Линетт Нони

Мятежная королева

Саре Дж. Маас —

спасибо за твою щедрую дружбу, помощь и поддержку. Но главное, спасибо за то, что верила в меня, даже (и особенно) когда я в себя не верила.

Lynette Noni

THE PRISON HEALER

Copyright © 2021 by Lynette Noni

Перевод с английского Ксении Тринкунас

© Тринкунас К.Ю., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

С сумраком пришла смерть.

Возле реки девочка вместе с младшим братом собирали ягоды осозники, а их отец, присев у кромки ледяной воды, пополнял запасы листьев алоэ. Судя по всему, успокаивающий гель им потом очень пригодится: шипы растений исцарапали девочке всю кожу. Но за мыслями о предстоящем ужине она едва замечала боль. Ее мама делала лучшее осозничное варенье на всем Вендероле, и девочка уже сейчас знала, что эта партия будет невероятно вкусной: когда небо венчает луна, серебристые ягоды на вкус слаще всего. Еще бы брат не уминал их за обе щеки, тогда бы они наконец отнесли ягоды матери и сполна насладилась плодами своего труда.

Они едва заполнили половину корзинки, когда тихий ночной воздух рассек первый крик.

Девочка с братом замерли; он раскрыл рот, измазанный серебристым соком, она беспокойно нахмурилась. Девочка перевела взгляд изумрудных глаз на отца, стоявшего возле студеной реки с огромной охапкой алоэ в руках. Тот смотрел не на мшистые растения, а на маленький домик на вершине холма. Кровь отлила у него от лица.

– Папа, что…

– Тихо, Керрин, – шикнул мужчина на сына, бросив алоэ и подбежав к детям. – Наверное, это просто Торелл с Зуликой играются, но давайте лучше проверим…

Что бы он ни собирался сказать об их старших брате и сестре, его прервал еще один крик и жуткий грохот, который было слышно даже внизу у реки.

– Папа… – проговорила на этот раз девочка, подскочив, когда отец вырвал у нее корзинку и мертвой хваткой сжал руку. Ягоды разлетелись вокруг. Не успела девочка продолжить, как раздался пронзительный вопль ее матери:

– Беги, Фаран! Беги!

Отец так сильно сдавил ее ладонь в своей, что девочке стало больно, но последовать приказу жены ему уже не удалось. Из дома выбежали солдаты с обнаженными мечами, и даже в скудном лунном свете их доспехи отливали серебром.

Десяток, не меньше.

Много.

Слишком много.

Сквозь колючие кусты девочка дотянулась до дрожащей руки брата, липкой от сока осозники. Они в ловушке, бежать было некуда: позади – только ледяная река, слишком быстрая и глубокая, чтобы ее пересечь.

– Все хорошо, – надтреснутым голосом успокаивал их отец, пока приближались солдаты. – Все будет хорошо.

А потом их окружили.

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Глава первая

Взглянув на мальчика, привязанного к металлической кушетке перед ней, Кива Меридан наклонилась и прошептала:

– Вдохни поглубже.

Он и моргнуть не успел, как она обхватила его запястье и вонзила кончик добела раскаленного лезвия в тыльную сторону его ладони. Мальчишка закричал и попытался ударить ее – все они пытались – но Кива только крепче сжала его руку, продолжая вырезать на коже два полукруга, складывающихся в букву «З».

Одна-единственная буква – метка, что теперь он узник Залиндова.

Рана заживет, но шрам останется навсегда.

Кива старалась закончить как можно быстрее и ослабила хватку лишь после того, как полностью вырезала метку. Она едва удержалась, чтобы не сказать мальчику, что худшее позади. Даже подростки умеют отличать ложь от правды. С сегодняшнего дня он принадлежал Залиндову, и на металлическом браслете у него на запястье было выведено его новое имя – заключенный Х67Л129. Будущее не готовило ему ничего хорошего, и врать об этом не имело смысла.

Кива намазала его кровоточащую ладонь соком баллико, чтобы туда не попала инфекция, и присыпала сверху пеплом корнеперца, чтобы приглушить боль, а потом обернула лоскутом ткани. Тихо велела три дня не мочить и держать в чистоте, хотя прекрасно знала: если мальчишку определят в тоннели, или на фермы, или на каменоломню, это будет попросту невозможно.

– Сиди смирно, я почти закончила.

Кива сменила лезвие на ножницы. Они были покрыты ржавчиной, но их острые края вполне могли прорезать и сталь.

Мальчишка весь затрясся, побледнел, зрачки расширились от страха.

Кива не стала его успокаивать, тем более что в дверях лазарета стояла вооруженная женщина и пристально следила за каждым ее движением. Обычно Киве давали хоть немного уединиться, и она могла спокойно работать вдали от холодных бдительных взоров надзирателей. Но после мятежа на прошлой неделе стража была на взводе и не спускала ни с кого глаз – даже с арестантов вроде Кивы, которая преданно служила смотрителю Залиндова и доносила на других заключенных. Была информатором. Шпионом.

Никто не ненавидел Киву больше нее самой, и все же, какой бы ни была цена, она не позволяла себе жалеть о своем выборе.

Мальчишка захныкал, но Кива, не обращая на него внимания, принялась резкими короткими движениями обрезать ему волосы. Она вспомнила, как десятью годами ранее ее саму привезли в тюрьму; вспомнила унизительный процесс раздевания, отмывания, стрижки. Из лазарета Кива тогда вышла с покрасневшей кожей и без волос, из вещей – только колючая серая рубаха и такие же штаны. Несмотря на все, что ей пришлось пережить в Залиндове, первые часы позора остались для нее худшими. Шрам на руке отозвался на воспоминания резкой болью, и Кива перевела взгляд на свой браслет с идентификационным номером. На металле было выгравировано Н18К442 – вечное напоминание, что она никто и ничто, что стоит ей сделать шаг в сторону или даже посмотреть не на того человека не в то время, и ей грозила смерть.

Залиндов не щадил никого, даже невиновных.

Особенно невиновных.

Когда Киву привезли сюда, ей едва исполнилось семь – и все же возраст не уберег ее от жестокости тюремной жизни. Она лучше иных знала, что дни ее сочтены. В Залиндове никто не выживает. Рано или поздно она примкнет к тысячам погибшим до нее.

Кива прекрасно осознавала, что ей еще сравнительно повезло. Заключенные, которых определяли на тяжелые работы, редко протягивали больше шести месяцев. От силы год. Киву же столь изнурительная работа обошла стороной. В первые недели ее отправили в приемный блок сортировать одежду и вещи новых заключенных. Потом из-за вспышки болезни, унесшей сотни жизней, освободилась другая позиция, и Киву отправили работать в мастерскую, чистить и подшивать форму надзирателей. Пальцы у нее кровоточили и покрылись мозолями из-за бесконечных стирок и шитья, но даже тогда в сравнении с другими ей было не на что жаловаться.

Кива с ужасом ждала, когда же ее велят перевести на каторгу, но приказ так и не поступил. Вместо этого она попала в лазарет: ее назначили туда после того, как она спасла одного из надзирателей, посоветовав ему припарку от заражения крови, которую бесчисленное множество раз делал ее отец. Спустя два года единственного напарника Кивы по лазарету казнили – он распространял среди сломленных заключенных ангельскую пыль. Тогда двенадцатилетнюю Киву и назначили на его должность. В числе новых обязанностей было и вырезание метки Залиндова на коже новоприбывших, и надо сказать, она по сей день ненавидела это делать. Однако Кива знала, что откажись она – и гнев надзирателей падет не только на нее, но и на новых заключенных. Она очень быстро это уяснила, а шрамы на спине постоянно ей об этом напоминали. Киву бы до смерти засекли розгами, будь в то время в тюрьме хоть один человек ей на замену. Сейчас же, однако, на ее место быстро бы нашли кого-нибудь еще.

Она всего лишь расходный материал, как и все остальные узники Залиндова.

Волосы мальчишки торчали беспорядочными клочьями, когда Кива наконец отложила ножницы и потянулась за бритвой. Иногда хватало срезать самые спутанные пряди, а иногда волосы новоприбывших сбивались в кишащие вшами колтуны, и проще было сбрить все подчистую, чем потом спасать тюрьму от нашествия этих маленьких тварей.

– Не волнуйся, они потом отрастут, – мягко проговорила Кива, вспоминая собственные волосы, черные как ночь, которые точно также сбрили в первый день и которые теперь спадали ей на спину.

Но несмотря на ее попытку успокоить мальчика, тот продолжал дрожать, и Киве приходилось быть предельно аккуратной, чтобы случайно не задеть его бритвой.

Ей хотелось рассказать, что его ждет за стенами лазарета, но даже если бы надзирательница в дверях не сверлила ее взглядом, Кива знала, что не ей этим заниматься. Всем новоприбывшим на первые дни назначали в наставники другого заключенного, чтобы тот рассказал им о Залиндове, предупредил обо всех опасностях и пояснил, как выжить в этом месте. Если, конечно, новый узник того хотел. Некоторые желали только умереть – они потеряли всякую надежду еще до того, как прошли через железные ворота и оказались среди бездушных известняковых стен.

Кива надеялась, что мальчик еще не сдался. Ему понадобятся силы, чтобы пережить то, что его ждет.

– Готово. – Кива опустила бритву и отступила на шаг, чтобы осмотреть мальчика. Лысым, с широко распахнутыми глазами, впалыми щеками и торчащими ушами он выглядел гораздо младше. – Ну что, не так страшно, как казалось?

Он посмотрел на Киву так, точно она вот-вот перережет ему горло. Она привыкла к этому взгляду, тем более от новеньких. Они пока не знали, что Кива одна из них, такая же рабыня прихотей Залиндова. Если мальчик не умрет сразу, он еще вернется в лазарет и поймет, что Кива на самом деле на его стороне и всеми силами будет стараться ему помочь. Так же, как она старалась помочь всем остальным.

– Закончили? – раздался со стороны двери голос надзирательницы.

Кива сжала в руках бритву, но тут же заставила себя расслабить пальцы. Не хватало еще, чтобы надзиратели учуяли в ней искру бунтарства.

Кива была безучастна и покорна. Только так она могла выжить.

Многие над ней за это глумились, особенно те, кто в ее помощи не нуждался. Одни звали ее залиндовской сукой. Другие шипели вслед: «бессердечная резчица». Но худшим из ее прозвищ было, пожалуй, «принцесса смерти». Кива не могла их винить, и именно поэтому их слова ранили глубже всего. Ведь, по правде говоря, многие прибывшие в лазарет обратно уже не возвращались, и винить в этом можно было лишь Киву.

– Лекарь? – снова напомнила о себе надзирательница, на этот раз настойчивее. – Ты закончила?

Кива коротко кивнула, и вооруженная женщина, покинув пост у двери, вошла в комнату.

Надзирательницы в Залиндове встречались нечасто. На каждых двадцать мужчин приходилась, наверное, всего одна женщина, да и те редко задерживались в тюрьме надолго. Эта надзирательница появилась здесь совсем недавно, Кива впервые встретила ее всего несколько дней назад и сразу же обратила внимание на наблюдательные янтарные глаза, столь холодно и бесстрастно взирающие с молодого лица. Кожа у нее была на пару оттенков светлее чернейшего из черных – скорее всего, женщина родом откуда-нибудь из Джиирвы или Хадриса, что славились умелыми воинами. Стрижена очень коротко, почти наголо, а с одного уха свисала нефритовая сережка в форме клыка. Не очень-то умно – вдруг кто-нибудь попробует ее оторвать? Впрочем, надзирательница держалась со спокойной уверенностью, а ее форма – кожаная куртка с длинными рукавами, штаны, перчатки и сапоги – едва ли скрывала крепкие мышцы. Вряд ли какой заключенный рискнет связаться с этой молодой женщиной, а если такой смельчак и найдется, то поездка в морг ему обеспечена.

Кива тяжело сглотнула и уступила дорогу надзирательнице, напоследок ободряюще сжав плечо мальчика. Тот дернулся так резко, что Кива мгновенно об этом пожалела.

– А я… – Кива приметила кучу одежды, которую носил мальчик до того, как переоделся в серую тюремную форму, – я отнесу его одежду в приемный блок на сортировку.

На этот раз кивнула надзирательница и, остановив взгляд янтарных глаз на мальчике, приказала ему:

– Пошли.

Воздух пронзил запах страха, когда паренек поднялся на дрожащих ногах, накрыл раненую ладонь целой и вслед за надзирательницей вышел из лазарета.

Он не оглянулся.

Они никогда не оглядывались.

Убедившись, что она осталась одна, Кива подошла к одежде. Она двигалась быстро, четко, но в ее движениях чувствовалась лихорадочная спешка, а глаза то и дело бегали к двери и обратно. Она знала: если ее поймают, можно проститься с жизнью. У смотрителя хватало других доносчиков; может, Кива ему и нравилась, но от наказания или даже казни это ее не убережет.

Наморщив нос от неприятных запахов долгого путешествия и потного грязного тела, она принялась рыться в одежде. Ее руки коснулось что-то мокрое, но Кива решила не проверять, грязь это, плесень или что похуже. Она что-то искала. Искала, искала, искала…

Пробежавшись пальцами по штанам мальчика и ничего не найдя, Кива перешла к заношенной льняной рубахе, местами порванной, местами залатанной. Осмотрела каждый шов, но безрезультатно. Она уже начала отчаиваться, когда вдруг в потрепанных сапогах обнаружила то, что искала. Из рваного шва левого сапога выскользнула маленькая сложенная пергаментная бумажка.

Дрожащими пальцами Кива развернула ее и прочитала зашифрованную надпись:

Кива шумно выдохнула и облегченно расправила плечи, молча переводя выведенные на листе слова: «Мы в порядке. Береги себя. Мы придем».

Три месяца она не получала от семьи ни слова. Три месяца она проверяла одежду новых, ничего не подозревающих узников, надеясь на любую весточку из внешнего мира. Только благодаря доброте конюха, Разза, у Кивы имелся способ связаться с родными. Он рисковал своей жизнью, чтобы передать записки через залиндовские стены, и несмотря на их краткость и редкость, для Кивы они значили невероятно много.

«Мы в порядке. Береги себя. Мы придем».

Такие послания присылали время от времени на протяжении десяти лет – и каждый раз именно тогда, когда Киве нуждалась в них острее всего.

«Мы в порядке. Береги себя. Мы придем».

«Береги себя». Проще сказать, чем сделать, но Кива старалась как могла, ведь она знала: однажды ее семья выполнит свое обещание и придет за ней. Сколько бы раз они ни писали одни и те же слова, сколько бы она ни ждала, эти послания спасали ее, и она из раза в раз прокручивала их в голове: «Мы придем. Мы придем. Мы придем».

Наступит день, и они снова будут вместе. Наступит день, и Кива вырвется из пут Залиндова, сбросит оковы узницы.

Десять лет она ждала этого дня.

Но с каждой неделей ее надежда угасала на глазах.

Глава вторая

Он, как и многие другие, по прибытии был весь покрыт кровью и похож на саму смерть.

Прошел месяц с тех пор, как в Залиндов в последний раз привозили новых узников; месяц с тех пор, как Киве пришлось вырезать букву «З» на чьей-то коже. За это время работы было немного: обычные для тюрьмы повреждения да вспышка тоннельной лихорадки, от которой одни уже умерли, а многие другие мечтали о смерти, пока дожидались выздоровления.

Сегодня же…

Трое новых заключенных.

Все они – мужчины.

По слухам, все трое прибыли из Валлении, столицы Эвалона, самого крупного королевства на всем Вендероле.

Зимой фургоны приезжали нечасто, тем более с юга, где находился и Эвалон. Обычно заключенных из дальних стран держали в городских темницах или деревенских карцерах до весенней оттепели, чтобы они не погибли за несколько недель пути. Порой даже не всякому надзирателю удавалось пережить путешествие через пустыню Белхар или горы Танестра, особенно если портилась погода и разражалась буря. А фургонам из Валлении предстояло пересечь также Необузданный луг и Бесщадные топи, а потом пройти через сердце Стенающих чащоб – путь и без того изнурительный, тем более если надзиратели попадутся жестокие.

Но откуда и когда бы ни приезжали новые заключенные – зимой, весной, летом или осенью, – дорогу к Залиндову никогда нельзя было назвать безопасной. Тюрьма лежала к северу от Эвалона, неподалеку от границ Мирравена и Карамора, и от любого королевства Вендерола путь предстоял тяжелый. И все же восемь королевств ссылали в Залиндов самых непокорных подданных со всех уголков континента, и их мало заботило, переживут ли те путешествие.

Вот и сейчас из трех узников, доставленных от главных ворот прямиком в лазарет, внимания Кивы требовал лишь один: остальные двое уже отошли в вечный мир. Их бледные, окостеневшие тела еще не пахли разложением – видимо, они скончались совсем недавно, – но особой разницы это не имело. Их уже не вернуть, они мертвы.

Что же до третьего… На удивление, у него еще прощупывался пульс, пусть и совсем слабый.

Глядя на мужчину сверху вниз, Кива гадала, продержится ли он хотя бы час.

Стараясь не обращать внимания на два трупа, распростертых на металлических кушетках справа, Кива осмотрела живого узника, прикидывая, с чего начать. Его точно следовало отмыть, причем не только из-за грязи, но и потому что Кива не могла понять, сколько крови на самом деле принадлежало мужчине и был ли он ранен.

Размяв плечи, Кива закатала потрепанные рукава и поморщилась, когда грубая серая ткань коснулась еще не зажившей кожи на правом предплечье. Она не позволяла себе думать о том, что бы с ней сделали надзиратели три ночи назад, если бы ей на помощь не пришла новая тюремщица, та самая молодая женщина с внимательными янтарными глазами.

Кива до сих пор не имела ни малейшего понятия, почему тюремщица вмешалась и пригрозила, что смотритель будет недоволен. Надзиратели были не дураки. Они знали: пусть смотритель и держит Залиндов в ежовых рукавицах, ему не по душе, когда тюремщики злоупотребляют данной им властью. И все же их это не останавливало. Они по-прежнему издевались над заключенными, стараясь разве что не попадаться на этом.

А в янтарных глазах новой надзирательницы до сих пор теплилась искра чести, искра жизни, которая обычно исчезала в первые же недели работы в тюрьме, уступая место горькой неприязни. Других догадок, почему женщина вмешалась, у Кивы не нашлось. И все же, несмотря на всю свою благодарность, Кива теперь чувствовала себя обязанной перед янтарноглазой надзирательницей, а в Залиндове это никогда не приводило ни к чему хорошему.

Заглушив тревожные мысли, Кива сходила за деревянной бадьей со свежей водой и вернулась к мужчине. Затем принялась осторожно и тщательно смывать грязь и кровь, слой за слоем снимая изорванную в клочья одежду.

«Помни, мышонок: не существует двух одинаковых людей, мы все красивы по-своему. Человеческое тело – это шедевр, который заслуживает уважения. Во все времена».

Кива резко втянула воздух, когда в голове раздался голос отца. Она уже очень давно не вспоминала детство, давно не слышала, чтобы ее называли мышонком – это прозвище Кива получила, потому что ребенком громко пищала от испуга, – и давно не чувствовала, как глаза обжигают горячие слезы.

«Хватит, – одернула себя она, – не надо об этом думать».

Кива глубоко вдохнула, дала себе три секунды, чтобы справиться с эмоциями, и решительно вернулась к делу. Сердце ныло от шепота воспоминаний о мягких отцовских указаниях, а мысли то и дело невольно возвращались к тем дням в отцовском кабинете, когда Кива помогала местным, пришедшим то с одним, то с другим недугом. Сколько она себя помнила, Кива всегда была рядом с отцом – носила воду, рвала на полоски ткани, а когда стала постарше, ей начали доверять и стерилизацию лезвий, не опасаясь, что она случайно поранится. Из всех своих братьев и сестер Кива единственная унаследовала отцовскую страсть к целительству, единственная хотела облегчать чужие страдания.

И теперь она собиралась резать чужую плоть.

У нее закололо бедро. Кива не стала обращать на него внимания.

Сжав зубы, она заглушила воспоминания и сосредоточилась на последних обрывках одежды на узнике; скоро на нем осталось только нижнее белье. Киву нагота не смущала. Она смотрела на мужчину глазами лекаря, сугубо определяя повреждения на теле. Подсознательно Кива могла бы восхититься и его подтянутой фигурой, и медовой кожей под пока не смытой кровью. Но ее не волновало, откуда у него такое здоровое тело – и за что же мужчина попал в Залиндов, – она боялась, что его ждет, когда он проснется. Судя по рельефу мышц, мужчина был силен, а это могло привлечь ненужное внимание и привести к наихудшему распределению.

Быть может, все-таки будет лучше, если он не проснется.

Ругая себя за подобные мысли, Кива с двойным усердием принялась отмывать мужчину, помня, что за каждым ее движением, как и всегда, следит надзиратель. Сегодня в дверях стоял Мясник, сменивший на посту Кость. На самом деле надзирателей звали иначе, но у заключенных имелись веские причины для подобных прозвищ. Мясника редко когда видели вне Бездны, штрафного изолятора у северо-восточной стены. Его прозвище служило одновременно предупреждением и обещанием для всех, кому не посчастливилось туда попасть, ведь мало кто возвращался назад. Кость на тюремных территориях видели чаще – он нередко ходил по известняковым стенам с арбалетом на плече или дежурил на сторожевой башне. Его боялись меньше, чем Мясника, но из-за его пристрастия ни с того ни с сего ломать заключенным кости Кива предпочитала держаться от него подальше.

В лазарете эти безжалостные мужчины обычно не дежурили, но в последнее время в тюрьме стало неспокойно: кусачая зимняя стужа сильнее обычного измотала заключенных. Ежедневный рацион из-за постоянных холодов стал как никогда скудным: растения побил сильный мороз, приходилось ограничиваться тем, что выращивали узники на фермах. Когда они не укладывались в дневную норму – а они не укладывались в норму уже много недель – им доставалось даже больше, чем другим: на их долю выпадал не только голод, но и гнев приставленных надзирателей.

Зима в Залиндове была неумолима. Каждое время года в Залиндове было неумолимо, но зима особенно тяжко сказывалась на заключенных – уж кому об этом знать, как не Киве, которая провела в тюрьме десять лет. Она слишком хорошо понимала, что два лежащих возле нее трупа не первые и не последние на этой неделе, а уж сколько еще заключенных окажется в крематории до конца зимы – не сосчитать.

Стерев последние капли крови с груди мужчины, Кива вновь внимательно его осмотрела. На животе обнаружился огромный синяк, расцветший калейдоскопом красок – судя по всему, на пути из Валлении его избивали, причем не раз и не два. Впрочем, аккуратно прощупав это место, Кива убедилась, что обошлось без внутренних повреждений. Имелось и несколько более глубоких ран, но не настолько серьезных, чтобы мужчина весь был в крови. У Кивы отлегло от сердца: похоже, самые тяжелые ранения выпали на долю его погибших спутников, и возможно даже, он пытался их спасти и остановить кровотечение, хоть и тщетно.

Или же… именно он их и убил.

Не все узники Залиндова были безгрешны.

Большинство не было.

Кива перевела взгляд на лицо мужчины; пальцы у нее слегка дрожали. Она всегда сначала проверяла жизненно важные органы, поэтому лицо нового узника все еще покрывали кровь и грязь, мешавшие разглядеть черты лица.

Когда-то Кива бы начала с головы, но она уже давным-давно пришла к выводу, что с повреждениями мозга мало что можно сделать. Поэтому она предпочитала сосредоточиться на других травмах и надеяться, что пациент проснется в своем уме.

Закусив губу, Кива переводила взгляд с грязного лица мужчины на такую же грязную воду в бадье и размышляла. Ей ни за что в жизни не хотелось просить о чем-то Мясника, но без чистой воды работа встанет – ей предстояло не только умыть мужчину и вымыть ему голову, но и тщательно прочистить раны, прежде чем она возьмется их зашивать.

«Пациент всегда должен быть для тебя на первом месте, мышонок. Его нужды неизменно превыше твоих».

Кива тихо выдохнула, вновь вспомнив отцовский голос, но на этот раз боль на сердце казалась почти приятной, словно отец стоял прямо здесь, рядом с ней, шептал ей на ухо.

Она знала, как бы он поступил на ее месте, и поэтому подняла бадью и развернулась к двери. Поймала взгляд бледных глаз Мясника, увидела мрачное ожидание на его красноватом лице.

– Мне нужна во… – тихо начала Кива, но ее прервали прежде, чем она смогла закончить.

– Вас просят вернуться в изолятор. – За спиной Мясника появилась надзирательница с янтарными глазами, и мужчина повернулся к ней. – Я подменю вас на посту.

Не говоря ни слова, Мясник поглядел на Киву со зловещей ухмылкой, от которой у той по спине пробежал холодок, развернулся на каблуках и вышел из лазарета, хрустя гравием под ногами.

Киве хотелось умыться, соскрести с себя его прощальный взгляд, но вода у нее в руках была слишком грязной. Она убрала за ухо прядь волос, чтобы скрыть беспокойство, а когда подняла глаза, заметила, что янтарноглазая надзирательница смотрит прямо на нее.

– Мне нужна свежая вода, – повторила Кива. Женщину она боялась меньше, чем Мясника, но все равно говорила тихо, чтобы не показаться слишком строптивой.

– А где мальчик? – спросила надзирательница. Кива посмотрела на нее недоуменно, и та разъяснила: – Рыжеволосый, заикается еще. Который тебе помогает… – она обвела рукой в перчатке комнату, – вот с этим всем.

– Типп? – догадалась Кива. – Его на зиму на кухни послали. Там руки нужнее.

По правде говоря, учитывая недавнюю вспышку тоннельной лихорадки, Киве бы не помешала помощь Типпа с карантинными пациентами. Тем более что двое заключенных, работавших вместе с ней в лазарете, слишком переживали за свое здоровье и старались держаться от больных подальше. Из-за них Кива была настолько загружена работой, что все время, не считая нескольких скудных часов сна, проводила в лазарете, единолично ухаживая за бесчисленными заключенными Залиндова. Даже зимой, когда новых узников практически не поступало, работа была не из легких. А с приходом весны вдобавок к постоянным недугам пациентов ей придется в одиночку выреза́ть на руках одну за другой метки Залиндова. Но по крайней мере к ней вернется Типп, а с ним Киве станет полегче, пусть даже вся его помощь и заключалась в перестилании кроватей да поддержании чистоты в этой заведомо нестерильной среде.

Однако сейчас у Кивы помощников не было. Она работала совсем одна.

Надзирательница с янтарными глазами, похоже, всерьез задумалась над словами Кивы, оглядывая помещение. Ее взгляду предстали полуобнаженный мужчина с грязным лицом и ужасными синяками, два мертвеца и полное ведро грязной воды.

– Жди здесь, – наконец приказала она.

И вышла из лазарета.

Глава третья

Кива не смела двинуться с места, пока несколько минут спустя надзирательница не вернулась. С собой она привела мальчика. Как только тот увидел Киву, его забрызганное веснушками лицо просветлело, и он расплылся в широкой щербатой улыбке.

С ярко-рыжими волосами и огромными синими глазами Типп напоминал горящую свечку. Он и по характеру походил на свечу: чуть ли не пылал от переполнявших его эмоций. Ему было всего одиннадцать, и казалось, ничто в этом мире не могло его расстроить. Неважно, сколько насмешек и невзгод обрушивалось на него каждый день – куда бы Типп ни пошел, он всегда носил внутри свет, всегда находил доброе слово или ласковый жест для нуждающихся. Даже с надзирателями он был приветлив, хотя те нередко вели себя с ним грубо и нетерпеливо.

Кива никогда не встречала никого похожего на Типпа, тем более в Залиндове.

– К-К-Кива! – Типп бросился к ней. На мгновение Киве показалось, что мальчик собирается ее обнять – как будто они несколько лет не виделись, хотя встречались всего пару дней назад – но в последнюю секунду он передумал, увидев, как скованно Кива держится. – Я н-не знал, зачем Наари меня сюда в-в-ведет! Я за-за-за… – Типп поморщился и решил попробовать другое слово: – Я и-испугался.

Кива взглянула на надзирательницу. Ее даже не удивляло, что дружелюбный Типп знал ее имя. Наари. Зато теперь Киве не придется больше называть ее про себя янтарноглазой женщиной.

– Лекарю нужна помощь, мальчик, – скучающим голосом отозвалась Наари. – Принеси ей свежей воды.

– Сейчас! – охотно воскликнул угловатый мальчишка и кинулся к бадье. На мгновенье Кива испугалась, что грязная вода с кровью окажется на полу лазарета, но не успела она попросить Типпа быть осторожнее, как тот уже исчез со своей ношей за дверью.

В комнате повисла неловкая тишина, пока в конце концов Кива не откашлялась и не пробормотала:

– Спасибо. В смысле, за то, что привели Типпа.

Надзирательница – Наари – коротко кивнула.

– И за… помощь той ночью, – тихо добавила Кива. Она не взглянула на свежие ожоги на руке, не стала упоминать, что развлечься с ней решили именно надзиратели.

Это был не первый раз.

И даже не худший.

Но она все равно была благодарна, что тюремщица вмешалась.

Наари снова кивнула, и по ее отрывистому движению Кива сообразила, что лучше не продолжать. Но вот что странно: теперь, когда Кива знала имя надзирательницы, она не чувствовала прежней тревоги, прежнего… страха.

«Осторожно, мышонок».

Кива не нуждалась в отголосках отцовских предупреждений. В руках Наари покоилась власть над жизнью и смертью – жизнью и смерти Кивы. Она была надзирательницей Залиндова, настоящим оружием, смертью во плоти.

Мысленно пнув себя, Кива вернулась к выжившему мужчине и нащупала его пульс. Все еще слабый, но уже лучше, чем прежде.

От колодца Типп вернулся почти мгновенно, таща деревянную бадью, до краев наполненную свежей и чистой водой.

Когда Кива начала бережно отмывать лицо живого мужчины, Типп указал на двух мертвецов.

– А с ними ч-что случилось?

– Я не уверена. – Кива кинула быстрый взгляд на Наари, чтобы понять, как та отреагирует на их разговор. Надзирательница выглядела безучастной, поэтому Кива продолжила: – Но вот этот был весь покрыт их кровью.

Типп задумчиво вгляделся в мужчину.

– Думаешь, это он с-сделал?

Кива сполоснула тряпку и вернулась к слоям грязи.

– А какая разница? Кто-то думает, что он что-то сделал, иначе бы он здесь не оказался.

– Х-хорошая вышла бы история.

Типп кинулся к деревянному лабораторному столу со шкафом и принялся собирать вещи, которые потом понадобятся Киве. При виде его заботы она просветлела, но прежде чем Типп обернулся, Кива напустила на себя безразличие.

В Залиндове опасно к кому-либо привязываться. Чем сильнее ты к кому-то привязываешься, тем больнее потом будет.

– Уверена, у тебя бы история вышла хорошей, даже если на самом деле она не очень. – Кива наконец-то перешла к волосам мужчины.

– Мама г-говорила, что когда-нибудь я стану б-б-бардом, – улыбнулся Типп.

Тряпка дрогнула в руках Кивы, сердце стиснула боль: она впервые за три года вспомнила мать Типпа, Инеке. Ту обвинили в краже драгоценностей у аристократки и отправили в Залиндов, а восьмилетний Типп никак не хотел отпускать ее юбки, так что его кинули в фургон вместе с матерью. Шесть месяцев спустя Инеке порезалась во время работы на бойне, но надзиратели не отпускали ее в лазарет, пока не стало слишком поздно. Инфекция уже добралась до сердца, и через несколько дней Инеке умерла.

В ту ночь Кива долго прижимала Типпа к себе, пока он тихими слезами заливал ей одежду.

На следующий день этот маленький мальчик с красными глазами и опухшим от слез лицом произнес только шесть слов: «Она бы х-хотела, чтобы я жил».

И он жил. Всем своим естеством Типп жил.

Кива ни разу не сомневалась, что он будет жить и дальше – где-нибудь за стенами Залиндова. Когда-нибудь.

Мечтают только глупцы. И Кива была глупейшей из них.

Снова повернувшись к мужчине перед ней, Кива медленно распутала его грязные волосы. Они оказались не слишком длинными, что значительно облегчало дело, и при этом не слишком короткими. Кива внимательно их осмотрела, размышляя, стоит ли их сбривать. Но на голове у мужчины не было ни следа паразитов, и когда Кива смыла кровь и грязь, а волосы начали подсыхать, стало видно, что они насыщенно золотого цвета – где-то между русым и каштановым – и на ощупь как шелк.

Здоровые волосы, здоровое тело. И то, и другое у новых заключенных встречалось редко.

Кива снова задалась вопросом, какую жизнь вел этот мужчина и как эта жизнь довела его до такого.

– Ты же н-не упадешь в обморок? – Типп вылез у Кивы из-под локтя с костяной иглой и мотком кетгута[1] в руке.

– Что?

Типп кивком указал на мужчину.

– В обморок. Из-за того, к-как он выглядит.

Кива нахмурилась.

– Как он… – Ее взгляд метнулся к его лицу, и впервые за день она обратила внимание на его внешность. – О. – Кива нахмурилась еще сильнее и ответила: – Нет, конечно, не упаду.

Губы Типпа дрогнули.

– Даже если и уп-п-падешь, ничего страшного. Я тебя поймаю.

Пронзив его взглядом, Кива уже собиралась было ответить, но не успела она и слова сказать, как рядом с ними бесшумно возникла Наари.

Кива не сдержала тихого писка от неожиданности, но надзирательница не отрывала взгляда от мужчины на металлической кушетке.

Нет, не мужчины. Теперь, когда Кива отмыла его от грязи и крови, она увидела, что он еще не взрослый. Но уже и не мальчик. Ему было, может быть, лет восемнадцать или девятнадцать – выглядел он примерно на год-два старше Кивы.

Наари продолжала на него пялиться, и Кива тоже оглядела юношу. Высокий лоб, прямой нос, длинные ресницы… Любой художник пришел бы в восторг от этих черт лица. Над левым глазом у него алела глубокая рана в форме полумесяца, которую требовалось зашить – скорее всего, на медовой коже потом останется бледный шрам. Но в остальном его лицо было безупречно. В отличие от всего остального тела, которое Кива успела оглядеть, пока мыла юношу. Его спину крест-накрест покрывали шрамы, похожие на шрамы Кивы и любого другого узника, пережившего хотя бы одну порку. Но, судя по всему, пороли его не кошкой-девятихвосткой[2], и Кива не знала плети, которая бы оставляла на коже подобные рубцы. Однако больше всего истерзана была спина, на других частях тела виднелось лишь несколько шрамов, не считая, конечно, свежих ран, полученных на пути в Залиндов.

– А вы в обморок н-не упадете, Наари?

У Кивы перехватило дыхание, когда до нее дошло, что Типп обратился с вопросом к надзирательнице.

Заключенные никогда и ни о чем не должны спрашивать надзирателей.

А он, хуже того, дразнил ее.

С тех самых пор, как мать Типпа умерла, Кива старалась защищать его, но она не могла защитить его от всего. А теперь…

Наари оторвала янтарные глаза от лица юноши и прищурившись посмотрела на Типпа, который озорно улыбался, и на Киву, которая безуспешно пыталась скрыть страх. Но ответила лишь:

– Надо его подержать на случай, если он проснется.

Заключенный в легких Кивы воздух вырвался наружу, а от облегчения закружилась голова, хотя она и заметила, как взгляд Наари скользнул к руке Типпа, в которой тот сжимал скальпель – уже нагретый, с остро заточенным кончиком, раскаленным добела.

Конечно. Киве предстояло не только зашить раны юноши, но и вырезать на его руке метку. Оставался только решить, что делать первым. Однако, похоже, надзирательница уже все решила за нее; вблизи с ней Киве не оставалось ничего иного, кроме как потянуться за скальпелем. Иголка с мотком подождут, пока надзирательница не отойдет подальше.

– Я м-могу его подержать. – Типп обошел Киву и встал по другую сторону от мужчины. Он, похоже, и не заметил, как чудесным образом избежал опасности, и не обращал никакого внимания на предупреждающий взгляд Кивы, полный отчаяния.

– Тогда держи за ноги, – приказала ему Наари. – Этот парень выглядит сильным.

Сильным. От этого слова у Кивы внутри что-то перевернулось. Его ни за что в жизни не распределят на кухни или в мастерские. Можно даже не сомневаться: этого юношу ждут каторжные работы.

Он проживет месяцев шесть. Год, если повезет.

А потом умрет.

Кива не должна о нем переживать. Слишком много смертей она видела за последние десять лет, слишком много страданий. Судьба еще одного человека ничего не изменит. Он был всего лишь номером – Д24Л103, как значилось на металлическом браслете, который закрепили на его запястье следившие за ним в пути надзиратели.

Как только Кива провела скальпелем по тыльной стороне его левой руки, ей снова кольнуло бедро, но она не обратила на него внимания и только напомнила себе, почему она это делает. Почему она предает самую суть целительства и осознанно наносит людям раны.

«Мы в порядке. Береги себя. Мы придем».

С последней записки она больше не получала новостей от семьи, однако зима была в полном разгаре, и Кива понимала, что до весны, когда в тюрьму начнут свозить новых узников, ничего ожидать не стоило. Но она раз за разом прокручивала в голове их последнее письмо, их заверение, просьбу, обещание.

Кива делала то, что должна – лечила людей, но и причиняла им боль. Она делала все, чтобы выжить. Все, чтобы дожить до того момента, когда семья придет за ней, когда она сможет сбежать.

Этот юноша… Вырезать метку на нем Киве было не так совестно. В отличие от многих других, он лежал без сознания, а значит, ей не приходилось видеть боль в его взгляде, не приходилось ощущать, как он дрожит под ее пальцами, не приходилось чувствовать себя чудовищем в его глазах. Хотя кто она, если не чудовище?

Типп все знал: он много раз видел, как Кива вырезает метку на ладонях бесчисленных заключенных, но ни разу не осуждал ее, а в его взгляде никогда не было ничего, кроме понимания.

Надзирателям же было плевать; они лишь хотели, чтобы Кива побыстрее расправилась со своей задачей. Наари не была исключением, даже когда впервые увидела, как Кива вырезает метку. Впрочем, янтарноглазая надзирательница единственная не стала скрывать отвращения. Даже сейчас, когда Кива провела лезвием по коже юноши, Наари сжала зубы, кожаными перчатками вжимая плечи узника в металлическую кушетку на случай, если он проснется.

Кива работала быстро, и когда она наконец закончила, Типп уже был тут как тут с горшком сока баллико и чистой тканью наготове. Надзирательница безмолвно вернулась на свой пост у двери, как если бы удостоверившись, что новый заключенный не дернется и не испортит только что вырезанную «З» на ладони.

– Жаль, что его п-п-поранили, – произнес Типп, когда Кива перебинтовала юноше ладонь и перешла к другим ранам, которые надо было зашить и смазать антибактериальным соком.

– Почему это? – пробормотала Кива, слушая вполуха.

– Со шрамом он б-будет уже не таким красавчиком.

Иголка Кивы застыла над раной на правой грудной мышцей заключенного.

– Красавчик он или нет, Типп, он все равно мужчина.

– И что?

– А то, – продолжила Кива, – большинство мужчин – те еще свиньи.

Тишина свинцом разлилась по комнате, и только Наари у дверей тихо прыснула – как будто ответ Кивы ее рассмешил. Наконец Типп ответил:

– Я мужчина. И я н-не свинья.

– Ты еще маленький, – парировала Кива. – Вот подрастешь…

Типп фыркнул, словно она пошутила. Кива не стала ему ничего объяснять. Да, она надеялась, что Типп, когда вырастет, останется таким же чудесным и добрым, но вероятность этого стремилась к нулю. Единственным взрослым мужчиной, которого Кива когда-либо уважала, был ее любимый отец. Но… он был исключением.

Не давая ностальгии снова захлестнуть себя с головой, Кива быстро и без проблем зашила все остальные раны на животе и спине юноши, еще раз проверила, нет ли порезов на ногах, и перешла к лицу.

И когда она поднесла костяную иглу к его брови, юноша открыл глаза.

Глава четвертая

Он рывком сел, и Кива отпрянула назад. Она не была уверена, кто из них удивился больше: она, он, Типп или надзирательница.

– Что за… – вырвалось у юноши. Его глаза лихорадочно метались по комнате. – Кто… где…

– Тише, – Кива подняла руки.

Его взгляд остановился на костяной игле, а затем парень заметил и кровь на руках Кивы – его кровь. В следующее мгновение он сорвался с кушетки и попятился прочь, как загнанное животное.

Зная, как быстро двигается Наари, Кива поспешила успокоить юношу, пока ситуация не приняла серьезный оборот.

– Ты в Залиндове. Тебя привезли раненым. А я, – она беспомощно повела окровавленными руками, – я зашивала твои раны.

Взгляд юноши остановился на надзирательнице. Кива заметила, что глаза у него голубые, с золотой каемкой вокруг зрачка. Потрясающие глаза, каких она еще никогда в жизни не видела.

Потрясающие глаза на потрясающем лице. Теперь, когда он проснулся, отрицать это не имело смысла. И все же Кива осталась верна своим словам: в ближайшее время в обморок она падать не планировала.

Увидев вооруженную надзирательницу, юноша как-то разом поник, словно все-таки осознал, где оказался, и может быть, даже вспомнил, за что. Он остановился – хотя идти ему все равно некуда, позади уже был лабораторный стол, – его взгляд метнулся от Наари к Типпу, который раскрыл рот и во все глаза смотрел на происходящее. Затем юноша оглядел себя, заметил, что одежды на нем почти нет, а раны, в том числе и свежая на руке, обработаны и перевязаны. И наконец, придя к какому-то выводу, он снова повернулся к Киве.

– Прости меня, – спокойным плавным голосом произнес он. – Я не хотел тебя напугать.

Кива удивленно моргнула. Потом моргнула еще раз.

– Э, да ничего страшного. – Кива чувствовала себя не в своей тарелке. Она ведь действительно стояла над ним с окровавленной иглой, когда он проснулся. Это она напугала юношу, а не он ее. – Тебе лучше сесть. Мне надо дообработать рану у тебя на лбу.

Он коснулся брови и поморщился, когда обнаружил шишку, а его пальцы окрасились в красный. Кива прикусила изнутри щеку, чтобы не отругать его. Теперь ей снова придется чистить рану.

Юноша побледнел, как будто пережитое напряжение разом нахлынуло на него, его охватило потрясение. Кива одновременно с Типпом бросились вперед и успели подхватить нового заключенного, как только у него подкосились колени.

– Не в-в-волнуйся. – Типп едва доставал юноше до груди, но все равно взял на себя изрядную часть его веса. – Мы т-тебя держим.

Кива тем временем всеми силами пыталась случайно не уколоть юношу иглой. Она сегодня и без того уже нанесла ему слишком большую рану.

– Извините… – Голос юноши изменился, стал тоньше. – Я… я что-то плоховато себя чувствую. – И он тихо застонал.

– Типп! – рявкнула Кива.

Он не хуже Кивы знал, что значит этот стон, и в тот же миг сорвался с места; Кива тихо закряхтела под свалившимся на нее весом заключенного. Она сумела дотащить его обратно до металлической кушетки и усадила как раз в тот момент, когда подбежал Типп с пустой бадьей. Едва Кива поставила бадью перед юношей, как он с еще одним тихим стоном наклонился, и его вырвало.

– П-пронесло, – улыбнулся Типп.

Кива не ответила. Только сжала покрепче бадью, пока юношу продолжало тошнить.

Она даже не удивилась. Черепно-мозговые травмы нередко сопровождала рвота. Ему полегчает только когда она обработает его рану и напоит маковым молоком. Если бы он только пролежал без сознания еще несколько минут, тогда бы Кива успела все закончить и ему бы не пришлось терпеть последнюю процедуру.

Когда из юноши, похоже, вышло все, Кива помогла ему улечься и отдала бадью Типпу, который сразу же скрылся с ней за дверью.

– Извини, – проговорил юноша. Голос его ослаб, лицо было неестественно бледным.

– Хватит извиняться, – оборвала его Кива, не подумав. Он может извиняться сколько душе угодно. Какое Киве дело до того, что он делает и говорит?

Она подняла глаза на Наари и обнаружила, что надзирательница стоит на полпути между дверью и заключенным, будто сомневаясь, представляет ли юноша угрозу или нет. Учитывая, что заключенный даже сидеть сейчас не мог, Кива на этот счет не переживала, и ее взгляд был красноречивее любых слов. Надзирательница не стала возвращаться на пост у двери, но плечи заметно расслабила.

– Я сейчас быстро зашью рану, потом дам что-нибудь от боли, – сказала Кива. – А затем можешь идти.

Мысленно поблагодарив юношу, что тот закрыл глаза, Кива еще раз быстро прочистила рану и, наклонившись, внимательно ее осмотрела, чтобы прикинуть, как лучше ее зашить. Когда Типп вернулся с чистой бадьей, она тихо велела ему принести чистую одежду, и он тут же снова убежал.

Впрочем, как бы Кива ни зашивала рану, юноше все равно придется несладко, так что она сказала:

– Постарайся не дергаться. Будет чуть-чуть больно.

Юноша резко распахнул глаза, его голубо-золотые радужки встретились с Кивиными зелеными, и у нее перехватило дыхание. Секунды… минуты… она не знала, сколько времени прошло, когда она наконец оторвала от него взгляд и сосредоточилась на ране. Юноша же продолжал рассматривать ее лицо – Кива чувствовала на себе его взгляд, пока раз за разом втыкала иголку в его кожу.

Он едва вздрогнул.

А вот ее сердце… забилось с удвоенной силой, когда она принялась накладывать швы.

Внутрь, наружу, обернуть, узел.

Внутрь, наружу, обернуть, узел.

Внутрь, наружу, обернуть, узел.

Кива дала знакомому ритму убаюкать себя, не забывая, однако, что юноша за ней наблюдает. Впрочем, лишь бы не дергался, тогда и Кива с собственным стеснением как-нибудь справится.

– Почти все, – успокоила она его, как успокаивала всех остальных пациентов.

– Все нормально. – Он помолчал и добавил: – У тебя хорошо получается. Я почти ничего не чувствую.

– Ей не в-впервой, – выпрыгнул из ниоткуда Типп. Кива вздрогнула, но к счастью, его возглас застал ее хотя бы не посреди стежка.

– Типп, что я говорила…

– Извини! Извини! – воскликнул он. – Я вечно забываю, к-какая ты дерганая.

Кива не была дерганой, она сидела в тюрьме смерти. Тут каждый день на нервах.

– Готово. – Кива отрезала нить и смазала рану соком баллико. – Помоги ему сесть, Типп.

Она постаралась произнести последнюю фразу как можно небрежней, надеясь, что Типп не будет комментировать или спрашивать, почему Кива сама не может помочь юноше. На самом деле обычно она бы и без чужой помощи справилась. Но ее сердце до сих пор не успокоилось после того, как она всего лишь встретилась с юношей взглядами, и Кива рассудила, что будет разумнее держаться поодаль, насколько это возможно для лекаря. И не касаться его обнаженной кожи в ближайшее время.

– Сейчас дам тебе макового молока, а потом можешь…

– Никакого макового молока.

Он ответил так резко, что Кива снова невольно взглянула ему в глаза. Она нахмурилась:

– Я дам немного, просто чтобы облегчить боль. Оно и с головой тебе поможет, и… – Кива обвела рукой все его синяки, царапины и порезы, – и со всем остальным.

– Никакого макового молока, – повторил юноша.

В ответ на его непреклонный тон Кива медленно проговорила:

– Хорошо, тогда как насчет ангельской пыли? Я могу…

– Нет, ни в коем случае. – Он снова побледнел. – Мне… мне ничего не нужно. Все хорошо. Спасибо.

Кива внимательно пригляделась к юноше: закостеневшая спина, мышцы напряжены, как будто он готов вот-вот сорваться с места и броситься прочь. Интересно, с ним что-то произошло под воздействием этих лекарств или он получил передозировку? Или же знал кого-то с зависимостью? Так или иначе, вариантов у Кивы было немного: либо насильно запихнуть в юношу лекарство, либо уступить, пускай ему от этого и будет только хуже.

