– А есть ли по ватагам кони? – спрашивал Пугачев.

– По ватагам коней много и скота довольно.

– Ну хорошо, пойдем туда. Пришедши на Яик, мы пойдем на трухменский кряж, там у меня есть знакомые владельцы или старшины трухменские. Через их землю, хотя трудно, но пройдем в Персию, там у меня есть ханы знакомые, и хотя они разорены, однако же мне помогут[880].

Поворотив к Волге, остатки самозванцевой толпы успели захватить на берегу несколько лодок, «а в то же время увидели вдали рыболовов, плавающих по Волге для своего промысла, которых заворотя взяли и их лодки». Кто успел достать себе место, тот в лодке, а остальные вплавь переправились через реку, но попали не на луговой берег, а на остров, разделявший течение Волги надвое.

В виду предстоявшей новой переправы беглецы остановились, чтобы дать отдохнуть усталым лошадям, а между тем авангард преследующих войск появился уже на нагорном берегу Волги. Хотя на этом берегу и не было ни одного судна, но Пугачев, опасаясь, что преследующие отряды могут переправиться где-нибудь выше или ниже и отрезать ему путь отступления, тотчас сел в лодку и с небольшим числом приближенных переправился на луговую сторону. Остальные последовали за ним и успели переправиться вплавь, при помощи небольших плотов, ими устроенных. На острове было много наносных площатых дров и сухого тальнику. «Мы, собрав их, – показывал Иван Творогов[881], – наделали маленьких и легеньких плотов, по-нашему салы называемых, связывая их веревкой». Раздевшись, казаки положили на плоты свое платье и седла и, привязав к хвосту каждой лошади по одному плоту, а сами, держась за гриву, переправились таким образом на берег. Верстах в трех от него они нагнали самозванца и остановились на ночлег. Их было очень немного: Афанасий Перфильев и человек 40 казаков остались на острове за невозможностью переправиться по усталости лошадей. Там же остался и обер-секретарь его, Дубровский, он же и Трофимов[882].

Пугачев упал духом, сожалел о потере близких, а окружавшие его казаки видели ясно, что в будущем невозможно им ожидать ничего хорошего. Припоминая свой разговор с Дубровским, председатель пугачевской коллегии Иван Творогов постепенно приходил к убеждению, что Пугачев самозванец, и под тяжестью гнетущих событий решился высказать свой взгляд товарищам. Тут были хорунжий Иван Федульев, казаки Чумаков, Тимофей Железнов, Дмитрий Арыков и Иван Бурнов.

– Что теперь нам делать? – спрашивал Творогов своих товарищей. – Какому государю мы служим: он грамоте не знает.

Я подлинно вас уверяю, что, когда по приказанию его был написан к казакам именной указ, то он его не подписал, а велел подписать его именем секретарю Дубровскому. Если бы он был государь, то указ подписал бы сам. Донские казаки называют его Емельяном Ивановым, и когда пришли было к нему и на него пристально смотрели, то он рожу свою от них отворачивал. Так что же теперь нам делать? Согласны ли вы будете, чтобы его связать?

– Согласны, – отвечал Чумаков, – только надобно уговориться с другими казаками. Мы сами теперь видим, что он не государь, а донской казак.

Совещавшиеся дали слово уговорить к тому каждый своего приятеля и после снестись между собой, кто какого будет мнения.

В ту же ночь Пугачев собрал к себе на совещание всех наличных яицких казаков.

– Как вы, детушки, думаете, куда нам теперь идти? – спрашивал самозванец.

– Мы и сами не знаем, – отвечали уклончиво казаки. – А ваше величество куда изволите думать?

– Я думаю, идти вниз по Волге и, собрав на ватагах хлеба, пробраться к запорожским казакам. Там близко есть у меня знакомых два князька, у одного наберется тысяч с семнадцать, а у другого тысяч с десять, они за меня верно вступятся.

Хотя большинство присутствовавших на совещании и не знало, где живут запорожцы, но знали, что далеко где-то, в другой стороне. Скитальческая жизнь им надоела, и они отказывались следовать за своим предводителем.

– Нет, – отвечали казаки, – воля ваша, хоть головы рубите, а мы не пойдем в чужую землю, что нам там делать?

– Ну а куда же вы думаете? – спрашивал Пугачев. – Ну пойдем в Сибирь, а не то в калмыцкую орду.

– Нет, батюшка, мы и туда не ходоки с вами; куда нам в такую даль забиваться, у нас здесь отцы, матери и жены – зачем идти в чужую землю?

Пугачев выказывал неудовольствие.

– Ну так куда же вы посоветуете? – сказал он с сердцем.

– Пойдем вверх по Волге, – говорили Творогов и Чумаков, – и будем пробираться к Узеням, а там уже придумаем, что делать.

– Но там трудно будет достать хлеба, – возражал самозванец, – и есть опасность от воинских команд.

Казаки настаивали на своем, и Пугачев принужден был согласиться. На следующее утро толпа двинулась вверх по Волге, и шли степью целые сутки без воды, да и хлеба почти ни у кого не было; стали томиться.

– Куда вы меня ведете? – спрашивал Пугачев Творогова и Чумакова. – Люди и лошади помрут без воды и хлеба.

– Мы идем на Узени, – отвечали ему.

– Я степью идти не хочу, пойдем к Волге; пусть там меня поймают, да все-таки достанемся в руки человеческие, а в степи помрем как собаки.

Казаки повернули к Волге, причем многие татары, башкиры и разночинцы отстали и пошли степью.

Во время пути Творогов и Чумаков с компанией делали свое дело и, стараясь представить безвыходность своего положения, уговаривали казаков выдать самозванца и тем заслужить прощение. Переговоры эти не могли окончиться скоро: в толпе было до 160 человек, из коих многие верили, что Пугачев истинный государь, и были ему преданы. Чтобы иметь успех, надо было склонить на свою сторону большую часть казаков и постараться удалить всех тех, на содействие которых нельзя было рассчитывать. Пользуясь тем, что при беспрерывности движения у многих казаков лошади так пристали, что они принуждены были их бросить, а другие ехали на лошадях едва двигавшихся. Творогов и Чумаков просили Пугачева, чтобы он разрешил казакам отобрать лошадей у разночинцев, которых и распустить по домам. Пугачев долго не соглашался на это, но, будучи убеждаем казаками, сказал с сердцем: «Ну, как хотите». Лошади были отобраны у разночинцев, вредный элемент мало-помалу удален, и толпа повернула на Элтонское озеро. Пугачев все время ехал молча, смотрел уныло, а его спутники терпели нужду и голод. Положение их было тяжелое: в течение нескольких дней они скитались без всяких запасов продовольствия среди степи, в суровое время. Выпавший снег и сильные ветры усиливали лишения, и пребывание в степи становилось невыносимым.

Кое-как добрались до Узеней. «Сие место такого положения, – писал Маврин[883], – кое всю мятежническую тварь в себя вжирает, а потом уже отрыгивает пагубнейшими извергами естества человеческого».

Остановившись на Узенях на ночлег, многие казаки отправились на охоту, чтобы достать себе хоть какое-нибудь пропитание. Наутро двое охотников, Иван Бакалкин и Яков Лепехин, возвратившись в стан, заявили, что недалеко от лагеря они нашли в землянках двух старцев-отшельников.

– Нет ли у стариков чего поесть? – спросил Пугачев.

– Есть, – отвечали приехавшие, – мы видели у них дыни и букву[884].

Самозванец пригласил нескольких человек отправиться с ним к старцам, «то мы, – говорил Творогов, – почитая сие место за удобнейшее к произведению нашего намерения, с радостью согласились с ним туда ехать. Пугачев приказал оседлать себе лошадь, но похуже.

– Что вы такую худую лошадь под себя берете, – говорил Творогов, – не равно, как что случится, так было бы на чем бежать.

– Я берегу хорошую впредь для себя, – отвечал Пугачев.

«Итак, собравшись человек с 20 надежных друг другу людей, поехали, – говорил Творогов, – вооружась каждый шашками, копьями и винтовками и предприняв совершенно исполнить там свое намерение, поелику злодей сел на посредственную лошадь, которая не подавала нам сомнение, чтобы мог он от нас на ней уйти».

Землянки старцев находились на противоположном берегу речки, в камышах. Сойдя с лошади, Пугачев закричал, чтобы подали ему будару, и переехал, оставив лошадей на этом берегу. Он потребовал дыни и буквы, но как их оказалось мало и многим спутникам самозванца не хватило, то казаки просили позволения сорвать самим с гряд, находившихся не в дальнем расстоянии от землянок. Старцы охотно согласились и сами пошли с казаками. У землянок остались Пугачев, Чумаков, Творогов, Федульев, Бурнов и Железнов.

– Что, ваше величество, – начал Чумаков, – куда ты думаешь теперь идти?

– О чем ты спрашиваешь, – отвечал Пугачев, – ведь у нас выдумано, куда ехать: на форпосты. Забрав с них людей, пойду к Гурьеву городку; тут мы перезимуем, а как лед вскроется, то, севши на суда, поедем за Каспийское море и там поднимем орды.

– Нет, батюшка, – говорили казаки, – воля твоя, а мы не хотим теперь воевать; пойдем лучше в наш городок.

– Я в Яицкий городок не поеду, – говорил Пугачев, – ежели и вы на Яик поедете, так сами пропадете и меня погубите, а не лучше ли ехать назад и пробираться в Москву?

– Нет, государь, – слышались голоса, – воля твоя, а тому не бывать.

– Полно, не лучше ли, детушки, оставить поездку в городок?

– Нет, нельзя, – отвечали ему голоса, – нам некуда теперь больше ехать.

Видя настойчивость казаков и вольность, с которой они теперь говорили, Пугачев понял, в чем дело. То краснея, то бледнея в лице, он старался отговорить их от поездки в Яик, но в конце концов принужден был согласиться.

– Ну, воля ваша, – проговорил он, – поедем. Коли нас там примут, то останемся, а коли не примут, так пойдем мимо.

– Как не принять, примут, – заметил Чумаков и советовал самозванцу возвратиться скорее в стан.

«Мы дрожмя дрожали, – говорил Творогов, – и желали поскорее переманить его на ту сторону, где лошади наши были, боясь, чтобы как не ушел от нас тут, чего ради и представили ему, что время уже ехать». Пугачев с Чумаковым и несколькими казаками сел в будару и переправился через реку; за ними, в той же бударе, переправились Творогов, Федульев, Бурнов и остальные казаки. Когда последние вышли на берег, то Чумаков держал лошадей: свою и самозванца, а Пугачев собирался садиться. Момент был самый удобный, и мнимого государя окружали только люди, преданные друг другу и заранее согласившиеся.

– Иван! – крикнул Федульев казаку Бурнову. – Что задумали, то затевай: сними с него саблю!

Стоявший возле Пугачева Бурнов схватил его за руки выше локтей. Самозванец побледнел.

– Что это… что вы выдумали… – говорил он робким и прерывающимся голосом, – на кого вы руки поднимаете…

– А вот что, – кричали казаки, – ты отдай нам свою шашку, ножик и патронницу! Мы не хотим тебе больше служить и не хотим больше злодействовать, довольно и так за тебя прогневали Бога и матушку милостивую государыню; много пролили мы крови человеческой и лишились сами отцов, матерей, роду и племени.

– Ай, ребята, что это вы вздумали надо мной злодействовать, – говорил Пугачев, смотря на казаков, – ведь вы только меня погубите, а и сами не воскреснете. Полно, не можно ли, детушки, это отменить; напрасно вы меня губите.

– Нет, нет, – кричали казаки, – не хотим более проливать крови; мы повезем тебя прямо в городок [Яицкий]: если ты подлинный государь, то тебе нечего бояться, ты там себя и нас оправишь [оправдаешь]. А что до нас касается – то воля матушки нашей всемилостивейшей государыни, что изволит, то и сделает с нами. Хотя всем нам головы перерубят, только мы тебя не упустим, полно уже тебе разорять Россию и проливать безвинную кровь.

Казаки требовали, чтобы Пугачев добровольно отдал свое оружие Бурнову.

– Мне бесчестно отдать это тебе, – сказал самозванец, смотря на Бурнова, державшего его за руки, – а отдам я своему полковнику Федульеву.

Последний принял шашку, большой нож и патронницу. Пугачева посадили на лошадь; ближайший из казаков держал ее повод, а остальные, окружив его со всех сторон, направились к переправе через Узень на яицкую сторону.

Видевший всю эту сцену один из старцев одобрил решение казаков.

– Вы не должны отчаиваться, – говорил он, – в высочайшей императорского величества милости, в рассуждении многих ее образцов, последовавших с преступниками. Вы старайтесь как можно довезти злодея в сохранности и не упустите. Я слышал, что в городок к нам приехал какой-то милостивый судья, капитан или майор. Он выпустил из тюрьмы всех колодников, а вдовам и сиротам выдает на пропитание хлеб.

Это известие очень обрадовало казаков и было вполне справедливо. Старец говорил о поступках одного из членов секретной комиссии, капитан-поручика Саввы Маврина.

Сначала болезнь, а потом кончина казанского губернатора Я.Л. фон Брандта заставили генерал-майора Павла Потемкина оставаться в Казани и временно вступить в управление губернией. В Казань возвращались поодиночке обыватели города, захваченные силой мятежниками и успевшие уйти из их толпы. Сюда же бежали из соседних деревень помещики, духовенство и управляющие, спасавшиеся от шаек мятежников и поднявшегося крестьянского населения. Прибывавшему населению необходим был приют и помещение. Потемкин раздавал безденежно казенный лес на постройку домов и для уменьшения притока пришлого населения принимал все меры к тому, чтобы прекратить беспорядки и восстановить спокойствие в губернии. По данной «власти от ее императорского величества укрощать бунт», П.С. Потемкин просил воевод собрать команды и преследовать возмутившихся. Он уполномочил их сечь кнутом начальников шаек, а десятого человека из шайки сечь плетьми нещадно. «А ежели которые, – прибавлял Потемкин[885], – заслуживают смерть, о таковых мнение ваше представить, и тогда о казни будут присылаться к вам указы».

При поголовном восстании воеводам невозможно было собрать отряды, и Потемкину пришлось самому отправлять их из Казани по разным направлениям. Команды эти ловили мятежников, присылали их в секретную комиссию, и число преступников, подлежавших суду, ежедневно и быстро увеличивалось. С другой стороны, начальники преследующих отрядов, захватывая мятежников, отправляли их в ближайшие города, преимущественно в Оренбург и Яицкий городок (Уральск). В этих двух пунктах накопилось столько колодников, что для содержания их недоставало помещения и деятельность секретной комиссии должна была разбиться на несколько отдельных частей. Имея поручение императрицы главнейшим образом исследовать причины бунта и неудовольствия яицких казаков и не имея возможности оставить Казань, генерал-майор П.С. Потемкин отправил в Яицкий городок капитан-поручика Савву Маврина, с поручением приступить как можно скорее к производству следствия «и постараться открыть начальные причины родившегося бунта на Яике»[886].

Сознавая ясно, что главнейшими руководителями мятежа были и есть яицкие казаки, П.С. Потемкин находил полезным применить не те меры строгости, которые применял он в Казанской губернии, а стараться подействовать на казачье население кротостью, обещанием прощения и милостей императрицы всем верным и раскаявшимся.

В тот же самый день, когда Потемкин предписывал воеводам сечь виновных кнутом и плетьми, он писал Маврину: «Делайте возможное попечение, чтобы посеять в яицких казаках истинное повиновение; уверьте их, что я имею власть поправить все их беспорядки, а особливо в том [уверьте], что они, принеся истинное раскаяние государыне императрице, будут наслаждаться тишиной и спокойствием; а ежели неудовольствия которые имеют, те могут адресоваться ко мне».

Через два дня, 31 июля, П.С. Потемкин писал капитан-поручику Маврину:

«Я откровенно вам скажу, что, зная образ мыслей государыни, уверен, что ей благоугодно снисхождение и кротость, а не строгое наказание. Да признаюсь вам и в том, что неохотно соглашаюсь людей казнить. Жизнь такой дар божественный, который отнять легко, но возвратить не в наших силах. Число яицких казаков [арестованных] у вас весьма довольно, они все почти равную заслуживают смерть, но можно ли столь много казнить вдруг? И потому препоручаю вам до отъезда вашего на Яик[887], поговорите с пленными казаками, и если истинное раскаяние они восчувствуют, обещайте им пощаду».

Руководимый убеждением, что даже злодеи, имеющие «окаменелые сердца и привычку к злобе, скорее от кротости могут убеждены быть, нежели от жестокости», С. Маврин явился в Яицком городке не грозой, а умиротворителем. Повидавшись с полковником Симановым, он вместе с ним собрал «казачий круг», в котором прочитал воззвание П.С. Потемкина, обращенное к казакам.

«Объявляю чрез сие, – сказано было в этом воззвании, – что ее императорское величество сострадает духом, видев продолжающееся возмущение в части Оренбургской и Казанской губернии от уловленных хищными прельщениями слабомысленных людей, известным уже каждому изменником и явным злодеем Пугачевым. Не смотря, что уже публикованными пред сими манифестами ясно изобличено враждебное его намерение и доказаны дела и гнусное Пугачева звание его, что после многих поражений храбрыми и верными войсками ее величества всех сонмищ, прилепившихся к злодею, имел случай народ ясно познать лукавую лесть сего злодея и обман. Но как всякое поражение сообщников его долженствует проливать кровь Российской державе принадлежащих, то ее императорское величество, яко истинная мать народа, вверенного ей от всемогущего Бога и по природному своему великодушию, не может не содрогаясь находить себя принужденной обращать меч на казнь собственных своих подданных. Того для ее императорское величество вознамерилась еще милосердое сделать им увещевание, к призванию каждого заблуждающегося на раскаяние, и высочайше благоволила определить меня к сему делу, с полной доверенностью повелев мне исследовать и изыскать точные причины родившегося толикого зла в несчастном крае славной ее величества империи, стараться искоренить и пресечь как самое сие зло, так источники, могущие угнетать или оскорблять народ, ежели они случиться могли б, привести в повиновение возмутившихся, приводящих весь народ на край гибели, и восстановить тишину и благоденствие.

Исполняя изволение всемилостивейшей государыни, принимая на себя толь важное дело, по ревностному моему желанию служить от всего сердца отечеству, заклинался я пред всемогущим Богом иметь предметом себе единую святую истину и не только во зло не употреблять данную мне власть на казнь людей, но сохранять всю кротость и отвлечь все источники всякого заблуждения. Того для сим даю знать народу, призывая всех смутившихся к скорейшему обращению на путь истины и к должному повиновению священной ее величества особе, яко единой истинной нашей императрице.

О, россияне несчастного сего края, откройте завесу, ослепляющую очи ваши; уже вы видите, что злейший сей изменник Пугачев дерзостно принял имя покойного государя Петра Третьего на единственную вашу пагубу; злодейское его намерение каждый день сугубо открывается; производимые мучительства доказывают вам адскую злость и зверскую его душу; воззрите на все варварские его дела, на все его мучительства над несчастными людьми; воззрите на кровь, проливаемую реками варварской его рукой, и злых его сообщников; кровь сия есть кровь отцов, братьев и детей ваших: она вопиет на небеса об отмщении сему изменнику, погубившему их. Видите вы ясно, что сей изверг природы и самое исчадие страшного ада терзает и губит весь народ, не щадя никого и не смотря ни возраста, ни пола. Не мучатся ли от ужаса сердца ваши, видя трепещущие члены терзаемых младенцев пред глазами вашими кровожаждущей его рукой? Не приводят ли в отвращение, видев жалостное позорище, когда разбойник сей повсюду отъемлет ваше имение, предает огню ваши дома, берет насущный хлеб от вас, опустошает землю и влечет вас к совершенной погибели? Обратитесь с верностью и чистосердечным раскаянием к истинной государыне нашей и пресветлейшему наследнику ее, государю цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу, которого сердце возмущением вашим против государыни и матери его оскорблено. Помыслите здраво, подымите руки ваши на самого злодея, свергните иго с себя Пугачева и общего врага отечества, и память его погибнет. Помыслите, что щедрая ваша монархиня, видя принужденной себя поражать преступников, не вовсе попускает меч на казнь их, для того, что они ее подданные, для того, что она ожидает признание их и готова даровать пощаду, яко прямая помазанница Божия, имея дарованный дух ее от Бога кроткий и милосердный. Опамятуйтесь, еще я увещеваю вас, принесите чистые души и сердца ваши с повиновением, и истребится воспоминание о преступлениях ваших.

Я надежно обещаю ходатайствовать о пощаде вас пред священным ее величества престолом. Еще малое время дается вам на обращение ваше; долготерпение и милость ее величества зовет вас под кров свой, еще вы можете наслаждаться впредь посреди семейств своих благословенным спокойствием. Я, ограждаясь истиной, потщуся, исполняя высочайшую волю всемилостивейшей государыни нашей, утверждать спокойствие в вас и тишину, обещаю предстательствовать за обидимого и притесненного, и благоденствие ваше обновится. Но если сие последнее объявление не приведет в раскаяние окаменелые в злости сердца, тогда над таковыми изольется уже весь праведный гнев монархини и оружие ее величества умножится на истребление и казнь всех преступников.

Боже! Удержи мщение свое от прегрешивших пред тобой, от преступников пред помазанницей твоей, великой государыней нашей императрицей Екатериной Алексеевной, благоугождающей Тебе правостью и милосердием, обрати развращенные сердца к истине, яви благость Твою над ними и благослови старание мое, и исполнение сего дела прииму я первым счастьем жизни и в службе монархини нашей».

Объявление это произвело видимое впечатление на казаков. Мятеж и беспорядки им надоели: многие жители не имели дневного пропитания и пристанища, другие лишились отцов, мужей и братьев; дома были разрушены, и часть города обращена в пепел. С. Маврин обласкал население и пошел на помощь разоренному их состоянию. Он освободил из заключения менее виновных и возвратил их в семейства, Казаки высоко ценили поступки прибывшего к ним капитан-поручика. В это время получено было в Яицком городке новое воззвание П.С. Потемкина, разославшего его по разным местам волнующегося края.

«Я нижеподписавшийся, – писал Потемкин[888], – войск ее императорского величества самодержицы всероссийской генерал-майор, двора ее величества камер-юнкер и кавалер, уполномоченный в секретных комиссиях, учрежденных по высочайшему ее величества изволению. Объявляю всем и каждому прилепившимся к государственному злодею и бунтовщику, варвару и кровопийцу Емельке Пугачеву и всем поползнувшим на его обольщение, что уже наступает время, в которое никакая милость, никакая щедрота ее императорского величества царствующей над нами императрицы снисходить далее на беззаконный народ не может. Чего ради предваряю всех сообщников изверга и злодея Пугачева, с должным увещанием, да вникнет каждый прилепившийся и колеблющийся рассуждением, коль важное, коль ужасное соделывает сим беззаконие пред всемогущим Богом, делавшись ослушником Его святому закону; сколь великое и непростительное делает оскорбление помазаннице Божией великой государыне, учинившись сообщником изменнику и бунтовщику, коль страшное и коль лютое сим сообщничеством делает прегрешение пред всеми ближними, учиняя единоверцам, единой державы подданным насилие и убийство, разоряя их дома, расхищая имение.

Пускай каждый помыслит в совести своей, яко истинный христианин, и вспомянет страшный суд Божий, праведный гнев монархини и вопль вдовиц и сирот, которых муж или отец по хищности злодеев убиты, имение разграблено, дома опустошены, не вопиют ли они на небеса: Боже, отмсти злодеям и сопричастникам Твоего и человечества врага Емельки Пугачева кровь нашу!

О, народ российский православной державы, опамятуйся, помысли в душе своей, какое страшное зло производится ныне! Воззри, какое происходит убийство и кровопролитие посреди градов и сел нашего возлюбленного отечества от внутренних злодеев. Отец, не внемля ни жалости, ни долгу крови, подъемлет руки свои на убийство сына, и сын на отца; брат брата без сожаления поражает, кровь течет реками, истина страждет, и злость торжествует.

Боже всемогущий, доколе попустишь Ты сердца народа своего на таковое беззаконие, доколе будут тонуть души их во мраке злобы и страшного греха!

О, россияне! Почувствуйте в душе своей, до чего вы дошли! Воспомяните прошедшее блаженство дней своих. Через 12 лет благословенного царствования великой государыни нашей, смущалась ли когда притеснением хотя единая душа. Приняв престол и скипетр из рук самого всемогущего Бога, окончила она войну, для блаженства своих подданных; презирая покой свой, ежечасно пеклась о благосостоянии народа своего. Видя недостаток законов, положила в сердце своем для искоренения всякие неправды сделать новое уложение, призвала избранных от вас на объяснение каждого надобности. О, сколь свято намерение сие!

Враг веры и закона возмутил и воспрепятствовал совершению оного. Султан турецкий объявил войну, и держава Оттоманской империи, которая казалась столь страшна для всего света, великими предприятиями премудрой нашей государыни побеждена, храброе воинство разрушает повсюду ополчение турок и доводит их до изнеможения, и Порта Оттоманская из милосердия просит мира, уступает России земли свои и дает еще за убыток деньги. Какое утешение монархини, какая слава для воинства Российского, какое благословенное время для России!

Но все сие опровергается внутренним замешательством. О, россияне! Тем ли вы платите великой государыне своей за все ее милости для народа, за все ее труды, за все беспокойство, которое она имеет, пещась о славе и пользе вашей. Где делась клятва и присяга ваша, чтоб проливать кровь свою за право нашей великой монархини; вы забываете все ее щедроты, все одолжения ее; нарушаете веру и присягу свою, делаетесь изменниками и нарушителями общего блаженства, но для кого и от кого все сие зло проистекает? Беглый донской казак Емельян Иванов Пугачев, сеченный кнутом (?), скитавшийся между злодеев и разбойников, был пойман и содержан в Казани, оттуда ушел и подговорил подобных себе злодеев из яицких казаков бунтующей стороны, дерзостно принял на себя высокое звание императора Петра Третьего, которого смерти и погребению весь престольный град был свидетелем. Родственники сего злодея Пугачева еще содержатся в Казани; названный от его, злодея, графом, а на самом деле главный его сообщник яицкий казак Зарубин, или Чика, теперь находится скованный в Казани. Вот какой разбойник производит все сие зло под именем покойного государя, обольщая невежество простолюдинов, разрушает всю славу, приобретенную высокими попечениями.

Опамятуйтесь, возгнушайтесь злодеям и придите в раскаяние перед Богом и перед помазанницей Его, великой государыней нашей. Или не видите вы, что сей враг славы, пользы и спокойствия России, сей предатель самого Бога, сей изменник и бунтовщик монархине и отечеству, вашей кровию проливает кровь верных отечеству и презирает общую погибель. Или не видите вы, что он, ругаясь и разоряя храмы Божии, посреди оных, когда их грабит, обольщает легкомыслие и сердца народа: он обещает свободу от рекрут и податей. Трудно ли обещать, когда оно не принадлежит ему; но и свобода сия не может существовать в самом деле. Кто будет ограждать пределы нашего государства, когда не будет воинства? А воинство наполняется рекрутами. Чем будут содержать солдат, когда не будет подушного сбора? Где бы турки уже были теперь, когда бы в России не было воинов? Престол российский давно бы уже был в руках оных врагов имени христианского.

Но кем он был защищаем? Высокими предприятиями великой монархини, грудью храбрых российских солдат, искусством их предводителей: они, воюя, проливали свою кровь за веру и за отечество, а жители пребывали безопасны. Сии жители, за которых помирали воины, в смятении и буйстве своем, не только не хотят давать дани для содержания солдат защитников своих, но и ополчаются против их, изменяя отечеству.

Враг общества и бунтовщик Пугачев прельщает вас мнимой вольностью, для того чтобы раздражить буйство, разграбить всех встретившихся с ним и после с сим стяжанием уйти и избавиться от должной по его злодействам казни. Сей враг и злодей Пугачев велит истреблять помещиков, и народ ему повинуется; влекут аки агнцев на заклание несчастных людей, и злодей, не зная ни человеколюбия, ни жалости, утешается зверской своей лютостью, проливая кровь человеческую.

О, ослепленный народ! Доколе не восчувствуете вы лютость варвара Пугачева и ослепление своего; когда может еще проникнуть истина в сердца ваши, тогда легко представите вы сами всю злость и беззаконие свое. Сам Бог сказал: «несть власть яже не от Бога», то как может сей злодей испровергнуть Божию власть. Прилепившиеся к сему злодей, так как он сам, делаются предателями, злодеями, убийцами и предают душу свою дьяволу. Представьте себе, кто будет управлять градами и селами, ежели не будет начальников; кто будет производить суд, удерживать дерзость и неправду, защищать притесненного, если не будет законных властей; кто будет предводительствовать воинством, ежели не будет степени чинов.

Вот ясное изобличение злонамеренного обольщение Емельки Пугачева: прельстясь на его слова, делаетесь вы изменниками и бунтовщиками. Опамятуйтесь! Отрезвитесь от сего мерзкого и гнусного злодея, от сего чудовища, рожденного на погибель человеческую, придите с покаянием в должное повиновение самому Богу, монархине и установленным от них властям.

Сие последнее увещевание вас призывает на путь истины. Покаявшиеся получат пощаду, а отщепившиеся от правды и должности своей постраждут и примут наказание.

Война окончена, воинство со всех сторон стекается, меч подъемлется на казнь преступников. Но великая и милосердая монархиня, яко истинная мать народа своего, удерживает меч и призывает народ на покаяние.

О, россияне! Ужели вы не послушаете, яко чада России, гласа толь милосердого великой государыни; придите с повиновением и все воспримите помилование. Правительствам приходящих с повиновением приказано прощать и отпускать в дома. Покайтесь; еще вас призывают; не ищите далее гнева Божия и гнева государыни. Покайтесь! За сим увещеванием все не покаявшиеся погибнут, гром оружия грянет; воспомянут злодеи свое согрешение и, хотя раскаются, но будет поздно».

Со слезами слушали казаки это объявление и проклинали самозванца. По словам Маврина, они сознавали теперь, что Пугачев погубил их, отрекались от него и выражали желание не принимать к себе тех сообщников самозванца, которые еще находились в его толпе. В течение нескольких дней более ста человек добровольно явились к Маврину с повинной, и в числе их был казак Яков Почиталин, отец первого секретаря Пугачева, Потемкин приказал Маврину «не делать им ни малейшего оскорбления», дабы тем еще более убедить, что все являющиеся с повинной будут прощены. Вслед за тем, имея в виду, что яицкие казаки жили преимущественно рыбными промыслами, а хлеб покупали в Самаре, путь к которой был не безопасен от киргизов, П.С. Потемкин приказал выдать народу третью часть провианта, находившегося в яицком продовольственном магазине. Третью часть составляли тысяча четвертей муки, а между тем, доносил П.С. Потемкин[889], «сия щедрота тронет и самые окаменелые сердца. А как вопль вдов и сирот, оставшихся без пропитания после виновных казаков, взывает о воззрении на жалостное их состояние, я, ведая, сколь неизреченно милосердие вашего императорского величества, дерзаю всеподданнейше донести, не соизволите ли повелеть сделать какое определение о пропитании их, доколе восстановится желаемая тишина».

Раздача муки имела весьма хорошие последствия, и казаки были тронуты до слез вниманием и щедротами императрицы. До капитан-поручика Маврина стали доходить слухи, что большинство яицких казаков, находящихся в толпе самозванца, тяготятся своим положением, раскаиваются, но не решаются явиться с повинной; что многие, покинув толпу мятежников, скрываются по хуторам и, опасаясь за свои поступки казни, не являются. Маврин старался убедить, что все раскаявшиеся будут прощены и разоренным семействам будет выдаваемо вспомоществование. Кроткие меры Маврина и его попечительность об осиротевших семействах стали известны далеко за пределами яицкого войска и достигли до старцев, один из которых и советовал казакам везти Пугачева прямо в Яицкий городок. Некоторые, впрочем, не решались ехать вместе с самозванцем, опасаясь жестокого наказания.

– Не лучше ли, – говорили они, – послать в городок удостовериться, подлинно ли там не жестоко поступают с теми, кто сам является.

– Чего посылать удостоверяться, – отвечали другие, – будет ли милость или нет, а надобно его везти.

Остановившись отдохнуть на реке Узени и видя, что Пугачев не желает слезать с лошади, Творогов просил Федульева приказать нескольким казакам сесть на лошадей и следить за самозванцем. Двое из них, Железнов и Астраханкин, исполнили приказание и все время оставались на лошадях.

В это время Чумаков отправился в стан к оставшимся казакам и объявил им, что Пугачев арестован.

– Мы государя арестовали, – говорил Чумаков казаку Фофанову, – и хотим везти в Яицкий городок, так ты к нему не приставай.

– Куда другие, туда и я, – отвечал Фофанов, – куда команда пойдет, туда и я с ней.

По возвращении Чумакова с остальными казаками вся толпа стала переправляться через реку Узень[890]. Переправившись на противоположный берег, Пугачев подозвал к себе Ивана Творогова. Он просил отъехать с ним в сторону, говоря, что имеет нужду переговорить наедине. Творогов согласился, и они отделились от толпы.

– Иван, что вы делаете, – начал Пугачев, – ведь ты сам знаешь Божие писание: кто на Бога и государя руки подымет, тому не будет прощения ни здесь, ни в будущем веке. Ну что вам за польза: меня потеряете и сами погибнете. Если я жив не буду, то сын мой и наследник Павел Петрович вам за меня отомстит. Полно, подумайте хорошенько, не лучше ли кинуть это дело.

– Нет уж, батюшка, не говори, – отвечал Творогов, – что задумали и положили, то тому так и быть – отменить нельзя.

Путники продолжали ехать молча; в некотором отдалении от них ехали два сторожевых казака: Железнов и Астраханкин. Пугачев оглянулся назад и, видя, что казаки несколько поотстали, ударил по лошади.

– Прощай, Иван, оставайся, – сказал он торопливо и, повернув лошадь в сторону от дороги, думал ускакать в степь.

– Ушел! Ушел! – кричал Творогов и кинулся в погоню.

«А как моя, – говорил Творогов, – резвее его лошади была, то нагнал я его очень скоро и только что хотел было схватить его за ворот, но он имеющейся у него плетью ударил по рылу мою лошадь, которая, будучи чрезвычайно горяча, бросилась в сторону, сажен на десять. Потом, направя ее опять за ним, я догнал паки, но он то же с моей лошадью сделал; однако ж я и в третий раз близко гнался за ним, а между тем помянутые казаки, скакав чистым местом, взяли у злодея перед; и так напоследок стал он между нами посредине». Видя, что ускользнуть от преследователей невозможно, Пугачев соскочил с лошади с намерением скрыться в камышах; казаки сделали то же и бросились за ним. Настигнутый ими, самозванец ухватился за шашку Железнова и вытащил уже ее до половины, но казак Астраханкин успел схватить его за руки.

Прискакавший казак Федульев помог задержать Пугачева, и ему связали назад руки.

– Как вы смели, – говорил Пугачев как бы с сердцем, – на императора своего руки поднять, за это воздастся вам.

– Нет, брат, теперь больше не обманешь, – отвечали казаки.

Пугачев заплакал и стал божиться, что не уйдет более; он просил развязать ему руки. Казаки исполнили его просьбу, посадили на ту же лошадь и повезли далее. Они отправили нескольких человек по форпостам с известием, что самозванец арестован и, послали с тем же в Яицкий городок трех казаков: Василия Жигалина, Ивана Калмыкова и Ивана Хохлова.

Переночевав на речке Балыклее и отъехав от нее верст пятнадцать, казаки остановились покормить лошадей и расположились группами. Пугачев ходил среди толпы под надзором казаков. Заметив оплошность малолетка Харьки, положившего возле себя шашку и пистолет, самозванец схватил их и, обнажив саблю, с криком: «Вяжите старшин!» – бросился на Творогова и Чумакова, сидевших с казаками Федульевым, Железновым и Бурцовым. Казаки вскочили на ноги.

– Кого велишь ты вязать? – спрашивал Федульев, идя смело навстречу Пугачеву.

– Тебя, – отвечал самозванец с бранью и направил против него пистолет.

Курок был спущен, но кремень осекся.

– Атаманы, молодцы, – крикнул Федульев, – не выдавайте!

Казаки окружили Пугачева; он отмахивался саблей, но в это время Бурнов ударил его в бок тупым концом копья; самозванец повернулся в сторону удара, а Чумаков сзади схватил его за руки. Пугачев был обезоружен, связан и посажен на телегу, на которой ехали жена его Софья и сын Трофим, горько плакавшие.

Казаки спрашивали злодея, «сам ли он собой сие сделал, или другой кто присоветовал?». На что он сказал, что присоветовал ему казак Маденов, надеясь, что многие за него вступятся. Маденов был избит до полусмерти и брошен в степи, и «никто не знает, жив он или умер».

На пятый день путники остановились между Кожераховским и Бударинским форпостами и отсюда отправили Творогова и Чумакова вторично с известием, что казаки с арестованным самозванцем приближаются к городку. На форпостах не верили этому и не хотели давать посланным лошадей. С большим затруднением Творогов и Чумаков добрались до Бударинского форпоста, вблизи которого встретили яицкого сотника Харчова, высланного из Яицкого городка с 50 человеками казаков для разъездов. Они объявили ему, «что едут от своего государя, т. е. от известного злодея самозванца Пугачева в Яицкий городок с раскаянием, да и злодейский самозванец у них пойман и ведется, чтоб его в городе встретили с честью и отвели бы квартиру» (?)[891].

Обезоружив Творогова и Чумакова, сотник Харчов отобрал у них деньги и в сопровождении казака Горбушина отправил в Яицкий городок, а сам направился к Бударинскому форпосту.

14 сентября Творогов и Чумаков явились к старшине Окутину и им были представлены капитану Маврину. Последний принял их ласково, расспросил о подробностях ареста и затем оставил Творогова у себя, а Чумакова отправил с командой навстречу[892].

Между тем Пугачев, оставленный на руках Федульева, думал воспользоваться отъездом Творогова и Чумакова и обратился в последний раз с просьбой не выдавать его.

– Что вы выдумали себя и меня губить, – говорил он, – ведь вас не пощадят. Если вы меня и выдадите, вас все-таки всех перевешают. Бог вам воздаст за то, что вы вздумали меня погубить.

– Что бы ни было, – отвечали казаки, – а повезем; что ни говори, а тебя не отпустим.

Переночевавши на Бударинском форпосте, том самом, с которого началась открытая деятельность Пугачева, казаки повезли его далее и, отъехав версты три, встретили при урочище Коловратной лощине сотника Харчова с командой. Последний обнадежил казаков прощением, и обрадовавшиеся этому известию сообщники самозванца, доехав до Кош Яицкого форпоста, передали Пугачева в руки сотника Харчова[893]. Мнимый государь был тотчас же «забит в превеликую колодку». Вслед за тем прибыла команда из Яицкого городка, и Харчов передал Пугачева сержанту 6-й легкой полевой команды Алексею Бардовскому, который под конвоем в полночь с 14 на 15 сентября доставил его в Яицкий городок[894] к капитану Маврину.

– Что ты за человек? – спросил его Маврин.

– Донской казак Емельян Иванов, сын Пугачев, – отвечал спрошенный. – Согрешил я, окаянный, перед Богом и перед ее императорским величеством и заслужил все те муки, какие на меня возложены будут, – снесу я их за мое погрешение терпеливо.

Как утопающий хватается за соломинку, так и Пугачев после своей деятельности надеялся на милосердие императрицы, говоря, «что он слуга добрый и заслужить всячески в состоянии»[895].

Капитал Маврин приказал заковать Пугачева в ручные и ножные кандалы, а выдавших его казаков отпустил на поруки. У самозванца было найдено 139 червонцев, 480 руб. серебром, медаль на погребение императора Петра III и турецкая серебряная монета.

Накануне доставления Пугачева в Яицкий городок был привезен туда же и ближайший пособник его, казак Афанасий Перфильев, с 37 человеками казаков, пойманный Рычковым на реке Деркуле, при Камышлацких вершинах. После небольшой ружейной перестрелки казаки сдались[896].

Переночевав на острове, Перфильев и бывшие с ним казаки на следующее утро переправились вплавь через Волгу и поехали отыскивать самозванца. Не зная, в какую сторону направился Пугачев, казаки не могли найти его, а между тем голод и лишения приводили их в отчаяние. Проскитавшись несколько дней по степи, они решились идти в Яицкий городок, но Перфильев уговаривал их не делать этого.

– Лучше теперь нам самим зарыться в землю, – говорил он, – нежели ехать в городок на смерть. Без сомнения, из нас иных казнят, а иных раскассируют в солдаты.

– Нам теперь деваться некуда, – отвечали казаки, – лучше пойдем в городок, а там что Бог даст.

Видя упорство товарищей, Перфильев поехал вместе с ними[897].

Таким образом, почти одновременно все главнейшие деятели мятежа были в руках правительства. Весть о том, что Пугачев пойман, быстро распространилась по всему Поволжью и произвела громадное впечатление. На другой день известие о происшествиях в Яицком городке достигло и до Оренбурга.

«За уведомление твое о поимке Пугачева благодарю тебя всепокорно, – писал Александр Лунин Савве Маврину[898]. – Первый твой курьер Окутин приехал сюда 15-го числа в 10 часов вечера; другой, сержант, 17-го числа пополуночи в пятом часу, и оба без наималейшего задержания отправлены далее. Сколь вести сии были милы, какое произвели они восхищение во мне и восторг всеобщий, я описать не могу. Первый приехал в то самое время, как у хозяина моего, который за сутки приехал только прежде, было людей [гостей] премножество. Представь же, какой приятной тревогой ты их беседу поколебал. Окутина поцеловав, разбил себе губу в кровь; пришед к ним как иступивший из себя [исступленный], объявил с криком, подобным бешеному, что изверг пойман и я имею от тебя письмо. Каждый не знал, что делать: целоваться ли, прыгать ли или читать твое письмо. Наконец все сие сделали, и письмо твое каждый читал и целовал. Потом, как сила первого воспламенения миновалась, зачал действовать мучительный страх, чтобы благополучие сие еще не переменилось, ибо он в твоих руках еще не был, а был в 50 верстах: ну, иногда легкомысленность, страх и отчаяние в помиловании попустившихся на сие добро не отвратили бы их от оного. В таком беспокойстве были мы до самого получения твоего письма через сержанта. Тут, с самой оной минуты, по сие время, душа моя, все утонем в радости неизреченной. Поздравляю тебя, любезный братец, с оным; важность оного благополучия нам с тобой знакома. Прибавить к оному можно еще и то, что труд наш, приложенный в открытии его истории, есть не тщетный и теперь изыскания наши, можно уже утвердительно сказать, что справедливы и достойны отнести нам в честь. Но все сие ничего для радости: довольно того, что злодей в оковах и что тем спасутся невинные от несносного его угнетения. Боже, благослови, чтобы с поимкой везде и вдруг исчезло то зло, которым столь много уязвлено любезное наше отечество и чтоб на веки веков восстала неразрушимая тишина и спокойствие».

16 сентября, почти одновременно, прибыли в Яицкий городок генералы Суворов и князь Голицын, желавшие лично убедиться, что Пугачев пойман. Событие это было настолько выдающимся, что каждый торопился известить своих знакомых или донести своему начальству, стараясь сделать это прежде других. Капитан-поручик С. Маврин и поручик Г.Р. Державин отправили курьеров к П.С. Потемкину, а князь Голицын – главнокомандующему графу П.И. Панину. «Приношу вашему сиятельству, – писал при этом князь П.М. Голицын[899], – чистосердечное и покорнейшее мое поздравление со столь приятнейшим происшествием, возвращающим нам прежнюю тишину и спокойствие. А между тем за счастье себе поставляю то, что как я первый имел удачу сначала усилившемуся извергу рода человеческого сломить рога сильным его под Татищевой крепостью поражением, так и теперь первый имею честь возвестить вашему сиятельству о конечной его гибели».

Капитан Галахов также послал П.С. Рунича с донесением к графу П.И. Панину и, чтобы выиграть по службе, советовал ему опередить курьера, посланного князем Голицыным, но Руничу сделать это не удалось.

Теперь являлся спорный вопрос, кому владеть Пугачевым: главнокомандующему ли графу П.И. Панину или начальнику секретных комиссий, генерал-майору П.С. Потемкину. Последний требовал, чтоб Пугачев был немедленно доставлен в Казань. «Не выпускай из рук злодея, – писал Потемкин капитану Маврину[900], – а я уже постараюсь об остальном, лишь только доставите его в Казань».

«Рапорт ваш, – писал он же капитану С. Маврину[901], – о поимке злодея Пугачева я сейчас получил. Благоволите оного злодея содержать со всего должной осторожностью, а по прибытии князя Петра Михайловича Голицына истребуйте от него надлежащий конвой для препровождения сего злодея в Казань, дабы доставлен он был безопасным образом. И хотя прислан был от ее императорского величества капитан гвардии Галахов для принятия злодея, по понеже поимка злодея вышла совсем другим образом, нежели как чаяли, то представлено всеподданнейше ее величеству от меня со испрошением на то высочайшего указа, где употребил я смелость изобразить ваши труды.

Препровождать же злодея при деташементе, учинив должное распоряжения о содержании сообщников злодейских, благоволите вы, яко имеющий большое участие в поимке его»[902].

Через два дня Потемкин писал С. Маврину: «Пугачева со всей предосторожностью, наложи на него оковы на руки, на ноги и, сделав клетку, посадите и так привезите в Казань. Содержите гораздо строже злодея Пугачева и с поруганием, дабы бывшие его сообщники, оное видя, казнились более в преступлении своем»[903].

Граф П. Панин также очень желал иметь Пугачева в своих руках и, лишь только получил известие об его поимке, тотчас же приказал Суворову доставить его в Симбирск. Как старший начальник, Суворов взял Пугачева под свою охрану и исполнил приказание главнокомандующего. «С сожалением усмотрел я, – писал П.С. Потемкин капитану Маврину[904], – что Пугачев взят из рук ваших. Но так и быть, постарайтесь окончить допросы яицких казаков».

Эта борьба за обладание Пугачевым послужила поводом к недоразумению, а впоследствии и к враждебному отношению между начальником секретных комиссий и главнокомандующим.

Глава 25

Отъезд графа П.И. Панина из Москвы на театр действий. – Положение края, охваченного мятежом. – Объявление графа Панина. – Меры, принятые им для усмирения волнений. – Сортировка преступников на разряды и наказание их. – Пребывание главнокомандующего в Шацке, Керенске, Нижнем Ломове и Пензе.

Выжидая разъяснения обстоятельств и прибытия войск, граф П.И. Панин только 17 августа выехал из Первопрестольной столицы и, предшествуемый войсками, подвигался вперед весьма медленно. Ему предстояло прежде всего истребить ближайшего врага, в лице шаек, наводнивших Нижегородскую и Воронежскую губернии, и только тогда уже направить свой удар против главных скопищ самозванца. Он не имел и не мог иметь никакого влияния на действия передовых отрядов и руководил только теми войсками, которые за несколько недель перед тем были высланы из Москвы. В авангарде этих сил шел отряд Древица, а позади его генерал-майор Чорба с Великолуцким пехотным, Владимирским драгунским и донским Краснощекова полками, при 8 орудиях, не считая полковых. Следом за главнокомандующим князь Волконский отправил 21 августа пять рот Нарвского полка, 64 гусара и 2 орудия и обещал отправить Ладожский пехотный полк, как только он прибудет.

В Москве оставались: Воронежский пехотный, лейб-кирасир-ский, два донских полка и остальные роты Нарвского полка[905].

Сверх того из десяти пехотных рот, находившихся в Смоленске и Белоруссии, императрица Екатерина приказала восемь рот отправить в Вязьму, где и поступить им под начальство графа П. Панина[906]. Последний, все еще желая прикрывать Москву, поехал по рязанской дороге на Шацк, а войска шли на Коломну, Рязань, село Ухолово и Шацк. Чем ближе подвигались они к местам, зараженным бунтом, тем печальнее была обстановка, тем ужаснее казались беспорядки и всеобщее разорение. В Коломне граф Панин узнал о падении Саратова и поголовном почти восстании крестьян против своих помещиков. «Сие пламя, – писал он, – прорывается уже по здешней стороне Волги, не только в одной Нижегородской, но в Воронежской и Московской губерниях; разнесшиеся от него искры в черни, конечно, везде, куда только оные достигнуть могли, совсем готовы воспламениться».

Более всего огорчало главнокомандующего то, что при «похищении» Саратова самозванцем оказалась измена не только казаков, но и от регулярных войск, как гарнизонных, так и полевой артиллерийской команды, «с некоторыми проклятыми их офицерами». Граф Панин выражал сожаление, что регулярные войска обольщаются самозванцем и не различают службы изменникам от службы против законных врагов[907].

Начальники городов и крепостей терялись и робели при одном слухе о возможном приближении мятежников. Они рассылали повсюду гонцов, молили о помощи и, по словам Панина, желали, чтобы пехота по первому их зову «за 400 верст поспевала к их спасению». Комендант Новохоперской крепости, бригадир Аршеневский, растерялся при одном известии, что партии мятежников пробираются в ближайшие к Волге донские станицы. Аршеневский опасался не устоять против нападения казаков и крестьян, а на его беду, донской полковник Себряков, высланный войском Донским для охранения своих границ, оказался больным и просил позволение Аршеневского, в случае опасности, скрыться с своим семейством в Новохоперской крепости. Граф Панин стыдил Аршеневского, говоря, что казаки не могут овладеть и редутом, а у него крепость. «Военному человеку, – говорил главнокомандующий, – смерть с обороной вверенного ему поста есть одно только средство к соблюдению своей чести и репутации, не только для одного себя, но и относительно для всех их потомков».

Большинство начальников в то время не думали об этом, и потому шайки мятежных крестьян держали в страхе города. В окрестностях Пензы свирепствовал пугачевский полковник Иван Иванов, крестьянин села Каменки; под Карсунем и вблизи Симбирска бродил крестьянин Фирс Иванов, успешно дравшийся с правительственными войсками. Вышедший на поражение этой толпы симбирский комендант полковник Рычков был разбит 26 августа под Карсунем и сам поплатился жизнью[908]. Другие меньших размеров шайки бродили по разным направлениям в Нижегородской и Воронежской губерниях, грабили и разоряли дома помещиков.

Дела в Башкирии были также не в блестящем положении, и бездеятельность генерала Деколонга крайне беспокоила главнокомандующего. Он просил императрицу прислать в его распоряжение «надежного генерал-поручика», которому он мог бы поручить командование войсками в Башкирии, и писал князю Голицыну, чтобы тот приказал генерал-майору Фрейману не подчиняться Деколонгу, а исполнять только приказание князя Голицына, под тяжким в противном случае ответом. Императрица не нашла возможным исполнить просьбу главнокомандующего, так как в распоряжение его уже был отправлен генерал-поручик Суворов. Последний явился к графу Панину 24 августа, в селе Ухолове, и прискакал в «одном только кафтане, на открытой почтовой телеге». В тот же день и точно таким же образом Суворов, по просьбе главнокомандующего, поскакал далее для принятия начальства над самыми передовыми отрядами[909].

Князь Голицын не был подчинен Суворову, и ему приказано командовать войсками на левом берегу Волги. Главнокомандующий писал ему, что он сам может понять, «сколь увеличился теперь камень на моем сердце и какое стесненное движение в душе моей производит ежеминутное ожидание» известий.

Получавшиеся же ежедневно донесение о буйстве крестьян, убийстве ими помещиков, дворян, бурмистров и о разграблении имений требовали энергических мер для восстановления спокойствия, и граф Панин решился обратиться к населению с следующим объявлением:

«Объявление ее императорского величества, всемилостивейшей государыни, Екатерины Второй, императрицы и самодержицы всероссийской, от генерала и кавалера графа Петра Панина, определенного и уполномоченного от ее императорского величества к пресечению мятежа.

Я, граф Петр Панин, всем жителям порученных мне губерний усердно желаю благоденственного и безмятежного жития, и по данному мне от ее императорского величества полномочию, силе и власти, объявляю тем, до кого сие принадлежать будет.

Всякий истинный христианин, всякий верный раб всемилостивейшей нашей государыни и всякий достойный сын отечества объемлется отвращением и ужасом, взирая на разорение, опустошение и убивство, производимые ныне лютым и богомерзким злодеем и извергом Емельяном Пугачевым и его отчасти простодушными, а отчасти злохитрыми и богопротивными сообщниками.

Но дабы более возгнушался всяк варварскими их делами, представим себе, кто есть сей адский человек, в которого, без сумнения, вселился злой дух, враждующий роду человеческому, и рассмотрим, каким невероятным коварством обольщает он людей простодушных.

Он есть бежавший из службы донской казак: знают его все донские казаки; многие из храброго войска нашего также его знают, ибо он служил с ними в Польше в начале турецкой войны, ныне прекратившейся; женат он на Дону на казачьей дочери, которая и с прижитыми с ним детьми, равно как и вся семья его, явились в Казань к покойному генералу Бибикову. Прежде нежели предал сей злодей совершенно душу свою диаволу и стал бунтовщиком против Бога и своей монархини, уже всякой из казаков, товарищей его, знал название Емельки Пугачева презрительным и позорным, по гнусному и безбожному его поведению.

Вот кто нарушил тишину народную; вот кто льет реки христианской крови; вот кто дерзает ругаться над матерью нашей святой церковию и терзает ее злодеяниями, несносными слуху верующих во Христа Спасителя. И все сие под таким предлогом производит, которого нелепость и невероятность всякому ощутительна, а именно: он принял на себя имя покойного императора Петра Третьего, который, тому уже двенадцать лет, скончался и при собрании целого города Санкт-Петербурга погребен всенародно в Невском монастыре. Кто не верит тому, что многие тысячи ныне живых людей видели своими глазами, тот должен быть подобен бессловесному животному; а кто, тому веря, утверждает, однако, первых в слепоте их рассудка, тот есть враг истины, враг отечества, возмутитель и достойный сопреступник Емельки Пугачева.

О благочестивые мои сограждане! Доколе видеть нам храмы Божии, где мы святое восприяли крещение, где телеса предков наших в Бозе почивают, – доколе сии храмы видеть нам оскверняемыми и превращаемыми в конюшни Емелькой Пугачевым и его нечестивыми сообщниками; священные сосуды, из коих приобщаются правоверные тела и крови Господа нашего, похищаемые злодеями и употребляемые на беспутное и мерзостное их пьянство; святые иконы, раскалываемые на дрова для приготовления пищи людям богомерзким; священников и церкви служителей, умерщвляемых лютой смертью? Доколе видеть нам смерть православных, смерть ближних наших, поругание жен и девиц и собственное бедствие от руки злодейской? Доколе видеть нам дома наши разоряемые? Словом, доколе влачить жизнь бедственную, мятежную и позорную и быть жертвой такого изверга, каков есть Емелька Пугачев и его злодейские сообщники?

Но уже настал конец долготерпению Всевышнего: святая десница Его подъемлется на казнь ей противоставших: уже меч правосудия помазанницы его великой Екатерины, матери отечества, обнажен на преступников, и по заключении ныне славного и полезного с турками мира обе армии входят спешно в пределы отечества и стекаются со всех сторон на погубление бунтовщиков, и я, предводитель христоименитых ее воинов, во имя Господа Отмстителя невинной крови, стремлюсь на истребление злочестивцев, мятежников и богопротивников.

При всем же том, внимая человеколюбию всемилостивейшей нашей государыни, и прежде нежели силой вверенного мне войска истребится память злодеев от лица земли, увещеваю здесь в последний раз совратившихся от пути истинного. Раскайтесь, преступники, сопричтитесь паки числу православных, внидите в повиновение Господу, монархине и властям, от них поставленным; беспримерное милосердие всемилостивейше! Матерь отечества отверзает вам сии многие пути ко спасению:

1) Находящиеся при нем, злодее Пугачеве, оставив его, да возвращаются с раскаянием к губернаторам и воеводам провинциальных и уездных городов, откуда они, получив письменные виды о своем прощении, могут идти в свои жилища.

2) Если кому Бог поможет, изловя самого злодея Пугачева, привести к ближнему воинскому или городовому начальнику живого, тому дается от меня в награждение 10 тысяч рублей; и если он не в подушном окладе, то получит при том от ее императорского величества и знатные отличности и выгоды как себе, так и всему своему роду, а если находится в подушном окладе, то как он сам, так и потомки его в роды родов свободны будут от всяких государственных податей, поборов и рекрутского набору. Если же кто может привезти хотя мертвое тело самого злодея Пугачева, тот получит денежное награждение 5 тысяч рублей.

3) Кто приведет живого или привезет мертвого одного, а еще и паче многих из его изменнических старшин или и рядовых бунтовщиков, тому также выдано будет денежное награждение.

4) В тех деревнях, где мятежники, забыв Слово Божие, в святом Евангелии изреченное: «Несть власти, яже не от Бога», подговорив крестьян и прочих людей к возмущению против помещиков, приказчиков и старост, содержат сих в оковах, или уже и отвезли в злодейские толпы, – если кто зачинщиков такого возмущения переловит и представит к военным или городским ближним начальникам, тот, хотя бы сам был прежде участником в мятеже, за сию услугу будет не только прощен, но и получит денежное награждение.

5) Убегающим от него, злодея, к помянутым командирам с известиями о его силе и о намерениях дано будет немалое также награждение, смотря по важности услуги.

6) При таком своем побеге подговорившие с собой многих из его толпы сугубо награждены будут.

7) Холопы и крестьяне, которые ослушались господ своих и которые хотя и держат их доныне у себя под караулом злодейским, ежели освободят их и придут к ближним командирам воинским или гражданским с повинной, получат прощение.

8) Кто таковых убийц или держателей у себя под караулом своих помещиков и других всяких своих начальников, освободив прежде сих несчастных из их рук, приведет к тем же командирам, то потому ж награждены и за верных детей отечества признаны будут.

Если же кто и за сим, самым последним моим увещанием, останется при нем, злодее Пугачеве, и ему в чем бы то ни было будет помогать, или же в селах и жилищах своих продолжать станет беспорядки и мятежи против помещиков, – то уже таковой враг Богу, церкви и государству никаким образом от лютейшей по законам смертной казни не избегнет.

Создатель всего мира Господь, видит сердце мое, да будет посредником между мной и внимающими сему последнему увещанию в том, что я, по данной мне от монархини моей полной мочи, власти, силе и уверенности, все объявляемое мной в народное известие непреложно, ненарушимо и свято сохраню и исполню, то есть пощада, помилование и награждение последуют с отстающими от злодея, и я первый буду ходатаем у монаршего престола о возвращении им прежней императорской милости, яко и ко всем ее верным подданным; но напротив того, неизбежная и лютая казнь не минет никоим образом ослушников сего увещания.

От архипастырей и всех духовных властей испрашиваю, чтоб повелели они священникам во всех епархиях своих сие увещание мое читать в церквах по окончании божественной литургии; а всяким воинским и гражданским командирам, какого бы звания и в каких местах ни были, предписываю, по данной мне от ее императорского величества власти, сие мое объявление везде по приличным местам прибить на прочтение и услышание всех и каждого».

Население мало или вовсе не обращало внимания на увещание, и до графа Панина дошли слухи, что народ говорит, будто он, как брат воспитателя наследника цесаревича Павла Петровича, едет встречать Пугачева с хлебом-солью.

«Такой дух бунтовщичей касательности, – доносил он[910], – до непорочной души непреткновенной никогда в совершенной верности к вашему императорскому величеству и владеющим мной государям, принудил встрепетать все жилы во мне, на изъявление тотчас в здешнем краю жестоких казней».

Желая показать, с каким хлебом и солью едет он к Пугачеву, главнокомандующий объявил, что по государственным законам он приказал в городах и селах, всех изменников, убийц и предводителей шаек, «изготовя наперед по христианскому закону, казнить смертью отрублением сперва руки и ноги, а потом головы, и тела класть на колоды у проезжих дорог»[911].

Всем начальникам отрядов приказано было, придя в селение, принимавшее участие в восстании, требовать выдачи зачинщиков, под угрозой в противном случае повесить каждого третьего из жителей по жеребью. Если бы жители и при этих условиях отказались указать на предводителя, то сотого по жеребью казнить, а всех остальных, принимавших участие в убийстве своих господ, пересечь плетьми под виселицами наижесточайшим образом. В каждом таком селении поставить виселицу, колесо и глаголь для вешания за ребро, объявляя при этом, что если впредь кто в том селении дерзнет бунтовать, или не только признавать, но и произносить самозванца именем покойного императора Петра III, или, наконец, кто не задержит и не представит начальству таких произносителей, «то таковых селений все без изъятия возрастные мужики, холопы барские и всякого звания люди будут присланными от меня командами беспощадно переказнены мучительнейшими смертями, а жены и дети их отосланы в тягчайшие работы»[912].

Разграбленное и расхищенное имущество, как казенное, так и частное, должно быть немедленно возвращено с тем, что если у кого оно найдено будет впоследствии, тот будет повешен.

Объявляя населению о таком распоряжении главнокомандующего, начальники отрядов должны были заставлять население целовать крест и Евангелие в залог того, что оно останется в «ненарушимой верности» императрице, и требовать, чтобы поставленные в селении орудия казни, впредь до указа, «отнюдь никем истреблены не были».

«Если бы, паче чаяния, – присовокуплял граф Панин, – чего до сих пор еще не произошло и ожидать почти невозможно, чтоб нашлись заслужившие, по вышеписанному предложению, наказание смертной казни или телесные наказания, дворяне или имеющие офицерские и выше чины, также и духовного рукоположения, таковых по изобличении содержать прикованными к стенам на хлебе и воде и о действительном их наказании представлять через нарочного».

Вслед за тем главнокомандующий писал Суворову:

«Дворянских несчастных девиц и женщин, кои от злодея отбиты, воспособствуйте, ваше превосходительство, сколь возможно облегчительнейшим образом и со снабжением к непретерпению бедности в дороге пристойно возвратить по тем местам, откуда они похищены. Ежели же у которых все их фамилии истреблены, то оных [прислать] в Пензу к моему дальнейшему о них попечению. Употребленные на вспоможения им без довольного излишества деньги уверен я всеконечно, что наша милосердая и великодушная монархиня всемилостивейше принять прикажет на счет экстраординарной здешней суммы, на которой оные и извольте хотя займом где употребить, а меня лишь для возвращения уведомить.

Последнее и самоконечно заботливейшее по моему соображению вашему превосходительству предстоит теперь распоряжения о шести тысячах, а может быть, теперь уже и более или менее полученных в плен злодействующих наших единоплеменников. Все они, конечно, сущие изменники, что не только в жилах [т. е. в домах], но вышли столь уже далеко с ним на самую степь, разграбив по всей своей дороге собственное отечество, с бесчеловечными убийствами, следовательно, все они по государственным законам справедливо и достойны смерти. Но как оное может быть сообразно с человеколюбием и нежностью сердца нашей августейшей государыни? и каким же образом толикое число людей задлить под караулом от столь малого числа теперь состоящего в краю вашем войска? Как прокормить их, не оголодав войско? Как разослать по домам с конвоями при недостатке оных? без конвоев, чтоб, идучи дорогой, не стали они производить по-прежнему шаек, под именем самозванца, или обыкновенных только разбоев и грабительств, под прикрытием недостатка на проходе довольного хлеба, ни одежды от наступившего холода? Как кого из них за такое ужасное злодеяние отпустить без наказания и как же 6000 единовременно поспешно, чтоб войска ваши не задержались от других употреблений наказать и кем?

При всех тех затруднениях не избрал я удобнейшего и справедливого средства как сего: всеми разными устрашениями извольте принудить сих пленных объявить между собой: 1) всех таковых, которые с самого начатия самозванца были при нем; 2) тех, которые наперсниками у него состояли; 3) которые имели какие начальственные чины и должности, а не рядовыми только были; 4) кто между ими предавшиеся из военнослужителей и других чиновников ее величества службы; 5) кто из дворян; 6) кто из беглых дворовых господских людей и 7) кто, наконец, из пахарей.

Пять вышеприведенных сортов извольте собственно собой расспросить не офицеров и дворян под телесным истязанием, а оных [офицеров и дворян] всякими ужаснейшими угрозами и убеждениями».

Предоставляя Суворову всех пугачевских чиновников казнить смертью по своему усмотрению, Панин ограничивал число их 50, а если их будет более, говорил он, «то тех из них, кто ближе к самому злодею по своему званию или долее в своих злодеяниях был, а остальных вместить в нижеписанный жеребий».

«Военнослужащих и дворян оставить под караулом и допросы представить; священников – лишить сана, а всех остальных с жеребья повесить с 300 человек по одному.

Затем оставшихся всех без изъятия пересечь жестоко плетьми, и у пахарей, негодных в военную службу, на всегдашнюю память злодейского их преступления, урезать по нескольку у одного уха; потом всех пахарей, наказанных на теле, утвердить целованием креста и Евангелия в возвращении себя в должную верность и безмолвное повиновение законной своей государыни и в послушании учрежденным от е. в. начальникам и собственным помещикам, распуская оных с паспортами уездов их в канцелярии, прописывая, чтоб они их по домам разослали; а отправлять партиями на канатах гораздо небольшими, снабжая оные на проход до педальных мест в натуре хлебом, а до дальних мест деньгами, с письменным требованием от уездных канцелярий, чтобы деньги с их жилищ в казну возвращены были. При тех партиях отправлять по самому малому числу в конвой казаков, с повелением при преступниках самих, если они хотя малое беззаконие возобновлять станут, то б, как недостойных уже совсем жить, кололи».

Холопов барских и дворовых людей наказать, как и пахарей, но «яко не привязанных землей к собственным домам», разослать по крепостям, для каторжных работ, с зачетом их в рекруты; но если помещики пожелают их возвратить к себе, то должны прислать для их приема.

«Определенным к смертной казни оную произвесть, изготовя наперед по должности закона, при Царицыне, и проклятые их тела положить по всем проезжим дорогам; а тем из них, которым можно по близости, без дальнего отягощение команд, то учинить оное по дорогам в их уездах»…

Все эти распоряжения значительно превышали власть, предоставленную графу Панину, и он заранее просил прощения императрицы, «приемля с радостью пролитие проклятой крови таких государственных злодеев на себя и на чад моих»[913].

«Хотя чувствия сердца моего, – отвечала на это Екатерина[914], – весьма отдалены не только от употребления суровых казней, но и самой строгости, однако, признаюсь вам, что в теперешнем случае казнь нужна, по несчастью, для блага Империи; а только единственно предписываю вам везде, колико можно, сходственно всегдашнему моему человеколюбию и милосердию, поступать с самыми злодеями при самой казни и иметь всегда в памяти вашей, что я при сем случае, не инако как мать, обливающаяся слезами, при нужном наказании детей своих непослушных».

Последних было громадное число; они бродили шайками по разным направлениям, грабили и разоряли край, неистовствуя над помещиками и дворянами. Граф Панин принужден был прежде всего уничтожить эти шайки, чтобы не допустить в тылу своем развитие мятежа, а затем уже думать о действиях против главных скопищ самозванца. Таким образом, удаленный на огромное расстояние от передовых отрядов и разобщенный с ними восставшим населением, главнокомандующий не мог иметь никакого влияния на действия войск, а тем более не мог управлять ими. Получая донесение как частный человек, о фактах уже совершившихся, граф Панин был в самом мрачном настроении.

В Шацке он получил донесение полковника Михельсона о неудачном сражении на реке Пролейке и считал положение свое «в самом высшем кризисе» и «в самом предосудительном для нас состоянии».

«Ежели не сделается вскоре тому лучшей перемены, – писал он Д.И. фон Визину[915], – то я не могу желать никому, из усердных ко мне, вступать к теперешнему моему делу. Надобно больше всего одной Высшей Деснице вывесть меня из оного с той честью, чтоб я нашелся в состоянии обнадежить себя, что могу уже с верностью управлять моими распоряжениями, и что следствия их должны зависеть только от моих предусмотрений или от ошибок, которые теперь еще, по своему существу, в единой Божеской, а не человеческой зависимости. Самых безделиц недостает: людей, денег, пропитания и известности еще – откуда, что и в каких местах заготовлять в средине огня воспламеняющегося и в средине предательств и не в ожидаемых местах. Моя решимость теперь еще, дорогой приятель, в том только, чтобы умереть с честью».

Такое мрачное настроение графа Панина несколько изменилось, когда он получил второе донесение Михельсона об отбитии самозванца от Царицына. Объявив об этом, главнокомандующий приказал сжечь публично под виселицей манифесты Пугачева, присланные Михельсоном, и сам отправился в город Керенск. Там он принужден был остаться на несколько дней, так как, по его словам, вся окрестность верстах в пятистах «была приведена всей почти без изъятия чернию в наивеличайшее возмущение»[916].

Керенск оказался центром возмутившегося населения, и вокруг него бродили значительные шайки мятежников. Главнокомандующий разослал по разным направлениям отряды и приказал им преследовать инсургентов. 30 августа капитан Гезилевский с небольшим отрядом из авангарда Древица разбил толпу более 500 человек, бывшую под начальством приобревшего себе громкую известность в крае пугачевского полковника Ивана Иванова. Сам предводитель был убит, более ста человек пали на месте сражения, 13 пушек и 17 человек пленных остались в руках победителей. Вслед за тем капитан Лунин, после четырехчасового боя, выгнал мятежников из Наровчата; подполковник Архаров очистил от мятежников Краснослободск и Троицк, а полковник Древиц и подполковник Бедряга разогнали настигнутые ими две партии[917].

«Все оные бунтовщичьи шайки составляются каждая в несколько тысяч человек и предводятся под именем самозванца». Разбитие и рассеяние их не было еще залогом для успокоения края, и граф Панин находил, что крутые меры необходимы. «Принужден открыться, – писал он, – что содрогается сердце и всякое человечество, слыша и видя, какое ужасное злодеи делали разорение и убийство почти всем без изъятия здешней окрестности дворянским домам и какой общий во всей здешней черни бунтовщичий дух поселен, который никак нельзя иным пресечь, как страхом жестокой казни, и без оной мне обойтись совсем невозможно».

Получивши это донесение, императрица на этот раз согласилась с мнением главнокомандующего, и 16 сентября князь А. Вяземский объявил Сенату высочайшее повеление, чтобы все распоряжения, сделанные графом Паниным относительно усмирения бунтующей черни, были оставлены в полной силе впредь до указа и чтобы Сенат поручил всем присутственным местам при определении наказаний за всякие преступления поступать «по точной силе вышеупомянутых учреждений графа Петра Ивановича Панина»[918].

В Керенске главнокомандующий получил донесение полковника Михельсона о разбитии им мятежников у Сальникова завода, причем он выражал надежду захватить скоро самого Пугачева живым или мертвым. Это известие очень ободрило главнокомандующего и, доносил он, «особливо подкрепляет меня упование на счастье вашего императорского величества и на Десницу Вышнюю, благословляющую всегда все деяния ваши[919].

Вслед за тем пришло донесение, что Пугачев переправился через Волгу и бросился в степь. Не зная близко характера театра действий, граф Панин прежде очень опасался этого, ибо полагал, что войскам преследовать самозванца по степи было почти невозможно за недостатком продовольствия. Но теперь, когда Михельсон разъяснил ему, что Пугачев бежал с самым небольшим числом сообщников и что он сам должен испытывать лишение во всем необходимом, тогда граф Панин изменил свое мнение и был очень рад, что самозванец пошел по этому, а не по другому направлению. «Изгнанием его совсем из империи вашей на степь, – доносил главнокомандующий императрице[920], – и низложением всей его укрепившейся было уже силы, освободилось государство от опасности главнейших своих повреждений и доставило мне способы и время удобнее разделять свои команды», как на истребление шаек, коснувшихся уже донских селений, так и на принятие мер к недопущению Пугачева повернуть обратно в места населенные. Все внимание графа Панина сосредоточилось теперь на скорейшем восстановлении тишины и покоя, и он надеялся достигнуть этого строгим наказанием виновных и награждением остававшихся верными правительству. Главнейших виновников и предводителей шаек, нападавших на Керенск, главнокомандующий казнил; остальных захваченных в плен он привел к присяге в церкви «со всенародным молебствием» о здравии императрицы. Всех же отличившихся при обороне Керенска он произвел в следующие чины, а пленным туркам приказал выдать в награду по рублю[921].

Императрица утвердила все эти награды, произвела всех гражданских чиновников в следующие чины, приказала пленным туркам сверх рубля выдать по кармазинному кафтану, а керенским дворянам и всем горожанам выразила особым манифестом «свое благоволение, милость и похвалу»[922].

Задержанный на несколько дней в Керенске, граф Панин только 10 сентября прибыл в Нижний Ломов и остановился в монастыре Казанской Богоматери. Едва только вступил он в монастырь, как архимандрит Исаакий пал перед главнокомандующим на колени и, сняв панагию и камилавку, подал их графу Панину. Раскаиваясь в своем преступлении, он добровольно лишал себя сана и просил помилование от дальнейшего наказания. Главнокомандующий приказал ему донести подробно о действиях мятежников[923]и именем императрицы объявил им помилование, но только от смертной казни и телесного наказания, а относительно лишения священства представил Святейшему Синоду. В то же время он приказал читать во всех церквах только что полученные объявления Синода от 20 августа, обращенные к населению и духовенству[924].

«Принужден, к сожалению, признаться, – доносил граф Панин императрице[925], – что во всей здешней стороне, где я теперь обращаюсь, чин церковный погружен в самом вышнем невежестве и грубиянстве столько, что особливой и диковинной быть поставляется, когда между многими из них увидится один с настоящим чувствованием познание должности пастыря, а не только что исправителя служения церковного, частью уже наизусть выученного. Всеконечно, премудрая монархиня, сей чин заслуживает к исправлению своему вашего прозорливого о лучшем научении и воспитании в его молодости милосердого внимания; если бы он, хотя мало инаков был, нежели как есть, то бы, конечно, теперешняя вредность государства до такой степени возрасти не могла».

Виновные в соучастии с мятежниками были преданы суду, и зачинщики были казнены в присутствии главнокомандующего. Воеводский товарищ Овсянников был отправлен в Казанскую секретную комиссию, а секунд-майор Лукин и канцелярист Лев Юрьев были именем императрицы произведены в следующие чины. Уезжая в Пензу, граф Панин, в посрамление жителей Нижнего Ломова, приказал по всем выездам из города поставить виселицы, колеса и глаголи, на которых, по словам Лукина, тела казненных «значились долгое время».

При въезде главнокомандующего в Пензу глазам зрителей представилась ужасная, вопиющая картина: перед его экипажем пало на землю «неожидаемое число дворянских вдов с младенцами и возрастными девушками, осиротевшими злодейским убийством отцов и мужей их». Все они с воплем и рыданиями просили помощи; все они были в рубищах, «извлекающих слезы из самых свирепейших сердец». Тут же стояли и многие помещики, ограбленные дочиста и не имевшие теперь дневного пропитания. Граф Панин выдал им денежное пособие, не превышавшее, впрочем, в общем 2 тысяч рублей, и просил милосердого на них воззрения императрицы[926].

На следующий день жители Пензы были свидетелями не менее потрясающей картины – казни преступников. Казнь эта совершалась публично и в присутствии населения, нарочно для того собранного из ближайших к городу селений. Наиболее виновные из захваченных мятежников были расставлены под виселицами, колесами и глаголями. По приезде главнокомандующего начались казни: одних вешали, других секли кнутом. По произведении казни и наказания граф Панин обратился к собравшимся с особой речью.

– Все вы, – сказал он, – без изъятия достойны тех казней и наказаний, которые пред глазами вашими совершались. Я имею на то полную мочь от ее величества, и совесть моя не убеждает ни грехом, ни справедливостью приказать оное над всеми вами исполнить, но знаю милосердое и человеколюбивое сердце государыни, поражающееся крайним сожалением о пролитии крови и самых преступников…

Народ пал на землю и «произнес стон», которым заглушил последние слова главнокомандующего. Граф Панин объявил, что, видя чистосердечное раскаяние, именем императрицы освобождает раскаявшихся от наказания. Чинов инвалидной команды приказал покрыть знаменами, но духовенство, в силу указа Святейшего Синода, оставил лишенным священнодействия.

«Великое невежество духовного чина, – отвечала Екатерина[927], – примеченное в тех местах, где находитесь, конечно, ничем поправить нельзя, окромя воспитанием и поучением, и из первых моих попечений будет, после прекращения всех нынешних хлопот, учреждение школ, где только возможно; но тогда родится другой вопрос об определении священству сходственного содержания с воспитанием… Описание, которое вы делаете в письме вашем, горестного состояние вдов, сирот и младенцев, вас при въезде вашем в Пензе с воплем встретивших, возбудило меня не токмо принять бесповоротно на себя издержанные вами для снабжения их пропитанием и одеждой, но сверх сих издержанных денег возьмите из казны в тамошнем краю на счет моего кабинета 10 тысяч рублей, кои вы раздадите в милостыню, по вашему усмотрению, нужду терпящим и от нынешнего случая разоренным людям. А когда сия сумма изойдет, то отпишите снова ко мне. Пензенских жителей раскаяние при строгости и при увещании вашем, принимаю я как знак, что более их преступление должно приписать глупости и слабости градоначальников их, кои сами, не знав свою должность, не умели простонародье оберегать и ободрять ко времени, нежели иным каким причинам».

В Пензе граф П.И. Панин получил 18 сентября известие о поимке Пугачева и в тот же день отправил в Петербург с донесением своего внука князя Лобанова, исправлявшего при нем должность адъютанта.

«Имею счастье поздравить ваше императорское величество, – писал главнокомандующий[928], – с избавлением империи от язвительного ее врага Пугачева».

Через четыре дня прибыл в Пензу посланный генерал-поручиком Суворовым Великолуцкого полка поручик Ермолаев, который и был отправлен в Петербург с вторичным донесением главнокомандующего.

1 октября в столице было получено первое известие о поимке Пугачева и доставлении его в Яицкий городок. Оно произвело радостное впечатление, и многие поздравляли друг друга с окончанием бедствий.

Императрица Екатерина с восторгом узнала о пленении Пугачева и щедро наградила привезших это известие[929].

«Богу воздаю благодарение, – писала она графу П.И. Панину[930], – что мерзкая сия история, славу империи повреждающая, тем самым пресеклась, коя, не упоминая об ужасном внутреннем разорении, расстройстве и бесчисленных той шайки суровости и бесчеловечия, нас отсылала во мнении всей Европы к варварским временам от двух до трехсот лет назад к крайнему моему сожалению и увеличиванию наиглубочайшему сердца моего оскорблению о народном страдании».

Императрица приказала доставить Пугачева в Москву, под самым строгим караулом, чтобы он не мог никак уйти.

Письмо это застало графа Панина уже в Симбирске, куда он торопился уехать и куда приказал привезти Пугачева.

Глава 26

Благодарность графа П.И. Панина генералу Суворову и полковнику Михельсону. – Объявление главнокомандующего о поимке Пугачева. – Встреча графа Панина с Пугачевым в Симбирске. – Сожжение в Казани портрета Пугачева. – Объявление П.С. Потемкина.

Не принимая не только непосредственного, но и никакого участия в действиях отрядов, преследовавших самозванца, граф П.И. Панин гордился, однако же, тем, что Пугачев пойман во время его командования. Не зная еще, как, где и кем пойман самозванец, главнокомандующий в порыве радости уже благодарил начальников отрядов и приписал Суворову такие заслуги, которых тот и не выказывал.

«Истощается напоследок, – писал ему граф Панин[931], – долготерпение Божие на злохищного кровопивца, вечного в роды родов ужаса, омерзения достойного. Уже напоследок [он] в оковах на переселение свое через лютую кару в уготованное ему на дне адском место, яко врагу Творца и всей Его твари.

Принимая оное очевидным знаком Всевышнего о благосостоянии России промысла, осязаемым свидетельством святого Его о своей помазаннице и управляемых ей народов попечения, с пролитием слез поздравляю с тем ваше превосходительство, яко единого из главнейших поспешиика к истреблению сего проклятого, гибельного сына, неутомимыми и предприимчивыми подвигами о которых не замолкнет имени вашего слава в вечности и приимут они праведные [награды] у престола великой нашей монархини, а я собственно во всю мою жизнь не престану никогда провозглашать их важность, превосходящую почти всякое возмездие…

По толиких трудах должно уже помышлять нам и об успокоении преславно трудившихся храбрых наших войск, почему и предлагаю вашему превосходительству о расположении оных по становищам на такую позицию, чтобы сподручно нам было их употреблять против не совсем еще укрощенных башкирцев и киргиз-кайсаков. А притом и то вам рекомендую, чтоб деташемент графа Михельсона, претерпевающий нужду в амуниции, которая поспешает уже в ваш край на судах вниз по Волге, как наискорее чтобы возмог оную получить.