– Ладно, – согласилась Кива. – Но тогда прими хотя бы пепел корнеперца. Полностью боль он не снимет, но чуть-чуть поможет. – Она задумалась. – А если смешать его с иврагу от тошноты и орехом желтяка, чтобы он придал тебе сил, то, может быть, ты справишься… с тем, что тебя ждет.

Его золотая бровь изогнулась, но он не стал ни задавать вопросов, ни спорить с ее предложением. Вместо этого юноша только коротко кивнул. На его лицо медленно начали возвращаться краски.

Кива бросила взгляд на Типпа, и тот унесся собирать ингредиенты. Пепел корнеперца хорошо работал на наружных ранах, но если его перемолоть в пасту и принять внутрь, то и изнутри боль приглушал. Кива еще никогда не мешала его с иврагу и желтяком, но от запаха получившейся жижи сморщила нос и с сомнением посмотрела на юношу: уж наверняка он предпочтет маковое молоко с ореховым привкусом или карамельную ангельскую пыль, которые куда легче проглотить.

В ответ юноша без единого слова потянулся к каменному стакану и одним глотком выпил зелье.

Кива заметила, как Типп скривился, и едва удержалась, чтобы не сделать то же самое. А вот юноша лишь слегка содрогнулся.

– Оно, эм, должно подействовать через пару минут, – опешила Кива. Потом указала на серую рубаху со штанами, которые Типп сложил на краю металлической кушетки. – Это твое.

Она забрала у нового заключенного пустой стакан и понесла его к шкафу, пока Типп помогал юноше переодеться. Когда Кива разложила по местам все ингредиенты и больше не могла притворяться, будто она чем-то занята, она повернулась и обнаружила, что юноша уже одет, и теперь все смотрят на нее в ожидании. В том числе и Наари.

Кива демонстративно посмотрела на надзирательницу:

– Кажется, теперь ваша очередь?

Она никак не могла понять, почему этот юноша так ее раздражает. Все ее инстинкты самосохранения буквально кричали. Кива никогда прежде не обращалась к надзирателям настолько прямолинейно. Безрассудство в этой тюрьме еще никому не помогло выжить.

Наари слегка приподняла темные брови, как будто слышала мысли Кивы и была полностью с ними согласна. Но не успела Кива придумать, как ей вымолить прощение и избежать наказания, как надзирательница сказала:

– Я назначаю тебя ввести его в курс дела.

Кива от удивления вздрогнула. Ее никогда не назначали наставником для новых заключенных. Может, когда-то давно, когда Кива еще работала в мастерской, но с тех пор, как она стала лекарем – ни разу.

– Но… как же… – Кива примолкла и попыталась снова: – Мне надо за пациентами ухаживать.

Брови Наари взметнулись еще выше, она обвела взглядом пустой лазарет.

– Думаю, твои пациенты, – кивнула надзирательница на двух мертвецов, – подождут.

Кива имела в виду тех, кто лежал на карантине, но, заметив прямую как палку спину Наари, проглотила ответ. Все равно много времени это не займет. Она покажет новому заключенному Залиндов, выяснит, в какой корпус его поселили, и отдаст на попечение сокамерников. С утра ему назначат работу, а там кто-нибудь его перехватит.

– Ладно. – Кива взяла влажную ткань и принялась вытирать руки, все еще перепачканные кровью. Когда пятен почти не осталось, она направилась к двери из лазарета. – Иди за мной.

Типп тоже было шагнул вперед, но Кива оглянулась через плечо и нарушила его планы:

– Можешь сходить к Моту и сказать, что у нас нужно забрать парочку трупов? – Она кивнула подбородком в сторону двух тел.

Типп замешкался и смущенно опустил взгляд.

– Мот вряд ли сейчас м-мне обрадуется.

Кива замерла в дверях.

– Почему?

Типп смутился еще больше. Он перевел взгляд с Кивы на Наари, потом обратно, и Кива осознала: похоже, дело серьезное, раз Типп смог сдержаться и промолчать при надзирательнице.

Она вздохнула:

– Неважно, сама зайду. Проверишь тогда карантинную зону? Только маску надень и не подходи слишком близко.

– Это же просто т-т-тоннельная лихорадка?

– Лучше перестраховаться, чем потом жалеть, – предупредила Кива и шагнула за дверь. Следом за ней двинулся юноша.

И… Наари.

Кива быстро оглянулась на надзирательницу и тут же отвернулась; ей стало неуютно. Она привыкла к тому, что надзиратели дежурили во всех зданиях – в лазарете куда реже, по крайней мере, до недавнего всплеска бунтов – но еще никогда она не видела, чтобы тюремщик настолько открыто преследовал заключенных. В этом никогда не было необходимости. За Залиндовом круглосуточно следили со множества сторожевых башен, а территорию патрулировали с собаками, которые могли по одному свистку содрать с человека кожу.

В присутствии Наари Кива нервничала и задавалась вопросом: неужели этот парень на самом деле опаснее, чем кажется? Тогда тем более стоило поторопиться и расправиться с навязанной обязанностью.

Быстро поразмыслив, Кива повернула налево и направилась к ближайшему зданию; гравий у нее под ногами громко хрустел в вечерней тишине. Остальные заключенные скоро тоже начнут расходиться по корпусам, если они еще не вернулись. Но пока на тюремном дворе было тихо. Почти безмятежно.

– Как тебя зовут?

Кива резко взметнула взгляд и поняла, что юноша невозмутимо шагает рядом и смотрит на нее в ожидании ответа. Несмотря на израненное и избитое тело, несмотря на новую незнакомую обстановку, он выглядел совершенно и непостижимо спокойным.

Кива мыслями вернулась в свой первый день в Залиндове: как она вышла из лазарета, бережно прижимая к себе забинтованную руку, сознавая, что ее одним махом лишили семьи, свободы, будущего. Она не спрашивала, как кого зовут. Об этом она думала в последнюю очередь.

– Я тюремный лекарь, – ответила Кива.

– Это не имя. – Помолчав секунду, он представился: – Меня зовут Джарен.

– Нет, не зовут, – отрезала Кива, отвернувшись в сторону. – Ты Д24Л103.

Пусть думает что хочет, пусть вспомнит, как и почему она увидела и запомнила номер на его браслете. Он должен был чувствовать, должен был знать, что скрыто под повязкой у него на руке. О том, как помечают узников Залиндова, Кива слышала задолго до того, как ее посадили в тюрьму, а ей на тот момент исполнилось всего семь лет. Не может быть, чтобы этот юноша – Джарен – не знал о метках «З» до того, как его кинули в тюремный фургон. Никому из заключенных Залиндова не дано было избежать этой участи.

Она ждала отвращения и гнева – обычно и то, и другое на Киву обрушивалось, пока она вырезала метку. Но новый заключенный лежал без сознания, так что его черед пришел только сейчас. Кива не стала даже морально готовиться. Все, что он мог сказать, она уже слышала, и не раз.

– Д24Л103, – наконец повторил юноша, изучая выгравированные на металлическом браслете символы. Его взгляд скользнул к повязке, как будто он мог видеть скрытые под ней два полукруга. – Сложновато. Давай лучше остановимся на Джарене.

Кива запнулась и, резко повернув к нему голову, увидела, что его голубо-золотые глаза светятся от радости.

Радости.

– Ты что, шутить вздумал? – прошипела Кива, как вкопанная встав на гравийной дорожке между лазаретом и ближайшим к нему каменным зданием. – Ты хоть понимаешь, где ты сейчас находишься?

Она раскинула руки, как будто это могло раскрыть ему глаза. Дневной свет постепенно угасал, сумерки опускались на обширные тюремные территории, и со всех сторон вздымались известняковые стены, ни на секунду не дающие забыть, что они заключены в этом месте, как крысы в клетке.

Радость в глазах Джарена потухла, его взгляд метнулся к Наари, потом обратно к Киве.

– Ты права. Извини. – Он потер шею; похоже, ему стало не по себе. – Наверное… я просто не знаю, как себя здесь вести.

Кива глубоко вдохнула, расправила плечи. Напомнила себе, что все по-разному преодолевают страх и неуверенность. Юмор – всего лишь один из способов справиться со стрессом, и надо сказать, не самый худший. Нужно быть к этому юноше терпеливее.

– Поэтому меня и назначили ввести тебя в курс дела, – смягчила Кива голос. – Я расскажу тебе все, о чем следует знать. Помогу выжить в этом месте.

– И как давно ты выживаешь в этом месте?

Она посмотрела ему в глаза.

– Достаточно, чтобы стать хорошим учителем.

Похоже, ее ответ его убедил, потому что Джарен не стал спорить и молча двинулся следом за Кивой, пока та не остановилась перед входом в ближайшее здание.

– Я решила, что первым делом мы сходим в место, которое станет потом для тебя последним.

Джарен одарил ее недоуменным взглядом, и Кива, кивнув в сторону темного дверного проема, закончила:

– Добро пожаловать в морг.

Глава пятая

Кива провела Джарена в глубь холодного каменного здания, наморщившись от едкого запаха, который пропитал все от стен до полов. На маленьком рабочем столе в дальнем конце квадратной комнаты курились благовония, но они не перебивали запах смерти – тошнотворную вонь испорченного мяса и прокисшего молока.

В середине комнаты виднелся водосток, а окружавшие его камни были покрыты красно-коричневыми пятнами. Узников Залиндова редко бальзамировали – такой чести обычно удостаивались только выходцы из состоятельных семей, родственникам которых позволялось забрать тела после смерти. Въевшийся запах тимьяна, розмарина и лаванды щекотал Киве ноздри, но судя по тому, что среди них не чувствовалось запаха вина, тут давно уже никого не бальзамировали.

Вокруг водостока на равном расстоянии друг от друга расположились каменные плиты, но несмотря на то, что трупов на них сейчас не было, смрад стоял такой, будто комнату под завязку забили телами. Служивший в морге заключенный, Мот, давно его не чувствовал, а вот надзиратели не выносили царившей здесь вони и редко задерживались на дежурстве надолго.

– Вечерочка, Кива, – поздоровался из-за стола Мот – сгорбленный мужчина с редкими седыми волосами. – Помочь тебе чем?

Кива услышала, как рядом с ней Джарен прошептал ее имя, и мысленно вздохнула.

– Надо забрать двоих из лазарета, – ответила Кива старику.

В Залиндове Мот сидел относительно недолго, всего восемнадцать месяцев. Для каторжных работ он был уже слишком стар, поэтому его сперва распределили в лазарет, однако смерть его зачаровывала настолько, что он и там больше мешал, чем помогал. Не единожды пациенты с простейшими недугами умирали в его смену. Дошло до того, что Кива в первый – и единственный – раз попросила смотрителя перевести заключенного куда-нибудь еще. Это оказалось только к лучшему: до приезда в Залиндов Мот работал аптекарем и, перейдя из лазарета в морг, за считанные месяцы стал его заведующим. Он даже благодарил Киву за то, что она вмешалась, говорил, что в морге снова чувствует себя как дома.

Кива до сих пор не знала, как ей ужиться с мыслью, что этого заботливого старичка посадили в тюрьму, как она позже выяснила, потому что он намеренно ставил пациентам неверные диагнозы и испытывал на них новые лекарства, и многие из его подопытных от этого погибли. Впрочем, неважно, чем он занимался за стенами тюрьмы. Здесь у каждого были свои обязанности, и по очевидным причинам лазарету приходилось тесно сотрудничать с моргом.

– Двоих, гришь? – Мот зашуршал бумагами. – Что, лютует еще тоннельная лихорадка?

Кива покачала головой.

– Новые заключенные. Не пережили дорогу.

Мот посмотрел мутными глазами на Джарена. Наари осталась дежурить в дверях, и Кива ей позавидовала: воздух там был явно посвежее.

– А ты, парень, выходит, новенький? – Мот, захрустев суставами, встал.

Джарен взглянул на Киву, словно спрашивая, можно ли ему говорить. Похоже, он начинал понимать серьезность ситуации. Правда, на Киву ему явно полагаться не стоило. Однако она все равно быстро кивнула, и Джарен коротко ответил Моту:

– Да, сэр.

– Ха! – Мот воссиял, и в свете висевших на стенах люминиевых фонарей Кива с Джареном увидели его почерневшие зубы. – Слыхала, Кива? «Сэр». Вот оно, значится, «уважение»! – Он подмигнул Киве. – А он мне по душе.

– Мот…

– Ты к лекарю-то поближе держись, парень, – перебил Мот Киву. – Уж она-то о тебе позаботится. Точно тебе говорю.

Кива поджала губы в тонкую линию. Она не личный лекарь Джарена. Она тюремный лекарь, лекарь всех заключенных.

– Заберешь их до конца сегодняшней смены, Мот? – наконец процедила Кива.

Мот пренебрежительно махнул рукой:

– Конечно, конечно. Только кремации им придется подождать. Грендель уже всех на сегодня загрузила.

Киве было неважно, когда двух мужчин кремируют, лишь бы они не у нее в лазарете разлагались.

– Ладно. Типп сейчас занят карантинными пациентами, но если тебе вдруг понадобится помощь, можешь его позвать.

Мот прищурился.

– Типп?

Кива запоздало вспомнила, почему в морг пришла она, а не ее помощник. Она все еще не знала, что произошло, поэтому аккуратно ответила:

– Но и мешать он тебе тоже не будет.

– Ты знаешь, что учудил этот сорванец?

Взгляд Кивы метнулся к Наари, но надзирательница стояла к ним спиной, глядя наружу. Слушает она или нет, сказать было сложно.

– Может, не стоит…

– Да меня из-за него сердечный приступ чуть не хватил! – сердито нахмурился Мот. – Сама знаешь, глаза у меня уже не те. Ну вот как мне было увидать, что он спрятался под одним из покойников? – Старик насупился еще сильнее. – Я только подойди, а этот мальчишка как вскочит вместе с трупом, как замашет его руками, как заорет на меня! Я решил было, будто мертвые встать да отомстить удумали!

Кива услышала, как Джарен закашлялся, но не рискнула взглянуть в его сторону, поскольку и сама едва сдерживала рвущийся наружу смех.

– Я с ним поговорю, – со всей серьезностью пообещала Кива, когда достаточно успокоилась. – Больше такого не повторится.

– Уж будь добра, – проворчал Мот. – Еще одного такого сюрприза мое сердце не выдержит. – И запоздало добавил: – Да и к мертвым хоть толику уважения надо иметь.

Что правда то правда, и Кива действительно собиралась поговорить на эту тему с Типпом. Не только ради Мота, но и ради самого мальчика. Если бы его поймали… Если бы он попался надзирателям… из морга бы уже не вышел.

Киву охватил холод, но она отбросила эти мысли в сторону и еще раз пообещала Моту, что серьезно поговорит с Типпом. В ответ Мот пообещал тут же забрать покойников. Получив, что хотела, Кива вместе с Джареном направилась к выходу. На улице они оба глубоко вдохнули свежий воздух.

– А он с характером, – отметил Джарен.

Кива промолчала и быстро взглянула на Наари, но по лицу надзирательницы нельзя было угадать, слышала она о проделке Типпа или нет. Если слышала, Киве оставалось только надеяться, что она не станет на него доносить. Смотритель уже прощал кое-какие глупости Типпа, но тогда у Кивы было что обменять на его безопасность. Однако в последнее время тюремные слухи до нее почти не доходили, а значит, у Кивы не осталось козырей – только неприятное чувство где-то в желудке.

Оглядевшись, Кива отбросила грызущее ее беспокойство и поразмыслила, куда им направиться теперь. Она попыталась даже вспомнить собственный первый день. Что она видела, что слышала, какие запахи чувствовала… но все это стерлось из памяти. Остались только эмоции.

Страх.

Горе.

Беспомощность.

Эта мощная смесь заглушала все остальное.

А вот Джарен, похоже, ничего подобного не испытывал. Пожалуй, он выглядел настороженным. Определенно – неуверенным. И тем не менее… он смотрел на нее с любопытством и терпеливо ждал, что еще она скажет или сделает.

Кива решила, с чего начать.

– Что бы ты ни слышал о Залиндове до этого, забудь. – Она повернула налево, всеми силами стараясь не обращать внимания на хруст под ногами Наари, продолжавшей идти за ними следом.

– Я слышал, что это тюрьма смерти, – принялся перечислять Джарен. – Что мало кто выбирается отсюда живым. Что тут сплошные убийцы и мятежники.

Кива еле удержалась, чтобы не кинуть взгляд на Наари и не сказать ей, что именно поэтому ей нельзя доверять новых заключенных.

– Ладно, да, это можешь не забывать, – признала Кива.

– Ты убийца? – полюбопытстовал Джарен. – Или мятежница?

Кива дернула уголком рта, одним только видом насмехаясь над ним.

– Если ты хочешь прожить хотя бы ночь, никогда не спрашивай у других, за что их посадили. Это невежливо.

Джарен внимательно вгляделся в Киву, а потом перевел взгляд обратно на гравийную дорожку. Он прижал руку с меткой к животу, тем самым впервые за вечер выдав боль, – хотя Кива сомневалась, что больше всего у него болит рука.

– Тебе не интересно, что я сделал? – тихо спросил он.

– Запомни кое-что о Залиндове, – сообщила Кива. – Кем бы ты ни был там, – она указала за известняковые стены, – здесь это не имеет ни малейшего значения. Так что нет. Мне не интересно, что ты сделал, потому что это совершенно неважно.

Она врала им обоим, но Джарен слишком плохо ее знал и не мог распознать в ее голосе ложь, так что не стал развивать тему.

Медленно выдохнув, Кива остановилась перед следующим после морга зданием. Его каменные стены тоже уже почернели, а земля рядом со входом была покрыта пеплом. Из крыши торчали две огромные трубы, и из одной шел слабый дым.

– Два крематория Залиндова, – равнодушно объяснила Кива. – Большую часть заключенных здесь сжигают, чтобы болезни не распространялись. – Она указала на вторую трубу, которая не дымилась. – Вторую печь разжигают, только если первая сломается или ее будет мало – например, в случае эпидемий и массовых казней.

Джарен удивленно поднял брови.

– И часто такое случается?

– Эпидемии? Иногда.

– Нет. – Его взгляд был прикован к дыму, лениво поднимающемуся ввысь. – Казни.

Кива ответила, не смея взглянуть на Наари:

– Каждый день.

Джарен повернулся к Киве, на его лице застыла непроницаемая маска.

– А массовые?

– Не так часто, но тоже бывают. – Кива почти обрадовалась, что Джарен ее об этом спрашивает. Он должен понимать, что его ждет, если он сделает хоть шаг в сторону.

Он всмотрелся в ее лицо, и Кива не стала отворачиваться. Она надеялась, что он поймет по ее взгляду, насколько она серьезна, осозна́ет, какая опасность их подстерегает каждый день, каждую секунду.

В конце концов Джарен кивнул, слегка поморщившись от боли:

– Понял.

И Кива поверила ему. Она заметила новую складку меж его бровей, тень на его лице, упавший на плечи груз.

Может быть, он все-таки выживет.

…по крайней мере, пока его тело не сломается под напором уготованной ему работы.

– Пойдем, нам еще много всего осмотреть надо. – Кива двинулась к центру тюремного двора.

Гравий под ногами сменила жухлая трава и грязь, а Кива тем временем размышляла, как лучше всего будет сориентировать Джарена.

– Залиндов построен в форме шестиугольника, – начала она, пока они шли. – Шесть толстых стен, по которым ходят патрули, и шесть сторожевых башен в полной боевой готовности по углам. – Кива махнула рукой в сторону ближайшей видимой башни, потом указала себе за спину. – Судя по тому, в каком состоянии ты прибыл в лазарет, конец поездки ты был без сознания? – Когда Джарен кивнул, Кива продолжила: – Тогда ты пропустил самое интересное. Перед железными входными воротами, перед фермами, каменоломней, лесным складом и всем, что находится за этой стеной, лежит еще одна стена с восемью сторожевыми башнями. Там тоже круглосуточно ходят патрули. С собаками. – Она убедилась, что Джарен внимательно слушает, и предупредила: – Даже не пытайся сбежать. Еще ни одному заключенному не удалось выбраться за обе стены живым.

Джарен не ответил. Похоже, он наконец-то начал понимать, где оказался. Лицо, к которому, казалось, только вернулся цвет, снова побледнело – хотя, возможно, на Джарена просто вновь накатила боль. Кива не представляла, сколько еще продержится ее лекарство. Скорее всего, долго Джарен не простоит.

– Внутри тюрьмы есть еще четыре башни, – рассказывала Кива, пока они подходили к пугающему каменному зданию, похожему на возносящийся к небу прямоугольник с открытой платформой сверху. На платформе виднелось двое надзирателей, но Кива знала, что внутри их еще больше. – С этих десяти башен, включая шесть по периметру стен, весь внутренний двор видно как на ладони. За нами всегда кто-то следит, не забывай об этом.

И снова Джарен не ответил.

Кива продолжала вести его дальше, пока они не подошли к центру двора настолько близко, насколько возможно.

– Лазарет, морг и крематорий находятся у северо-западной стены. – Кива указала в сторону, откуда они пришли. – Если идти вдоль нее, придешь к мастерским. Там найдешь все: от швей до управляющего отдела. Если пойти в другую сторону, направо от лазарета, упрешься в псарни, центральные казармы, где ночует большинство надзирателей, и приемный блок перед входом – там принимают новых заключенных.

Джарен, прищурившись, вгляделся в сумерки; боль нарастала, и ему было сложно сосредоточиться.

– И там же можно встретиться с нашими посетителями?

Его вопрос застал Киву врасплох.

– К заключенным не пускают посетителей.

– Как, вообще? – резко обернулся к ней Джарен. Он слегка покачнулся, и Кива чуть не протянула руку, чтобы схватить его. – То есть… Ты так и не сказала, как давно ты тут.

Кива пожала плечами и отвернулась. Ее реакция говорила сама за себя.

– Мне жаль, Кива.

Эти три слова, сказанных тихим, нежным голосом, чуть ее не уничтожили. Три добрых слова от незнакомца, а у нее уже слезы на глаза наворачиваются. Неужто она так низко пала?

«Мы в порядке. Береги себя. Мы придем».

Нельзя давать слабину перед Джареном, и уж точно не перед Наари. Она должна оставаться сильной – ради семьи.

Сквозь тяжесть в груди Кива выпрямила спину и твердо ответила:

– Нечего меня жалеть. Я лекарь, и, если понадобится, помогу тебе и другим заключенным, но я, как и все, оказалась здесь не просто так. Мы все тут убийцы и мятежники. Ты же сам так сказал.

Джарен некоторое время молчал, а потом медленно выговорил:

– Значит… никаких посетителей.

Кива сухо кивнула.

– Не велика потеря. Я бы все равно не хотел, чтобы ко мне родственники приезжали. – Джарен коротко усмехнулся. – Да и они вряд ли горят желанием меня увидеть.

В Киве вспыхнула искра любопытства. Похоже, Джарен не очень-то ладил с семьей, и Киве подумалось, что, возможно, именно это и привело его сюда. Но потом она заметила, что Джарен до сих пор внимательно за ней наблюдает, и поняла, что он ее отвлекает, дает время взять себя в руки, распахивает дверь к разговору, которую она могла либо оставить открытой, либо захлопнуть.

Но… почему он это делал?

Вот поэтому Кива и не любила вводить новых заключенных в курс дела. Ей приходилось с ними разговаривать. Проводить с ними время. Узнавать их. Она бы с гораздо большим удовольствием сидела в лазарете в полном одиночестве и пересекалась с людьми, только когда у них что-то болит. А вот это все… Ей это было не по душе.

Закрыв предложенную дверь, Кива незамедлительно вернулась к своим обязанностям.

– Я сегодня не успею тебе все показать, да и ты наверняка большую часть забудешь, – проговорила Кива. С одной стороны ей хотелось избавиться от Джарена поскорее, а с другой – не хотелось тащить его на себе до корпуса, потому что он до сих пор пошатывался. – А еще многое зависит от того, какая работа тебе достанется, а распределят тебя только завтра.

Пройдя несколько шагов, Кива остановилась перед купольным зданием из камней разной формы и шлепнула ладонью по его стене.

– В нерабочие часы заключенные могут ходить где угодно, так что если вдруг потеряешься, ищи четыре внутренних башни. Иди к центру между ними и окажешься здесь, прямо в сердце Залиндова. Отсюда уже сможешь сориентироваться, куда идти дальше.

– А это что? – Джарен осматривал здание странной формы.

– Вход в тоннели, – ответила Кива.

– Я о них слышал. – Джарен поднял незабинтованную руку ко лбу, словно пытался облегчить боль. – По-моему, это глупо. Они же будто так и предлагают сбежать.

Кива фыркнула, и Джарен удивленно к ней повернулся. Она тут же напустила серьезный вид.

– Там внизу настоящий лабиринт, целые километры тоннелей. Даже если и найдется глупец, который рискнет через них сбежать, наружу он уже вряд ли выберется. К тому же, – добавила Кива, – большая часть тоннелей хотя бы частично, но затоплена.

– Главный Залиндовский водоем, – вспомнил Джарен.

– В этой тюрьме больше трех тысяч заключенных, – отметила Кива. – Без воды мы умрем. – Она дернула головой в сторону полукруглого здания. – Снаружи, конечно, не впечатляет, но это только вход. Все самое важное происходит под землей: там копают тоннели, и оттуда же из подземного водоема качают воду.

Кива не стала упоминать, что работа в тоннелях и на насосной станции самая тяжелая в Залиндове. На третьем месте после них шла каменоломня, а затем лесной склад и фермы.

– Так, забудь пока о тоннелях и послушай меня, а не то потеряешься, – заявила Кива, заметив, что глаза Джарена постепенно мутнеют. Она повернулась и вытянула руку: – Лазарет там. – Развернулась против часовой стрелки и указала в другую сторону: – Казармы, приемный блок, главные ворота. – Еще один разворот. – Фабрика по сбору и сортировке зерновых и других культур, а за ней склад люминия. – Еще разворот. – Кухни и столовая. – Подумав, она добавила: – График питания тебе выдадут завтра вместе с распределением. Обеды не пропускай. Пайки у нас скудные, тем более зимой, а тебе понадобятся силы.

Кива дождалась, пока Джарен ответит ей согласным бормотанием, и повернулась снова.

– Корпуса находятся за столовой. Туда мы сейчас с тобой и пойдем. Всего корпусов десять, примерно по триста человек в каждом.

Джарен удивленно раскрыл глаза.

– По триста? И все спят в одном здании?

– Ты просто пока уборные не видел. Тебя ждет море удовольствия.

При виде ужаса, застывшего на лице Джарена, Киве даже стало его жалко.

– Ты привыкнешь. В каждом корпусе по четыре этажа, так что на этаж приходится всего человек сто. Да и к тому же, через день или два ты уже будешь так уставать, что тебе будет плевать.

Джарен скривился:

– Это ты меня так успокаиваешь?

На этот раз Кива все-таки взглянула на Наари: неужели она до сих пор не поняла, почему Киве нельзя вверять новых заключенных? Но надзирательница откровенно веселилась и даже не пыталась это скрыть.

Кива повернулась обратно к Джарену и как могла постаралась ободрить его:

– Что бы я тебе ни рассказала, ты все равно не будешь готов к тому, что тебя ждет. Извини, но ты в Залиндове. Эта тюрьма доведет тебя до предела и выжмет все, что останется после. Но выжить возможно. И я живое тому доказательство.

Джарен, глядя Киве прямо в глаза, спросил:

– Поделишься секретом? Как ты выживаешь?

Она поразмыслила прежде, чем ответить.

– Мне есть, ради чего жить. Ради чего бороться. Подобное привязывает к этому миру, каждое утро заставляет снова вставать. Разжигает желание жить. И иногда только это желание и имеет значение. Потому что если сдашься тут, – Кива указала на свое сердце, – то считай, ты уже мертв.

Он склонил голову набок.

– И что это? Ради чего ты живешь?

Кива подняла бровь.

– А это тебя уже не касается. – Она снова двинулась вперед. – Давай отведу тебя до корпуса. Поспишь несколько часов – сразу себя лучше почувствуешь.

– Прости, но что-то я сомневаюсь, – сухо ответил Джарен.

Кива прекрасно знала, что его избитое и израненное тело за ночь только сильнее задеревенеет, и с утра Джарен будет чувствовать себя ужасно. Тем не менее хороший отдых точно пойдет ему на пользу.

– Иди за мной, – только и сказала она.

Джарен и Наари некоторое время молча следовали за ней; грязь под тремя парами ног снова сменилась хрустким гравием, температура падала, с губ срывались облачка пара. В горах вокруг Залиндова снег лежал везде, но до самой тюрьмы доходил редко. И все же холод стоял безжалостный, и землю часто сковывал лед. Хуже всего бывало после солнцестояния, которое должно было наступить через неделю. Кива уже морально готовилась к тому, сколько ее ждет пациентов, страдающих от перемены погоды.

Они почти дошли до корпусов, когда Джарен указал на северо-восточную стену.

– Ты не рассказала, что находится в той стороне.

Наари громко откашлялась, и Кива затихла, гадая, должна ли она отвечать Джарену. Но надзирательница молчала, так что Кива все-таки призналась:

– Там Бездна.

– Бездна?

– Штрафной изолятор Залиндова.

В голосе Джарена явственно слышалось недоверие:

– То есть сперва с нас три шкуры дерут, а потом еще и наказывают?

Он не знал и половины, а Киве очень не хотелось ему все это рассказывать. Но его следовало предупредить, и поэтому она дотронулась до рукава Джарена, останавливая его, прищурилась от тусклого света и посмотрела ему в глаза. Не считая люминиевых фонарей на сторожевых башнях, которые надзиратели могли направлять куда угодно, с приходом ночи Залиндов погружался в полную темноту, а пока они шли от центра тюрьмы, солнце успело почти сесть.

– Никому не известно, что происходит в Бездне, – серьезно заявила Кива. – Но все знают, что там ужасно. Ответственные за изолятор надзиратели славятся своей… изобретательностью. – Она дала Джарену время уложить ее слова в голове. – Многие заключенные оттуда не возвращаются, а если и возвращаются, то уже никогда не становятся прежними. Так что если тебе еще дорога жизнь, постарайся туда не попасть. Понял?

К счастью, Джарен не стал спорить и задавать вопросы.

– Понял.

Кива взглянула на Наари и со всем уважением, на которое только была способна, уточнила:

– В какой корпус его поселили?

– В седьмой. Третий этаж.

Кива сжала зубы и повела их к седьмому корпусу. Ну конечно его поселили в ее корпус. Хотя бы этажи разные – он на этаж выше.

Когда они дошли до длинного прямоугольного здания, в котором теперь жили они оба – и триста других заключенных, – Кива остановилась перед огромными входными дверями.

– Поднимайся по лестнице слева, там попроси, чтобы тебе дали койку на третьем этаже, – объяснила она Джарену. – Душевые и уборные в дальнем конце коридора на первом этаже. Воду не греют, так что мойся быстро и не намочи одежду, а то простудишься. – Она заставила себя взглянуть ему в глаза и добавила: – И спальни, и душевые общие для мужчин и женщин, так что существует негласное правило уважать других. Надзиратели за этим не следят, но тут и так сложновато жить: вечно приходится переживать, как бы на тебя не напали. Поэтому заключенные стараются присматривать друг за другом.

Брови Джарена сошлись на переносице.

– Звучит не очень надежно.

– Так и есть, – согласилась Кива. – Но заключенных обычно можно не опасаться. Как я уже говорила, они и без того слишком устают.

– А надзиратели? – спросил внимательный Джарен.

Кива отвернулась, ее рука отозвалась болью на воспоминания.

– Они устают меньше.

Когда Кива снова повернулась к Джарену, челюсти у него были крепко стиснуты.

– Они когда-нибудь… тебя…

– Еще один вопрос, который лучше никогда не задавать, – решительно перебила его Кива. Она ни на секунду не забывала, что буквально в нескольких шагах от них застыла тихая Наари.

Джарен, похоже, сначала собирался заспорить, но потом поднял здоровую руку, взъерошил волосы и вместо этого спросил:

– Что еще мне стоит знать?

Кива посмотрела ему прямо в глаза.

– Много всего, но запомни только одно. В Залиндове можно полагаться только на себя.

И с этими словами Кива развернулась на пятках и направилась обратно в лазарет. С наставничеством покончено.

Глава шестая

– Я слышал, один из новых заключенных выжил, – произнес смотритель Рук, потягивая янтарный напиток из хрустального стакана. Гордый, высокий, он стоял у окна на вершине южной стены и смотрел вниз на тюремные территории. У большинства надзирателей были собственные комнаты в казармах, однако смотритель жил выше всех. И наблюдал, всегда внимательно наблюдал. – А его спутники?

Кива, неподвижно сидевшая в приемной смотрителя, покачала головой. С тех пор, как она оставила Наари и Джарена у дверей тюремного корпуса, не прошло и часа.

– Оба мертвы.

– Хм… – промычал Рук и помешал напиток в стакане.

У него была темная кожа, коротко стриженные волосы и небольшая бородка. Внешне он мало чем отличался от других дородных надзирателей, если бы не чувствовавшаяся в нем властность и не вертикальный шрам на правом глазу, похожий на перерезанный алмаз. Довершала образ черная кожаная форма с начищенными до блеска сапогами.

– Выживший был весь в крови. Раны серьезные?

Аккуратно, чертовски аккуратно, чтобы не выдать ничего лишнего, Кива ответила:

– Со временем выздоровеет.

Смотритель Рук улыбнулся, и в уголках его темных глаз показались морщинки.

– Хорошо. Это хорошо.

Еще один трудоспособный мужчина. Больше смотрителя ничего не интересовало. Какая разница, что Залиндов трещит по швам даже несмотря на высокую смертность.

За десять лет, которые Кива провела в тюрьме, она уяснила: смотритель не злой человек, он просто прагматичный и хладнокровный. А еще он держал в руках власть – невероятную власть, бок о бок с которой всегда шла тяжелая ноша ответственности. Он заведовал Залиндовом и, соответственно, отвечал не перед одним королевством, а перед восемью, ведь все они ссылали приговоренных граждан под его надзор. И все же, пусть смотрителю и приходилось подчиняться приказам правителей восьми государств, в остальном тюрьма со всеми заключенными и надзирателями была полностью в его распоряжении. Как и что он делал, никого не касалось.

Кива не питала к смотрителю Руку любви. Она хранила ему верность лишь для того, чтобы выжить, только и всего. И все же Кива знала, что и она, и другие заключенные способны на гораздо худшее. У Рука имелись хоть какие-то моральные принципы, или хотя бы их подобие. Кива не хотела даже представлять, что бы случилось, встань во главе Залиндова Мясник, Кость или еще какой-нибудь жестокий надзиратель. От тюрьмы бы не осталось ничего, кроме крови да пепла.

– Есть еще что рассказать, Кива?

Смотритель внимательно наблюдал за ней. Кива знала, что он умен. Как по ней, так даже слишком. Он жил и работал среди худших из людей, и давным-давно научился видеть их насквозь. Научился видеть насквозь нее.

– Заключенные недовольны, – ответила Кива. – Но вы и так это знаете.

Вздохнув, Рук глотнул еще напитка.

– В это время года всегда приходится туго. Они страдают от голода. Холода. Усталости. Я мало что могу с этим поделать.

Кива бы не согласилась, но промолчала. Смотритель мог дать заключенным пайки побольше, теплую одежду и одеяла, сократить время работы. Но узникам не положено наслаждаться жизнью. Они здесь не на каникулах. Их посадили в Залиндов, чтобы они работали, а потом умерли.

– А что насчет мятежников? – спросил Рук.

Кива заерзала под его пристальным взглядом.

– Во главе мятежников все еще стоит Креста? – намекнул он.

Облизнув губы, Кива медленно кивнула и проговорила:

– Насколько мне известно.

Рук прищурился и повторил:

– Насколько тебе известно?

Кива заставила себя взглянуть ему в глаза.

– Я мятежникам не нравлюсь. Особенно Кресте. – И Кива не могла их винить. Хоть и вопреки своему желанию, но она была доносчиком Рука и сполна заработала их презрение. – Они не извещают меня о смене лидеров. И о своих планах тоже.

Никогда прежде Кива не проявляла подобную твердость, но после многолетних встреч с Руком она чувствовала себя с ним гораздо спокойнее, чем с любым из надзирателей. У нее была на то причина, пусть даже Кива и знала, что верность еще не гарантирует безопасность.

Смотритель потер висок.

– Кива, ты знаешь: я тебя уважаю. Можно сказать, ты мне дорога. Ты множество раз доказывала, что не лишена способностей лекаря, и долгой службой заслужила мое уважение. И поэтому я должен тебя предупредить.

Кива собралась с духом.

– Скоро мне потребуется от тебя больше информации, – продолжал Рук. – Тюремные мятежники начинают доставлять массу проблем. Я могу только предполагать, связана ли их активность с тем, что мятежная армия снаружи с каждым днем разрастается и подступает все ближе. Эта их «королева» ведет их на погибель. Глупцы, – Рук покачал головой, словно ему было их жаль.

Сердце Кивы заколотилось чаще. Каждый раз, слыша новости о внешнем мире, она до боли хотела еще. Последние десять лет до Кивы лишь урывками доносились вести о том, что происходит за стенами Залиндова. Когда Кива только-только приехала в тюрьму, мятежники были не более чем бродягами, одержимыми поиском давно потерянной королевы, которая якобы, как они перешептывались, являлась законной наследницей престола. И если королевская стража ловила кого-то на столь изменнических заявлениях, ничем хорошим это не заканчивалось. Уже в тюрьме Кива слышала, что королева перестала скрываться и встала во главе мятежа, и жаждала она лишь одного: мести. Не справедливости, не возможности обсудить, действительно ли корона принадлежит ей. Нет, Мятежная королева хотела отомстить за все, чего ее лишили. За все, что она потеряла. За королевство и власть, которые должны были принадлежать ей с рождения.

Из тех крупиц информации, что дошли до Кивы за последние пять лет, Мятежная королева начинала медленно, очень медленно брать верх.

Рук считал их глупцами. Кива не разделяла его мнение.

– В них есть силы, искра, которая разгорается все больше, – смотритель продолжал говорить о заключенных в тюрьме мятежниках. – Может, пока она еще совсем маленькая, но даже малейшая искра способна дать начало пожару. Я хочу этого избежать. Ради них же самих.

Кива содрогнулась, поймав его взгляд. Мятежников в Залиндове мигом лишат жизней, если Рук или надзиратели хотя бы заподозрят их в заговоре. Неважно, что они задумают – побег, бунт, или же просто будут набирать людей. Если они проявят себя хоть как-нибудь – как угодно – их судьбы предрешены.

Киве их даже было не жаль. Стоило быть умнее, не высовываться, не привлекать внимание смотрителя. Она считала, что они сами себе вырыли могилу. Должно быть, Рук все прочел по ее лицу, потому что он снова вздохнул, на этот раз громче.

– Просто… постарайся узнать побольше к нашей следующей встрече, – проговорил Рук. Залпом допив остатки напитка, он поймал ее взгляд и закончил: – Сколь бы умелым лекарем ты ни была, я всегда могу найти в лазарет кого-нибудь еще. Твоя значимость в том, что ты можешь мне рассказать. Мне нужна информация, Кива. И ценная.

Он снова отвернулся к окну: по-видимому, на сегодня все. Один из надзирателей проводил Киву до выхода со стены. Сердце тяжело стучало у нее в груди, желудок завязался в узел.

Она не могла дать Руку то, чего он хотел. Она ему не соврала: залиндовские мятежники ненавидели ее, держали за простого шпиона смотрителя. И Креста, которая, возможно, стояла во главе мятежников, в жизни бы ничего Киве не рассказала.

Но Кива все равно собиралась, как и обычно, исполнить приказ смотрителя. Она хотела дожить до завтрашнего дня. Она обязана была дожить, если хотела вновь увидеть семью. Она сделает все, чтобы добыть Руку необходимую информацию, чего бы ей это ни стоило.

Глава седьмая

Джарена распределили на работу в тоннелях.

Киве сообщил об этом Типп; как только она тем вечером вернулась в лазарет, мальчишка тут же убежал прямиком в их корпус, чтобы уложить новичка на соседнюю с собой койку и шепотом рассказать ему все тайны, предупреждения и подсказки, которые не сумела дать Кива.

Она повторяла себе, что Джарен для нее всего лишь один из множества заключенных, что она не хотела и не нуждалась в новостях Типпа. Так как Джарена назначили работать в тоннелях, не было смысла тратить время и силы на общение с ним, даже если бы очень хотелось – а Киве не хотелось. У нее и без того было дел по горло, а ему до смерти оставались считанные дни. Она знала, что шансов выжить у Джарена немного: тридцать процентов тоннельщиков умирали в первые шесть недель, а еще пятьдесят протягивали в лучшем случае три месяца.

Джарен все равно что ходячий мертвец.

Обидно, наверное, но жизнь в Залиндове сурова.

Поэтому Кива решила выкинуть из головы мысли о неизбежной смерти Джарена и просто радовалась, что его приезд вернул ей помощника. Типпа не стали переводить обратно на кухни, так что теперь он помогал Киве с карантинными больными. Она подозревала, что этому поспособствовала Наари, хотя сама надзирательница не появлялась в лазарете с тех пор, как Кива провела Джарену экскурсию по тюрьме. Кива почти скучала по несгибаемой женщине, особенно когда в дверях дежурили Кость или Мясник. Иногда, впрочем, надзиратели вообще не приходили в лазарет – похоже, в Залиндове все возвращалось на круги своя. Никто не поднимал бунтов, и хотя Рук считал мятежников потенциальной угрозой, они сидели тихо. Пока что.

Медленно, но верно карантин сняли. Пациенты, выздоровевшие от тоннельной лихорадки, возвращались к своим обязанностям, а умершие отправились в морг.

Спустя десять дней Кива наконец вошла в привычный ритм: лечила приходивших к ней заключенных и краем уха подслушивала, что бы донести смотрителю. Но скоро работы стало столько, что задание вылетело у нее из головы: зима выдалась тяжелой для всех заключенных без исключения. Те, что работали снаружи, страдали от обморожений и переохлаждений, а каторжников под землей валила потливая горячка – что неудивительно, учитывая, что вода в тоннелях была настоящим рассадником бактериальных инфекций.

Чем больше возникало в тюрьме проблем со здоровьем, тем меньше у Кивы оставалось времени на мысли о чем-либо – или ком-либо – еще. Но через одиннадцать дней после того, как привезли Джарена, как раз когда Типп убежал на обед, а Кива заканчивала еженедельную инвентаризацию, из дверей в лазарет раздался чей-то голос:

– Надеюсь, я не помешал?

Кива резко обернулась и увидела Джарена. Они не встречались с самого его первого дня.

– Выглядишь ужасно, – не удержалась Кива. Поднявшись, она жестом пригласила его внутрь.

Джарен, тихо усмехнувшись, скованно двинулся ей навстречу.

– Да уж, а ты умеешь найти подход к пациентам.

Кива не стала возражать.

– Удивлена, что ты до сих пор жив. Я-то думала, тебя скоро придется в морг отправлять.

Он снова рассмеялся, на этот раз громче:

– Продолжаешь-таки засыпать меня комплиментами.

Кива едва не вздохнула с облегчением, поняв, что он не только твердо стоит на ногах, но еще и пребывает в хорошем настроении. Джарен протянул почти две недели – дольше, чем многие другие заключенные, особенно тоннельщики.

– Чем могу тебе помочь, Джарен?

Она сразу же осознала свою ошибку, но вернуться назад во времени и назвать его по идентификационному номеру уже не могла. Поэтому, стараясь не обращать внимания на его самодовольный вид, Кива нетерпеливо затопала ногой.

– Типп велел зайти и снять швы. – Джарен почесал скулу и признался: – Только он сказал прийти через десять дней, так что я слегка запоздал. Но день вчера выдался трудный, и я заснул сразу после ужина.

Он говорил без эмоций и, похоже, не искал ни жалости, ни сочувствия, так что Кива не стала его жалеть.

– Садись. – Она подошла к шкафу за нужным инструментом.

Джарен со слабым стоном опустился на ближайшую металлическую кушетку, и хотя Кива никак этого не показала, внутри у нее все дрогнуло. Она знала, как много тоннельщикам приходилось работать. Удивительно, что Джарен не пришел к ней раньше за болеутоляющими и противовоспалительными. Или хотя бы за средством для расслабления мышц – оно бы ему точно пригодилось, особенно в первые дни, пока он еще не привык к работе.

– Есть какие-нибудь жалобы? – спросила Кива, подойдя к нему. – Зуд, отеки, покраснения?

Джарен изумленно усмехнулся:

– Если тебя это так волнует, могла бы и пораньше меня проведать.

– Я тебе не мамочка, – отрезала Кива. – Здесь каждый сам в ответе за свое здоровье.

– Говорю же, умеешь найти подход к пациентам, – пробормотал Джарен себе под нос.

Кива притворилась, что ничего не услышала, и потянулась к левой руке Джарена. Кожа у него была грязная: судя по всему, он пришел в лазарет прямо из тоннелей, как только закончилась смена. Грязь и сажа покрывали Джарена с ног до головы – точь-в-точь как в самый первый его день в Залиндове, только на этот раз без крови.

– Эта рана зажила хорошо, – осмотрела Кива вырезанную метку. Рана успела зарубцеваться, а на одном из полукругов корка уже отошла и виднелась розоватая кожа.

Кива перевернула руку Джарена ладонью вверх и поморщилась при виде кровавых волдырей и стертых мозолей.

– Миленько, скажи? – произнес Джарен. – Некоторые надзиратели думают, будто мы под землей без дела болтаемся, и вот это – мое неопровержимое доказательство обратного. – Он пошевелил пальцами.

Кива провела по его ладони губкой, вымоченной в соленой воде, и он тихо выругался от боли.

– Следи, чтобы на ладони никакая грязь не попадала, а то инфекцию подхватишь, – велела Кива, безжалостно оттирая сажу.

– Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно, – парировал Джарен.

Кива не стала спорить.

Оттерев его руки и смазав их толстым слоем сока баллико, она скомандовала:

– Снимай рубаху и ложись.

– Я, конечно, польщен, но мы едва знакомы.

Кива бросила на Джарена резкий взгляд. Его усталое лицо было все в пыли, но голубо-золотые глаза светились.

Наклонившись, Кива прошипела:

– Ты либо ведешь себя как серьезный человек, либо идешь на все четыре стороны, – она указала на дверь. – Уверена, Типп с радостью поможет тебе снять швы.

– Но из тебя собеседник куда очаровательнее, – Джарен широко улыбнулся и, стянув через голову рубаху, быстро улегся на кушетку.

Кива наметанным глазом отметила, как переменилось его тело. Гематомы на животе значительно побледнели, лишь кое-где остались зеленовато-желтые пятна. Джарен слегка похудел, но этого стоило ожидать. Мышечная масса тоже выглядела прилично, возможно, даже лучше, чем когда он приехал – особенно на руках и туловище. Но опять же, в этом не было ничего необычного, учитывая, где Джарен работал.

– Что скажешь, тюремный лекарь? Умру я сегодня или нет?

Кива повернулась и обнаружила, что Джарен внимательно за ней наблюдает. И хотя он ей ни в коем разе не нравился, к щекам Кивы прилил жар, как если бы он поймал ее, пока она за ним подглядывала. Ошеломленная собственным внезапным смущением, она резко ответила:

– День еще не кончился.

Он усмехнулся, мышцы у него на животе дрогнули, и Кива, сжав зубы, потянулась за инструментами и препаратами.

– Лежи смирно, – велела она и приступила к делу.

Раны прекрасно зажили: под швами обнаружились лишь здоровые розоватые шрамы. Закончив спереди, Кива попросила Джарена перевернуться. Тот заколебался. Похоже, он не хотел показывать ей шрамы на спине, хотя она их уже видела. Видимо, Джарен тоже об этом вспомнил, потому что в конце концов неохотно, но все же лег на живот.

Пока Кива снимала швы с его правой лопатки, она все же не смогла сдержать любопытство:

– Я видела много шрамов, но эти выглядят необычно.

Она провела пальцем по одному из рубцов и почувствовала, как Джарен окаменел.

Кива знала, что ее это не касается, однако не могла не спросить:

– Откуда они?