Упомянуть теперь должно об увенчанном толикими поражениями злодея полковнике Михельсоне. С горестью я слышал, что он, через столь долгое время, не разбирая никаких воздушных перемен, гонявшись за ним беспрерывно, повредил свое зрение – [здоровье?] человека прочимого всемилостивейшей нашей государыней для славы и пользы ее империи есть неоцененно, то и советую я ему прибегнуть к целителям. А как находится при мне искусный доктор, то чтоб отправился он ко мне в Симбирск, где ожидают его мои дружеские объятия, облобызать его там, с чувством сердечным. То же самое чувствование предоставляю той сладкой минуте, в которую увижусь я и с вашим превосходительством, и для того имеете вы, по приведении всего под ордером вашим состоящего воинства в спокойное установление, отправиться ко мне в Симбирск же».

На другой же день граф П.И. Панин писал Самуилу, епископу Крутицкому[932]:

«С неизреченной нетерпеливостью тороплюсь обрадовать ваше преосвященство с происшествием знаменитым, важным, спасительным для всей вверенной вам паствы православных чад Христовой церкви. Злодей Пугачев благопоспешением Всевышнего, призревшего напоследок на теплые ваши и неумолчные молитвы перед престолом Искупителя нашего, уже в оковах в Яицком городке, под надзиранием генерал-поручика Суворова, и не замедлится ко мне быть представлен.

Примите, преосвященнейший владыко, ревностнейшее мое с тем поздравление. Разделите со мной всеобщую отечества нашего радость и ниспав пред самым тем же божественным престолом, источником всякие благости и щедрот, пролейте пред ним благодарственные слезы. Я мысленно с вами повергался пред оным же, препоручаю себя и все подвластное мне воинство ходатайству вашему пред Творцом всей твари».

Отправив эти письма, граф Панин торопился выехать из Пензы в Симбирск. 25 сентября, будучи в дороге, он разослал известное «Извещание»[933], в котором объявлял о поимке самозванца и требовал, чтобы население содействовало войскам в усмирении восстания и поимке его сообщников. «Кто поползнется, – писал главнокомандующий, – разглашением о сем искорененном уже самозванце и бунтовщике инако верить, нежели здесь самая истина о нем объявляется, или кто даст укрывательство сообщникам оного самозванца, или же ведая, что некоторые, может быть, малые остатки из рассыпавшихся пристают и о том не объявит, тот каждый будет принят в равном противу государства злодеянии, как сам бунтовщик, и будет оружием ее императорского величества без всякой пощады до самого его истребления или до поимки к заслуженной казни, по строгости всех государственных законов, гоним и преследован».

Между тем Суворов поручил генерал-майору Мансурову устроить переправу через Волгу у Сызрани «множественным числом судов исправных» и под собственным своим наблюдением повез Пугачева степью и вечером 1 октября доставил его в Симбирск вместе с женой его Софьей и несовершеннолетним сыном Трофимом[934]. По словам биографа Суворова и его приближенного Антинга, Пугачев был посажен в особую клетку[935], поставленную на четырехколесную телегу, и под конвоем двух рот пехоты, 200 казаков и двух орудий вывезен из Яицкого городка. Суворов следовал с самозванцем неотлучно, и по ночам путь освещали факелами. Пугачев не хотел сидеть покойно в клетке, и потому пришлось его поместить в обыкновенную телегу скованным, и в таком виде он был привезен в Симбирск.

На другой день в полдень приехал туда же и граф П.И. Панин. Огромная толпа народа встретила главнокомандующего, и он приказал вывести напоказ скованного по рукам и ногам самозванца. «Пугачев, – писал в тот же день граф Панин князю М.Н. Волконскому[936], – на площади скованный, перед всем народом велегласно признавался и каялся в своем злодеянии и отведал тут, от моей распалившейся крови па его произведенные злодеяния, несколько моих пощечин, от которых из своего гордого вида тотчас низвергся в порабощение»[937]. Став на колени, самозванец громко объявил собравшимся, что он беглый с Дона казак Емельян Пугачев, виноват перед Богом и государыней. Введенный затем в квартиру главнокомандующего, он вторично подтвердил свое происхождение и затем был передан под наблюдение и охрану капитану Галахову, «с подтверждением, – доносил граф Панин[938], – что в упущении и повреждении его имеет он животом своим перед престолом вашего императорского величества ответствовать».

Скованный по рукам и ногам, Пугачев был прикован еще к стене, при посредстве железного обруча, положенного вокруг поясницы. Ключ от цепного замка хранился у капитана Галахова. Без позволения никто не допускался к самозванцу, и для постоянного за ним наблюдения находились безвыходно в его комнате: один обер-офицер, один унтер-офицер и часовой без ружья и с необнаженной шпагой, чтобы Пугачев как-нибудь не выхватил ружья и не умертвил себя. На содержание самозванца отпускалось по 15 коп. в день и приказано кормить его пищей «подлым человеком употребляемой» и снабдить такой же одеждой.

В Симбирске встретились граф П.И. Панин, П.С. Потемкин, А.В. Суворов и полковник Михельсон. Все они, прямо или косвенно, приписывали себе поимку Пугачева, но история должна сказать, что если приписывать кому-нибудь честь этого, то, конечно, Михельсону, а не кому другому. Тем не менее главнокомандующий, обратясь к Суворову, выразил ему благодарность «священным именем вашего императорского величества и всей империи, якобы Суворов поймал злодея Пугачева». Суворов при многочисленной публике чуть-чуть не с земными поклонами благодарил графа и не устыдился шесть раз поцеловать руки и полы главнокомандующего[939].

Холодность обращения графа Панина с П. Потемкиным оскорбила последнего, и он с улыбкой и презрением смотрел на поступки Суворова. «Я не осмелюсь, – писал П. Потемкин императрице, – всеконечно никогда произнесть того, что много участвовал в поимке злодея, но как истине не заграждает уста премудрое правление ваше, то осмелюсь сказать, что имел более участия, нежели г. Суворов».

Жалуясь, что граф Панин не доставляет ему никаких допросов и вообще не желает иметь с ним сношений, Павел Потемкин просил уволить его от звания председателя секретных комиссий. Императрица лучше всех видела, кто истинный победитель самозванца и усмиритель восстания, и потому оставила это прошение без внимания, тем более что назначила его в состав следственной комиссии, учрежденной в Москве под председательством князя М.Н. Волконского. Она написала только Г.А. Потемкину: «Павел прав, Суворов тут участия не имел… и приехал по окончании драк и поимки злодея»[940]. Несмотря, однако же, на холодность отношений, главнокомандующий в день своего приезда поручил П.С. Потемкину приступить к допросам, а избранному художнику – к снятью портрета с самозванца[941].

«Теперь, – писал главнокомандующий Г.А. Потемкину[942], – пишут с него портрет, коим с другим отсель курьером предупрежу вашему высокопревосходительству оригинал. Не может ли иметь любопытства и наша великая государыня увидеть сего адского изверга скорей, хотя на портрете, нежели обстоятельства потребного препровождения оригинала дозволить могут им поспешить»[943].

Отправление самозванца в Москву, как того желала императрица, замедлялось приготовлениями на станциях по сту подвод и принятием мер к охранению пути. «К провозу его требуется теперь обезопасить московскую дорогу, – писал граф П.И. Панин князю М.Н. Волконскому[944], – по которому я и положил отсель до Мурома все ночлежные для него селения, не далее 60 верст одно от другого, занять каждое одной ротой из моих войск», а от Мурома до Москвы главнокомандующий просил сделать то же князя Волконского.

Пока делались все эти распоряжения, в Симбирск стекались со всех сторон лица, желавшие посмотреть на Пугачева, и граф Панин любил похвастаться перед ними тем, что самозванец в его руках. Приехал, например, в город лейб-гвардии поручик Державин, и главнокомандующий с гордым самодовольствием спросил его: видел ли он Пугачева?

– Видел, – отвечал поэт, – на коне под Петровском[945].

– Прикажи привесть Емельку, – сказал граф, обращаясь к полковнику Михельсону.

Через несколько минут был представлен самозванец в тяжких оковах, в засаленном, поношенном, скверном широком тулупе. Войдя в комнату, Пугачев стал на колени.

– Здоров ли, Емелька? – спросил Панин.

– Ночей не сплю, все плачу, батюшка, ваше графское сиятельство.

– Надейся на милосердие государыни[946].

Так показывали узника и другим приезжим. Иногда граф П.И. Панин разыгрывал комедию перед собиравшимися к нему посетителями, и П.С. Рунич сохранил нам один из таких эпизодов. На другой день после полученных пощечин Пугачев приведен был в приемную графа, в которой собралось более двухсот человек военных, гражданских и разного звания людей.

– Как мог ты, изверг, – спрашивал Панин, – вздумать быть царем России?

– Виноват, – отвечал самозванец, кланяясь до земли, перед Богом, государыней и министрами.

«Последнее слово злодея, – замечает Рунич[947], – так разгорячило сего правдивого россиянина, что, подняв правую руку, едва не ударил злодея; но, в одно мгновение отступя от него и подняв обе руки вверх, в трепетании своего сердца, с пролитием горьких слез воскликнул: «Господи! я осквернил было мои руки». В ужасном рыдании и встревожении духа своего, не опуская рук, паки воскликнул: «Боже милосердый! во гневе твоем праведно наказал Ты нас сим злодеем», и в ужасном рыдании ручьями лились старческие слезы. Все присутствовавшие как окаменелые безмолвствовали».

В Симбирске Пугачев оставался весьма долго, и во все это время город привлекал на себя внимание всей России.

Показывание Пугачева народу признавалось в то время необходимым для убеждения населения, что он пойман. Генерал-майор П.С. Потемкин просил императрицу, чтобы при доставлении самозванца из Симбирска в Москву он провезен был через Казань. «Весьма нужно сего злодея, – доносил он[948], – показать народу в Казани, где столь много людей его знают, и обличить перед народом его злодейство, ибо весь оный край, где пущее производил о себе Емелька обворожение, сомневается о его поимке».

Путь из Симбирска в Москву через Казань был кружен, требовал много войск, и императрица, желая скорее «заглушить» все, что связывалось с именем Пугачева, не изъявила на то своего согласия и приказала отправить из Казани в Москву всех его сообщников. Отправление это производилось периодически по два и по три человека за раз, причем П.С. Потемкин употребил все, чтобы произвести это с некоторым парадом и церемонией.

6 ноября все преступники были выведены на площадь, в том числе и Устинья, вторая жена самозванца. Многочисленному собранию народа показывали портрет Пугачева, снятый в Симбирске, и затем от имени секретной комиссии было прочитано следующее объявление:

«Указ ее императорского величества самодержицы всероссийской из учрежденной в Казани по всевысочайшему ее императорского величества именному указу секретной комиссии.

Объявляется всенародно.

Известно уже каждому, что бывший злодей и бунтовщик, донской беглый казак Емельян Пугачев, продолжая злодейства, грабежи и убийства, чрез целый год, наконец, при речках Узенях пойман и под жестокой стражей, в тяжелых оковах провезен по всевысочайшему ее императорского величества указу из Симбирска в Москву. Нет нужды здесь объявлять народу подробно о всех злодействах сего изверга рода человеческого. Ведомо всем, что сей бунтовщик, забыв страх Божий и данную пред Творцом вселенной клятву в верности ее императорскому величеству, не только нарушил оную и сделался предателем, но и дерзнул принять на себя высокое звание в Бозе почившего императора Петра III, а под сим званием, пособием подобных себе злодеев, обольщал легкомысленные сердца и, набирая толпы, восставал противу престола всероссийского, вверенного от Промысла Божия помазаннице Его, великой нашей самодержице, шел на разорение отечества и верных рабов ее величества и обращал злобу и варварство на погибель самих тех, кои от простоты и невежества к нему прилеплялись. Следы варвара сего повсюду покрыты кровию, бесчеловечной рукой его пролитой. Поля жителей опустошены, и злодеяния его, без сомнения, впечатлены в сердцах каждого сына отечества. Но Всевышний Творец, увенчав все высокие намерения и премудрые дела великой нашей государыни, поборствовал во всех ее величества предприятиях и, окончив к бессмертной славе России внешнюю войну, укротил и внутреннюю извержением сего врага Богу, церкви и отечеству. Настала повсюду вожделенная тишина, и неусыпным попечением самодержицы нашей возобновится благоденствие российского народа. Бог, внимая стенаниям и слезам сирот, вопиющих об отмщении самозванцу Пугачеву, не попустил далее простирать варварство его.

Взирайте, верные рабы великой нашей государыни и сыны отечества, коль много Бог милует Россию и венчает все дела помазанницы своей, нашей великой государыни. Но те, которых сердца ядом злодейства повреждались и которые делом или мыслию поползновенны были к присоединению с самозванцем и бунтовщиком, казнитесь угрызением сердец своих и посрамляйтеся. Здесь видите вы изображения варварского лица самозванца и злодея Емельяна Пугачева. Сие изображения самого того злодея, которому злые сердца преклонялись и обольщали простодушных; того, который дерзал называться именем покойного государя Петра III и с которым некоторые, соединяясь, вооружились противу законной государыни своей, истинной матери отечества.

Секретная комиссия по силе и власти, вверенной от ее императорского величества, определила: сию мерзкую харю во изобличение злых, под виселицей сжечь на площади и объявить, что сам злодей примет казнь мучительную в царствующем граде Москве, где уже он содержится.

Здесь видите вы самих тех, кои были первыми наперсниками злодея и самозванца Пугачева, пали с повинной к престолу ее величества, законной государыне своей; здесь, к вящему посрамлению предававшихся самозванцу, видите жену самозванца и злодея Устинью, которой чинить присягу не отвращались сердца, и уста произносили имя сей жены гнусного злодея в звании высокого титла императрицы. Взирайте и ужасайтесь соделанного беззакония таковых людей! Вот самая та, которую нарицали злодеи именем государыни своей, дочь яицкого казака, жена того самого злодея, который, похитив имя покойного государя Петра III, обольщал несмысленных людей! Да будет зрелище сие и в торжество верных подданных ее величества великой нашей самодержицы и в укоризну тех, кои поползнулись к предательству. Из числа сих предателей осуждены некоторые к казни, и вины их приложены в особых объявлениях, а ужас кары сей будет в страх другим. Жена же злодея Устинья и первая его [жена], донского войска казачья дочь именем Софья, будут свидетельницами кары злодея в Москве».

По окончании чтения портрет Пугачева был сожжен под виселицей на эшафоте, причем Устинья громогласно объявила, что она вторая жена самозванца и что сожигаемая «харя есть точное изображение изверга и самозванца ее мужа». После того Творогов и Федульев каялись при народе в содеянных ими беззакониях и объявили, что они самые те, которые, почувствовав свое преступление, раскаялись, явились с повинной и привели с собой самозванца, причинившего много бед людям. «Ужасное зрелище сие, – доносил П.С. Потемкин[949], – привело народ в изумление, а потом слова: Боже мой, какое наше беззаконие, произносились в устах несколько минут».

Глава 27

Умиротворение края. – Усмирение волнений в Башкирии. – Меры правительства к предотвращению голода в разоренных губерниях. – Уничтожение Зимовейской станицы войска Донского. – Публичный благодарственный лист Г.А. Потемкина яицким казакам. – Переименование реки Пика в Урал и яицкого войска в уральское.

С поимкой Пугачева мятеж сразу настолько утих, что большинство считало спокойствие в крае восстановленным окончательно.

«Бунты внутри государства вашего, – доносил граф П.И. Панин императрице[950], – все без изъятия низложены, тишина, безопасность и повиновение прежние восстановлены. Осталась только одна и презрения, а не внимания достойная маленькая война на киргиз-кайсаков и в некоторых разве небольших селениях башкирское неспокойствие».

Для уничтожения последнего, как только было получено известие о поимке Пугачева, генерал-майор П.С. Потемкин отправил воззвание башкирцам и грозил им, что если они до 1 октября не усмирятся, то для истребления их будут присланы арнауты и запорожцы[951]. Опасаясь новых разорений, башкирцы выбрали 12 старшин и прислали их с покорностью. Одного из наиболее важных депутатов П.С. Потемкин отправил в Петербург к Г.А. Потемкину, как командиру всех легких войск, и надеялся, «что и все башкирцы сему примеру последуют».

Надежды эти, однако же, оправдались лишь отчасти. Салават и отец его Юлай не покорялись и продолжали грабить и волновать население. Тогда П.С. Потемкин отправил к ним увещание следующего содержания.

«С крайним прискорбием, – писал он[952], – извещаюсь я, что ты до сего времени в злобу и ослепление погружаешься, будучи уловлен прельщением известного всем злодея, изменника и самозванца Пугачева, который ныне со всеми главными его сообщниками пойман и содержится в тяжких оковах и примет скоро мучительную за все злодейства казнь.

Через рассеянные манифесты известно тебе, колико ее императорское величество всемилостивейшая государыня о заблуждении тебе подобных сожалеет и с каким милосердием приемлет возвращение таковых к должности своей и повиновению Богом постановленной ее власти. Ты видел уже тому довольные опыты, но скоро затворен будет путь к ее милосердию, скоро праведный ее гнев обратится в полной силе на изменников, и не будет тогда пощады и прощения. И для того истинным сожалением побуждаюсь я сделать тебе в последний раз сие увещание: покайся, познай вину свою и приди с повиновением. Я, будучи уполномочен всемилостивейшей ее величества поверенностью, уверяю тебя, что получишь тотчас прощение. Но если укоснешь еще за сим увещанием, то никакой уже пощады не ожидай».

Не слушая увещаний, Салават продолжал разбойничать, и для усмирения башкирцев главнокомандующий граф Панин принужден был послать туда генерал-поручика Суворова. В ноябре 1774 года Салават вместе с отцом своим Юлаем были пойманы, и с передачей их в руки правительства волнения в Башкирии почти прекратились и население мало-помалу стало успокаиваться[953].

Что касается до жителей русских губерний, то уже в конце сентября можно было считать спокойствие восстановленным.

«Всемилостивейшая государыня! – писал П.С. Потемкин[954]. – Ныне совершенно осмеливаюсь принести подданническое и усердное мое поздравление о спокойствии внутреннем. Нигде никаких шаек более не слышно, а хотя бы они и показались где, то уже ни малейшего уважения не стоят. Настало то вожделенное нам время, в которое премудрость вашего величества, блаженство России и счастье подданных великой Екатерины взойдет на горнюю степень».

Разосланные по разным направлениям небольшие отряды без труда захватывали в плен бывших мятежников и доставляли их в города; многие из них являлись добровольно, так как были в самом печальном положении, без одежды, в одних плохих рубахах. Наступившая осень и холодное время заставляли торопиться рассылкой их в места жительства, и вот по разным направлениям потянулись партии бывших пугачевцев на канатах, конвоируемые несколькими казаками или гарнизонными солдатами. Ни сопротивление, ни покушение к побегу они не оказывали и искренно желали поскорее добраться до семейного очага. «Вся чернь, – доносил граф П.И. Панин 29 октября, – ныне действительно в таком подобострастном подданническом законной власти повиновении, какого она и прежде не имела». Это не были преступники по убеждению, а стадо заблудшихся овец, как и смотрела на них императрица Екатерина II.

«Преступления сих людей, – писала она князю Вяземскому[955], – произошли больше по легковерию и невежеству, ибо безрассудная их стремительность других важных предметов не имела, как только одни мечтательные выгоды, коими они были обольщены. И потому я весьма удалена, чтобы делать кровопролитие. Но думаю решение о них сделать после окончания Пугачева дела, дабы их покрыть милостивым указом».

Совсем иначе смотрела Екатерина на духовенство, прямо или косвенно принимавшее участие в восстании. В нем она уже видела не стадо, а пастырей, долженствовавших идти по пути долга и совести. Императрица передала на рассмотрение и решение Синода, «на основании церковных правил», поступки церковнослужителей, «которые в злодейском Пугачева возмущении сообщниками сделались».

Святейший Синод, с одной стороны принимая во внимание всю тяжесть преступления таких лиц, а с другой – «изыскивая приличные к тому духовные правила, нашел, что в самой первенствующей церкви Христовой все священнослужители, которые от страха гонения от веры отступили, хотя и приниманы были, по учинении в том покаяния, паки в общество правоверных, но от священнослужения навсегда отлучались и оставались яко простолюдины». Поэтому в заседании Синода 26 сентября 1774 г. было постановлено[956]: 1) всех тех церковнослужителей, которые добровольно выезжали навстречу и передались на сторону мятежников, лишить сана и предать гражданскому суду; 2) тех, которые ради страха смерти молились за Пугачева, как за императора Петра III, лишить сана, подвергнуть церковному покаянию[957]и затем отправить к светскому начальству «для распределения, куда они годными окажутся» и, наконец, 3) тех, которые хотя и старались укрыться от мятежников, но, будучи ими пойманы, против воли провозглашали на ектениях имя покойного императора Петра III, лишить священства, распределить дьячками и пономарями.

Таких лиц, подходящих под преступления всех трех категорий, оказалось очень много, и в одной Казани, по словам Платона Любарского, в два дня расстригли более 10 человек. «Попов здесь как овец стригут, – писал он Н.Н. Бантыш-Каменскому[958], – почему у нас шерсть недорога; вчера и сегодня более 10 расстригли, да их же высекли батожьем. Велено не старше сорокалетних писать в солдаты, а прочих в монастыри в работу».

Продолжительное волнение произвело полное экономическое расстройство края, грозило многими бедствиями, и прежде всего голодом. Поля самых плодородных губерний оставались необработанными, и уже в августе, в самый разгар сбора хлеба, была неслыханная дороговизна и привоза его в города почти не было. Предвидя недостаток в хлебе, покойный казанский губернатор фон Брандт еще в июле доносил о том Сенату, который возложил заботу о продовольствии населения на попечение провиантской канцелярии. Средства последней были совершенно ничтожны, и главнокомандующий опасался, что могут произойти новые беспорядки от всеобщей нищеты.

«Ничто столько меня не волнует, – писал граф П.И. Панин[959], – как предвозвещение почти неизбежного голода, если к отвращению того всюду и всеми пособиями каждый не будет напрягать по должностям общей государственной связи всего всеподданнического усердия к вашему императорскому величеству и к безвредности от Бога врученного вам государства».

Он просил содействия Сената и присовокуплял, что, сколько бы он один ни принимал мер к отвращению голода, он не в силах этого сделать. Императрица разрешила графу Панину для необходимых расходов по покупке хлеба брать наличные деньги из доходов Казанской, Нижегородской, Воронежской, Белогородской, Слободско-Украинской и Тобольской губерний[960]. «Прошу вас, – писала Екатерина[961], – особливое иметь око и попечение о нужду терпящих во вверенных вам местах, и если нужду и надобность в том находите, то употребите на унимание стона и плача разоренных и нужду терпящих, в провинциях и уездах, гневом Божиим посещенных, хотя от двух до трехсот тысяч рублей, в чем я вас через сие и уполномочиваю». Всем губернаторам разоренного края приказано соединенными силами стараться отвратить голод, а графу П.И. Панину сообщено, «чтобы по входе большего числа войск в Империю» он обратил внимание на очищение дорог от воровских шаек, которые мешают жителям привозить свои продукты в города и на рынки[962].

Для облегчения продовольствия населения императрица приказала полкам первой армии остаться на зиму в Польше и белорусских губерниях.

С своей стороны главнокомандующий, как только получил достоверные известия о доставлении Пугачева в Яицкий городок, отправил приказание князю Багратиону, чтобы он с своим отрядом и те восемь рот, которые шли из Смоленска, возвратились в места прежнего их расположения[963].

Все эти меры лишь в слабой степени улучшали положение разоренного населения. Сельские жители сами не имели хлеба, и везти им в города было нечего. «Во всех тех местах, Воронежской, Нижегородской и Казанской губерний, – доносил граф П.И. Панин еще 3 октября[964], – где я проезжал, [был] самовидец, что уже с сентября месяца обыватели иного хлеба не едят, как с лебедой, с желудями, а в некоторых местах и с мохом».

Воронежский губернатор Шетнев в ноябре доносил, что население его губернии не имеет пропитания. «Для доставления нужду терпящим средства к прокормлению, – писала ему Екатерина[965], – и дабы они не рассеялись по другим уездам, дозволяем вам употребить следующий способ: в уездных городах, состоящих посреди нужду претерпевающих мест, имеете вы зачать делать ров около тех городов, за умеренную денежную или хлебную из казны плату всякому полу и возрасту людей, ибо кто не может рыть землю, тот носить оную будет мало или много. Сим способом, буде порядочно установите, люди от побега, неистовства и праздности удержаны будут и доставится им вспоможение в прокормлении. Все же таковые работы должны быть добровольны, отнюдь не нарядом и не с такой оглаской, чтоб из изобильных мест к вам работники стекались».

Вместе с тем признано было необходимым сложить до времени все недоимки, накопившиеся на жителях разоренного края, и обязать их вносить подати лишь с 1 сентября 1774 года[966]. Казанский и нижегородский губернаторы были вытребованы в Симбирск для личных объяснений с главнокомандующим. На совещании было положено, для обеспечения продовольствия населения и войск, устроить провиантские магазины; нижегородскому губернатору купить 40 тысяч, а казанскому 50 тысяч четвертей хлеба. Из этих магазинов выдавать действительно терпящим нужду жителям от 2 до 3 четвериков на душу, под расписки помещиков, приказчиков или старост. Для развоза хлеба по уездам употреблять законтрактованные казной подводы с платой по одной копейке за версту. При этом граф Панин обратился с воззванием к более зажиточному населению, просил его оставить все корыстолюбивые виды и не возвышать цены на хлеб и фураж. Главнокомандующий грозил, что виновные в корыстных целях не только будут наказаны, но и казнены; лица же, содействующие его мерам, будут представлены к наградам. Последнее обещание им было в точности исполнено. Узнав от казанского губернатора, что помещик Степан Егорович Кроткий уступил свои значительные запасы хлеба казне по весьма сходной цене, главнокомандующий просил императрицу о награждении Кроткого следующим чином. «По состоянию же его в отставке, – писал при этом граф П.И. Панин[967], – и ни у каких дел, а образцовым в здешнем краю хозяином в хлебопашестве, повышение его не может нанести никому обиды; насупротив же оглашением оного (что я сделать и не преминул) произойти может побуждение и в других хозяевах, может быть, укрывающих избытки своего хлеба на случай возвышения оного цен, к отдаче его в ссудные народу магазины за постановленные цены».

Кроткий был произведен в следующий чин, но послужил примером для немногих.

Независимо от забот правительства по улучшению экономического быта разоренного населения, Пугачевский бунт указал на многие недостатки в администрации, и императрица Екатерина наметила себе вопросы, над разрешением которых и трудилась впоследствии. Описание мер, принятых для преобразования внутреннего быта России после Пугачевского бунта, должно составить особое исследование, и мы, не входя в подробности, скажем, что в числе первых мер было уменьшение пространства губерний, изменение администрации губернских правлений, изменение начал в управлении башкирцами и киргиз-кайсаками, преобразование казачьих войск, переселение волжских казаков на Кавказ, уничтожение Запорожской Сечи и проч.

Пространство уездов и число их в губерниях было несоразмерно с средствами и силами административных органов. «По великой обширности некоторых губерний, – сказано было в указе от 7 ноября 1775 г., – оные недостаточно снабжены как правительствами, так и надобными для управления людьми». Поэтому число губерний было увеличено, и Россия разделена на 50 губерний.

«Сломав рога Пугачева и его сообщников, – писала Екатерина графу П.И. Панину, – мысли множеством вдруг приходят, из которых, во-первых, теперь есть внимания достойны: неверность башкирцев, кои ничем на свете не отягощены были (?), а при всяком случае злодеями объявляются; второе – набеги киргизские». Изменение быта инородцев и их отношение к правительству являлось делом крайне необходимым, и императрица, поручая графу Панину представить свои соображения по этому вопросу, не оставила без внимания и казачьи войска. Прежде всего, по ходатайству Г.А. Потемкина, основанному на просьбе донских казаков, было уничтожено название Зимовейской станицы, как родины Пугачева.

«Всемилостивейшая государыня! – писал Григорий Александрович Потемкин[968]. – Находящиеся здесь войска Донского депутаты, поданным ко мне именем всего донского общества письмом, описывая то прискорбное для целого войска обстоятельство, в которое они ввержены одним токмо воспоминанием, что изверг человечества и возмутитель всенародного покоя Емельян Пугачев происхождение свое из недр пределов их имел, и что огорченные сим нимало непредвидимым случаем, неугасаемые никогда ревностью сердца их единственное успокоение свое в милосердом уважении вашего императорского величества службы полагая, просят правосудного услышания, и чтоб во истребление толь гнусной для самих их памяти, по желанию всего войска, всемилостивейше дозволить Зимовейскую станицу, откуда сей помрачающий славу их изверг происхождение свое имеет, перенесть совсем на другое место, а дом его рождения, преврати в пепел, развеять оный в прах.

Я по долгу моего над войском сим начальства, совокупно с оным, повергая себя пред освященным вашего императорского величества правосудным престолом, именем всех сих таковым внезапным приключением покрытых стыдом и смущенных духом воинов, осмелясь прозорливости вашей представя, оправданную во всех случаях против неприятелей отечества и многими подвигами в сражениях утвержденную службу их, приемлю смелость всеподданнейше просить: удостойте, всемилостивейшая государыня, вопиющий к освященной особе вашей глас многих тысяч составляющих донское общество, милосердого услышания и блистающим в свете правосудием оправдайте, великая государыня, что толь гнусное чудовище, в пылающих ко престолу вашему достохвальным усердием сердцах не токмо не совместно, но и чуждо».

Императрица Екатерина изъявила согласие, и указом от 13 октября 1774 года повелено было перенести Зимовейскую станицу на новое место. «А как господа депутаты войска сего, – писал Г.А. Потемкин[969], – и полковники Машлыкин, Янов и Мартынов просили меня о дозволении наименовать оную станицу званием моей фамилии, то приняв оное желание их с душевным признанием и, поставляя то за особливую себе честь, отдаю наименование оной на собственную волю сей станицы чинов, которую и переименовать при самом перенесении ее на другое место».

Станица была перенесена на противоположный берег реки и наименована Потемкинской.

Вместе с тем, желая оказать войску свое внимание, Екатерина приказала выслать с Дона в Москву 65 человек «самых лучших и способнейших в оборотах казацких». Выбранные казаки должны были прибыть в Москву к январю 1775 года и составить почетный конвой императрицы. «А как оные имеют быть употреблены, – писал Г.А. Потемкин[970], – в знак ревности и усердия сего войска при высочайшем ее императорского величества дворе, то и не сомневаюсь я, что войско Донское избранием к тому из именитых и лучших людей соответствующих как знанием службы, так и поведением своим, оправдает то непрестанное мое у престола ходатайство, которое я к благополучию его употребляю».

Как начальник всей легкой конницы и казачьих войск, Григорий Александрович Потемкин заботился об успокоении войска яицкого и водворении среди казаков мира и тишины. В начале октября 1774 года он отправил на Яик свой «публичный лист», в котором благодарил всех казаков, остававшихся верными правительству, и приказал прочитать его три раза населению, а затем хранить в войсковой канцелярии на видном месте.

«Войска яицкого атаману Бородину, – писал Потемкин[971], – всем того войска чинам вообще и каждому особо, изъявившим, при вероломности прочих собратий их, непоколебимость духа своего и исполнившим на всегдашнюю память потомства их долг верных сограждан и почтенных отечества сынов.

С душевным оскорблением взирая на потрясение верности некоторых ослепившихся лживыми вдохновениями нарушителя всеобщего покоя донского казака Емельяна Пугачева и учинившихся совокупно с ним извергами отечества, с чувствительнейшим признанием обращаюсь я к тем избранным и вечного почтения достойным войска сего чинам, кои в неизчезаемой славе своей, при самом злодейском с братией их потрясении подданнической к высокомонаршей от самого Бога установленной власти повиновении, непоколебимостью и твердостью духа своего оставшихся в пределах должности, исполнили долг верных сограждан и истинных отечеству сынов.

Сим почтенным воинам свидетельствую наипризнательнейшую мою благодарность и публично объявляю, что сей так [столь] отличный их опыт ревности и усердия к освященному ее императорского величества престолу не только не сокрылся от прозорливого ее внимания, но с достойным всемилостивейшего ее примечание уважением принят и удостоен высочайшей апробации, с таким высокомонаршим обнадеживанием, что так достойная служба их праведным воздана будет награждением, о котором я по долгу моего над войском сим начальства с душевным удовольствием предстоя освященному ее престолу ходатайствовать не престану».

Одним из первых его ходатайств было «истребление из памяти» и предание вечному забвению всего последовавшего на Яике. Всеподданнейшим докладом от 10 января 1775 года Г.А. Потемкин просил императрицу приказать реку Яик, «по которой как оное войско, так и городок название свое доныне имели», назвать Уралом, и войско уральским[972]. Императрица согласилась с мнением Потемкина и указом Сенату от 15 января повелела: «Войско именовать Уральским и впредь яицким не называть, равно и Яицкому городку называться отныне Уральск»[973].

Таким образом название яицкого войска уничтожилось вместе с именем Пугачева и почти одновременно с понесенным им наказанием.

Глава 28

Отправление Пугачева в Москву. – Прибытие его в Первопрестольную столицу. – Свидание его с князем М.Н. Волконским. – Обвинение преосвященного Вениамина, архиепископа Казанского, в сношениях с Пугачевым. – Арестование Вениамина. – Мнение императрицы Екатерины. – Оправдание архиепископа и возведение его в сан митрополита Казанского.

С начала октября в Москве делались уже все приготовления для приема Пугачева для производства над ним следствия и суда. 3 октября прибыл в Первопрестольную столицу известный обер-секретарь Шешковский, и для содержания самозванца с его сообщниками отделывался особый дом на монетном дворе (в Охотном ряду).

Назначенный председателем суда, главнокомандующий в Москве князь М.Н. Волконский 8 октября отправил в распоряжение графа П.И. Панина Смоленский драгунский полк, а пять рот Нарвского пехотного полка расставил по станциям от Москвы до Мурома. Находясь в 60 верстах друг от друга, роты эти должны были конвоировать Пугачева и его сообщников при доставлении их в Москву.

«Я приметил, – писал князь Волконский Г.А. Потемкину[974], – все что явно делается, то народ больше в вере, а ежели что скрытно, то выходят всякие глупые и вредные толки и лжи».

«Когда злодей Пугачев сюда привезен будет, – прибавлял московский главнокомандующий[975], – то, по мнению моему, кажется, надо его через Москву везти публично и явно, так чтобы весь народ его видеть мог, по примеру как Петр I, взяв Азов и в нем изменника Якушку, велел ввозить в Москву следующим образом: сделана была особливая повозка, на которой поставлена виселица и к оной тот злодей прикован был, а вверху над ним большими литерами надпись была его злодействам. Не прикажете ли, всемилостивейшая государыня, и ныне так же сделать, на что буду ожидать высочайшего повеления».

Императрица не разделяла мнение главнокомандующего, приказала усилить конвой при въезде в город и ввезти самозванца днем, «но без всякой дальней аффектации и не показывая уважения к сему злодей и изменнику»[976].

Пугачев с женой Софьей и сыном Трофимом 25 октября были отправлены из Симбирска и в девять часов утра 4 ноября, при огромном стечении народа, привезены были в Москву прямо на монетный двор.

«Народу в каретах и дам столько было у Воскресенских ворот, – писал князь Волконский[977], – что проехать с нуждой было можно, только что глядят на палаты. Я думаю, что они ожидали, не подойдет ли злодей к окошку. Однако же зрители в сем обманулись, что его видеть никак невозможно».

Скованный по рукам и ногам, Пугачев, сверх того, был еще прикован и к стене, и потому не мог показаться любопытным зрителям[978].

В десятом часу утра того же дня приехал на монетный двор князь Волконский и говорил с Пугачевым «исторически». Самозванец пал перед ним на колени и признавался в своем преступлении.

– Виноват, – говорил он, – перед Богом и перед государыней.

Князь Волконский укорял его в зверстве и в бесчеловечном

предании многих смерти.

– Мой грех, – отвечал Пугачев, – подбили меня люди, да уже теперь я виноват. Я и сам был этому не рад, да яицкие казаки делали что хотели. Рад заслужить вины свои ее императорскому величеству.

Поручив надзор за Пугачевым капитану Галахову, князь Волконский приказал Шешковскому приступить немедленно к допросу.

Независимо от подробностей, относящихся до причин бунта, похождений самозванца и его деятельности, допрос должен был выяснить многие недоразумения, явившиеся вследствие ложных и разноречивых показаний его сообщников. Одним из таких наиболее важных недоразумений было обвинение казанского архиепископа Вениамина в сношениях с Пугачевым.

Вскоре после разорения Казани и именно 25 июля был пойман и доставлен в Нижний Новгород самозваный пугачевский полковник и дворянин Костромской губернии Илья Аристов[979].

Не скрывая того, что находился в толпе самозванца, Аристов в первоначальном допросе показал, что в день прихода Пугачева под Казань рано утром прискакал к самозванцу семинарист и от имени архиепископа Вениамина передал ему вязаный кошелек с золотыми деньгами «по примечанию тысяч до трех», что Пугачев взял деньги, приказал благодарить архиерея, а привезшему их семинаристу поднес рюмку водки[980].

Показание это озадачило присутствовавших, и нижегородский губернатор Ступишин нашел его настолько важным, что счел необходимым копию с показания Аристова представить императрице, а подлинное показание и самого Аристова отправил в Казань в секретную комиссию.

«Показание злодейского мнимого полковника Аристова, – отвечала Екатерина Ступишину[981], – не малой суть важности; но надеясь на благость Всемогущего, что удачи злодею ни в чем не будет».

В секретной комиссии в Казани смотрели на показание Аристова, как на событие особой важности. «Из экстракта сего допроса, – писал Павел Потемкин[982], – ваше императорское величество усмотреть изволите, какие ужасные дела происходят. Я не смею верить, чтоб сие подлинно было».

Действительно, как-то не верилось, чтобы показание Аристова было справедливо. «Кажется, на первом взгляде, – отвечала Екатерина[983], – трудно себе представить, чтобы сей семидесятилетний старик, который сам своим подвигом изверга Пугачева, со всеми к нему пристающими, предал церковному проклятью, столь много позабыл сам себя и таковой опыт дал своему неверию, захотя чрез то несколько минут продолжить жизнь свою. Однако без исследования таковой поступок никак оставить не можно, и для того, если, по сообщению нижегородского губернатора, вы к сему еще не приступали, то сперва наведайтесь под рукой и старайтесь узнать и получить в своих руках семинариста, а потом дайте знать сюда; а к его преосвященству определите офицера, который при теперешних обстоятельствах ответствовал бы за все поступки из ума выжившего старика сего».

В тот день, когда императрица писала это письмо, П.С. Потемкин, несмотря на дворянское происхождение Аристова, бил его в Казани плетьми и требовал чистосердечного признания[984].

Допрашиваемый представил присутствующим новую картину своих похождений. Он говорил, что был выпущен мятежниками из секретной комиссии вместе с женой Пугачева Софьей, с которой будто бы познакомился, когда был взят на Дону и содержался вместе с ней. Аристов уверял, что во время разорения Казани мятежниками он, но приказанию Пугачева, был посажен в одну телегу с Софьей и доставлен в лагерь самозванца, где и приказано ему находиться при ней безотлучно[985].

– Увидя, что я скован, – продолжал Аристов, – самозванец велел идти к кузнице и расковаться. Идучи к кузнице, нашел [нагнал] я содержащегося в секретной комиссии, в одной со мной казарме, казанского купца Александра Огородникова, который также был еще в оковах, и, обще с ним пришед в кузницу, расковались. А как Огородников имел нужду в пище, то я, зная, что у злодеевой жены во всем будет изобилие, позвал его с собой. Около полудня приехал к ставке [самозванца] верхом человек молодой, как бы церковник или семинарист какой. Как же он подъехал близко ставки и сошел с лошади, то бывший в то время у злодея один только, называемый полковником, яицкий казак, вышед из ставки, вопросил его: «Что ты за человек и зачем сюда приехал?» Приезжий отвечал ему на ухо, и полковник в ту же минуту ввел его к злодею. А я, любопытствуя знать, что это за человек был и зачем приехал, примечали с Огородниковым, что будет делать, и видели, что незнакомец, вошед в ставку, стал перед злодеями на колени и держал в руках кошелек, вязанный из желтого шелка с серебром, наполненный деньгами. Злодей приказал ему с коленей встать, и он, встав на ноги, разговаривал с ним тихо, а держанный им кошелек подал злодей, который приказал вошедшей в ставку наложнице своей Дуньке подать тарелку. Она подала серебряную вызолоченную, и из кошелька высыпали деньги на оную. Тут увидели мы, что в кошельке были все золотые полуимпериалы, империалы и червонцы, очень и очень много, так тысячи с три. Злодей, обрадовавшись, приказал вручителю их поднести чарку водки, и когда откланивался, то злодей вслед ему кричал: «Хорошо, благодари, благодари». Незнакомец, вышед из ставки, сев на лошадь, уехал. Я же между тем спрашивал у Огородникова, что бы это за человек приезжал. Он мне отвечал: «Это певчий архиерейский из Воскресенского [монастыря]». Как же певчий поехал, то злодей, вышед из ставки, приказал мне подать ножницы и нитки; я, взяв у наложницы девки Машки, принес ему. Злодей приказал наложницам своим, Марфутке и Дуньке, подпороть подкладку у своего бешмета и, раскладя сии золотые, простягать таким образом: империалы и полуимпериалы около груди, а червонцы около подола. Как же оное исполнено, то злодей оный бешмет надел на себя и всегда в нем ездил.

Как ни точны были, по-видимому, эти показания Аристова, но они противоречили с теми, которые были даны им в Нижнем Новгороде. Там он говорил, что посланный приезжал к самозванцу утром, а здесь показал, что это было в полдень. В Нижнем он скрыл нахождение свое в Казанской секретной комиссии и показал, что находился в толпе мятежников при приближении их к Казани, а здесь – сделать этого не мог. Несмотря на указанные противоречия, Аристов стоял на своем и уверял, что деньги были привезены Пугачеву ни от кого другого, как от архиепископа Вениамина. Чтобы узнать, кто именно привозил эти деньги, П.С. Потемкин приказал расковать Аристова и свести в церковь, когда Вениамин служил церемониально и при нем находилась вся его свита; но Аристов не указал ни на одного из семинаристов. «Я намерен был, – доносил Потемкин[986], – под другим видом призвать в секретную комиссию всех семинаристов, но злодей Аристов сделался отчаянно болен, и потому опасаюсь я, чтобы смерть его не скрыла зло, которое надлежит вывести наружу. Ибо хотя не имея больше подозрения толь высокого степени духовного, которому бы надлежало лучше, в обличении при крайности злодеев во грехах их, погибнуть и принять через то вечную ангельскую и бессмертную славу, нежели толь подло думать о продолжении жизни, которая и без того кратковременна. Однако, соображая все дела, нашел я некоторую причину к сомнению, о чем вашему императорскому величеству изустно податель всеподданнейшего моего донесения донесет».

Продолжая тщательные розыски, П. Потемкин успел найти в числе пойманных мятежников и купца Александра Огородникова, который сначала говорил, что ничего не видал и не слыхал, но 17 сентября, на очной ставке с Аристовым, подтвердил слова последнего. Огородников сказал, что приезжавший был певчий, по фамилии Лебединский, и что он помнит его «прозвание потому, что оный певчий сам сказывал в питейном доме, что мое-де прозвание по нашему селу, где отец мой живет».

– Имени того певчего я вспомнить не могу, – говорил Огородников, – ибо я его года с полтора не видал.

Лебединских оказалось два брата: один, Герасим, семинарист, а другой дьякон Иван, находившийся при архиерее в певческой должности. Семинарист был немедленно потребован в секретную комиссию, где член ее, Горчаков, показал ему пакет, будто бы адресованный на имя его брата, и спросил, где брат его жительство имеет?

– Брата моего в городе нет, – отвечал спрошенный, – месяца с полтора тому назад он послан от преосвященного на рыбные ватаги, отсюда восемьдесят верст за Камой находящиеся.

Семинарист был отпущен, а Горчаков, обратившись к находившимся в той же комнате Аристову и Огородникову, спросил, не он ли привозил деньги к самозванцу?

– Нет, не он, – отвечали они, – но похожий на него; у того волосы порусее и нос пошире.

Подозревая, что это должен быть брат семинариста, секретная комиссия отправила на рыбные ватаги нарочного за дьяконом, который 1 октября и был доставлен в Казань, но ни Аристов, ни Огородников не признали его тем лицом, которого искали. Тогда члены комиссии приказали Аристову, в присутствии дьякона Лебединского, рассказать приметы приезжавшего.

– Это был человек молодой, – говорил Аристов, – ростом высоковат и тонок, лицом чист, востронос, глаза серые, волосы светло-русые; платье на себе имел кафтан длинный василькового цвета, подпоясанный каламянковым пестрым кушаком, и волосы завязаны были пучком.

– Кто бы из семинаристов походил на эти приметы? – спрашивали Лебединского.

– С сими приметами, – отвечал Лебединский, подумавши, – схож выпущенный из семинарии и находящийся теперь в Воскресенском, при доме преосвященного, в должности библиотекаря и экзаменатора ставленников, поповский сын Степан Федоров, по прозванию Львов.

В тот же день Львов, пьяный, с пирушки, был взят в секретную комиссию. Когда он немного проспался, тогда стали его допрашивать.

– Какая поручена была тебе комиссия, – спрашивали присутствовавшие члены, – во время прихода под Казань злодея?

– Ах, боже мой! – отвечал Львов. – Никакой, и я ничего знать не знаю.

– Знаешь ли ты, в каком месте теперь находишься?

– Знаю, в секретной комиссии.

– А когда знаешь, так должен сказать всю правду; не питай себя никакой надеждой и не возлагай ни на кого своего упования.

– О, существо! Да о чем мне сказывать правду; я ничего не знаю; на кого мне надеяться – я человек беззаступный.

«А как при сем случае примечено, – сказано в постановлении комиссии, – что еще не весь чад из головы его вышел, то оставлено ему время на размышление до другого дня».

На следующее утро Львов снова был призван в секретную комиссию.

– Где ты находился, – спрашивали его, – когда злодей Пугачев под Казань подступил с своей злодейской сволочью?

– В кремле, в архиерейском доме, – отвечал Львов.

– Не поверено ли тебе было какой комиссии от архиерея?

– Мне поверено экзаменовать кандидатов в священники и дьяконы.

– Не о том мы тебя спрашиваем: не посылай ли ты был куда и с чем-нибудь тогда, когда злодей взял форштадт?

– Нет. Я ниже на четверть шага из кремля не выступал. Извольте спросить у всех, кои здесь были: у певчих, монахов и духовника нашего. Я до тех пор был в кремле, пока дозволен стал выход. В то самое время, когда злодей усиливался, я в кремле, в церкви Трех Святителей, с певчим Марковским и музыкантом Седмиезерским, был на исповеди у отца Евлагия.

– Ты нам не говори этого и не надейся ни на кого, ибо здесь такое место, что никто не может тебя заступить.

Подпоручик Горчаков отворил соседнюю дверь и вызвал к себе Аристова и Огородникова, которые заявили, что Львов тот самый человек, который был у самозванца.

– Ну, вот, ты запираешься, а видишь, что двое на тебя представляют.

– Помилуйте, – отвечал Львов, – объясните мне, что они на меня доносят, ибо я, ей-ей, ничего худого за собой не знаю.

– Как тебе не знать! Ты послан был от архиерея к злодею с деньгами.

– Бог мой душу, кроме всякого покаяния, в сие мгновение ока, на сем месте ужасно да извергнет из меня, если я не только отвозил к злодею от архиерея деньги, но ежели хотя знал или во сне, когда мне об этом пригрезилось. Перед сущим Богом [говорю]: я знать не знаю. Извольте спросить у всех, кои здесь были в то время из знающих меня.

– Вот ужо скажешь, как жилы тянуть станем, с брюха и со спины кожу сдерем. В застенок мошенника, плута, злодея; небось скажешь всю правду.

– Правосудные! Ей-ей, знать ничего не знаю.

Львова отвели в соседнюю комнату, советовали одуматься и признаться во всем чистосердечно. Спустя несколько часов он был опять приведен к допросу и встретил в той же комнате Аристова и Огородникова.

– Ну что, одумался? – спросили Львова члены секретной комиссии.

– Да чего мне одумываться, – отвечал он, – я, ей-ей, ничего не знаю.

– Как тебе не знать, – заметил Аристов, – разве я не видел, как ты изволил разъезжать по полю. Я бы человек восемьдесят свидетелей представил, да не знаю здешних жителей.

– Расскажи, – сказал Горчаков, обращаясь к Аристову, – как все дело было.

Аристов повторил свое показание, но Львов не признавался.

– Братцы, – заговорил он, – посмотрите хорошенько, я ли полно был, не ошиблись ли вы.

– Мне нельзя в тебе ошибиться, – заметил Огородников, – ведь мы бывали иногда с тобой в одном месте, и ты сам меня знаешь.

– Я не спорю, что мы с тобой знакомы, но не знаю, с чего вы на меня об этом показываете; я не приезжал в стан злодейский, да и где мне взять деньги.

– Полно, сердечный, не доводи себя до худого, признайся лучше, ведь мы не лжем на тебя, сам ты знаешь.

Львов клялся, что из кремля никуда не выходил, просил допросить свидетелей, но судьи его не слушали.

– Нет, друг, не отбожишься, – говорил Аристов, – ведь трудно терпеть три вечерни [пытки] – скажешь небось!

– Да, вот посмотри-ка! – сказал секретарь Зряхов, указывая на Огородникова, у которого вся рубашка была в крови. – Спроси-ка у него, каково?

– Довольно я терпел за тебя, – говорил Огородников с упреком, – теперь хотя голову на плаху, а мы точно тебя видели приезжавшего.

– Эх, брат Огородников, побойся Бога, – умолял его Львов, – вспомни Страшный суд.

– Чего нам напрасно говорить, – заметил Аристов, – к нам многих уже приводили на показ, а напрасно на них мы ведь не говорили.

Аристова и Огородникова приказано было вывести из присутственной комнаты.

– Ну что, все еще не хочешь сказать? – спрашивали члены комиссии.

Львов молчал.

– Он дюж, хочет потерпеть, – говорил секретарь Зряхов, улыбаясь.

– Напрасно ты себя приводишь к побоям, – заметил Горчаков, – подумай сам: Огородников тебе знаком и ему нельзя в лице твоем ошибиться.

– Правда, он знает меня, – отвечал Львов, – только не понимаю, для чего он ложно на меня говорит.

Видя, что допрашиваемый не соглашается раскрыть истину и не подтверждает слов Аристова и Огородникова, члены комиссии приказали принести доску с кольцами, раздеть обвиняемого и «распетлить» в кольца.

– Батюшки! – кричал Львов. – Справьтесь Христа ради с другими!

– Вот я те ужо, – кричал Горчаков, – как тебе не знать!

– Полно, – заметил Зряхов, – бросим, справимся еще, и если тогда не скажет, то не пеняй на нас.

Обвиняемый был избавлен от пытки и отведен в тюрьму. Спустя несколько часов Львову опять была дана очная ставка с его обвинителями.

– Батюшки, – говорил он со слезами, – посмотрите пристальнее, я ли был?

– Чего смотреть, – отвечал Аристов, – мы знаем и видим, что точно ты приезжал, ведь не обман был на твою рожу.

Львов был в отчаянии. Члены секретной комиссии грозили ему пыткой, обещали тянуть жилы, если не скажет. Допрашиваемый удвоил клятвы, но Горчаков, не слушая их, ударил подсудимого два раза по лицу. «И так, – показывал Львов, – я с роду почти на себе лозочки не видал и, природно будучи робок, трусил, не зная, что далее со мной сделают»[987].

– Не бейте, ваше благородие, – сказал он, – я вам все скажу, только дайте мне времени немного.

Присутствовавшие согласились, и в тот же день, 2 октября, записали следующее показание Львова.

– Июля 12-го числа, – говорил он, – поутру, в пять часов, злодей пришел к Казани, против которого городовые войска и обыватели имели сражения. Но, будучи осилены, как зачали от злодея ретироваться, то я с прочими находился в сие время на соборной колокольне, и, приметя ретираду городских жителей, убоялись оставаться долее на колокольне и, сбежав с оной, намерены были каждый искать своего спасения. Как шел я двором, пробираясь к своей келье, то на крыльце стоял тогда живущий в кремле, при доме преосвященного, в должности собственного его казначея и любимец его, Казанского девичьего монастыря дьякон Алексей Нонин, который, увидя меня, закричал: «Львов, поди сюда». Я подошел к нему, а он, приказав мне за собой идти и введши в проходную келью, привел напоследок из оной наверх под крышу и, держа меня повыше локтя за руку, говорил: «Слушай, Львов, потрудись, пожалуйста, ты не будешь оставлен; поди ты в Спасский монастырь, спустись со стены да беги как можно скорее тайным образом через Успенский мост, пока злодеи по всему городу не рассыпались, в Воскресенский монастырь и, взяв там лошадь, скачи оттуда в стан злодейский и отдай вот этот кошелек самому Пугачеву и говори так: «Кланяется-де сим вашему величеству его преосвященство архиепископ Казанский и просит покорнейше освободить от разорения загородный его Воскресенский монастырь». Да смотри же, брат, исправь сие скрытнейшим образом, чтобы никто об этом не знал и не увидел, и никому не сказывай, а буде по дороге тебя кто спросит, куда бежишь, то скажи, что ищешь от злодеев своего спасения». Выслушав сие, я стал было отговариваться тем, что страшно попасть в руки злодеев. Но дьякон говорил: «Пустое, брат, чего тебе бояться? Думать надобно, что злодеи будут стремиться все к кремлю, так ты свободно можешь пробраться в Воскресенское. Пожалуйста, Степанушко, постарайся, право, не будешь оставлен, будь только скромен». Не смея более отговариваться, ибо я думал тогда, что сие возлагал он на меня с повеления архиерейского, принял золотом наполненный кошелек и, спустись из Спасского монастыря, через городовую стену, пробрался мимо Успения, Владимирской и далее через плетни. Прибежав же в Воскресенский монастырь прямо на конюшню, взял лошадь, поехал в стан злодейский, стоявший тогда близ деревни Савиновой, верстах в десяти от монастыря. Как же в оный я приехал, то злодея Пугачева нашел тут; разбойник был тогда в ставке своей, к которой пришед я просил первого попавшегося мне казака, называемого дежурным, чтоб доложил обо мне злодею, придав ему титул императора, сказав о себе, что прислан из Воскресенского монастыря. А как сей казак стал меня выспрашивать, зачем я прислан, то сказал ему, что имею тайность. Почему казак, входя к злодею и вышед оттуда, позвал меня. Я вошел и, держа в руках означенный кошелек, в пояс поклонился злодею и потом, подавая кошелек в руки, говорил сии слова: «Кланяется сим вашему величеству его преосвященство архиепископ Казанский». Злодей принял от меня оный и, держа в руках, потряс, а потом отдал случившейся при том какой-то женщине, а сия тотчас высыпала из кошелька на позолоченную тарелку. Тут мог я приметить, что число червонных немалое было, ибо тарелка, будучи глубока, почти под край наполнена была. Пугачев приказал оному казаку поднести мне чарку вина, которую я и выпил. Помянутый, называющийся дежурным, казак, положа руку на мое плечо, дал знак, чтобы я стал на колени, что я и сделал, а злодей, оборотясь ко мне, сказал: «Хорошо, поблагодари». Я встал и, поклоняся ему, вышел из ставки и поехал обратно в Воскресенский монастырь, в котором жил я два дня, ибо уже не можно было мне проехать в кремль. Как же потом злодейская сволочь, войсками командуемыми полковником Михельсоном, рассыпана и прогнана, то я приехал в кремль, где помянутый дьякон [Ионин], увидев меня в сенях дома архиерейского, спрашивал наедине: «Был ли ты там?» Был, отвечал я, и отдал; приказал он благодарить. А дьякон сказал мне: «Смотри же, никому не сказывай, так не будешь оставлен». Почему я и обещался молчать и для сего самого, что боялся и архиерейского гнева.

Показание это еще более убеждало в действительности сношений архиепископа Вениамина с самозванцем, и потому члены секретной комиссии торопились захватить в свои руки дьякона Ионина. В восемь часов утра, 3 октября, был послан к дьякону человек полковника князя Одоевского попросить Ионина к своему господину для некоторых объяснений. Дьякон явился в квартиру князя, а ожидавший его прихода член секретной комиссии Горчаков взял и привел его в присутствие. Указав дьякону на важность места, где он находится, члены комиссии объявили, что он должен показать всю правду, о чем будет спрашивать, до какой бы особы она ни касалась.

– Я знаю важность сего места, – отвечал Ионин, – и конечно, сказал бы всю правду, если бы что знал, но я ничего ни за собой, ни за другими не знаю и не понимаю, по какому делу сюда призван.

На это ему объявлено, «чтобы выкинул из головы своей такие мысли», и знал, что он призван в комиссию по таким обстоятельствам, которые могут его обличить в случае запирательства.

– Воля ваша, – отвечал дьякон, – для меня это непонятно, я ничего не знаю.

– Неправда, ты знаешь, да не хочешь сказать; боишься, может статься, той персоны, от которой была поручена тебе комиссия. Это место такое, что ты не должен никого опасаться, кто бы он ни был.

– Кого мне бояться и что за комиссия, я не знаю.

– Как не знаешь: тебе поручена была комиссия во время нашествия на здешний город злодеев. Разве забыл ты кошелек?

– Что значит кошелек? – спрашивал дьякон. – Я ничего не знаю, – говорил он в смущении.

В ответ на это было прочитано показание Львова.

– Знать не знаю, – говорил Ионин, – денег от преосвященного не принимал и никому их не отдавал.

– Если тот человек, которому ты деньги давал, тебя изобличит, – говорил Зряхов, – то тебе помилование уже не будет; с тобой поступлено будет иначе.

– Знать ничего не знаю, – повторял дьякон.

– Тебе этого говорить нельзя; есть точные доказатели, которые при том были.

В присутствие ввели Степана Львова.

– Когда я тебе давал такие деньги? – спросил Ионин.

– Да, ты подлинно мне деньги отдал, – отвечал Львов.

Дьякон с удивлением смотрел на всех присутствовавших.

Львов повторил свое показание, но и после того Ионин отпирался; тогда приказано было сковать дьякона, отвести в заключение, и дан ему срок подумать до следующего дня, а затем объяснить все обстоятельства дела.

– Ну что, подумал? – спрашивали судьи Нонина на следующее утро.

– Я ничего не знаю, – отвечал спрошенный, – все это напрасно.

– Вот тебе еще три часа сроку, – сказал Горчаков, – а потом если не повинишься, то будем сечь немилосердно.

Часу в пятом после обеда Нонин был опять приведен в судейскую.

– Говори, в последний раз тебя спрашиваем.

– Ничего не знаю, – отвечал дьякон.

В комнату внесли доску с кольцами; Нонину приказали разоблачиться. Он заплакал.

– Как мне сказать, – произнес он, – я совсем пропаду и буду вечно несчастлив.

– Чего тебе бояться правды; верь, что никто тебе ничего не сделает.

– Виноват, – проговорил Нонин, кланяясь в ноги членам комиссии.

– Каким образом все происходило?

– Помилуйте, – говорил дьякон, – чем я могу доказать, когда он [Вениамин] запрется; ведь я тогда должен буду пропасть.

– Ты не должен в этом сомневаться, лишь бы сказанное тобой было правда.

– Июля 12-го числа, – говорил дьякон, – когда злодей с разбойнической своей сволочью пришел под Казань, то преосвященный Вениамин в соборе приносил мольбы Всевышнему о поражении злодеев, но потом, как городовые войска, не в силах будучи отразить злодеев, зачали к крепости ретироваться, то преосвященный, вышед из собора и войдя в крестовую, благословлял бывших в оной людей. Выйдя из крестовой в свою спальню, позвал меня за собой и, взяв со стола приготовленный кошелек, наполненный золотой монетой, и отдавая оный мне в руки, говорил дрожащим голосом: «Возьми этот кошелек да сыщи человека проворного и надежного, отдай ему оный и вели бежать скорее в Воскресенский монастырь и там, взяв лошадь, скакал бы в стан злодейский и отдал бы этот кошелек в руки самому Пугачеву и сказал, что преосвященный от загородного своего дома кланяется сим хлебом. Я боюсь, чтобы злодеи не разорили и не сожгли загородного моего дома, так и того, что буде они, от чего Боже сохрани, ворвутся в крепость, то первого меня умертвят». И таким образом, отдав мне сей кошелек, сам пошел в собор служить молебен.

Показание дьякона Ионина[988] не оставляло уже никакого сомнения в том, что преосвященный Вениамин имел сношение с Пугачевым, и следственная комиссия была в крайнем затруднении, как поступать ей далее. «Дерзаю, всемилостивейшая государыня, – писал Павел Потемкин[989], – всеподданнейше просить монаршего вашего повеления, каким образом поступить мне со впадшим в преступление, не допуская до соблазна, употребляя всевозможные меры, чтобы скрыть сие от народа, дабы явно не был вмешан человек толь высокого сана в дела разбойника».

Воспользовавшись тем, что 13 октября преосвященный Вениамин должен был переехать из села Савинова, где он жил, в Казань для расстрижения саранского архимандрита Александра, П.С. Потемкин просил архиепископа повидаться с ним. Он предложил Вениамину остаться в городе, поселиться в Спасском монастыре и прочитал ему предложения секретной комиссии, которая требовала разъяснения взведенных на него обвинений[990].

«Секретная комиссия, – сказано было в предложении[991], – производя дела, касающиеся до нее по причине бывшего мятежа, должностью имеет по высочайшему соизволению следовать и находить все источники, произведшие толикое зло в возлюбленном отечестве нашем. Вашему высокопреосвященству известно, что каждый сын отечества, каждый раб ее величества, в силу клятвы, данной перед всемогущим Богом возлюбленной Его помазаннице, августейшей государыне и самодержице нашей императрице Екатерине Алексеевне, первым долгом в жизни своей поставляет ни малейшего в ней не пропускать, который [что?] до целости общего спокойствия и наблюдение высочайших прав ее величества относится. То наипаче сия комиссия, будучи учреждена точно на основании том, что все касающееся к исследованию начала причин бывшего зла и разбирательству всех происшествий оных, обязана исполнить по существу долга своего все то, что до нее принадлежать имеет.

Сим приступает секретная комиссия предложить в священном имени ее императорского величества вашему преосвященству следующее:

Показано на ваше преосвященство, якобы вы в тот день, когда приключение с казанским форштадтом последовали и бунтовщики в оный ворвались, посылали самозванцу кошелек, наполненный золотыми деньгами, по виду до 3000 рублей.

Присутствующие в секретной комиссии, с крайним прискорбием внимая сей поступок, невероятный от высокого сана вашего, почли на первый раз за клевету; но дабы ничего не упустить по должности, исканы были от комиссии те свидетели, которые могли бы как утвердить показателя, так и обличить семинариста, который, якобы от имени вашего, приезжал с дарами к злодею. Все сие найдено. Хотя показатель считал сего посланного семинаристом, но сей – библиотекарь вашего преосвященства, по многом запирательстве признался, что он погрешил перед Богом и перед ее величеством и, повинуясь слепо вашей власти, отвез оные деньги от имени вашего, по приказу дьякона Алексея Ионина. Сей дьякон, будучи тверже первого в непризнании истины, видно, что сердце его ощущало угрызения совести, наконец равно признался, что он точно принял деньги от вашего преосвященства и послал оные с показанным библиотекарем, яко надежным в верности толь горестной для пользы общества, к самозванцу и именем вашим просил избавление от разорения вашего загородного дома.

Допросы каждому из них читаны в присутствии, на них утвердились они клятвой и подписались своеручно.

По таковым доказательствам не могла обойтись секретная комиссия, чтобы не вопросить изъяснение вашего преосвященства о сем, предлагая, если показание сие справедливо (чего без содрогания сердца невозможно представить), чтоб вы благоволили открыть всю истину, не утаивая в сердце своем, каких ради причин посылали вы подарки к бунтовщику и самозванцу? А чтобы доказать яснее вашему преосвященству основательные причины, побудившие комиссию приступить к сему, определила комиссия прочесть прежде вашему преосвященству допрос дьякона, бывшего наперсника вашего.

Не надлежало бы комиссии предлагать вашему преосвященству, яко первосвященнику просвещенному, нагбенному под бременем многих лет, имеющему многие познания, многие испытания и знающему всю цену священного благоговения, каковое должно иметь к помазаннице Божией, но должность есть комиссии предложить вашему преосвященству, чтоб вы, чем более знаете важность всего почтения и верности к монархам, тем менее по просвещению своему делали укрывательство в погрешении, понеже комиссия, если бы не имела ясных доказательств, к сему не приступила бы.

Но ежели душа ваша чиста и непорочна, обличите клевету показателей на вас равными ясными доказательствами, к лицу наперсника вашего, который долго колебался открыть вину свою, но признался в оной. И для того комиссия просит ваше преосвященство, чтоб вы соизволили ответ свой написать на сие предложение, дабы во всем могла она ответствовать перед престолом ее величества. А потом, если вы не откроете истины, представлен будет показанный дьякон перед лицо ваше ко объяснению дела».

С удивлением и огорчением прочел маститый старец предложения Потемкина. Какие доказательства, и притом ясные, мог привести он в свое оправдание? Вениамин отвечал, что не только не давал никому денег 3 тысячи руб., но и в мыслях этого не имел; что Воскресенский свой монастырь он оставил за шесть дней до прихода Пугачева; что из кремля никуда не выходил; что во время штурма все время служил молебны и дьякон Ионин был безотлучно при нем и «стало быть, то на меня показание совсем невероятное, и он, дьякон, как меня, так и себя оболгал напрасно. Сие я показую по самой чистой совести, так как перед престолом Божиим, и заклинаю себя в том небом и землей»[992].

Вениамин просил Потемкина привести к нему дьякона или дать им очную ставку, но последний не согласился на эту просьбу по следующим причинам: «Первое, – писал он[993], – что без высочайшей воли вашей не дерзаю приступить к убеждению его таковым образом, и второе, что после проведать бы могли сличение между архипастыря и дьякона, к унижению славы и почтение первому. А сверх того дьякон, привыкнув к почтению сана преосвященного, легко может при лице его от робости запереться. В самом деле видимо, что исполнено сие от единого страху смерти, которого преодолеть его преосвященство не был в состоянии». Представляя императрице показания Аристова, Огородникова, Львова, Ионина и ответ преосвященного и желая до времени прекратить сношение Вениамина с посторонними лицами, П.С. Потемкин определил для постоянного пребывания при архиепископе подпоручика Горчакова и сенатского секретаря Чередина. Первый должен был отвечать за все поступки Вениамина, а второй вести журнал всему происходящему в келье[994]. Вместе с тем в Воскресенском монастыре было запечатано все, что можно: музей, кладовые и жилые комнаты; книги и рукописи были взяты в секретную комиссию, но в них ничего не найдено.

«Впрочем, всемилостивейшая государыня, – писал Потемкин, – употребляю я все меры скрыть сие от народа, дабы не подать ни малейшего подозрения». Скрыть этого было невозможно. В Казани давно уже знали об аресте Львова и дьякона Ионина; знали, что их допрашивали и содержат в оковах. «У нас все объяты страхом, – писал Платон Любарский Бантыш-Каменскому[995], – в том числе и я; неизвестно, когда наступит конец такому тревожному состоянию».

«Сколько преступлений совершает секретная комиссия, – писал он же несколько дней спустя[996], – и днем и ночью, об этом ни говорить, ни писать нельзя. Никого не выпускают и не впускают в город, в том числе я и некоторые другие должны оставаться в городе. Сколько несправедливостей, печалей и бесславия на всю Европу! Сколько невинной крови может пролиться! Прошу тебя, ради Бога, это и прочие мои письма не показывай никому. Положи печать на уста свои, чтобы через разглашение не подвергнуть и меня и себя несчастью».

Между тем полученное в Петербурге донесение Павла Потемкина наделало много шума, и, чтобы прекратить все разговоры, Екатерина признала необходимым удалить Вениамина от управления епархией. «Приложенное дело, – писала императрица Г.А. Потемкину[997], – прошу сегодня вручить преосвященному петербургскому для его собственного известия, и понеже сомнения нету (хотя казанский архиерей и отпирается) о его непростительной с злодеями пересылке, и для того желаю я, чтобы преосвященный петербургский написал бы письмо к казанскому архиерею с тем, дабы сей из ума выживший старик просился бы немедленно на обещанье, и если сие сделает архиерей казанский, то в рассуждении сана уже далее следствие производить не велю, ибо желаю утушить и слух сего дела».

Такое решение императрицы было сообщено и Павлу Потемкину, причем Екатерина, посылая ему копию с письма преосвященного петербургского к Вениамину, поручала объявить последнему, чтобы он просился на обещание куда хочет, кроме Москвы и Казани[998].

Тем не менее, не желая оставаться в подозрении, преосвященный Вениамин старался оправдаться, но все усилия его оставались долгое время тщетны. Прошел почти месяц со дня его заключения. Пугачев и все главнейшие его сообщники были взяты и доставлены в Москву; туда же отправлены и все обвинители казанского архиерея. Вениамин просил дать ему очную ставку с клеветниками, но ему отказывали; он писал письмо графу П.И. Панину[999], прося его спросить самого Пугачева, получил ли он какой-либо подарок во время его пребывания под Казанью, но и эта просьба долгое время оставалась неисполненной. Тогда Вениамин успел отправить через чиновника своей канцелярии Петра Васильева донесение Святейшему Синоду, в котором просил, чтобы «я по старости своей в безвинном заключении не окончил жизнь свою, ибо я имеюсь от того в несносной печали и болезни, доложить ее императорскому величеству и испросить, чтобы повелено было для принесения оправдания явиться мне хотя с предписанным дьяконом перед лицо ее величества, понеже я справедливого рассмотрения и решения, той напрасно взнесенной на меня клеветы, кроме сердцеведца Бога и ее императорского величества от реченной комиссии [секретной] быть не уповаю»[1000].

Синод исполнил просьбу старца, доложил императрице, и донесение Вениамина было отправлено в Москву, в Тайную экспедицию. Там 3 января 1775 года снова допрашивали Илью Аристова, который показал, что никакого посланного к Пугачеву не видал; «что на учиненном ему в нижегородской губернской канцелярии допросе» не утверждается, затем, что объявленное от него показание произошло от нестерпимости побоев, что его, раздетого, били в три палки, принимаясь два раза жестоко, причем его спрашивали, не был ли кто у злодея с подарками и не подсылал ли казанский архиерей Пугачеву денег? На что он, Аристов, хотя и показывал, что того не знает, но после, как его стали о том выспрашивать под битьем палками, то, не стерпя оного наказания, и показал напрасно»[1001].

Привели в Тайную экспедицию Огородникова, о котором преосвященный Вениамин, задолго до разорения Казани мятежниками, три раза представлял секретной комиссии, как о раскольнике и человеке крайне подозрительном и имевшем тайные сношения с мятежниками. На вопрос, видел ли он кого из приезжавших к Пугачеву во время штурма Казани, Огородников отвечал, что никого не видал. При этом он заявил, что и на очной ставке с Аристовым в казанской секретной комиссии также показывал, что никого не видал, «но как потом его стали сечь и секли жестоко в кольцах плетьми, то он по нестерпимости того наказания и подтвердил показание Аристова».

Спрошенный Степан Львов также говорил, что все его показание ложно и вымышлено.

– На дьякона Алексея Нонина показал я не по причине злобы или ссоры какой, но думая, что ежели точно архиерей посылал к злодею деньги, то нельзя ему не знать (ибо он архиереем безмерно любим). И так, может быть поступая при допросе праводушно, скажет он [Ионии] истинно, кто был послан к злодею, а тогда и я оправдаюсь. Но что его превосходительству П.С. Потемкину не открылся я в истине, когда он, вызвав меня, спрашивал, тому причиной, что когда дьякона Нонина допрашивали, то между прочим подпоручик Николай Иванов [Горчаков] говорил: вот ужо Павел Сергеевич приедет, он даст тебе не знаю; то я тут записал в памяти, что, конечно, генерал страшнее допрашивает, что он им грозит.

На вопрос, сделанный в Тайной экспедиции Нонину, зачем он показал небылицу и взвел обвинение на себя и на архиерея, дьякон отвечал, что сделал это «со страху, побоясь жестоких побоев».

На очной ставке Пугачева с С. Львовым самозванец заявил, что его не знает, что под Казанью от архиерея в кошельке денег никто ему не привозил и с позолотой тарелки «во все время его злодейства» у него не было. Казаки Перфильев, Чумаков и дворецкий самозванца казак Фофанов подтвердили показание Пугачева. Невинность архиепископа Вениамина была очевидна, и положение П.С. Потемкина было крайне неприятно. Допросам казанской секретной комиссии не стали верить и многих обвиняемых переспрашивали вновь, а между тем время проходило, и наступил уже четвертый месяц, с тех пор как Вениамин был арестован в своей келье. Императрица Екатерина спешила исправить неуместную ретивость уполномоченного ей председателя секретной комиссии.

«Дознав твердо, – писала она Синоду[1002], – невиновность преосвященного Вениамина, архиепископа Казанского, по делам о мятеже тамошнего края, где он нагло обнесен был бездельником Аристовым, в награждение его добродетелей, удовлетворяя тем и самое правосудие, всемилостивейше повелеваем мы именоваться ему отныне митрополитом казанским и носить, по обычаю, белый клобук».

«Покройте почтенную главу вашу, – писала императрица в тот же день Вениамину[1003], – сим отличным знаком чести [клобуком]; да будет он для всякого всегдашним напоминанием торжествующей добродетели вашей; позабудьте прискорбие и печаль, кои вас уязвляли; припишите сие судьбе Божией, благоволившей вас прославить, по несчастных и смутных обстоятельствах того края».

Только в начале февраля письмо императрицы дошло до Вениамина. Маститый старец в тот же день благодарил Екатерину за то, что она воскресила его от гроба, возвратила ему жизнь, посвященную в течение 53-летней службы непоколебимой преданности престолу и пользе отечества. Покрывая главу свою белым клобуком, Вениамин писал императрице[1004], что «до последнего моего издыхания Вышнего молить не престану день и ночь, да сохранит дражайшую жизнь вашу за столь сердобольное сохранение моей, до позднейших человеку возможных лет, да ниспошлет с высоты святые своей, на венценосную главу вашу вся благословение, коими древле ублагословлен был Соломон. Крепкая десница Господа сил да отвращает во вся дни живота от превожделенного здравия вашего недуги, от неусыпных трудов – утомление, от возрастающей и процветающей славы – зависть и злобу; да будет дом, держава и престол ваш, яко дние неба»[1005].

Виновник клеветы на архиерея Илья Аристов бит кнутом в Москве и отправлен в Казань для вторичного наказания и затем назначен в Рогервик в каторжную работу. Огородников записан в солдаты, а Львов и Ионин освобождены и возвращены к своим должностям.

Отправляя Аристова в Казань, генерал-прокурор князь Вяземский писал казанскому губернатору, князю П.С. Мещерскому[1006]: «Ее императорское величество, из природного своего человеколюбия, высочайше повелеть мне соизволила к вам секретнейше отписать, чтобы вы, как получите об учинении объявленного наказание Аристову, сказали о том, как бы от себя самого, казанскому митрополиту, что-де оного Аристова ее величество наказать повелела большей частью за ложную на него клевету, а инаково бы он, по другим его продерзостям, до такого злого жребия не дошел. Итак, остается в воле его великодушно спасти сего пасквильника от такого наказания. Вуде на сие оный митрополит скажет вам, что он погрешение оного Аристова ему прощает и просить вас будет, чтобы Аристова не наказывать, то вы в таком случае можете у него взять письменное на имя ваше объявление, оного Аристова от наказания избавьте, а пошлите его в назначенное место в ссылку. Буде же митрополит прощение ему не сделает, то в таком случае и объявленное наказание учинить прикажите, однако с умеренным человеколюбием и что по сему сделано будет, прошу меня, как наискорее уведомить».

Нечего и говорить о том, что Вениамин простил своего клеветника, и Аристов, без наказания в Казани, был отправлен в Рогервик[1007].

Глава 29

Следствие и суд над Пугачевым и его сообщниками. – Разъяснение вопроса: было ли чужестранное влияние в происшедшем волнении. – Манифест императрицы о происхождении дел злодея Пугачева. – Постановление приговора. – Казнь Пугачева и его ближайших сообщников. – Прощение казаков, его выдавших, и ссылка их в Рижскую губернию.

Одновременно с разъяснением степени участия казанского архиепископа Вениамина в сношениях с самозванцем императрицу интересовал вопрос о том, не было ли чужестранного влияния во всех поступках и действиях Пугачева, как человека бывшего в Польше и по возвращении оттуда принявшего на себя имя императора Петра III.

Подобное влияние казалось тем более возможным, что в октябре 1774 года были получены в Петербурге копии с писем известной самозванки Таракановой к султану и верховному визирю.

Принцесса Елисавета, дочь покойной российской императрицы Елисаветы, сообщала верховному визирю[1008], что она приняла твердое намерение отправиться в Константинополь, чтобы познакомить Блистательную Порту с важностью того, о чем она намерена говорить с султаном. Она предупреждала верховного визиря, что вместе с сим написала об этом Пугачеву, «сыну Разумовского», обнадежила его помощью и убеждена, что визирь обратит внимание на успех его оружия. Самозваная принцесса выражала уверенность, что визирь воспользуется столь замечательной эпохой, составит себе громкое имя и окажет помощь сыну Разумовского и принцессе, которая предъявляет свои законные права на престол с тем, чтобы составить счастье людям, имеющим на то право по природе.

Прося покровительства султана, Елисавета сообщала ему, что переехала из Венеции в Рагузу вместе с князем Радзивиллом, палатином Вильны, и удивляется, что до сих пор нет фирмана, разрешающего ей отправиться в Константинополь. Мужество Радзивилла, писала самозванка[1009], «и его преданность к вашему величеству достаточно сильные причины, чтобы можно было отказать ему в помощи в его благородных предприятиях все покинуть, отдать все за свое отечество и остаться при твердом решении победить или умереть. Принцесса не могла отказаться от такого прекрасного решения, которое должно служить примером Польше».

Самозванка предлагала султану усилить свои войска и заключить союз с Елисаветой II, но с тем, чтобы обе державы поддерживали Польшу в ее старинных правах и пределах. Она уверяла, что к их союзу присоединится и Швеция, если будут уступлены некоторые провинции, принадлежавшие ей прежде. Есть еще много других вопросов, говорилось в письме, но их неудобно излагать на бумаге, а лучше обсудить на словах по прибытии принцессы в Константинополь.

По словам писавшей, успехи Пугачева и внутреннее положение России было таково, что Турция должна была пользоваться случаем и извлекать выгоды, каких она в будущем никогда иметь не будет. Самозванка просила Порту отвергнуть все предложения мира и не входить в сношение с Россией до ее прибытия в Константинополь. «Было бы постыдно, – писала она, – такой сильной державе, как великого султана, заключить мир, не достигнув своей цели и не быв удовлетворенным вполне».

Мир, однако же, был заключен еще ранее этого письма. Интрига в Константинополе не удалась, но для русского правительства было весьма важно выяснить, было ли на самом деле в пугачевском движении иностранное влияние или нет? Влияние это считалось многими делом весьма возможным и как бы подтверждалось донесениями и письмами разных лиц, находившихся за границей.

«Что вы пишете о Пугачеве, – сообщал граф Алексей Григорьевич Орлов Г.А. Потемкину[1010], – что посланный казак Перфильев, с товарищами своими, обещался его выдать и с сообщниками первоначальными его, я бы чрезвычайно обрадован был, если бы оный злодей был искоренен каким бы нибудь образом; а лучше бы желал, если бы оной вживе был пойман и как возможно продолжительную и примерную казнь над ним бы сделать должно. Я все еще подозреваю, и причины имею подозревать, не французы ли этой шутке причина? Я в бытность мою в Петербурге осмелился докладывать, но мне не верили. Итак, буде бы оный злодей пойман был, не дурно бы было расспросить его о всех обстоятельствах и нет ли при нем кого из чужестранных? А как вы на месте, то можете лучше дело знать и по оному поступать; я только то знаю, что для нашего отечества великие недоброхоты французы».

На вопрос: было ли чужестранное влияние на действия мятежников, Пугачев и его сообщники отвечали отрицательно.