Тишина была настолько тяжелой, что казалось, Джарен не ответит. Но он, к удивлению Кивы, наконец произнес:

– В основном от пряжки ремня. Некоторые от ногтей, один-два от деревянной трости и разбитой вазы. Думаю, еще один от корешка книги. В общем, от всего, что попадалось под руку.

Кива замерла.

– То есть… Кто-то…

– Ты же много шрамов видела, – перебил ее Джарен. – Неужто ты удивлена?

Кива не нашлась с ответом, и потому продолжила один за другим снимать швы. Да, она видела множество шрамов, но подобные раны обычно оставляли какие-нибудь розги, которыми пороли за совершенные ошибки. Даже у Кивы на спине имелось три полоски шрамов от порки – она заработала их в один из ранних годов в Залиндове, потому что в первый и единственный раз отказалась вырезать метку. Однако судя по словам Джарена… похоже…

– Это сделал кто-то из твоих близких? – тихо спросила Кива.

Он медленно выдохнул, прежде чем ответить:

– Да.

Кива почувствовала, как Джарен напрягся у нее под руками, и осознала, что вряд ли он ответит на другие ее вопросы. Он и так сказал больше, чем сказала бы Кива на его месте.

– Что ж, шрамов в твоем послужном списке прибавилось, – нарочито непринужденно произнесла Кива, втирая сок баллико Джарену в кожу. – Можешь сесть.

Он свесил ноги с металлической кушетки. Лицо холодное, взгляд направлен вниз, словно он не хотел смотреть Киве в глаза после своего признания. Он не потянулся за рубахой, а Киве не хотелось, чтобы он считал, будто ее смущает его полуголый вид. Поэтому она лишь указала на рану у него на лбу и проговорила:

– И наконец последняя.

Обрабатывать швы Джарена, пока тот сидел, казалось странным. Зря она велела ему подняться, однако теперь у нее не имелось ни единой причины укладывать его обратно – не говорить же, что ей неловко находиться настолько близко.

– Рана тебя не беспокоила? – осведомилась Кива, счищая тоннельную пыль. – Головные боли, тошнота, провалы в памяти, проблемы со зрением?

– Первые два дня выдались неприятные, но потом боль поутихла, – ответил Джарен. – Ты, конечно, можешь быть иного мнения, однако я не идиот. Если бы меня что-то беспокоило, я бы пришел.

– Хм… – уклончиво промычала Кива.

– У меня уже случалось сотрясение мозга, – начал оправдываться Джарен, пока Кива срезала нитки. – Даже дважды. Я знаю, чего стоит опасаться.

На таком близком расстоянии Кива чувствовала себя увереннее, когда Джарен говорил, а не просто пялился на нее, так что она поинтересовалась:

– Как ты их заработал?

Джарен дернулся, и Кива бросила на него предостерегающий взгляд. Слишком велика была вероятность попасть ему в глаз.

– В первый раз – упал с лошади. Она чего-то испугалась на охоте, и я улетел головой в канаву.

Кива обдумала услышанное. Джарен невольно выдал ей кое-что из своей прошлой жизни. Должно быть, он родом из богатой семьи, раз ходил на охоту. Такое развлечение обычно было доступно только высшим слоям общества и тем, кто крутился с ними рядом. Иногда аристократы приглашали на охоту и знакомых купцов с учеными, но таких насчитывались единицы. Если Джарен и правда происходил из знатной семьи, то понятно, почему родственники не горели желанием навещать его в Залиндове. Наверняка они отказались от него сразу, как только Джарену вынесли приговор.

– А во второй раз? – продолжила Кива.

– Решил показать младшему брату, как лазать по деревьям, и у меня соскользнула нога. – Джарен поморщился. – Так себе демонстрация вышла.

– У тебя есть брат?

– Ага. Ровесник Типпа, наверное. Тот еще сюрприз для моей матери. – Он примолк, затем добавил: – И еще сестра есть, но она старше.

– Так значит, ты средний ребенок, – подметила Кива. – Это многое объясняет.

– Это что, шутка? От тюремного лекаря? – Джарен искоса взглянул на нее. – Ты точно уверена, что я не умираю?

Кива не стала снисходить до ответа. Она сняла последний шов, смазала рану соком и отошла на безопасное расстояние, жестом указав, что Джарен может одеваться.

– Сколько тебе еще работать сегодня? – спросил он.

Его взгляд блуждал по лазарету. Кива представила, что он видит: металлические кушетки, деревянный шкаф с препаратами, койки, застеленные тонкими одеялами и загороженные еще более тонкими разделительными шторами – для пациентов, которым требовался длительный уход. На другом конце комнаты виднелась запертая дверь в карантинную зону, где сейчас лежало несколько заключенных с кишечной инфекцией.

– Пару часов, – ответила Кива. – Как только на смену заступят Олиша с Нергалом, я отправлюсь спать.

Киве приходилось работать гораздо дольше других заключенных. Многие узники трудились по двенадцать часов, некоторые – по четырнадцать. Но тюремный лекарь нередко задерживался на восемнадцать часов, особенно когда привозили полные фургоны новых заключенных. По ночам в лазарете дежурили Олиша и Нергал, однако днем они занимались другими делами, в зависимости от того, где не хватало рук. Поэтому они редко пересекались с Кивой в лазарете – только если днем у нее совсем дел было невпроворот. Возможно, именно по этой причине Олиша с Нергалом абсолютно ничего не умели. Некому было научить их лечить что-либо сложнее насморка.

– Держи. – Кива достала из своих запасов маленькую банку с гелем алоэ и передала ее Джарену.

Тот покрутил ее между пальцев.

– Это что?

– Это для твоих ладоней, – пояснила Кива. – Сразу надо было, если болели.

Джарен склонил голову к плечу.

– Хочешь сказать, ты по мне скучала?

Кива почувствовала, как у нее дернулся глаз.

– Хочу сказать, что если ты не будешь их лечить, станет только хуже.

– Справедливо. – На губах Джарена играла едва заметная улыбка. – Да и мы с тобой, наверное, пока не слишком хорошо знакомы, чтобы ты по мне уже скучала.

У Кивы снова дернулся глаз.

– Только не надо никаких «пока» и «уже». Мы с тобой никогда не будем хорошо знакомы.

Губы Джарена изогнулись в кривой ухмылке. Он спрыгнул с кушетки и оказался слишком близко к Киве. Первым ее желанием было отшатнуться, но она не хотела доставлять ему такое удовольствие, поэтому осталась стоять на месте.

– Может, если бы ты…

Что бы Джарен ни собирался сказать, его перебил Типп, влетевший в лазарет через входную дверь, возле которой сегодня никто не дежурил.

– Кива! Т-т-ты слышала?

– Что я слышала? – обернулась к нему Кива.

– Там н-новую заключенную привезли!

– Что? Сейчас? – нахмурилась Кива.

Мало того, что стояла зима – на тюрьму уже опустилась ночь. Никогда еще на памяти Кивы, ни разу за десять лет новых заключенных не привозили так поздно.

– Да! И ты н-не поверишь, к-к-кто это!

Не успела Кива поинтересоваться, что Типп имеет в виду, как в дверях показалась Наари с непроницаемым лицом. Следом за ней вошли еще двое надзирателей – оба мужчины – с носилками, на которых лежала груда странных тряпок в форме человека.

– С дороги, парень! – прорычал один из надзирателей на Типпа, и тот резво отбежал к Киве с Джареном.

– Лекарь! – рявкнул второй надзиратель Киве, стряхнув безвольного человека в лохмотьях на металлическую кушетку, где только что сидел Джарен. – У тебя неделя до ее первого испытания. Мы жаждем зрелищ, так что поставь ее на ноги к тому времени.

И двое надзирателей вышли в ночь. Один из них напоследок хорошенько пихнул Типпа, и Кива впилась ногтями Джарену в запястье, чтобы не дать ему кинуться вслед за надзирателем. Она твердо покачала головой, и Джарен, помрачнев, вздохнул и потрепал Типпа по голове. А вот тот едва ли расстроился: он прекрасно знал, что надзиратели способны и на что-нибудь похуже.

Кива тут же подскочила к беспамятной женщине, краем уха вслушиваясь в голос Джарена:

– Про какое испытание он говорил?

К удивлению Кивы ответила Наари, которая, в отличие от остальных надзирателей, осталась в лазарете.

– Эту женщину приговорили к Ордалиям.

Кива, потянувшись было к тряпкам, скрывавшим лицо новоприбывшей, замерла и резко повернулась обратно к надзирательнице. Джарен тоже смотрел на Наари с недоверием, но было в его взгляде что-то такое, что Кива не могла распознать – слишком плохо она его знала.

Заметив удивление на их лицах, Типп поинтересовался:

– А что такое О-о-ордалии?

Все молчали.

– Ребят? Что происходит? – допытывался Типп. – Что это за О-ордалии такие?

Кива медленно развернулась к Типпу и ответила:

– К Ордалиям приговаривают только опаснейших преступников. Последний раз их проводили лет двадцать назад.

– Тридцать, – поправил Джарен. Он так напряженно смотрел на беспамятную женщину, что у Кивы внутри все застыло.

– Но что это такое? – недоумевал Типп.

– Чтобы установить вину человека, его подвергают четырем испытаниям стихиями: Ордалией воздухом, Ордалией огнем, Ордалией водой и Ордалией землей. – Джарен будто зачитывал архивные материалы. – Если человек выживет, его признают невиновным.

Если бы Киву не поразил так приговор женщины, она бы задалась вопросом, откуда Джарен все это знает. Сама она слышала только залиндовские слухи и легенды о заключенных, приговоренных к столь безжалостному наказанию. Но до того, как приехать в Залиндов, Кива ни разу не слышала об этих Ордалиях.

– Стихиями? – Типп наморщил лоб. – Но ведь стихийной м-магии не осталось ни у кого, кроме к-королевской семьи.

– Испытания могут быть сделаны по образу и подобию магии былых времен, – продолжал Джарен, – но говорят, если человек поистине не виновен, ему для победы не нужна никакая магия.

– То есть… если эта женщина п-переживет Ордалии, то с-сможет уехать из Залиндова? Может быть свободна? – На лице Типпа читался трепет, точно в своих мечтах он и сам готов был выдержать испытания.

– Никто еще не пережил Ордалии, Типп, – мягко перебила его Кива. – Одно-два испытания в лучшем случае. Только узники начинали верить в собственные силы, как потом… Все четыре испытания не прошел никто. – Ее голос сорвался на шепот. – Это смертный приговор.

Джарен мрачно кивнул.

Типп побледнел, затем кинул взгляд на беспамятную женщину. Прикусив губу, он сказал:

– Наверное, это л-логично, если она д-д-действительно та, кем ее считают.

Кива наконец сумела заставить себя двинуться и снова потянулась к тряпкам на лице новоприбывшей.

– Кем ее считают?

Вместо Типпа ответила Наари:

– Мы полагаем, что это Тильда Корентин. Мятежная королева.

Кива откинула ткани, и ее сердце замерло при виде лица немолодой женщины.

Прямой нос, густые ресницы, темные волосы и брови. Загорелая кожа была не самого здорового оттенка, а когда глаза женщины на мгновение приоткрылись, Кива увидела, что они молочно-белого цвета. Женщина была слепа и судя по тому, как она дрожала и потела, – очень больна.

Все это Кива осознала за полвдоха, пока ее не накрыло волной потрясения.

– Король Стеллан и королева Ариана хотят, чтобы ее наказание послужило уроком для остальных, – продолжала Наари, – тем более что ее поймали за вербовкой мятежников в Мирравене, а из-за напряженных отношений у Эвалона нет с ними договора о передаче преступников. Король с королевой подали прошение, чтобы Тильду отправили сюда, где ее должным образом накажут, пусть даже тогда им не удастся ее допросить. – Наари взглянула на больную женщину. – Хотя… в таком состоянии она вряд ли бы смогла им рассказать хоть что-нибудь.

Кива едва могла вдохнуть. Эта слепая и больная женщина – самая разыскиваемая преступница Эвалона – теперь под ее опекой. Мятежная королева. И мало того, она же…

– А это ч-что?

Голос Типпа вырвал Киву из панических мыслей. Она обернулась и увидела, как Типп подбирает с пола маленький кусочек пергамента.

– Наверное, в-выпало из одеял, когда ее п-перетаскивали с носилок.

Он развернул пергамент и прищурился. Повернул бумажку боком, потом заглянул на обратную сторону, и внутри у Кивы все завязалось узлом.

– Дай посмотрю, – ее голос предательски дрогнул.

– Ничего особенного. Просто какие-то к-каракули, – пожал плечами Типп, но послушно отдал Киве бумажку.

При виде знакомых символов сердце радостно подпрыгнуло у Кивы в груди.

Она перевела сообщение:

«Не дай ей умереть. Мы идем».

У Кивы перехватило дыхание. Последнее предложение эхом отдавалось в голове.

Мы идем. Мы идем. Мы идем.

Не когда-нибудь, а прямо сейчас.

Ее семья идет за ней. После стольких лет они наконец-то скоро будут тут. Ради Кивы… и ради Тильды.

Им нужна Мятежная королева.

Кива мысленно выругалась. Женщина и так на грани смерти, вполне может не пережить ночь. Но даже если переживет…

Десять лет Кива следовала зашифрованным посланиям. Но она впервые не знала, как ей исполнить приказ. Потому что даже если Кива вылечит Тильду, судьбу ей не обмануть.

Так или иначе женщину ждала смерть. И Кива ничего не могла с этим поделать.

Глава восьмая

Прошло два, три, четыре дня, а Мятежная королева – Тильда – до сих пор не пришла в себя. Кива делала все что могла, но она не знала наверняка, чем больна женщина, а потому оставалось действовать только методом проб и ошибок.

– У нее очень странные симптомы, – пожаловалась Кива Типпу на пятый день. Они стояли возле койки женщины в дальнем конце лазарета. Кива была уверена, что болезнь Тильды не заразна, поэтому такая мера больше оберегала женщину от болезней карантинных пациентов.

– Ей н-не становится хуже, – сказал Типп. – Уже неплохо.

– До ее первого испытания всего два дня осталось, – вздохнула Кива, – а я не могу даже сбить ей температуру. – Она покачала головой. – Если ничего не изменится, она не то что испытание пройти – из кровати встать не сможет.

– Может, они его п-перенесут? – предположил Типп. – Дадут ей п-п-побольше времени выздороветь?

Кива кинула на него взгляд, в котором явственно читались все ее мысли по этому поводу.

– М-может, так даже лучше, – тихо произнес Типп. – Если ей все равно п-придется умереть… пусть лучше это б-будет быстро, как думаешь? Пусть лучше она н-н-ничего не почувствует?

Как мог Типп об этом спрашивать? Как этому чудесному невинному мальчику только пришла в голову подобная мысль? Кива не могла не ужаснуться этому, но все же она была лекарем и как никто другой знала, через какие страдания порой проходит человеческое тело, и потому она не могла не согласиться с Типпом. В таких случаях лучше умереть быстро. Но… отбросив в сторону факты, отбросив бесчисленные воспоминания о бывших пациентах… Кива чувствовала, как при взгляде на эту дрожащую женщину у нее сжимается сердце.

Не дай ей умереть.

Кива очень старалась. Но у нее не получалось.

Чтобы отвлечься, она отвернулась от Тильды и посмотрела на Типпа:

– Вы с Мотом уже помирились?

– Я перед ним из-извинился, как ты и велела, – кивнул Типп. – Он больше на меня н-не сердится.

Кива сомневалась, что Мот так быстро смиловался.

– Сходишь к нему, скажешь, что нам надо забрать тело?

– Я надеялся, что Лику в-в-выздоровеет. – Типп бросил грустный взгляд на закрытую дверь в карантинную зону.

– Она бы выздоровела, если бы ей дали прийти раньше, – заявила Кива. Она давным-давно научилась гасить в себе ненависть к надзирателям, которые до последнего не отпускали в лазарет больных заключенных. – Иди к Моту, нам с тобой пора освободить ее койку.

Типп ушел, и Кива осознала, что сегодня в лазарете не дежурил никто из надзирателей, а значит, она впервые осталась с Тильдой наедине.

– Почему же ты никак не поправляешься? – прошептала Кива, глядя сверху вниз на Мятежную королеву. Она пощупала Тильде лоб, хотя и без того знала, что у нее температура.

Напоить ее всякий раз было настоящим испытанием. Каждые несколько часов Кива пыталась разбудить бессознательную женщину, чтобы влить ей в рот немного бульона. Каждый раз Тильда невидящим взглядом смотрела в пустоту и ничего не говорила – лишь безвольно лежала на руках у Кивы, а потом погружалась обратно в сон.

– Ты должна выжить, – шепотом проговорила Кива, поправляя одеяло и подтыкая его с разных сторон тонкого матраса. – Ты обязана.

Не дай ей умереть.

Кива убрала прядь темных волос с лица женщины и уже собиралась было уйти к карантинным пациентам, как вдруг Тильда дернулась и раскрыла молочные глаза.

Кива вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

– Тихо, тихо. – Сердце в груди бешено стучало: она не знала даже, понимает ли ее женщина. – С тобой все хорошо.

Тильда повернулась на голос Кивы. В следующее же мгновение она рванула вперед с вытянутыми наугад руками, схватила Киву за плечи, свела руки к ее шее – и сомкнула.

Кива так опешила, что не сразу сообразила, что произошло. Она попыталась отбиться, вцепилась пальцами в предплечье Тильды, силилась оттолкнуть ее, но хватка у Мятежной королевы была железной.

– Х-х-хватит, – хотела выдавить Кива, однако воздух едва попадал ей в трахею. Она впилась ногтями в кожу Тильды, но тщетно. В отчаянной попытке вырваться она попятилась назад, и Тильда повисла у нее на шее; не удержавшись на ногах, Кива вместе с женщиной рухнула на пол.

Перед глазами запрыгали черные точки, легкие взмолились о кислороде. От ужаса Кива потянулась ногтями к лицу Тильды, но та, словно почуяв что-то, увернулась и сильнее сжала пальцы на шее противницы.

А потом руки пропали.

Мгновение назад Кива была на грани обморока, глаза почти закатились – и вдруг вес Тильды исчез, и Кива осталась на полу одна. Она закашлялась.

– С тобой все в порядке?

Кива едва вдохнуть-то могла, что уж говорить об ответе. Но она осознала, что вопрос задала Наари, что это надзирательница оттащила от нее Тильду.

Сквозь слезящиеся глаза Кива увидела, что Тильда как бешеная извивается в руках Наари. Надзирательница отволокла и обеими руками прижала Тильду к шкафу, и хотя Наари была как обычно обвешена оружием – два меча на спине и уйма всего на и под кожаной броней – она не спешила пускать его в ход. Однако Наари не видела того, что заметила Кива с пола: Тильда, слепо пошарив по открытой полке, наткнулась на острое лезвие, которым вырезали метки.

– Берегись! – прохрипела Кива.

Наари двигалась быстро, но Тильда оказалась быстрее. Ее рука взметнулась к голове надзирательницы. Для слепой она пугающе точно метилась, и Наари никак не успевала увернуться. Ей не оставалось ничего иного, кроме как разжать одну руку и заслониться от удара; лезвие плавно вошло в закрытое перчаткой запястье.

Наари не вскрикнула, не вздрогнула. Одним быстрым движением она развернула Тильду и локтем ударила ей в лицо.

Женщина мигом обмякла и осела на землю.

Кива, все еще судорожно дыша, удивилась, как быстро закончилась схватка. Казалось бы, еще секунду назад Тильда пыталась вонзить лезвие Наари в голову, а сейчас уже лежит без сознания.

– С тобой все в порядке? – повторила надзирательница, глядя на Киву.

Нет, не все. На Киву только что напала собственная пациентка, которую она всеми силами старалась защитить и вылечить.

– А с вами? – ответила Кива и поморщилась от боли. Голос звучал так, будто она наглоталась люминиевой пыли из карьеров. По ощущениям уж точно. И все же Киву как тюремного лекаря в первую очередь волновало не собственное здоровье, а лезвие, до сих пор торчавшее у Наари из запястья.

Проследив за ее взглядом, надзирательница с каменным лицом вытащила лезвие.

Кива вздрогнула, а Наари даже не шелохнулась. Только в следующее мгновение Кива обратила внимание на то, чего не заметила прежде, – крови не было. Ни на руке у Наари, ни на лезвии.

Кива поднялась и на дрожащих ногах подошла к надзирательнице и заключенной. Тильда лежала без сознания, на виске у нее расцветал розоватый синяк от удара Наари. Кива гадала, кому из них первее нужна ее помощь, и в поисках ответа взглянула на надзирательницу. Та кивком указала на Тильду, и они вместе оттащили ее на койку.

Кива даже не удивилась, когда Наари приковала Тильду к кровати кандалами, висевшим по обе стороны от матраса, и затянула у нее на груди ремень. Подобные фиксаторы имелись на каждой койке в лазарете, в том числе и в карантинной зоне, но пользовались ими редко. Хотя Тильда только что чуть не убила Киву, лекарю не нравилось видеть ее связанной; неприятно было даже думать о том, чтобы лишать кого-то последних крох свободы. И неважно, что этот кто-то только что пытался ее задушить.

– Она никуда не денется, – подала голос Наари. – Теперь займись собой.

Кива непонимающе уставилась на надзирательницу. Та объяснила:

– Горло. У тебя для него что-нибудь есть?

Гадая, какое дело Наари до ее ран, Кива медленно кивнула и двинулась к шкафу с припасами. Легкие горели при каждом вдохе, колени тряслись, но принудив себя поразмыслить Кива протянула руку за склянкой с нектаром сальника. Проглотила лекарство – на глаза навернулись слезы, от резкого цитрусового вкуса внутри все защипало, – но ничто не помогало поврежденным гортани и легким так, как этот нектар. Кива хотела заодно принять порцию макового молока от боли, но быстро отмела эту идею: ей сейчас требовалась ясная голова.

– Ваша очередь. – Голос уже звучал гораздо лучше.

– У меня все нормально, – ответила Наари, встав у кровати Тильды, словно боялась, что та снова проснется и вырвется из ремней.

Киве не хотелось спорить с надзирательницей. Она хорошо знала, насколько это может быть опасно. И все же…

– Вас ранили, – осторожно произнесла она. – Покажите мне руку…

– Все нормально, – повторила Наари на этот раз тверже.

Кива закусила губу. Ее взгляд метнулся к лезвию на столе, и ей снова бросилось в глаза, что крови на нем нет. Но… она же видела, как Тильда ударила Наари. Видела лезвие, торчащее у Наари из запястья.

– Давайте хотя бы дам вам средство, чтобы рану прочистить, – тихо сказала Кива. – Можете сами это сделать, если не хотите, чтобы я вас трогала. Иначе в рану попадет инфекция, и…

Наари отвернулась от Тильды, посмотрела темными глазами на Киву и шагнула вперед. Нефритовая сережка у нее в ухе поблескивала, пока надзирательница подходила все ближе. Кива не знала, податься ей назад или стоять на месте. Не понимала эмоций на ее лице, боялась, что переступила черту. Наари не была похожа ни на одного другого надзирателя в Залиндове, не выглядела жестокой и безжалостной. Но Кива знала: все же она была одной из них.

– Я… – С губ Кивы уже почти сорвались извинения, но Наари остановила ее взглядом.

И жестом.

Подняв левую руку, из которой еще недавно торчало лезвие, она сняла с нее перчатку. Кива удивленно уставилась на ее ладонь.

Крови не было, потому что не было раны. А раны не было, потому что не было плоти.

Вместо кисти у Наари был протез. И там, где заканчивалась кожа предплечья и начинался протез, виднелась зазубрина – именно в это место вонзилось лезвие.

– А, – глупо сказала Кива. И еще глупее добавила: – Как удобно.

Губы Наари дернулись:

– И всегда под рукой.

Кива удивленно хохотнула, но быстро замаскировала смех под кашель, от которого горло мигом разорвало болью.

Чтобы перевести тему, пока та натягивала перчатку, Кива не сдержалась и полюбопытствовала:

– Могу ли я спросить, как это произошло?

Она затаила дыхание, гадая, не стоило ли промолчать, но похоже, Наари ее вопрос ничуть не расстроил.

– Я защищала дорогого мне человека. – Надзирательница согнула руку с уже надетой перчаткой. – Он потом проследил, чтобы обо мне позаботились.

– И теперь вы тут, – заметила Кива и мгновенно пожалела о своих словах.

Однако Наари и в этот раз не рассердилась.

– И теперь я тут.

Это многое объясняет, подумала Кива. Наари, конечно, все еще была новым лицом среди тюремщиков, но она уже проработала в Залиндове дольше, чем большинство других женщин-надзирательниц. Несмотря на качественный протез, найти новую должность ей будет трудно, и уж тем более никто не даст ей продвинуться по службе. Тюремные надзиратели находились в самых низах, и все же, если Наари хотела служить защитником королевства, из-за отсутствующей кисти других вариантов у нее практически не было.

– Болит? – в Киве опять заговорил лекарь.

– Бывает, – призналась Наари.

Кива задержала на ней взгляд и предложила:

– Если вам вдруг понадобится болеутоляющее…

Наари мгновение помолчала и наконец ответила:

– Я сообщу.

Кива понимала: происходит нечто странное. Что-то сдвинулось в их отношениях. Размылась грань между надзирателем и заключенным, и не только потому, что Наари ее спасла, причем не в первый раз.

– Спасибо, – тихо поблагодарила Кива, – что помогли. Снова.

Наари удивленно выгнула бровь: она-то знала, что называть это «помощью» будет преуменьшением, но поправлять не стала.

– Просто радуйся, что я вовремя подоспела.

Кива радовалась. Даже очень. И все же не удержалась от вопроса:

– Сегодня в лазарете целый день никто не дежурил. Почему же вы пришли сейчас?

Прежде чем Наари успела ответить, в лазарет ворвался Типп, а следом за ним вошли Мот и Джарен.

Заведующему моргом Кива не удивилась, но на Джарена уставилась с удивлением. Он же при виде нее внезапно застыл, да и Мот с Типпом раскрыли рты.

– Кивушка, что с тобой приключилось? – Щеки Мота покрылись гневными пятнами. Оон осуждающе поглядел на надзирательницу.

Та, встретившись с ним взглядом, скрестила руки на груди.

Кива не сразу поняла, что происходит, но потом заметила, куда смотрит Джарен. И Типп. Она дотронулась пальцами до шеи. Наверняка на ней тревожной радугой уже расцветали синяки.

– Тильда проснулась, и у нас… произошла небольшая стычка, – поспешила объяснить Кива, стараясь, чтобы ее слова звучали как можно непринужденнее. С хриплым дрожащим голосом выходило не очень убедительно. – Наари вовремя… вмешалась.

Она буквально слышала, как надзирательница закатывает глаза: Кива определенно выразилась куда мягче, чем следовало.

– Не надо было мне т-т-тебя одну оставлять. – Бледное веснушчатое лицо Типпа было обращено к закованной заключенной. – Из-извини, Кива.

– Я сама велела тебе идти, – покачала головой она. Взглянула на Мота: – Спасибо, что пришел так быстро.

Тот тоже не отводил взгляда от пристегнутой к кровати женщины.

– Это она, значится? Та самая, о которой все толкуют?

– Мятежная королева, – впервые с появления заговорил Джарен. Тоннельные работы на сегодня кончились, так что теперь он мог свободно расхаживать по тюремным территориям. Тем не менее Кива предполагала, что он пришел не просто так, и осмотрела его с ног до головы. Внешне все было в порядке.

– То есть она и вправду к-к-королева? – Лицо Типпа сияло от любопытства, словно до этого момента он не смел по-настоящему в это поверить.

– Пока нет, – покачал головой Джарен. – Но она со своими приверженцами этого и добивается. Хочет свергнуть правителей Эвалона и захватить их корону.

– Или же вернуть корону, – вмешался Мот, – зависит от того, чьим словам верить.

– Можете верить чему угодно, – перебила их Наари, переводя взгляд на Киву, – но у вас неделя, чтобы поставить ее на ноги. Я пришла сообщить об этом.

– А разве у нас не д-два дня? – Типп почесал нос.

– Королевская семья решила приехать на ее первую Ордалию, – заявила Наари. – Им еще нужно успеть сюда добраться.

На мгновение в лазарете воцарилась полная тишина. Но затем…

– Что?!

Кива не была уверена, кто воскликнул громче, зато точно знала, что удивилась не она одна.

– В Залиндов приедут король Стеллан с королевой Арианой? – Мот прижал руку к лысеющей макушке. – Во дела…

– Нет, их не будет, – ответила Наари. – Они слишком далеко, в Валлении. А наследный принц и принцесса на зиму остановились в горах Танестра. Они прибудут в тюрьму по поручению родителей.

У Типпа отвисла челюсть, Мот оцепенел, Джарен от потрясения широко раскрыл глаза. У Кивы полегчало на душе от того, что не ее одну поразила эта новость, но вместе с тем она чувствовала, как тяжелеет на ее плечах ноша немыслимого поручения.

Не дай ей умереть.

Приедет королевская семья или нет, особой разницы это не имеет. Тильда все равно очень больна и вряд ли доживет до первого испытания, а если и доживет, то вряд ли его пройдет.

– Значит, неделя? – кивнула Кива. – Что ж, уже что-то.

Она посмотрела на женщину, и при виде оков у Кивы снова свело желудок.

– Они небось очень хотят правосудия, иначе б не стали тащиться в такую даль, – заметил Мот, проследив за взглядом Кивы.

– Расскажешь, как все было, Кива? – попросил Типп. – А то я от т-тебя только урывками это слышал и теперь н-не понимаю, почему все считают ее оп-опасной.

Кива беспомощно взглянула на Типпа, потом перевела взгляд на всех остальных. Остановилась на Джарене и вместо того, чтобы ответить Типпу, спросила:

– Зачем ты здесь?

Он поймал ее взгляд.

– Вообще я хотел попросить еще мази для рук. Но теперь тоже хочу послушать эту твою историю.

Мот согласно кивнул, и Кива повернулась к Наари в надежде, что надзирательница положит конец их просьбам. Вместо этого Наари отошла в сторонку и удобно устроилась на ближайшей кушетке. Кива еле удержалась от изумленного взгляда, а потом тут же нахмурилась, потому что остальные вслед за Наари расселись по местам и выжидательно уставились на Киву.

– Я тюремный лекарь, – напомнила им она. – Не сказочница.

– Сегодня ты и то, и другое, – махнул рукой Мот.

Она почти что в отчаянии снова взглянула на Наари, но та, очевидно, не собиралась вмешиваться.

Кива со вздохом села рядом с Джареном и начала рассказывать историю, которую в детстве каждый вечер выпрашивала у матери.

– Когда-то давно в наших землях правила магия. В то время жили мужчина и женщина, Торвин Корентин и Сарана Валлентис, потомки самых могущественных семей на свете. – Кива посмотрела на пальцы, воображая, каково владеть подобной силой. – Торвин обладал способностью управлять человеческим телом; по сей день его считают величайшем целителем всех времен. Саране подчинялись четыре стихии – земля, воздух, вода и огонь, и с ее смерти еще ни один человек не владел подобным даром. Вместе их никто не мог победить, и, поженившись, они стали королем и королевой, каких еще не видывал свет.

«Вот бы и у меня была магия!»

Кива услышала голос – свой голос из далекого прошлого, и закрыла глаза. Но отогнать воспоминание, в том числе и о тихом ответе матери, у нее не вышло.

«Я бы хотела, чтобы у тебя были ум, верность или храбрость, моя милая. Магия опасна, и тем, кто ей владеет, всегда приходится быть настороже».

«Это потому что они короли! – ответила тогда Кива. – Сейчас магия есть только у потомков Торвина и Сараны. Конечно, на них охотятся».

Кива запихнула воспоминания поглубже и заставила себя вернуться в настоящее.

– Нередко так бывает, что те, кто обладает великой силой, в конце концов становятся ее рабами. – Кива не сводила взгляд с Типпа, который внимал ее рассказу, как когда-то внимала она сама. – Торвин правил честно, любил свой народ и всегда помогал тем, кто нуждался в его целительских способностях. В Саране же кипела магия, разъедая ее изнутри. Она возненавидела собственного мужа, потому что завидовала его великодушию, доброте и тому, как любили его подданные. Душа ее чернела, пока наконец Сарана не решила, что не хочет больше делить корону. Она желала править королевством Эвалоном одна, единолично. А потому она восстала против Торвина и тяжело ранила его магией. А затем она соврала народу, сказав, что это он напал на нее, чтобы свергнуть, убить их возлюбленную королеву.

– И что случилось д-дальше? – прошептал Типп.

– Жители возмутились и потребовали голову Торвина, – ответила Кива. – Без помощи и союзников у раненого короля не оставалось выбора. Ему пришлось бежать в горы Танестра, откуда пути дальше уже не было.

У Типпа перехватило дыхание.

– Он умер?!

– Точно неизвестно, – пожала плечами Кива. – Королева правила еще долго, до самой смерти, но Торвин так и не вернулся и не потребовал вернуть корону, по праву принадлежащую ему. Но были люди, которые его искали, которые не верили лжи Сараны и восстали против нее. Кого-то из них казнили, кого-то заточили в тюрьму, но многие сбежали, как и Торвин. Нашли ли мятежники изгнанного короля или нет… – Кива снова пожала плечами.

– Вот, значит, от-от-откуда появились мятежники, – в голосе Типпа слышалось восхищение.

– И ежель слухи не врут, – проговорил Мот, – то Тильда Корентин – прапраправнучка Торвина? Ну, наверное, еще с парочкой «пра»?

– Предположительно. – Кива кинула быстрый взгляд на больную женщину.

– И коль скоро в твоей истории есть зерно правды, выходит, никакая она не мятежница. И подданные еейные не мятежники. – Мот провел пальцами по щетинистому подбородку. – Слыхал я, что у Сараны с Торвином наследников общих не было, зато они детишек наделали, когда разошлись. Ни тот, ни другой род не прервался. А посему потомки Корентина – законные наследники трона Эвалона, а не мятежники. Если, конечно, у них магия есть, ведь как иначе-то родство доказать?

Все дружно посмотрели на Тильду. Их осенила одна и та же мысль.

– В к-королевской семье все владеют стихийной магией, как Сарана, – заметил Типп. – Если Тильда – потомок Т-торвина, значит, у нее должны быть способности к ц-целительству? Но ведь т-тогда бы она не болела?

Кива поняла, что все взгляды обращены к ней, и беспомощно пожала плечами.

– Я не знаю. Может, она способна исцелять только других? Может, магия передается через поколение? Может, она вообще никак с Торвином не связана, и ее с кем-то перепутали?

– Шибко много «может», – пробормотал Мот. – Но мне по нраву твоя история, так что я поверю всему, что ты тут нарассказывала, и буду считать ее Торвиновской пра-сколько-их-там-внучкой.

– Не верь всему, что слышишь, Мот. – Джарен снисходительно, но как-то криво улыбнулся.

Кива выгнула бровь.

Джарен поймал ее взгляд и пожал плечами.

– Я слышал тысячи вариаций легенды о Торвине и Саране. Кто знает, какая из них правдива?

– Должно быть, король с королевой не считают эту легенду безосновательной, раз их так пугает то, что она устроила, – подметила Кива, указав подбородком на Тильду.

– Король с королевой из Валлентисов, – задумчиво произнес Мот. – Они – королева, то бишь, – прямые потомки Сараны. Им поди так или иначе надо проверять слухи, верно говорю? Тем паче если речь о Мятежной королеве, которая вот-вот из-под них трон выдернет.

Кива ущипнула себя за переносицу.

– А может, закроем уже тему? Мне надо работать.

– У меня в-вопрос! – Типп аж подпрыгивал на месте. – Обещаю, я быстро!

– Опусти руку, Типп, – устало велела Кива.

Он опустил, но подпрыгивать не перестал.

– Как работает их м-магия? В смысле, Т-торвина и Сараны? Да и семья В-валлентис – у них же всех есть стихийная магия. Вернее, у к-к-короля нет, но у королевы с детьми есть. К-как они, – он щелкнул пальцами, словно из них сейчас должны были вырваться искры, – призывают м-магию?

Кива косо посмотрела на мальчишку:

– А мне откуда знать?

– Магия есть не только у королевской семьи, – вмешался Джарен. Между бровей у него пролегала небольшая задумчивая морщинка. Все повернулись к нему, и лицо Джарена мигом прояснилось. – В смысле… я слышал, что встречаются аномалии. Что среди обычных людей рождаются те, кто владеет магией, прямо как в древние времена. Такое, конечно, происходит редко, но…

– Знаем мы эти аномалии, – фыркнула Кива. – Все это просто сказки для детей, чтобы им было о чем помечтать.

– Нет, золотце мое, Джарен прав. – Мот почесал проплешину. – Видал я одну из энтих аномалий.

Кива выпрямилась:

– Что?

– Повстречал я ее много лет назад, когда путешествовал по Мирравену, – поделился заведующий моргом. – Малышке было лет пять или шесть, и под взмахи еейных ручонок вода так и выпрыгивала из фонтана.

– Правда? – Глаза Типпа горели от восхищения.

Мот кивнул:

– Да, зрелище хоть куда было! В жизни такого не видел, ни до, ни после.

Типп повернулся к Киве.

– Как думаешь, у м-меня может быть магия? Вдруг я п-просто о ней пока не знаю?

Кива чувствовала, что она совершенно не в состоянии вести этот разговор.

– Прости, Типп, но если аномалии и существуют, то Джарен прав: они очень редки, – как можно мягче сказала она Типпу. – Может быть, раз в сто лет они и встречаются. Если не реже.

– Но Мот в-видел…

– …эту самую аномалию, – так же мягко продолжила Кива. Хотя ей было очень интересно, когда Мот видел эту девочку с волшебными способностями и не был ли о в тот момент пьян.

Кива спрыгнула с кушетки, твердо решив положить конец этому разговору.

– Уже поздно, а мне еще к пациентам заглянуть надо, так что на сегодня сказочкам конец. – При виде разочарованного лица Типпа ее кольнула вина, но она отмела это чувство. – Поможешь Моту с Лику?

Типп заколебался, словно на языке у него вертелись еще вопросы, но что-то во взгляде Кивы заставило его кивнуть и сползти с металлической кушетки. Мот тоже, похоже, не прочь был поговорить, но мудро последовал за Типпом в карантинную зону.

Кива подошла к шкафу с припасами и достала маленькую баночку с гелем алоэ для Джарена, чтобы наконец его отпустить. Она не сразу заметила, что тот пошел за ней следом, пока он не заговорил прямо у нее за спиной.

– Почему ты ей помогаешь?

Кива резко обернулась.

– Что, прости?

Джарен посмотрел на Тильду.

– Если эта женщина действительно Мятежная королева, то именно она повинна во всем, что творят мятежники. Во всех беспорядках в Эвалоне. – Он снова повернулся к Киве. – Из-за нее и ее приверженцев умирают люди. Много людей.

– Ты преувеличиваешь, – небрежно отозвалась Кива.

– Неправда, – стоял на своем Джарен. – Снаружи все изменилось, Кива. Мирные протесты переросли в настоящую бойню. Мятежники ходят по деревням, вербуют людей и убивают стражников, которые пытаются им помешать. Не говоря уж о том, сколько невинных ненароком пало от их руки. – Глядя ей в глаза, он закончил: – А ты пытаешься спасти их предводительницу.

Не дай ей умереть.

– Такая уж у меня работа, – будто оправдываясь сказала Кива, хотя сердце ей сковал лед.

– Она тебя чуть не покалечила. – Взгляд Джарена упал на ее горло, голос его охрип от беспокойства. – И, судя по всему, собиралась навредить куда сильнее. А что случилось бы, не поспей Наари вовремя?

Кива вспомнила расползающуюся темноту перед глазами, обжигающее удушье при попытках вдохнуть, панику от того, что никак не получается вырваться.

– Это все неважно. – Она отвернулась обратно к шкафу; ей пуще прежнего хотелось, чтобы Джарен ушел.

– Как ты можешь такое говорить? – вышел он из себя.

Кива наконец заметила маленькую баночку геля алоэ и, ликуя, потянулась за ней. Только тогда она вновь посмотрела на Джарена.

– Потому что это неважно. – Она махнула свободной рукой, обводя стены лазарета по кругу. – В этом месте одни сплошные убийцы, насильники и похитители, но я не могу считать их таковыми. Если они приходят ко мне с жалобой, я должна их осмотреть. Моя работа – не судить их, а лечить. – Кива перевела взгляд на Тильду. – Мятежная королева или нет, хочет она устроить переворот в королевстве или нет, пытается она меня убить или нет – все это неважно. Мне все равно придется ей помочь. Понимаешь?

Джарен долго и внимательно вглядывался ей в лицо, прежде чем громко выдохнуть и кивнуть.

– Понимаю. Но мне это не нравится.

– А я не говорила, будто мне это нравится, – заявила Кива. – Думаешь, хоть кому-нибудь по душе помогать мужчине, который порезал на части собственных детей, а затем под видом свинины продал их мясо в местную таверну?

У Джарена вытянулось лицо:

– Пожалуйста, скажи, что ты это только что придумала.

Кива большим пальцем указала на карантинную зону.

– Он сейчас лежит вот там и пытается выблевать собственные внутренние органы. И несмотря на то, что он сделал, я обязана изо всех сил не дать ему умереть. – Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом Кива продолжила: – Насколько я могу судить, ты сделал нечто похожее, и тебе я помогла без вопросов. – Она пихнула ему в руки банку. – До сих пор помогаю.

– Ручаюсь тебе, я никого из своей семьи не резал. – На лице Джарена читалось отвращение. – И вообще никого не резал, раз уж на то пошло.

– Вариантов от этого особенно не убавилось. – Кива отступила на шаг назад. – А теперь извини, мне надо успеть проверить, жив ли еще детский мясник. А знаешь, почему?

– Потому что это твоя работа.

– Схватываешь на лету, – ответила Кива, а потом пожелала Джарену спокойной ночи, быстрым почтительным кивком попрощалась с серьезной Наари и нырнула за карантинную дверь, как только из нее вышли Типп и Мот, между которыми мертвым грузом на носилках лежала Лику.

Очередная ночь в Залиндове, очередной мертвый заключенный.

Глава девятая

Олиша и Нергал как всегда опаздывали, но к полуночи они наконец добрались до лазарета, а значит, Киве можно было идти спать. Зевая, она дала им указания следить за пациентами на карантине, объяснила, почему Тильда в кандалах, и попросила послать за ней, если вдруг Мятежная королева очнется.

Содрогаясь от морозного зимнего воздуха, Кива брела к своему корпусу и наслаждалась покоем, царящем ночью на тюремном дворе. Если не считать лучей люминиевых фонарей со сторожевых башен, дорогу Киве освещал только лунный свет. Когда-то этот путь пугал ее. Сейчас она к нему уже привыкла и после очередного долгого дня находила умиротворение в отрешенной тишине. Но все же она ускорилась: хотелось поскорее в душ и в кровать, забыть за сном обо всех заботах.

Проскользнув в седьмой корпус, Кива тут же поспешила в душевую в дальнем конце этажа. На койках, мимо которых она проходила, храпели изнеможенные заключенные, и многие из них дрожали под тонкими одеялами.

Душевые пустовали, как и почти всегда, когда Кива приходила. Не мешкая, она быстро разделась и стиснула зубы в ожидании холодной воды. Судорожно выдохнула, когда кожу ужалило ледяной струей, но едва она зашла под душ, как кто-то сзади зажал ей рот рукой, схватил за волосы и яростно потащил наружу.

Скользя голыми ногами по известняковому полу, Кива закричала, но из-за чужой ладони крик вышел приглушенным; рука, вцепившаяся ей в волосы, переместилась на живот и сжала так сильно, что у Кивы вышибло воздух из легких.

– Заткнись, потаскушка лекарская, – прошипел ледяной голос ей в ухо. – Только попробуй еще раз закричать – мигом пожалеешь.

Кива замерла, узнав голос. В ту же секунду ее отпустили, и она отшатнулась от Кресты, главы тюремных мятежников.

– Нет-нет-нет, не так быстро. – Угроза в ее голосе заставила Киву остановиться. – Нам с тобой нужно поговорить.

Кива дрожала с ног до головы, причем не только из-за воды, но все равно выпрямила спину. Не смущаясь наготы, она уперла руки в бока и требовательно спросила:

– Что ты себе позволяешь?!

Креста откинула спутанные рыжие пряди за плечо, открывая татуировку в виде змеи, ползущей по левой стороне ее лица.

– Я же сказала: нам нужно поговорить.

Кива взвесила все за и против, но потом поняла, что выбора у нее нет. Креста работала на каменоломне и была одной из тех редких заключенных, кто прожил гораздо дольше, чем ожидалось. Ее посадили в Залиндов еще подростком, пять лет назад. Руки у нее были толщиной с Кивины бедра, а тело казалось одной сплошной мышцей; она выглядела как бык и вела себя соответствующе. Другие заключенные слишком уставали и старались лишний раз не лезть на рожон, но Креста упивалась чужими неприятностями, то и дело распуская слухи или развязывая драки. Почти все бунты за последние пять лет поднимала именно она, но каждый раз ей удавалось спихнуть вину на кого-нибудь другого. А еще Кресте хватало ума не попадаться на том, что она возглавляет залиндовских мятежников. Против нее у тюремщиков имелись только догадки – и ни одного доказательства.

Смотрителю Руку нужна информация. Если Кива изловчится, то может быть, Креста случайно выдаст какую-нибудь тайну, и тогда Кива докажет смотрителю, что она еще чего-то стоит.

– Поговорить о чем? – В помещении стоял холод, и Киву уже начинало трясти.

– Ради богов, оденься уже, – презрительно ухмыльнулась Креста. – Я не горю желанием любоваться… – она обвела рукой Киву и скривилась: – …вот этим всем.

Кива едва не высказала Кресте, что та могла бы схватить ее до душа или хотя бы после, но вовремя прикусила язык, чтобы не разозлить мятежницу. Если бы дело дошло до драки, Креста бы победила на раз-два.

Кива быстро оделась, пусть это и не принесло ей большого облегчения, и повернулась к Кресте. Но не успела она открыть рот и потребовать ответа, как та ее опередила.

– По тюрьме ходят слухи, что в Залиндов привезли Мятежную королеву, и что она больна.

Кива промолчала; ее даже не удивляло, что Креста в курсе. У главы мятежников шпионов было не меньше, чем у самого смотрителя.

– Хочу предложить тебе сделку, – продолжила Креста.

Кива никак не отреагировала, хотя, спору нет, сгорала от любопытства. Чего Креста хочет? И что такого она могла предложить Киве?

– Ты спасаешь Тильду Корентин, – заявила Креста. – Делаешь все, чтобы она дожила до тех пор, пока ее не спасут. А я в свою очередь не убиваю твоего любимого мальчишку. Который заикается еще. Кажется, Типп его зовут?

Кива почувствовала, как задыхается.

– Что? – прошептала она.

– Ты меня слышала. – Карие глаза Кресты сверкнули. – Спасешь Мятежную королеву – спасешь мальчика. Умрет она, умрет и он.

Не успела Кива успокоить поднявшуюся внутри панику, как люминиевый фонарь в душевых мигнул и погас, окутывая ее тьмой. Спустя несколько секунд он вернулся к жизни, но Креста уже исчезла.

* * *

– Одного не понимаю: почему она так уверена, что надо заключать с тобой сделку. – Смотритель Рук смотрел на Киву через стол, сцепив пальцы под подбородком.

После столкновения с Крестой Кива отправилась прямиком на южную стену и сообщила дежурившим стражникам, что ей надо поговорить со смотрителем. Несмотря на позднее время, Рук еще не спал, а работал, и его безупречный внешний вид резко контрастировал со взъерошенной, подавленной, дрожащей Кивой.

– Тебе и так было приказано вылечить Тильду Корентин к Ордалиям. Почему Креста считает, что этого недостаточно? – недоумевал Рук. Потом внезапно задумался: – Хотя, может быть, она не знает об испытаниях. Мы о них еще не объявляли, но я полагал, что слухи так или иначе уже разошлись. – На его губах заиграла довольная улыбка. – Похоже, мятежники далеко не так хорошо проинформированы.

– Что бы ей ни руководило, это сейчас неважно. – Кива сидела на краю стула, в животе комком набухало беспокойство. – Она угрожала жизни Типпа. Позвольте ему покинуть тюрьму.