«Никогда, – говорил Иван Творогов[1011], – не только не случалось мне видеть, но ниже слышать, чтобы злодей имел с кем из чужестранных или с здешними раскольниками, купцами и старцами какую переписку, равно как и того, чтобы надеялся на помощь чью-нибудь».

Пугачев также заявил, что никакой посторонней [чужестранной] помощи не имел[1012].

– Да и на что-де мне? – говорил он. – Я и так столько людей имел, сколько для меня потребно, только люд-то не регулярный.

«Иностранного ни одного человека я не видел, – показывал Иван Почиталин[1013], – да и быть не можно для того, что Пугачев просвещенных отличным разумом людей жестоко подозревал. А о помощи иностранной, кроме того, как писал киргиз-кайсацкому хану, ниоткуда не требовал. В толпе самозванца было несколько конфедератов, но они не были в чести, не исполняли должностей, а служили наряду с прочими казаками».

«При самозванце, – показывал Максим Горшков[1014], – никого из иностранцев не было, кроме нескольких польских конфедератов, бывших рядовыми».

Максим Шигаев и Тимофей Мясников точно так же отрицали постороннее влияние.

«Из всех подносимых здесь в копии допросов, – писала оренбургская секретная комиссия[1015], – а равно и из прежних произведенных следствий, комиссия иначе не заключает, как что изверг Пугачев успел в злодейском своем замысле и предприятии с помощью одних только яицких казаков, а впрочем, не имел он ни руководства постороннего, ни помощи».

При разбитии мятежников у Сальникова завода Михельсон отбил голштинское знамя Дельвигова драгунского полка. Каким образом знамя это досталось Пугачеву – было загадкой для всех.

В 1762 году, при вступлении императрицы Екатерины на престол голштинские войска были расформированы, и знамена их, в числе 11 пехотных и 2 кавалерийских штандартов, отосланы в комиссариат на хранение[1016]. Являлась мысль, что один из штандартов был украден и доставлен Пугачеву, для большего убеждения толпы, что он истинный Петр III, а не самозванец. На вопрос, откуда он взял этот штандарт, Пугачев отвечал, что при разбитии под Дубовкой легкой полевой команды Дица были найдены Перфильевым два сундучка, в которых находились знамена: одно с черным гербом, а другое то, которое ему теперь предъявлено[1017].

Интересуясь мельчайшими подробностями восстания, императрица Екатерина просила московского главнокомандующего при допросах не прибегать к пыткам. «Для Бога, – писала она[1018], – удержитесь от всякого рода пристрастных вопросов, всегда затемняющих истину». Императрица поручила князю Волконскому беречь и не изнурять колодников, чтобы преждевременная смерть их не лишила правительство возможности разъяснить подробности бунта, а с другой стороны, чтобы и преступники не избегли заслуженного ими публичного наказания.

«Ее императорскому величеству известно по делам, – писал князь А.А. Вяземский[1019], – что некоторые приличившиеся в важных преступлениях колодники от изнурительного их содержания умирают, и для того высочайше повелеть мне соизволила сие на примечание к вашему сиятельству отписать, касательно Пугачева и его сообщников, дабы в содержании оных употреблена была вся возможная осторожность для того, чтобы и с ними того же приключиться не могло, тем более что П.С. Потемкин по приезде в Москву гораздо слабее его нашел против того, каков он из Симбирска был отправлен. Было бы весьма неприятно ее величеству, если бы кто из важных преступников, а паче злодей Пугачев, от какого изнурения умер и избегнул тем заслуженного по злым своим делам наказания».

«Имею честь вашему сиятельству донести, – отвечал на это князь Волконский[1020], – что во все время правления моего Тайной экспедицией, кроме одного, да и то пустого колодника в содержании не умерло. Равно и по комиссии о злодее не только все живы, но и здоровы, как и самый злодей. Но что он стал хуже, то натурально: первое, что он был все в движении, а теперь на одном месте; второе, сколько он ни бессовестен и ни глуп бы был, но однако же нельзя тому быть, чтоб не устрашали его мерзкую душу соделанные им злодейства, а за оные не ожидал бы он по всем законам отмщение. Однако же при всем том он не всегда уныл, а случалось, что он и смеется. Да и вчера Шешковскому сказал, что он всемилостивейшей государыне вины свои заслужит; а некогда говорил же ему, чтоб закласть его в столб. Чего ради ваше сиятельство покорно прошу об оном и ее императорскому величеству всеподданнейше доложить».

В начале декабря следствие над преступниками, производимое князем Волконским, П.С. Потемкиным и Шешковским, было окончено и отправлено в Петербург. 20 декабря был публикован в столице подписанный накануне императрицей манифест[1021], по которому Пугачев и его сообщники предавались суду соединенного присутствия Сената, членов Синода, президентов всех коллегий и особ первых трех классов, в Москве находившихся. Ведение всего дела возлагалось на генерал-прокурора князя Вяземского, который 21 декабря выехал из Петербурга в Москву.

«Пожалуй, – писала при этом императрица князю Волконскому[1022], – помогайте всем внушить умеренность, как в числе, так и в казни преступников. Противное человеколюбию моему прискорбно будет. Не должно быть лихим для того, что с варварами дело имеем».

Вечером 25 декабря князь Вяземский приехал в Первопрестольную столицу. «Сколько ни старался в пути моем поспешать, – писал он Г.А. Потемкину[1023], – но ранее приехать не мог. Дорога до Торжка дурна, а оттуда до Москвы изрядна, и сие удерживало меня в пути долее, нежели бы я желал, а напоследок промедление происходило и от лошадей, из которых городские[1024] не совсем еще привыкли к нынешнему их употреблению».

В тот же день князь Вяземский виделся с князем Волконским и решили на следующий день осмотреть предназначенное для заседаний суда помещение в Кремлевском дворце, так как в залах Сената было невозможно поместить всех членов суда. Охотников присутствовать в суде было очень много, и до князя Вяземского дошли слухи, «что некоторые из отставных готовятся в собрание, думая, что и они будут приглашены»[1025].

Наступившие праздники и неприбытие из Петербурга сенаторов задерживали открытие суда. 29 декабря 1774 года в Сенате московских департаментов было первое собрание, на котором присутствовали все находившиеся в Москве сенаторы[1026]. По прочтении манифеста и описания «Происхождения дел злодея Пугачева» генерал-прокурор предложил просмотреть списки лиц первых трех классов, как состоявших на службе, так и находившихся в отпуску в Москве. Собрание постановило пригласить всех членов Синода[1027], двух генерал-аншефов[1028], восемь генерал-поручиков[1029], двух тайных советников[1030] и всех президентов коллегий[1031].

В девять часов утра 30 декабря все приглашенные и члены суда собрались в Кремлевском дворце[1032], и заседание было открыто чтением манифеста. За манифестом должно было начаться чтение следственного дела, а как при этом «могли быть рассуждения, подлежащие тайности», то генерал-прокурор предложил подписать определение, чтобы «все дело и происходимые рассуждения содержать в высочайшем секрете». Затем был предложен вопрос: приводить ли в собрание для проверки допросов Пугачева и его сообщников? Присутствующие постановили: «Пугачева завтрашнего дня представить пред собрание, а чтобы не произвести в народе излишних разговоров, то привезти его в Кремль в особую комнату, близкую от присутствия, до рассвета, где и пробыть ему весь день и отвезти обратно вечером». Сообщников же его решено было не приводить в присутствие, а проверить их показания в местах заключения, для чего и назначить особую комиссию из сенатора М.Я. Маслова, Новоспасского архимандрита Иоанна и генерал-поручика Мартынова. Составление сентенции поручено И.И. Козлову, Д.В. Волкову и П.С. Потемкину, а сделать «выметку из законов до сей материи принадлежащих» возложено на вице-президента Юстиц-коллегии Колошина. Первое заседание продолжалось до двух часов дня и затем решено собраться на следующий день в девять часов утра[1033].

Заседание 31 декабря было открыто чтением журнала предыдущего собрания, а затем суд слушал донесение комиссии, заявившей, что все обвиняемые объявили, что к допросам, кроме показанного, ничего прибавить не могут. «А потом, – доносил князь Вяземский[1034], – по совету моему, Павел Сергеевич Потемкин выходил из собрания, чтобы осмотреть злодея, в каком он состоянии, и приказать привести в ближайшую комнату и там обождать, дабы по его робкому характеру впущением вдруг в собрание не сделалось ему припадка».

Через четверть часа после того Пугачев был введен в комнату присутствия и пал на колени.

Князь А.А. Вяземский обратился тогда к подсудимому с следующими вопросами:

1) Ты ли Зимовейской станицы беглый донской казак Емельян Иванов, сын Пугачев?

2) Ты ли, по побеге с Дона, шатаясь по разным местам, был на Яике и сначала подговаривал яицких казаков к побегу на Кубань, потом назвал себя покойным государем Петром Федоровичем?

3) Ты ли содержался в Казани в остроге?

4) Ты ли, уйдя из Казани, принял публично имя покойного императора Петра III, собрал шайку подобных злодеев и с оной осаждал Оренбург, выжег Казань и делал разные государству разорения, сражался с верными ее императорского величества войсками и, наконец, артелью твоей связан и отдан правосудию ее императорского величества, так как в допросе твоем обо всем обстоятельно от тебя показано?

5) Не имеешь ли сверх показанного тобой еще чего объявить?

Пугачев отвечал на все утвердительно и прибавил, что сверх показанного в допросах ничего объявить не может[1035].

– Имеешь ли, – спросил князь Вяземский, – чистосердечное раскаяние во всех содеянных тобой преступлениях?

– Каюсь Богу, – проговорил Пугачев, – всемилостивейшей государыне и всему роду христианскому.

По выводе самозванца из присутствия началось чтение подходящих статей закона и определение наказание виновным. В конце заседания члены Синода объявили, что, вообще соглашаясь с определением суда о степени наказания каждого из подсудимых, они, как лица духовные, «сентенции» подписать не могут.

Через несколько дней приговор был составлен и отправлен на утверждение в Петербург с Д.В. Волковым. «Прискорбно будет, – писал при этом князь Вяземский, – императрице, щедролюбивой и милосердой самодержице читать казни, злодеям предписанные, и, рассуждая по единому человечеству, сокрушается сердце вашего величества. Но как за содеянные преступления казнь злодеям неизбежна, то старались мы елико возможно подражать беспримерному монаршему человеколюбию. Что же в сентенции упоминается о наложнице злодея Пугачева, то сие внести рассуждение потому, что вся публика о ней известна, а для сего и не можно оставить в молчании».

В шестом часу вечера 8 января князь Вяземский получил рескрипт императрицы о приведении приговора в исполнение и письмо Г.А. Потемкина, сообщавшего, что двор собирается к отъезду в Москву. Зная желание императрицы приехать в Первопрестольную столицу по окончании деятельности суда, князь Вяземский пригласил его членов собраться 9 января в девять часов утра для подписания сентенции[1036], по которой положено было: Пугачева четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех местах сжечь. Яицкого сотника Афанасия Перфильева также четвертовать; казаков Максима Шигаева, Падурова[1037] и Василия Торнова (он же Персиянинов) повесить в Москве; Ивана Чику (он же Зарубин и самозваный граф Чернышев) отвезти в Уфу, где «отсечь голову и воткнуть ее на кол для всенародного зрелища, а труп его сжечь с эшафотом купно». «Я никогда, – писал П.С. Потемкин императрице[1038], – не мог вообразить толь злого сотворения быть в природе. Через три дня находясь в покаянной, нарочно мной сделанной, где в страшной темноте ничего не видать, кроме единого образа, перед которым горящая находится лампада, увещевал я его [Чику] всеми образами убеждению и совести, но ничего истинного найти не мог».

Затем из остальных подсудимых: 8 человек приговорены к наказанию кнутом и по вырывании ноздрей к отправлению на каторгу, 10 человек высечь кнутом и по вырывании ноздрей отправить на поселение; 4 человека высечь плетьми; подпоручик Михайло Шванович лишен чинов и дворянства; инвалидной команды прапорщик Юматов лишен чинов, Астраханского конного полка сотник и депутат Василий Горский депутатского достоинства и названия. Обеих жен Пугачева постановлено «удалить», по распоряжению Сената[1039], а остальных 9 человек яицких казаков, содействовавших выдаче самозванца, простить[1040]. Приговор привести в исполнение 10 января.

«Как же небезызвестно собранию, – сказано в сентенции, – что по определению Святейшего Синода не токмо бунтовщик и самозванец Емелька Пугачев, но и все его злодейские сообщники преданы вечному проклятью», то чтобы не лишить их «при последнем конце своем законного покаяния во всех содеянных ими злодеяниях, предоставить преосвященному Самуилу, епископу Крутицкому, поступить в том по данному на сей случай наставлению от Святейшего Синода».

Святейший правительствующий Синод, говорилось в этом наставлении[1041], уповая, что осужденные, «восчувствовав приближенную уже к себе толь ужасную судьбу, возбудятся к истинному о своих злодействах раскаянию и сокрушению; также ведая премилосердого Бога, преклоняющегося к помилованию приносящих оное в сей жизни, а притом зная и беспримерное человеколюбие ее императорского величества нашей всемилостивейшей государыни, почитает за долг свой воззреть на них при последних часах их жизни и по расположению сердец их сделать решение согласно слову Бога глаголющего: «не хощу смерти грешника, но еже обратитися и живу быти ему». На каковом основании Святейший правительствующий Синод и определил вашему преосвященству предписать, чтобы вы, избрав искуснейшего из протопопов или священников, который бы притом был жития честного и незазорного, поручили ему при исповеди помянутых злодеев, с довольными увещаниями испытать совесть каждого, и которых увидит прямо раскаивающихся в своих преступлениях о тех бы, не разрешая еще, представил вам. А вы тогда, в силу сего определения, объявите им, что Святейший Синод, убеждаем принесенным от них милосердому Богу в своих злодеяниях покаянием, освобождает их по данной от Бога власти от проклятия, почему и духовнику дозвольте сделать им уже разрешение и сподобить их причастия святых тайн».

Самуил избрал московского Архангельского собора протоиерея Петра Алексеева, который заявил, что все осужденные на смертную казнь, кроме Афанасия Перфильева, выказали ему истинное во всех своих преступлениях раскаяние. Всем им дано разрешение и причастие, а «злодея Перфильева за его упорство и ожесточение в своих злодеяниях, яко сущего раскольника, и до самой последней минуты жизни своей в своем окаменении пребывшего и все спасительные средства, ему предоставленные, отвергшего, оставить связанного вечной анафемой»[1042].

В тот же день, 9 января, в Москве появилось объявление полицеймейстера Архарова, в котором было сказано, что завтра, в одиннадцать часов утра, «на Болоте главные преступники будут наказаны смертью, а прочие по мере преступления наказаны. На другой же день, т. е. 11-го числа сего месяца, в десять часов пополуночи, на Ивановской площади перед Красным крыльцом будет объявлено всемилостивейшее ее императорского величества помилование тем преступникам, кои добровольно явились с повинной, а некоторые из них предали и самого злодея законному правосудию»[1043].

С утра 10 января Москва пришла в движение. Вся площадь на Болоте и дорога от Каменного моста были усыпаны народом. В назначенное время появились на улице сани с высоким помостом, на котором сидели Пугачев и Перфильев, а против них священник в ризах и с крестом в руках и чиновник Тайной экспедиции. По свидетельству очевидца, Пугачев держал в руках «две толстые восковые свечи из желтого воска, который, от движения оплывая, залеплял ему руки»[1044]. Самозванец все время кланялся на обе стороны народу. «Все смотрели на него с пожирающими глазами, – говорит Болотов[1045], – и тихий шепот и гул оттого раздавались в народе».

Посреди места, оцепленного сплошь войсками, стоял эшафот аршина в четыре высотой, с довольно обширным помостом, окруженным балюстрадой. Посреди помоста воздвигнут был столб, с воздетым на него колесом, а на конце утверждена на нем железная острая спица. В расстоянии сажен двадцати против каждой из трех сторон были поставлены виселицы, у которых стояли палачи и преступники, обреченные на повешение; у подножия эшафота лежало несколько скованных преступников, сообщников самозванца, приведенных для присутствия при казни.

Возведенные на эшафот, Пугачев и Перфильев должны были выслушать длинную сентенцию, чтение которой продолжалось весьма долго.

При произнесении чтецом имени самозванца и станицы, где он родился, находившийся у эшафота верхом на лошади московский обер-полицмейстер Архаров громко спросил его:

– Ты ли донской казак Емелька Пугачев?

– Так, государь, – отвечал спрошенный, – я донской казак Зимовейской станицы Емелька Пугачев.

Пугачев был в длинном нагольном овчинном тулупе, стоял почти в онемении и только крестился и молился. «Вид и образ его, – замечает Болотов, – показался мне совсем не соответствующим таким деяниям, какие производил сей изверг. Он походил не столько на зверообразного какого-нибудь лютого разбойника, как на какого-либо маркитантишку или харчевника плюгавого. Бородка небольшая, волосы всклокоченные и весь вид ничего не значащий»[1046].

Сподвижник его, Афанасий Перфильев, стоял все время молча, неподвижно и потупя глаза в землю. Это был человек небольшого роста, сутулый, рябой и «свиреповидный».

«По прочтении манифеста, – говорит И.И. Дмитриев[1047], – духовник сказал им несколько слов, благословил их и пошел с эшафота. Читавший манифест [сентенцию] последовал за ним. Тогда Пугачев сделал с крестным знамением несколько земных поклонов, обратясь к соборам; потом с уторопленным видом стал прощаться с народом; кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом: «Прости, народ православный, отпусти мне, в чем я согрубил перед тобой; прости, народ православный». При этом слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его: сорвали белый бараний тулуп, стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья. Тогда он, всплеснув руками, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе».

По приговору, Пугачеву должны были отрубить сначала руки и ноги, а потом голову, но палач отрубил ему прежде всего голову, и «Богу уже известно, каким образом это сделалось»[1048]. Среди толпы зрителей раздался глухой шум и слышались отдельные голоса: «Вот тебе корона, вот и престол»[1049]. Части тела четвертованных преступников разнесены были по четырем частям города и, положенные на колеса, оставались в таком положении в течение двух суток. 12 января колеса вместе с телами, сани, на которых везли преступников, и эшафот были сожжены[1050].

На другой день после казни, т. е. 11 января, на Красном крыльце, в присутствии генерал-прокурора князя Вяземского, было объявлено прощение девяти лицам. Им прочитали «Объявление прощаемым преступникам»[1051], в котором в кратких словах была изложена картина их преступлений и высказано, что только неслыханное и неизреченное милосердие императрицы избавляет их не только от смерти, но и от всякого наказания. «Да снимутся с вас оковы! – сказано в заключении. – Приобщитесь к верноподданным, впечатлейте сие милосердие в сердца ваши, внедрите потомкам своим, и над пред Всевышним Господом Богом воссылайте моление за спасающую вас Его помазанницу. Благодарите искренно и дарованной вам жизнью жертвуйте ей и отечеству, дабы достойно восприять имя ее верноподданных и истинных сынов отечества».

Оковы были сняты, и освобожденные выражали видимое довольство. Насколько велика была толпа, собравшаяся посмотреть на казнь Пугачева, настолько же, по словам князя Вяземского, «при объявлении милости было мало: доказывает сей случай, каковы еще мы!».

Прощенные не были, однако, возвращены в свои дома. Их приказано было отправить на поселение в Новороссийскую губернию, с тем чтобы удалить от прежних жительств и доставить лучший присмотр. Управлявший в то время Новороссийской губернией Г.А. Потемкин нашел неудобным принять их к себе, и они были отправлены для поселения к рижскому губернатору, с тем «чтобы они внутрь России ни для чего отпускаемы, до будущего указа, не были, да и яицкими казаками себя во всю жизнь свою не называли, а именовались бы переведенцами. В подушный оклад их не писать, так и оброков с них никаких не брать»[1052].

Так окончились беспорядки, охватившие почти половину России и продолжавшиеся целый год. Спустя несколько дней после казни императрица Екатерина II приехала в Москву и рядом блестящих праздников, по случаю заключения мира с Турцией, заглушила впечатление, произведенное наказанием преступников.

Примечания

1

Полное собрание законов (далее – ПСЗ). № 11989.

2

Письмо А.И. Бибикова князю Вяземскому 15 декабря // Архив Кабинета Его Величества, особое дело о Пугачеве.

3

Письмо князя Волконского императрице 7 января 1774 года // Восемнадцатый век, изд. П. Бартенева, кн. I, с. 105. Ср.: Записки о жизни и службе Бибикова, изд. 1865 г., с. 126 и статью Д. Анучина «Действия Бибикова в Пугачевщину» (Русский вестник, 1872. № 6, с. 472).

4

Собственноручное письмо Бибикова графу Чернышеву от 15 декабря 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 126.

5

Рапорт князя Волконского Военной коллегии 20 декабря 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 267.

6

Всеподданнейшее донесение Бибикова от 30 декабря 1773 г. // Военноученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 74.

7

Рапорт Ступишина Бибикову 9 февраля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 466.

8

Письма Бибикова генералам Брандту и Ступишину от 19 февраля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 466 и 485.

9

От 19 февраля // Там же, д. № 507.

10

Всеподданнейшее донесение капитан-поручика Саввы Маврина от 21 мая 1774 г., из Оренбурга.

11

Супруге от 30 декабря 1773 г. // Записки о жизни и службе Бибикова, изд. 1865 г., прилож., с. 87.

12

Князю Вяземскому от 5 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 485.

13

От 30 декабря 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 524.

14

Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 95 и 96.

15

Александр Леонтьевич Ларионов был сводным братом А.И. Бибикова. Мать Ларионова была во втором браке за Ильею Александровичем Бибиковым, овдовевшим по смерти матери Александра Ильича.

16

Таким образом, были назначены командирами: 1-й компании – старший товарищ полковник Николай Толстой, а младшими товарищами: лейб-гвардии капитан-поручик Александр Толстой, капитаны Сергей Левашов и Таврило Матюнин; 2-й компании – старший товарищ подполковник Дмитрий Молоствов и младшие товарищи: подпоручик Михайло Голосницкий и лейб-гвардии конного полка вице-вахмистр Иван Чюфаровский; 3-й компании – старший товарищ секунд-майор Сергей Тютчев, младшие товарищи: титулярный советник Алексей Мельгунов и поручик Александр Наумов. В адъютантские должности были избраны: лейб-гвардии фурьер Яков Кудрявцев и капрал Никанор Нормотский (Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI; Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 96).

17

Всеподданнейшее донесение Бибикова от 17 января 1774 г., № 4. Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 110.

18

Рапорт Петровской воеводской канцелярии Бибикову 27 января // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

19

Рескрипт Бибикову от 15 января // Русский архив, 1866, с. 390.

20

Рескрипт Бибикову от 16 февраля // Там же, с. 393.

21

Записка князя Вяземского Сенату 17 января // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 115.

22

Указ Дворцовой канцелярии 20 января 1774 г. // Гос. архив, XI, д. № 455.

23

Письмо Бибикова императрице от 5 февраля 1774 г. Приложение к Запискам Академии наук, т. I. Бумаги Бибикова, изданные Я.К. Гротом, с. 59; Письмо Екатерины Бибикову 16 февраля // Русский архив, 1866, с. 393.

24

Рескрипты Бибикову 16 и 20 января 1774 г. // Записки о жизни Бибикова, изд. 1865 г, с. 51; Чтения Общества истории и древностей, 1860, кн. II, с. 65.

25

Г.Д. Анучин говорит, что вместе с рескриптом был получен и манифест, но это несправедливо. Как увидим ниже, манифест был издан 22 февраля и получен в Казани в первой половине марта // Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 185.

26

Всеподданнейшее донесение Бибикова от 5 февраля 1774 г., № 10 // Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 140–146.

27

Речь Ларионова напечатана в Чтениях Общества истории и древностей, 1860, кн. II, с. 64, и в Записках о жизни и службе Бибикова, изд. 1865 г., с. 57.

28

Гос. архив, VI, д. № 527. Собственноручное донесение Бибикова императрице от 5 февраля // Записки Академии наук, т. I, прил. № 4, с. 59.

29

Речь эта в полном объеме напечатана в «Истории Пугачевского бунта» Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 121; в Записках о жизни и службе Бибикова, изд. 1865 г., с. 52.

30

Всеподданнейшее донесение Бибикова от 5 февраля, № 10 // Военноученый архив, д. № 104 (А), л. 147 до 152.

31

Рескрипт Бибикову от 22 февраля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 485. Манифест же напечатан в Чтениях Общества истории и древностей, 1860, кн. II, с. 77.

32

Императрице от 30 декабря 1773 г. Военно-ученый архив, отдел I, д. 104 (А), л. 75.

33

Архив Гос. совета, т. I, кн. I. с. 445.

34

Журнал Сената // Гос. архив, VI, д. № 504.

35

Указ Сената от 13 декабря 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 61; Пушкин, т. VI, приложение, с. 182.

36

Письмо князя Вяземского Бибикову 30 декабря 1773 г. // Архив кабинета его величества.

37

В рескрипте от 30 декабря 1773 г. // Архив кабинета его величества.

38

Поводом к такому предложению было письмо Веревкина князю Вяземскому от 23 декабря 1773 года, из Челябинска.

«Вашему сиятельству, – писал Веревкин, – из рапортов моих о несчастий моем почти со всею провинциею известно. Чего ради и осмеливаюсь всенижайше просить, дабы благоволили вверенной мне провинции, находящейся теперь в крайнем бедствии, скорую помощь показать присылкою воинской команды; равным образом прислать и для уговору башкирцев подполковника Лазарева, потому что оный башкирцами крайне любим и надеюсь на милость Божию, что оный может с успехом сию комиссию исполнить» (Гос. архив, VI, д. № 504).

39

Письма Бибикова князю Вяземскому от 8 и 29 января; Рапорт его Сенату от 8 марта 1774 г., № 57 // Там же, д. № 504. Архив Кабинета его величества, особое дело о Пугачеве.

40

Архив Главного штаба, кн. I.

41

Рапорт полковника Денисова Военной коллегии от 23 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

42

Указ Военной коллегии А.И. Бибикову 17 января 1774 г., № 57 // Московский архив Главного штаба. Журнал секретной экспедиции, кн. 54, л. 23.

43

В письме от 23 декабря 1774 г. // Архив Кабинета его величества, особое дело о Пугачеве.

44

к сохранению своему наблюдает разные осторожности, и потому средство, кое приходит мне иногда на мысль, истребить сие чудовище способом человека смелого и отчаянного (который бы под видом, что предался на его сторону, исполнил сие дело) кажется ненадежным, не говоря о том, сколь трудно будет отыскать и такого отчаянного» (Архив Кабинета его величества, особое дело о Пугачеве).

45

Рапорт коменданта крепости Святого Димитрия, генерал-майора Потапова, Военной коллегии от 16 декабря 1773 г., № 7, с. 159. Архив Главного штаба, кн. II, л. 335–338.

46

В рескрипте Бибикову от 10 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 485.

47

От 10 января 1774 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 329.

48

В письме от 19 марта // Русский архив, 1866, с. 385.

49

Рапорт Потапова Военной коллегии 13 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. II. Желание станичников, как увидим, было исполнено и станица наименована Потемкинской.

50

Бумаги Екатерины // Сборник Истории, общества, т. XIII, с. 441.

51

Указ Военной коллегии Бибикову от 4 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба. Журнал Секретной экспедиции, кн. 54, л. 2.

52

От 4 января 1774 г. Записки Академии наук, т. I, приложение № 4, с. 48.

53

Указ Сенату от 15 января 1774 г. // Архив Кабинета его величества. Казакам этим приказано было собраться в Глухове и следовать чрез города Ливны, Воронеж, Новохоперск, Керенск, Саранск, Алатырь, Свияжск и Казань, всего 1153 версты. Они выступили тремя эшелонами: первый 12 февраля, второй 14-го и третий 16-го, и должны были прибыть в Казань чрез 48 дней (Рапорт Малороссийской коллегии Сенату 17 февраля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 504).

54

В письме от 15 января 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIII, с. 382.

55

Архив Главного штаба, кн. II, л. 507; Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

56

При отправлении этих эскадронов из Качалинской станицы командир их, капитан Собов, донес, что за старостью и озноблением ноги выступить в поход не может, и эскадроны были поручены капитану Краевичу.

57

Архив Главного штаба, кн. II, л. 525.

58

В письме к своей супруге от 30 декабря 1773 г. Записки о жизни и службе Бибикова, изд. 1865 г., приложение, с. 87.

59

Письмо А.И. Бибикова Д.И. фон Визину от 29 января 1774 г. // Там же, с. 76. В заголовке письма ошибочно напечатан ноябрь месяц.

60

Чернышеву от 17 января 1774 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 551.

61

Показание сержанта Владимирского полка Ивана Наумова // Гос. архив, VI, д. № 466.

62

Всеподданнейший рапорт князя Волконского, 6 февраля 1774 г. // Там же, д. № 465.

63

Письмо А.И. Бибикова Д.И. фон Визину 29 января 1774 г.

64

Предписание Бибикова Державину от 29 декабря 1774 г. // Сочинения Державина, изд. Я.К. Грота, т. V, с. 1.

65

В рапорте 31 декабря 1773 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

66

В статье «Действия Бибикова в Пугачевщину» (Русский вестник, 1872 г., № 7, с. 21) автор упоминает о команде польских казаков и, недоумевая, откуда они явились, строит несколько предположений. Предположения эти ошибочны и произошли от неверного чтения документа, следует читать: волгских, а не польских.

67

Предписание А.И. Бибикова Державину 29 декабря 1773 г. Сочинения Державина, изд. Я.К. Грота, т. V, с. 2.

68

Определить численность отряда Гринева нет никакой возможности. В рапорте А.И. Бибикову он доносил, что у него было: «команды моей 80, да 24-й команды при командире премьер-майоре Муфеле 57; также от обеих команд были драгуны и егери; сверх того, Бахмутского полка два эскадрона неполные гусар и 30 человек, при есауле, волгских и саратовских казаков».

69

В составе толпы мятежников находилось: 400 казаков, 600 калмыков, 300 черкесов и 700 человек мужиков, татар и других.

70

Рапорты подполковника Гринева Бибикову 7 и 11 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 507 (1).

71

Записки Державина, изд. Я.К. Грота, т. VI, с. 472.

72

В письме фон Визину. Записки о жизни и службе Бибикова. Изд. 1865 г., с. 76.

73

Императрице от 8 января // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 99.

74

В рапорте от 18 января // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

75

Всеподданнейший рапорт Бибикова 5 января 1774 г. Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 92.

76

То же от 17 января 1774 г. // Там же, л. 109.

77

От 17 января 1774 г. // Архив Главного штаба. Секретные бумаги о Пугачеве, кн. II, л. 551.

78

Рапорт Бибикова Военной коллегии от 21 января 1774 г., № 13 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

79

Рапорт полковника Ю. Бибикова А.И. Бибикову 15 января 1774 г. // Там же.

80

Рапорт полковника Ю. Бибикова от 18 января 1774 г.; Рапорт генерал-майора Фреймана генерал-аншефу Бибикову 19 января 1774 г., № 25 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III и IV.

81

Алексей Бушуев от 21 января // Гос. архив, VI, д. № 527.

82

Всеподданнейший рапорт А.И. Бибикова от 21 января 1774 г., № 5 // Военно-ученый архив, отд. I, д. 104 (А), л. 112.

83

Рапорт полковника Ю. Бибикова от 19 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

84

Рапорт Брандта Сенату 8 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

85

Рапорт Перского генералу Брандту 21 января. Показание крестьянина Кириллы Михайлова 25 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

86

Рапорт Ю. Бибикова главнокомандующему 28 января // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

87

Всеподданнейшее донесение А.И. Бибикова от 29 января 1774 г., № 7. Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 121.

88

Рапорт Бибикова от 2 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

89

Введенный в заблуждение собственноручною припиской А.И. Бибикова в рапорте императрице, Д. Анучин неверно показал состав отряда и ошибочно называет полковника Бибикова Василием. Василий Бибиков, тоже полковник, находился в Екатеринбурге.

90

В числе раненных стрелами были: артиллерии поручик Байков и гусарского полка прапорщик Готовицкий.

91

Рапорты Юрия Бибикова А.И. Бибикову от 6 и 9 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

92

В рапорте от 12 февраля 1774 г. // Там же.

93

Всеподданнейший рапорт А.И. Бибикова от 15 февраля 1774 г. // Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 153.

94

В отряде этом находилось: четыре роты гренадер и егерская команда, два эскадрона карабинеров, один эскадрон гусар и шесть орудий полевой артиллерии.

95

Дорога эта проходила из Москвы в Казань, а оттуда, чрез Кичуевский фельдшанец, Бугульму, деревню Сарманаеву и Сакмарский городок, в Оренбург.

96

Две роты гренадер и егеря Владимирского полка, по одному эскадрону карабинеров и гусар, с тремя орудиями.

97

Две роты гренадер Владимирского полка, эскадрон карабинеров и три полевых орудия.

98

Рапорт князя Голицына генералу А.И. Бибикову от 29 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

99

Рапорт его же от 22 января 1774 г. // Там же.

100

Рапорт князя Голицына А.И. Бибикову 31 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

101

Гос. архив, VI, д. № 527. См. Соч. Державина, т. VII, с. 20.

102

А.И. Бибикову от 16 февраля // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIII, с. 392.

103

Рапорт полковника Хорвата генерал-майору Мансурову от 6 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

104

Рапорт полковника Хорвата князю Голицыну от 8 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

105

В собственноручном письме от 5 февраля // Бумаги Бибикова, изд. Я.К. Грота. Записки Академии наук, т. I, прилож., с. 57.

106

От 4 января 1874 г. «Экстракт, сочиненный из дела о самозванце Емельяне Пугачеве произведенного, об обстоятельствах с ним, Пугачевым, и с изменническою его толпой происшедших, и какие притом здешние распоряжения и действа учинены».

107

Федор Сукин в письме петербургскому губернатору от 8 апреля 1774 года // Рукописная книга из собрания графа Уварова, № 559.

108

Показание Толкачева 14 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467.

109

Журнал действий команды в яицком ретраншементе с 30 декабря 1773 г. по 16 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

110

А.С. Пушкин обвиняет Симонова в робости, но это едва ли справедливо. Осторожность не есть робость, а между тем ни в одном из многочисленных показаний мы не встретили ни одного намека в подтверждение этого факта, да и сам капитан Крылов, считавший себя недостаточно награжденным, изложил свои заслуги в письме Г.А. Потемкину, но не упомянул, что он распоряжался вместо Симонова.

111

Журнал действий команды в яицком ретраншементе. Показания казака Ивана Харчова и пономаря Петра Живетина // Гос. архив, VI, д. № 506 и 508. См. также статью «Оборона Яика от партий мятежников» в «Отечественных записках» (1824, ч. XIX). Статья эта с небольшими изменениями перепечатана в Архиве князя Воронцова (кн. XVI, с. 470). А.С. Пушкин рассказ о происшествиях под Пиком основал на этой статье, но она во многом неверна, а главное – преувеличена опасность положения гарнизона, его потери и проч.; точно такого же характера и статья «Яицкое казачество 1680–1774» (Русский вестник, 1863, № 8). Рассказ о штурме также преувеличен и отчасти искажен.

112

Показание Пугачева 4 ноября 1774 года; Показание Якова Почиталина // Гос. архив, VI, д. № 506 и 512.

113

Показание пономаря Петра Живетина // Гос. архив, VI, № 508.

114

Показание Кубаря 15 мая 1774 г. // Там же, № 467.

115

Журнал действий команды в яицком ретраншементе с 30 декабря 1773 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV; Показание Ивана Почиталина 8 мая 1774 года // Гос. архив, VI, д. № 506; Оборона крепости Яика (Отечественные записки, 1824, ч. XIX, № 52).

116

В сентябре 1771 г. // Гос. архив, VI, д. № 125.

117

Донесение Синоду Мефодия, архиепископа Астраханского от 20 мая 1774 г. // Архив Синода, д. № 3.

118

Показание Рыбной слободы дворцового крестьянина Петра Таркова 16 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467.

119

Ср. с рассказом А.С. Пушкина (Пушкин А.С. Соч., т. VI, изд. 1881 г., с. 49).

120

Показания: Пугачева 4 ноября 1774 г.; Михаила Толкачева, Устиньи Кузнецовой, Петра Кузнецова, Марьи Шелудяковой, Никиты Каргина, дьячка Ивана Корчагина, пономаря Петра Живетина, Ивана Почиталина и других // Гос. архив, VI, д. № 506, 512 и 467.

121

Показание крестьянина Петра Таркова 16 мая 1774 г. // Там же, д. № 467.

122

Оборона крепости Яика // Отечественные записки, 1824, ч. XIX, № 52, с. 171.

123

Письмо это писано из-под Оренбурга, но без числа и месяца (Гос. архив, VI, д. № 418).

124

Печати эти, по приказанию самозванца, были вырезаны ему в Яицком городке серебряных дел мастерами, дворцовыми крестьянами Рыбной слободы Иваном Токрановым, Иваном Рыжим, Петром Владимировым и армянином, жившим в городке (см. показание Горшкова // Там же, № 467).

125

В разное время в дом Бородина для хранения было прислано: денег серебряною монетой 2 тыс. руб.; 9 фунтов серебра толщиною в большой палец и длиною в пол-аршина и более; 9 ковшиков серебряных вызолоченных, таких, какие обыкновенно жаловались казакам высочайшими особами; сорока, низанная жемчугом; маленький медный сундучок, в котором лежало множество ширинок, канаватных, а сверху кушак мужской золотой и стояла целая банка, насыпанная жемчугом; здесь же находилась и коробочка с шестью парами серег с подвесками и каменьями и четыре кольца золотые. Сундук, в котором лежали: один стакан золотой и 15 серебряных, перстень, о котором Пугачев писал Устинье, что стоит 500 рублей; два перстня с красными камешками, два больших серебряных подноса и 40 серебряных ложек. Сверх того, в зале Устиньи стояли семь огромных сундуков, в которых находились: в № 1 – материи кусками и 25 серебряных чарок; в № 2 – мужские бешметы и казачьи уборы с позументом; в № 3 – двадцать шуб мужских и женских; в № 4 – меха лисьи и беличьи; в № 5 – серебряные стаканы, чарки, подносы и подсвечники; в № 6 – бобры, кумачи и китайки; в № 7 – белье, выбойки и домашняя мелочь. Кроме этих сундуков, в кладовой на шесте висело много шуб и других вещей, как мужских, так и женских.

126

Показание Никиты Каргина 14 мая 1774 г.; Показание Устиньи // Гос. архив, VI, д. № 467 и 506.

127

Рапорт Валленштерна генералу Рейнсдорпу 6 февраля; Рапорт Наумова Валленштерну 4 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

128

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии от 25 января 1774 г. // Там же.

129

В своей летописи. См. соч. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 371 (приложение).

130

А.И. Бибикову от 6 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

131

Воззвание Рейнсдорпа от 7 февраля 1774 г. // Там же.

132

Показание Хлопуши 10 мая 1774 г. Показание 87 человек ссыльно-каторжных Илецкой защиты // Гос. архив, VI, д. № 467.

133

Письмо из Берды от 23 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

134

Показания Ивана Творогова, Тимофея Падурова и Максима Горшкова // Гос. архив, VI, д. № 505 и 506.

135

В рапортах А.И. Бибикову от 7 и 10 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

136

Рапорт Мансурова А.И. Бибикову от 17 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

137

Рапорт Мансурова А.И. Бибикову от 12 и 14 февраля 1774 г. // Там же.

138

Во всеподданнейшем рапорте от 15 февраля 1774 г.; № 11 // Военноученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 154 и 155.

139

У г. Анучина (Русский вестник, 1872, № 8, с. 523) время выступления отряда Ларионова показано неверно.

140

Рапорт Юрия Бибикова главнокомандующему от 21 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

141

Рапорт майора Варнстедта главнокомандующему от 27 февраля 1774 г. // Там же.

142

В Чтениях (1858 г., кн. II, с. 30) ошибочно напечатано, что в том числе было 560 яицких казаков; следует читать 500 казаков.

143

Рапорты князя Голицына от 27 и 28 февраля, № 341 и 352 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

144

Д. Анучин ошибается, говоря, что Хорват был отправлен только с одними гусарами (см. Русский вестник, 1872, № 8, с. 489).

145

В рапорте А.И. Бибикову от 7 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

146

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

147

Рапорт князя Голицына А.И. Бибикову от 11 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

148

То же, от 14 марта, № 463 // Там же.