Темные брови Рука взметнулись к волосам.

– Прошу прощения?

Киве стоило огромных усилий заговорить, несмотря на страх:

– Он в тюрьме только потому, что оказался вместе с матерью, когда ее поймали. Ему было всего восемь лет, совсем мальчишка еще. Да он и сейчас мальчишка! Он не заслуживает такой судьбы.

Кива тоже не заслуживала – а она была на год младше Типпа, когда ее посадили. Но лекарь уже давно отчаялась словами выбить себе освобождение из Залиндова.

Смотритель раздраженно ответил:

– Мы уже это обсуждали. Много раз. И мой ответ остается прежним – пока за стенами тюрьмы нет никого, кто согласился бы взять мальчика под опеку, он находится на попечении Залиндова. Мы отпустим его, как только кто-нибудь за ним приедет.

– Но он невиновен! – Кива наклонилась вперед, чуть не упав со стула. – А теперь Креста хочет использовать его против меня.

– Здесь многие невиновны, – небрежно отозвался Рук. – Делай свою работу, и тогда у Кресты не будет причин вредить мальчишке. Впервые мы с ней в чем-то сошлись. Подумать только!

Кива сомневалась, что когда-либо ненавидела смотрителя сильнее, чем сейчас.

Прикусив губу, она тихо призналась:

– Тильда очень плохо себя чувствует. Я не знаю, что с ней… и не знаю, смогу ли я ее спасти. А если не смогу…

– Буду с тобой предельно честен. – Рук откинулся на спинку плюшевого кресла и расслабился. – Лично мне плевать, выживет Мятежная королева или нет. Все эти испытания такая морока, что у меня от них скоро несварение начнется. Столько правил, столько приготовлений, еще и королевства каждый день присылают послания с советами и просьбами держать их в курсе. Слава богам, лично присутствовать будут только Валлентисы, хотя мне и с ними проблем до конца жизни хватит. – Рук поджал губы и продолжил: – И мне это все может сколь угодно не нравиться, однако мне приказали привести в исполнение приговор Тильды Корентин.

На его суровом лице читалось все, что он думает по поводу этого приказа, особенно учитывая, что последние годы он правил Залиндовом, почти ни перед кем не отчитываясь.

– А для этого мне она нужна живой, – продолжал Рук. – А значит, тебе нужно выполнить твою треклятую работу. – Лицо его помрачнело: – Если Тильда не доживет до первой Ордалии, под угрозой окажется не только жизнь Типпа. Понятно изъясняюсь?

Сердце Кивы глухо билось о грудную клетку. Она сглотнула и кивнула – ответить ей не хватало сил.

Лицо смотрителя Рука снова просветлело.

– Ты молодец, что пришла ко мне сегодня, Кива. Рад, что в прошлый раз ты меня услышала. Не бездельничай, и все будет прекрасно.

Кива снова кивнула, все еще не в состоянии выдавить и слова. Похвала смотрителя должна была успокоить ее, ведь она доказала ему свою нужность. Однако он не знал, что кое-что лекарь утаила.

Креста не просто приказала Киве спасти Тильде жизнь – она проговорилась, что Мятежная королева должна дожить до своего спасения. Спасения, о котором Кива не рискнула говорить Руку из страха, что он и ей помешает обрести свободу. Спасения, которое неизвестно еще когда придет.

Конечно, она собиралась исполнить приказ смотрителя и сделать все, чтобы Тильда дожила до первой Ордалии. Но вместе с тем… Как ей уберечь от смерти Мятежную королеву? Если Кива ничего не придумает, то жизнь Типпа оборвется. Ее жизнь оборвется.

Потому что, если она не справится, они все так или иначе погибнут – от руки ли Кресты или же от руки смотрителя.

Глава десятая

Четыре дня спустя температура Тильды спала.

Кива одновременно радовалась и беспокоилась. Радовалась, потому что, возможно, женщина все-таки выздоровеет от болезни, что до сих пор наводняла ее иммунную систему. Беспокоилась, потому что оставалось всего три дня до Ордалии воздухом и приезда наследного принца и принцессы.

Времени катастрофически не хватало.

Хотя Тильда перестала так обильно потеть, что приходилось каждый час менять простыни, и проводила в сознании все больше времени, Кива до сих пор не знала, от чего ее лечить. Женщина не могла – или не хотела – говорить, и никакие уговоры не помогали Киве пролить свет на ее болезнь. Иногда Тильда как будто пребывала в здравом уме, но спустя несколько минут могла с пеной на губах метаться в бреду, вырываться из пут и кричать так громко, что в лазарет сбегались надзиратели.

Кива не имела ни малейшего представления, что ей делать и как помочь женщине. Вдобавок ко всему она жутко устала: мало того, что прибавилось пациентов с кишечной инфекцией, так еще и другие заключенные зачастили в лазарет с проблемами, большая часть которых возникала от стычек с надзирателями.

Глубокими зимами, когда новых заключенных приезжало совсем мало, надзиратели начинали скучать и пускались во все тяжкие. Развлечение себе они находили в узницах, а иногда и узниках. За десять лет Кива привыкла, но ее все равно обжигало ненавистью каждый раз, когда запуганные женщины толпами приходили в лазарет за корой бесплодника, чтобы отсрочить менструацию. Из-за тяжелой работы и скудных рационов у большинства женщин-заключенных месячных и так обычно не бывало, но если кого-то эта участь обошла стороной… Никому в Залиндове не хотелось забеременеть. Такое, конечно же, случалось, и если женщина доживала до конца срока, то Кива помогала принять роды. Однако за последние десять лет еще ни одна мать с новорожденным не прожили долго.

Кива и сама предохранялась, однако она регулярно задерживалась в лазарете допоздна, да и ее, как верного доносчика смотрителя, надзиратели обычно предпочитали не трогать. Конечно, защиту ей это не гарантировало – взять хотя бы ту ночь несколько недель назад, когда за Киву вступилась Наари. Но даже такие случаи приходилось перетерпеть всего несколько раз в год, и надзиратели никогда не заходили слишком далеко – они понимали, что им еще, возможно, пригодится помощь лекаря. Для Кивы это было одновременно благословением и проклятием: благословением, потому что хоть что-то спасало ее от изнасилования, и проклятием, потому что она никак не могла защитить других. Иногда она специально оставалась спать в лазарете, чтобы не только скрыться с глаз неприкаянных надзирателей, но и помочь ночью нуждающимся.

В одну из таких ночей, ближе к утру, Киву разбудило тихое всхлипывание. Олишу с Нергалом она отослала, когда те пришли на смену, сказав, что хочет понаблюдать за карантинными пациентами. На самом же деле Наари предупредила Киву, чтобы та не ходила одна ночью до корпуса, а сопроводить лекаря надзирательница не могла.

Несколько часов после ее предупреждения Кива бесцельно бродила по лазарету. Гадала, поступила ли Наари так из женской солидарности или просто потому что она порядочный человек, пусть и служит в Залиндове. В любом случае Кива была ей благодарна. Отпустив Типпа пораньше и посоветовав ему не отходить далеко от Джарена, она легла спать на одну из коек, как только ее сморило.

Снова раздался тихий всхлип, и Кива заворочалась, силясь сбросить не желавший отпускать сон. Однако потом до нее дошло, что звук донесся со стороны койки Тильды и что это не неразборчивый стон, а слово, и тогда Кива села, свесила ноги с койки и подошла к женщине.

– Воды-ы-ы… Воды-ы-ы-ы.

Тильда натянула ремни и цепи, трясла головой из стороны в сторону, слепо оглядывая скудно освещенную комнату.

– Я здесь. – Кива ободряюще погладила ее по плечу. – Я принесу тебе воды.

Стук сердца гулом отдавался у нее в ушах, когда она кинулась за стаканом и погрузила его в ведро со свежей водой. Краем глаза Кива заметила, что в дверях стоит незнакомый ей вооруженный надзиратель, который с любопытством поглядывал на Тильду и наверняка внимательно прислушивался к их разговору.

Киве мигом стало неуютно от мысли, что мужчина наблюдал за ними, пока они обе спали, и, не глядя ему в глаза, она поспешила к пациентке. Бережно приподняв больной женщине голову, она поднесла стакан к ее губам.

Тильда пила так жадно, что вода потекла у нее по подбородку. Кива вытерла ей лицо, когда в стакане ничего не осталось.

– Спа-а-а… Спаси-и-иб…

– Пожалуйста. – Кива сглотнула ком в горле.

До первого испытания оставался всего день, и помимо спавшей температуры в состоянии Тильды улучшений не наметилось. А теперь она пытается говорить… От нахлынувших чувств Киве пришлось снова проглотить ком в горле.

Она не должна привязываться к пациентам. Это одно из главных правил тюремного лекаря. Любого лекаря, раз уж на то пошло. Но в Залиндове – особенно. И все же эта женщина… Кива не могла не чувствовать связь между ними.

Не дай ей умереть.

– Ты знаешь, где ты? – тихо проговорила Кива, подтянув табуретку и сев рядом с койкой Тильды. Она не была уверена, поймет ли ее женщина, но попробовать стоило. Даже если надзиратель все услышит и донесет смотрителю. Надо всего лишь быть осторожной. Им обеим надо соблюдать осторожность.

– За-ал… За-а-а-аллл…

– Все верно, ты в Залиндове, – ободряюще подхватила Кива. Она добавила проблемы с речью в список симптомов, которые, возможно, помогут найти ей первопричину болезни. Вдруг ей в голову пришла одна мысль, и она сказала: – Сейчас вернусь.

Подскочив, Кива подбежала к шкафу с припасами и достала камедянку, которую Типп уже перемолол в пасту. Мутная коричневая жижа выглядела несъедобной, но пахла свежими травами и помогала расслабиться и прийти в чувства.

Надеясь, что лекарство сработает, Кива вернулась к Тильде и попросила ту открыть рот. Женщина заколебалась, и Кива на мгновение испугалась, что она воспротивится или даже попробует вырваться из ремней, но потом Тильда все же открыла рот, и Кива положила ей на язык чуть-чуть лекарства.

Немного подождав, чтобы паста возымела действие, Кива спросила:

– Можешь сказать, как тебя зовут?

Прежде чем ответить, женщина сперва приоткрыла губы и снова их закрыла.

– Тильда. Я… Тильда. – Горло ее двигалось, как будто она пыталась сглотнуть, но ей было слишком больно. – Где… я?

Кива шумно выдохнула, хотя на сердце у нее стало тяжело. Когда Тильда произнесла свое имя, ей подумалось, что они наконец-то сдвинулись с мертвой точки – а потом та задала вопрос, на который сама отвечала буквально парой минут раньше.

– Ты в Залиндове, помнишь? – медленно проговорила Кива.

Тильда моргнула, уперев слепой взгляд в потолок.

– Залиндов? Да. Да… где?

Сердце у Кивы сжалось.

– Тебя привезли десять дней назад, – поделилась она, сама не зная, как продолжить. Тильда вздрогнула от удивления. – Ты была очень больна. Я… я пытаюсь тебя вылечить.

– Зачем?

Одно короткое слово – и Кива растерялась, не зная, что ответить. Причин было много, но большую часть она не могла озвучить. По крайней мере, пока их подслушивает надзиратель.

Не дай ей умереть.

– Потому что я… Потому что ты… Потому что мы…

– Ордалии… – перебила Тильда. Голос ее снова начал слабеть. – Мой… приговор. Зачем… – Она судорожно вдохнула. Было видно, что говорить ей тяжело: – Зачем меня… лечить… если меня все равно… потом… убьют?

Кива сжала в кулаки лежащие на коленях руки, впиваясь ногтями в кожу. Почему из всего, о чем Тильда могла знать или помнить… почему она спросила именно об Ордалиях? И какого ответа она ждала от Кивы? В голове у нее крутилось слишком много вариантов.

«Потому что это моя работа».

«Потому что мне приказал смотритель».

«Потому что сестра прислала мне записку».

«Потому что Креста убьет Типпа, если я тебя не вылечу».

«Потому что я не смогу жить спокойно, если…»

– Где… я? – прервала Тильда ход ее мыслей.

Досадуя на саму себя, Кива уже готова была повторить, что они в Залиндове, но вдруг остановилась. В голову ей пришла мысль, что Тильда имеет в виду нечто другое. Быстро оглянувшись на надзирателя, Кива поразмыслила над своим ответом и, не увидев в нем ничего плохого, сообщила:

– Ты в лазарете. В лазарете Залиндова.

На мгновение воцарилась тишина. Затем Тильда спросила, уже практически шепотом:

– Кто… ты?

Бросив еще один взгляд на надзирателя, Кива дала самый честный ответ, на который только могла решиться:

– Я просто хочу помочь тебе выжить… и пережить все, что тебя ждет. – Кива протянула руку и порывисто сжала ладонь Тильды, но тут же, опомнившись, отпустила. – А теперь отдыхай. Завтра у нас еще будет время поговорить.

Но к рассвету Тильда вновь скользнула в беспамятство. На этот раз не помогла даже камедянка.

Медленно утекали часы, и Кива ждала, когда Тильда придет в себя, но тщетно. Она все еще была слишком больна, все еще пребывала во власти охватившей ее болезни. А на следующий день – день первой Ордалии – Кива поняла, что времени у нее совсем не осталось.

Не дай ей умереть.

Не дай ей умереть.

Не дай ей умереть.

Той ночью Кива почти не спала, молясь, чтобы Тильда чудесным образом выздоровела, и чтобы, если она очнется, у нее нашелся способ пережить Ордалию воздухом. Как Кива уже говорила Типпу, первое испытание не было невыполнимым, и своей легкостью оно нередко обманывало преступников, заставляя тех поверить, что у них есть шанс выжить. В конечном счете, когда они доходили до второго, третьего или четвертого испытания, они понимали, как ошиблись. Но даже не всякому физически здоровому человеку было под силу выполнить легкое первое испытание, что уж говорить о Тильде.

Не дай ей умереть.

Мысли Кивы наводняли четыре слова из зашифрованной записки сестры – ее приказ, ее требование. То и дело вспоминалась угроза Кресты, с шипением повторявшей: «Спасешь Мятежную королеву – спасешь мальчика. Умрет она, умрет и он».

В голове Кивы развернулось настоящее поле боя.

«Не дай ей умереть… Умрет она, умрет и он… Не дай ей умереть… Умрет она, умрет и он…»

Кива совершенно не представляла, что ей делать, как спасти Тильду, как спасти Типпа. Она, конечно, придумала один способ, но… какова опасность… и какой ценой…

Не дай ей умереть.

Умрет она, умрет и он.

Когда незадолго до полудня в лазарет прибыла мрачная Наари, у Кивы внутри все сжалось.

– Пора, – сообщила Наари.

– Н-но… она же до сих пор не выздоровела. – Типп обхватил пальцами безвольную руку Тильды, словно утешая ее.

Тильда не спала, но была не в себе. Она что-то бессвязно бормотала и смотрела в пустоту, каждые несколько секунд вздрагивая от мышечных спазмов.

– Я лишь исполняю приказ, – безапелляционно заявила Наари. – Принц Деверик и принцесса Миррин уже прибыли, и они хотят уехать так скоро, как только возможно.

Кива чуть не закатила глаза. Действительно, негоже королевским особам долго находиться в этом гадюшнике. Убереги их боги увидеть, что на самом деле творится внутри этих стен: губительные каторжные работы, жестокие надзиратели, убогие условия жизни. Покинув тюремные стены, принц с принцессой отправятся прямиком в зимний дворец и мигом забудут о заключенных и их каждодневных заботах.

«Да и зачем им об этом думать?» – презрительно размышляла Кива. Ведь королевской семье и без того известно, что все узники Залиндова чем-то провинились и заслуживали тюрьмы.

– Она ходить может? – спросила Наари.

Киве не хотелось отвечать, но взгляд надзирательницы говорил сам за себя: сегодня Наари – такая же тюремщица Залиндова, как и все остальные. Сегодня она не уступит и не пожалеет.

– Да, – хрипло ответила Кива. – Но только с чужой помощью. И она совершенно не понимает, что происходит.

Наари сжала зубы, впервые дав понять, что чувствует по поводу происходящего, но кивнула.

– Поднимай ее. Остальные надзиратели уже выводят заключенных на восточный двор. – Она замолчала. – Готовься, они сегодня всех с работы сняли.

– Видимо, к-королевская семья хочет зрителей побольше. – Мальчишеское лицо Типпа побледнело.

Кива же никак не могла выбросить из головы слова Наари о восточном дворе, который находился на противоположном конце тюрьмы. Там стояли виселицы. Может, для Тильды уготовили петлю? Неужели для Ордалии воздухом ее собираются повесить, чтобы посмотреть, переживет ли она сломанную шею или удушье?

Нет, конечно, такого быть не могло. Никто не переживал виселицу. Заключенных вешали каждую неделю, и они все до единого оказывались в морге. Тильда ни за что в жизни не…

– Пора идти, – сказала Наари, когда в дверях лазарета показалось еще три надзирателя, которые должны были их сопровождать. – Прямо сейчас.

Онемевшими руками Кива расстегнула кандалы и ремень на груди Тильды. Хотелось бы ей, чтобы женщина бросилась в бой, как неделю назад, чтобы она показала, что еще не окончательно упала духом. Но та только что-то бормотала себе под нос и вздрагивала, пока Кива с Типпом закидывали ее руки себе на плечи и вслед за Наари и другими надзирателями выводили ее из лазарета.

Кива так и не вырезала на левой руке Тильды метку. Не хватило духу поступить так с больной женщиной. Похоже, Тильда была единственной заключенной Залиндова без вырезанной «З» на коже. Металлического браслета с идентификационным номером ей тоже не выдали, однако все прекрасно знали, кто она такая. С тех пор, как Креста напала на Киву в душевых, по тюрьме успели разойтись слухи – какие-то озлобленные, какие-то благоговейные – и теперь всем было известно, что среди заключенных находится Мятежная королева. В тюрьме стало неспокойно. Киве было знакомо предчувствие, витавшее в воздухе, и это ее напрягало: когда-то давно с него начинались бунты. Только их ей сейчас не хватало.

Они тащили больную женщину через тюрьму, а Кива все думала о левой руке Тильды. Может быть, все же стоило вырезать метку? А что, если надзиратели заметят? Если Мятежная королева умрет сегодня без метки на руке, будет ли она считаться заключенной или же умрет свободной?

В голове метались разрозненные мысли, и Кива, поняв, что паникует, заставила себя глубоко вдохнуть. Идти стало тяжелее: чем ближе к восточному двору они подходили, тем плотнее становилась толпа. Шум вокруг нарастал, и если сначала голоса людей напоминали жужжание насекомых, то на подходе ко двору Кива уже едва слышала собственные мысли. Если бы не надзиратели, которые продавливали им дорогу, они бы ни за что не провели Тильду сквозь толпу. Похоже, весь Залиндов замер в ожидании предстоящей Ордалии.

Когда перед ними показались виселицы, у Кивы свело желудок, да так, что казалось, вот-вот стошнит. Однако, приглядевшись, она не заметила ни петли на балке, ни палача у рычага.

Зато сверху на помосте, вне досягаемости заключенных, виднелось несколько человек. Среди них с прямой спиной и высоко поднятой головой стоял смотритель, безэмоционально взирающий на толпу. Больше тюремщиков на помосте не наблюдалось, однако в одежде присутствующих Кива безошибочно узнала доспехи королевской стражи, сияющие под полуденным солнцем. Самые опасные защитники королевства сгрудились вокруг двух человек, с головы до пят завернутых в тяжелые зимние плащи, и даже по их выправке было видно, что в Залиндове им не место.

Кива попыталась разглядеть их лица, но даже если бы их не закрывали стражники, все равно бы не вышло: и на принце, и на принцессе были маски. До Кивы доходили слухи, что наследники Валлентиса скрывают лица на людях, и сейчас ей подумалось, что они наверняка делают это демонстративно, будто специально желая показать, как далеки они от простого люда. Из-за масок Кива ничего не могла сказать об их внешности, кроме того, что наследный принц выше сестры и что у них обоих светлые волосы.

При взгляде на королевских особ и их стражу Киву бросило в жар и холод. Ее трясло, и она не понимала, отчего: от страха ли за Тильду или от возмущения всем этим фарсом. Ясно она осознавала лишь одно: они стоят в нескольких шагах от подножья виселицы, на которой Тильду ждет первое испытание и, скорее всего, неминуемая гибель.

Не дай ей умереть.

Умрет она, умрет и он.

Кива сжала зубы, бусина пота скатилась по ее брови, несмотря на ледяной ветер.

Не дай ей умереть.

Умрет она, умрет и он.

Кива не смогла предотвратить Ордалию, не смогла спасти Тильду от того, что ждет ее на помосте виселицы, не смогла спасти Типпа, не смогла спасти себя.

Три жизни повисли на волоске, и все из-за одной-единственной женщины.

Не.

Дай.

Ей.

Умереть.

Кива закрыла глаза, стук сердца у нее в ушах заглушил улюлюканье толпы.

Она знала, что делать.

Кива резко распахнула глаза; она лихорадочно выискивала в море заключенных знакомое лицо, пока внутри нарастала волна тошноты. Но ни Мота, ни Олиши с Нергалом нигде не было видно. Кива почти отчаялось, но тут ее взгляд упал на Джарена, стоявшего возле подножья виселицы с остальными тоннельщиками. Он был настолько перепачкан грязью, что она его еле узнала.

– Джарен! – крикнула Кива сквозь гиканье заключенных, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Наари. – Джарен!

Кажется, он растерялся, даже испугался; он быстро обернулся на королевских наследников и стражу, словно боясь, что они его заметят.

– Ты что д-делаешь? – воскликнул Типп из-за Тильды, но за криками и воплями напирающих узников Кива его почти не расслышала.

Проигнорировав Типпа, она замедлилась; ее охватило одновременно облегчение и ужас, когда Джарен начал пробираться через толпу и настиг их всего в нескольких шагах от виселицы.

– Стойте здесь, – приказала Кива, сняла со своей шеи руку Тильды и беззастенчиво закинула ее на Джарена. Ничего не объяснив, Кива пробралась сквозь толпу, чуть не задохнувшись по пути, проскочила мимо Наари и трех надзирателей и, перешагивая через ступеньку, поднялась на деревянный помост.

И тут же королевские стражники направили на нее пять мечей. Смотритель Рук, напротив, застыл как статуя, и даже шрам в виде алмаза стало почти не видно – так широко он раскрыл глаза при ее появлении.

Толпа мигом утихла.

– Ты кто такая, девочка? – потребовал объяснений ближайший стражник. – Где Мятежная королева?

Не дай ей умереть.

Кива судорожно вдохнула, расправила плечи и, посмотрев на принца и принцессу в масках, громко воскликнула единственное, что могло спасти Тильде жизнь:

– Меня зовут Кива Меридан, и я провозглашаю ее приговор своим.

Глава одиннадцатая

Как только Кива выпалила последнее слово, в воздухе повисла оглушительная тишина, но спустя мгновение толпа заревела, да так громко, что Кива пошатнулась.

– Молчать! – перекрывая рев толпы, рыкнул стражник, стоявший к принцу и принцессе ближе всего. Напротив сердца у него, как и у остальных, была выгравирована круглая эмблема, только не темно-серебристая, а золотая; каждая ее четверть символизировала одну из четырех стихийных магий: огненную, водную, воздушную и земляную, поверх были изображены скрещенные меч со стрелой, а венчала эмблему корона.

Семейный герб Валлентисов.

– Пропустите ее, – приказал мужчина с золотой эмблемой. Кива вдруг осознала, что это капитан королевской стражи. Колени у нее чуть не подкосились.

Стражники опустили мечи, и Кива на дрожащих ногах шагнула вперед. Сердце у нее в груди пустилось в галоп. Пусть сейчас стражники и отступили, но сделай она хоть одно неверное движение – и они тут же набросятся на нее.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Кива дошла до середины помоста. Она не смела ни взглянуть в глаза до сих пор неподвижно застывшему смотрителю, ни поднять взгляд на высящуяся перед ней перекладину виселицы. Кива напомнила себе, что первое испытание самое простое, что его возможно пережить – некоторые преступники ведь выживали. Больше ни о чем она предпочитала не думать, не представлять, какое наказание ждет ее за эту опрометчивую выходку, не гадать, что ей уготовано в следующих Ордалиях. Даже шансы пережить это испытание… Кива понимала, что, возможно, только что погубила себя, и все ради спасения Тильды.

Не дай ей умереть.

В эти секунды Кива ненавидела сестру, ненавидела Кресту, ненавидела смотрителя Рука, семейство Валлентисов и даже правителей Мирравена, которые послали Тильду в Залиндов.

Однако для себя Кива уже все решила. И она готова была жить – или умереть – приняв грозящие ей последствия.

Когда до капитана оставались считанные шаги, он едва заметно шевельнулся, но Кива тут же поняла, что пора остановиться.

Она заставила себя поднять на него глаза. У него были темные волосы с проседью, а его стриженные усы переходили в короткую аккуратную бородку. Он выглядел как человек, который многое повидал на своем веку и наверняка стоял во главе стражи не просто так – скорее всего, за время службы он пережил немало схваток.

Впрочем, кому об этом знать, как не Киве.

«Все хорошо. Все будет хорошо».

Голос отца ударил ее обухом по голове, вскрыл ей сердце, сбил дыхание. Она отогнала воспоминания: сейчас было бы некстати, если бы капитан вдруг догадался, что она его знает, что она его помнит.

Он поймал ее взгляд и скрипучим голосом приказал:

– Объяснись, Кива Меридан.

Даже просто заслышав от него свое имя, Кива захотела броситься с помоста и скрыться в толпе. Но она не могла этого сделать, да и не стала бы. Она уже все для себя решила, и теперь пришла пора воплотить план в жизнь.

– Как я уже сказала, капитан, – Кива обрадовалась, что голос не выдал ее волнения, – я провозглашаю приговор Мятежной королевы своим.

– И какое право ты имеешь так делать? – возразил он, подняв темно-серую бровь.

Кива знала, сколько глаз сейчас к ней приковано, сколько ушей прислушивается к ее словам – глаз и ушей заключенных, надзирателей, королевских особ. Чувствовала на себе обжигающий взгляд смотрителя. Откуда-то из толпы на нее смотрели Креста и ее мятежники. Смотрели Джарен, Типп и Наари. На нее смотрели все.

По позвоночнику Кивы пробежала капля пота, холодная кожа покрылась мурашками.

Молясь, чтобы слухи оказались верны и что она правильно запомнила формулировку, Кива заявила:

– Пятое правило Ордалий по Книге Закона гласит: если кто-либо провозгласит приговор подсудимого своим, в таком случае он или она предстанет перед Ордалиями вместо подсудимого, как его Защитник. – Кива не отводила взгляда от капитана и заметила, как по его лицу скользнула тень удивления и, возможно, даже уважения. Значит, она все-таки права; преисполнившись уверенности, Кива продолжила: – Я провозгласила ее приговор своим. По правилам, которыми вы руководствуетесь, я теперь Защитница Тильды Корентин.

Раздался оглушительный взрыв смеха, и Кива резко обернулась к королевским особам.

– А мне она нравится! – Лицо принца скрывала маска, но по его голосу было ясно слышно, что его это все позабавило. – Смелости ей не занимать.

– Или просто жить надоело, – добавила принцесса, хотя и ей, похоже, стало интересно.

Кива вспыхнула от возмущения и быстро повернулась обратно к капитану, но тут заметила яростный взгляд смотрителя Рука. Она сглотнула. Вероятно, ее вмешательство разрушило все его планы на Мятежную королеву. Он говорил, будто ему плевать, умрет она или нет, однако Кива понимала: смерть Тильды в первом испытании сильно бы облегчила ему жизнь. Тильда бы просто не смогла выполнить то, что от нее требуется, и тогда ее казнь признали бы абсолютно законной. Обычно в Залиндове плевать хотели на справедливость, но сейчас Руку приходилось соблюдать осторожность, потому что за ним пристально следил весь Вендерол. Его мрачный взгляд говорил сам за себя: если Кива переживет первое испытание, придется перед ним объясняться.

– Что-то мне подсказывает, девочка, ты не понимаешь, что тебя ждет, – сказал капитан, сложив огромные руки на облаченной в доспехи груди. – Правило так же гласит, что ее судьба будет связана с твоей. Если ты провалишь четыре испытания, вы обе умрете.

По толпе пробежал гул.

– НЕТ, КИВА! Н-НЕ НАДО!

Кива проигнорировала крик Типпа. Она так поступала не только ради Тильды, но и ради Типпа, и ради себя. Она не станет колебаться, даже если от ужаса кружилась голова, кончики пальцев покалывало, как от булавок и игл, а в глазах темнело.

Собрав остатки мужества, которого у Кивы сейчас и в помине не было, она впилась ногтями в ладони, чтобы сосредоточиться, и заявила:

– А если не провалю, мы обе будем свободны.

Кива не видела смысла признаваться, что шансов у нее нет. Все и так прекрасно об этом знали. Но если она переживет первое испытание…

Мы в порядке. Береги себя.

Не дай ей умереть.

Мы идем.

Мы.

Идем.

Кива не знала наверняка, но ей приходилось верить, что сестра имела в виду именно это: что сейчас, после десяти лет ожидания, они наконец-то придут, они выполнят свое обещание. Тем более что теперь в тюрьме и Тильда, а ради нее мятежники наверняка рискнут прорваться в Залиндов, а заодно освободят и Киву. Да и Креста тогда в душе проговорилась, что помощь уже на подходе.

Семью Меридан – семью Кивы – с мятежниками связывали сложные отношения. Даже несмотря на то, что Киву рано оторвали от семьи, она все еще помнила. Ее родители старались держаться подальше от политических волнений, нарастающих в Эвалоне, и жили в маленькой, всеми забытой, спрятанной от посторонних глаз деревушке у подножья гор Армине. Однако за десять лет, которые Кива провела в тюрьме, все изменилось. Ее семья, как и она сама, делала все возможное, чтобы выжить.

Может… возможно… если она переживет первую Ордалию… если отсрочит смерть Тильды, чтобы отвадить Кресту, и долждется прихода мятежников, прихода семьи…

Может, тогда она наконец обретет свободу.

Не дай ей умереть.

Мы идем.

Вперед, шурша отделкой из меха на красном плаще, выступила принцесса, отрывая Киву от обнадеживающих и вместе с тем полных отчаяния мыслей.

– Зачем ты рискуешь своей жизнью? – Принцесса Миррин рассматривала Киву из-под маски. – Зачем хочешь занять ее место? Ты ведь знаешь, что исход предрешен.

Кива не стала даже спорить, что возможен и иной исход – что она выживет. Вместо этого она только ответила:

– Женщина, которую вы приговорили к испытаниям, смертельно больна и не в состоянии даже на ногах стоять, что уж говорить о сегодняшней Ордалии. Вы приехали в такую даль не для того, чтобы скучать, принцесса. Вместо того, чтобы спрашивать меня о причинах моего поступка, не лучше ли расслабиться и насладиться зрелищем, ради которого все это и задумывалось?

В отличие от маски принца, которая полностью скрывала его лицо, маска принцессы походила на расплавленное серебро, перетекающее наискосок с одной половины ее лица на другую, и приоткрывала красные губы, которые скривились в ухмылку за секунду до того, как она ответила:

– Да тебе точно жить надоело.

А затем Кива взлетела в воздух.

Всего мгновение назад она стояла на деревянном помосте виселицы, а теперь под ней не было ничего, и ничто, кроме невидимой цепи, не удерживало ее в воздухе. Свирепый ветер хлестал ее по щекам, воздух застрял в легких, в горле замер крик. Она едва успела подумать: неужели это и есть испытание? Что она должна делать? Как ей выжить? А потом ее перестало тянуть ввысь, и Кива упала.

На мгновение ее охватила неподдельная паника, но ноги тут же врезались во что-то твердое, и Кива повалилась вниз под весом собственного тела.

Она не умерла.

Но она явно больше не на земле.

Кива поднялась, чувствуя, как грудную клетку сковывает ужас. Она стояла на вершине одной из одиночных сторожевых башен, с которой велось наблюдение за восточным двором, раскинувшемся возле стены.

Как она высоко. Как же высоко.

Глухой звук из-за спины заставил Киву обернуться, и она увидела, как капитан королевской стражи легко приземлился всего в нескольких шагах от нее. Его тоже подняла на башню стихийная магия принцессы.

– Скажи спасибо, что принцесса Миррин не отпустила тебя с еще большей высоты, а то ты бы сейчас не стояла, – сказал капитан, заметив, что Кива дрожит с головы до ног.

Она боялась, что ее сейчас вырвет. Оставалось надеяться, что если она падет так низко, то хотя бы заодно запачкает капитану начищенные сапоги.

– Принц и принцесса приняли твое требование и в соответствии с пятым правилом Книги Закона приговор Тильды Корентин теперь считается твоим, – продолжал капитан. Он твердо посмотрел на Киву и добавил: – Если сообщения о ее болезни верны, ты зря жертвуешь жизнью. Поэтому я даю тебе последний шанс отказаться от своих притязаний.

Кива промолчала, не в последнюю очередь потому, что боялась: едва она раскроет рот, как тут же согласится на предложение капитана. Но она напомнила себе, что ей всего-то и нужно, что поочередно расправиться с Ордалиями. Она справится. Она это сделает.

Не дай ей умереть.

Только так Кива сможет уберечь Мятежную королеву от смерти. Если – когда! – Кива пройдет испытание воздухом, тогда у Тильды будет больше времени на выздоровление, а мятежники успеют спасти ее – вернее, их обеих.

Но… если Кива сегодня умрет… мертвым плевать, осуждают ли их живые. Судьба Тильды ее уже не будет волновать.

– Так тому и быть, – ответил капитан на ее молчание, хотя выглядел он раздосадованным. Интересно, подумала Кива, знает ли он, кто она, помнит ли ее? Хотя, если бы помнил, он бы относился к ней совершенно иначе.

«Все хорошо. Все будет хорошо».

Кива глубоко вдохнула через нос и вновь отогнала воспоминание.

– Кива Меридан, – раздался громкий голос наследного принца, и Кива с капитаном посмотрели вниз с террасы сторожевой башни. – Ты добровольно заняла место подсудимой, Мятежной королевы, в Ордалиях. Сегодня тебе предстоит выдержать испытание воздухом. У тебя есть право на последнее слово.

У Кивы на уме крутилось слишком много слов, но скажи она хоть одно из них, и после испытания ей несдобровать, так что Кива прикусила язык и покачала головой. Она не смела взглянуть на толпу, где еще недавно видела Типпа, Джарена, Тильду и Наари, не искала Мота и другие знакомые лица. Слишком боялась струсить.

– Прекрасно. – Стихийная магия принца Деверика разносила его голос по всей округе. Кива еще никогда не видела подобных способностей. В любое другое время она бы пришла от них в восторг, как и от того, что принцесса перенесла Киву с капитаном на сторожевую башню. Однако сейчас она могла думать только о том, как бы не наделать в штаны. С ней все будет хорошо, напомнила она себе. Она выживет. Выживет.

– Капитан Верис, – продолжал принц Деверик, – будьте добры, объясните суть первого испытания Защитнице.

Кива оглянулась на капитана. Хотелось бы ей, чтобы он думал, будто она всегда такая бледная.

– Задание для Ордалии воздухом нехитрое, – сказал Верис. – Тебе надо прыгнуть отсюда, – он указал на решетчатый пол у них под ногами, – туда.

Кива посмотрела туда, куда указывал его палец, и у нее закружилась голова.

Верхушка восточной стены, которая находилась в девяти метрах от башни.

– Это невозможно, – едва выдавила Кива: ей сжало горло. Вся ее уверенность мигом растаяла.

– А легко быть и не должно, – безжалостно отрезал Верис.

Даже стой башня ближе к стене, допрыгнуть было бы тяжело. Но она стояла слишком далеко, да еще и с этим столпотворением внизу…

Кива недоверчиво рассмеялась. А говорят еще, первую Ордалию можно пережить. По позвоночнику, оставляя за собой мурашки, пробежало сожаление, щедро сдобренное паникой.

– Насколько известно, – непринужденно проговорил капитан Верис, – в настоящее время самый дальний прыжок в истории – восемь метров восемьдесят сантиметров. Здесь чуть-чуть больше.

– Ага, на земле, – прохрипела Кива. – И, полагаю, прыгун сперва разбежался.

Вериса ее ремарка не тронула.

– Можешь прыгнуть сама. Или, если хочешь, я тебя подтолкну. Выбор за тобой.

Киве очень хотелось сказать капитану, куда ему запихнуть этот выбор. Но вместо этого она, вдохнув поглубже, шагнула к краю террасы, положила руки на шаткие деревянные перила и посмотрела вниз, чтобы понять, сколько лететь до земли. И тотчас отступила, потому что у нее закружилась голова.

– Я не могу… вы не можете… это… – Кива не сумела даже закончить предложение. Она снова вдохнула, надеясь справиться с подступающей истерикой.

– У нас мало времени, – снова раздался громкий нетерпеливый голос принца. – У тебя тридцать секунд, Защитница, или мы будем считать, что ты сдалась.

Перед глазами Кивы вспыхнули молнии. Сдалась – значит, провалила задание, а провал означал смерть – ее и Тильды. Хотя бы Типп выживет, ведь Кресте больше некого будет шантажировать. Но кто защитит Типпа от других опасностей, когда Кивы не станет?

Эта мысль, наверное, должна была только больше напугать ее, но вместо этого Кива успокоилась. Она вдруг отчетливо поняла, что лучше умереть, пытаясь спастись, чем трусостью и бездействием обречь их всех на гибель.

Время. Ей всего-то нужно время. Если бы она смогла сотворить чудо, если бы смогла пережить испытание…

Свобода была в одном прыжке от нее.

Вдохнув напоследок, чтобы успокоиться, Кива собрала остатки храбрости и указала на перила:

– Открывайте.

Капитан Верис спустил ей с рук ее приказ. Возможно, думал, что другого шанса распоряжаться кем-то у Кивы уже не будет. Он щелкнул пальцами, и двое дежуривших на башне надзирателей кинулись к перилам, сняли задвижку на углу и распахнули их наружу.

– Двадцать секунд, Защитница. – Принц явно заскучал.

Поставив носок на край террасы, Кива посмотрела вниз. Рук и королевские особы по-прежнему стояли на помосте виселицы, лица заключенных блестели от предвкушения.

Развлечение. Для них всех это просто развлечение, а ее жизнь – или смерть – не более чем зрелище.

– Десять секунд, и ты провалила испытание, – объявил принц.

Кива закрыла глаза, чтобы не смотреть на выжидающих зрителей.

– Девять! – закричала толпа внизу.

Кива попятилась назад.

– Восемь!

Шаг, еще один, еще.

– Семь!

Капитан Верис отошел с ее пути, а надзиратели не стали уходить с террасы, чтобы ничего не пропустить.

– Шесть!

Она все отходила назад, шаг – Пять! – еще шаг – Четыре! – еще шаг – Три! – пока не оказалась на противоположном краю террасы.

– Две секунды, Защитница! – предупредил принц.

Не дай ей умереть.

Береги себя.

Кива рванула вперед, и все мысли из ее головы испарились. Она думала только о том, что надо сделать. Всей душой Кива желала вселить силу в ноги, легкость – в тело, чтобы каждая ее частичка наполнилась воздухом; и, пробежав террасу насквозь, Кива спрыгнула с ее края.

Береги себя.

Мы идем.

Ледяной ветер жалил кожу, дергал за одежды. Неужели она смогла? Она действительно прыгнула! Стена приближалась с каждым ударом бешеного сердцебиения, пульс настолько громко отдавался в ушах, что практически заглушал свист воздуха.

Она подлетала все ближе, бросала вызов самой гравитации, и с каждой микросекундой стена приближалась.

Кива справится. Она сотворит невозможное, она пройдет первое испытание. Внутри неистовствовал триумф. Она уже почти чувствовала твердую стену под ногами, вкус победы на языке.

Но потом она начала падать.

Так близко… она была так близко. Если бы она только протянула руку, ухватилась за край, тогда бы…

Но было слишком поздно.

Она уже неслась вниз, вниз, вниз, вниз к земле.

«Все хорошо. Все будет хорошо».

Голос отца эхом раздался в ушах, и на этот раз Кива не стала его прогонять. Ей хотелось, чтобы он был рядом с ней, пока она падает, хотелось, чтобы он утешил ее под конец.

«Все хорошо. Все будет хорошо».

Кива закрыла глаза, чтобы не видеть, как неминуемо приближается к смерти. Она думала об отце, о том дне, когда ее лишили прежней жизни. Последние десять лет она жила взаймы, и сегодня одолженное время истекло.

«Все хорошо. Все будет хорошо».

Внезапно свист в ушах стих, исчез ледяной ветер, и тогда…

Боль.

Ослепляющая, невыносимая боль пронзила каждую клетку ее тела.

И больше Кива ничего не видела и не слышала.

Глава двенадцатая

– Все хорошо. Все будет хорошо.

Королевская стража окружала их. Кива вцепилась одной рукой в руку отца, а другой – в руку брата. Сладкий запах осозники защекотал ей ноздри, когда стражники втоптали в грязь корзинку с ягодами, которые Кива с Керрином с таким трудом собирали. Больше не будет маминого варенья, ни сегодня, ни когда-либо.

– Фаран Меридан, вы арестованы, – провозгласил стражник, остановившийся прямо перед отцом Кивы. У него было доброе лицо, и поэтому Кива не понимала, откуда в его глазах столько ярости. У всех остальных солдат напротив сердца красовались серебряные эмблемы, но у него была выгравирована золотая.

– За что?! – возмутился Фаран.

Кива подняла взгляд на отца, заслышав в его голосе нечто странное. Как прошлым летом, когда они с Керрином играли в реке и поспорили, кто глубже заплывет и дольше задержит дыхание. Кива выиграла с большим отрывом, но когда она вынырнула на поверхность, отец, дрожа, сказал ей больше никогда так не делать.

И сейчас в его голосе она услышала те же эмоции. Дрожащей рукой он сжимал ее ладонь, словно пытаясь успокоить их обоих.

Кива крепко вцепилась в его руку, давая понять: она рядом. Когда солдаты покинули дом и окружили их, отец сказал, что все будет хорошо, и Кива ему верила: он бы никогда ей не соврал.

– Вас видели на рынке рядом с человеком, который, как известно, является мятежником, – ответил стражник с золотым гербом. – Вы приговорены к тюремному заключению по подозрению в измене против короны.

На несколько секунд отец Кивы, казалось, потерял дар речи. Лицо его побледнело, как луна, медленно плывущая по небу у них над головами.

– Я… вы… – Фаран расправил плечи и начал заново: – На рынке полно людей. Я мог столько мятежников плечом задеть и даже не узнать об этом! Да что там говорить – я мог их лечить! Я же лекарь, ко мне приходит множество людей – не буду же я каждого допрашивать перед лечением!

– А может, и стоило бы, – бесстрастно ответил стражник. – Либо вы отходите от детей и идете с нами по доброй воле, либо нам придется вас заставить.

Фаран чуть ли не до хруста костей стиснул дочери руку. Кива в страхе пискнула, а ее брат рядом громко ахнул. Она повернулась к Керрину; рот у него был вымазан осозничным соком, а изумрудные глаза, в точности такие же, как у Кивы, округлились. Он весь дрожал, и хотя отец очень больно держал ее за руку, Кива нежно, успокаивающе сжала ладонь брата.

– Я не… вы не можете забрать меня от семьи, – сказал Фаран.

– Ваша семья уже сбежала, – стражник махнул рукой в металлической перчатке на дом на холме, где совсем недавно еще находились мать Кивы с ее старшими сестрой и братом. Из здания уже начал валить дым, окна кровоточили во тьму мерцающим оранжевым пламенем.

– Скажите спасибо, что вы нам нужнее, иначе бы мы их догнали и вместе с вами в Залиндов отправили.

– В Залиндов? – Фаран покачнулся, и Киве пришлось приложить все силы, чтобы его удержать; ладошки у нее вспотели, несмотря на морозный воздух. – Вы не можете… Не можете послать меня в…

– Довольно, – перебил его стражник с золотым гербом. Оглянувшись на двух других солдат, он приказал: – Взять его.

Эти два хлестких слова вернули Киве дар речи, выпустили наружу панику.

– Нет! – заревела девочка, еще крепче вцепившись в руку отца.

– Папа! – закричал Керрин.

Солдаты подняли мечи и двинулись вперед, сокращая расстояние между ними. Фаран, вырвав руку, с силой оттолкнул Киву, и она, отступив на три шага, свалилась на землю.

Керрин должен был упасть за ней следом, но его липкие от сока пальцы выскользнули у нее из руки, и мальчик отпрыгнул в сторону, но не к отцу, а к кинжалу, которым Фаран подрезал листья алоэ.

– Керрин! Не смей! – крикнула Кива.

Но Керрин ее не слышал и не слушал. Вместо этого мальчик подхватил кинжал и с ревом бросился на приближающихся стражников.

Все произошло в считанные мгновения, так быстро, что Кива с земли ничего не увидела, ничего не поняла, пока не стало слишком поздно.

Всего несколько секунд – и Керрин, который только что сломя голову несся вперед, упал на землю, хватаясь за грудь. А из его груди торчал меч…

Казалось, прошли годы, прежде чем солдат достал меч… с тошнотворным звуком лезвие прошло сквозь плоть и кости… и только тогда все поняли, что произошло.

– НЕТ! – взвыл Фаран, упав на колени перед сыном и прижав руки к его маленькой груди. – Нет, нет, нет!

– Керрин, – прошептала Кива. Слезы застилали ей глаза. Сквозь грязь она подползла к ним, и сок осозники пачкал ей руки, колени, одежду. – К-керрин!

– Кто-нибудь, принесите!.. принесите… – Фаран с трудом сглотнул. Никто не мог ничего принести, не существовало такого лекарства, которое бы спасло мальчика, потому что глаза его уже закатились.

– Нет! – Кива потянулась липкими руками к брату. – Нет! КЕРРИН! НЕТ!

Но не успела она, как и отец, дотянуться до его раны, не успела она его коснуться, как кто-то твердой рукой подхватил ее за пояс и поднял в воздух.

– Мы этого не хотели, – прорычал у нее над ухом голос мужчины с золотым гербом. – Мы никогда не хотели ничего подобного.

– ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! – Кива кричала и пиналась, безутешно рыдая. – ОТПУСТИТЕ… МНЕ НУЖНО… ВЫ ДОЛЖНЫ…

– Поднимайте его, – приказал стражник солдатам, окружающим Фарана. – Надо выполнить приказ.

Тот юноша, чей клинок был окрашен кровью Керрина, застыл над мальчиком; лицо его посерело, как пепел. Его оттолкнули в сторону, и только тогда он пришел в себя, вытер меч и двинулся за остальными.

– ПАПА! – ревела Кива, все еще пытаясь отбиться от стражника, но хватка у того была железной. – ПАПА!

Фаран не откликнулся на ее мольбы. Как если бы он умер вместе с младшим сыном. Он не боролся, не сопротивлялся, когда стражники подняли его на ноги и потащили.

– ПАПА! – снова закричала Кива.

– Похороните мальчика, – отдал приказ стражник оставшимся солдатам. Хриплым голосом он тихо добавил: – И поаккуратнее. Он всего лишь ребенок.

Мужчины направились к Керрину, и Кива забилась еще яростнее.

– НЕ. ТРОГАЙТЕ. ЕГО! – завизжала она. – НЕ СМЕЙТЕ…

– Извини, девочка, – пробормотал державший ее стражник. – Но ты сама виновата.

– ОТПУСТИ МЕНЯ! – еле выдавила Кива между всхлипами. – ПАПА! ПА…

Острая боль прервала ее крик, перед глазами встала тьма, и ее мир – и ее жизнь – в мгновение ока исчезли.

– Я с тобой целый день нянчиться не буду, лекарь. Просыпайся!

Киву резко встряхнули, и она, распахнув глаза, села, но вместо вдоха тут же зашлась кашлем.

Она не могла дышать.

Не могла вдохнуть воздух в легкие.

Не могла…

Не могла…

– Ой, хватит драматизировать, – надменно произнес женский голос, и Киву больно застучали по спине.