149

В рапорте А.И. Бибикову от 18 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба.

150

Определить точно число мятежников, собравшихся в Татищевой крепости, положительно невозможно. Князь Голицын в рапорте своем А.И. Бибикову (от 24 марта, № 504) определяет число их в 9100 человек. Он говорит, что в толпе находилось: 3 тысяч казаков яицких, илецких, исетских и оренбургских; 2 тысячи пехоты, составленной из разного сброда; 1800 заводских и ссылочных крестьян, которых Овчинников взял в Илецкой защите, и 2300 татар, крепостных казаков, калмыков, башкирцев, киргизов и «разной беглой сволочи». Максим Шигаев показывает, что Пугачев взял из Берды до 5 тысяч человек, к которым впоследствии, по показанию самого самозванца, присоединился и Овчинников, пришедший из Илецка с 2 тысячами человек (Показание Шигаева и Пугачева от 8 мая и 4 ноября 1774 г.). Таким образом, силы самозванца, по показанию обеих сторон, простирались от 7 до 9 тысяч, или средним числом до 8 тысяч человек.

151

Показание Ивана Почиталина 8 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

152

Рапорт князя Голицына главнокомандующему от 21 марта 1774 г., № 488 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

153

Рапорт князя Голицына от 21 марта 1774 г.

154

Рапорт князя Голицына главнокомандующему от 24 марта, № 504 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

155

Г.Д. Анучин ошибается, говоря, что подполковник Гринев был оставлен в Сорочинске (см.: Русский вестник, 1872, № 8, с. 492).

156

В своих рапортах князь Голицын не приводит численности отряда. Если бы все батальоны, полевые команды и эскадроны имели полный штатный состав, то силы князя Голицына достигали бы до 8 тысяч человек. Но так как в частях был недостаток в людях и командующий отрядом принужден был оставить гарнизоны в Новосергиевске и Переволоцкой крепости, то и следует предположить, что силы отряда, подошедшего к Татищевой крепости, не превышали 6500 человек.

157

Показание Пугачева 16 сентября и 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512; Показание Ивана Почиталина 8 мая 1774 г. // Там же, д. № 506.

158

Под начальством Мансурова находились: сводный батальон из Вятского и Томского полков, под начальством лейб-гвардии капитан-поручика Толстого и два батальона, сформированные из 23-й и 24-й легких полевых команд, под общим начальством подполковника Аршеневского.

159

У Фреймана находились: два батальона 2-го гренадерского полка, под начальством полковника князя Долгорукова и подполковника Филисова, и батальон Владимирского полка, под командой полковника князя Одоевского.

160

Рапорт А.И. Бибикову от 24 марта 1774 г., № 504.

161

Кавалерия состояла из четырех эскадронов изюмских гусар, двух эскадронов драгун легких полевых команд, четырех эскадронов Архангелогородского карабинерного полка, двух эскадронов бахмутских гусар и двух рот чугуевских казаков.

162

Показание Пугачева 4 ноября // Гос. архив, VI д. № 512.

163

Рапорт князя Голицына А.И. Бибикову от 24 марта 1774 г., № 504 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

164

А.И. Бибикову от 22 марта // Там же.

165

Рапорт князя Голицына А.И. Бибикову от 24 марта 1774 г., № 504. В письме князю М.Н. Волконскому (Русский архив, 1867, с. 500) А.И. Бибиков определил цифры потерь мятежников не точно. У Пушкина сражение под Татищево описано не вполне верно, а г. Мордовцев (см.: Русские государственные деятели прошлого века // Отечественные записки, 1868, № 8, с. 455–457) дал нам поэтический вымысел.

166

От 26 марта 1774 г. // Сочинения Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 53.

167

Во всеподданнейшем донесении от 26 марта, за № 17 // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 191.

168

Указы Сенату и лейб-гвардии Измайловскому полку от 21 апреля 1774 г. // Гос. архив, X, д. № 467.

169

Великолуцкого полка премьер-майор Сергей Неклюдов и Изюмского гусарского полка поручик Гиршфельд.

170

В рескрипте князю Голицыну от 26 апреля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 498. См. также: Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. 207.

171

В письме от 28 марта 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

172

В письме императрице от 2 апреля 1774 г. // Московский архив Министерства иностранных дел.

173

Лифляндскому генерал-губернатору Брауну в собственноручном письме от 7 апреля 1774 г. // См. Восемнадцатый век, изд. П. Бартенева, кн. III, с. 228.

174

Графу Суффольку от 8 апреля 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 409.

175

В собственноручном письме от 9 марта 1774 г.

176

Рапорт Кречетникова Военной коллегии от 9 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

177

То же от 8 апреля 1774 г. // Там же.

178

Рапорт Кречетникова Военной коллегии от 14 мая 1774 г. // Там же, кн. IV; Рапорт подполковника Кандаурова Мансурову от 3 мая // Там же, кн. VIII.

179

См. главу 28, т. I. (Примеч ред.)

180

В рапорте А.И. Бибикову от 5 марта 1774 г., № 83 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

181

В рапорте А.И. Бибикову от 10 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

182

В рапорте А.И. Бибикову 10 марта 1774 г. // Там же.

183

В состав отряда Кожина были назначены: 300 человек Томского полка, 100 человек уланов Казанского дворянского корпуса, 50 карабинеров, 50 изюмских гусар, 50 человек казанского мещанства и 80 человек чугуевских казаков.

184

Рапорт полковника Кожина генерал-майору Ларионову от 13 марта 1774 г.; Рапорт Ларионова А.И. Бибикову от 13 марта 1774 г., № 103 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII; Показание яицкого казака Ильи Ульянова // Гос. архив, VI, д. № 506.

185

Соч. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 47.

186

Рапорт Ларионова А.И. Бибикову от 13 марта 1774 г., № 103 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

187

От 10 марта 1774 г. // Русский архив, 1866, с. 384.

188

Рапорт полковника Кожина Бибикову от 20 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

189

Рапорт Михельсона Бибикову от 18 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

190

Рапорт Кожина Бибикову от 22 марта 1774 года // Там же.

191

Автор статьи «Осада Уфы шайками Пугачева» Р.Г. Игнатьев (Памятная книжка Уфимской губернии на 1873 г., ч. II), говоря о приготовлениях жителей к обороне, относит их к первой половине сентября 1773 г. (с. 105). Только во второй половине сентября Пугачев объявил себя императором, и, следовательно, ранее этого объявления жители Уфы готовиться к обороне не могли. Вероятно, ошибка эта произошла от неразборчивости месяца, обозначенного на документах.

192

Родословную Пекарских см. в статье «Известия об Уфимских дворянах Пекарских» академика П.П. Пекарского (Памятная книжка Уфимской губернии на 1873 г., ч. II, с. 81 – 100).

193

См. главу 28, т. I. (Примеч. ред.)

194

Игнатьев Р.Г. Осада Уфы. Памятная книжка Уфимской губернии на 1873 г., ч. II, с. 117.

195

Журнал происшествий в Уфе // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

196

Игнатьев Р.Г. Осада города Уфы. Памятная книжка Уфимской губернии на 1873 г., ч. II // Оренбургские ведомости, 1852, № 16.

197

Рапорт Мясоедова Бибикову от 13 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

198

В рапорте А.И. Бибикову от 24 марта 1774 г. // Там же, кн. III.

199

Журнал действий отряда подполковника Михельсона.

200

В рапорте А.И. Бибикову от 28 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

201

В рапорте Бибикову от 29 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

202

За эти действия Зубов награжден был чином надворного советника (Архив Сената, именные указы 1774 г., кн. № 136).

203

В рапорте Бибикову от 30 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

204

Рапорт Михельсона А.И. Бибикову от 7 апреля 1774 г., из Уфы // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

205

В числе коих было 100 человек мещеряков.

206

Рапорты Михельсона главнокомандующему от 9, 11 и 13 апреля 1774 г. (Там же). Кидряс был тот самый старшина, который во время пребывания Екатерины II в Казани получил особое награждение. Он был также в толпе мятежников, но потом, опомнившись, в числе первых возвратился на путь истины и «доказал чрез то, что колебание его верности происходило единственно от слабости духа, убоясь бунтовщиков» (Письмо князя П.М. Голицына графу З.Г. Чернышеву 19 апреля 1774 года // Там же, кн. IV). О деятельности депутата Давыдова и последующей его судьбе см.: Русская старина, 1876, т. XVII, с. 65.

207

В рапорте от 13 апреля // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

208

Рапорт Михельсона главнокомандующему от 16 апреля // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

209

См. главу 28, т. I. (Примеч. ред.)

210

Во всеподданнейшем донесении от 29 января 1774 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 120.

211

В письме Бибикову от 9 февраля // Сборник Императорского исторического общества, т. VIII, с. 386.

212

По донесению Бибикова, Попову было 39 лет // См.: Записки Академии наук, т. I, прилож., с. 60.

213

Рапорт А.И. Бибикова императрице от 17 января 1774 г, // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 108.

214

Рапорт майора Гагрина Бибикову от 26 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

215

Рапорты майора Гагрина А.И. Бибикову 29 января и 3 февраля; Рапорт Пермской провинциальной канцелярии А.И. Бибикову 29 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

216

Гос. архив, VI, д. № 422.

217

Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А).

218

Рапорты Гагрина А.И. Бибикову от 30 января и 3 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

219

То же от 6 февраля 1774 г. // Там же.

220

Рапорт коллежского асессора Башмакова А.И. Бибикову от 2 февраля 1774 г. // Там же.

221

Донесение есаула Чигвинцова Белобородову от 15 февраля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 429.

222

Там же.

223

Рапорт Гагрина А.И. Бибикову от 20 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

224

Рапорт майора Гагрина от 22 февраля // Там же, кн. VII.

225

Рапорт Попова А.И. Бибикову от 7 марта 1774 г. // Там же.

226

Рапорт Пермской провинциальной канцелярии Бибикову от 8 марта // Там же, кн. VI.

227

Рапорт Попова А.И. Бибикову от 10 марта // Там же.

228

То же от 15 марта // Там же.

229

То же от 18 марта // Там же.

230

То же от 23 марта // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

231

То же от 25 марта // Там же.

232

Пермский сборник, 1860, кн. II, с. 21. Пермские губернские ведомости, 1869, № 59.

233

Рассказ Верхоланцева о Пугачеве // Чтения Общества истории и древностей, 1862, кн. III. Два года спустя рассказ этот был перепечатан в «Пермских губернских ведомостях» (1864, № 2).

234

Наставление Белобородова сотникам 31 января 1774 г., № 66 // Гос. архив, VI, д. № 429.

235

Показание Белобородова 30 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 429.

236

Рапорт полковника Василия Бибикова главнокомандующему от 20 декабря 1773 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 80.

237

Записка Охлебинина, поданная князю Вяземскому // Архив кабинета его величества, особое дело о Пугачеве.

238

Клятвенное обещание было следующего содержания: «Аз, ниже поименованный, обещаюсь и клянусь всемогущим Богом, перед святым его Евангелием, в том, что желаю и обязан ее императорскому величеству, Богом избранной на Всероссийский престол помазаннице, благоверной, благочестивейшей и великой нашей государыне императрице Екатерине Алексеевне и высокому ее законному наследнику, благоверному государю цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу и супруге его благоверной государыне и великой княгине Наталии Алексеевне, верно и нелицемерно служить, повинуясь во всем приставленным и учрежденным от высокой ее императорского величества власти начальникам, не щадя живота своего до последней капли крови, стремиться всегда на поражение и совершенное истребление появившегося, к несчастию православных, вора, клятвопреступника, возмутителя общего покоя и тишины, государственного злодея и изверга Емельяна Пугачева, его сообщников и к ним приклонившихся. Об ухищрениях которых или к ним в партию о намеряющихся бежать, так и об одобряющих сих злодеев, сколь скоро уведаю, то немедленно командирам своим доносить, не смотря ни на какие от них скаредные и злые обольщения, в чем да поможет мне Господь Бог; а за противное сему, да поразит меня его Всемогущество и да буду лишен всех от него к роду человеческому благодеяний и наследую в жилище себе, обещанный вероломным и клянущимся всуе Его Пресвятым именем, ад; здесь же градскую казнь и в заключение сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

239

В одном из своих объявлений. См. Архив кабинета его величества, особое дело о Пугачеве.

240

Каслинский, Кыштымский, Златоустовский, Саткинский екатеринбургского ведомства, все заводы Твердышева, Иргинский, Соксунский и Ашанский, принадлежавшие Пермской провинции.

241

Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

242

В письме Чичерину от 9 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

243

Сообщение генерал-аншефу Бибикову из канцелярии главного правления сибирских, казанских и оренбургских заводов от 12 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

244

От 12 января 1774 г. // Архив Кабинета его величества, особое дело о Пугачеве.

245

Письмо Данненберга Чичерину от 11 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

246

Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 184.

247

В письме к неизвестному, от 24 января 1774 г. // Архив Кабинета его величества.

248

Присутствовавший в гороблагодатском горном управлении, в письме от 30 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

249

В письме от 11 февраля 1774 г. // Архив кабинета его величества.

250

Записка Охлебинина. Показание Белобородова 30 июля 1774 г.

251

Рапорт Турчанинова Бибикову от 22 февраля. У Алексея Турчанинова было три завода: Сысертский, Полевский и Северский. См.: Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

252

Человек 700 башкирцев и 300 заводских крестьян.

253

Письмо Дьячкова Турчанинову 18 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

254

От 16 февраля 1774 г. // Архив Кабинета его величества.

255

От 22 февраля 1774 г. // Там же.

256

Рапорт Гагрина А.И. Бибикову от 24 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

257

С Ревдинского завода 200 человек, с Шайтанского 200 человек и 25 человек своей свиты. Показание Белобородова // Гос. архив, VI, д. № 429.

258

Всеподданнейший рапорт А.И. Бибикова от 8 марта 1774 г. // Военноученый архив, д. № 104 (А), л. 164.

259

Рапорт Гагрина главнокомандующему от 28 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII; Показание Белобородова // Гос. архив, VI, д. № 429.

260

Императрице от 8 марта 1774 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 165.

261

В рапорте А.И. Бибикову от 3 марта 1774 г. // Там же.

262

Записка Охлебинина, поданная князю А.А. Вяземскому // Архив Кабинета его величества.

263

Рапорт майора Гагрина А.И. Бибикову от 14 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

264

Заводы эти были: Уткинский, Сильвинский, Шайтанский, Собакин, Бисертский, Верхний и Нижний Сергинские, Биламбаевский, Ревдинский и др.

265

Предложение З.Г. Чернышева Военной коллегии, от 12 мая 1774 г. // Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. № 207.

266

Записка Охлебинина.

267

См. главу 28, т. I. (Примеч ред.)

268

Рапорт Деколонга генералу Чичерину от 22 января 1774 г. Записка его же, без месяца и числа // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI и

269

В рапорте от 16 февраля // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А). Замечательно, что в своих донесениях Деколонг умалчивает о численности своих войск и не приводит цифры присоединенных к себе отрядов, забранных им в разных пунктах. Он обыкновенно говорит только, что войск у него мало, кавалерии недостаточно и проч.

270

Донесение Исетской провинциальной канцелярии Деколонгу от 20 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

271

Цифры эти, кажется, не внушали опасений на недостаток продовольствия.

272

Журнал происшествий в Исетской провинции // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII; Рапорт Челябинской ратуши в главный магистрат от 24 февраля // Гос. архив, VI, д. № 504.

273

В рапорте Чичерину от 16 февраля 1774 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 175.

274

Рапорт генерал-майора Скалона А.И. Бибикову от 15 февраля 1774 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 178.

275

Рапорт Чичерина А.И. Бибикову от 19 февраля 1774 г., № 854 // Там же, л. 172.

276

В письме от 19 февраля 1774 г. // Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 177.

277

В письме от 15 марта // Записки Академии наук, т. I, приложение № 4, с. 63.

278

Письмо императрицы Бибикову от 29 марта // Записки академии, т. I, прилож. № 4, с. 64.

279

Указ Военной коллегии графу Румянцеву от 29 марта // Московский архив Главного штаба. Журнал секретной экспедиции, кн. 54, л. 92 и 93.

280

Указ Военной коллегии Суворову 29 марта // Там же, оп. 47, секрет, повытья, св. 233, л. 857.

281

В рапорте Военной коллегии от 15 апреля за № 2407 из Ясс // Там же, кн. IV. Соч. Пушкина, т. VI, с. 222.

282

«Журнал происшествиям в Исетской провинции». Рапорт Чичерина А.И. Бибикову от 27 марта 1774 г. за № 1279 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII и VIII. Из Байчанки бывший воевода Исетской провинции, Веревкин, оправившись от побоев и ран, отправился в Петербург, где был взыскан милостями императрицы. Ему пожаловано 500 руб. на излечение, и, имея в виду, что у него было всего 11 душ крестьян, а он имел жену, двух дочерей и сына, императрица пожаловала ему в вечное потомственное владение «Псковской губернии, Полоцкой провинции, Невельского ключа часть Дубнечевскую со всеми к ней принадлежащими угодьями» (Указ Сенату 29 декабря 1774 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. № 136).

283

Зырянов А. Пугачевский бунт в Шадринском уезде и окрестностях его // Пермский сборник, 1859, ч. I, с. 54 и 55.

284

Некоторые подробности о «дубинщине» можно найти в статье: «Архимандрит Иакинф» (Пермский сборник, 1860, кн. II, с. 22–27).

285

В объявлении от 11 февраля 1774 г. // Пермский сборник, 1859, ч. I, с. 62 и 63.

286

От 12 февраля 1774 г. Зырянов А. Пугачевский бунт в Шадринском уезде и его окрестностях // Пермский сборник, 1859, ч. I, с. 64.

287

От 12 февраля 1774 г. // Пермский сборник, кн. I, с. 68.

288

В монастыре было ранено три человека, а у мятежников не более семи человек.

289

В рапорте А.И. Бибикову от 27 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

290

От 22 февраля 1774 г. Зырянов А. Пугачевский бунт в Шадринском уезде // Пермский сборник, 1859, кн. I, с. 77.

291

«Долматов монастырь в 1773 и 1774 г. или в Пугачевский бунт», протоиерея Григория Плотникова // Чтения в Московском обществе истории и древностей, 1859, кн. I, с. 39.

292

Рапорт Деколонга А.И. Бибикову от 12 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

293

Рапорты коменданта Троицкой крепости, бригадира Фейервара, Военной коллегии от 20 и 24 февраля 1774 г. // Там же, кн. III.

294

Рапорт сибирского губернатора Чичерина Военной коллегии от 28 марта 1774 г. // Там же, кн. IV.

295

Курганской слободы священника Лаврентия Антонова, дьякона Андрея Антонова же и дьячков Тимофея Бурцова и Гаврила Кокшарского.

296

Рапорт Чичерина Бибикову от 27 и 28 марта 1774 г. за № 1279 и 1293 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

297

Показания Григория Бородина и Максима Шигаева // Гос. архив, VI, д. № 467 и 506. У гг. Анучина, Пекарского (Москвитянин, 1841, ч. III, с. 459), Рычкова и др. эпизод этот рассказан неверно.

298

Д. Анучин в своей статье (Русский вестник, 1872, № 8, с. 500), исправляя показания Пугачева, говорит, что Шигаев взят в плен под Татищево, но это неверно.

299

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показание Хлопуши 10 мая 1774 г.; Показания Максима Шигаева и Ивана Почиталина 8 мая 1774 г.; Показание Ивана Творогова 27 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467, 505, 506 и 512.

300

У Рычкова в летописи, а с его слов и у всех авторов бежавший назван Логиновым, но это неверно.

301

Летопись Рычкова. Соч. Пушкина, изд. 1881, т. VI, прил., с. 394.

302

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии 8 апреля 1774 г. // Архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

303

Летопись Рычкова. Соч. Пушкина, изд. 1881, т. VI, прил., с. 394.

304

Всеподданнейшее донесение Рейнсдорпа от 8 апреля 1774 г. // Военноученый архив, д. № 104 (А), л. 281.

305

Жизнь и литературная переписка П.И. Рычкова // Соч. академика П. Пекарского, изд. 1867, с. 176–177.

306

Вот как Хлопуша рассказывал о своем пленении. Перед отъездом из Берды Хлопуша просил у Пугачева позволения проводить свою жену и сына в Сакмару, на что и получил разрешение самозванца. Когда же Хлопуша с женою и сыном приехал в Каргалу и хотел спросить полковника Мусу Улеева, поедет ли за Пугачевым, на то Муса сказал: «Видишь, брат, дело наше худо, и ты собирайся куда глаза глядят, а я своего полка не пустил ни одного татарина, и все они дома». А как сведал старшина каргалинский, что тут находится Хлопуша, то тотчас взял его с женою и сыном под караул: его отправили в Оренбург, а жену с сыном оставили в Каргале (Гос. архив, VI, д. № 467). По сентенции секретной комиссии повелено было отсечь Хлопуше голову и для вечного зрения посадить на кол, а тело предать земле.

307

В письме от 24 марта // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII. См. также: соч. Пушкина, изд. 1881, т. VI, с. 133: «Победа, которую ваше сиятельство одержали над мятежниками, возвратила жизнь обитателям Оренбурга. Блокированный в течение шести месяцев, город этот был обречен на ужасный голод, а теперь оглашается радостью, и жители шлют пожелания благоденствия своему знаменитому освободителю».

308

В рескрипте Рейнсдорпу // Архив Сената, копии с высочайших повелений, кн. 207.

309

Высочайший указ, от 1 мая 1774 г. Он напечатан у Пушкина, т. VI, с. 194 (Приложение).

310

Рапорт подполковника Милковича А.И. Бибикову от 27 марта 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

311

Рапорт князя Голицына Бибикову от 29 марта // Там же, кн. VIII.

312

Летопись Рычкова. См. соч. Пушкина, изд. 1881 г., с. 397 (приложение).

313

Показания: Пугачева 4 ноября 1774 г., Максима Шигаева 4 июня, Ивана Почиталина 8 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506 и 512.

314

Летопись Рычкова // См. соч. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 399 (приложение).

315

Там же.

316

Разграбление Берды и непринятие мер к ее защите заставили Рейнсдорпа прибегнуть ко лжи. В своем приказе он писал, что будто мятежники прокрались в Берду во время тумана нечаянно. Но Рычков с иронией записал в своем журнале: «Могло статься, что в оной слободе был туман, но в городе во весь сей день никакого тумана не было».

317

Рапорт князя Голицына Бибикову от 29 марта 1774 г., № 563 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

318

Рапорт князя Голицына Бибикову от 3 апреля, № 582 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII. См. также летопись Рычкова // Соч. Пушкина, т. VI, с. 414 (приложение).

319

То же.

320

Г. Анучин говорит, что князь Голицын выступил из Берды 2 апреля (см. Русский вестник, 1872, № 8, с. 510), но это неверно. В своем рапорте (от 3 апреля, № 582) князь Голицын писал: «Итак, корпус мог выступить из Берды 1 апреля, пополуночи в 2 часа».

321

В рапорте Бибикову от 3 апреля 1774 г., № 582 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

322

Показания Максима Шигаева и Ивана Почиталина 8 мая 1774 г.; Показание Ивана Творогова 27 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 505 и 506. Рассказ об этом сражении, помещенный в записках Пекарского (Москвитянин, 1841, ч. III), не вполне верен.

323

По показанию Пугачева, у него в это время было: 100 человек яицких и илецких казаков, 100 человек заводских мужиков и 300 человек татар и башкирцев (Показание 4 ноября // Гос. архив, VI, д. № 512).

324

Рапорт подполковника Милковича Бибикову от 6 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

325

См. главу 4, с. 68.

326

Рапорт полковника Симонова Военной коллегии от 19 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

327

Отечественные записки, 1824, т. XIX.

328

Показания атамана Каргина, писаря Петра Живетина, Ивана Корчагина и Ивана Мамаева // Гос. архив, т. VI, д. № 460.

329

Курсивом набраны слова, написанные Мамаевым, вместо неприличных слов Гурия.

330

Курсивом набрано написанное Иваном Мамаевым, вместо неприличных слов Гурия.

331

Отечественные записки, 1824, ч. XIX.

332

Показание Никиты Каргина 14 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467 (13).

333

В рапорте князю П.М. Голицыну от 12 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

334

Силы Овчинникова определены самим Мансуровым, и приводимые другими авторами мы считаем преувеличенными.

335

В рапорте князю Голицыну от 15 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

336

Журнал действий команды в Яицком ретраншементе // Там же.

337

Отечественные записки, 1824, т. XIX.

338

Московский архив Главного штаба Гарнизонной экспедиции, оп. 27, кн. 502, N9 58.

339

Указ императрицы Военной коллегии 13 июня 1774 г. // Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. № 207.

340

Рапорт генерал-майора Мансурова князю Щербатову от 29 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

341

В донесении от 7 апреля 1774 г. // Записки Академии наук, т. I, приложение № 4, с. 65.

342

Рапорт А.И. Бибикова Сенату от 8 марта 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

343

От 10 марта 1774 г. // Русский архив, 1866, с. 384.

344

Русский архив, 1866, с. 387.

345

От 7 апреля 1774 г. // Записки Академии наук, т. I, приложение № 4, с. 65.

346

Рапорт генерал-майора Ларионова князю Щербатову от 9 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

347

Князю Волконскому 20 апреля 1774 г. // Восемнадцатый век, кн. 1, с. 109. Письмо это напечатано в «Москвитянине» (1845, № 9), но с неверного оригинала.

348

От 25 апреля 1774 г. // Восемнадцатый век, кн. I, с. 110.

349

Графу Суффольку в депеше от 26 апреля (6 мая) 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 411.

350

Рапорт князя Щербатова Военной коллегии от 13 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, книга «Определений», 1774 г., л. 137.

351

Записки Академии наук, т. I, приложение 4, с. 17.

352

Восемнадцатый век, кн. I, с. 110.

353

Указ Сенату от 28 июня 1774 г. // Архив Сената, именные указы 1774 г., кн. № 136.

354

Гос. архив, V, д. № 85.

355

От 19 августа 1763 г. // Сборник Императорского русского исторического общества. Бумаги Екатерины, т. I, с. 316.

356

Там же, с. 317.

357

Депутаты эти были: Казанской провинции: от крещеных вотяков, чуваш, черемис и мордвы; некрещеных вотяков и чуваш, старокрещеных татар, ясашные черемисы; Сибирской губернии: новокрещеные татары; Вятской провинции: татары, приписанные к адмиралтейству; Кунгурской провинции: ясашные татары и некрещеные черемисы; Ставропольской провинции – новокрещеная мордва; Уфимской провинции – ясашные тептяри; Исетской провинции – ясашные тептяри и бобыли; астраханский депутат князь мурза Урусов; Астраханской губернии – гилянские татары; кизлярские татары, кизлярское мещанство; Свияжской провинции – новокрещеные чуваши (см. Сборник Императ. русского исторического общества, т. VIII, с. 336).

358

Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 125.

359

Графу Суффольку от 4 (15) марта 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 407.

360

Архив Канцелярии военного министерства высочайшие повеления, 1769, кн. 60.

361

См. Сборник Исторического общества, т. X, с. 429. В азбучном указателе этого тома благодарность императрицы ошибочно отнесена к Г.А. Потемкину. Последний был в то время еще бригадиром и отдельным отрядом не командовал. См. т. XIII того же Сборника Исторического общества, с. 373.

362

В письме графу Румянцову от 26 октября 1773 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 99.

363

Архив Канцелярии военного министерства, высочайшие повеления, кн. № 69. См. также: Сев. архив, 1826, ч. XIV, с. 164.

364

От 4 декабря 1773 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIII, с. 373.

365

В письме от 7 марта 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIII, с. 395. Русский архив, 1866, с. 396.

366

От 3 марта 1774 г. // Гос. архив, XI, № 946.

367

От 9 марта 1774 г. // Гос. архив, XI, № 946.

368

Указ Преображенскому полку // Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. 207.

369

В письме от 15 марта 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIII, с. 396; Русский архив, 1866, с. 397.

370

Письма М. Муромцева от 27 апреля и 18 июня 1774 г.

371

Письмо князя Юрья Трубецкого от 19 марта 1774 г.

372

В письме от 31 марта 1774 г.

373

Графу Суффольку 4 (15) марта 1774 г. // Сборник Исторического общества, т. XIX, с. 405.

374

В депеше от 7 марта // Русский архив, 1873, № 2, с. 125.

375

Граф Суффольк 7 (18) марта 1774 г. // Сборник Исторического общества, т. XIX, с. 408.

376

В книге «Архив Гос. совета» (т. I, с. IX), месяц и число назначения Потемкина членом совета пропущены.

377

Указ Сенату от 30 мая 1774 г. // Архив Сената, именные указы, кн. 136.

378

Указ Сенату от 31 мая 1774 г. // Там же.

379

Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 416.

380

Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. 207.

381

Гос. архив, V, д. № 85.

382

Под его начальство поступили: легкая кавалерия: Сумский, Сербский, Волжский, Венгерский, Изюмский, Харьковский, Острогоясский, Ахтырский гусарские полки; Смоленский конный; Воронеясский, Володимирский, Борисоглебский и Астраханский драгунские полки. Казачьи войска: Моздокский казачий полк, Волжское, Астраханское, Донское, Оренбургское и Яицкое войска; Хоперский казачий полк, казачьи полки, находившиеся: в Азове, Таганрогской крепости, Кизляре и крепости Святого Димитрия; Чугуевский и Тобольский казачьи полки (см. ордера Г.А. Потемкина полковым командиром 4 и 5 августа за № 21–47 // Московский архив Главного штаба).

383

Гос. архив, XI, д. № 348.

384

Подлинный указ // См.: Архив Сената, именные указы, кн. № 138.

385

Во всеподданнейшем донесении от 11 мая 1774 г., № 1 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

386

В рескрипте от 1 мая 1774 г. Рескрипт этот напечатан во многих изданиях.

387

Собственноручная записка императрицы без числа // Гос. архив, VI, д. № 507.

388

От 25 апреля 1774 г. // Там же, X, д. № 467. См. также Сборник Императорского исторического общества, т. XIII, с. 402.

389

Указ императрицы князю Волконскому от 2 марта 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 503.

390

Князю Волконскому в письме от 2 марта 1774 г. // Там же.

391

Подписка эта была следующего содержания: «Мы, нижеподписавшиеся, освобождающиеся из-под ареста по высокоматерной ее императорского величества, нашей всемилостивейшей государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы всероссийской, милости, для многолетнего и благополучного ее величества государствования и умножения от Всевышнего лет высокому ее наследнику, его императорскому высочеству государю цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу и супруге его, ее императорскому высочеству государыне великой княгине Наталье Алексеевне, должны не только быть верными подданными рабами высокому ее величества скипетру и державе, но и пролить за благоденствие ее императорского величества всю нашу кровь, стремиться всегда на поражение возмутителя общего покоя, особливо самозванца и государственного злодея Емельяна Пугачева и его толпы сообщников, стараться всеми силами никак и ни под каким видом их к себе не допускать и к ним также не приставать и ни о чем с ними не переговаривать, в чем мы друг за друга ручаемся подесяточно. Если же кто из нас, забыв страх Божий и презрев великую милость от ее императорского величества, оказанную нам для собственного нашего благоденствия, по-прежнему прилепится к злодеям, под каким бы то видом ни было, т. е. или к ним уйдет, или к себе впустит, хотя бы принужден был от них к тому страхом или каким-нибудь обольщением, то за такового изменника одного – весь десяток казнить нас смертью. А дабы сие у всех нас было в памяти, то каждый десяток должен у себя иметь копию с сей нашей подписки и читать пред своими по всем праздникам и по воскресным дням».

392

Рескрипт А.И. Бибикову от 23 марта 1774 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 65.

393

Гос. архив, VI, д. № 527. Манифест этот был напечатан сначала в книге «Восемнадцатый век» (т. I, с. 107), а затем перепечатан в Сборнике Императорского русского исторического общества (т. XIII, с. 397).

394

Определение Военной коллегии за октябрь 1774 г., л. 380.

395

В отряде Шепелева находилось, считая в том числе и офицеров: 153 человека Владимирского пехотного полка, 217 человек Санкт-Петербургского карабинерного, ИЗ человек Казанского дворянского корпуса, 52 человека Симбирского дворянского корпуса, 72 человека Казанских гарнизонных батальонов, 5 человек Изюмского гусарского полка, 4 человека Томского полка, 27 малолетков Вятского полка, 4 человека 1-го фузелерного полка и 2 человека отставных – всего 649 человек (Московский архив Главного штаба, он. 47, кн. VIII).

396

Письмо князя Голицына графу З.Г. Чернышеву от 14 мая 1774 г. // Там же, кн. IV.

397

Рапорты Шепелева князю Щербатову и князю Голицыну от 9 мая; Рапорт князя Голицына князю Щербатову от 11 мая // Там же, кн. IV и VIII.

398

Рапорты Мансурова князю Щербатову от 12 мая и князю Голицыну от 15 мая // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

399

Рапорты подпоручика Байкова Мансурову от 22 и 24 мая 1774 г.; Рапорты Мансурова князю Голицыну от 24 мая и князю Щербатову от 25 мая // Там же.

400

Рапорт Муфеля Мансурову от 26 мая 1774 г. // Там же.

401

Всеподданнейшее донесение князя Щербатова от 1 июня 1774 г. // Там же, кн. IV; Ср. Военный сборник, 1871, № 3, с. 222 и 223.

402

Всеподданнейшее донесение князя Щербатова от 11 мая 1774 г., № 1 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

403

Жизнь академика Рычкова, с. 140.

404

Рапорт полковника Обернибесова князю Щербатову от 25 апреля 1774 г. /у Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

405

Письмо Брандта князю Щербатову от 28 мая 1774 г. // Там же, кн. IX.

406

Рапорт коллежского асессора Башмакова на имя Бибикова от 16 апреля 1774 г., № 785 // Там же, кн. VIII.

407

Рапорты подполковника Попова А.И. Бибикову от 2, б и 8 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

408

Рапорт подполковника Попова от 18 мая 1774 г. // Там же, кн. IX.

409

Рапорт коменданта города Уфы полковника Мясоедова князю Щербатову от 30 мая 1774 г. // Там же.

410

В письме от 19 апреля 1774 г. // Там же, кн. IV.

411

Войска эти были расположены так: в Сакмарском городке стоял полковник князь Одоевский с его гренадерским батальоном и 8 орудиями, двумя эскадронами изюмских гусар и 8 человек казаков. В Бердинской слободе полковник князь Долгорукий с батальоном 2-го гренадерского полка, 8 орудиями и ротою чугуевских казаков, и, наконец, в Оренбурге князь Голицын с остальными командами.

412

Рапорт князя Голицына Бибикову от 9 апреля, № 679 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

413

Предписание князя Голицына подполковнику Михельсону от 11 апреля из Оренбурга // Там же.

414

В рапорте на имя А.И. Бибикова от 16 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

415

Письмо князя Голицына графу З.Г. Чернышеву от 19 апреля 1774 г. // Там же, кн. IV. Впоследствии Денисову приказано было остановиться в Малыковке и содействовать Державину в разгоне мятежников, появившихся за Волгою и по реке Иргизу.

416

Рапорт князя Голицына князю Щербатову от 1 мая, № 895 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

417

Рапорт князя Голицына князю Щербатову от 22 апреля 1774 г., № 808, из Оренбурга // Там же.

418

Гос. архив, VI д. № 503.

419

Экстракт из маршрута Тимашева // Там же.

420

Экстракт из маршрута коллежского советника Тимашева // Гос. архив, VI, д. № 503.

421

Рапорты Фреймана князю Голицыну от 4 и 5 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

422

Князю Голицыну от 10 мая 1774 г., № 23 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VlII.

423

Рапорт Фреймана князю Голицыну от 15 мая, из деревни Чувашской // Там же.

424

В письме графу З.Г. Чернышеву от 14 мая 1774 г. // Там же, кн. IV.

425

В состав гарнизона Уфы, порученного полковнику Мясоедову, вошли: 70 человек Томского пехотного полка; 517 человек разных гарнизонных, отставных и малолетков, 70 человек вооруженных крестьян, дворян и купечества и 150 казаков. Сверх того, в городе находилось много пушек с достаточным числом зарядов.

426

В рапорте князю Щербатову от 25 апреля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

427

Князю Щербатову из деревни Кубовой от 2 мая 1774 г. // Там же.

428

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 5 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

429

В рапорте князю Щербатову от 8 мая 1774 г. // Там же.

430

В рапорте князю Щербатову от 5 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

431

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 13 мая 1774 г. // Там же.

432

Показания Ивана Творогова 27 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 505.

433

По составленному расписанию должно было быть заготовлено: в Верхне-Увельской крепости 30 четвертей овса и 200 пудов печеного хлеба; в Коельской – 20 четвертей овса и 100 пудов хлеба; в Кичигинской – 15 четвертей овса и 70 пудов хлеба; в Нижне-Увельской – 30 четвертей овса и 200 пудов хлеба; в Еткульской – 25 четвертей овса и 150 пудов хлеба; в Еманжелинской – 20 четвертей овса и 100 пудов хлеба; всего 140 четвертей овса и 820 пудов хлеба.

434

Показания Пугачева и Василия Коновалова // Гос. архив, VI, д. № 505 и № 512.

435

В ордере от 16 апреля 1774 г. // Там же, д. № 429.

436

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 25 апреля // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

437

Рапорт князя Щербатова Военной коллегии от 28 апреля 1774 г., из Казани // Там же, кн. IV.

438

В рапорте на имя Бибикова от 24 апреля, № 705 // Там же, кн. IV и VIII.

439

Предписание Деколонга Гагрину от 24 апреля 1774 г. // Там же, кн. VIII.

440

Письмо полковника Бибикова Гагрину от 21 апреля 1774 г. // Там же.

441

В Екатеринбурге находились: одна легкая полевая команда, горнозаводская и две гарнизонные роты, 500 человек вооруженных рекрут и два орудия // Московский архив Главного штаба, оп. 47 кн. VIII.

442

Рапорт Гагрина на имя А.И. Бибикова от 25 апреля 1774 г. // Там же.

443

В рапорте князю Щербатову от 3 мая 1774 г. // Там же.

444

Показания Муссы Имангулова // Там же, кн. III.

445

Донесение Лазарева князю Щербатову от 17 мая // Там же, кн. IX.

446

Во всеподданнейшем рапорте от 1 июня 1774 г., № 3 // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 230.

447

Экстракт о происшествиях после разбития Пугачева под Сакмарским городком, представленный Рейнсдорпом при рапорте Военной коллегии от 7 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

448

В воззвании от 4 апреля 1774 г., № 274 // Оренбургские ведомости, 1868 г., № 33.

449

Рапорт полковника Ступишина Военной коллегии от 10 января 1774 г. // Оренбургские ведомости, 1868 г., № 33.

450

От 2 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 420.

451

Рапорт генерала Фреймана князю Голицыну от 4 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

452

что комендант был повешен, а затем на той же странице упоминает, что он пережил пугачевщину и был потом комендантом в Верхнеуральске. Рассказ г. Мордовцева о взятии Магнитной не имеет никакой достоверности (см.: Отечественные записки, 1868 г., № 8—10, гл. VI).

453

Рапорты князя Голицына князю Щербатову от 1 и 5 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

454

Рапорт князя Голицына князю Щербатову от 6 мая // Там же.

455

Показания Пугачева, Василия Коновалова, Ивана Творогова и Белобородова // Гос. архив, VI, д. № 429, 505 и 512.

456

Чтения в Обществе истории и древностей, 1862, кн. III.

457

Во всеподданнейшем донесении от 1 июня 1774 г., № 3 // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 231.

458

Рапорт полковника Демарина князю Голицыну от 14 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

459

В рапорте Военной коллегии от 4 июня 1774 г., № 999 // Там же, кн. IV.

460

Показания Белобородова 30 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 429.

461

В письме генералу Рейнсдорпу от 26 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

462

Из прошлого // Исторический вестник, 1881, т. V, № 7, с. 674.

463

Ордер Деколонга генерал-майору Скалону от 27 мая 1774 г. // Исторический вестник, 1881, т. V, № 7, с. 674.

464

В ордере от 22 мая 1774 г. по Верхнеяицкой и прочим крепостям // Памятная книжка Оренбургской губернии на 1865 г.

465

Рапорт Деколонга Военной коллегии от 4 июня 1774 г., № 998; Письмо его генералу Рейнсдорпу от 26 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

466

В числе убитых был Чугуевского полка поручик Замошников.