Кашляя и давясь, Кива попыталась отпихнуть руку обидчика, но вышло так себе. Боль полоснула ей руки, ноги, пробежала по желудку. Казалось, на ней живого места не осталось, словно кто-то мясницким ножом разрезал тело на миллион частей.

– Да вечного мира ради, дыши нормально! – приказала женщина, не прекращая бить Киву по спине. – Неужто это так сложно?!

Потихоньку кашель утих, но боль никуда не ушла. Кива попробовала сделать еще один вдох – из глаз тут же брызнули слезы, и она подняла дрожащую руку, чтобы их смахнуть. Едва перед глазами перестало все расплываться, как Кива, резко втянув воздух, чуть было не закашлялась снова.

– Ваше… высочество… – выдохнула Кива при виде принцессы, сидящей возле ее койки в лазарете. Лицо принцессы по-прежнему скрывала маска. – Что… вы… тут…

– Выпей, пока снова умирать не начала, – перебила принцесса Миррин, сунув ей в руки маленький, на четверть заполненный каменный стакан. Киве даже не пришлось нюхать белую жидкость: она и так сразу догадалась, что это маковое молоко. В обычных обстоятельствах она бы не стала принимать изменяющие сознание препараты, тем более в присутствии принцессы Эвалона, но от боли Кива практически не соображала, а уж говорить и подавно не могла.

Одним глотком она приглушила жидкость с ореховым привкусом. Дозировка была не очень большой, так что ни сонливости, ни наркотического опьянения лекарство не вызвало, зато быстро приглушило боль до глухого гула где-то на грани сознания. Стоило отдать принцессе Миррин должное: она подождала несколько минут, пока лекарство подействует, и только потом спросила:

– Лучше?

– Гораздо, – ответила Кива и через силу выдавила: – Спасибо.

Осторожно, очень осторожно Кива подвинула подушку и откинулась на стену, морщась от боли. Лучше бы она выпила еще макового молока, прежде чем двигаться. Зато теперь она хотя бы на что-то опиралась, а после нескольких глубоких вдохов и боль стала терпимой.

– Надо ли мне… э… – Кива взмахнула руками, изображая поклон.

Миррин фыркнула:

– Хотела бы я на это взглянуть.

Похоже, принцесса не собиралась наказывать ее за пренебрежение дворцовым этикетом.

– Ты наверняка гадаешь, что же я тут делаю? – Миррин забрала из рук Кивы стакан и провернула его между пальцев, словно ей хотелось чем-то занять руки.

Кива обдумала ее вопрос и медленно ответила:

– Честно признаться, я гадаю, что тут делаю я.

Теперь, когда маковое молоко подействовало и она наконец-то смогла сосредоточиться на чем-то, помимо терзавшей ее боли, Кива осознала, что случившееся на Ордалии воздухом никак не вязалось с ее текущим состоянием.

– Я упала, – продолжила Кива. – Я должна была умереть.

– Да, – согласилась Миррин. – Должна была.

Принцесса замолчала, и хотя Киву мучали вопросы, она держала язык за зубами и ждала. Оглядев в тишине лазарет, она заметила, что принцесса пришла одна, без наследного принца. Еще она увидела задернутые шторы вокруг койки в углу – койки Тильды – а значит, Джарен с Типпом после испытания принесли больную женщину обратно. Самих юношей в комнате не наблюдалось, зато на входе в лазарет стоял капитан Верис, и его бдительный взгляд то и дело замирал то на принцессе, то на Киве, то на дорожке, ведущей к дверям. Больше стражников – ни королевских, ни тюремных – Кива не увидела.

При виде капитана у нее внутри все сжалось. Она слишком хорошо помнила их первую встречу. Помнила, как он схватил ее и как не отпускал, сколько бы она ни сражалась. Помнила, что он был там, когда подошла к концу жизнь ее брата. Когда и ее жизнь в каком-то смысле подошла к концу.

Сглотнув, Кива повернулась к принцессе и поняла, что та все это время за ней наблюдала. Она знала, что надо отвернуться, надо проявить почтение, но была на это неспособна. Кива дерзко взглянула в заинтригованные голубые глаза Миррин, не прикрытые маской.

– Ты бы умерла, – наконец проговорила Миррин. – Ты бы умерла за нее.

– Строго говоря, я бы умерла вместе с ней, – поправила Кива. – Умру я, умрет и она, помните?

– А если выживешь ты, выживет и она, – кивнула принцесса. – Если ты переживешь следующие три испытания, из-за тебя на свободе окажется самая разыскиваемая женщина во всем королевстве.

– Это такое большое «если», что, думаю, вам о нем пока волноваться не стоит.

– Легко тебе говорить, – усмехнулась Миррин. – Это не твою корону она пытается украсть.

– Вы ее вообще видели? – Кива дернула головой в сторону задернутой занавески. – В ближайшее время она точно ничего ни у кого не украдет.

Кива знала, что следует быть осторожнее, но она не могла заставить себя следить за языком, даже когда принцесса сузила глаза за маской.

Переборов желание взять свои слова назад и свалить всю вину за излишнюю прямоту на маковое молоко, Кива вздернула подбородок и, не мигая, посмотрела принцессе в глаза. Жаль, что, когда она проснулась, рядом не оказалось ни Типпа, ни Мота, ни Джарена. Никого, кто мог бы ответить на ее вопросы. Но сойдет и Миррин, раз другого варианта нет.

– Как я выжила? – спросила Кива прямо. У нее не осталось сил ходить вокруг да около.

Миррин поставила стакан на столик возле койки и принялась теребить расшитый край красного плаща.

– Ты мне напоминаешь мою девушку. Если бы она узнала, что ты сегодня умерла, она бы до конца жизни мне это припоминала. Говорила бы, что люди с подобной силой духа достойны еще одного шанса.

У Кивы поплыло перед глазами.

– Это вы меня спасли?!

Миррин фыркнула.

– О боги, нет, конечно. Какое мне дело, что с тобой случится? – Смахнув невидимую пушинку с плеча, она продолжила: – Зато мой глупый братец… – Принцесса закатила глаза. – Похоже, даже наследного принца можно покорить красивым личиком. Зачем нужна справедливость, когда можно влюбиться? Это же гораздо важнее!

– Погодите, меня принц Деверик спас? – У Кивы голова шла кругом.

Бледная бровь Миррин взлетела под маску.

– Ты упала с пятнадцати метров. Думаешь, ты могла каким-то образом выжить сама?

– Я… вы… он… – Кива едва могла говорить. Это не может быть правдой, просто не может. Учитывая все, что она знала о Валлентисах, учитывая, что именно из-за них она вообще оказалась в Залиндове… – Но… почему?

– Я же только что рассказала. Ты что, меня не слушала? – нетерпеливо бросила принцесса, сложив руки на груди. – Ладно, неважно. Просто скажи спасибо, что жива.

Кива заерзала в кровати, поморщилась от боли и, не удержавшись, пробормотала:

– Едва жива.

– Прошу прощения? – Вторая бровь Миррин взлетела вслед за первой.

– Я сказала: «едва жива», – повторила Кива. – Такое чувство, будто у меня не осталось ни единой целой кости.

Принцесса удивленно хохотнула.

– Вот, значит, как ты моего брата благодаришь?

– Его тут нет.

– Зато есть я! – В ее голосе послышались опасные нотки. – И тебе следовало бы проявить ко мне уважение.

Кива мигом пришла в себя и вспомнила, с кем разговаривает. Похоже, лекарство подействовало на нее сильнее, чем ожидалось, раз она вздумала злить одного из самых могущественных людей королевства. Тем более что принцесса права – принц Деверик действительно спас Киву, пусть даже не из самых серьезных соображений.

– Прошу прощения, ваше высочество, – выдавила Кива. Слова раскаленными углями обожгли ей язык. – Пожалуйста, передайте брату мою благодарность.

Миррин откинулась на стуле. Некоторое время она молчала, прищурив голубые глаза, а потом заговорила:

– Я разочарована. Я ожидала, что ты подольше сопротивляться будешь.

Кива нахмурилась.

– Вы хотели, чтобы я начала упрямиться?

– Я хотела, чтобы ты проявила ту же силу воли, которая заставила тебя подняться на виселицу, – ответила Миррин. – Хотела увидеть ту же храбрость, что и во время твоего прыжка со сторожевой башни. Хотела увидеть ту силу духа, за которую тебя бы похвалила моя девушка, а мой брат сохранил тебе жизнь.

– Вы же сказали, что ваш брат сохранил мне жизнь за красивое личико, – невозмутимо заметила Кива.

– А еще я сказала, что он глупый.

– Вы сказали, что мне жить надоело, – напомнила лекарь. – Дважды.

– И смотри-ка: ты жива! – парировала Миррин.

– Только благодаря вашему брату, – в голосе Кивы смешались упрек и замешательство. – Считается ли это вообще за победу в испытании? Мне не придется…

Принцесса Миррин прервала ее взмахом руки.

– В глазах закона ты испытание прошла. Ты выжила, а это самое главное.

Кива открыла было рот, чтобы заспорить, но Миррин остановила ее пронзительным взглядом.

– Не начинай. Мне и так прочитали целую лекцию по поводу моего вмешательства, а ведь это не я поступила необдуманно. Но меня, конечно же, не могли не втянуть!

Миррин продолжала что-то гневно бормотать себе под нос, а Кива тем временем оглядела пустой лазарет.

– А где принц Деверик? Почему он не пришел?

Принцесса зашлась звонким насмешливым смехом.

– Отличный вопрос! Мой брат – безрассудный, импульсивный дурак, и все же мало на свете людей лучше него. Он сейчас, верно, ищет себе среди преступников друзей на всю оставшуюся жизнь. – Миррин хитро улыбнулась: – Ты его, знаешь ли, очень заинтересовала. Иначе, как ты можешь догадаться, он бы тебя не спас.

Щеки Кивы тронул румянец: она вспомнила, как принц при огромной толпе заявил, что она ему нравится. Надеясь, что принцесса ничего не заметит, Кива сменила тему:

– А кто… кто устроил вам лекцию? Капитан Верис?

Стражник, услышав свое имя, скосил на них глаза, но ни выражением лица, ни жестом не выразил заинтересованности.

Миррин снова расхохоталась.

– Ты что, Верис у нас добряк! Я удивлена, что он сам с башни не спрыгнул, чтобы тебя поймать.

Кива промолчала: она боялась того, что может сорваться с ее языка, боялась, что принцесса узнает о ее первой встрече с этим человеком, узнает, чего он ее лишил во имя семьи Валлентисов. Семьи Миррин.

Семьи, которую Кива ненавидела и будет ненавидеть всю жизнь, до самой смерти.

– Нет, это смотритель Рук наградил нас с братом… парой ласковых слов, – пояснила Миррин.

Кива многое бы отдала, чтобы узнать, что это за слова. Если бы кто посмел вмешаться в ход Ордалии, его бы ждало серьезное наказание: тюремное заключение или даже смерть. Но принц? Да еще и наследник престола? Вряд ли Киве придется вырезать на его коже метку, даже если он разозлил самого Рука.

– Смотритель был крайне недоволен поступком моего брата, и ясно дал понять, что нас… не желают видеть на следующих трех Ордалиях, – продолжала Миррин. – Между нами говоря, не очень-то и хотелось. – Она вздохнула и поморщилась, словно даже воздух здесь казался ей противным.

Киву не удивляло ни то, что Рук отчитал принца с принцессой, ни то, что они согласились с его требованием уехать. Навряд ли Эвалоновские правители горели желанием испортить отношения с человеком, который держал за решеткой их страшнейших врагов.

– А почему вы здесь, принцесса? – в конце концов задала вопрос Кива. Ей требовались ответы. С чего бы Миррин приходить в лазарет, тем более если Рук отослал королевских наследников прочь, и почему она вообще снизошла до разговора с заключенной? – Ваш брат меня спас, потому что… потому что у него на то была какая-то своя дурацкая причина. И я благодарна, правда. Но это не объясняет, почему вы сидели у моей койки и ждали, пока я проснусь. Вы чего-то недоговариваете.

Принцесса подняла руку, и Кива машинально отшатнулась, словно ожидая удара. Глаза Миррин блеснули за маской, но она не сказала ни слова и только медленно сжала руку в кулак. Воздух вокруг них тут же пошел рябью, уши у Кивы заложило от давления, голову как будто наполнили ватой.

– Я поместила нас в воздушный карман, чтобы никто не подслушал. – Миррин кивнула на Вериса, который разглядывал двор и даже не подозревал о том, что за его спиной ведется разговор.

Восхитившись способностями принцессы, Кива попыталась зевнуть, чтобы избавиться от заложенности в ушах, но неприятное ощущение не исчезло.

– У нас совсем мало времени: скоро он задастся вопросом, почему тут так тихо, и поймет, что я сделала, – в мягком, интеллигентом голосе принцессы слышалась несвойственная ему спешка. – Скажи, насколько ты уверена, что у тебя получится пройти три оставшихся испытания?

Кива так удивилась, что прекратила зевать и заставила себя смириться со странностями воздушного кармана.

– По-моему, верней будет спросить, насколько я не уверена.

– Я серьезно, лекарь.

– И я, принцесса, – в тон ей ответила Кива. – Никто еще не переживал все четыре испытания.

Она не собиралась высказывать свои надежды на то, что ей не придется проходить испытания, что семья придет за ней раньше.

Миррин покачала головой.

– Неправда. Когда-то давно люди их проходили.

Кива фыркнула: маковое молоко возобладало над ее инстинктом самосохранения.

– Конечно, проходили – когда люди еще умели колдовать. Не хочу вас разочаровывать, но в моих венах нет ни капли стихийной магии, только если мы с вами не давно разлученные сестры.

– Значит, тебе нужно пустить в ход другие навыки, – Миррин явно начинала злиться. – Что ты умеешь?

Кива раскинула руки и тут же пожалела об этом, потому что тело пронзила боль.

– Оглянитесь! Вот они, мои навыки. Я умею лечить людей, и все.

– Тогда ты умрешь.

Три слова, и воздух застыл у Кивы в легких.

Миррин откинулась на спинку стула с безразличным выражением лица, как будто не она только что огласила Киве смертельный приговор.

– Сама знаешь, это правда, – холодно произнесла принцесса. – И может, ты такого конца не заслуживаешь, зато все уверены, что его заслуживает она. – Миррин ткнула грациозным пальчиком в сторону задернутой занавески Тильды.

Кива сглотнула.

– Ты умрешь, – повторила принцесса, – и вместе с тобой умрет она. – В ее глазах не было ни капли сострадания. – И, если честно, своей смертью ты значительно упростишь нам всем жизнь.

Кива втянула воздух, но Миррин еще не закончила.

– Однако, – принцесса протяжно, громко вздохнула, – похоже, я слишком великодушна даже для себя.

Кива изогнула брови:

– Что?

Миррин снова вздохнула:

– Смотритель Рук сказал, что ты здесь уже десять лет. Ты боец, Кива Меридан, и если ты пережила десять лет заключения, то еще шесть недель точно продержишься. Особенно с чужой помощью.

Обезболивающее мешало Киве поспевать за мыслью принцессы. Звучит так, будто…

– Вот, – Миррин запустила руку под плащ и, быстро оглянувшись на все еще ничего не подозревающего Вериса, достала и протянула лекарю блестящий амулет.

Кива взяла его и покрутила между пальцев. Осознав, что это, обдумала, может ли она кинуть его в лицо принцессе или даже для макового молока это будет слишком.

На сверкающей цепочке она увидела безупречный герб Валлентисов. Меч, стрела, корона и четыре поля были изготовлены из чистого золота, а стихии обозначены разноцветными драгоценными камнями: сапфир для воды, изумруд для земли, топаз для воздуха и рубин для огня.

Он был прекрасен.

Но представлял собой все – все – что Кива ненавидела.

– Очень красивый, – выдавила она и протянула амулет обратно.

Миррин не стала его забирать. Вместо этого она сказала:

– Почти все в моей семье владеют одной стихией, но мне подвластны две. Воздух, как тебе уже известно… – она примолкла, словно хотела убедиться, что Кива слушает, – и огонь.

Еще раз взглянув на капитана Вериса, Миррин повернулась обратно к лекарю и раскрыла ладонь. Над ее рукой загорелось пламя. Нет, даже не над рукой – прямо на руке. Огонь обвил ее плоть, танцевал на коже, пока она двигала запястьем из стороны в сторону, и языки пламени уже перебрались на ее предплечье, как вдруг принцесса щелкнула пальцами – и все потухло.

На ее коже не осталось ни следа ожогов, и даже рукав плаща только слегка почернел.

– Впечатляет, – с трудом выговорила Кива, догадавшись, что принцесса ждет от нее какой-то реакции.

Миррин усмехнулась и кивнула на амулет в руке Кивы.

– Если кто-нибудь – например, я – вложит в него огненную магию, то рубин сверху ее поглотит. – Ее улыбка стала шире, и Киве сразу стало ясно, к чему она ведет. – Не знаю, что тебя ждет в Ордалии огнем, но пока ты носишь его при себе, – она снова указала на герб, – магия внутри защитит тебя.

Кива, потеряв дар речи, вылупилась на принцессу, затем перевела взгляд на амулет.

– Только не показывай никому, а то подумают еще, что ты его украла, – предупредила Миррин. Секунду помолчав, она продолжила: – Больше помощи от меня не жди. Последние два испытания тебе придется проходить самой.

Кива молча кивнула – она все еще не знала, что сказать. Однако она накрыла амулет пальцами и спрятала его в складках одеяла. Как только она его убрала, Миррин подняла руку и снова сжала кулак, как несколько минут назад, когда создавала воздушный карман. Уши у Кивы снова заложило, но на этот раз от спада давления, и она догадалась, что они больше не в пузыре.

– Крайне… любопытно было… с тобой познакомиться, лекарь. – Принцесса встала и разгладила невидимые складки на одежде. – Жду новостей о твоих успехах в последующих Ордалиях, как бы твоя судьба ни сложилась.

Миррин не стала ни ободрять Киву, ни желать ей удачи. Напротив, она как будто искренне радовалась, что может забыть о Залиндове и всех его обитателях, включая тюремного лекаря. И все же Кива не удержалась и, обретя дар речи, окликнула принцессу, когда та двинулась к выходу.

– Подождите!

Миррин замерла и повернулась в пол-оборота.

– Почему вы мне помогаете? – воскликнула Кива. Амулет под одеялом едва ли не жег ей кожу. – Вы же говорили, что вам нет до меня дела. Я не… я не понимаю, – она сглотнула и заставила себя добавить: – Если выживу я, будет жить и Тильда. С чего бы вам так рисковать?

Позже, когда маковое молоко выветрится, Кива, наверное, удивится собственной храбрости. Но сейчас она жаждала ответов.

Знала ли Миррин, что именно из-за семьи Валлентисов Кива попала в эту заварушку? Фарана Меридана арестовали за «подозрение в измене против короны». Не было ни доказательств, ни гнусных заговоров; его просто увидели на рынке рядом не с тем человеком не в то время. За подозрение в преступлении его посадили в Залиндов, и Киву вместе с ним. Они оба оказались жертвами обстоятельств… а Керрин – всего лишь случайным пострадавшим.

У Кивы ушло десять лет на то, чтобы смириться с событиями той ночи и прийти к осознанию, что можно сколько угодно размышлять о судьбе своей семьи, но долго на этом не протянешь. Да, несправедливость горечью лежала на языке, но Кива сумела забыть о ней и сконцентрироваться на гораздо более важной проблеме: на выживании. Только благодаря этому она могла трезво осознавать, что, если семья не вызволит ее до следующей Ордалии, то принцесса только что сделала ей бесценный подарок, который позволит дожить до третьего испытания.

Но… Кива не понимала, почему она так поступила.

Повернувшись к лекарю лицом и поймав ее взгляд, Миррин поразмыслила над ответом и наконец проговорила:

– В некоторой степени потому, что у моего братца доброе сердце – слишком доброе, как по мне. Особенно для наследного принца, – Миррин закатила глаза за маской. – Но будь он хоть сто раз похотливым идиотом, я все равно перед ним в долгу.

Действительно, похотливый идиот. Кива не представляла, чем принц Деверик думал. Она, конечно, была ему благодарна, но она никогда не просила его о помощи и, так как он происходил из семьи Валлентисов, возвращать долг ему не собиралась. Никогда.

– А еще… – продолжала принцесса. – В тебе живет дух бойца, и я не могу тебя за это не уважать. Думаю, при других обстоятельствах мы бы с тобой сошлись. Возможно, даже подружились бы.

От удивления Кива судорожно вдохнула, иначе бы она рассмеялась. Может, Миррин ей и подарила амулет для защиты, но Кива никогда в жизни, ни за что не…

– Но этому не суждено быть, – прервала принцесса возмущенный внутренний монолог Кивы. – Признаться, мне кажется, даже с моей помощью тебе испытания не пройти. Поэтому я и даю тебе шанс, пусть и бессмысленный. – Она пожала плечами, и в ее жесте не было ни капли сожаления. – Вероятность того, что вы с Тильдой переживете еще шесть недель и что Тильда за это время не умрет от болезни… ну, ты и сама знаешь.

Сущая правда, и Кива это понимала. Ей оставалось только уповать на то, о чем принцесса не знала. На тех, о ком принцесса знала.

На семью.

И на мятежников.

Береги себя.

Не дай ей умереть.

Мы идем.

– Я всегда симпатизировала неудачникам, – почти мечтательно протянула Миррин. – А ты, Кива Меридан, самая большая неудачница, какую я только встречала.

– Вынужден с тобой согласиться, – перебил ее новый голос.

Киве не оставалось ничего, кроме как уставиться на наследника престола, перешагнувшего через порог лазарета. Он держался прямо, высоко подняв голову, и зимний плащ драматично развевался за его спиной, пока он неторопливым, спокойным шагом подходил к девушкам.

– Ну наконец-то, – съязвила Миррин.

– Мои извинения, дорогая Мирри. Я был занят, – извинился принц. – Здесь так много интересных личностей. И у каждого своя удивительная история.

Деверик обменялся с принцессой взглядами, и Киве подумалось, что они понимают друг друга без слов. Ее укололо обидой: когда-то и она со своими братьями и сестрами так общалась.

– Ну приве-ет, красавица! – Принц остановился у койки Кивы и улыбнулся ей идеальной улыбкой. Его маска скрывала все, кроме рта и кобальтовых глаз, в которых плескалось нечто похожее на веселье. – Выглядишь прекрасно. – Он подмигнул. – Прекрасней некуда.

Интересно, подумала Кива, он считает себя обаятельным? Что до нее, то она была совершенно не впечатлена. И не заинтересована. Миррин назвала брата импульсивным и безрассудным. Судя по всему, он еще слегка и подлец. Не то чтобы Киву это удивляло, тем более что он спас ее только из-за внешности. Однако она все равно не собиралась смотреть дареному коню в зубы, даже если этот конь измазан слизью.

– Ваше высочество, – холодно ответила она. – Спасибо, что спасли мне жизнь.

Принц Деверик, не переставая улыбаться, махнул рукой.

– Ну что ты, не стоит благодарности!

– Лекарь тут жаловалась на самочувствие, – сообщила Миррин брату, разглядывая ногти. – Тебе очень повезло вообще услышать от нее слова благодарности.

Кива широко раскрыла глаза.

– Признаю, я едва успел, – согласился принц. – Еще несколько секунд, и… – Он хлопнул в ладони, и Киву от его жеста замутило. – Но ты жива, а это самое главное. Было бы неприятно лишить мир такой очаровательной…

– Боги, пощадите, – тяжело вздохнула Миррин, наморщившись. – Мы можем уже ехать? А то мне и так сто лет отмываться придется. Я в жизни не избавлюсь от этой вони.

– Народная принцесса! – насмешливо продекламировал Деверик Киве. – Терпеливая, кроткая, радостная, лучащаяся любовью, добротой и…

– Ой, замолкни, – Миррин взяла брату за руку и потащила прочь от койки Кивы. – Нравится же тебе собственный голос слушать!

– А что, очень даже приятный голос, – парировал принц. – А ты как считаешь, Кива?

Кива подскочила, услышав из его уст свое имя. Он на удивление беззаботно к ней обратился, словно они были знакомы уже много лет. Она промолчала, отчего улыбка принца стала только шире.

– Занятный вышел денек, – сказал Деверик, хотя сестра продолжала тащить его из комнаты. – Надеюсь, наши пути еще пересекутся, Защитница.

А потом Миррин, толкнув брата мимо Вериса за дверь, расправила плащ и повернулась к Киве:

– Я все еще убеждена, что тебе жить надоело. Можешь доказать мне обратное.

Глава тринадцатая

Когда королевские наследники ушли из лазарета, Кива попыталась выбраться из постели, но тело болело так, что это оказалось ей не по силам. Некоторое время она ворочалась, но в конце концов даже от этого у нее все разболелось, и тогда она замерла, размышляя о событиях прошедшего дня, пока маковое молоко не утянуло ее в сон.

Когда Кива вновь проснулась, в лазарете было гораздо темнее. Страшнейшие из ночных теней рассеивал только тусклый свет люминиевых фонарей – и в нем же Кива увидела, что она в лазарете не одна.

– Что ты здесь делаешь? – прохрипела Кива: голос осип после сна.

Перед койкой на табуретке сидел Джарен и смотрел на свои руки, но как только Кива подала голос, он взметнул голову, и на его лице отразилось облегчение.

– Почему ты вечно об этом спрашиваешь?

– Вероятно, потому что я каждый раз удивляюсь, что ты до сих пор жив.

Его уголки губ тронула полуулыбка, которая тут же угасла, скрылась за каменной маской.

– Я мог бы то же самое сказать после твоей сегодняшней выходки.

Киве не хотелось говорить об этом лежа. Ей в принципе не хотелось говорить об этом, но в особенности пока она была в столь уязвимом положении.

Напрягшись, Кива поднялась и едва не поморщилась от боли, разом пронзившей ей руки, тело и голову. Она аккуратно села, прислонившись спиной к стене – так же, как во время разговора с принцессой.

– Выглядело больно.

Кива наградила Джарена мрачным взглядом.

– Впечатления бывают обманчивы.

Она сама не знала, почему всегда начинает с ним препираться, почему не хочет, чтобы он видел ее слабые стороны.

Джарен вздохнул и запустил пальцы в волосы, торчавшие под разными углами, словно он не раз уже их взъерошивал. Приглядевшись, Кива поняла, что грязи на нем еще больше, чем тогда возле виселицы. Выходит, он работал в тоннелях и до, и после Ордалии. Под глазами Джарена залегли тени, и даже его позе чувствовалось изнеможение. Залиндов начинал его пронимать, хотя еще и не сломал.

– Могу ли я… могу ли что-нибудь тебе достать? – тихо поинтересовался Джарен.

Помня о его отвращении к обезболивающим, Кива покачала головой; она подождет, пока он уйдет, и тогда примет маковое молоко. Вдобавок ко всему, ей хотелось сохранять в присутствии Джарена здравый рассудок.

– Не надо, – ответила Кива. – А теперь ответь: почему ты здесь?

Джарен уставился на нее, не веря своим глазам.

– А сама-то как думаешь? – Он указал на нее пальцем и упрекнул: – Ты сегодня чуть не умерла, Кива.

– И что?

Слова сорвались с ее губ прежде, чем она сумела их остановить.

– «И что»? – недоверчиво переспросил он. – «И что»?! Ты что, издеваешься?

Кива, удивленная его яростью, не нашлась с ответом.

– Ты собиралась умереть? – допытывался он. – Этого ты хотела, да?

Кива отшатнулась:

– Нет, конечно.

Она краем глаза заметила, что дверь в комнату с карантинными пациентами открылась и закрылась, но взгляда от Джарена не оторвала.

– Тогда почему, Кива? Почему ты решила пожертвовать своей жизнью? Почему решила рискнуть всем ради женщины, которую даже не знаешь? – Джарен ткнул пальцем в сторону задернутой занавески вокруг койки Тильды. – Почему ради нее ты хотела бросить все?

– А тебе какое дело, Джарен? – сорвалась Кива. – Ты меня совсем не знаешь. С чего бы тебе так расстраиваться?

– Зато т-тебя знаю я!

Кива отвернулась от обиженного лица Джарена к Типпу, стоящему в дверях карантинной зоны. При виде его слез она мигом сникла.

– Типп…

– Почему ты это сд-сделала, Кива? – Его голос дрожал, а веснушки ярко краснели на бледном лице. – Ты же говорила, что ник-никто не пережил Ордалии. Что это смертный п-приговор.

– Типп, подойди ко мне. – Кива протянула ему руку. Та слегка дрожала – и от боли, и от перепалки. Принц Деверик, может, и замедлил падение Кивы, но явно его не смягчил.

Типп медленно приблизился. По щекам у него текли слезы.

– Почему, Кива? – его голос дрожал. – Ты же об-обещала моей маме, что защитишь меня. Как ты это сд-сделаешь, если умрешь?

Кива не собиралась рассказывать Типпу об угрозах Кресты, но все равно жалела, что не может поговорить с ним наедине. Она метнула быстрый взгляд на Джарена, но тот только скрестил руки на груди и твердо посмотрел ей в глаза. Наари тоже наблюдала за ними, стоя в дверях лазарета, и даже не собиралась притворяться, что не подслушивает.

– Ты прав, я пообещала твоей матери присмотреть за тобой, – тихо проговорила Кива, взяв Типпа за руку. – И я не собираюсь отступаться от своего обещания, даже когда переживу все Ордалии.

Типп отвернулся, но Кива сжала его пальцы, привлекая его внимание, и продолжила:

– Эй, я серьезно. Одно испытание я уже пережила – думаешь, остальные три будут сложнее? – Она старалась говорить уверенно, скрыв все следы сомнений, но и не выдавая надежды, что остальные Ордалии ей, возможно, вообще не придется проходить.

Береги себя.

Не дай ей умереть.

Мы идем.

– А потом что? – всхлипнул Типп. – Ты в-выйдешь на свободу, и я останусь один.

Кива пока не могла сказать ему правду или открыть свой план. Как минимум до тех пор, пока не поговорит со смотрителем. И даже тогда она будет молчать, чтобы не вселять в Типпа лишнюю надежду. Впереди еще долгий путь, и Кива не могла предсказать, что ждет их в конце. Всех их.

Охрипшим голосом она ответила:

– Это проблема будущих нас, а значит, беспокоиться об этом сейчас нет никакого смысла.

– Тогда давайте подумаем о настоящем, – вмешался Джарен. – Ты до сих пор не призналась, почему так поступила.

Киве пришлось досчитать до десяти, иначе бы она прикрикнула на Джарена, чтобы тот не лез не в свое дело и вообще выметался из лазарета. По правде говоря, ей было приятно проснуться и обнаружить у койки Джарена. Ей было приятно, что он переживал за нее, что от беспокойства не мог на нее не злиться. Очень немногих в Залиндове заботило состояние Кивы – обычно это она за всеми ухаживала, а не наоборот.

Но, с другой стороны, она всерьез считала, что Джарен слишком плохо ее знает, чтобы расстраиваться. Кива не понимала, что происходит между ними, и гадала, не привязался ли Джарен к ней только потому, что она была самым первым человеком в Залиндове, с которым он познакомился. Среди новых заключенных подобное явление встречалось нередко, даже несмотря на то, что Кива вырезала у них на руках метку. Для них она была единственным знакомым лицом во время нелегкого перехода в новую жизнь. Можно сказать, единственным их утешением. Но спустя несколько недель их доверие сходило на нет, а Кива не выходила с ними на контакт, если только они не оказывались в лазарете с каким-нибудь недугом – или мертвые, и тогда ей уже приходилось отправлять их в морг.

Однако Джарен пробыл в Залиндове уже почти три с половиной недели и даже не думал исчезать из ее жизни. Даже наоборот: чем больше времени проходило, тем чаще они виделись. Возможно, дело было отчасти в том, что Типп взял Джарена под опеку, решив помочь новенькому выжить. А так как Типп общался с Кивой, то и Джарен через общего знакомого оказался с ней связан.

И все же… Кива чувствовала себя не в своей тарелке и совершенно не представляла, что ей ответить на его вопрос – нет, требование. Она была признательна Джарену за беспокойство, но излишнее внимание приводило ее в ужас. Кива провела достаточно времени в Залиндове, чтобы твердо усвоить: не стоит ни к кому прикипать душой. Исключением был Типп, хотя даже его Кива не подпускала слишком близко. И она не собиралась ничего менять.

Впрочем, при виде встревоженного взгляда Джарена, слез в глазах Типпа и напряженной морщинки даже на лице Наари, вслушивавшейся в их разговор, Кива не смогла найти в себе грубости, чтобы не ответить.

– Поможешь мне? – мягко попросила она. – Хочу вам кое-что показать.

Она бы, конечно, предпочла, чтобы ей помог Типп, но Джарен был куда сильнее, так что пришлось Киве забыть на время о гордости и дать ему обхватить ее рукой, пока она, пошатываясь, слезала с койки.

Ноги пронзили разряды электричества, и Кива не удержалась от тихого стона. Сами нервы восставали против того, чтобы она двигалась. Хотя ни одна кость у нее не была сломана, казалось, сломано было все.

– Ты как? – забеспокоился Джарен.

Кива подняла на него взгляд и только сейчас поняла, насколько он близко – его голубо-золотые глаза были совсем рядом – и твердо сказала себе, что не переживет, если покраснеет в его объятиях.

– Я ведь уже сказала, все со мной хорошо.

– Ничего с тобой не хорошо, – заспорил Джарен, наморщив лоб. – Мне даже лекарем быть не надо, чтобы это понять.

– Ну и зачем тогда спрашивать, как я себя чувствую? – огрызнулась Кива, пытаясь – впрочем, безуспешно – держать себя в руках. Однако заметив, как у Джарена дернулась щека, она выдохнула и уже терпеливее сказала: – Я упала с пятнадцати метров, Джарен, и я жива – так что, учитывая прочие варианты развития событий, у меня действительно все хорошо. – Помолчав, она неохотно добавила: – Но я все еще чувствую себя так, словно я упала с пятнадцати метров, так что «хорошо» – понятие относительное.

Джарен обхватил ее покрепче, прижал к себе, будто только так он мог точно уберечь ее от дальнейших травм.

– Принц должен был поймать тебя раньше, – глухо произнес он.

Кива не стала спрашивать, откуда он знает. Должно быть, слухи как лесной пожар уже разнеслись по тюрьме. Оставалось лишь надеяться, что Джарен не в курсе, почему принц ее спас. Еще одного унижения Кива за день не вынесет.

– Он вообще не обязан был меня ловить.

Джарен удивленно поднял брови:

– Ты что, защищаешь…

– Только благодаря ему я еще жива, – отрезала Кива, хотя если кого и удивили ее слова, так это ее саму. Она в жизни представить не могла, что будет защищать Валлентиса.

– Но…

– Что ты хотела нам п-показать, Кива? – перебил Джарена Типп. – Тебе не стоит надолго вставать.

От слов Типпа у Кивы потеплело на сердце, и она ему едва заметно улыбнулась. Типп на улыбку не ответил, по-прежнему старательно отводя взгляд.

Мысленно вздохнув, Кива обратилась к Джарену:

– Поможешь мне дойти до Тильды?

Джарен плотно сжал губы, одной лишь мимикой выразив все свои мысли по поводу женщины. Однако он без споров помог Киве, для которой каждый шаг отдавался болью, пересечь комнату и отдернул штору, за который скрывалась спящая Мятежная королева.

Пока они шли, Кива всеми силами старалась не думать о его крепком теле, об уверенности, которую приносили державшие ее сильные руки. Она не даст его прикосновениям ее успокоить, сколь бы безопасно и защищенно не чувствовала себя в его объятиях.

Оттолкнув Джарена – теперь, когда их разделяло хоть какое-то расстояние, Кива могла вздохнуть спокойней, – она села на табуретку возле койки Тильды, подождала, пока Типп подойдет поближе, и указала на женщину:

– Что вы видите, когда смотрите на нее? Что она для вас представляет?

Наари придвинулась к ним, словно не желала упустить ни единого Кивиного слова. Лекарь не стала на нее даже внимания обращать – после столкновения с принцессой Эвалона и последующего знакомства с распутным наследным принцем тюремная надзирательница пугала ее уже гораздо меньше. Ну что она может сделать? Приговорит к смерти? Смерть Киву и так ждет в Ордалиях, а больше бояться ей нечего. К тому же Кива уже поняла, что из всех надзирателей о Наари стоит волноваться меньше всего. Если янтарноглазая надзирательница хочет послушать, то пусть слушает.

– О ч-чем ты? – Типп отбросил рыжую челку с глаз. – Я вижу просто Т-Т-Тильду.

– Приглядись, – настаивала Кива. – Кто она?

Типп растерялся.

– М-Мятежная королева?

Джарен окаменел, лишь его взгляд метался между Кивой и Тильдой. Словно боясь ее ответа, он медленно проговорил:

– Ты что… ей сопереживаешь? Поэтому ей помогла?

Кива тщательно взвесила свои слова, вспомнив и о сложных отношениях своей семьи с мятежниками, и о своем месте в этой истории, и о том, во что она верила. С каждым мигом Джарен напрягался все больше, пока Кива наконец не ответила:

– Я не из мятежных сошек, если ты об этом.

Джарен тут же расслабился.

– Тем не менее не могу сказать, что не сопереживаю, – признала Кива, отчего он снова оцепенел. С его взглядами все было понятно. О его нелюбви к мятежникам Кива догадалась еще по той вспышке гнева вскоре после приезда Тильды.

– Как ты можешь…

– Я в тюрьме уже давно и успела наслушаться аргументов с обеих сторон, – прервала его Кива. – Ты же был в лазарете тем вечером, когда мы говорили об истории Эвалона, о том, как Торвин Корентин с Сараной Валлентис стали врагами, о том, откуда возникли мятежники. Мот верно сказал: они правда могут претендовать на престол. – Кива взглянула на Тильду и тихо добавила: – Она может претендовать на престол.

– Но…

И вновь Кива его перебила:

– Еще раз повторю: я не мятежница. – Она не собиралась сообщать ни о том, что ее семья с мятежниками как раз-таки связана, ни о своих надеждах на то, что последователи Тильды ее спасут. Лучше уж она даст Джарену ответ, который того успокоит. А заодно успокоит и Наари, потому что надзирательница тоже всерьез насторожилась. – Мне было всего семь, когда меня посадили, забыл? Думаешь, они стали бы меня вербовать в этом возрасте? – Она едва заметно улыбнулась, призывая их обоих расслабиться.

– Если ты не мятежница, то почему тебя не трогает то, что они творят? Из-за них столько смуты… – Джарен определенно был раздосадован. – Ты в тюрьме уже десять лет и не знаешь, как обстоят дела снаружи, насколько опасно там стало. Эвалон практически разваливается. Многие союзники закрыли от них границы из страха, что мятежи дойдут и до них. А до некоторых уже дошли. Если бы не горы Танестра, через которые едва проведешь армию… – Он примолк, качая головой.

Киву обожгло обидой от напоминания о том, как мало она знала о внешнем мире. В зашифрованных записках о политике не писали, так что Киве приходилось надеяться лишь на говорливость новых заключенных или неосмотрительно оброненные Руком новости во время их встреч. Но… Джарен не виноват в том, что она была не в курсе событий, поэтому Киве пришлось призвать в голос терпение:

– Я не говорю, что поддерживаю их действия. Я просто понимаю, почему они это делают: они считают, что королевство по праву принадлежит им, и хотят его вернуть. Но, – поспешила добавить Кива, когда Джарен снова открыл рот, – могу по опыту сказать, что любого, кто связался с мятежниками, в конечном итоге либо сажают, либо убивают. Я и так уже в тюрьме – умереть вдобавок к этому я не хочу.

– Я до сих пор не…

– Давай больше не будем об этом спорить, – отрезала Кива. Снова. Джарен так яростно отстаивал свою точку зрения, что у Кивы закралась мысль: а не таилась ли за его ненавистью к мятежникам более глубокая, личная причина? Может, мятежники ранили его родственников или друзей, а то и сделали что похуже; в таком случае реакция Джарена была не только логична, но и оправдана. И хотя Кива менять свое мнение не собиралась, расстраивать Джарена ей тоже не хотелось, поэтому она продолжила: – Если тебя до сих пор волнует, на чьей я стороне, лучше подумай, насколько я мятежникам бесполезна. Особенно здесь. – Она махнула рукой, напоминая Джарену о том, где они находятся. – Тюремные мятежники меня дружно презирают и вряд ли станут просить о помощи. – Просить – не станут. А вот угрожать жизни Типпа станут, но Кива решила об этом не упоминать. – Даже не сиди я в Залиндове, мятежник из меня вышел бы так себе. Я же лекарь, а лекари обязаны помогать каждому, кто попросит о помощи, даже подданным семьи Валлентисов. Сомневаюсь, что это хорошо кончится, на чью бы сторону я не встала.

Джарен наконец-то успокоился, взгляд его прояснился, будто он тоже осознал, насколько бы нелепо это выглядело.

– Я все равно н-не понимаю, – заговорил Типп, и от эмоций, таящихся в его голосе, у Кивы дрогнуло сердце. За попытками отвлечь Джарена – и Наари – от ее истинных помыслов, Кива совсем забыла, зачем она вообще притащила всех к Тильде и чем хотела объяснить свой поступок, пусть даже изначально руководилась она не этим.

Она повернулась к Типпу:

– Я спрашивала, о чем ты думаешь, когда глядишь на Тильду. Ты видишь женщину – Мятежная королева она или нет. Но я в ней вижу человека, который смертельно болен и нуждается в моей помощи. – Кива вновь перевела взгляд на койку. Только так она могла оправдать себя перед Типпом – тот слишком давно ее знал и вряд ли поверил бы во что-то другое. – Для меня она представляет собой всех, кого я пыталась спасти за прошедшие годы. Всех, кого я не сумела спасти за прошедшие годы.

Она машинально потянулась потереть бедро, но тут же себя остановила. Ни Джарен, ни Типп ничего не заметили, однако Наари так внимательно за ней следила, что Кива сглотнула, старательно избегая смотреть женщине в глаза.

– Как ты понимаешь, – продолжила лекарь, – я, вероятно, не могу спасти всех, но эту женщину, эту пациентку… – Она осторожно пожала плечами. – Я могла что-то для нее сделать, и я сделала. – Кива улыбнулась, как надеялась, самокритичной улыбкой. – Время покажет, сумела ли я этим чего-либо добиться.

Кива не врала. Она свято верила во все, что только что сказала. Но не могла посвятить остальных во все детали, не могла рассказать, почему на самом деле она провозгласила приговор Тильды своим – и не только потому, что это бы услышала Наари. Мало кому было дано добиться доверия Кивы, особенно в Залиндове.

– То есть… хочешь сказать, ты в-в-вызвалась вместо нее, потому что она болеет? – Типп выглядел озадаченным. Ну хотя бы больше не плакал.

На лицах Джарена и Наари тоже читался скепсис, словно они чувствовали, что Кива чего-то недоговаривает, но она упрямо избегала их взглядов и собиралась и дальше придерживаться сказанного.

– Она бы сегодня умерла, – напомнила Кива. – И я знаю, что это неразумно, что так в жизни и бывает, тем более в Залиндове, но я устала! Столько людей умирает у меня на глазах! Так что да, Типп. Если я могу ее спасти, если могу пусть даже отсрочить ее гибель, я попытаюсь это сделать.

Особенно если в конце они обе окажутся на свободе.

Типп задумчиво пожевал нижнюю губу, размышляя над словами Кивы. Наконец он проговорил:

– Тогда нам, наверное, надо п-п-постараться вылечить ее. Чтобы она потом сама т-тебя отблагодарила.

Киву накрыло волной облегчения, которая только усилилась при виде щербатой, пусть и слабой, улыбки Типпа. Она снова взяла его за руку, крепко сжала и сказала – ему одному:

– Я сделаю все что в моих силах, чтобы остаться с тобой, понял? Я обещала твоей маме, а я свои обещания держу. Мы с тобой в одной лодке, ты и я.

Киве оставалось молиться, что Рук согласится на план, который она собиралась ему предложить – хотя она бы предпочла не следовать этому плану вовсе, ведь тогда ей придется предстать перед оставшимися тремя Ордалиями. По закону между испытаниями должно пройти две недели, а значит, следующую устроят через четырнадцать дней. Если ее семья с мятежниками не успеет за это время их вызволить, тогда Кива, считай, сама по себе. А если она не пройдет испытание и умрет, Типп останется совсем один.

Кива подняла глаза на Джарена и обнаружила, что тот уже на нее смотрит. На этот раз она не стала отворачиваться, а постаралась вложить во взгляд все свои мысли и чувства. Если ей суждено умереть, то хотелось бы знать, что за Типпом будут присматривать, пока это возможно.

К его чести, Джарен не стал сопротивляться Кивиным попыткам пообщаться без слов. Он поджал губы, на его напряженном лице читалось желание, чтоб она даже думать не смела о собственной гибели, однако Кива смотрела на него так спокойно, так выразительно, что в конце концов он выдохнул и скупо кивнул, принимая ее решение. Соглашаясь с ним.

Поежившись от осознания, что они только что поняли друг друга без слов, Кива отвела взгляд от Джарена и, наклонившись вперед, тыльной стороной ладони дотронулась до лба Тильды. Жар не вернулся, но женщина беспокойно металась по кровати и стонала во сне.

– Какие-нибудь новости? – спросила Кива, не в силах удержать свою лекарскую натуру.

– С н-ней никаких изменений, – с легким сомнением ответил Типп, и Кива подняла на него глаза, – но п-пациентам с к-кишечной инфекцией стало хуже. И их все больше. Пока ты спала, надзиратели п-п-принесли еще троих.

«Спала» – это еще мягко сказано; Кива все-таки лежала в беспамятстве. Она повернулась к двери в карантинную зону, прикидывая, хватит ли ей сил дойти и самостоятельно проверить больных.

– Даже думать не смей.

Кива обернулась к Джарену и скривилась при виде его твердого взгляда.

– Морщи нос сколько хочешь, все равно отправишься в постель, – заявил он.

Тут же, приводя угрозу в исполнение, Джарен обвил ее рукой и мягко поднял на ноги. В этот раз Кива прикусила язык, чтобы случайно не застонать, но по взгляду Джарена догадалась, что обдурить его не удалось.

Обратный путь до койки оказался мучительнее, и хотя Кива бы никогда в этом не призналась, Джарен был прав: ноги у нее подкосились бы раньше, чем она успела бы осмотреть всех пациентов.

Устроившись на кровати, Кива заставила себя тихо его поблагодарить:

– Спасибо.

Ее всю трясло, но она не подавала виду. Хотя и понимала, что наверняка выглядит так же ужасно, как и себя чувствует.

Джарен кивнул и отошел к деревянному шкафу в дальнем конце комнаты. Кива с Типпом обменялись недоуменными взглядами, и Типп, пожав плечами, взбил подушку у нее за спиной. Долго ждать не пришлось: Джарен вернулся к ним с каменным стаканчиком в руках.

– Выпей, – протянул он его Киве.

Она тупо уставилась на белую жидкость.

– Ты… принес… маковое молоко.

От удивления голос Кивы взметнулся вверх, превращая ее прерывистое утверждение в вопрос.

– Пей, – повторил Джарен. – Поможет.

– Но… тебе ведь… – Кива примолкла и непонимающе подняла на него глаза.

Уголки губ Джарена дернулись, и он покачал головой, словно его насмешило ее непонимание.

– То, что мне эти средства не нравятся, не значит, что остальным нельзя их принимать. Ты же сама говорила: ты сегодня упала с пятнадцати метров. Если кому и нужны наркотики, так это тебе.

Он налил куда больше макового молока, чем Миррин – не меньше половины стакана. С такой дозировкой ее точно отключит.

Слегка нахмурившись, Кива произнесла:

– Я…

– Просто выпей, Кива, – мягко повторил Джарен. Он накрыл ее свободную ладонь своей – черствой от мозолей и в то же время такой успокаивающей. Эти мозоли служили доказательством, что он выживает в тоннелях, что он еще не сдался, в отличие от многих других. – Тебе нужен отдых.

– Олиша и Нергал с-с-скоро придут, – успокоил ее Типп. – Я расскажу им о н-новых пациентах и возьму с них обещание п-присмотреть за ними. Спи, Кива. Одну н-ночь без тебя они переживут.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб, а потом недвусмысленно постучал Киву по руке, в которой та держала стакан.

Типп никогда не стеснялся открыто проявлять чувства, но поцелуй в лоб – это что-то новенькое. Сморгнув слезы, Кива залпом выпила маковое молоко и отдала пустой стакан Джарену.

– Вот увидите, завтра мне уже будет лучше. – Она зевнула: лекарство начинало действовать.

– И п-потом мы придумаем, как тебе пережить следующую Ордалию, – сказал Типп, подоткнув ей одеяло.

Кива не ответила, лишь поудобнее устроилась в кровати и с облегчением нащупала под одеялом холодный металл амулета. Если принцессе Миррин можно верить, то Киве не придется беспокоиться о следующем испытании. А вот о двух последних…

Не в первый раз Кива задалась вопросом: о чем она думала, когда вызвалась на место Тильды? Она надеялась, что права и спасение уже на подходе, но если она ошибается… даже закрыв глаза и проваливаясь в сон от макового молока, Кива не могла не пожалеть о содеянном. Тем более когда воспоминание о поцелуе Типпа было еще так свежо.

– Спи крепко, Кива, – расслышала она шепот Джарена откуда-то издалека. Он сжал ее ладонь, и она вдруг поняла, что он до сих пор держит ее за руку, и с этим прикосновением, с этим шепотом она погрузилась в блаженный сон.

Когда Кива проснулась в следующий раз, стояла глубокая ночь. Увидев нависшую над ней тень, Кива с испуганным писком села в кровати. Через несколько секунд, когда глаза привыкли к тусклому освещению лазарета, она узнала в смутном силуэте человека – и пришла в еще больший ужас.

– Чем, во имя богов, ты думала?! – процедил смотритель Рук, сверкнув темными глазами. Кулаками он упирался в бедра.

– Я…

– Ты хоть понимаешь, что натворила? – выплюнул он. – Хоть представляешь, как безрассудно, как глупо…

– Креста угрожала убить Типпа, – перебила его Кива, не желая, чтобы Рук говорил с ней свысока. Тем более сейчас, пока маковое молоко еще не выветрилось и придавало ей лошадиную дозу храбрости.

– И что? – взмахнул смотритель руками. – Какой-то мальчишка! Дала бы ему умереть!

От одной только мысли об этом у Кивы кровь в жилах застыла.

– Он мне дорог.

– Тогда ты дура, – ткнул Рук в нее пальцем. – Что дальше-то? Даже если ты переживешь Ордалии – а ты не переживешь – что тогда? Ты уедешь, а Типп…

– Уедет со мной.

Смотритель замер. Отклонился на пятках, посмотрел на нее искоса.

– Что-что ты сказала?

Кива облизнула губы, надеясь, что справится. В голове стояла полная неразбериха из-за лекарства, и все же благодаря нему Кива чувствовала себя храбрее. Еще никогда в присутствии смотрителя она не вела себя настолько бесстрашно.

– Вы говорили, что Типп может покинуть Залиндов, если найдется опекун, готовый забрать его, – напомнила Кива. – Если я переживу Ордалии и выйду на свободу, я стану его опекуном. Он уедет вместе со мной.

Несколько мгновений смотритель молчал. Кива, преодолев боль, села повыше в кровати. Руки у нее взмокли в ожидании его ответа.

Наконец он заговорил:

– Но для этого тебе необходимо сначала пережить Ордалии.

Киве захотелось улыбнуться, рассмеяться, встать и затанцевать. Рук не спорил, не мог с ней поспорить, ведь она использовала его же слова против него. И все же Кива боялась, что он найдет какую-нибудь лазейку, какую-нибудь причину отказать. Но он сумел вспомнить только о том, как высоки ее шансы на неудачу. Что ж, на это у нее ответ имелся.

– Пока я как-то справлялась, – отозвалась Кива. – Десять лет в заключении, а я до сих пор жива. Что-то это да значит. – Она вспомнила, как Миррин назвала ее бойцом. А ведь это именно Рук рассказал ей о Киве.

– Ты жива, потому что я защищал тебя, – прошипел смотритель Рук; лицо его снова исказил гнев. – Ты жива, потому что твой отец спас мне жизнь, а я в ответ пообещал за тобой приглядывать. Или думаешь, ты сама так долго протянула?

При упоминании отца Кива отпрянула, но не смогла удержаться от горького ответа:

– Все просто знают, что я – ваш доносчик. Меня ненавидят, мне не доверяют. Поэтому меня и не трогают.

– Нет! – процедил Рук сквозь зубы. Кива еще никогда не видела этого бесчувственного человека настолько эмоциональным. – Ты протянула так долго, потому что все в этой тюрьме – и заключенные, и надзиратели – знают, что стоит им хоть пальцем тебя тронуть, и придется отвечать передо мной.

Кива чуть не фыркнула. За прошедшие годы над ней столько раз издевались, что и не сосчитать, особенно надзиратели. А до Кресты и ее угроз по поводу Типпа смотрителю и вовсе дела не было. И это называется «защищал»? Кивина верность Руку не принесла ей ничего, кроме проблем и вечных переживаний: достаточно ли она ему сообщила, не посчитает ли он ее больше не нужной.

Но… в одном он прав: на ее долю, в отличие от других заключенных – особенно попавших в руки надзирателям, – не выпало ничего действительно ужасного. Она подозревала, что многих отпугивало влияние Рука, однако Киве и в голову не приходило, будто тот хотел ее защитить, будто он чувствовал себя обязанным перед ее отцом, который почти десять лет назад спас смотрителя от тяжелого случая заражения крови. Возможно, Рук вправду о ней заботился, но по-своему, не так как все. От этой мысли ей стало неуютно, словно для Кивы было немыслимо примириться с тем фактом, что человек, спасший ей жизнь, регулярно угрожал ей смертью.

– Ты ведь не могла не вмешаться, да? – наконец проговорил Рук, когда Кива ничего не ответила. Теперь его голос звучал устало, и гнев сочился из него по капле. – Если бы ты ничего не сделала, Тильда Корентин бы сегодня умерла, и жизнь бы вернулась в прежнее русло. Никаких больше королевских приказов, никаких оповещений о ее состоянии, никаких вопросов, пришла ли она в сознание и может ли говорить.

Кива прикусила язык, чтобы не съязвить по поводу этого списка причиненных неудобств.

– Из-за тебя нам теперь придется довести Ордалии до конца, – продолжал Рук. – Или по крайней мере до тех пор, пока ты не умрешь. – Его лоб покрыли борозды морщин. – А когда тебя постигнет неудача – а она тебя постигнет, Кива – я останусь без умелого тюремного лекаря.

– У вас есть Олиша и Нергал, – напомнила Кива, хотя горло ей сдавило при мысли о том, как легко он сбросил ее жизнь со счетов. «Заботился», пожалуй, слишком громко сказано, хоть по-своему, хоть нет. Кива для него не более чем инструмент. Лекарь. Доносчик. – И вы много раз говорили, что запросто найдете мне замену.

Рук провел рукой по коротким волосам, проигнорировав ее упрек.

– Серьезно, ты крупно ошиблась. Я сделал для тебя все, что мог. С Ордалиями мне тебе не помочь, теперь ты сама по себе.

Кива и так была сама по себе почти десять лет, сколько бы Рук ни считал, что защищал ее. Еще шесть недель она переживет; а то и меньше, если семья подоспеет вовремя.

Смотритель развернулся на каблуках и направился к выходу. Только дойдя до двери, он остановился возле стоявшего на страже надзирателя и развернулся, чтобы напоследок бросить:

– Отец был бы в тебе разочарован.

И он оставил Киву наедине с шестью словами, которые эхом отдавались в ее голове, пока маковое молоко вновь не потянуло ее в сон.

Сомкнув веки, Кива подумала, как же все-таки смотритель заблуждается. Отец первым бы похвалил дочь за то, что она спасла чужую жизнь. А вот мать… У матери бы нашлось крепкое словцо о ее поступке.

Но ни отец, ни мать не смогли бы ее остановить.

Так что Киве оставалось лишь жить с последствиями принятого решения.

Или же умереть от них.

Глава четырнадцатая

Несмотря на все усилия Кивы, на следующий день лучше ей не стало. Только через четыре дня она смогла стоять без чужой помощи, и даже тогда ей казалось, будто ее переехала одна из задиндовских дрезин, доверху нагруженных люминием.

Хотя все тело мучительно ломило, маковое молоко Кива перестала принимать спустя два дня, проведенных в постели. В первую очередь она старалась избежать зависимости – маковое молоко вызывало привыкание. С другой стороны, хотелось сохранить лицо: в прошлый раз Киве не посчастливилось принять большую дозу как раз перед очередным появлением Джарена, который приходил все чаще и чаще. Когда он сел возле Кивиной койки и поинтересовался самочувствием, Кива ни с того ни с сего сказала:

– Я еще ни у кого не видела таких красивых глаз, как у тебя. Они похожи на солнечные блики на море.

Уголки его губ приподнялись, и Джарен наклонился к ней поближе.

– А ты видела море?

– Один раз, – ответила Кива. – Меня отец возил.

Джарен, неверно истолковав нахлынувшие на нее эмоции, проговорил:

– Он наверняка ждет тебя там, на свободе. Пройдешь испытания – и сможешь снова с ним встретиться.

– Нет, – мягко ответила Кива, – не смогу.

В этот момент в лазарет проскользнул Типп, за что потом, когда лекарство выветрилось, Кива была ему невероятно благодарна.

Ей потребовалась целая неделя, чтобы более-менее прийти в себя. С каждым днем беспокойство ее росло. Началось все с неуемного желания выбраться из постели – Кива не привыкла к тому, что на больничной койке лежит она, а не пациент. Затем, спустя некоторое время, это желание сменило мучительное ощущение бездействия, тем более что Тильда до сих пор ни на что не реагировала, а в лазарет продолжали поступать заключенные с разошедшейся по тюрьме кишечной инфекцией. Присутствие Олиши и Нергала тоже уверенности не вселяло: больных они почти не лечили и старались держаться от них подальше, чтобы самим не заразиться. Киву донельзя расстраивало, что ей постоянно приходится напоминать им проверить Тильду или пациентов на карантине, ведь без этого они бы вообще ничего не делали.

Если бы не Типп, Кива бы уже рвала на себе волосы. Джарен тоже, к ее удивлению, оказался полезен, тем более что он заходил дважды в день, до и после смены, якобы за лекарствами для других тоннельщиков. Хоть заключенным и позволялось свободно передвигаться по Залиндову во внерабочие часы, Кива все равно считала, что в лазарете Джарен проводит слишком много времени. Когда в дверях дежурила Наари, практически при каждом его появлении она закатывала глаза: надзирательница, несомненно, понимала, что Джарен просто ищет предлог проведать Киву.

Кива не знала, заметил ли Джарен, но она всякий раз старалась дать ему какую-нибудь работу: во-первых, кто-то, помимо Типпа, должен был по возможности ухаживать за пациентами, а во-вторых, ей хотелось держать его на расстоянии вытянутой руки. Пока он чем-нибудь занят, он не сидит у ее койки и не вовлекает ее в разговоры, не пытается заронить в ее душу зерно нелюбви к мятежникам и не слушает, как она невольно поет дифирамбы цвету его глаз.

Кива с радостью бы стерла это воспоминание и изо всех сил старалась похоронить его где-нибудь в глубинах подсознания.

Когда неделя подошла к концу, она уже могла передвигаться без посторонней помощи, но спокойнее от этого не стало. Сколько бы работы Кива на себя ни взваливала, она не могла не волноваться из-за следующего испытания; она понимала, что, если семья не поспеет вовремя, от Ордалии ей не укрыться. Кива пыталась представить, что ее ждет, будто это хоть как-то могло помочь. Некоторые из пришедших на ум вариантов казались не такими плохими: например, ее могли заставить ходить по горячим углям или держать в руках раскаленное железо. Конечно, назвать это приятным язык не повернется, зато хотя бы пережить можно, в отличие от сожжения на костре. Такого зрелища Залиндов уже давно не видел: повешение обычно считалось более быстрой и чистой казнью. Хотя несколько лет назад ряд заключенных сожгли заживо. Всякий раз, когда Кива об этом вспоминала, ее бросало в нервную дрожь, а рука сама собой тянулась к амулету принцессы, спрятанному под рубахой.

Если мятежники из-за стены не придут до второго испытания, Киве придется надеяться лишь на напитанный магией амулет Миррин. Одна мысль о том, что придется довериться Валлентисам, оставляла во рту неприятное послевкусие, и Кива невольно размышляла над запасными вариантами на случай, если принцесса соврала. Одна проблема: Кива понятия не имела, что ей уготовано, а потому и идей у нее было немного. Она знала о мазях от ожогов, но ни одна из них не защищала наверняка. Существовали лекарства, помогающие при удушье дымом, но во время самой Ордалии они Киву не спасут. Отчаявшись, лекарь даже разыскала Грендель, работницу крематория, и спросила, не приказывал ли смотритель подготовить погребальный костер, однако Грендель ни о чем таком не слышала и знать не знала, что готовят к следующему испытанию.

Хотя Киве не хотелось этого признавать, но заколдованный амулет был ее единственной надеждой, и неважно, от кого он ей достался. Однако… а вдруг Ордалия огнем вообще не предполагает пламени? Тогда амулет окажется бесполезен. Может, Киве предстоит пережить метафорический огонь, например, встречу с собственными страхами – хотя она понятия не имела, как можно сделать испытание на основе ее страхов.

Сколько бы Кива об этом ни думала, ответов она так и не нашла. Когда все нарастающее волнение достигло пика, она решила – ради собственного душевного равновесия и ради больных, требовавших ее безоговорочного внимания – перестать гадать и перебирать варианты.

Либо ее семья придет вовремя, либо не придет.

Либо амулет сработает, либо не сработает.

Либо она выживет, либо не выживет.

Сейчас Кива ничего не могла сделать – по крайней мере, для себя. Зато она могла помочь другим.

Забыв на время об испытании, Кива переключила внимание на растущее количество заключенных с кишечной инфекцией. Самым первым больным, оказавшимся в лазарете, она ставила диагноз «инфекция желудочно-кишечного тракта» – в замкнутой среде Залиндова эта пресловутая болезнь не раз распространялась подобно чуме. И, конечно, она была неприятной и грязной, но проходила обычно быстро, от двух до пяти дней.

Сейчас же становилось ясно, что Кива ошиблась: мало того, что инфекция не желала покидать организмы больных, так еще и распространялась неправильно. Зараженных было много, однако среди них не наблюдалось никакой закономерности, а так как пациенты были едва способны выговорить предложение до конца, Кива даже узнать не могла, что же их всех связывало.

Кроме того, пациентам не становилось лучше, и Киву это тревожило сильнее всего. Сколько бы лекарств она ни использовала, сколько бы болеутоляющих для покоя ни давала, сколько бы противовирусных и противобактериальных ни впихивала, ничего не помогало. Она даже несколько раз пробовала кровопускание, но и тогда состояние больных не улучшилось.

Они, наоборот, начали умирать.

Один за другим ее пациенты отходили в вечный мир вслед за самыми первыми больными, которые уже давно отправились в морг. Болезнь в острую фазу входила у всех по-разному: кто-то умирал через несколько дней, а некоторые – за считанные часы.

Кива совершенно ничего не понимала и с каждой новой жертвой чувствовала себя все более раздавленной и бессильной.

– Не б-беспокойся, – сказал ей Типп поздним вечером спустя десять дней после Ордалии воздухом. – Ты с-с-с… что-нибудь придумаешь.

Он целый день бегал с поручениями от Кивы и уже едва держался на ногах, хотя она много раз говорила ему сесть и отдохнуть. Кива боялась, как бы он не упал, и не хотела, чтобы Типп злился на себя: он вечно расстраивался, когда из-за усталости начинал больше заикаться.

– Я просто не понимаю, – ответила Кива, начисто отмыв руки и в целях предосторожности намазав их маслом среброзерна. Затем отдала флакон Типпу и пристально смотрела на него, пока тот не сделал то же самое. – Симптомы у всех одинаковые: высокая температура, расширенные зрачки, головная боль, тошнота, понос…

– Не з-з-забудь про сыпь! – перебил ее Типп, возвращая флакон со стерилизующим маслом и морщась от горького запаха.

– …и сыпь на животе, – добавила Кива, загибая еще один палец. – Болеют они одним и тем же, это точно.

– И в чем же тогда проблема?

Кива резко обернулась: она не слышала, как Джарен зашел в лазарет. Похоже, к вечеру устал не только Типп.

– Проблема в том, – Кива не стала даже тратить силы на вопросы, зачем он пришел, – что Райла – из управления.

Джарен склонил голову набок и стало яснее видно, какой же он грязный от тоннельной пыли.

– Мне это должно о чем-то говорить?

– Она из ос-ос-особых, – ответил Типп вместо Кивы, а потом широко зевнул и покачнулся.

Встревожившись, Джарен подхватил Типпа, со взглядом, не терпящим возражений, подвел его к металлической кушетке и дождался, пока тот сядет. Хотя Кива обрадовалась, что Типпу наконец-то не приходится стоять, внутри нее поднялась волна негодования. Она уговаривала его сесть весь последний час, почему он ее не слушал и сел, только когда вмешался Джарен?

– В каком смысле «особых»? – поинтересовался Джарен.

Наари, которая сегодня дежурила в дверях лазарета, закашлялась. Киве хотелось поступить также. Вместо этого она постаралась как можно деликатнее объяснить:

– Это значит, что у таких заключенных есть определенные привилегии: надзиратели дают им теплую одежду, больше еды, безопасную работу и так далее в обмен на… услуги.

– Вот не п-понимаю, – снова зевнул Типп. – Ну правда, к-к-какие еще услуги им нужны? Заключенные и т-так им все стирают, готовят, уб-убирают. Что им еще н-надо?

Наари снова закашлялась. Кива с Джареном промолчали.

– Ясно, – в конце концов глухо произнес Джарен. – Но я все равно не понимаю, почему то, что Райла из управления – это проблема.

– Особые заключенные содержатся отдельно ото всех остальных, – ответила Кива. – Райла практически ни с кем не общалась, кроме надзирателей, с которыми она… – Кива прочистила горло и переменила тему. – Она даже жила не в общих спальных корпусах, а рядом с корпусом надзирателей.

«А некоторыми ночами и внутри него», – не стала даже добавлять Кива.

– Она не должна была заболеть, – наконец осенило Джарена.

– Она не должна была заболеть, – подтвердила Кива. – Конечно, не исключена вероятность, что Райла все-таки общалась с зараженным, но тогда почему надзиратели, с которыми она… – Кива прикусила язык и после быстрого взгляда на Типпа повернулась к Джарену, – …эм, с которыми она находилась рядом, не заболели?

– То есть из надзирателей никто не заболел?

Кива повернула голову на голос Наари, которая незаметно подкралась к ним.

– Ни один, – заверила Кива. Ей все еще было не по себе разговаривать с янтарноглазой надзирательницей, хотя это ощущение постепенно развеивалось.

– Сколько заключенных заболело? – уточнила Наари.

Кива мысленно подсчитала количество пациентов.

– Включая уже умерших – почти семьдесят, и каждый день прибавляется человек по десять. – И примерно столько же каждый день умирает. В карантинной зоне почти не осталось свободных коек, и если бы заключенные не умирали так быстро, их бы не было вовсе. Киве даже на время прислали нескольких помощников, чтобы ухаживать за больными, да и у Мота с Грендель в морге и крематории тоже появились лишние руки.

– Статистически уже хотя бы несколько надзирателей должно было заразиться, верно? – Джарен, похоже, совсем не боялся Наари, но он, в отличие от Кивы, не наблюдал за бесчинствами надзирателей на протяжении десяти лет.

– Будь это кишечной инфекцией, как я сначала предполагала, то да, – кивнула Кива. – Но, несмотря на совпадающие симптомы…

– Райла из управления доказывает, что твоя теория неверна, – закончил Джарен за нее. – Точнее, доказывают надзиратели, которые с ней общались и не заразились.

– Но что это тогда, если н-не инфекция? – Типп потер глаза.

– Сама задаюсь этим вопросом. – Кива оперлась спиной о стол. Она чувствовала себя так, словно ей триста лет. – Это может быть что угодно: какие-нибудь споры в воздухе, бактерии в воде, плесень в зерне, мясо или молочные продукты от больного животного… перечислять можно бесконечно.

– То есть, мы все под угрозой, – по голосу Джарена непонятно было, спрашивает он или утверждает.

Кива беспомощно махнула рукой.

– Я правда не знаю. Почему они больны, – она указала на закрытую дверь в карантинную зону, – а мы нет? Почему некоторые заболели несколько недель назад, а у некоторых симптомы проявились только сегодня? – Она задумалась над своим вопросом. – Если это какой-то вирус в нашей воде или еде, то понятно, почему надзиратели не заболели. Им еду поставляют и готовят отдельно. Но если вирус в воздухе, или в животных, или в зерне… – Кива нахмурилась и продолжила, уже скорее для себя: – Если не получается понять, что не так, надо попробовать найти источник болезни. Возможно, это поможет мне подобрать правильное лечение.

– У тебя с-с-следующее испытание через четыре дня, – напомнил Типп. – Мне кажется, с-стоит сосредоточиться на нем.

Типп молчал об Ордалиях с тех самых пор, как Кива вызвалась предстать перед ними вместо Тильды. Иногда она слышала, как он шепотом говорит с больной женщиной, но та по-прежнему пребывала в забытье и не отвечала. Кива знала, что Типп переживает, и знала также, что он всеми силами старается не унывать духом, чего ей сейчас отчаянно не хватало. Иногда Кива ненавидела себя за это, ведь именно она должна была его утешать, но получалось наоборот: Типп, как солнце, вытаскивал ее из теней, когда страх накрывал ее с головой.

– Как раз хватит времени, чтобы начать поиски. – А мятежникам хватит времени, чтобы их спасти, хотя пока от них не было ни слуху ни духу. Ободряюще подмигнув Типпу, Кива добавила: – А продолжу потом, когда пройду испытание. – Если она все еще будет жива.

Щербатая улыбка Типпа осветила ночь, и Кивину грудную клетку затопило теплое чувство нежности.

– Как ты будешь это делать? – Джарен расположился у стола рядом с ней. – В смысле, как будешь исследовать? У тебя уже есть какой-нибудь план?

Кива еле удержалась от язвительного ответа: Джарен же видел, что эта мысль пришла ей в голову буквально несколько секунд назад. Однако, подумав, она ответила:

– Первыми симптомы появились у тех, кто работал на каменоломне, поэтому начну оттуда. Потом обойду территорию вокруг тюрьмы: проверю фермы, лесной склад, все снаружи, а затем осмотрю внутреннюю территорию.

Осознав, что она забыла о кое-чем важном, Кива повернулась к Наари и не без колебаний проговорила:

– Попросит… э, не могли бы вы спросить разрешения смотрителя Рука, пожалуйста? Мне не пройти через ворота без сопровождения. – В другой раз Кива спросила бы смотрителя сама, но она не видела его с самой первой ночи после Ордалии. На следующее утро она проснулась с уже ясной головой и пришла в ужас от своей напористости, вызванной маковым молоком. Так что лучше ей пока с Руком не встречаться.

В отличие Кивы, надзирательница не стала сомневаться и тут же кивнула.

– Наари должна пойти с тобой, – заявил Джарен.

Кива посмотрела на него, едва сдерживая нервный смешок.

– Не я выбираю, кто будет меня сопровождать. Это так не работает.

Джарен взглянул на надзирательницу:

– Ты должна пойти с ней.

У Кивы екнуло сердце. Наари могла вести себя с ними сколь угодно дружелюбно, но она ни за что не позволит Джарену говорить с ней так, словно он ей ровня.

– Я поговорю с Руком, – откликнулась женщина.

Кива шумно выдохнула. Потрясенная тем, что сейчас произошло, она только и могла, что моргать, как ошарашенная сова.

Как минимум Наари стоило предупредить Джарена, чтобы тот не забывал свое место. Он, заключенный, только что попросил о чем-то надзирательницу практически в приказном тоне. Киве были известны случаи, когда узников казнили за меньшее.

Пока Кива разглядывала Джарена и Наари, ей на ум вдруг пришло, что, возможно, Джарен уже знал о заключенных с «привилегиями». Он был молод, привлекателен, в хорошей форме… и Наари тоже. Кива могла по пальцам пересчитать случаи, когда видела Джарена без Наари, словно надзирательница твердо решила следовать за ним все время, даже во внерабочие часы. Подобное внимание… подобная преданность…

– Что это ты так смотришь? – Джарен, прищурившись, пригляделся к Киве.

Она попыталась придать себе невозмутимый вид, но не была уверена, что получилось.

– Ничего. – Повернувшись к Наари, Кива заметила: – Мне правда не важно, кто меня будет сопровождать.

Конечно, будь у нее выбор между Наари и другими надзирателями, например, теми же Костью или Мясником, тогда Кива без сомнений бы выбрала янтарноглазую женщину. Но, в отличие от Джарена, она не станет рисковать просить что-то для себя.

– Я поговорю с Руком, – повторила Наари так твердо, что Кива решила не настаивать. Лекарь совершенно не представляла, почему надзирательница идет им навстречу: для нее в этом не было абсолютно никакой выгоды.

…кроме, разве что, Джарена.

От одной только мысли об этом Киву заворотило, но о причине она задумываться отказывалась. Вместо этого она призвала последние крохи храбрости и попросила надзирательницу:

– Чем быстрее, тем лучше.

Наари кивнула, но прежде, чем Кива успела сказать еще что-либо, Джарен с громким криком отпрыгнул от лабораторного стола.

– Что за… – Он умолк на полуслове и смущенно рассмеялся при виде темно-серой кошки, которая вылезла из своего укрытия в шкафу с лекарствами и потерлась о его ногу. – Ну привет. А что это за кошка?

Киве пришлось поджать губы, чтобы не рассмеяться. Судя по тому, как Джарен подскочил, не одна Кива отличается пугливостью.

– Это Л-Л-Лапка. – Типп указал на белые лапки кошки, объясняя ее имя.

Джарен протянул ладонь к животному, и все веселье Кивы как рукой сняло.

– Осторожно, она вредная, – предупредила Кива.

В глазах у Джарена заплясали искры:

– Кошка твоя, получается?

Типп хихикнул, Наари прыснула, и Кива смерила всех троих мрачным взглядом.

– А ты ее еще н-не видел? – сдерживая смех, спросил Типп.

Джарен подступил на шаг ближе к столу, и на этот раз Кива не стала его предупреждать, а наоборот, отступила от кошки подальше, на безопасное расстояние.

– Замечал на территории, – ответил Джарен Типпу, – но подумал, что она просто приходит и уходит, когда ей вздумается.

Типп покачал головой.

– Она здесь ц-целую вечность живет. Даже дольше меня. – Он показал на место, где у кошки должен был быть хвост, вместо которого торчал один лишь обрубок. – Глянь. Она потеряла хвост, когда меня т-только привезли. Ей его во время м-мятежа прищемили д-дверью.

– Ай, – Джарен поморщился, как от боли.

– Киве п-пришлось ее подлатать, – продолжал рассказывать Типп. Казалось, его усталость исчезла, как только он вступил на дорожку воспоминаний.

– Ты и животных тоже лечишь? – Джарен удивленно приподнял брови. – Какая многогранная девушка.

– Вот только благодарности от нее не дождешься, – съязвила Кива, хотя сердце ее дрогнуло от его похвалы. – Она и до этого случая была сущим дьяволенком, а уж после и вовсе меня возненавидела. Стоит мне только близко подойти, как она тут же пытается до смерти меня расцарапать.

– А. – Улыбка сползла с лица Джарена: кажется, до него все же дошло, о чем предупреждала Кива. По крайней мере, так ей показалось – всего на мгновение, пока Джарен снова не потянулся к пушистой шерстке.

– Нет, не надо… – начала была Кива, но тут же замолкла, потому что Лапка вместо того, чтобы явить свою злую натуру, внезапно изогнулась и, оглушительно мурча, ткнулась в ладонь Джарена. – Предательница, – пробормотала Кива себе под нос.

Джарен ослепительно ей улыбнулся:

– Я ко всем вредным существам подход…

– Лучше не продолжай, если тебе жизнь дорога, – перебила Кива, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

Типп снова рассмеялся, но потом его смех перерос в зевок, да такой широкий, что Кива услышала, как хрустнула его челюсть. Прищурившись, она ткнула в Типпа пальцем:

– Ты – в кровать.

Затем повернулась к Джарену и так же резко велела:

– Ты – проверь, чтобы он не заснул по пути.

Джарен тихо усмехнулся, словно знал, что она не хочет оставаться с ним наедине. Конечно, с ними по-прежнему была бы Наари, но все же. Кива не скрывала, что избегает его общества. Он просто не понимал ее намеков, что она больше не может – и не станет – ни к кому привязываться в Залиндове, даже если речь идет всего лишь о дружбе.

– До встречи, Лапка. – Джарен напоследок почесал кошке подбородок и, оттолкнувшись от стола, направился к Типпу, который как раз сполз на пол.

– Увидимся з-завтра, Кива! – помахал Типп Киве, пока Джарен вел его к выходу из лазарета. Перед самой дверью Джарен обернулся через плечо и, улыбнувшись Киве, вышел.

Наари, впрочем, осталась. Когда Кива взглянула на нее, женщина спросила:

– Ты сегодня в спальном корпусе ночуешь? – Кива кивнула, и Наари продолжила: – Тогда я подожду, пока ты закончишь.

Кива с удивлением обнаружила, что не боится, а наоборот, может вздохнуть с облегчением, но постаралась не придавать этому значения. Остальные надзиратели до сих пор буйствовали больше обычного, особенно по ночам. Присутствие Наари убережет Киву от их внимания.

– Спасибо, – прохрипела Кива.

В ответ Наари проронила:

– Я заметила, как ты смотрела на меня и Джарена.

Хотелось бы Киве сказать, что она не понимает, о чем речь.

– Меня это не касается, – пробормотала Кива, протянув руку Лапке и тут же ее отдернув, когда этот демоненок с шипением попятился обратно в свое укрытие.

– Ты права, не касается, – согласилась Наари. – Но я все равно обязана сказать, что никогда бы не стала вступать в непристойные отношения с людьми под моим надзором.

У Кивы камень с души упал, хотя мысленно она себя за это и отругала. Какое ей дело до того, какие там отношения у Наари с Джареном – пристойные или нет? Правильно, пыталась она убедить себя, – никакого.

– А вы… серьезно относитесь к работе, – произнесла Кива: ей отчаянно требовалось что-нибудь ответить. – Я это очень ценю, и думаю, любой заключенный сказал бы вам то же самое.

Наари наклонила голову, коротко стриженные волосы и нефритовая сережка блеснули в свете люминиевых ламп.

– Ты меня интригуешь.

– Я… что?

– Я здесь дежурю уже не первый месяц, – Наари обвела рукой лазарет. – И видела, как ты общаешься с другими. Если не считать Типпа и в редких случаях Мота с Грендель, ты почти всех сторонишься.

Кива смотрела на Наари, широко раскрыв глаза. Удивляло не только то, что надзирательница за ней наблюдала, но и что ей были известны имена других заключенных. Обычно надзиратели называли человека по профессии, или по каким-то внешним чертам, или же по идентификационному номеру, если могли его прочитать.

– Почему ты никого к себе не подпускаешь? – продолжала Наари. В ее голосе слышалось неподдельное любопытство. – Джарен кажется на удивление хорошим юношей. По-моему, он заслуживает твоего внимания.

– Вряд ли за тридцать три дня знакомства можно судить об этом наверняка, – ответила Кива. Чтобы отвлечься, она подняла открытую склянку и принялась искать пробку.

Глаза Наари сверкнули.

– Значит, ты считала дни?

Кива мысленно выругалась, но вслух произнесла только:

– Я говорю приблизительно.

– «Приблизительно» – это «тридцать». Или «месяц». Или «несколько недель». – На темнокожем лице Наари блеснула улыбка. – «Тридцать три» – это точное число.

– Знаете что? – Кива наконец нашла пробку и воткнула ее в горлышко склянки куда глубже, чем требовалось. – Я тут в принципе справлюсь, так что можете идти, если хотите.

Наари засмеялась – грудным, глубоким, почти сиплым смехом.

– Давай ты лучше скажешь, что тебе еще перед уходом надо сделать, а я тебе помогу.

У Кивы в голове что-то перемкнуло, и она смогла только прохрипеть:

– Что?

– У меня есть две руки и две ноги. – Наари подняла левую руку, прикрытую перчаткой, и добавила: – И эта рука – не украшение. Дай мне задание, и я его выполню.

Кива была настолько потрясена, что даже ответить ничего не могла, пока Наари ее не поторопила:

– Давай, лекарь, я не могу ждать всю ночь. Хочу успеть добраться до Васкина, пока трактирщик еще подает выпивку.

Васкин был ближайшим городом к Залиндову и находился всего в десяти минутах конной езды, так что надзиратели нередко заезжали туда после смены, чтобы выпустить пар. Некоторые даже там жили, особенно если у них имелись семьи – все-таки тюремные казармы мало подходили для партнеров надзирателей и их детей. Киве было любопытно, живет Наари снаружи тюрьмы или внутри, но спрашивать что-то столь личное она не решилась. Вместо этого, увидев вызывающий взгляд надзирательницы, Кива отбросила в сторону тревогу и приняла ее предложение.

– Хорошо, – ответила она, тщетно пытаясь скрыть настороженность. Затем расправила плечи и уже с большей уверенностью перечислила, что нужно сделать до прихода Олиши и Нергала. К ее удивлению, Наари кивнула и закатала рукава.

До самой ночи они работали бок о бок – лекарь и надзиратель, и постепенно грань, разделяющая их, размывалась, а может, подумалось Киве, и вовсе начала исчезать.

Глава пятнадцатая

На утро два дня спустя на небе собрались дождевые тучи, но Кива твердо решила: сегодня она начнет искать причину болезни, и ничто ее не остановит.

Позапрошлой ночью, когда она покинула компанию Наари – или, точнее, когда Наари покинула Киву, доведя ту до корпуса – янтарноглазая женщина вновь пообещала как можно скорее поговорить с Руком. И действительно, на следующее утро надзирательница уже ждала в лазарете с новостями, что смотритель разрешил ей провести Киву через ворота. К сожалению, вчера новые пациенты отняли все Кивино время и внимание, но сегодня она предусмотрительно поменялась с Олишей и Нергалом сменами, чтобы вместе с Наари исследовать каменоломню.

Быстро заглянув к пациентам на карантине и проверив, чтобы у Тильды, чье состояние до сих пор оставляло желать лучшего, не образовывались пролежни, Кива встретилась с Наари у входа в лазарет. Надзирательница была как обычно одета в черную кожу, но с собой она несла небольшой заплечный мешок, вместо двух мечей на спине оставила лишь один на поясе, а через плечо перекинула арбалет.

Кива внутренне содрогнулась при виде нового оружия, хотя и знала, что без него надзирателям нельзя выходить за ворота. Хотя внешние рабочие зоны и окружала вторая стена, заключенные все равно могли решиться на побег, и дальнобойные арбалеты служили лишним напоминанием, что делать этого не стоит. Кива была не глупа и знала, что сбежать не получится. По крайней мере, без помощи.

Береги себя.

Не дай ей умереть.

Мы идем.

– Сначала собираемся в каменоломню? – спросила Наари, увидев Киву.

– Как и планировали, – подтвердила она.

Кивнув, надзирательница двинулась в путь.

Типп тоже хотел пойти, однако Кива боялась искушать судьбу со смотрителем. У них не было ни одной весомой причины брать с собой Типпа, так что ей пришлось придумать ему задание на время ее отсутствия. Задание было важным – по возвращению Киве понадобится то, за чем она послала Типпа, – но не из приятных. Впрочем, Типп по-ребячьи обрадовался, словно Кива разом вручила ему подарки на день рождения и Ильмас. Иногда Кива совсем забывала, что Типпу еще одиннадцать лет.

До самых ворот и Наари, и Кива шли молча. Когда они миновали псарни и достигли центральных казарм, заморосил дождь, и под его ледяными каплями Кива задрожала. Она давным-давно научилась терпеть кусачий холод, ведь из одежды у заключенных были только рубаха и штаны, но зимних морозов Кива всегда боялась. Ей еще повезло: в отличие от многих других заключенных, она работала в помещении, но все же холод оставался холодом.

Когда дождь зарядил сильнее, Наари залезла в свой мешок и, достав оттуда брезентовое пончо, сунула его Киве:

– Держи.

Руки у Кивы задеревенели, но не от холода, а от удивления. Взяв пончо, она молча уставилась на него.

– Надень, пока насквозь не промокла, – велела Наари, как будто разговаривала с идиоткой.

Кива чисто рефлекторно исполнила приказ. Пончо оказалось тяжелым, но оно защищало от дождя, и, укрывшись, Кива мигом почувствовала, как тепло, заточенное в тканевой ловушке, наполняет тело. А когда она накинула на темные волосы капюшон, то и вовсе чуть не застонала от перемены температуры.

– Не хватало нам еще, чтобы ты заболела, – объяснила Наари прежде, чем Кива успела ее поблагодарить. – Олиша с Нергалом совсем непутевые. Если кто и может остановить эту болезнь, пока мы все не умерли, так это ты.

Это все объясняло, хотя Киве подумалось, что навряд ли бы Наари взяла с собой пончо только поэтому. Кожаная броня надзирательницы защищала ее от любой непогоды, и, что бы Наари ни говорила, она не обязана была нести что-то и для Кивы. И все же принесла.

Возможно, в другом месте, в другое время они стали бы друзьями. Даже здесь у Кивы начало складываться впечатление, что они друзья, хотя она гнала его прочь: слишком хорошо ей было известно, насколько опасны подобные мысли. Надзиратели постоянно приходили и уходили, и, может, уже скоро Наари попрощается с тюрьмой, как и многие до нее.

Как только они обогнули приемный блок, перед ними предстали железные ворота, вырубленные в известняковых стенах, которые окружали территорию тюрьмы. Через вход проходили рельсы для дрезин, внутри стен ведущие к складу люминия и фабрике по сбору урожая, а снаружи – к лесному складу, фермам и каменоломне. Под конец каждого дня рабочие нагружали тележки и вместе с добычей возвращались на внутреннюю территорию, однако сейчас рельсы представляли собой не более чем путеводную нить к тому, что искали Кива и Наари.

Наари помахала надзирателям на башне и не останавливаясь вышла наружу, и Кива, несмотря на взвинченность, поспешила за ней следом.

За десять лет в Залиндове Кива всего несколько раз бывала за воротами: когда приходилось лечить пациентов, которые не дотянули бы до лазарета. И каждый раз она испытывала то же, что и сейчас: трепет от нахождения вне внутренней стены, так близко к свободе и одновременно так далеко.

Интересно, где ее семья? Когда мятежники спасут ее? Но Кива отбросила эти мысли: все равно она не могла ничего поделать и ничего ускорить. Сегодня перед ней стояла одна цель, и ради нее она выложится на полную.

– Надзирательница Арелл, можно вас?

Кива с Наари замерли при звуке голоса смотрителя Рука, который невозможно было не узнать даже сквозь шум дождя. Повернувшись, они обе увидели, как он прошел вслед за ними через ворота, не обращая ни малейшего внимания на капли воды, отскакивающие от кожаной формы.

Пока Кива гадала, зачем он здесь, смотритель дернул головой в сторону конюшни, расположившейся прямо рядом со входом в тюрьму, призывая Киву и Наари следовать за ним. Внутри стоял оглушительный шум от барабанящего по крыше дождя и резко пахло соломой и лошадьми.

– Стой здесь, – приказал Рук Киве и, кинув на Наари проницательный взгляд, отошел в дальний угол конюшни, по-прежнему держа Киву в поле зрения – и в пределах досягаемости арбалета – но достаточно далеко, чтобы она ни слова не услышала.

Киву разбирало любопытство, но читать по губам она не умела, так что она со вздохом прислонилась к ближайшей двери в денник и погладила морду мокрой лошади, которая вылезла проверить, что происходит. Судя по липкой грязи на ее гриве, еще недавно лошадь была в пути – возможно, везла гонца с очередным посланием от королей, которые последнее время то и дело донимали смотрителя. Это бы объяснило мрачный взгляд, не сходящий с его лица, пока он разговаривал с Наари. Надзирательница же в свою очередь стояла, скрестив руки на груди, и чуть ли не зевала от скуки.

Осмотрев конюшню, Кива увидела еще несколько лошадей и пустые денники между ними. Сбоку от нее стояла одинокая карета, которая, кажется, принадлежала смотрителю – Кива видела, как он приезжал и уезжал на ней из Залиндова, пусть и всего пару раз. Рук редко покидал тюрьму. Точь-в-точь король, что лишь изредка покидает собственное королевство.

– Эй!

Кива отвернулась от кареты и, нахмурившись, поглядела на лошадь, пихавшую ее мордой в плечо.

– Эй, Кива! Внизу.

Она заглянула за дверь в денник и с удивлением обнаружила, что у передних ног лошади, скрючившись, сидит конюх Разз. Немолодой мужчина был весь в длинных блестящих конских волосах, а в руках держал щетку – судя по всему, Разз чистил лошадь и, когда смотритель с Наари и Кивой зашли в конюшню, решил не показываться им на глаза.

Кива плохо знала Разза. Пожалуй, можно даже сказать, что она всячески его избегала, ведь, перекинься они хоть парой слов, и им обоим грозила бы смерть. И если Кива еще готова была рискнуть ради желаемого, то Разз… Раз не был ни заключенным, ни надзирателем, и хотя он начал работать в Залиндове гораздо раньше, чем сюда привезли Киву, терять ему было всяко больше, чем ей.

Разз был Кивиной ниточкой во внешний мир. Десять лет назад к нему заехала беременная жена и у нее начались преждевременные схватки. Если бы не отец Кивы, потеряли бы обоих: и мать, и ребенка. В благодарность Разз предложил передавать записки: он прекрасно знал, насколько худо обстояло дело со связью в Залиндове.

Фаран Меридан был умным человеком. Чтобы скрыть содержание записок от излишне любопытных глаз, он использовал специальный побуквенный шифр, который шутки ради изобрели его дети и который наизусть знала вся семья. Так у них появилась связь с внешним миром, а потом Разз продолжил передавать записки и Киве.

Несмотря на всю доброту конюха, в обратную сторону передавать послания было сложно. По пальцам можно было пересчитать случаи, когда риск того стоил, тем более что конюшня, в которой работал Разз, лежала за известняковой стеной. Лишь дважды удалось Киве отослать послания наружу: первый раз с двумя словами – «Отец мертв», второй с четырьмя – «Я теперь тюремный лекарь».

Ее семья присылала письма куда чаще, хотя они не всегда приходились Киве по душе. Тем не менее Разз всякий раз осторожно переправлял их за стену, пряча записки в одежде новоприбывших заключенных, пока помогал надзирателям выводить их из фургонов. Он знал, что первым делом новых узников отправят в лазарет и заставят раздеваться. Конечно, это было опасно, но пока их уловку никто не раскрыл. Возможно, потому что обычно они старались не рисковать – по крайней мере до сегодняшнего дня. Кива совершенно не понимала, почему вдруг Разз решил с ней заговорить, тем более что Наари с Руком стояли совсем неподалеку.

– У меня тут кое-что для тебя есть, – еле расслышала Кива голос Разза за звуком дождя.

Она старалась даже не двигаться, пока Разз не достал испещренную грязью записку и не протянул ее Киве.

Та быстро оглянулась на смотрителя с Наари. Только убедившись, что они до сих пор разгоряченно о чем-то спорят, Кива нырнула под голову лошади, прячась от их глаз, и через створку потянулась к бумажке в руках Разза.

С бешено колотящимся сердцем она прочитала зашифрованное послание, написанное знакомыми закорючками сестры; в душе ее царили одновременно волнение от того, что ее может ждать, и надежда, что помощь уже на подходе. Но потом до нее дошел смысл написанных слов.

Не дай ей умереть.

Мы идем.

Они написали то же самое, что и в прошлый раз.

Точно то же самое.

На глаза Киве навернулись злые слезы. От нахлынувших гнева и отчаяния она смяла записку в кулаке. Но потом верх взяло безрассудство, и Кива, расправив бумажку и проведя рукой по грязной лошадиной гриве, прижала указательный палец между строчек, выведенных сестрой.

– Ты что делаешь? – встревоженно прошипел Разз.

Кива не ответила, лишь снова взглянула на Рука и Наари, молясь, чтобы лошадь не двинулась и они не увидели, что она делает.

Буква за буквой, она остервенело выводила грязью собственное зашифрованное послание – самое длинное за свою жизнь.

«Она больна.

Я вместо нее в Ордалиях.

Спасение – когда???»

Быстро, быстро, она свернула грязную записку и сунула ее обратно Раззу.

– Кива, я не могу…

– Пожалуйста, – прошептала Кива. Губы ее едва шевелились: Рук и Наари наконец договорили и уже шли в ее сторону. Даже дождь поутих, словно он помог чем мог и теперь сходил на нет. – Пожалуйста.

Разз ответил ей покорным вздохом, но на душе у Кивы полегчало. Разз возьмет записку с собой в Васкин и отошлет ее Кивиной семье. И тогда… тогда она наконец получит хоть какие-то ответы.

Смотритель подходил все ближе, по лбу Кивы скатилась капля нервного пота, однако Рук, даже не взглянув в ее сторону, прошел мимо и вышел из конюшни. Кива повернулась к Наари. Та внимательно за ней наблюдала, словно насквозь видела ее натянутые нервы, и Кива заставила себя расслабиться. Но, похоже, все было напрасно, потому что надзирательница спросила:

– И как зовут твоего друга?

Киву накрыло паникой, разум буквально кричал, что надо быстро что-нибудь придумать, объяснить, что она понятия не имеет, о чем Наари говорит, что до этого дня она в жизни не встречала Разза. Но не успела Кива сказать хоть слово, как надзирательница протянула руку и погладила лошадиную морду. У Кивы перехватило дыхание от осознания своей ошибки.

– Э, да. Она чудесная, – прохрипела она. Она даже не знала, кобыла это или жеребец. Почувствовав грязь на руке – грязь, которой она написала записку – Кива подняла ладонь и добавила: – Но грязная. Ее бы почистить.

– Ты вся перепачкалась, – заметила Наари. Затем тряхнула головой и произнесла: – Пойдем, пока дождь снова не зарядил. – Едва слышно добавила: – Или пока Рук не передумал нас отпускать.

Кива удивленно моргнула. Только сейчас до нее дошло, что, по-видимому, смотритель спорил с Наари по поводу их сегодняшнего дела. Наверное, ей стоило поговорить с Руком самой, поделиться, как беспокоит ее распространение болезни. Но тогда ей бы не представился случай написать семье. Впрочем, если Наари готова вступиться за Киву, то Кива не станет ей мешать.

Кива не смела обернуться и взглянуть на Разза, пока они выходили из конюшни. Оставалось лишь надеяться, что он пошлет записку как можно скорее, и что ее семья ответит так же быстро. Надеяться, что они поймут, как нужна ей помощь. Надеяться, что они придут.

Глава шестнадцатая

Дождь совсем затих, пока они шли к каменоломне мимо огородов и пшеничных полей, но снова начал накрапывать, когда они проходили мимо свиней и птиц. Киве стоило огромных усилий не осмотреть все эти места сразу, но она напомнила себе о плане. Начинать надо было с начала и оттуда уже методично переходить к следующим возможным источникам заражения.

Они шли и шли, мимо ферм и полей, не говоря ни слова. Только когда они поравнялись с восточной стеной, на которую Кива должна была перепрыгнуть во время Ордалии воздухом, Наари нарушила молчание.

– Я слышала, ты встречалась с принцессой после первого испытания. Что она тебе сказала?

Кива поразмыслила, как ответить, и решила, что Миррин не сказала ничего, что могло бы навлечь на них с Кивой беду – кроме, конечно, амулета.

– Мне кажется, по большей части ей просто было любопытно, кто я такая и зачем выступила вместо Тильды.

– И все?

– Судя по всему, я напомнила принцессе ее девушку, – поделилась Кива. – Она сказала, я обладаю такой же силой духа. Не знаю, наверное, она хотела сделать мне комплимент? – Кива пожала плечами. – Если честно, у меня в тот момент все так болело, что даже несмотря на маковое молоко я не до конца поняла, что она за человек.

Наари повернулась к Киве:

– У принцессы Миррин есть девушка?

Кива снова пожала плечами.

– Она сказала, что есть. – Она пригляделась к надзирательнице и добавила: – Вы ведь не из тех фанатиков, которые одержимы королевской семьей?

– Нет, конечно, – нахмурилась Наари. – Просто удивилась.

– Что она с кем-то встречается?

Молчание Наари говорило само за себя.

Кива фыркнула от смеха, однако тотчас вспомнила, с кем говорит, и притворилась, что закашлялась. И тут же пожалела об этом, потому что звук вышел отвратительный. Хорошо, что никто этого не слышал, особенно Джарен.

– Что смешного? – осведомилась Наари, тем самым доказывая, что попытка замаскировать смех под кашель не удалась.

– Просто… – Кива затихла, размышляя, как бы помягче выразить свои мысли женщине, до зубов вооруженной смертельным оружием. – Король с королевой вряд ли сообщают всему королевству о том, встречаются их дети с кем-нибудь или нет. Вот если бы Миррин была обручена, тогда да, об этом бы сразу объявили. Но о том, что у нее есть девушка? – Кива покачала головой. – Извините, но почему вас так удивило, что вы об этом не знали?

И снова Наари промолчала. Однако затем…

– А за твое спасение, по всей видимости, стоит благодарить наследного принца.

Кива скривилась:

– Не хочу о нем говорить.

– Я слышала, он красавец, – проронила Наари.

Кива чуть не запнулась о собственную ногу.

– Мы что, серьезно сейчас об этом?

– Просто подумалось, что многие мечтают выйти замуж за принца.

– Замуж… за… – бессвязно прохрипела Кива, не в силах даже повторить эти слова. – Вы с ума сошли? Хуже и не придумаешь! – Особенно когда речь идет о таком подонке, как Деверик. Кива пробыла в одном помещении с ним всего несколько минут, но ей захотелось чем-нибудь в него кинуть, и плевать, спас он ее или нет.

То ли над Кивиными словами, то ли над выражением ее лица, но надзирательница рассмеялась.

– Тогда о чем мечтаешь ты, лекарь?

– У меня имя есть, знаете ли.

– Знаю.

Кива вздохнула.

– Я много о чем мечтаю. И много чего страшусь. Только время покажет, каким путем пойдет моя жизнь.

На мгновение воцарилась тяжелая тишина. Затем Наари тихо сказала:

– Ты мудра для своих лет, Кива Меридан.

«Ты мудра не по годам, мышонок».

У Кивы в горле встал комок: ответ Наари всколыхнул воспоминания о словах отца, которые он говорил Киве всякий раз, когда она придумывала новое лекарство или метод лечения, который он даже не рассматривал. «У нашей Кивы светлая голова!» – подхватывала за ним мать, гордо улыбаясь дочери и рассказывая о ней каждому, кто готов был слушать.

Слезы обожгли Киве глаза, но она их сморгнула: дождь прекратился, так что спрятать плач бы не вышло. Она взглянула вперед, чтобы прикинуть, сколько еще идти, и с облегчением увидела по правую руку заброшенную каменоломню. Значит, их цель лежит прямо перед ними.

Кива никогда не бывала на заброшенной каменоломне. Ресурсы в ней истощились за несколько лет до того, как Киву привезли в Залиндов, и рабочие перебрались севернее, в карьер, куда Кива с Наари сейчас и направлялись. До Кивы доходили слухи, что заброшенная каменоломня была меньше, однако работавших на ней заключенных заставляли копать глубже, и из-за этого несколько раз происходили обвалы, забравшие множество жизней. На новой каменоломне обвалы тоже случались, но не так часто.

– С чего хочешь начать? – спросила Наари, когда до их ушей донеслись звуки бьющихся о камни молотков и зубил. Надзирательница указала на сумку Кивы: – Каменоломня огромная. Ты уже знаешь, откуда будешь брать образцы?

– Надо найти место, где больше всего рабочих, куда многие из них могут приходить или где они проводят большую часть времени.

Наари ответила сухо:

– Ты это только сейчас придумала.

Это был не вопрос, так что Кива не стала отвечать, хотя щеки чуть-чуть и обожгло.

– Сюда, – указала Кива, когда они дошли до конца путей. Здесь громоздились пустые дрезины, ждущие, пока заключенные сложат в них свою добычу и под конец смены оттолкают на склад. Работа была тяжелая и выматывала и тело, и душу. Каменоломы в Залиндове, как и тоннельщики, обычно долго не протягивали.

Над каменоломней высилась только одна сторожевая башня, но на земле хватало других надзирателей, которые следили за работой заключенных и поддерживали их мотивацию хлыстами и палками. Хуже всех был надсмотрщик каменоломни, Харлоу. Он стоял у подножья башни и хмуро следил за Наари и Кивой, пока те приближались.

– Я слыхал, что вы притти должны, – жуя с открытым ртом, произнес Харлоу, а потом выплюнул комок черной жвачки прямо к ногам Кивы, так близко, что у нее проскользнула мысль, а не пытался ли он попасть. Она бы не удивилась. Хотя если бы он попал, вряд ли бы она стала в очередной раз помогать ему с его хронической венерической сыпью. Хорошему человеку Кива в жизни бы такой болезни не пожелала и искренне наслаждалась тем, что прописывает Харлоу лекарства, от которых промежность у него болела и горела огнем, и всякий раз вовремя забывала о средстве, которое вылечило бы его за считанные мгновения.

Хотя, возможно, ему стоило попасть. Он бы поступил куда хуже, узнай, что последнее выданное Кивой лекарство только усиливает симптомы, из-за чего он еще долго не сможет принимать участие в утехах, где эту болезнь и подцепил.

И поделом крысе.

– Мы вам не помешаем, – холодно уверила его Наари.

– Уж будьте любезны, – ответил Харлоу. – И рабочих моих тоже не отвлекать. Я им плачу не за то, чтоб они отлынивали. – Он внезапно рассмеялся: ухватился одной рукой за живот, выгнул спину и раскатисто заржал. – «Плачу»! Ха! Ага, щас!

Кива переглянулась с Наари и прочитала на ее лице такое же отвращение.

– Мы ненадолго, – снова заверила Наари, хотя Кива не была уверена, кого именно: Харлоу или Киву.

– Да можете шляться тут сколько угодно, только не по самой каменоломне, – отмахнулся Харлоу. Затем, осмотрев их обеих, облизнулся. – А вот в мою каменоломню можете захаживать, когда захотите. Кстати, а чего б нам…

– Мы ненадолго, – твердо повторила Наари, брезгливо поджав губы. Развернувшись на каблуках, она взглядом велела Киве следовать за ней и целеустремленно двинулась прочь от Харлоу. Когда они поднялись к краю каменоломни, Кива оглянулась в последний раз и увидела, как отвратительный надсмотрщик почесал пах. Она закусила губу, чтобы не рассмеяться.

– Свинья, – высказалась Наари. Она остановилась и оглядела многослойный вид, как будто рябью уходящий вдаль.

– Он хуже свиньи, – ответила Кива. На мгновение засомневавшись, она тихо добавила: – Но если вас это успокоит, то сейчас, пока мы говорим, он молча страдает.

Наари непонимающе взглянула на Киву, и та рассказала о болезни Харлоу и новом лекарстве, которое она ему прописала. Надзирательница смеялась так сильно, что на глазах у нее выступили слезы.

– Надо запомнить, что с тобой лучше не ссориться, – проговорила наконец Наари сквозь смешки.

– Он это заслужил, – заметила Кива.

– Это верно, – согласилась Наари. Она обвела рукой пейзаж перед ними и проговорила: – Не хочу, чтоб он пришел и снова начал нас донимать, так что куда дальше?

Кива задумалась, прикусив изнутри щеку. Верхние слои карьера уже разработали, так что вниз от их ног тянулся высокий – и отвесный – склон, у подножья которого заключенные выдалбливали нижние слои карьера. Земля здесь была сухого серого цвета, но время от времени в ней вспыхивал свет – это блестел люминиум, пронизывающий камни.

– Может, просто спустимся вниз, ко дну, а когда подойдем к каменоломам, я поищу, где взять образцы? – в конце концов предложила Кива.

Наари уверенно двинулась вниз по склону, а вот Кива ступала куда осторожнее. Спуск казался достаточно широким даже для тележки, но стоит ей наступить на камень и подвернуть ногу – и дела плохи. В отличие от Наари, Кива не могла похвастаться ни силой, ни натренированностью: жизнь в заточении не позволяла особо заниматься физической подготовкой. Конечно, рабочих это не касалось: они работали в столь суровых условиях, что не могли не развить мускулатуру. Либо мускулы, либо смерть. К тому же в итоге они все равно умирали.

И Джарен тоже умрет.

Кива отогнала от себя эту мысль. С первого взгляда на Джарена она знала, что его отправят на каторжные работы, которые станут его погибелью. Они ничего не могли с этим сделать, так что и терзаться об этом смысла не было. Залиндов жесток, всегда таким был и всегда таким будет.

Но впервые за многие годы Киве хотелось предотвратить неизбежное.

– Ты притихла.

Кива резко взметнула голову:

– Просто внимательно смотрю под ноги.

Наари не стала с ней спорить, хотя было ясно, что ей известно о раздиравших Киву мыслях. Впрочем, вскоре стало так шумно, что они все равно почти друг друга не слышали. Грохот молотков, колотящих по скале, и кирок, разбивающих камни, эхом отдавался у них в ушах.

Карьер был огромный, и, соответственно, сюда распределяли куда больше заключенных, чем в другие места. Здесь всегда работало свыше семи сотен каменоломов – правда, большинство из них умирало в течение года. Но на эту каторгу ссылали в первую очередь не из-за масштабов карьера, а из-за люминия, который играл важную роль в энергетике, освещении, а также в строительстве и жизнедеятельности королевств. Чем больше на каменоломне было работников, тем быстрее они добывали люминий. Потом его перевозили на склад во внутренних стенах тюрьмы, где еще триста работников обрабатывали минерал и подготавливали его к отправке в страны Вендерола.

Хорошо отлаженный механизм, который питали жизни – и смерти – заключенных.

Когда Кива и Наари дошли до первых рабочих в серых одеждах и внимательно следивших за ними надзирателей, к лязгу инструментов добавился резкий запах пота и крови вперемешку с меловым привкусом каменоломной пыли. Несколько человек взглянули на девушек, но останавливать их никто не стал. У покрытых грязью заключенных не оставалось сил на любопытство, а надзиратели пристально наблюдали за своими подопечными, держа плеть наизготовку на случай, если кто-нибудь вдруг расслабится.

В сердце Кивы полыхнуло негодование, но она напомнила себе, что пришла сюда с единственной целью: собрать образцы. Если она разберется, откуда взялась болезнь, то спасет этих рабочих от преждевременной смерти – или, по крайней мере, оттянет ее.

Пока они шли через нижние слои карьера, Кива периодически останавливала Наари, если видела места, рядом с которыми заключенные бывали чаще всего. Образцы она соскабливала в принесенные с собой колбочки. В основном Кива искала лужи с застоявшейся водой и болотца слякоти с примесью карьерных минералов, в которых виднелись следы заключенных или которые прятались в каменистых трещинах рядом с местами, где они работали.

Она только собиралась сказать Наари, что взяла достаточно образцов и готова идти, когда ее перебил презрительный голос.

– Так, так, так, к нам что, залиндовская сука пожаловала?

Кива с одеревеневшей спиной повернулась и увидела Кресту. Лицо рыжеволосой женщины было перепачкано карьерной пылью, и под люминиевым гримом вытатуированная на ее коже змея казалась почти живой.

В последнюю их встречу Креста угрожала жизни Типпа. Пока что свою часть сделки Кива выполняла, однако взгляд, которым смерила ее Креста, напомнил, что предстоит еще немало работы. Залиндовские мятежники не успокоятся, пока их королева не окажется на свободе – и, вероятно, они вместе с ней.

Кива почувствовала, как по позвоночнику пробежали мурашки. Она не задумывалась о том, что случится, когда мятежники придут за Тильдой. Они ведь освободят и других заключенных? Других… например, Кресту?

Кива прогнала эту мысль, решив, что это не ее проблема. У нее и так слишком много забот, чтобы беспокоиться еще и о нравственных последствиях подобного решения.

– Что-то не так? – подшагнула Наари.

– О, да ты с сиделкой пришла? – ухмыльнулась Креста. При виде Наари она сжала пальцы на кирке, но больше не выявила ни тени страха. – Ну и как тебе работается в твоем замке, пока мы тут горбатимся?

Кива не могла поверить своим глазам: Кресте хватило смелости мало того, что унизить Наари, так еще и начать грызться с Кивой прямо при надзирателе. С другой стороны, Креста всегда была такой: она вечно делала, что вздумается, и выбиралась сухой из воды.

– Едва ли можно назвать лазарет замком, – флегматично заметила Кива, – но, наверное, все зависит от того, с какой точки зрения посмотреть. – Она решительно отвернулась от Кресты и пошла в обратную сторону, кинув Наари через плечо: – Я со всем закончила. Пойдем.

– Неужели снова сбегаешь, потаскуха лекарская? Как всегда? – крикнула ей вслед Креста. – Ты уж ко второму испытанию храбрости наскреби где-нибудь. Пригодится!

Кива не стала даже реагировать на кудахтанье Кресты: почему-то она была уверена, что, если обернется, то увидит в глазах рыжеволосой опасный огонек. Несмотря на показное презрение, Кресте прекрасно было известно, что жизнь Тильды зависела от того, пройдет Кива Ордалии или нет.

– Не расскажешь, что только что произошло? – поинтересовалась Наари, когда они оказались вне досягаемости ушей Кресты.

– Не расскажете, почему вы ее не наказали? – в тон ей переспросила Кива.

Наари ответила не сразу, но в конце концов проговорила:

– А ты хотела, чтобы я ее наказала?

Кива вздохнула и закинула сумку с образцами повыше на плечо.

– Нет. Неважно.

– Ты не ответила на мой вопрос.

Кива долго молчала, размышляя над ответом. Только когда они вышли из каменоломни и пошли по путям в сторону тюремных ворот, она наконец заговорила:

– Я представляю собой все, что Креста ненавидит в Залиндове, – объяснила Кива. – Она считает, что я делаю то, что мне велят, всегда, когда мне велят. И это правда. – Потому что Киве, в отличие от Кресты, была еще дорога жизнь; она знала, что только повиновение позволит ей продержаться на этой стороне вечного мира подольше. Кива вступила в игру, давным-давно решив, что лучше пожертвует душой, но спасет себе жизнь. Другие заключенные ее за это презирали. Особенно мятежники. Но Кива до сих пор дышала, а многие из них уже мертвы.

– Метки, – предположила Наари.

– Помимо всего прочего, – согласилась Кива. – А еще я спасла ее, когда она только приехала.

– Обычно люди за это благодарят, – после недолгого озадаченного молчания высказалась Наари.

– Если только они не хотели умереть.

В воцарившейся гнетущей тишине Кива вспомнила, как Креста пыталась убить себя в первые недели пребывания в Залиндове – она вскрыла себе вены стеклянным осколком. Если бы Кива быстро не среагировала, эта гневная рыжеволосая девица бы умерла. Кива сама того не желая разожгла в груди Кресты огонь, убедив ту, что она сильная и переживет что угодно, и что она обязана найти причину жить.

И Креста последовала ее совету: она сплотила тюремных мятежников и решила, что ее новая цель в жизни – навести как можно больше шороху, как среди надзирателей, так и заключенных.

– А ты умеешь заводить друзей, я смотрю, – заметила Наари сухо, отчего Кива невольно фыркнула.

– Уж в этом-то у меня точно талант, – так же сухо ответила Кива.

Пока они шли обратно к воротам, Кива заметила закравшуюся на лицо надзирательницы улыбку и задумалась: а может, на самом деле Наари не такой уж и плохой человек? Но от одной мысли об этом у Кивы внутри все сжалось, и она отказалась думать об этом дальше. Вместо этого она начала размышлять о том, как по возвращении в лазарет будет испытывать образцы, стараясь отвлечь себя от надвигающегося испытания и нависшей над ее головой угрозой смерти.

Глава семнадцатая

– Как у в-в-вас все прошло?

Кива и Наари едва успели переступить порог лазарета, как к ним нетерпеливо подскочил Типп.

– Для начала мне хватит, – Кива похлопала по сумке. – А как у тебя все прошло?

– Несколько штук п-поймал! – Типп указал на пол рядом с лабораторным столом, где стоял круглый загончик, который он собрал из подручных материалов.

– Несколько это сколько? – проследовала за ним Кива.

– Пять, – ответил Типп. – Но Грендель с-сказала, что видела целое гнездо рядом с крематорием, так что я п-поймаю еще сколько нужно.

Кивнув, Кива оглядела бегавших по загону крыс и решила не комментировать самодельную полосу препятствий, которую соорудил им Типп. Вместо этого она сказала:

– Когда соберу образцы из других мест, придется как-нибудь их разделить. Не хочу мешать крыс, на которых тестировала образцы с каменоломни, с теми, на ком испытала образцы с ферм, да и с любыми другими тоже. Если крысы заболеют, мне надо знать, откуда пришла болезнь.

– Я уже все придумал! – ответил Типп. – Чуть попозже з-зайдет Мот и поможет мне разделить з-загон на несколько частей.

Кива осторожно поставила сумку на лабораторный стол.

– Вообще-то мне бы помощь Мота тоже не помешала.

– Тебе может помочь Джарен, – успокоила Наари Типпа. – У него золотые руки.

Брови Кивы поползли вверх.

Наари закатила глаза:

– Я слышала, как он рассказывал какому-то тоннельщику, что помогал брату строить крепость для игры. Он этими золотыми руками строить хорошо умеет.

Строгий взгляд Наари лучше любого напоминания кричал, что она со всеми заключенными ведет себя одинаково, включая Джарена.

Кива тихо кашлянула:

– Тогда вариант.

Она выложила образцы из каменоломни на кушетку и обдумала, что делать дальше. В этот момент амулет у нее под рубахой качнулся, и на Киву нахлынула паника. Ордалия огнем всего через день. Один день. Если родные не выручат ее в ближайшее время…

Кива отогнала эту мысль. Она ничего не могла поделать – только надеяться, что они успеют. А если не успеют, то придется довериться слову принцессе и ее магии. Придется довериться Валлентисам – последним людям в мире, которым Кива хотела доверять. Но если она хочет выжить, то они ее единственная надежда.

Сжав зубы, Кива окунулась в работу. Надо срочно придумать лекарство от кишечной инфекции, иначе она, вероятнее всего, скоро и сама заболеет. А если это произойдет… что ж, зато больше не придется беспокоиться об Ордалиях. Да и спасать ее не понадобится.

На этой мрачной ноте Кива отбросила все волнения и сконцентрировалась на лежащей перед ней задачей.

Несколько часов она подготавливала образцы, замешивала их в остатки еды из пайков и кидала в загон. Киве не нравилось проводить опыты над животными, однако она знала, что их дни все равно сочтены. Если не Лапка съест крыс, так голодные заключенные. В любом случае их судьба предопределена.

– Что теперь? – поинтересовалась Наари, когда Кива убедилась, что каждой крысе досталось вдоволь.

– А теперь ждем.

Надзирательница, похоже, хотела спросить что-то еще, но в этот момент в лазарет вошел Джарен.

Быстро окинув того удивленным взглядом, Кива воскликнула:

– Что с тобой произошло?

Джарен поднял руку к лицу, словно надеялся спрятать огромный синяк под глазом. Или ссадину на лбу. Или рассеченную губу.

– Ничего, – ответил он. – Как сходили сегодня?

Наари шагнула к Джарену и пальцем указала на его побитое лицо.

– Твой лекарь задал тебе вопрос.

– И я ответил: «ничего». – Потрепав Типпа по голове, Джарен прошел мимо и остановился прямо перед Кивой. Быстро взглянул на крыс и спросил: – На каменоломне все успешно прошло?

Кива осмотрела его травмы. Впрочем, если Джарену хватило духу рискнуть жизнью и нагрубить надзирателю, то вряд ли он так уж сильно пострадал. Но учитывая, где они находятся, Киве все же стоит его подлечить.

– Давай договоримся, – предложила она. – Ты дашь мне обработать твои раны, а я отвечу на твои вопросы.

Джарен склонил голову к плечу.

– Любые вопросы?

– Только эти два.

Он коротко улыбнулся, сверкнув зубами.

– Мне твое предложение не по душе. Вопросов у меня много. А ты так редко в настроении на них отвечать.

– Я и сейчас не в настроении отвечать.

Джарен не отрывал от нее взгляда. Кива поразмыслила, сможет ли силой обработать ему раны, и наконец сдалась:

– Ладно. Но только если ты ответишь на мои вопросы.

В этот раз он улыбнулся куда шире.

– Я и так всегда на твои вопросы отвечаю. Переговорщик из тебя так себе.

В ответ Кива только указала на ближайшую металлическую кушетку:

– Сядь.

Джарен усмехнулся, но сделал что было велено. А вот при взгляде на Наари Кива подумала, что еще несколько секунд – и та бы ответы из Джарена принялась вытрясать. Этот мрачный взгляд… Кива не могла отделаться от мысли, что, должно быть, Наари все-таки чувствует что-то к Джарену, но собственный моральный кодекс не позволяет ей эти чувства проявлять. А возможно, Наари до сих пор не привыкла к тому, как жестоко обращаются с заключенными в Залиндове, и случай с Джареном тяготил ее. Если так, то пора Наари отрастить шкуру потолще, причем быстро, иначе долго она в тюрьме не протянет.

В любом случае Кива решила, что нужно вмешаться, и быстро попросила Типпа:

– Можешь сбегать к Моту и сказать, чтобы сегодня не приходил? И что завтра его помощь мне понадобится? – Типп с готовностью кивнул, и тогда Кива повернулась к Наари: – Не могли бы вы сходить с ним? Уже поздно, не хочу, чтобы он один бродил.

Оправдание слабое: Типп часто ходил по тюрьме в одиночку в любое время дня и ночи. Но учитывая, как вели себя надзиратели последнее время, и как росло недовольство заключенных после приезда Тильды – особенно мятежников, и так уже взявших Типпа на прицел – Кива не соврала, и Наари как никто другой должна была это понимать. Надзирательница кивнула, пусть и нехотя. А возможно, она согласилась, потому что Кива едва заметно подмигнула, безмолвно сообщая, что попробует разговорить Джарена. Тем не менее, когда надзирательница вместе с Типпом выходила из лазарета, на лице ее читалась озабоченность.

– А я-то думал, ты меня избегаешь.

Кива обернулась и посмотрела в довольные глаза Джарена.

– Что?

– Ты. Меня, – он махнул на нее, потом на себя, чтобы Кива случайно не перепутала. – Мы редко остаемся наедине. Уверен, это твоих рук дело.

Мысленно отвесив себе пинок за то, что отослала прочь двух своих «телохранителей», Кива ответила:

– Мы и сейчас не одни. – Она кивнула на Тильду, спавшую на другом конце помещения.

Джарен проследил за ее взглядом.

– Как она, идет на поправку?

Кива знала, что он интересуется не из беспокойства за Тильду. Джарен уже давно и ясно дал понять, что чувствует по поводу Мятежной королевы. Но он беспокоился за Киву и знал, что она, пусть и по какой-то своей, неясной ему причине, беспокоится за Тильду. И от мысли, что для него это что-то да значило, – что для него что-то значила Кива – по венам разлилось тепло, которое пришлось прогонять чуть ли не силой.

– Это твой первый вопрос? – Она знала, что нет, но не хотела признавать, как ее тревожит отсутствие улучшений в состоянии Тильды. Кива надеялась, что со временем той станет лучше, но прошло уже три с половиной недели, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки.

За те несколько секунд, которые Джарен внимательно вглядывался в Киву, он увидел все, что она не хотела ему показывать. Но, словно зная, что она хочет услышать, он с улыбкой ответил:

– Только если это твой.

Кива отвернулась, чтобы Джарен не увидел ее улыбку, и принялась собирать нужные ей вещи. Затем, обернувшись, встала перед Джареном и потянулась к его подбородку:

– Так что, расскажешь, что произошло?

– Не-не-не, – цыкнул он, – сначала мой вопрос.

– Обычно дам вперед пропускают, – упрекнула Джарена Кива, поворачивая его лицо из стороны в сторону.

– Я подумал: ты же свободных нравов – только на смех меня поднимешь, начни я вдруг с тобой любезничать.

Кива фыркнула.

– Зря стараешься.

– К тому же, – живо продолжил Джарен, – я свои первые вопросы задал.

Кива уже согласилась на них ответить, так что она только обмакнула лоскут ткани в соленую воду и предупредила:

– Будет жечь, – и прижала ткань к губе Джарена.

Пока он морщился от боли, она поделилась тем, как прошел день в каменоломне и как она рада была обществу Наари. Джарен на это никак не отреагировал – ни словом ни жестом не выдал, будто он что-то испытывает к надзирательнице – так что Кива рассказала, как они вернулись и приступили к опытам над крысами, которых поймал Типп.

– Когда у них должны появиться первые симптомы? – взглянул Джарен на самодельный загон.

– Если они вообще будут, – заметила Кива, поскольку не было никаких гарантий, что болезнь действительно пришла с каменоломни. – Я не уверена, но надеюсь, Мот завтра поможет мне ускорить процесс. Ему об опытах известно куда больше.

– Потому что он старше?

Кива качнула головой и снова намочила лоскут.

– Так повелось у аптекарей с лекарями: аптекари знают множество лекарств, а лекари – тело, которое этими лекарствами лечат. – Заметив, как Джарен нахмурился, она попыталась объяснить: – Если к лекарю приходит больной, мы ставим ему диагноз и прописываем лекарства, но мы не так часто делаем эти лекарства сами. Большую их часть мы берем у аптекарей или же смешиваем разные ингредиенты по рецепту аптекаря. Их задача – делать лекарства, наша – определять лечение и назначать нужные средства.

Во внешнем мире так бы все и было. Однако в Залиндове дела обстояли иначе, и Киве нередко приходилось довольствоваться тем, что есть. Приходилось готовить собственные лекарства из растений, растущих в небольшом специальном саду за лазаретом, и других ингредиентов, которые удавалось иногда раздобыть.

– Хочешь сказать, лекари – это руки, а аптекари – мозги?

Кива поморщилась от подобного сравнения, но согласилась:

– Практически.

Она перешла к ссадине на лбу Джарена и задумчиво добавила:

– Удивлена, что ты этого не знал. Это же всем известно.

– Не доводилось в детстве об этом слышать, – пожал плечами Джарен. – Лекарства мне всегда давал лекарь, так что я и предположил, что они сами их делают. – Он указал на Кивин лабораторный стол. – Прямо как ты.

В этом не было ничего удивительного: в конце концов, у каждого хорошего лекаря обязан быть внушительный запас медикаментов. У отца Кивы лекарств всегда было больше, чем требовалось, и он регулярно перепроверял запасы, чтобы ни одно средство как некстати не закончилось. Начав обучать Киву, он не раз напоминал: «Лучше подготовить слишком много, чем слишком мало, мышонок. Если вдруг нахлынут пациенты, вопрос уже будет стоять между жизнью и смертью, так что закупайся про запас всякий раз, как представится возможность».

А вот что было удивительным, так это полная неосведомленность Джарена о том, что казалось Киве базовыми знаниями о жизни. Она хотела расспросить его поподробнее, но не была уверена, с чего начать. Она-то считала, что Джарен из богатой семьи из высших слоев общества, но, может, она ошибалась? Вполне вероятно, что на самом деле он из бедной семьи, раз его родители даже не наняли учителя, чтобы тот объяснил ему такие простые вещи. Может, им не хватало денег на обучение.

– Что ж, теперь знаешь, – жизнерадостно сказала Кива, чтобы не смущать его. Люди – особенно мужчины – часто выходят из себя, если им кажется, будто их считают недостаточно умными.

Отложив ткань, Кива достала маленький горшок с соком баллико, намазала палец, не думая наклонилась вперед и прижала его к губе Джарена.

Тот испуганно втянул воздух, и Кива резко взметнула взгляд вверх, на уровень его глаз.

Они были так близко. Ее палец замер у него на губе.

У Кивы было полсекунды, чтобы решить, как поступить. Ей хотелось отпрыгнуть назад, как можно дальше, но она представила, как это будет выглядеть и как воспримет это Джарен… Он ведь сразу поймет, как она к нему относится. Поэтому, несмотря на то, что вся ее нервная система буквально вопила о том, как и где она к нему прикасается, Кива продолжила неторопливо смазывать его рану соком, молясь любому богу, который готов был слушать, чтобы жар с щек поскорее сошел и чтобы внешне она казалась спокойнее, чем на самом деле.

– Рана не страшная, через пару дней станет получше, – выдавила Кива на полтона выше обычного. Она тихо прочистила горло и, наконец оторвав руку от его губ, потянулась ко лбу. – А вот эта ссадина почти задела шрам, который ты получил в день приезда, но на этот раз тебе повезло – она неглубокая, так что затянется без следа. – Кива нежно смазала рану соком и, вспомнив о двух мертвецах, которых привезли в Залиндов вместе с Джареном, добавила: – Ты так и не рассказал, что случилось. И как ты здесь оказался.

Джарен немного помолчал, прежде чем ответить:

– Мне казалось, ты говорила, что спрашивать, за что человека посадили, невежливо.

Он говорил дружелюбно, но в глазах его читалась серьезность, предостережение, и Кива, несмотря на любопытство, решила прислушаться.

– Справедливо. Ну а сегодня? Расскажешь наконец, что произошло?

Она сполоснула липкие руки в соленой воде и отошла к лабораторному столу, притворяясь, будто ищет гель из алоэ. По правде говоря, ей хотелось побыть несколько мгновений наедине с собой, но когда Джарен заговорил, Кива повернула обратно.

– Я на обеде ввязался в небольшую стычку с заключенной, которая уверяла, будто она твоя старая знакомая, – как-то излишне беззаботно рассказал Джарен. – Мне не понравилось, как она о тебе отзывается, а ее друзьям не понравилось, что я попросил ее прекратить. Слово за слово, а потом и слов не осталось, только кулаки.

Кива как раз направлялась к Джарену, но замерла на полпути.

– Пожалуйста, скажи, что ты сейчас пошутил, – прохрипела она.

Джарен указал на свое лицо.

– А что, похоже?

– Это ведь была Креста, – безэмоционально отчеканила Кива.

– Рыжие волосы? Татуировка со змеей? – перечислил Джарен. Когда Кива кивнула, он продолжил: – Она самая. Поговорить-то любит, а вот как до драки дело дошло – так сразу и след простыл.

Это Кива и без Джарена знала. Креста славилась умением взбаламутить воду и улизнуть, пока другие за нее делают всю грязную работу; сама же она всегда выходила сухой из воды. Чудо, что Джарена и того, с кем он подрался, не отправили в Бездну. Или на виселицу.

– Ты такой идиот, – прошипела Кива. Громко топая, она подошла к Джарену. Ей понадобилась вся лекарская подготовка, чтобы как можно мягче намазать гелем алоэ его подбитый глаз и не задеть припухшие области.

– И это вся благодарность за то, что я твою честь защищал? – возмущенно выпалил Джарен. – Ты бы слышала, как она тебя называла!

– Залиндовская сука? Бессердечная резчица? Принцесса смерти? Лекарская потаскушка? Тюремная пи…

– Да, – глухо перебил Джарен; щека у него дергалась. – И многое другое.

– Поверь мне, я все слышала. – Кива наложила еще геля. – Но я почему-то не ввязываюсь из-за этого в драки. Особенно с тюремными мятежниками. Боги, ты о чем думал?

– Тюремными… – Джарен выругался. – Ты серьезно?

– Как сама смерть, – бесчувственно ответила Кива. – И именно она, кстати, тебя и ждет, если они вдруг вздумают повесить мишень у тебя на спине.

Джарен глухо признался:

– Я не знал, кто они такие.

– Креста – их глава, – сообщила Кива. Джарен снова выругался. Кива перевела взгляд на Тильду и добавила: – Тебе повезло, что у них есть сейчас заботы поважнее, иначе бы после драки ты не у меня оказался, а в морге.

На мгновение зазвенела натянутая тишина, прежде чем Джарен тихо спросил:

– Тебя разве не трогают их слова? Не только Кресты, но и всех остальных? Тебе не больно?

– Это просто слова, – ответила Кива, стараясь не замечать, как закололо сердце. Конечно, больно! Кому захочется, чтобы тебя называли сукой или потаскухой – да любым из тех прозвищ, которыми последние десять лет одаривали ее другие заключенные?

– Это не просто слова, – возразил Джарен. – Это подлая и лживая клевета, и ты не заслуживаешь подобного отношения от этих бессовестных грубиянов. Ты тут ночами не спишь, пытаясь им помочь, и Кресте в том числе. Как минимум они бы могли не оскорблять тебя на людях.

Закончив с гелем, Кива отступила назад и сказала:

– По-моему, это мне решать.

Джарен нахмурился:

– Что?

Кива указала на себя пальцем:

– Они говорят все это обо мне. Так что, наверное, мне решать, наказывать их или нет? Или ты думаешь, я бы велела тебе побить их, только чтобы преподать наглядный урок?

Золото в глазах Джарена гневно сверкнуло на фоне голубой радужки.

– Тебя там не было.

– А тебя не было здесь последние десять лет, – парировала Кива. – Ты правда думаешь, что я за столько времени еще не научилась с этим справляться? Что я не пыталась им как-то отвечать и не пришла к выводу, что от этого становится только хуже?

Джарену хватило совести принять виноватый вид, так что Кива смягчилась:

– Я, конечно, тронута, что тебя так расстроили их слова, но вступаться за меня не надо. Я здесь далеко не первый день и уже давным-давно поняла, что лучше всего игнорировать их и притворяться, будто их слова меня не задевают. Они могут говорить, что вздумается; девять человек из десяти все равно потом извинятся, когда придут ко мне в лазарет с какой-нибудь болезнью или раной и поймут, что больше им никто не поможет. Нет, – подчеркнула она, – если они не извинятся, я все равно их вылечу… Но когда они собственными глазами видят, что на самом деле я о них забочусь, они перестают вымещать на мне злобу. Только и всего, Джарен. Они злы, расстроены, подавлены и чувствуют себя беззащитными, как и все мы. Просто направляют эмоции не в то русло.

Несколько долгих мгновений Джарен молчал, потом спрыгнул с кушетки и спросил:

– Полагаю, Креста не из тех девяти человек?

Даже подтверждать это не было нужды, хотя Кива все же предупредила:

– Она опасна. Если хочешь послушать меня, держись от нее подальше.

– Я всегда хочу тебя слушать, Кива.

Джарен сказал это так тихо и значительно, что Кива невольно посмотрела ему в глаза и встретилась с твердым взглядом.

Они оба замолкли, глядя друг другу в глаза и осмысливая, что только что друг от друга услышали. Джарен первым нарушил молчание, и в его голосе звучала вина:

– Извини, что повел себя как настоящий дикарь. Больше этого не повторится. – Он, не отрывая от Кивы взгляда, продолжил: – И чтобы ты знала, я не считаю тебя беспомощной девой в беде, которую непременно надо спасать. Я никогда не встречал никого сильнее тебя. Ты не только провела в этой тюрьме десять лет и выжила, ты раз за разом жертвуешь собственными интересами ради других, даже – и особенно – ради тех, кто твоей помощи не хочет. Так что ты права, за тебя вступаться не надо. – Джарен шагнул к ней и хрипло закончил: – Но… если ты позволишь, я бы хотел быть рядом, пока ты будешь с ними сражаться.

В ушах Кивы громко стучал пульс. Бабочки порхали в животе, разряды тока бегали по коже. Она не представляла, как ответить, и едва могла соображать: так ее поразило его заявление.

Осторожно. Осторожно. Осторожно.

Это были слова не ее отца, не матери, не кого-либо еще. И не воспоминание. Эти слова Кива твердила сама себе. Ее единственным правилом в Залиндове было не заводить друзей, потому что в конце концов она практически всегда их теряла. А Джарен… Кива не была уверена, чего он хочет: дружбы или чего-то большего, однако эту черту Кива все равно не могла – и не хотела – пересекать. Сколь громко бы ни билось ее сердце, каким бы взглядом он на нее сейчас не смотрел в ожидании ответа, она не могла позволить себе никаких исключений.

– Я…

Слова «Извини, я не могу» уже были готовы сорваться с ее губ, но в этот момент в лазарет ворвался Типп. Следом за ним вошла и Наари, и Кива отшатнулась от Джарена. Запустив дрожащую руку в волосы, она на трясущихся ногах подошла к лабораторному столу.

Она не смела вновь взглянуть на Джарена, ни когда Типп попросил его помочь с загоном для крыс, ни когда Джарен тихо согласился и спросил, какие материалы у них для этого имеются. Мысли в голове Кивы метались, метались, метались, пока она не почувствовала легкое как перышко прикосновение к руке и не подпрыгнула; обернувшись, она увидела, что к ней бесшумно подошла Наари.

– Ты как, в порядке? – одними губами произнесла надзирательница, словно понимая, что Кива сейчас не хочет привлекать лишнее внимание.

Кива чуть было не кивнула, но после целого дня, проведенного с Наари вместе, не смогла ей соврать. Тогда она честно покачала головой и задержала дыхание в ожидании, что надзирательница сделает. Однако Наари только посмотрела на нее, на Джарена, и, понимающе улыбнувшись, снова беззвучно произнесла:

– Все будет хорошо.

И Кива ей поверила, по большей части потому, что ради собственного спокойствия решила забыть о сегодняшнем разговоре с Джареном, словно его никогда и не было.

Глава восемнадцатая

На следующее утро Кива собиралась вместе с Наари отправиться за образцами на фермы, но, во-первых, с утра надзирательница не пришла в лазарет, а во-вторых, нечто куда более серьезное заставило Киву забыть обо всем.

Тильда перестала дышать.

Им повезло, что Типп как раз проходил мимо ее койки, когда у нее начались судороги; повезло, что Кива проверяла пациентов на карантине и успела быстро прибежать на крик Типпа; повезло, что ей удалось с помощью закрытого массажа сердца откачать Тильду.

Когда состояние женщины стабилизировалась, Кива уже насквозь промокла от пота, отчасти от страха, отчасти от того, как ревностно она боролась за жизнь Тильды. Типпа трясло, а лицо у него было бледное, как маковое молоко, которым Кива напоила Тильду в надежде, что препарат позволит ей расслабиться и убережет от очередных судорог.

– Что э-это было? – От пережитой паники Типп чуть ли не кричал.

– Не бойся, такое случается, если человек очень долго болеет, – заверила его Кива, мягко усаживая на стул, пока Типп не упал. – Мне стоило тщательнее за ней следить.

По правде говоря, Кива совершенно не представляла, почему у Тильды остановилось сердце, так как она до сих пор не знала, чем Мятежная королева больна. Возможно, то, что Кива сказала Типпу, было правдой, а может, Тильда постепенно, день за днем ускользала от них.

Не дай ей умереть.

Кива никак, никак не могла вылечить Тильду; могла только обеспечить ей комфорт и защитить от неизбежной гибели в испытаниях, второе из которых было назначено на завтра. Но думать о нем сейчас Кива не могла: у нее перехватывало дыхание и сковывало грудь от одной только мысли о том, что ее ждет. Один час сменял другой, а точно она знала только одно: ее семья с мятежниками до сих пор не пришла, и неясно было, получили ли они Кивину записку, поняли ли, как мало у нее времени. Все больше и больше Кива осознавала, что, похоже, чтобы выжить, ей придется довериться амулету принцессы.

Остаток дня Кива боялась отходить от Тильды и держалась поближе на случай, если у той вновь случится приступ. К пациентам на карантине она отослала Типпа, а когда наконец пришла Наари, заявила, что лучше вместе с Мотом проверит уже имеющиеся образцы, чем будет слоняться по тюрьме в поисках новых. Кива не врала: ей действительно надо было заняться опытами, но под этим предлогом ей хотелось остаться в лазарете и последить за состоянием больной женщины.

Когда ближе к полудню пришел Мот и Кива все ему объяснила, бывший аптекарь добрых пять минут сидел молча, грыз грязный ноготь на большом пальце и хмурился. Наконец он на одном дыхании перечислил все, что ему нужно для ускорения инкубационного периода, и Кива указала ему в сторону сада с лекарственными растениями. Вернувшись, Мот сложил целую охапку трав на лабораторный стол и жестом подозвал Киву, чтобы объяснить ей, как приготовить и использовать нечто под названием «пророческий эликсир».

Когда зеленоватое варево было готово, Мот самодовольно улыбнулся, обнажая почерневшие зубы:

– Мигом узнаешь все, че хошь!

– Потрясающе, – похвалила Кива Мота, вдыхая сладкий цветочный аромат. – Спасибо, Мот.

– Ты скажи, если тебе еще что надобно будет, золотце. – Он отдал ей черпак и с таким хрустом потянулся, выпрямляя сгорбленную спину, что Кива поежилась. – Эти старые косточки уже не справляются с мертвецами, которых ты мне шлешь. Ты уж разузнай поскорее, что это за хворь такая, пока нас всех тут не покосило.

– Этим и занимаюсь, – заверила его Кива.

В этот момент из карантинной зоны вышел Типп и прикрыл за собой дверь, и по его лицу Кива сразу поняла, что он собирается сказать.

– Мы е-е-еще одного потеряли.

Кива вздохнула:

– Кого?

– Женщину из м-мастерских. По-моему, она формы н-надзирателей штопает. – Типп сглотнул и поправился: – Штопала.

Мот провел рукой по лысеющей голове.

– Я кого-нить за ней пришлю. – Он громко вздохнул. – Чую, надобно вам специального работничка, тела оттаскивать, а то больно много их нынче. Слыхала, что Грендель велели второй крематорий раскочегарить? Рук лично приказ отдал: видать, считает, уже довольно народу полегло, эпидемия как-никак.

Смотритель верно поступил, подумала Кива: не хватало еще копить тела в морге, особенно если эта болезнь действительно заразна. А если и не заразна, то оставлять их гнить, пока они ждут своей очереди на кремацию, все равно не стоит. Лучше избавиться от них побыстрее, пока от массы разлагающихся тел не возникли новые болезни.

– Типп, можешь проводить Мота до морга, а потом сходить наловить крыс, о которых Грендель говорила? Мне для следующих опытов еще много понадобится, так что тащи, сколько унесешь, – велела Кива, решив, что Типпу не помешает свежий воздух, чтобы проветриться от облака смерти, почти не покидающего лазарет последние дни.

Синие глаза Типпа просветлели при мысли об охоте на вредителей. Кива совершенно не понимала его восторгов по этому поводу, но она и не была одиннадцатилетним мальчишкой.

Повернувшись к Моту, Кива указала на эликсир:

– Мне его просто замешать им в еду?

– Можно так, конечно, а можно и в воду, – отозвался Мот. – А можешь через пипетку прям в глотки закапать.

Кива скривилась:

– Спасибо, но предпочту их не трогать.

Мот засмеялся глубоким хриплым смехом, который, казалось бы, звучал отвратительно, но почему-то согревал душу.

– Береги себя, Кивушка, – сказал Мот на прощание, хромая к двери перед Типпом. – И удачи тебе завтра. Будь я человеком азартным, я б на тебя все свое золото поставил. – Он умолк, затем добавил: – У тебя план-то какой есть? Как ты выживешь?

У Кивы внутри все сжалось, желудок завязался узлом. Она непроизвольно потянулась к уже привычному амулету под рубахой, вес которого хоть немного, но успокаивал. Кива до сих пор верила – до сих пор надеялась – что он ей не понадобится. Что ей семья успеет. Но если нет…

Хотела бы Кива знать, что ее завтра ждет; хотела бы две недели назад спросить принцессу, нужно ли что-нибудь делать, чтобы стихийная магия в амулете заработала; хотела бы вообще не участвовать в испытаниях. Но опыт подсказывал, что одним желанием делу не поможешь.

Кива хотела было поделиться своими тревогами с Мотом, но, заметив выражение лица Типпа, прохрипела:

– Конечно. Совершенно не о чем волноваться.

Мот прищурившись посмотрел на нее, а затем на Типпа, который просиял от напускной уверенности Кивы.

– Ясно, – сказал Мот. Не говоря больше ни слова, он развернулся, прохромал обратно в сад и, вернувшись с еще одной охапкой трав, свалил их на Кивин лабораторный стол.

Потеряв дар речи от изумления, Кива наблюдала, как он отмеряет, режет и измельчает ингредиенты, а затем шарит в ее запасах. В конце концов он нашел банку с маслом смолодя, на сбор которого у Типпа ушло несколько мучительных часов, до последней капли вылил ее в свою смесь, перемешал и сунул варево Киве.

– Оставь на ночь, – велел он.

Почувствовав вкуснейший запах свежести, Кива поинтересовалась:

– Что это?

Мот положил сморщенную ладонь ей на плечо.

– Это тебе для испытания, Кивушка. Чай, пригодится. – Кива застыла от удивления, и Мот, мягко сжав ее руку, кивнул на горшок. – Оно к утру загустеет. Хорошенько его по коже размажь, слышишь? Спасти не спасет, но ежель тебе вдруг погребальный костер устроить вздумают, оно лучше всякого другого средства поможет. Даст тебе шанс и время выбраться оттуда или еще чего сделать. – Он умолк. – Только в глаза не попади случайно. Жжется аки сволочь последняя.

Кива не знала, плакать ей или смеяться – или сдерживать позывы рвоты – при мысли о погребальном костре. Похоже, Мот, как и она, пытался представить следующую Ордалию.

К удивлению их обоих, Кива наклонилась вперед и обняла его. Никогда раньше она не выказывала своих чувств, и этот жест так удивил Мота, что прежде, чем он успел обнять ее в ответ, Кива уже отступила.

– Спасибо тебе, Мот, – с чувством поблагодарила она. – Правда.

– Потом «спасибо» скажешь, после Ордалии, когда выживешь. – Обыкновенно красные щеки Мота порозовели. Он повернулся к Типпу, который улыбался еще шире, чем раньше, словно Мот только что придумал верный способ спасти Киву. – Пошли, парень. Неча прохлаждаться.

Они покинули лазарет, оставив Киву наедине со своими мыслями. Вскоре страхи перед завтрашним днем совсем одолели ее, и она поняла, что если сейчас же на что-нибудь не отвлечется, то скатится в панику. У нее есть амулет, а если магия в нем не сработает, то ее защитит средство Мота, пусть даже с несколькими оговорками. Больше Кива ничего не могла сделать. И думать об этом тоже не стоило, все равно от мыслей становилось только хуже.

Кива взглянула на Тильду, и в голову ей вдруг пришла одна мысль. Не считая надзирателя у двери, они были совсем одни, так что Кива подошла к койке Мятежной королевы и посмотрела на нее сверху вниз. Тильда была бледная как смерть, даже бледнее, чем когда ее привезли; загар почти сошел с ее кожи, словно сама жизнь по капле утекала из нее, пока она несколько недель лежала в постели. Кива снова задумалась: как давно Тильда болеет, новая ли это болезнь или она уже давно с ней сражается? В голове Кивы вертелась уйма вопросов, куда больше, чем она могла бы задать, даже если бы Тильда чудесным образом выздоровела.

– Что ты здесь делаешь? – прошептала Кива. – Как я могу помочь тебе?

Тильда, конечно, ничего не ответила.

Неужели это чистая случайность, что перед первым испытанием им удалось почти осмысленно поговорить? Если бы Киве тогда не повезло, если бы она вовремя не проснулась, она бы не услышала голос Мятежной королевы той ночью. Как ей хотелось, чтобы Тильда вновь открыла мутные глаза и что-нибудь сказала – что угодно – и напомнила Киве, почему она так борется за ее жизнь. Конечно, Кива и так прекрасно помнила, но сейчас она отчаянно нуждалась в поддержке.

В поддержке умирающей женщины, женщины, ради спасения которой Кива рисковала всем – и все равно не могла ее спасти.

Береги себя.

Не дай ей умереть.

Мы идем.

Громко вздохнув, Кива села возле койки Тильды и, напомнив себе, что надзирателю все слышно, нежно взяла Тильду за руку.

– Будь здесь мой отец, он бы сказал, что ты наверняка все слышишь, – тихо произнесла Кива. – Сказал бы, что ты должна знать, что за тобой кто-то присматривает и хочет, чтобы ты выжила. – Она мягко сжала ладонь Тильды. – Может, он бы даже рассказал тебе какую-нибудь историю. Мне он всегда что-нибудь рассказывал, пока я болела. Мне и моей… моей маме, – на последнем слове Кива запнулась. Вспоминать о матери, как и об отце, было больно, но по другим причинам. Кива знала, что сильнее всего в жизни мама любила семью. Она бы пошла на все, чтобы защитить родных. Десять лет назад ее младший сын умер, а младшую дочь и мужа сослали в Залиндов. Кива и представить себе не могла, через что прошла ее мать, или что она чувствовала, когда Кива прислала записку о смерти Фарана. Сын и муж навечно покинули этот мир. Дочь – в тюрьме. Семья разорвана надвое.

Сморгнув слезы, Кива снова посмотрела на Тильду и запретила себе погружаться в мысли.

– Я не так много историй знаю. Но… – Примолкнув, Кива закусила губу, однако затем продолжила: – Есть одна, которую папа раз за разом рассказывал мне, когда мы только сюда приехали. Про то, как он познакомился с мамой. – Кива не знала, справится ли она: воспоминания о семье были слишком свежи, слишком мучительны. Но ей тоже это требовалось: ей нужно было отвлечься. Поэтому она заставила себя продолжить: – Он шептал мне ее по ночам на ухо, когда я не могла заснуть, прогоняя лай собак, голоса других заключенных, шум от надзирателей. Хочешь послушать?

Тильда снова промолчала, но Кива, которую трясло от мыслей о завтрашнем дне, твердо решила все рассказать, пусть даже ради себя. Когда-то эта история утешала ее душу; может быть, утешит и сейчас.

Кива закрыла глаза и, не отпуская руки Тильды, начала:

– Мой отец вырос на юге, в Фелларионе, а мама родилась в Ламонте – это город далеко на севере, на самой границе с Мирравеном. Они так далеко друг от друга жили, что при обычных обстоятельствах и не встретились бы. Папа часто говорил, что их свела сама судьба, провидение, а если на него находило вдохновение, то и сами звезды. – Кива улыбнулась и свободной рукой вытерла выступившие слезы. – Но по большей части их, конечно, свел случай – они оба оказались в Валлении на праздновании свадьбы короля Стеллана и королевы Арианы. Папа тогда еще учился у лекаря и не мог удержаться и не взглянуть на самую прославленную аптеку столицы. Ему было неизвестно, что в той аптеке промышляли воры и карманники. Не успел папа и глазом моргнуть, как у него срезали кошелек, и вот он уже несется за преступницей по улочкам Валлении. В конце концов он настиг ее в переулке и потребовал вернуть золото.

Улыбка не сходила с лица Кивы, пока она себе все это представляла.

– Тогда воришка обернулась и скинула капюшон, и папа впервые смог рассмотреть ее лицо. – Она улыбнулась еще шире. – Он говорил, что это была любовь с первого взгляда. По крайней мере, с его стороны. Мне так и не довелось спросить маму, что думала она. – К горлу Кивы подступил ком, и она сжала ладонь Тильды, словно могла этим облегчить боль внутри. Охрипшим голосом Кива продолжила: – Она его так заворожила, что он стоял и пялился, как полный дурак, и мама, конечно же, этим воспользовалась. Она на тот момент уже пару лет жила в Валлении после того, как сбежала от семьи из-за… – Кива поняла, что отвлеклась, и вернулась к рассказу. – Мама давно жила в столице и хорошо знала улицы, поэтому легко проскользнула мимо моего раззявы-отца и скрылась в толпе. Папа был раздавлен потерей, но не кошелька, а величайшего сокровища, которое, как ему казалось, ускользнуло из его пальцев.

Кива снова заулыбалась.

– Он искал ее, опросил всех, кого только мог, но никто из его почтеннейших знакомых не мог подсказать, как найти вора. Так что в отчаянии папа глубокой ночью отправился в доки, самое что ни на есть логово преступников, особенно после наступления темноты. – Кива покачала головой. – Зажиточный молодой человек, явно из другого города, бродит по не самому благополучному району – можно сказать, он сам напрашивался. Даже неудивительно, что на него напали и чуть ли не до смерти избили. Ему повезло, что мама следила за ним исподтишка – она ждала, когда он поднакопит золота, чтобы снова обокрасть такую легкую мишень. Однако вместо этого спасла ему жизнь.

Улыбка Кивы угасла.

– Хотела бы я сказать, что они жили долго и счастливо. Некоторое время так и было. Очень счастливо. – Голос у нее снова охрип. – Но иногда происходит нечто, чего никак не ожидаешь, к чему нельзя подготовиться и что ты не способен остановить. Их история окончилась не так, как следовало. Но я уверена, они бы прожили ее еще раз, до самого конца, будь у них шанс вновь пережить начало.

«Но папа, концовки же всегда лучше!»

«Иногда, милая. Но порой лучше начало».

Кива отпустила руку Тильды, чтобы вытереть щеки. Она не знала, почему так часто последнее время слышит голос отца, почему так часто вспоминает о нем. Эти воспоминания приносили одновременно и боль, и утешение, словно папа все еще был рядом, напоминая, что она не одна.

– Вот так, – чересчур жизнерадостно закончила Кива и поднялась на ноги, – познакомились мои мама с папой. – Она взглянула на больную женщину. – Где бы ты сейчас ни находилась, надеюсь, ты меня слышала. Надеюсь, тебе снится их история и их любовь, и надеюсь, ты вспомнишь, почему надо бороться с одолевающей тебя болезнью. Но не забывай о самом главном: у тебя есть люди, которые любят тебя и хотят, чтобы ты проснулась. Люди, которых ты тоже любишь. И если ты не можешь проснуться ради себя самой, проснись хотя бы ради них. – Кива наклонилась и прошептала ей на ухо: – Борись, Тильда. Ты сильнее этой болезни. И скоро за тобой придут.

Выпрямившись, Кива вернулась к лабораторному столу, чтобы убрать беспорядок после них с Мотом, напоить крыс эликсиром и начать морально готовиться к завтра. История ее отца сделала свое дело: успокоила душу Кивы. И слова, которые она сказала Тильде, не в меньшей степени предназначались ей самой.

Даже если мятежники не успеют освободить их до Ордалии, Кива будет бороться, потому что есть люди, которым она нужна. Есть люди за стенами Залиндова, которых она намерена вновь увидеть.

Ее семья ждет ее. Придет за ней. Кива знала это, как собственное имя. Наступит день, и они снова будут вместе.

И до этого дня она не позволит своей истории окончиться.

Глава девятнадцатая

Поделившись с Тильдой историей отца, Кива вышла в сад с лекарственными растениями. Здесь она всегда словно бы чувствовала, что отец рядом. Олиша с Нергалом рано заступили на смену и присматривали за Тильдой, так что, если вдруг что-нибудь случится, они мигом позовут Киву. Но она почему-то была уверена, что больше у Тильды подобных приступов не будет. По крайней мере, в ближайшее время.

Проходя по гравийной тропинке, Кива провела пальцами по пустотраву, тянувшемуся выше ее головы и закрывавшему бо́льшую часть тропинки впереди. Строго говоря, длинные зеленые побеги считались сорняком, однако жидкость в их стеблях облегчала ушную боль. А еще Киве нравилось, что пустотрав скрывал ее от чужих глаз, и она будто оказывалась в маленьком раю, раскинувшемся посреди тюрьмы только для нее одной.

«Давай это место будет нашим, мышонок, – говорил ей отец. – Можем приходить сюда, когда захочется от всего сбежать. Это место будет нашим с тобой убежищем».

Голос отца захлестнул Киву, и она опустила веки, ведя рукой по траве. Она распахнула глаза, только когда подошла к повороту: тропинка огибала сад по кругу. Справа от Кивы лежали клумбы с ноготками, календулами, лавандой, маком, а также снегоцветами и сумаслицей. Напротив росли ягоды, следом бобовые, затем целебные травы, за ними – крапива… и так далее. Сад был разделен на несколько частей по видам растений и их лечебным свойствам. Самые опасные образцы росли на дальнем конце закольцованной тропинки, в собственной клумбе, которая не позволяла им разрастаться на соседние участки.

Оглядевшись, Кива вернулась мыслями в тот день, когда впервые оказалась в саду. Садилось солнце, отец вел ее за руку по тропинке.

– Это будет наш с тобой секрет, – подмигнул он ей. – Пока я тюремный лекарь, можешь тайком приходить сюда, когда тебе захочется.

– А как же надзиратели, папа?

– Давай будем считать, что это такая игра, – отвечал Фаран. – Как прятки, в которые ты играла с Зули, Тором и… – он затих, не смея назвать имя Керрина. Он никогда не называл его по имени.

Кива сглотнула ком в горле.

Ее отец, тюремный лекарь.

Даже неудивительно, что его назначили на эту должность сразу, как только привезли в Залиндов. В первый же день он стал помощником главного лекаря – озлобленной женщины по имени Фесса. У Фарана имелось куда больше опыта, но Фесса годами работала в лазарете и отказывалась прислушиваться к Фарану, а уж тем более учиться у него или уступать свою должность.

Кива давным-давно не вспоминала Фессу. Она опустилась на колени, чтобы выдернуть из клумбы с родиолой чертополник, мешающий той расти, и вспомнила первые дни в тюрьме, полные страха и грусти, среди которых, впрочем, бывали и светлые моменты – например, когда отец впервые привел ее в этот сад.

– Обещай мне: что бы ни случилось, ты не должна терять надежды, – шептал он ей, стоя на этом самом месте перед родиолой. – Твои брат, сестра, мать, – тут его голос дрогнул, – однажды они придут за тобой.

– Ты хотел сказать «за нами», папа? Они придут за нами?

Фаран протянул к ней руку и погладил по щеке.

– Конечно, милая. За нами.

Спустя всего несколько недель после этого разговора Фесса умерла от кишечного заболевания, и Фаран стал главным лекарем. С тех пор большую часть времени Кива проводила одна, особенно когда все внимание Фарана заняло…

Кива застыла, судорожно сжимая в пальцах землю.

Фесса умерла от кишечного заболевания.

Отец стал главным лекарем.

А потом…

Потом…

Кива напряглась, силясь восстановить в памяти свой первый год в тюрьме. Ей было всего семь. Она была слишком мала, чтобы все понимать. Слишком мала, чтобы помнить.

И все же кое-что она никогда не забудет.

Пусть даже на время и забыла.

До этого момента.

По тюрьме уже ходила кишечная инфекция.

Девять лет назад.

Умерли десятки людей.

Сотни.

…в том числе и ее отец.

На глаза навернулись слезы. Глядя в никуда и все еще сжимая в руках землю, Кива вспоминала.

Фаран отдавал пациентам всего себя; в последние несколько недель, когда заключенные умирали один за другим, Кива его и вовсе почти не видела. Он говорил ей не волноваться, ведь она еще юная, здоровая, ей бояться нечего, но сколько бы он ни пытался ее обнадежить, Кива видела, каким отец стал бледным, какие синяки залегли у него под глазами, какие беспокойные морщины испещрили его лоб.

Он обещал, что с ней все будет хорошо, и Кива ему поверила.

Он никогда не обещал, что с ним все будет хорошо.

А она и не думала спросить.

Однажды Фаран просто не вернулся в спальный корпус.

Он часто задерживался в лазарете допоздна, но спать всегда возвращался к ней. Каждую ночь, несмотря на усталость, он находил в себе силы обучать Киву лекарскому делу и неустанно напоминал ей, как важно учиться и знать. Ночь за ночью он делился с ней своим многолетним опытом, придумывал ей воображаемых пациентов и болезни. И только когда они оба уже падали от усталости, Фаран укладывал Киву и рассказывал ей какую-нибудь историю – обычно про то, как он познакомился с мамой. Фаран знал, как она ее успокаивает.

Это были одни из худших воспоминаний Кивы.

И вместе с тем одни из лучших.

Но той ночью, когда он не вернулся, Кива сразу поняла.

Он больше никогда ничему ее не научит, никогда ничего не расскажет.

Кива вытерла глаза. Она истязала свой мозг в попытках вспомнить, упоминал ли отец хоть что-нибудь, что могло бы дать ей понять, та ли же болезнь охватила тюрьму сейчас, что и девять лет назад, или нет. Искал ли он источник болезни, как она? Выяснил ли, что это и как это лечить? Или же просто пытался сделать все, чтобы пациенты как можно меньше мучались перед смертью? До самой своей смерти?

Кива не помнила, как долго все это длилось. Она была так поглощена горем после смерти отца, что потеряла счет времени. Но… она помнила свой восьмой день рождения, потому что в этот день она впервые ступила в лазарет после того, как отец умер, как он покинул ее. Тогда тут работал другой лекарь – предшественник Кивы, под чье руководство ее распределили спустя два года и чью позицию она переняла спустя еще два года.

Когда Киве исполнилось восемь, больных с кишечным заболеванием уже не осталось. Она прекрасно это помнила, потому что в тот день нашла лекаря в пустой карантинной зоне, где он замешивал запрещенную ангельскую пыль. Он еще подпрыгнул и спросил, зачем Кива явилась, а она ответила, что одного из заключенных в мастерских чуть ли не до смерти избил надзиратель.

Но лекарю было плевать. Он достал из-за пазухи пузырек с маковым молоком и сказал дать его пострадавшему заключенному, а потом велел Киве убираться из лазарета.

На обратном пути она зашла в сад.

Со слезами на глазах Кива тихо попрощалась и приняла решение. Она собрала немного алоэ, а проходя через лазарет украла сок баллико и ткань.

Она вылечит избитого сама, как поступил бы ее отец.

С той самой секунды Кива твердо решила: она продолжит дело отца. Может, его больше и нет, но он все равно остается с ней – и останется навсегда.

Слезы катились по Кивиным щекам. Она поднялась и вдохнула свежие землистые запахи сада.

Убежище ее отца.

Ее убежище.

Их убежище.

Фаран Меридан умер от кишечного заболевания, и наверняка его поразила та же болезнь, от которой страдали заключенные сейчас.

Пусть и прошло девять лет, но Кива не потерпит, чтобы смерть Фарана оказалась напрасна. Он отдал все – в том числе и свою жизнь – чтобы спасти больных. И Кива собиралась закончить его дело. В этот раз она найдет лекарство и остановит болезнь. Она не знала, нашли ли лекарство в прошлый раз или инфекция сама постепенно сошла на нет, но не желала ждать несколько недель или даже месяцев, чтобы это выяснять.

Все равно у нее нет столько времени.

После завтрашнего испытания у Кивы останется лишь четыре недели на опыты, и то, если она переживет остальные Ордалии или если ее семья с мятежниками не освободит ее раньше. Много времени на поиск лекарства у нее не будет, но Кива сделает, что успеет.

Решительно кивнув, она вытерла ладони о штаны и пошла по тропинке обратно. Сад, как и обычно, вернул ей спокойствие и одновременно с тем разжег в ее груди огонь, неистовое желание, которое она считала своим долгом претворить в жизнь.

Ее отец будет ею гордиться. Она сделает то, чего он не смог.

Когда вечером Кива вышла из лазарета, перед глазами у нее все плыло: она полдня записывала все, что знала о болезни. Рука болела, пальцы до сих подрагивали после яростной работы, но Кива была довольна: если она внезапно покинет Залиндов – или умрет – кто-нибудь сумеет продолжить ее исследование. К сожалению, ни отец, ни тем более Фесса не додумались задокументировать свои изыскания. Кива обыскала каждую щель в лазарете, но нашла только пергамент, на который ее предшественник тайно выписал инструкцию, как приготовить более мощную версию ангельской пыли. Кива аж вскипела от злости: работа лекаря – помогать заключенным, а не плодить наркоманов. Она могла лишь надеяться, что за свои деяния он сейчас гниет в вечном мире.

Ругаясь под нос на отвратительную человеческую природу, Кива зашла в столовую – огромное здание со множеством длинных деревянных столов, занятых голодными усталыми заключенными, еду которым подавали такие же голодные усталые заключенные.

Последнее время Типп приносил ей еду прямо в лазарет, но сегодня Киве захотелось побыть среди других узников, почувствовать, каково находиться рядом с живыми дышащими людьми. А еще ей хотелось выяснить, какие настроения сейчас царят в тюрьме и не намечается ли очередной бунт. Обычно беспорядки начинали Креста с мятежниками, но не всегда. Иногда накапливались какие-то мелочи, которые со временем выливались во что-то большее, а иногда бунты вспыхивали и вовсе на ровном месте. Из-за такого непостоянства Кива могла только опасаться грядущего, тем более что к уравнению добавилась новая, не известная никому переменная – Ордалии, которые могли либо спровоцировать новые волнения, либо же наоборот разрядить обстановку.

Большинство заключенных не интересовало, выживет Тильда или умрет. Лишь мятежников, которых в Залиндове было не так много, заботила судьба Кивы, да и то только из-за их королевы. Что же до прочих… Ждали ли они завтрашней Ордалии или расстраивались, что их отрывают от повседневной рутины? Завидовали ли ее шансу обрести свободу? Возмущались ли, что Кива вызвалась участвовать в испытаниях вместо Тильды? Желали ей победы или проигрыша? Было ли им вообще дело до всего этого? А если было – или нет, – могли ли они от этого впасть в неистовство, которое привело бы к плачевным последствиям? Потому что именно к этому и приводили бунты: к гибели людей.

Кива не знала ответов на свои вопросы, но надеялась сегодня их найти.

Она едва прошла полпути вдоль одного из столов, как по обрывкам приглушенных разговоров осознала, что все на самом деле обстоит хуже, чем она боялась. Но не из-за Ордалий.

– …у меня все больше и больше друзей заболевает…

– …слыхал, Мятежная королева со смотрителем спит…

– …люди мрут десятками…

– …эта сука Корентин получит по заслугам…

– …так и не вернулся с карантина…

– …пришить бы эту королевишну во сне…

– …у меня в горле першит, как думаешь, это оно?..

– …лекарская потаскушка ничего не делает…

На последних словах Кива замедлилась и против своей воли прислушалась. Хотя ее тревожило, что так много людей невзлюбило Тильду, удивляться было нечему. Если смотритель с Джареном не врали, из-за желания мятежников вернуть Эвалон пострадало немало городов и людей. В какой-то мере болезнь Тильды можно считать чудом: в лазарете ей хотя бы не грозит расправа от руки заключенных в тюрьме врагов. За ней пристально следили двадцать четыре часа в сутки, и любой противник мятежников, решившийся ускорить смерть Тильды, только приблизит собственную кончину.

Сейчас Киву больше заботили шепотки о болезни и последний подслушанный ей разговор о ней самой.

– А с чего бы ей что-либо делать? – ответил другой мужчина. Кива видела только его лысый затылок. – Она ж такая занятая, только и успевает ноги перед надзирателями раздвигать. Знай себе развлекается, не о наших же шкурах ей думать!

Его собеседник загоготал, а Кива почувствовала, как по щекам разливается жар. Они ее пока не заметили, и Кива поспешила вперед, но тут же остановилась, когда тот же мужчина заговорил снова:

– А я б с ней, кстати, поразвлекся, если ты понимаешь, о чем я. В каком она там спальном корпусе? А хотя лучше в лазарет приду и скажу, будто приболел, пусть она хорошенько со мной понянчится.

Мужчины засмеялись, и у Кивы все внутри сжалось. Она резко развернулась, решив, что с нее достаточно. Этого она и боялась: заключенные злы, напуганы, ни в чем не уверены. По тюрьме расползаются слухи о болезни, да и из-за Тильды многим неспокойно. Ну а о том, что говорили эти двое отвратительных мужчин…

– …надзирателей на внешней стене стало вдвое больше. Говорят, мятежники свою королеву спасти пытались…

Все мысли о мужчинах испарились из головы Кивы, и она встала как вкопанная. Сердце ее чуть не остановилось. Повернувшись, она увидела трех шепчущихся заключенных: двух женщин и мужчину.

– Что ты сказала? – выдохнула Кива, вмешиваясь в разговор.

Вторая женщина и мужчина насмешливо ей ухмыльнулись, но первая женщина, чей голос Кива услышала, только настороженно ее осмотрела, а затем поделилась:

– Дровосеки поговаривают о беспорядках в лесах возле внешней стены, говорят, мятежники внутрь пробраться пытались. – Она склонила голову набок и добавила: – Будь начеку, лекарь. Если они все-таки пробьются и ты встанешь у них на пути, они тебе глотку перережут, лишь бы до своей королевы добраться.

У Кивы во рту пересохло, но она выдавила:

– А за… за стену им удалось попасть?

– Конечно, нет, – фыркнула вторая женщина. – Никому еще не удалось.

Похоже, сбылись ее худшие страхи. Перед глазами у Кивы потемнело, но тут вмешался мужчина:

– Надзиратели в ярости, что их упустили. Потому-то и дозорных вдвое больше стало: вдруг еще один набег устроят? Но они не станут, нет. Мятежники не дураки.

Кива не могла больше слушать. На дрожащих шагах она поспешила прочь из столовой. Есть ей резко расхотелось.

Мятежники приходили.

Приходили.

И потерпели неудачу.

Были ли среди рискнувших ее родные? Если бы тюремщики их поймали… Пока мужчина не заговорил, Кива боялась, что их схватили или убили. Каким же облегчением было узнать, что они спаслись! И все же…

«Потому-то и дозорных вдвое больше стало: вдруг еще один набег устроят? Но они не станут, нет. Мятежники не дураки».

Он прав. Мятежники – не дураки. Но… что это означало для Кивы?

«Мы идем».

Один раз они пришли. Попробуют ли снова? Есть ли у них другой план, как добраться до Тильды, как спасти их с Кивой?

Впервые в жизни Кива размышляла, не поискать ли ей Кресту. Может, у нее удастся узнать хоть что-то? Но риск того не стоил. Тюремные мятежники были непредсказуемы, а особенно непредсказуема была их глава. Если Креста вдруг решит выместить злость на Киве, если она выйдет из себя, пострадает Типп, чья жизнь стояла на кону. Нет, сейчас Киве оставалось только ждать.

Она шла между столовой и спальными корпусами, а внутри бурлила тревога. Как никогда ранее Кива мечтала о возможности легко и быстро связаться с внешним миром. Она была уверена, что у мятежников есть другой план; уверена, что они попытаются пробиться снова. Может, уже сейчас они ищут какое-нибудь слабое место в стене, где можно было бы пробраться внутрь и потом наружу. Их королева в заточении, и они обязательно придут за ней, несмотря ни на что.

И семья Кивы тоже за ней придет.

Несмотря ни на что.

Кива почувствовала себя увереннее. Она как раз подходила к первому спальному корпусу, когда услышала, как ее кто-то зовет:

– Эй, лекарь!

У Кивы перехватило дыхание. Она остановилась и медленно повернулась. Она уже узнала голос и боялась, что за этим окриком может крыться.

К ней быстрым размашистым шагом приближался Кость. Арбалет буднично болтался у него на плече, а его черные глаза походили на саму смерть.

– Ты нужна нам в казармах, – подозвал он ее.

Кива сглотнула и, кивнув, поспешила за ним.

Кость походил на дикое животное. Иногда он вел себя сдержанно. Иногда нет. Каждую неделю Кива лечила пациентов, навлекших на себя его гнев – они приходили к ней со сломанными пальцами, запястьями, ребрами. Кость любил все, что ломалось с веселым треском. Кива давно приучила себя сдерживать тошноту в его присутствии, но порой в горле все равно поднималась желчь.

И она боялась, что сегодня, куда бы он ее ни вел, один из таких случаев.

Киве разом вспомнились все недавние предупреждения Наари, как она, не раздумывая, оставалась с ней в лазарете или напоминала не ходить одной. Стояла зима. Надзиратели были на взводе. Такое случалось каждый год, и каждый год Киве удавалось пережить самое худшее.

И сегодня тоже удастся.

– Внутрь! – гаркнул Кость, когда они дошли до входа в казармы.

Кива вступила через деревянный дверной проем в каменное здание, хотя всем естеством ей хотелось с криком бежать от него подальше. Но она не собиралась показывать свои сомнения Кости – кто знает, что он с ней сотворит? Если он почует в Киве хотя бы тень сопротивления, он с наслаждением заставит ее поплатиться. Она видела это по его черным глазам, в которых блестело предвкушение, пока он следил за ней, как ястреб за своей жертвой.

– Сюда.

Он прошел так близко, что чуть не задел ее.

Кива перестала дышать, внутри нарастал ужас, однако она заставила себя успокоиться. Пока с ней еще ничего не сделали. И не было ни одной причины думать, будто с ней вообще что-то сделают. Надзирателям она нужна живой, и не только ради зрелища на Ордалиях, но и потому что она их тюремный лекарь. Тем более что болезнь до сих пор не побеждена. Кива – их единственная надежда, и они прекрасно это знали. Они не станут ломать ее ни физически, ни психически.

Приободрившись, Кива поспешила за Костью, мимо закрытых дверей, ведущих, как ей было известно, в частные комнаты, к огромному общему залу в конце длинного коридора. Где-то играла музыка, что в Залиндове было редкостью, и хотя Кива не знала, откуда она доносится, она опознала старую печальную песнь, которую в детстве напевала ей мама.

Ее накрыла волна ностальгии, но как только она оглядела комнату, от приятных воспоминаний не осталось ни следа.

Надзиратели решили устроить гулянку. Гулянку в понимании Залиндова.

На деревянных столах в ряд выстроились открытые бутылки с алкоголем и горы еды, преимущественно нетронутой, хотя бутылки были почти пусты. Надзиратели – все мужчины – устроились кто тут, кто там. На коленях у них, свернувшись, сидели заключенные разной степени раздетости, с блестящими лихорадочными глазами и разрумянившимися лицами.

Кива начала подозревать, зачем ее привели. Она не знала, радоваться ей или нет: она-то боялась, что с ней решили поиграться, но теперь…

– Вот этой уж больно весело было, – Кость указал в дальний угол, где в кресле развалился Мясник, а у его ног, свесившись, лежала полуобнаженная женщина.

Киве эта заключенная была незнакома, но она сразу заметила, что та потеряла сознание. И заодно заметила, что Мяснику плевать, а может, он просто этого не осознавал: глаза его глядели в никуда, голова свесилась набок, на губах расплылась вялая улыбка; он прижимался к волосам женщины, а его руки…

В этот раз Киве все-таки пришлось сглотнуть подступившую к горлу желчь.

Собравшись с силами, она прошла в дальний угол; Кость шел за ней по пятам. Остальные надзиратели едва ли взглянули в их сторону: слишком были заняты собственными заключенными, чтобы отвлекаться на происходящее вокруг.

Подойдя к Мяснику, Кива окинула все внимательным взглядом. Она полагала, что надзиратели и заключенные просто пьяны, что дело обошлось лишь алкоголем, но вблизи увидела, что на кончиках пальцев, под носом, на губах у женщины блестел золотой порошок. Тот же порошок Кива заметила и на Мяснике, который по-прежнему сидел с полуприкрытыми глазами, блуждая руками по телу заключенной, не осознавая, что та никак не реагирует.

Потому что она была на это не способна.

Киве даже пульс проверять не потребовалось. Она поняла все сразу.

Женщина умерла.

От передозировки.

Ангельской пылью.

Киву охватила неистовая, подлинная ярость. Эти надзиратели плевать на заключенных хотели: они использовали их, как игрушки, как развлечение, а потом просто-напросто выкидывали. Заключенные для них ничего не значили, даже особые. Живые, мертвые – для тюремщиков вроде Кости и Мясника это не имело никакой разницы.

– Ну что, лекарь? – услышала она требовательный голос Кости. – Можешь ее разбудить? Мы с ней еще не закончили. Пришло время для второго захода.

– Ты хотел сказать «третьего»! – откликнулся другой надзиратель.

– Четвертого! – еще один голос.

Кость усмехнулся, и на этот раз Кива побоялась, что не сможет удержать внутри свои чувства. Она сжала кулаки так крепко, что ногти вонзились в кожу, и боль заставила ее опомниться. Только убедившись, что она может, ничем не рискуя, открыть рот, Кива ответила:

– Я не могу ее разбудить. Она мертва.

Она все еще слышала песнь, эхом голосов вторящую Кивиным словам: «Любовь моя, любовь, я буду ждать тебя, до встречи в вечном мире».

– В смысле «мертва»? – нахмурился Кость.

Кива безэмоционально ответила:

– «Мертва» в смысле «больше не жива».

– Я знаю, что это значит, ты, маленькая…

– Что здесь происходит?

Кива чуть в обморок не упала от облегчения, услышав голос Наари; обернувшись, она увидела в дверях надзирательницу. Та оглядела комнату, и глаза ее сузились.

– А на что похоже? – заплетающимся языком промычал не знакомый Киве надзиратель, сидевший вдалеке. Он поглаживал руку хихикающей женщины, которая обвилась вокруг него. – Мы решили повеселиться. Присоединяйся, Арелл. Спусти свои косы. – Он хохотнул, как будто икнул, и указал на остриженную голову Наари. – Ах, точно, у тебя же их нет.

В невнятных словах надзирателя не было ничего смешного. И в действиях тоже.

– Лекарь, ты нужна в лазарете. – Глаза Наари сверкали от гнева, но Кива знала, что злится она не на нее.

– Так, погоди-ка. – Кость схватил Киву за предплечье, и та поморщилась от боли. Она-то знала, что стоит ему сжать посильнее – и он сломает ей кисть.

По ее шее скатилась капля пота, и Кива замерла на месте, едва дыша.

– Мы только что потеряли одну из наших девочек, – сказал Кость Наари, кивая подбородком на жертву передозировки. – Нам нужна замена.

Сердце Кивы ухнуло вниз.

– Лекарь нужна в лазарете, – твердо повторила Наари. Она не шелохнулась, но воздух в помещении сгустился, полный исходивших от нее предупреждения, угрозы, обещания.

– И лекарь может отправиться в лазарет, – согласился Кость. Он сжал пальцы, и Кива едва не заскулила, почувствовав, как трутся друг о друга кости. – Но после.

– Тогда сами будете объяснять смотрителю, почему ему приходится ждать.

Наари будто бы произнесла магическое заклинание: Кость мгновенно выпустил Киву, и она чуть не споткнулась.

– А чего ты сразу не сказала, что ее Рук ждет? – озлобился он. Потом посмотрел на Киву: – Выметайся отсюда.

Она с облегчением шагнула вперед, но тут Кость опять схватил ее за запястье и, стиснув пальцы на уже образовавшемся синяке, наклонился и прошептал:

– Хоть слово смотрителю об этом скажешь – и будь ты хоть сто раз его питомцем, в следующий раз снова окажешься в этой комнате. Только не для лечения, а для четвертого захода. И для пятого. И шестого. – Он стиснул ее руку посильнее. – Поняла?

Кива кивнула. Все ее силы уходили на то, чтобы не расплакаться от боли и не дать Кости увидеть страх в ее глазах.

– Умненькая лекарша, – промурлыкал Кость, наконец отпустив Киву и напоследок толкнув ее между лопаток вперед. – Хорошей вам ночи.

Кива на дрожащих ногах подошла к Наари. Та протянула было к ней руку, но тут же замерла, когда Кива отшатнулась. Наари уронила ладонь, и в ее глазах Кива прочитала такую печаль, что пришлось отвернуться, иначе бы все, что она отчаянно пыталась удержать внутри, вылилось бы наружу.

«Она ж такая занятая, только и успевает ноги перед надзирателями раздвигать. Знай себе развлекается, не о наших же шкурах ей думать!»

Залиндовская сука.

Принцесса смерти.

Лекарская потаскушка.

Кива сама выбрала эту жизнь. Сама решила подчиняться смотрителю, давать надзирателям помыкать собой, обращаться с ней как им заблагорассудится – все, лишь бы остаться в живых.

Однако это не значило, что ее не трогали сцены, подобные сегодняшней, что ей было не больно видеть отравленную наркотиками женщину… и понимать, что на ее месте запросто могла оказаться сама Кива.

Наари не пыталась заговорить с ней, пока вела ее от казарм, но не к лазарету, а к спальному корпусу, а затем и внутрь него.

Лишь когда они остановились перед ее койкой, Кива прохрипела:

– А как же… смотритель?

– Я соврала, – призналась Наари. – Рук тебя не ждал.

Кива чуть не разрыдалась прямо там, но все же сдержалась. Вместо этого она кивнула и прошептала:

– Спасибо.

– Мы не все такие, – с болью в голосе прошептала в ответ Наари.

– Я знаю, – сипло отозвалась Кива.

И она не врала: существование Наари доказывало, что бывают и хорошие надзиратели. Но то, что сегодня произошло, то, чему Кива стала свидетельницей, то, к чему ее только что чуть не принудили…

Кива не могла выбросить это из головы, даже когда Наари ушла, а в корпус на ночь начали стекаться люди.

Шли часы, а Кива все лежала, свернувшись калачиком и дрожа. Звуки постепенно затихали, когда уставшие заключенные с обеих сторон от нее проваливались в сон, и Кива знала, что пора к ним присоединиться. Близилась вторая Ордалия. Завтра силы ей пригодятся, тем более что теперь она знала: мятежникам прорваться в тюрьму не удалось. Если они прямо сейчас их с Тильдой не спасут, завтра Киве придется предстать перед Ордалией огнем. Ей нужно было отдыхать, однако… каждый раз, когда Кива закрывала глаза, она видела погибшую женщину, руки Мясника, блуждающие по ее телу, блестящую ангельскую пыль на них обоих. Кива слышала, как Кость раз за разом ей угрожает, а мужчины из столовой говорят: «Она ж такая занятая, только и успевает ноги перед надзирателями раздвигать».

Лекарская потаскушка.

Вот кем все ее считали.

Они ошибались.

И бессердечной резчицей она тоже не была. Хотя сейчас Кива мечтала ей стать: тогда бы исчезли все тревожащие ее чувства.

Кива не представляла, сколько она пролежала под тонким одеялом, дрожа и прижимая больное запястье к груди, когда вдруг услышала тихие шаги и почувствовала мягкое прикосновение к плечу. Затем тюфяк прогнулся под чьим-то весом.

Кива не испугалась: она знала, кто это. Узнала по коснувшимся ее носа запахам свежей земли, морских брызг и чего-то еще, присущего только Джарену и похожего на смесь утренней росы и древесного дыма. И сейчас эти запахи принесли Киве покой, о котором она не смела и мечтать.

– Наари все мне рассказала, – прошептал Джарен, догадавшийся, что она не спит, по до сих пор сотрясавшей ее дрожи. – Ты в порядке?

Кива покачала головой. Вряд ли он мог видеть ее в такой темноте: комнату освещали лишь узкие полоски серебристого лунного света из маленьких квадратных окон, в случайном порядке раскиданных по длинным стенам, но Джарен наверняка почувствовал ее движение. Он провел ладонью по ее плечу и вниз по руке, пока осторожно не обвил пальцами ноющее запястье. Кива не стала интересоваться, откуда он знает, какая рука у нее болит, иначе бы разрыдалась от его бережных и нежных прикосновений.

– Мне так жаль, Кива, – прошептал Джарен.

С ее ресниц соскользнула слеза. Потом еще одна.

– Все хорошо, – заставила она себя сказать. Голос прозвучал грубо, и даже ей стало больно его слышать. – Правда, со мной все хорошо.

Джарен легонько, как перышком, провел большим пальцем по ее коже.

– Иногда можно не быть сильной.

Кива сглотнула. Затем сглотнула еще раз. Однако ком в горле не желал уходить. А слезы на глазах не иссякали.

Она не стала сопротивляться, когда Джарен лег рядом и, повернув ее к себе лицом, притянул ближе. Кива знала, что нужно его прогнать, но ей не хватило силы воли, и вместо этого она уткнулась лицом ему в грудь. Его рубаха приглушила ее всхлипы и впитала слезы.

Только когда Кива вдоволь наплакалась, к ней наконец пришел сон, и она заснула в объятиях Джарена, впервые за много лет чувствуя себя в безопасности.

Глава двадцатая

– Как ты себя чувствуешь?

Когда на следующее утро в лазарете Кива подняла глаза, она увидела, как к ней приближается Джарен. В утреннем свете его лицо по-прежнему представляло собой целую палитру цветов, однако отек под глазом уже почти спал.

– Ты что здесь делаешь? – пискнула Кива. – Ты разве не должен сейчас в тоннелях работать? – Запаниковав, она указала на дверь, из-за которой он только что пришел, и с немалым облегчением увидела, что сегодня в лазарете никто не дежурит. – Уходи отсюда, пока тебя кто-нибудь не поймал.

Джарену хватило дерзости фыркнуть.

– Расслабься, Кива.

– Расслабиться? Расслабиться?!

– Возможно, не самое подходящее слово, учитывая обстоятельства. – Он подошел к Киве почти вплотную и положил руки ей на плечи. – Как насчет такого: дыши.

Кива попыталась: вдохнула как можно глубже, поднимая и опуская плечи, на которых лежали руки Джарена. Она не стала их сбрасывать, найдя его прикосновения куда более приятными, чем ей хотелось бы.

Особенно после прошлой ночи.

Они не говорили об этом, хотя с утра и проснулись, запутавшись друг в друге.

Киву на мгновение захлестнуло смятение и неимоверное унижение, а Джарен просто-напросто потер сонные глаза и, невнятно пробормотав: «Дброе утр», уже разборчивее спросил, как она себя чувствует. Когда она бессвязно ответила что-то невразумительное, он мягко засмеялся, отчего Кива рассердилась и смерила его гневным взглядом.

– Ну, раз ты способна на такой взгляд, – широко улыбнулся Джарен, – то с тобой точно все будет хорошо. – С этими словами он провел пальцами по ее щеке и ушел в ванную.

И все. Никакой неловкости, никакого смущения, никаких разговоров о том, что произошло прошлой ночью, ни до того, как он оказался в ее постели, ни после.

Судя по всему, он давал ей время смириться с произошедшим – со всем произошедшим – и не хотел давить. И за это Кива была ему благодарна.

Все утро она раскладывала по полочкам вчерашний день: едва не погибшую Тильду, обнаруженную в саду связь между отцом и кишечной инфекцией, подслушанные разговоры в столовой и, наконец, столкновение с надзирателями. За всеми этими размышлениями Кива вдруг осознала: она уже десять лет в Залиндове. Десять лет. И хотя вчерашний день выдался тяжелым, это не самое страшное, что с ней случалось, даже по вине надзирателей. В этот раз хотя бы обошлось без физических травм, если не считать синяка, расцветающего на запястье.

Кива была жива, а это самое главное. А значит, нет смысла терзаться произошедшим. Все закончилось, и теперь ей хотелось лишь обо всем забыть и двигаться дальше.

Вчера ночью с Джареном Кива проявила слабость – или же силу, смотря с какой стороны посмотреть. Он дал ей то, в чем она нуждалась, когда она в этом нуждалась. И она была ему благодарна. Невероятно благодарна. Даже сейчас он снова был рядом, он пришел поддержать ее, но не из-за произошедшего, а из-за того, что Киве только предстояло.

Вторая Ордалия.

Еще один повод забыть о вчерашнем дне и сконцентрироваться.

Кива снова глубоко вдохнула.

– Лучше? – спросил Джарен.

– Тебе все равно надо уйти, – увильнула Кива от ответа.

– Я хотел повидать тебя перед испытанием, – признался он. – Ты готова?

– Конечно, готова.

Джарен не сводил с нее глаз, ожидая правдивого ответа, и Кива вздохнула.

– Ладно. Я на грани истерики. Счастлив?

Он ласково сжал ее плечи. Взгляд его смягчился.

– Ты справишься, Кива.

– Никто еще не пережил все Ордалии, Джарен, – прошептала Кива. Все утро у нее крутило живот с тех самых пор, как она толстым слоем намазалась смолодяным зельем от Мота. Теперь, прямо перед Ордалией, Кива засомневалась в его эффективности. Как никогда ясно она вдруг осознала, что, если мятежникам и во второй раз не удастся их спасти, то на амулет принцессы у нее надежд больше. Возможно, он и вовсе был ее единственной надеждой. Жизнь Кивы была вверена Валлентисам. Жестокая ирония судьбы, не иначе.

– С одной ты уже справилась, – тихим голосом успокаивал ее Джарен. – Справишься и с еще одной.

– Но…

– Я в тебя верю, – перебил он. В его голосе не слышалось ни тени сомнения. – Типп в тебя верит. Мот в тебя верит. – Он мгновение помолчал. – Даже Наари в тебя верит.

– Большинству надзирателей плевать, жива я или умру.

– Наари не похожа на большинство надзирателей, – напомнил очевидное Джарен. – Ты ей определенно нравишься.

– Это потому что лишь я могу уберечь ее от смерти, если болезнь вдруг не уйдет, – пробормотала Кива, хотя умом и знала, что причина кроется не только в этом. Надзирательница действительно искренне переживала за Киву: даже соврала вчера надзирателям ради нее.

Джарен заправил прядь волос Киве за ухо, отчего она судорожно втянула воздух. Но не успела она ничего сделать – отшатнуться, наклониться к нему, замереть – как Джарен отпустил ее плечи и отошел.

– Может быть. – Губы его дернулись. – А может, ее просто притягивают твоя сердечность, доброта и неимоверная общительность.

Кива скрестила руки на груди:

– Ха-ха.

Джарен тихо рассмеялся, и от его смеха Киве стало чуть легче.

Указав подбородком на крыс, он полюбопытствовал:

– Как успехи?

Кива с нескрываемой благодарностью ухватилась за предложенную им тему разговора. Быстро рассказав про эликсир Мота, она поделилась своим выводом:

– Думаю, можно сказать, что болезнь точно не из каменоломни. Мы бы уже знали, если бы что-то было не так.

– То есть начинаем все с чистого листа?

– Скорее, переходим к следующему наброску, – поправила Кива.

– И этим ты займешься после сегодняшнего испытания, – уверенно подсказал Джарен.

Под его твердым взглядом Кива сглотнула ком в горле.

– Конечно.

– Почти пора, – услышали они голос Наари, вошедшей в лазарет.

У Кивы перехватило дыхание: сначала от мысли, что она не готова, а потом – что Джарен не должен находиться в лазарете в рабочие часы.

На одно безумное мгновение она попыталась придумать, где его спрятать, но разум быстро возобладал и подсказал: поздно, Наари уже в упор на него смотрит.

– Остальных заключенных сейчас собирают, – сказала ему надзирательница. – Если не поторопишься к тоннельщикам, кто-нибудь заметит твое отсутствие.

Джарен быстро ей кивнул и обернулся к ошарашенной Киве:

– Увидимся позже.

Никаких пожеланий удачи и уж тем более никаких прощаний: только уверение, что они снова встретятся. Если, конечно, она не провалит испытание.

Потому что тогда Кива будет мертва.

Она была сбита с толку. После того, как она провозгласила приговор Тильды своим, Джарен не стеснялся лишний раз ее попрекнуть, однако сегодня он вдруг уверовал в то, что она справится. Столь значительная перемена удивила Киву не меньше, чем полное равнодушие, с которым Наари отнеслась к нахождению Джарена в неположенном месте в неположенное время. Последнее и вовсе не укладывалось у Кивы в голове.

Когда Джарен уже поравнялся с дверью и почти вышел, Кива его окликнула. Он замер и оглянулся на нее через плечо.

– Я послала Типпа в морг на помощь Моту, чтобы он за делами забыл о… обо всем, – сказала Кива. – Можешь… Пожалуйста… – Она замялась, сглотнула и попробовала снова: – Просто… пригляди за ним, хорошо?

Лицо Джарена смягчилось.

– Я присмотрю за ним во время Ордалии, но потом тебе придется приглядывать за ним самой. Как ты и обещала.

И он скрылся за дверью. Его слова повисли в воздухе между ними, вселяя в Киву надежду и вместе с тем подпитывая ее ужас. Если мятежники не придут… если она не справится с испытанием…

– Есть уже мысли, что тебя сегодня ждет? – прервала Наари поток мыслей Кивы, стремительно набиравший скорость.

– Парочка, – кивнула Кива, – но в основном я старалась об этом не думать.

– Может, оно и к лучшему, – ответила надзирательница.

Последние несколько дней Кива не рисковала приближаться к виселицам: не хотела случайно узнать, что те заменили костром. Если мятежники, о помощи которых она так молилась, все-таки не придут, оставалось лишь надеяться, что на Ордалии огнем ей предстоит столкнуться с чем-то не столь убийственным, как сожжение заживо. Однако Киву не покидало стойкое предчувствие, что ей уготовано нечто драматичное. Пусть королевские наследники уже и уехали, за ходом испытания, как и прежде, будет следить весь Залиндов, и смотритель с прочими кураторами не упустят возможности устроить из этого шоу.

– Если тебе надо что-нибудь сделать перед выходом, то у нас есть еще несколько минут, – сказала Наари.

Кива поразмыслила. Воскообразной смеси Мота больше не осталось, так что намазаться еще одним слоем не выйдет. К пациентам на карантине она уже заглянула и успела даже отправить два тела в морг. Тильду Кива тоже осмотрела и убедилась, что состояние у той стабильное и очередных судорог за время испытания не начнется.

– Ничего в голову не приходит, – наконец ответила она. Однако уходить прежде времени ей не хотелось, так что Кива решила потянуть резину: – Но я хочу кое-что у тебя спросить.

Наари выжидательно на нее посмотрела.

Киве припомнилось, как когда-то она не смела ни вопроса задать надзирателям. А теперь она вдруг добровольно поддерживает разговор, пускай даже ради того, чтобы отсрочить свою надвигающуюся кончину. Вполне возможно, что ее семье с мятежниками просто нужно еще немного времени. Один раз они уже пытались проникнуть в Залиндов и, конечно же, попробуют снова. Может, они прямо сейчас ждут за стенами тюрьмы удобного момента, чтобы нанести удар и сбежать, прихватив с собой Киву и Тильду.

Но от одной только мысли об этом настроение Кивы померкло.

«Обещай мне: что бы ни случилось, ты не должна терять надежды, – говорил ей отец в саду. – Твои брат, сестра, мать – однажды они придут за тобой».

Может, придут. А может, уже приходили.

И может, на этом все.

Точка.

Конец.

Вламываться в Залиндов – сущее безумие. А если стражников на стенах прибавилось… Кива уже знала правду, хотя всей душой не хотела ее принимать и замечать.

Мятежники не придут. Ее семья не придет.

Они попытались и не смогли.

Может быть, они предпримут еще одну попытку, но только когда станет поспокойнее, когда стража утратит бдительность. Однако на это уйдет немало времени, которого у Кивы не было. Ордалия уже сегодня.

Надежда была подобна наркотику, и Кива слишком к ней пристрастилась. Она не могла больше верить, не могла больше на них полагаться, не могла больше надеяться.

«Мы придем».

Десять лет. Ее семья ждала десять лет.

«Мы идем».

Они давно должны были прийти. Гораздо раньше, еще до Тильды. И не пришли.

Сердце Кивы заполнила ослепительная боль, однако она ее заглушила, затолкала поглубже, как делала много лет подряд.

Теперь все было в ее руках.

Ее жизнь в ее руках.

Сначала надо пережить Ордалию огнем.

А потом – что бы ее ни ждало.

Какие бы там обещания отец с нее не брал, Кива не могла больше сидеть и ждать помощи.

Вместо этого она сама себя спасет.

Как делала последние десять лет.

Она боец. И она выживет.

– Кива?

Кива подпрыгнула при звуке голоса Наари и поняла, что слишком долго молчала. Изо всех сил стараясь удержать свою решимость, она вспомнила уйму интересовавших ее вопросов и решила задать самый новый:

– Почему ты не наказала Джарена за то, что он был не в тоннелях?

Наари вздернула подбородок.

– Ты уже второй раз за эту неделю спрашиваешь, почему я никого из заключенных не наказываю.

– Э… – Кива почесала нос, не зная, как ответить.

– Вот что тебе скажу, – Наари опустила руки и шагнула ближе. – Насколько мне известно, сидеть в этой тюрьме – уже