467

В рапорте князю Щербатову от 22 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

468

Там же.

469

В журнале действий отряда Михельсона между прочим записано: «Сказывают, что орден сей назывался черная борода».

470

В рапорте князю Щербатову от 27 мая 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

471

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 8 июня 1774 г. // Там же.

472

В это время в отряде Михельсона находились команды Томского и Вятского пехотных полков, первого фузилерного полка и по одному эскадрону Санкт-Петербургского карабинерного, Архангелогородского карабинерного, Изюмского гусарского и Чугуевского казачьего полков, эскадрон, сформированный казанским купечеством, и команда мещеряков под начальством старшины Султана Мурада Янышева. За все время действий отряд потерял 40 человек убитыми, 140 человек ранеными и 140 лошадей выбывшими из строя.

473

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 1 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

474

В числе раненых был храбрый волонтер-поляк Врублевский, получивший семь ран копьями и стрелами.

475

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 3 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

476

Рапорт Фреймана князю Щербатову от 4 июня 1774 г., № 35 // Там же, кн. IX.

477

В письме от 21 июня 1774 г. // Там же, кн. X.

478

В рапорте князю Щербатову от 8 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

479

Там же.

480

Письмо воронежского губернатора Шетнева А.И. Бибикову от 11 апреля 1774 г., № 625 /У Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VIII.

481

В собственноручном письме без числа и месяца.

482

В письме от 30 августа 1774 г. // Архив Кабинета его императорского величества, особое дело о Пугачеве.

483

Указ Потапову от 21 июня 1774 г. // Архив канцелярии военного министерства. Высочайшие повеления, кн. № 68.

484

Всеподданнейший доклад поручика Василия Собакина 11 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 460.

485

Показания Мамаева // Гос. архив, VI, д. № 460.

486

В собственноручном письме от 22 мая // Там же, д. № 488.

487

Где жила тогда императрица.

488

Князю Вяземскому от 23 мая // Там же, д. № 460.

489

Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIII, 407.

490

См. указ Оренбургской секретной комиссии // Чтения, 1860, кн. II, с. 69. Ложные показания Мамаева // См. Русская старина, 1876, т. XVII, с. 53.

491

В письме без месяца и числа // Гос. архив, VI, д. № 460.

492

Всеподданнейшая записка князя Вяземского от 21 июня 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 460. По высочайше утвержденной конфирмации 7 июля 1774 г., Мамаев (Смирнов) сослан в Таганрог «в тяжкую работу», где и приказано его «содержать всю жизнь в оковах».

493

Архив Канцелярии военного министерства, высочайшего повеления, кн. № 68 // Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. № 207. Письмо Г.А. Потемкина графу З.Г. Чернышеву от 23 марта 1774 г. На основании этих данных, собственноручную записку императрицы, помещенную на с. 403 т. XIII Сборника Императорского исторического общества, следует отнести к марту месяцу, вместо апреля 1774 г.

494

В инструкции от 11 июня 1774 г. Мы приводим полный текст инструкции потому, что нам придется говорить о ней в будущем.

495

Показания Дубровского 27 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

496

Показания калмыка Кашкина и сотника Илькибаева 14 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X; Показания Перфильева 12 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 425.

497

В заголовке этого документа было написано: «Указ нашего императорского величества самодержца всероссийского верноподданным рабам, сынам отечества, наблюдателям общего спокойствия и тишины».

498

Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

499

Гос. архив, VI, д. № 420.

500

Экстракт из дела о Пугачеве // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

501

Рапорт Тимашева князю Голицыну 5 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

502

В письме Тимашеву без числа // Там же.

503

Рапорт Тимашева князю Голицыну от 11 июня 1774 г. // Там же.

504

Шифрованный рапорт Фреймана князю Щербатову от 20 июня 1774 г., № 41 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

505

В отряде Попова было 10 гарнизонных солдат, 400 вооруженных рекрут и 400 вооруженных мужиков.

506

Рапорт Пермской провинциальной канцелярии генералу фон Брандту 13 июня 1774 г. // Там же.

507

Рапорт полковника Шепелева князю Щербатову 7 июля 1774 г.

508

Рапорт канцеляриста С. Трубникова асессору Башмакову от 3 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

509

Гос. архив, VI, д. № 504.

510

В письме от 2 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

511

Рапорт асессора Башмакова генералу фон Брандту 13 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

512

В письме от 11 июня 1774 г. // Там же.

513

В рапорте от 17 июня 1774 г. // Там же, кн. X.

514

Всеподданнейшие рапорты князя Щербатова от 25 июня и 4 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV; Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 244.

515

В рапорте от 17 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

516

Князю Щербатову от 18 июня 1774 г. // Там же.

517

В письме от 18 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

518

Крепости Татищева и Сорочинская наполовину выжжены, Ильинская и Уртазымская – разорены и до основания выжжены, Магнитная – разорена, Карагайская, Петропавловская и Степная – разорены и сожжены, Троицкая и Губерлинская – разорены, Чебаркульская крепость и пригород Бирск – выжжены. Заводы: Воскресенский, Покровский, Верхоторский, Архангельский, Преображенский, Белорецкий, Симский, Каноникольский, Авзяно-Петров-ские, Котурский, Кигинский, Златоустовский и Вознесенский казенный – разорены и сожжены, население частью переколото, а частью забрано в толпу мятежников (Рапорт Рейнсдорпа Сенату от 7 июля 1774 г. и Военной коллегии от того же числа // Гос. архив, VI, д. № 512; Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV; См. также Русская старина, 1875, т. XII, с. 540).

519

Рапорт Михельсона князю Щербатову, 22 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

520

Письмо Александра Ивановича Дебресана князю Вяземскому от 20 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 425.

521

Паспорт ему выдан 22 января 1774 г. Рапорт ржевского воеводы секунд-майора Шишкина князю Вяземскому от 3 ноября 1774 г. // Там же.

522

Показания жены Долгополова 2 октября. Показания самого Долгополова 2 и 11 октября 1774 г. // Там же.

523

На Долгополове, по словам Творогова, был надет «зипун купеческого покроя, коричневого цвета, а шапка черная бархатная саратовским манером, околыш черный мерлушечий».

524

Он был давно уже женат.

525

Пугачев не упустил отобрать себе обещанные каменья, которые после его поимки и были найдены в кошельке. «Первый из них белый восточного хрусталя, сердца имеет фигуру, а другой – четвероугольный желтоватый и весь исцарапан» (см.: П.С. Потемкин во время Пугачевщины // Русская старина, 1870, т. II, с. 412).

526

Показания Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показания Ивана Творогова 27 октября 1774 г. Показания Долгополова 2 и 11 октября, 12 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 425, 505 и 512.

527

Показания Чумакова и Творогова // Там же, д. № 505.

528

Рапорт Башмакова Пермской провинциальной канцелярии от 19 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

529

Показания воеводы пригорода Осы поручика Пироговского // Гос. архив, VI, д. № 440.

530

Показания жителей Иргинского завода Тимофея Уткина и Афанасия Зорина 24 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

531

«Воеводу тамошнего [Пироговского], – доносил подполковник Попов князю Щербатову от 24 июня, – выбежавшие из Осы оправдывают, что он, не склоняясь сему вредному обществу предательству, удерживал Скрипицына, однако не мог».

532

Показания жителей Иргинского завода Тимофея Уткина и Афанасия Зорина 24 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

533

Верхоланцев. Пермские ведомости, 1864, № 2.

534

Показания воеводы Пироговского; Показания подпоручика Федора Минеева; Показания Белобородова 30 июля 1774 г.; Показания Ивана Творогова 27 октября 1774 г.; Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 429, 440, 505 и 512; Показания Рождественского завода расходчика Ивана Кондюрина 29 июня 1774 г.; Рапорты подполковника Попова князю Щербатову от 24 и 25 июня 1774 г.; Рапорт Брандта Военной коллегии от 27 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. V и X.

535

Рапорт подполковника Попова князю Щербатову от 21 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

536

Гос. архив, VI, д. № 416.

537

Показания подпоручика Минеева // Там же, д. № 440.

538

Показания канцеляриста Мирона Комарова и копииста Михаила Лапотникова 1 июля // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

539

Брандт, как мы говорили, предвидел беду, но устранить ее был не в силах (см. выше с. 238–239).

540

В рапорте Военной коллегии от 27 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. V.

541

Стрелки эти были взяты поровну от полков 2-го гренадерского и Томского пехотного (см. рапорт подполковника Макарова генералу Брандту от 26 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X).

542

В рапорте Военной коллегии от 27 июня 1774 г. // Там же, кн. V.

543

Письмо Брандта князю Щербатову 26 июня // Там же, кн. X.

544

Письмо Брандта князю Щербатову 24 июня // Там же, кн. IX.

545

В рапорте от 4 июля 1774 г., № 6 // Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 244.

546

В рапорте князю Щербатову от 29 июня 1774 г., № 1376 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

547

Рапорт полковника Обернибесова князю Щербатову от 23 июня 1774 г. // Там же, кн. IX.

548

Рапорт Обернибесова князю Щербатову от 3 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

549

Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

550

В рапорте князю Щербатову от 4 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

551

Журнал действий отряда Михельсона.

552

В рапорте князю Щербатову // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

553

В рапорте от 30 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

554

В рапорте генералу Брандту от 2 июля 1774 г. // Там же.

555

Рапорт Михельсона князю Голицыну от 3 июля 1774 г. из дер. Сляковой // Там же.

556

То же от 6 июля // Там же.

557

Рассказ г. Мордовцева о деятельности Михельсона и о состоянии края в это время не имеет исторической достоверности, как основанный на иностранных источниках, переполненных вымыслом и искаженными фактами.

558

Письмо генерала Брандта князю Щербатову от 24 июня 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

559

Рапорт капитана Коха князю Щербатову от 30 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

560

Записка Охлебинина, поданная князю Вяземскому // Архив кабинета его величества, д. о Пугачеве.

561

В мнении, поданном 2 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 444. См. также Записки академии, т. XXV, прилож. 4, с. 4.

562

Боженов. Н. Казанская история. Изд. 1847, ч. II, с. 83.

563

Владимиров В. Историческая записка о 1-й казанской гимназии. Изд. 1867 г., т. I, с. 126.

564

Рапорт Ларионова Брандту 3 июля // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

565

Владимиров В. Историческая записка о 1-й казанской гимназии, с. 126.

566

Гос. архив, VI, д. № 444.

567

В письме от 9 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

568

Императрице от 8 июля 1774 г. // Русская старина, 1870, т. II, с. 402.

569

Показания Ивана Творогова, Наума Белобородова, подпоручика Федора Минеева и поручика Пироговского // Гос. архив, VI, д. № 429, 440 и 505.

570

Гос. архив, VI, д. № 489.

571

Письмо П.С. Потемкина к Г.А. Потемкину от 12 июля 1774 г. // Русская старина, 1870, т. II, с. 403.

572

Показания Белобородова, поручика Пироговского и подпоручика Минеева.

573

Верхоланцев. Пермские губернские ведомости, 1864, № 2.

574

Аттестат, выданный Неклюдову Потемкиным // Московский архив Главного штаба, оп. 194, ев. 33, л. 197.

575

Гос. архив, VI, д. № 489.

576

Донесение П.С. Потемкина от 12 августа 1774 г. // Там же, д. № 431.

577

Показания Федора Чумакова, Ивана Творогова и Софьи Дмитриевой // Там же, д. № 505 и 506; См. также: Русская старина, т. XVI, с. 506.

578

Всеподданнейшее донесение графа П. Панина от 10 октября 1774 г. // Сборник Исторического общества, т. VI, 164.

579

Преосвященному Крутицкому от 14 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

580

Бантыш-Каменскому от 7 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

581

Игумен сожженного Ивановского монастыря архимандриту Платону в письме от 20 июля 1774 г. // Там же.

582

Баженов Н. Казанская история. Изд. 1847 г., т. II, с. 85.

583

Показания купца Сухорукова. Казанские губернские ведомости, 1843, № 44.

584

Казанские губернские ведомости, 1844, № 36.

585

Показания купца Сухорукова. Казанские губернские ведомости, 1843, № 44.

586

Предложение губернатора фон-Брандта пермской провинциальной канцелярии от 17 июля 1774 г. Пермский сборник, ч. I, с. 97.

587

Письмо князя Щербатова графу З.Г. Чернышеву от 1 августа 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV. Цифры эти не сходятся с помещенными у Пушкина (Сочинения, т. VI, 73) и в Казанском биржевом листке, 1874, № 54. В этом последнем, в статье «Казань 12 июля 1774 года», много неверного. Рассказ, что над Казанью развевалось белое с раскольничьим крестом знамя принадлежит к числу вымыслов.

588

Донесение Вениамина Св. Синоду 15 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

589

Вениамин Пуцек-Григорович, митрополит казанский. Казанские губернские ведомости, 1844, № 36.

590

В письме Г.А. Потемкину от 12 июля 1774 г. Русская старина, 1870, т. II, с. 403.

591

Что на народ нельзя положиться (фр.).

592

В собственноручном письме от 23 июля 1774 г. // Русская старина, 1875, т. XIII, с. 118.

593

Пермские губернские ведомости, 1864, № 2.

594

Журнал военных действий отряда Михельсона. Рукописная книга из собрания графа А. Уварова за № 559.

595

В рапорте князю Щербатову от 13 июля 1771 г. Рапорт этот напечатан Д. Анучиным в «Военном сборнике» (1871, № 5, с. 265).

596

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 13 июля 1774 г.

597

Всеподданнейший рапорт П. Потемкина 15 июля // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 286.

598

В рапорте князю Щербатову от 16 июля 1774 г.

599

Императрице от 22 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

600

Во всеподданнейшем рапорте от 15 июля 1774 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 287.

601

Указ Военной коллегии от 22 июля 1774 г.; Указ Сенату 31 августа 1774 г // Архив Сената, высоч. повеления и копии их. Кн. 136 и 208.

602

Майор Дуве получил 303 души, капитан Олсуфьев – 207 душ, ротмистр князь Енгалычев – 202 души, ротмистр Домогацкий – 203 души, поручик Фукс – 150 душ, поручик Тутолмин и барон Игельстром – вместе 302 души, поручики барон Дельвиг и Венгерский – вместе 302 души, подпоручик Амбразанцев – 147 душ, прапорщик Ржевский – 80 душ, подпоручики Блохин и Быков – вместе 200 душ, корнеты Селиванов, Петин и Ейман – вместе 250 душ и гарнизонный капитан Алексеев – 200 душ. Майору Харину, ротмистру Демьянову, капитану Кандышевскому, поручику Зелинскому, квартирмейстеру Яковлеву, прапорщикам Скупицкому, Рыкову, Зверинскому, Иванову и адъютанту Тарееву пожаловано по сту рублей пожизненной пенсии. Находившийся при отряде Михельсона польский конфедерат Пулавский награжден чином (см. всеподданнейшее донесение П. Потемкина от 7 августа // Гос. архив, VI, д. № 489).

603

Указ князю Голицыну от 25 июля 1774 г., № 379. Сравни письмо Екатерины Г.А. Потемкину // Сборник Императорского исторического общества, т. XIII, с. 437.

604

П.С. Потемкину в письме от 23 июля // Русская старина, 1875, т. XIII, с. 119.

605

Указ казанскому губернатору от 25 августа // Архив Сената, кн. № 208.

606

Письмо Прокофия Демидова Михельсону от 8 января 1775 г. // Русский архив, 1873, № 11, с. 2234.

607

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 17 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

608

К неизвестному // Гос. архив, VI, д. № 489.

609

Предписания Брандта и Потемкина графу Меллину от 14 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

610

Рапорт графа Меллина князю Щербатову от 15 июля 1774 г. // Там же.

611

Письмо Брандта князю Щербатову от 15 июля 1774 г. // Там же.

612

Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 287.

613

В письме Бантыш-Каменскому от 24 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

614

Письмо генерала Брандта князю Щербатову от 19 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X. По сентенции секретной комиссии 13 августа, Белобородову было дано в Казани 100 ударов кнутом, а затем он отослан в Москву, для публичного отсечения головы. 5 сентября казнь эта была совершена. «Великие тысячи смотрителей были, – писал князь Волконский к Г.А. Потемкину, – он прощался с народом, признал себя виновным перед Богом и государем и что сия ему казнь достойна» (Лебедев П. Графы Н. и П. Панины, с. 322).

615

Переплет (?) по повелению его высокографского сиятельства графа П.И. Панина о присылке к его сиятельству о злодее Пугачеве ведомости // Казанские губернские ведомости, 1867, № 33.

616

Показания пойманных // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

617

В письме от июля 1774 г. // Архив Кабинета его величества, особое дело о Пугачеве.

618

Г. Анучин в своей статье «Граф Панин» (Русский вестник, 1869, т. 80, с. 30) говорит, будто, еще будучи под Казанью, Пугачев приказал читать перед своими толпами манифест, что он пойдет в Москву принять царство. Манифеста этого мы не видали, да и в показании многочисленных участников мятежа нигде не упоминается об этом.

619

Письмо генерала Брандта князю Щербатову от 18 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

620

В рапорте князю Щербатову от 17 июля 1774 г. // Там же.

621

Гос. архив, VI, д. № 489.

622

В собственноручном письме от 18 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

623

Впрочем, вы знаете, князь, что злодей найдет везде шайки и что он наделает много зла, перейдя Волгу. Я ожидаю ваше сиятельство с крайним нетерпением (фр.).

624

Всеподданнейший рапорт князя Щербатова от 22 июля 1774 г. // Там же, кн. IV.

625

Рапорт князя Голицына князю Щербатову от 13 июля 1774 г. // Там же, кн. X.

626

В рапорте от 19 июля 1774 г., № 1465 // Там же.

627

Рапорт Муфеля князю Щербатову 16 июля // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

628

Рапорт Обернибесова князю Щербатову от 19 июля // Там же.

629

В письме преосвященному Крутицкому от 14 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

630

Во всеподданнейшем рапорте от 22 июля 1774 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 288.

631

В рапорте князю Щербатову от 21 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

632

Письмо Брандта князю Щербатову от 20 июля 1774 г. // Там же.

633

Всеподданнейший рапорт князя Щербатова от 22 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

634

Гос. архив, VI, д. № 414 и 415. Манифест этот был издаваем несколько раз, и под ним были подписаны числа: 18, 20, 28 и 31 июля 1774 г. Под последним числом, но с некоторыми изменениями он напечатан Я.К. Гротом в «Записках академии» (т. XXV, приложение № 4, с. 53) и в «Русской старине» (1875, № 11, с. 441).

635

Всеподданнейший рапорт князя Щербатова от 22 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

636

Рапорт Михельсона князю Щербатову 25 июля 1774 г. // Там же, кн. X.

637

Одну из таких сцен можно найти в статье «Емельян Пугачев» (Русская старина, 1873, т. VIII, с. 807).

638

Села Алферьева, Алатырского уезда, в прошении, поданном 23 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 416.

639

Об этих жестокостях см.: Казанские губернские ведомости, 1860, № 28.

640

Манифест императрицы от 1 сентября 1774 г. Записка князя Вяземского Сенату от 25 августа. По этой записке поручик Лука Лихутин произведен в секунд-майоры, голова Василий Беляков и бургомистр Алексей Беляков – в титулярные советники, 19 купцов и один солдатский сын получили шпаги.

641

Донесение Антония, епископа нижегородского, Синоду 16 августа 1774 г. Арх. Синода, д. № 8.

642

Рапорт Курмышской инвалидной команды в контору Военной коллегии от 27 июля 1774 г.

643

В записках Д.Б. Мертвого офицер этот назван Сердешевым, а в следственном деле Сюльдяшевым. См. Московский архив Главного штаба, оп. 95, ев. 564, д. № 28.

644

Показания сержанта Михаила Лосева // Гос. архив, VI, д. № 447; Показания прапорщика Сюльдяшева // Там же, д. № 453.

645

Показания сержанта Харитонова // Там же.

646

Деньги эти были приготовлены к отправлению во Владимир.

647

Показания Сюльдяшева // Гос. архив, VI, д. № 453.

648

Показания Пугачева 4 и 17 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512; Донесение алатырского духовенства преосвященному Антонию, епископу нижегородскому // Архив Синода, д. № 4; Показания подпоручика Косоговского и мнение учрежденного в Москве кригсрехта 10 марта 1775 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 95, ев. 564, д. № 28. Сюльдяшев и Косоговский были лишены чинов и сосланы в Таганрог на поселение. В Алатырском уезде было убито 65 человек мужчин и женщин; разграблено в уезде 33 дома и в городе 38 домов. К Пугачеву присоединилось 224 человека городских жителей // Гос. архив, VI, д. № 447.

649

Указ самозванца от 26 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

650

Князю Щербатову от 1 августа 1774 г. // Там же, д. № 490.

651

Об этой вдове упоминает Рунич в своих записках (Русская старина, 1870, т. II, с. 237), но все, что говорит он о действиях войск, то неверно.

652

Рапорт подпоручика Иванова генералу Брандту от 4 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

653

Манифест самозванца от 28 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 415.

654

Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. // Там же, д. № 512. Показания архимандрита Александра от 23 августа 1774 г. // Архив Синода, секрет, оп., д. № 4. По мнению П. Потемкина, с архимандрита Александра следовало публично снять сан «и перед всем народом, через три дня, объявлять самому ему вину свою, принося при том молитвы Вышнему о прощении его преступлений, а потом определить в монастырь на вечное покаяние». Синод определил: одеть его в простую монашескую одежду, вывести на публичное место и, в присутствии архиепископа казанского и народа, прочтя ему тяжкие его преступления, лишить монашеского звания: снять одежду, остричь волосы на голове и бороде, переименовать прежним мирским именем и, одев в простое мужичье платье, отдать на светский суд в учрежденную в Казани секретную комиссию. П.С. Потемкин отступил от определения Синода и устроил особую церемонию для расстрижения архимандрита. В 12 часов дня 13 октября Александр был приведен в оковах из секретной комиссии прямо в алтарь, где в тех же оковах облачен в архиерейское облачение, «причем солдаты с оружием и с примкнутыми штыками у северных алтарных дверей стояли». Протопоп и протодиакон вывели Александра на средину церкви, где и стоял он до тех пор, пока П.С. Потемкин, губернатор, преосвященный архиепископ казанский Вениамин и прочие не вышли на улицу перед соборную колокольню. Там, при собрании многочисленной толпы народа, прочтен был приговор, а затем Александру обрезали волосы на голове и бороде, одели в мужицкий кафтан и отвели потом опять в секретную комиссию. «При сем печальном позорище, – писал архимандрит Платон Любарский Н.Н. Бантыш-Каменско-му от 16 октября (Гос. архив, VI, д. № 527), – народ оказывал сожаление и страх. Указом [Синода] хотя велено вывесть его только в одной монашеской одежде, яко уж монаха, а не архимандрита, ибо в том же указе написано, что все духовные, с того времени как в преступление впали, уже ев. сана лишились и подпали проклятию, то и оный архимандрит уже не архимандрит и священник, а простой монах. Однако Потемкин для большого народу знать внушения его проступка приказал в святых одеждах на публичное место вывесть».

655

В рапорте от 22 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. X.

656

В рапорте князю Щербатову от 24 июля 1774 г. // Там же.

657

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 25 июля 1774 г. // Там же.

658

В рапорте князю Щербатову от 24 июля 1774 г. // Там же.

659

В рапорте князю Щербатову от 4 августа // Гос. архив, VI, д. № 490.

660

Таким образом были спасены воевода Василий Обрезков с женою, майор Столбов, жены майора Клескина, поручика Лихутина, Лукина и Мертвого с двумя дочерями.

661

Письмо нижегородского губернатора Ступишина князю А.А. Вяземскому от 6 мая 1775 г. // Гос. архив, VI, д. № 453.

662

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 1 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490.

663

Рапорт Михельсона князю Щербатову от 3 августа 1774 г. // Там же.

664

Письмо Ступишина Михельсону от 31 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490.

665

Всеподданнейшее донесение князя Щербатова от 1 августа 1774 г., № 9 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

666

В собственноручном письме от 8 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. V.

667

Указ Военной коллегии от 8 июля // Там же, оп. 47, кн. V.

668

Указ князю Щербатову от 8 июля // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 212. Впоследствии императрица не допустила к себе князя Щербатова и поручила допросить его Военной коллегии. 15 августа фельдмаршал князь Александр Голицын писал графу З.Г. Чернышеву: «Ее императорское величество высочайше указать соизволила объявить вашему сиятельству нижеследующее: запишите мой указ в Военной коллегии, чтоб по приезде князя Ф.Ф. Щербатова с него взяли ответ и отчет, для чего злодею переход через Каму не был прегражден и что удерживало большую часть войск около Оренбурга, когда преследование злодея долженствовало быть наиглавнейший предмет» (см. Московский архив Главного штаба, оп. 95, св. 563, д. № 42). Результатом этого допроса был рапорт, представленный Военной коллегии, но признанный неудовлетворительным. Не допущенный до императрицы, князь Щербатов в октябре 1774 г. подал прошение об увольнении его по слабости здоровья от воинской и статской службы. На докладе Военной коллегии 9 января 1775 г. последовала высочайшая резолюция: «быть по сему», и князь Щербатов был уволен без всяких наград (Там же, оп. 31, кн. 54, № 252).

669

Указы Военной коллегии князю М.Н. Волконскому от 8 и 9 июля за № 328 и 332 // Там же, оп. 47, кн. V; Письмо Екатерины II князю Волконскому от 9 июля // Восемнадцатый век, изд. Бартенева, кн. I, с. 111. Замечательно, что Краснощеков был неграмотен, и все рапорты подписывал за него сотник Протопопов.

670

В черновом рескрипте, написанном рукою Г.А. Потемкина, числа нет, но из рапорта князя П.М. Голицына (от 2 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 498) видно, что он получил два письма Екатерины от 7 и 15 июля. Рескрипт этот напечатан в XIII т. Сборника Императорского исторического общества, но неверно отнесен к 13 октября 1773 г., и в заголовке неправильно обозначено, что он адресован на имя Кара. В октябре 1773 г. Г.А. Потемкин не мог писать проектов рескрипта, потому что он был тогда еще в Турции.

671

Всеподданнейший рапорт князя Голицына 2 августа 1774 г. // Военноученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 290.

672

Рапорт князя Голицына Военной коллегии от 4 августа 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

673

Во всеподданнейшем донесении от 2 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

674

В собственноручном письме от 16 июля 1774 г. // Военно-ученый архив, отд. I, д. № 104 (А), л. 294.

675

Т. е. войска, находившиеся под начальством князя Щербатова.

676

Графу П.И. Панину в письме от 22 июля 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 74.

677

Архив Гос. совета, т. I, с. 454.

678

Впоследствии генерал-прокурор.

679

Жизнь и деяния князя Г.А. Потемкина // Русский архив, 1867, с. 1022.

680

Записка графа 3. Чернышева Военной коллегии от 21 июля 1774 г.

681

В депеше графу Суффольку от 24 июля 1774 г. Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 423.

682

Письмо Екатерины князю Волконскому от 23 июля // Гос. архив, VI, д. № 503. Привезшие это известие курьеры, полковник граф Румянцев и князь Гавриил Гагарин, были пожалованы: первый – генерал-майором, а второй – камер-юнкером (см. Архив Сената, кн. 208).

683

От 23 июля // Русская старина, 1875, т. XIII, с. 117.

684

Во всеподданнейшем донесении от 7 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

685

Необходимо сделать примечание, что Петр I был турками под Прутом заперт и совершен мир по воле Порты. Ваше императорское величество оружием победоносным принудили заключить мир Порту по изволению вашему точно в тот день, т. е. 10-го числа июля. Великая Екатерина отмстила обиду, причиненную великому Петру. (Примеч. П.С. Потемкина.)

686

Записка императрицы Г.А. Потемкину // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIII, с. 419.

687

Указ Военной коллегии князю Долгорукову от 29 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. У.

688

Указ Военной коллегии князю Волконскому от 28 июля 1774 г. // Журнал секретной экспедиции // Московский архив Главного штаба, кн. 54, л. 178.

689

Указ императрицы Военной коллегии 29 июля 1774 г.

690

От 28 июля // Семнадцатый век, кн. I, с. ИЗ.

691

Записки Болотова, т. III, с. 378.

692

Ведение из московских департаментов Сената петербургским, 7 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

693

В письме от 23 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

694

Рапорт князя Волконского Военной коллегии от 29 июля 1774 г., № 121 // Там же. Всеподданнейшее донесение его же от 4 августа. Московский архив министерства иностранных дел.

695

Постановление московского дворянства от 3 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527. Князь Волконский обязался поставить 12 гусаров.

696

Всеподданнейшее письмо князя Волконского от 19 августа 1774 г. // Там же, д. № 503. Впоследствии, по переменившимся обстоятельствам, корпус этот не был окончательно сформирован.

697

Во всеподданнейшем донесении от 4 августа 1774 г. // Московский Архив министерства иностранных дел.

698

Письмо графа П.И. Панина к графу Н.И. Панину от 26 июля 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 77.

699

Там же, с. 79.

700

От 26 июля // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 78.

701

Там же, т. XIII, с. 421.

702

Там же, с. 420.

703

Указ Сенату от 29 июля 1774 г. // Архив Сената, именные указы, кн. № 136.

704

В рескрипте от 29 июля 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 82.

705

Открытый указ императрицы от 29 июля 1774 г. // Там же, с. 84.

706

Письмо графа Н. Панина к графу П. Панину от 2 августа 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 86.

707

Письмо Екатерины II графу Панину от 29 июля. Сборник Императорского исторического русского общества, т. VI, с. 86.

708

В письме от 30 июля 1774 г. // Восемнадцатый век, кн. I, с. 115.

709

Записки Академии наук, т. III.

710

Всеподданнейшее письмо князя Волконского императрице от 3 августа 1774 г. // Восемнадцатый век, кн. I, с. 116.

711

В Великолуцком полку было 46 офицеров, 1581 нижних чинов; в Владимирском драгунском – 21 офицер, 723 нижних чина; в двух эскадронах Венгерского гусарского – 12 офицеров, 292 нижних чина; в донском Краснощекова – 1 офицер, 486 нижних чинов – всего 3162 человека (Гос. архив, VI, д. № 490. «Материалы для истории Пугачевского бунта» Я.К. Грота // Записки Академии наук, т. III, с. 29 (Приложение).

712

Рапорт князя Долгорукого Военной коллегии от 15 августа 1774 г., № 680 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. V.

713

В письме от 30 июля 1774 г. // Сборник исторического общества, т. VI, с. 86.

714

Полки: 2-й гренадерский, Владимирский, Томский, Нарвский, Великолуцкий, Воронежский, Ладожский, гренадерская рота Вятского и 2 роты Алексопольского полков.

715

Легкие полевые команды: 1, 6, 7, 8, 16, 22, 23, 24 и 25-я.

716

Четыре батальона оренбургских, 3 казанских, 1 нижегородский, 3 московских, 2 царицынских, 1 саратовский и 4 астраханских.

717

Санкт-Петербургский и Архангелогородский карабинерные, Владимирский драгунский, Лейб-кирасирский, Смоленский конный, Чугуевский казачий, Изюмский гусарский, 4 эскадрона Венгерского гусарского и 7 поселенных гусарских эскадронов.

718

Ведомость войскам, приложенная при указе Военной коллегии графу Панину 30 июля 1774 г. [/ Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. V.

719

Всеподданнейшее донесение князя Волконского от 10 августа // Гос. архив, VI, д. № 503. Письмо его же П.С. Потемкину от 22 августа // Там же, д. № 489.

720

Всеподданнейшее донесение графа П. Панина от 3 августа 1774 г. Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 90.

721

Всеподданнейшие донесения графа П. Панина 4 и 10 августа 1774 г. // Там же.

722

От 10 августа 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 99.

723

Ордер графа П. Панина полковнику Древицу от 9 августа // Гос. архив, VI, д. № 490; См. также Записки Академии наук, т. XXV, приложение № 4, с. 8.

724

От 15 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490. См. также Записки Академии наук, т. XXV, приложение № 4, с. 14.

725

Всеподданнейшее донесение графа Панина от 19 августа 1774 г., № 8 // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 114.

726

Всеподданнейшее донесение графа П. Панина от 10 августа 1774 г. // Там же, с. 100.

727

Постановление Синода 20 августа // Архив Синода, д. № 5.

728

Архимандритам, игуменам, пресвитерам, диаконам, монашествующим и всему причту. См. приложение № 1.

729

Показания Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показания Долгополова 12 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 425 и 512.

730

Показания Долгополова 12 ноября 1774 г. Сочиненное письмо было напечатано сначала в «Москвитянине» (1845, № 9), а потом перепечатано в сборнике «Восемнадцатый век» (кн. I, с. 365). Оно озаглавлено так: «Копия с письма яицких казаков к кн. ЕГ. Орлову».

731

Перифраз этого письма передан Руничем неверно. См.: Русская старина, 1870, т. II, с. 221.

732

Отрывок этот помечен 8 августа и напечатан в Сборнике Имперского русского исторического общества, т. XIII, с. 432 и 433.

733

От 8 августа 1774 г. // Восемнадцатый век, кн. 1, с. 118 и 119.

734

Наставление, данное императрицею капитану Галахову от 8 августа 1774 г. /у Соч. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 194 (прилож.); Сб. Императорского русского исторического общества, т. XIII, с. 433.

735

Письмо от 9 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 488.

736

Всеподданнейшее донесение князя Волконского от 13 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. 503; Письмо князя Волконского князю Вяземскому от 13 августа // Архив кабинета его величества.

737

Показания секунд-майора Герасимова от 6 октября 1774 г // Гос. архив, VI, д. № 453.

738

Указ этот по своему содержанию весьма близок к тому, который был отправлен в Саранск и приведен нами выше // Гос. архив, VI, д. № 420.

739

Показания секунд-майора Гаврилы Герасимова от 6 октября 1774 г. // Там же, д. № 453.

740

Ср. письмо Державина П. Потемкину // Древняя и новая Россия, 1877, № 3, с. 236.

741

Объявление это было подписано Андреем Козновым. См. Гос. архив, VI, д. № 453.

742

Там же.

743

Показания Герасимова, купца Андрея Кознова, купца Бориса Елизарова, секретаря Тихона Андреева, прапорщика Ильи Григорьева // Гос. архив, VI, д. № 453; Рапорт Пензенской провинциальной канцелярии Сенату 28 августа 1774 г. // Там же, д. № 504.

744

Рапорт Муфеля от 5 августа 1774 г. // Там же, д. № 490.

745

Рапорт графа Меллина князю Щербатову от 4 августа; Ордер графа Меллина секретарю Андрееву от 5 августа 1774 г. // Там же, д. № 453 и 490.

746

Яков Линев в письме к неизвестному от 16 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

747

Рапорт Чемесова князю Вяземскому от 16 августа // Архив Кабинета его императорского величества.

748

Рапорт керенской воеводской канцелярии Сенату 12 августа // Гос. архив, VI, д. № 450; Рапорт графа П.И. Панина Военной коллегии от 8 сентября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 85, ев. 53.

749

В рапорте графу П.И. Панину от 10 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 452.

750

Донесение архимандрита Исаакия графу // Архив Синода, д. № 14.

751

Рапорт майора Лукина графу Панину от 10 сентября 1774 г. Показания Овсянникова // Гос. архив, VI, д. № 452. Всеподданнейшее донесение графа П.И. Панина от 17 сентября 1774 г. // Сборник русского исторического общества, т. VI, 143. См. также: Лукин И.Ф. Жизнь старого русского дворянина // Русский архив, 1865, № 8, с. 917.

752

Гос. архив, VI, д. № 452.

753

От 13 августа 1774 г. // Там же, д. № 489.

754

Показания Юматова // Гос. архив, VI, д. № 512. Юматов был настолько прост, что, рапортуя Пензенской провинциальной канцелярии о происшествии в Петровске, также подписался полковником, за что и был высечен плетьми два раза графом Меллиным, вскоре после того прибывшим в Петровск.

755

Рапорт Петровской воеводской канцелярии в Пензенскую провинциальную от 13 августа 1774 г. // Там же, д. № 504.

756

Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. Показания казака Парфена Бекренева 14 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512; Московский архив Главного штаба, оп. 194, кн. 45.

757

Казаки ошибочно и по незнанию показали, что были определены в полк яицкого казака Афанасия Петрова.

758

Показания есаула Мелехова и хорунжего Малахова // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV. Показание это напечатано П.К. ГЦебальским в его книге «Начало и характер Пугачевщины» (прилож., с. 105). Рассказ, помещенный в «Древней и новой России» (1877, № 3, с. 237), расходится с показаниями участников.

759

В письме от 9 мая 1774 г.

760

Перемена эта заключалась в том, что Пугачев был разбит и с незначительным числом сообщников бежал на север, в Башкирию.

761

В собственноручном письме князю А.А. Вяземскому от 20 мая, из Саратова.

762

Гос. архив, VI, д. № 454.

763

Письмо Кречетникова князю Щербатову от 14 июня 1774 г., № 1016 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IX.

764

В предписании от 6 августа 1774 г.

765

Рапорт Бошняка Военной коллегии 16 октября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV. Рапорт этот составляет копию с рапорта, представленного Бошняком графу П.И. Панину от 11 октября и напечатанного Я.К. Гротом в приложении к Сочинениям Державина.

766

Рапорт полковника Бошняка астраханскому губернатору Кречетникову 25 июля 1774 г. Постановление комиссии от 24 июля // Гос. архив, VI, д. № 454.

767

Рапорт полковника Бошняка астраханскому губернатору от 25 июля 1774 г. и «Журнал конторы опекунства иностранных» Ц Гос. архив, VI, д. № 454.

768

Предписание князя Щербатова полковнику Бошняку от 22 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

769

Письмо Новосильцова Державину от 26 июля. См. Державин. Сочинения, т. V, с. 143.

770

Рапорт полковника Бошняка генералу Кречетникову от 26 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454. Как это донесение, так и некоторые другие напечатаны Я.К. Гротом в приложении к Сочинениям Державина.

771

От 26 июля 1774 года. Державин. Сочинения, изд. 1869 г., т. V, с. 144.

772

Князю Щербатову от 27 июля 1774 г. Державин. Сочинения, т. V, с. 146 и 147.

773

В письме от 27 июля 1774 г. // Там же, с. 148.

774

«Журнал конторы опекунства иностранных дел», представленный Кречетникову от 18 сентября // Гос. архив, VI, д. № 454.

775

В рапорте Кречетникову от 1 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454.

776

В письме от 29 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV. Письмо это напечатано Я.К. Гротом в приложениях к Сочинениям Державина.

777

Посланная бумажка была следующего содержания: «Крепостию называется огражденное искусством, по правилам военного укрепления, или фортификации, место. В таком месте для обороны от неприятелей потребны инженерные офицеры и при них разного рода мастеровые, смотря по существу той крепости; также необходима к обороне нужная артиллерия, арсеналы и магазины с ее припасами и пороховые погреба, а потом и немалая артиллерийская команда. Все оные люди, орудия и снаряды должны зависеть от одной особы, знающей искусство укреплять и оборонять; оная особа, по принятому обыкновению, называется комендантом или повелителем той крепости, которая ему и поручается, яко хозяину.

В Российском государстве есть два сорта комендантов, из коих первые, кои, как выше упомянуто, по справедливости могут называться комендантами или повелителями, а потому и хозяевами вышеписанных крепостей. Другой же сорт комендантов определяется для сыску воров и разбойников и для препровождения из них пойманных от места до места и для других надобностей и караулов, и то по требованиям губернских, провинциальных и воеводских канцелярий, тако ж и прочих случающихся во многих городах присутственных мест. В городе Саратове нет никакой ограды, искусством и по правилам военной архитектуры расположенной, а потому нет ни инженерной, ни артиллерийской команды, ниже воинских снарядов, кои до обороны крепости принадлежат. Равным образом не положено при батальоне и мастеровой роты, которые единственно для починки крепостей по последнему штату учреждены; город же управляется воеводскою канцеляриею и магистратом, равно как и все приписные и неукрепленные города, следовательно, и определенный в нем комендант не хозяин в городе, но повелитель токмо учрежденного здесь для упомянутых надобностей батальона, из коего по требованию присутственных мест должен отряжать потребное число людей по случающимся казенным нуждам».

778

То есть что зовет к себе старшого.

779

В тайном наставлении или инструкции, данной А.И. Бибиковым лейб-гвардии поручику Державину, было сказано, что он посылается в Малыковку (ныне г. Вольск) для исполнения следующих поручений: 1) В случае разбития Пугачева под Оренбургом и бегства его на Иргиз обратить «все возможное старание к тому, чтоб узнать тех людей, к коим бы он в таком случае прибегнуть мог, или, по крайней мере, через кого вы о них узнать можете, а узнавши, расположите таковые меры, чтоб сей злодей поимки избегнуть не мог». 2) До разбития самозванца Державину поручалось употребить старание, «чтоб узнать о действиях и намерениях злодея и его толпы, их состояние и силу, взаимную между ними связь, и чем подробнее и обстоятельнее вы узнаете, тем более и заслуги вашей».

Средствами для исполнения этого поручения главнокомандующий считал: обещание награды, денежные выдачи, посылку надежных людей в стан самозванца, наблюдение над образом мыслей населения, убеждение жителей, что принявший на себя титул императора есть самозванец, государственный злодей и изменник. «Впрочем, я, – прибавлял Бибиков в конце своего наставления, – полагаясь на искусство ваше, усердие и верность, оставляю более наблюдение дела, для которого вы посылаетесь, собственной вашей расторопности. И надеюсь, что вы как все сие весьма тайно содержать будете, так не упустите никакого случая, коим бы не воспользоваться, понимая силу прямую посылки вашей (Сочинения Державина с примеч. Я.К. Грота, т. V, с. 10–14). Вот все полномочия и цель посылки Державина. Они весьма далеки от права вмешательства в какие бы то ни было административные распоряжения, далеки и от того, чтобы по требованиям последнего исполнять все. Посылая Державина в Малыковку, главнокомандующий А.И. Бибиков ограничил район его действий тем, что просил содействия в порученной ему должности только малыковских дворцовых правителей и астраханского губернатора, как хозяина той губернии, в которую посылался молодой поручик. К сожалению, поэт увлекся до того, что считал ненужным повиноваться распоряжениям губернатора, считал свое положение выше власти, предоставленной губернаторам, и называл себя человеком, «которому препоручено сохранение здешних мест от злодейских нападений».

780

Рапорт полковника Бошняка генералу Кречетникову от 30 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454.

781

От 24 июля 1774 г. // Там же.

782

Кречетникову от 2 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454.

783

Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

784

Когда постановление это было окончательно составлено, тогда Бошняка в присутствии уже не было, и он не подписал его.

785

Записка капитана Николая Свербеева, поданная генерал-прокурору князю Вяземскому // Архив Кабинета его императорского величества, особое дело о Пугачеве.

786

Письмо Державина Потемкину от 2 августа 1774 г. // Державин. Сочинения, т. V, с. 156.

787

Письмо Бошняка Державину от 3 августа 1774 г. // Там же, с. 157.

788

Предписание Кречетникова Бошняку от 27 июля // Там же, с. 158.

789

В письме Бошняку от 3 августа 1774 г. // Там же.

790

«Вручитель сего, – писал Бибиков Кречетникову, – лейб-гвардии Преображенского полка подпоручик Державин отправлен от меня в ваш край по Высочайшему е. и. в. именному повелению. Он, по возложенному на него делу, будет иногда утруждать вас просьбами своими, почему покорнейше вас прошу показать ему, во всякое время, скорое и всевозможное вспоможение, пребывая» и проч.

791

«Оный Державин, – писал Кречетников Бошняку, – от 27 июля (как и вам известно), и при бытности моей в Саратове находился в предохранение злодейских нашествий по р. Иргизу с своею командою, где и не видавши никакой опасности, требовал себе вспоможения и приполнения военных людей не только от меня, по и от конторы опекунства иностранных» {Державин. Сочинения, т. V, с. 157).

792

Сообщение Державина Бошняку от 3 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454; См. также Державин. Сочинения, т. V, с. 158.

793

Державин успел вселить уверенность в население, что он действительно уполномоченный. «Сего года июля месяца в последних числах, – показывал И ноября 1774 г. купец Кобяков, – приезжал в Саратов гвардии офицер Державин с высочайшим ее императорского величества повелением, чтоб, в случае нападения от злодея Емельки и его толпы, сделать для укрепления города осадную земляную крепость саратовскому купечеству и всем тамошним градским жителям». Г. Анучин (Граф Панин – усмиритель Пугачевщины // Русский вестник, 1869, т. 80, с. 53) обвиняет во многом Кречетникова, но после приведенных выше документов обвинение это едва ли справедливо. Ссылка автора на письмо Ладыженского к Державину не может служить доказательством, как написанное человеком недовольным, и притом из фактических данных мы знаем, что силы Кречетникова преувеличены более чем вдвое.

794

От 9 августа 1774 г. Державин. Сочинения, т. V, с. 172.

795

Грот Я.К. Жизнь Державина, изд. 1880 г., с. 171. Рапорт счетчика Ащеулова, купца Пивоварова и отставного ротмистра Огарева без числа // Гос. архив, VI, д. № 454.

796

Письмо М. Жукова М.Я. Маслову от 11 августа 1774 г. // Архив Кабинета его императорского величества.

797

Рапорт полковника Бошняка графу П.И. Панину от 11 октября 1774 г. По высочайше утвержденному 29 мая 1775 г. докладу Сената, за сохранение этой суммы Алексеев пожалован чином капитана и ему выдана тысяча рублей // Архив Сената, именные указы, кн. 137, л. 259.

798

Рапорт Бошняка Военной коллегии от 16 октября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

799

Грот Я.К. Жизнь Г.Р. Державина, изд. 1880 г., с. 169.

800

Некоторые могут найти отъезд этот естественным, но нам кажется, что защита города и борьба с главными силами мятежников важнее усмирения 500 человек волнующихся и что Державину, бравшему на себя всю ответственность на словах, следовало исполнить ее и на деле. Державин уехал из Саратова по тем же соображениям, по которым он бежал из-под Петровска.

801

Гос. архив, VI, д. № 454.

802

Полковник Бошняк и майор Семанж определяют силы мятежников в 4 тысячи человек, Мелехов и Малахов – в 10 тысяч человек, а сам Пугачев говорил, что у него было не более 3 тысяч человек.

803

Показания Кобякова 11 ноября 1774 г.; Показания Матвея Протопопова // Гос. архив, VI, д. № 512; Показания нижних чинов саратовского батальона // Московский архив Главного штаба, оп. 94, св. 17, д. № 21; оп. 95, св. 564, д. № 90.

804

Показания Салманова 26 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 453 и 512.

805

По лишении всех прав состояния Салманов сослан в Таганрог в каторгу вечно. Указ императрицы Военной коллегии 23 марта 1775 г. // Там же, д. № 454. Ср.: Грот Я.К. Жизнь Державина, прилож., с. 85.

806

Рапорт Бошняка Кречетникову от 14 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454. Представляя оторванные полотна от древок, Бошняк просил о выдаче саратовскому батальону новых знамен.

807

Гос. архив, VI, д. № 454.

808

Рапорт члена Низовой соляной конторы Савельева Сенату от 15 августа 1774 г. // Архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

809

Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

810

Показания дворянина Ивана Чебышева 8 сентября 1774 г.; Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. // Там же, д. № 453 и 512.

811

Рапорт князя Г.Г. Орлова Сенату от 20 октября 1774 г. // Там же, д. № 454.

812

Рапорт Михельсона графу Панину от 12 августа 1774 г. // Там же, д. № 490.

813

Рапорт Савельева Сенату от 15 августа 1774 г. // Гос. архив. VI, д. № 454.

814

От 15 августа 1774 г.

815

Гос. архив, VI, д. № 506.

816

От 13 августа 1774 г. В «Русском архиве» (1873, № 4, с. 0451) манифест ошибочно помечен 23 августа. В том же журнале (1870, т. I, с. 292) этот же самый манифест напечатан верно.

817

Гос. архив, VI, д. № 505 и 512.

818

Письмо П.С. Потемкина атаману Сулину 19 июля 1774 г., № 8 // Там же, д. № 489.

819

Рапорт наказного атамана Сулина генералу Г.А. Потемкину 12 августа 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 194, кн. 45. См. также: Щебальский П. Начало и характер Пугачевщины, изд. 1865 г., с. 140.

820

Сенюткин М. Военные действия донцов и проч. Современник, 1854, т. 46, с. 96.

821

В воззвании от 13 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 492.

822

Московский архив Главного штаба, оп. 194, кн. 45.

823

Показания волжского войска казака Ивана Черникова 22 августа 1774 г. // Там же.

824

Под именем короны подразумевалась приложенная в левом углу первой страницы печать, означающая «мерзкую харю злодея» (Показания Творогова 27 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 505). Подлинный указ см.: Там же, д. № 512.

825

Рапорты старшин Василия Майкова и Григория Поздеева атаману Сулину от 16 августа; Показания казака Ивана Черникова от 22 августа 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 194, кн. 45. Иван Черников был повешен в Черкасске. См.: Сепюткнн М. Военные действия донцов против Пугачева // Современник, т. 46, с. 92.

826

Рапорт Циплетева Военной коллегии от 12 августа 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. V.

827

Рапорт Дондукова Кречетникову 13 августа 1774 г.; Рапорт полковника Циплетева ему же от 15 августа // Гос. архив, VI, д. № 454.

828

Рапорт Дондукова Циплетеву от 15 августа // Там же. См. также: Записки Академии наук, т. XXV, прилож. № 4, с. 19.

829

Рапорты атамана Сулина Г.А. Потемкину от 28 августа и 12 октября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 194, кн. 45; Рапорт полковника Циплетева Военной коллегии от 16 сентября 1774 г., № 244 // Там же, оп. 47, ев. 249; Записка капитана Николая Свербеева, поданная князю А.А. Вяземскому // Архив Кабинета его императорского величества.

830

Всеподданнейший рапорт Циплетева от 25 августа // Гос. архив, VI, д. № 496.

831

31 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 463.

832

В показании от 26 сентября 1774 г. // Там же, д. № 512.

833

А не «рассуждении», как напечатано в Чтениях Московского общества истории и древностей, 1858, кн. II, с. 48.

834

Записка капитана Николая Свербеева // Архив Кабинета его императорского величества, дело о Пугачеве.

835

Показания Афанасия Перфильева, Ивана Творогова, секретаря Дубровского, казака Василия Горского, дворянина Ивана Чебышева и майора Салманова // Гос. архив, VI, д. № 425, 453, 463, 505 и 512.

836

Собственно в Царицыне было положено по штату два гарнизонных батальона, каждый из шести рот; но большая часть этих рот была раскомандирована по линии и занимала гарнизоны в укреплениях.

837

Генералу Кречетникову от 5 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454.

838

Рапорт Сулина Г.А. Потемкину от 22 августа 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 194, кн. 45.

839

В рапорте Кречетникову от 15 августа 1774 г, // Гос. архив, VI, д. № 454.

840

Там же.

841

В которых, впрочем, было не более 500 человек.

842

В рапорте Кречетникову от 15 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454.

843

В рапорте Кречетникову, число в котором не проставлено // Гос. архив, VI, д. № 454.

844

Рапорт Циплетева Военной коллегии 12 августа // Там же, д. № 496; Записки Академии наук, т. XXV, прилож. 4, с. 17.

845

Рапорт Циплетева от 16 августа // Гос. архив, VI, д. № 454.

846

Рапорт Кречетникова Сенату 20 августа 1774 г., № 99 // Гос. архив, VI, д. № 454.

847

Рапорт Камер-коллегии Сенату 15 сентября 1774 г. // Там же, д. № 504.

848

Бросившись в атаку, Кутейников столкнулся с одним яицким казаком, которого хотя и убил, но сам получил одну рану копьем, близ правой титьки,

а другую в левый бок. Сброшенный с коня, Кутейников был захвачен в плен. «По ободрании с него платья и воинской сбруи», с связанными ремнем назад руками, он был отправлен в обоз самозванца. Там его били дубинами, таскали за волосы, и двое мятежников, «надев на шею ему петлю, один к другому арканом тянули и едва его не удавили». Привязанный к колесу, Кутейников оставался в таком положении до тех пор, пока не был потребован к самозванцу. Введенный в шатер, он увидел Пугачева, окруженного своими сообщниками, перед которыми стоял штоф водки. Спросивши фамилию, самозванец прибавил: «Так ты, брат, мне и роднею причелся». Показывая на жену Софью и своего сына, Пугачев спрашивал Кутейникова, знает ли их? А как он ему ответствовал, что не знает, «то он, злодей, приказал вывести его из шатра вон. Но вслед за тем ему от полковника [самозваного] объявлены были разные мучительные смерти, в чаянии таком, чтоб его обратить в их богомерзкую толпу: во-первых, что он будет повешен, во-вторых – расстрелян, в-третьих – четвертован, в-четвертых – пятки разрежут и жилы из них вытянут». Видя, что никакие угрозы не могут склонить Кутейникова перейти на сторону мятежников, Пугачев приказал казанскому татарину застрелить его. Татарин вывел Кутейникова из обоза «и, переведя через буерак, посадил на яру и приказал другому, бывшему с ним татарину, по нем, Кутейникове, стрелять, кой по многим осечкам ружья, в четвертый уже раз вдарил его в припор, в левый бок, однако внутренности захватить не мог». Скатившись в буерак, Кутейников пролежал там без чувств более двух часов. Пугачев ушел уже к Царицыну, когда израненный Кутейников очнулся. Кое-как приподнявшись, он поплелся вверх по Царицынской Пичуге до Грачевской крепости и, не дойдя до нее, был настигнут двумя казаками, бежавшими из толпы мятежников, которые и доставили его сначала в Сакарскую крепость, а потом в Качалинскую станицу (Рапорт Судина Г.А. Потемкину 12 октября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 149, кн. 45). Свое свидание с Кутейниковым Пугачев рассказывает иначе: «Он, Емелька, увидя Кутейникова, говорил: «Ты Пугачева дом разорял». Кутейников сказал: «Не разорял, а исполнял волю командирскую». Он, Емелька, сказал: «Узнаешь ли Пугачиху?» Кутейников сказал: «Не знаю». И он, Емелька, велел кликнуть жену свою. А как она пришла, то он сказал: «Вот Пугачиха». Кутейников сказал: «Я ее никогда не видывал». И потом, напоя его вином, выслал вон; а когда он вышел, то он Федульеву сказал: «Завтра Кутейникова повесьте». Мордовцев перемешал события, и сражения на реке Пролейке и реке Мечетной слил в одно целое (см.: Русские государственные деятели, Отечественные записки, 1868, № 9, с. 107).

849

Анучин Д. Граф Панин, усмиритель Пугачевщины // Русский вестник, 1869, т. 80, с. 645.

850

Всеподданнейший рапорт Циплетева от 26 августа 1774 г.

851

Записка Свербеева // Архив Кабинета его величества.

852

Рапорт Циплетева генерал-майору Потапову от 26 августа 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

853

В ордере от 4 сентября 1774 г. // Записки академии, т. XXV, приложение, с. 48.

854

Показания Чебышева от 8 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 453.

855

4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

856

Показания яицкого казака Ивана Федульева // Там же, д. № 505.

857

27 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 505.

858

Рапорт Михельсона графу П. Панину от 22 августа 1774 г, // Там же, д. № 490.

859

Генерал-майору Потапову от 20 августа 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

860

Ордер графа Мусина-Пушкина князю Багратиону 15 августа 1774 г. // Там же, оп. 95, ев. 563, д. № 48.

861

В рапорте от 21 августа 1774 г. // Там же.

862

Князю Багратиону в рапорте от 22 августа 1774 г. // Там же.

863

Доношение о разграблении и разорении братской колонии Сарепты, учиненном от изменника Пугачева в августе месяце 1774 г. // Архив Кабинета его величества.

864

Показания Ивана Творогова 27 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 505.

865

Сообщение донской канцелярии генерал-майору Потапову 2 сентября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV. При атаке и преследовании особенно отличились определенные из польской службы поручик Скупинский, прапорщик Зверинский и волонтер Пулавский. Рапорт Михельсона графу П.И. Панину 29 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490. Записки Академии наук, т. XXV, приложение № 4, с. 30.

866

Показания Творогова // Гос. архив, VI, д. № 505.

867

Собственноручное письмо императрицы графу П.И. Панину от 16 сентября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 136.

868

Рапорт Мансурова графу П.И. Панину от 1 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490; См. также Записки Академии наук, т. XXV, прилож. № 4, с. 40.

869

Северный архив, 1823 г., т. V, с. 219.

870

Рапорт Суворова графу Панину, от 3 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490. См. также Записки Академии, т. XXV, прилож. № 4, с. 43.

871

Рапорты Суворова от 7 и 10 сентября 1774 г. // Записки Академии наук, т. XXV, прилож. № 4, с. 43.

872

Рапорт князя Голицына от 7 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490.

873

Рапорт князя Голицына графу Панину от 15 сентября 1774 г, // Гос. архив, VI, д. № 490.

874

Рапорт его же от 10 сентября 1774 г. // Там же. См. также: Записки Академии, т. XXV, прилож. № 4, с. 54.

875

Рапорты Кречетникова Сенату от 28 августа и Военной коллегии 10 сентября 1774 г.; Письмо его же Г.А. Потемкину 28 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 454; Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV, оп. 194, св. 32.

876

Ордера Суворова князю Багратиону 2 и 5 сентября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 95, св. 563, д. № 48.

877

Воззвания Потемкина от 3 сентября 1774 г. князьям Мисостову, Кайтукину, Атажукину и Татарханову; бесленейскому владельцу князю Салукову; кубанским владельцам Мурзабекову и Мурзе Дударуке Кулмаметеву // Гос. архив, VI, д. № 489.

878

Всеподданнейшее донесение П.С. Потемкину 30 октября 1774 г. // Там же.

879

По показанию Творогова, в толпе Пугачева было 200 яицких казаков и человек 200 разночинцев.

880

Показания казака Василия Горского // Гос. архив, VI, № 463.

881

27 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 505.

882

Когда Пугачев и его сообщники переправлялись через второй рукав Волги на дуговую сторону, «то я, – показывал Дубровский, снял с себя платье и, отдав на плот саратовского казака Стародубова, остался с лошадью нагой и хотел плыть на ту сторону, однако, по неумению моему, убоялся и остался на острову с прочими. А на другой день на острове учинился иск и многих перехватали, а я в то время пролежал в кустах под колодой трои сутки, а на четвертые вышел и усмотрел стоящие среди Волги суда, с которых бурлаки накормили меня хлебом и дали зипун, рубашку и портки. И после того быв дня с четыре на острове, помирая голодом, вышел на берег и увидал лодку, которая плыла вверх по Волге, попросил имени ради Божия перевезти меня на луговую сторону, по которой шатался голодный дней с пять, по займищам; старался пройти по Волге в жительство [Дубровский был сын мценского купца Степана Трофимова] и прилепился к добрым людям, которые в толпе Пугачева не были, и думал избегнуть достойной по моему беззаконию казни. Однако под Бурадной слободой пойман калмыками и приведен в Енотаевскую крепость, откуда отправлен в Астрахань и прислан в Царицын» (Там же, д. № 512).

883

Князю Голицыну от 15 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490. См. также «Материалы и проч.», изд. Я.К. Грота; Записки Академии наук, т. XXV, прилож. № 4, с. 68.

884

Буква – растение похожее на редьку, но не имеющее такой горечи.

885

В ордере свияжскому воеводе, подполковнику Чирикову от 28 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

886

Всеподданнейшее донесение П.С. Потемкина от 2 августа 1774 г. //Там же. Письмо его же С. Маврину от 28 июля 1774 г. Доставлением как того, так и других писем П.С. Потемкина к Маврину я обязан Я.К. Гроту, которому и позволяю себе выразить благодарность.

887

С. Маврин был в то время в городе Оренбурге.

888

Гос. архив, VI, д. № 489.

889

Во всеподданнейшем рапорте от 25 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

890

Показания Ивана Творогова, Кузьмы Фофанова, Чумакова, Пугачева и Василия Коновалова // Гос. архив, VI, д. № 505 и 512.

891

Рапорт сотника Харчова полковнику Симонову от 15 сентября // Гос. архив, VI, д. № 490; См. также Записки Академии наук, т. XXV, прилож. 4, с. 66.

892

Показания Творогова, Василия Коновалова, Федора Чумакова, Ивана Федульева; Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 505 и 512; Отношение полковника Симонова Бородину от 14 сентября // Там же, д. № 490; См. также «Материалы», изданные Я.К. Гротом, прилож. к 25 тому «Записок Академии». В записках Рунича (Русская старина, 1870, т. II, с. 337–349) эпизод этот рассказан не совсем верно.

893

Показания казака Ивана Федульева // Гос. архив, VI, д. № 505. Харчов был за это произведен в полковники // См. Московский архив Главного штаба, исходящий журнал Г.А. Потемкина, открытый лист войску Яицкому от 7 октября 1774 г.

894

Рапорт полковника Симонова Суворову от 16 сентября // Гос. архив, VI, д. № 490; См. также Записки Академии наук, т. XXV, прилож. 4, с. 74. Бардовский произведен был за это в прапорщики. См. предложение Г.А. Потемкина Военной коллегии от 4 октября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, определения Военной коллегии за октябрь 1774 г., л. 46.

895

Рапорты капитана Маврина князю Голицыну и П. Потемкину от 15 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490. См. также: Записки Академии наук, т. XXV, прилож. 4, с. 68–73.

896

Рапорт Симонова П.С. Потемкину от 14 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490.

897

Показания Перфильева 12 октября 1774 г, // Гос. архив, VI, д. № 425.

898

От 18 сентября 1774 г. Письмо это доставлено мне Я.К. Гротом.

899

В рапорте графу П.И. Панину от 15 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490.

900

В письме от 19 сентября 1774 г.

901

В собственноручном предписании от 19 сентября 1774 г.

902

«Галахов прислан был для принятия злодея, – писал Потемкин Маврину в частном письме, – но ежели его привезут в Казань, я удержу до повеления ее величества на мое донесение, в котором представил я, что сия честь принадлежит вам. Я столь чувствительно признателен, что в вас нашел споспешника».

903

Предписание П.С. Потемкина капитану Маврину от 22 сентября 1774 г.

904

Письмо П.С. Потемкина С. Маврину от 25 сентября 1774 г. (из бумаг С.И. Маврина, доставленных мне Я.К. Гротом).

905

Письмо князя М.Н. Волконского П.С. Потемкину от 22 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

906

Собственноручное письмо императрицы графу Панину от 21 августа 1774 года // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 112.

907

Всеподданнейшего донесение графа Панина от 19 августа 1774 г. // Там же, с. 114.

908

По показанию каптенармуса Ивана Саврасова, при первом столкновении с мятежниками все офицеры ускакали назад, а остались только полковник Рычков и капитан Крыжин, которые и были убиты (Гос. архив, VI, д. № 467).

909

Всеподданнейшее донесение графа Панина от 25 августа 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 117.

910

Императрице от 25 августа 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 116. Донесение это ошибочно напечатано от 5 августа.

911

Циркуляр графа Панина от 25 августа 1774 г. // Державин. Сочинения, изд. Я.К. Грота, т. V, с. 288.

912

Ордер графа П. Панина князю Голицыну от 24 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490.

913

Всеподданнейшее донесение графа Панина от 25 августа 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 117.

914

В рескрипте графу Панину от 2 сентября // Там же, с. 120.

915

В письме от 29 августа 1874 г. // Русская старина, 1773, т. VIII, с. 909.

916

Всеподданнейшее донесение графа Панина от 2 сентября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 130.

917

Всеподданнейшее донесение графа Панина от 2 сентября 1774 г. // Там же, с. 132.

918

Записка князя Вяземского Сенату от 16 сентября 1774 г. // Архив Сената, именные указы 1774 г., кн. № 136.

919

Всеподданнейшее донесение графа Панина от 2 сентября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, 130.

920

От 6 сентября 1774 г. Там же, с. 132.

921

«На сие поступить, – доносил он, – принял я смелость тем особливо, что никто из произведенных не поступил выше премьер-майора, а все ниже, и они как все отставные и штатной только команды, то и не могли никому своим повышением нанести обиды из состоящих в настоящей военной службе, а выдача денег не простиралась более как девяносто рублей и что к оному не имел я ничего в своем побуждении, кроме единственной истинной моей верности к вашему императорскому величеству и усердия, как лучшим образом привлечь верность сердец к своей законной монархине и как возбудить соревнование, на оборону и защиту городов, а омерзение на малодушие и робость».

922

Собственноручное письмо императрицы графу Панину 16 сентября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 136; Манифест 29 октября 1774 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. № 10.

923

Донесением этим мы пользовались при описании нападения мятежников на Нижний Ломов.

924

См. гл. 18, с. 319–321.

925

От 10 сентября, за № 14 // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 140.

926

Всеподданнейшее донесение графа Панина от 17 сентября 1774 г. // Там же, с. 146.

927

Панину в собственноручном письме от 28 сентября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 150.

928

Во всеподданнейшем донесении от 18 сентября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 149.

929

За доставление известий о поимке Пугачева князь Лобанов был переведен в л. – гв. Измайловский полк, а Ермолаев произведен в капитаны (см. Исходящий журнал князя Потемкина // Московский архив Главного штаба).

930

От 3 октября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 154.

931

Письмо графа П.И. Панина генералу Суворову от 22 сентября // Рукописная книга из собрания графа Уварова, № 559.

932

От 23 сентября 1774 г. // Рукописная книга из собрания графа Уварова, № 559.

933

Полный текст этого «Извещания» находится в Гос. архиве (VI, д. № 490) и напечатан Мордовцевым (Отечественные записки, 1868, № 10, с. 354) и Д. Анучиным (Русский вестник, 1869, с. 400).

934

Всеподданнейший рапорт П. Потемкина от 1 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

935

«On l’enferma dans une cage, – пишет Антинг, – sur une voiture a quatre roues fait expres pour lui, enfin qu’il n’echappat point». Рычков говорит, что для Пугачева была «сделана, наподобие клетки, особливая, на двух колесах, телега». Пушкин повторяет слова Рычкова, а Д. Анучин (Русский вестник, 1868, № 11, с. 28) отрицает это и говорит, что клетку создало изустное народное предание. Нам кажется, что наиболее достоверные сведения должны принадлежать очевидцу – Антингу, тем более что об устройстве такой клетки писал П.С. Потемкин капитан-поручику Маврину.

936

В письме от 2 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527; См. также: Москвитянин, 1841, кн. II, с. 482.

937

Рассказ А.С. Пушкина о встрече графа Панина с Пугачевым нам кажется плодом позднейшей фантазии. Слова, приписанные Пугачеву, несообразны ни с характером, ни со складом ума бывшего самозванца, никогда не отличавшегося остротою и находчивостью. Свидетели-современники, присутствовавшие при этом свидании, не упоминают ни слова о таких ответах. Рычков говорит (Соч. Пушкина, изд. 1881 г., приложение, с. 433): «Может быть, по привычке своей или по злой натуре ответствовал на вопросы его сиятельства очень смело и дерзновенно». Рунич также не упоминает об этом ни слова, и нам кажется, что пощечинами граф Панин хотел показать только народу, что Пугачев не государь, а самозванец. Если бы подобный разговор происходил, то граф Панин не преминул бы упомянуть о нем в своем донесении императрице.

938

Императрице от 3 октября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 155.

939

Всеподданнейшее письмо П. Потемкина 2 октября 1774 г.; см. также «Записки Рунича» (Русская старина, 1870, т. II, с. 351 и 410).

940

Г. Лебедев («Графы Панины» и проч., с. 99) и Анучин (Участие Суворова в усмирении Пугачевского бунта // Русский вестник, 1868, № 12, с. 28) под именем Павла ошибочно считают великого князя Павла Петровича.

941

К сожалению, нам неизвестна фамилия художника, случившегося в то время в Симбирске.

942

В письме от 2 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490.

943

Ср. заметку о портретах Пугачева // Русская старина, 1870, т. II, с. 417.

944

В письме от 2 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

945

Державин солгал; он никогда не видел Пугачева, потому что близко к Петровску не подъезжал.

946

«Записки Державина», изд. Я.К. Грота, т. VI, с. 514.

947

Русская старина, 1870, т. II. с. 349. К запискам Рунича надо относиться очень осторожно. Автор писал их на память, вероятно, много лет спустя и потому перепутал события и приписал Пугачеву такие показания, которых мы в допросах не встречаем. По словам Рунича, отправленный в Москву самозванец 15 ноября ночевал в селе Ивановском, за 10 верст от Первопрестольной столицы, тогда как в действительности 4 ноября Пугачев уже давал показания Шешковскому на монетном дворе в Москве.

948

От 6 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

949

Императрице от 10 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

950

От 3 октября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 157.

951

Всеподданнейшее донесение П.С. Потемкина от 22 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

952

Увещание Потемкина Салавату от 29 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

953

Салават и Юлай в 1775 г. были подвергнуты жестокому наказанию, и преимущественно в тех местах, где производили злодеяния. Юлаю было дано кнутом 45 ударов на Симском, 45 ударов на Катавском, 45 ударов на Усть-Катавском заводах и 40 ударов в деревне Ордовке. Салавату 25 ударов на Симском заводе, 25 ударов в деревне Юлаевой, 25 ударов в деревне Лак, 25 ударов в Красноуфимске, 25 ударов в Кунгуре, 25 ударов в городе Осе и 25 ударов в деревне Нуркиной. Затем обоим вырезали ноздри, поставили знаки «вор и убийца» и отправили в каторжную работу в Рогервик (Там же, д. № 427).

954

Во всеподданнейшем донесении от 1 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 489.

955

В рескрипте от 28 декабря 1774 г. // Там же, д. № 467.

956

Архив Синода, д. № 13.

957

Церковное покаяние должно было продолжаться в течение трех дней: первые два дня вкушая только хлеб и воду, приходить им в назначенную церковь на всякое священнослужение и становиться перед дверьми церковными, а на третий день, перед начатием литургии, пасть перед церковью, и тогда только им дано будет разрешение войти в нее, без возвращения права на священнодействие.

958

В письме от 30 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

959

Во всеподданнейшем донесении от 25 августа 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 118.

960

Высочайший указ от 2 сентября 1774 г. // Архив Кабинета его величества.

961

В рескрипте графу П.И. Панину от 3 октября 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 154.

962

Собственноручное письмо императрицы графу П.И. Панину от 2 сентября // Гос. архив, VI, д. № 490. См. также: Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 121. В напечатанном письме есть пропуски и опечатки.

963

Письмо графа П.И. Панина Г.А. Потемкину от 2 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 490.

964

Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 159.

965

В указе от 2 декабря 1774 г. // Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. 208.

966

Циркуляр графа П.И. Панина оренбургскому, казанскому и нижегородскому губернаторам от 14 декабря 1774 г. // Там же, кн. 13.

967

Императрице от 5 декабря 1774 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. VI, с. 195.

968

Во всеподданнейшем письме от 11 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 518.

969

В предложении донцам от 23 октября 1774 г. // Московский архив Главного штаба. Исходящий журнал Потемкина.

970

В предложении на Дон от 12 ноября 1774 г. // Там же.

971

В публичном листе от 7 октября 1774 г. // Московский архив Главного штаба. Исходящий журнал Потемкина.

972

Всеподданнейший доклад Г.А. Потемкина от 10 января 1775 г. // Гос. архив, VI, д. № 519.

973

Архив Сената высочайшие повеления, кн. 137, л. 13.

974

От 5 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 503.

975

Во всеподданнейшем донесении от 5 октября 1774 г. // Там же.

976

Рескрипт Екатерины II князю Волконскому от 12 октября 1774 г. // Восемнадцатый век, кн. I, с. 131.

977

В письме императрице от 4 ноября 1774 г. // Там же, с. 133.

978

А.С. Пушкин рисует другую картину, не соответствующую той обстановке, в которую был поставлен Пугачев (см.: Соч. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 88).

979

Письмо нижегородского губернатора Ступишина князю Волконскому от 26 июля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. IV.

980

Показания Аристова 25 июля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

981

В рескрипте от 4 августа 1774 г. // Северная пчела, 1833, № 3.

982

Императрице в донесении от 2 августа 1774 года // Гос. архив, VI, д. № 489.

983

Павлу Потемкину от 4 августа 1774 г. // Русская старина, 1875, т. XIII, с. 121.

984

Императрице от 17 августа 1774 г. // Русская старина, 1870, т. II, с. 407.

985

Показания Аристова 4 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

986

Показания Огородникова 17 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

987

Показания Львова // Гос. архив, VI, д. № 468.

988

От 4 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

989

В донесении от 8 октября 1774 г. // Русская старина, 1870, т. II, с. 411; См. также: Гос. архив, VI, д. № 489.

990

Всеподданнейшее донесение П.С. Потемкина 16 октября 1774 года // Там же; Казанские губернские ведомости, 1844, № 36.

991

От 14 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

992

Объяснение Вениамина 14 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

993

Во всеподданнейшем донесении от 16 октября 1774 г. // Там же, д. № 489.

994

Основываясь на письме Вениамина к графу П.И. Панину, Д. Анучин говорит (Русский вестник, 1869, № 6, с. 370), будто к келье преосвященного был приставлен крепкий караул, но это неверно.

995

В письме от 9 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

996

В письме Н.Н. Бантыш-Каменскому от 16 октября 1774 г. // Там же.

997

В записке без числа и месяца // Там же, V, д. № 85. Записка эта напечатана П.С. Лебедевым в его книге «Графы Н. и П. Панины» (изд. 1863 г., с. 321).

998

Письмо Екатерины П. Потемкину от 12 ноября 1774 г. // Русская старина, 1875, т. XIII, с. 125.

999

От 7 ноября 1774 г. // Там же, 1870, т. II, с. 413.

1000

Донесение Вениамина Святейшему Синоду 15 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

1001

Показания Аристова 3 января 1775 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

1002

В указе от 26 января 1775 г. // См. Сборник древностей Казанской епархии, с. 110.

1003

В рескрипте от 26 января 1775 г.

1004

В письме от 6 февраля 1775 г.

1005

Из приведенного видно, насколько прежние описания этого события не полны или неверны. Г.Р. Державин в своих записках назвал Вениамина хитрым пастырем и, по свойственной ему поспешности и пристрастию в приговорах, оставил Вениамина в подозрении человека, ловко вывернувшегося из беды. П.С. Лебедев в своей книге («графы Панины») по попавшимся ему в руки двум письмам сделал заключение, но ложное, об этом историческом факте. Так поступали и многие другие авторы.

1006

В письме от 6 февраля 1775 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

1007

Письмо князя Платона Степановича Мещерского князю А.А. Вяземскому от 24 февраля 1775 г. // Там же.

1008

В письме от 13 (24) августа 1774 г. // Московский архив Министерства иностранных дел.

1009

В письме султану от 13 (24) августа // Московский архив Министерства иностранных дел.

1010

В письме из Пизы от 25 сентября 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 194, св. 32.

1011

Показания Ивана Творогова 27 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 505.

1012

Рапорт капитана Маврина генералу П. Потемкину от 15 сентября 1774 г. // Там же, д. № 490; Записки Академии наук, т. XXV, прилож. 4, с. 72.

1013

В показании 8 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

1014

От 8 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

1015

Во всеподданнейшем донесении от 21 мая 1774 г. // Там же, д. № 508 (2).

1016

Там же, д. № 587.

1017

Показания Пугачева 8 ноября 1774 г. // Там же, д. № 512.

1018

В письме князю Волконскому от 10 октября 1774 г. // Восемнадцатый век, кн. I, с. 129.

1019

Князю М.Н. Волконскому в письме от 12 декабря 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

1020

Князю Вяземскому в письме от 18 декабря 1774 г.

1021

Манифест этот напечатан в Соч. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, ч. II, с. 195.

1022

В письме от 1 января 1775 г. // Восемнадцатый век, кн. I, с. 139.

1023

В письме от 26 декабря 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 488.

1024

Выставленные на усиление почтовых на станциях.

1025

Всеподданнейшее донесение князя Вяземского от 26 декабря 1774 г. // Архив Кабинета его императорского величества.

1026

Князь Михаил Никитич Волконский, Михаил Михайлович Измайлов, Дмитрий Васильевич Волков, Иван Иванович Козлов, князь Иван Андреевич Вяземский, Лукьян Иванович Колошин, Михаил Яковлевич Маслов, Всеволод Алексеевич Всеволожский, Григорий Григорьевич Протасов, Петр Иванович Вырубов и генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский.

1027

Самуила, епископа Крутицкого, Геннадия, епископа Суздальского, Новоспасского архимандрита Иоанна, протоиереев: гвардии Преображенского собора Андрея и Успенского собора Александра.

1028

Графа П.И. Панина и Александра Ивановича Глебова.

1029

Матвея Мартынова, Якова Протасова, графа Валентина Мусина-Пушкина, Ивана Давыдова, Михайла Каменского, Акима Апухтина, графа Федора Остермана и Павла Олсуфьева.

1030

Ивана Мелиссино и Михайла Салтыкова.

1031

Александра Хераскова, Михайла Лунина, Алексея Яковлева, Петра Хитрово и находящегося в главном магистрате в должности президента коллежского советника Александра Самойлова (Протокол Сената 29 декабря 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 515).

1032

Кроме графа П.И. Панина, успенского протоиерея Александра, генерал-поручика Олсуфьева и президента Хитрово, не явившихся по болезни.

1033

Всеподданнейшее донесение князя Вяземского от 28 и 30 декабря 1774 г. // Архив Кабинета его императорского величества.

1034

Всеподданнейшее донесение князя Вяземского от 1 января 1775 г. // Архив Кабинета его императорского величества.

1035

Протокол Сената 31 декабря 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 515.

1036

Письмо князя Вяземского Г.А. Потемкину 9 января 1775 г. // Архив Кабинета его императорского величества.

1037

Тимофей Падуров был депутатом в комиссии по составлению Уложения и по своему званию должен бы был избавиться от смертной казни, но, несмотря на заявление о том князя Вяземского, суд приговорил его к смерти. Члены суда заявили, «что по силе обряда о выборе депутатов освобождаются от наказания и смертной казни те, кои действительно при деле трудились и их имена находятся в подписке в какой ни есть части проекта, а он [Падуров] по депутатству ни в чем не упражнялся» (Всепод. донесение князя Вяземского от 1 января 1775 г. // Там же).

1038

Гос. архив, VI, д. № 489.

1039

Софья Пугачева с тремя детьми (сыном Трофимом, дочерями Аграфеною и Христиною) и Устинья Кузнецова были отправлены в Кексгольмскую крепость. 5 июня 1803 г. император Александр I, осматривая эту крепость, встретил там заключенных и приказал освободить их, дозволив жить в городе, но под присмотром полиции (Письмо финляндского военного губернатора министру внутренних дел 11 июня 1803 г., № 312).

1040

Ивана Творогова, Федора Чумакова, Василия Коновалова, Ивана Бурнова, Ивана Федульева, Петра Пустобаева, Кузьму Кочурова, Якова Почиталина и Семена Шелудякова. Полный текст сентенции напечатан у Пушкина (т. VI, с. 201).

1041

Секретный указ Синода Самуилу, епископу Крутицкому и Можайскому 19 декабря 1774 г. // Архив Синода, д. № 20.

1042

Рапорт Самуила Святейшему Синоду от 11 января 1775 г., № 293 // Архив Синода, д. № 20.

1043

Определение Сената 9 января 1775 г. // Гос. архив, VI, д. № 515.

1044

Предание о казни Пугачева // Русский архив, 1877 г., т. II, с. 204.

1045

Записки Болотова, т. III, с. 488.

1046

Там же, т. III, с. 490.

1047

Дмитриев И.И. Взгляд на мою жизнь, изд. 1866 г., с. 28 и 29; Соч. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, приложение, с. 169.

1048

Пушкин говорит, что дано было тайное приказание сократить мучения преступников; но на чем основаны эти слова – нам неизвестно. Болотов же слышал, как экзекутор бранил за это палача. В Чтениях общества истории и древностей (I860, кн. II, с. 81) помещено письмо о казни Пугачева, но в нем Перфильев ошибочно назван Панфиловым.

1049

Письмо князя Вяземского Г.А. Потемкину от 11 января 1775 г. // Архив Кабинета его императорского величества.

1050

Рапорты Архарова князю Волконскому и Сенату от 13 января 1775 г., № 37 и 38 // Гос. архив, VI, д. № 515; Письмо князя Вяземского Г.А. Потемкину от 11 января // Архив Кабинета его императорского величества.

1051

Объявление это в полном его объеме напечатано у Пушкина, т. VI, с. 218.

1052

Письмо князя Вяземского губернатору Броуну от 28 февраля 1775 г. // Гос. архив, VI, д. № 515.

Content

Николай Дубровин
Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II. Tом 2. 1774 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания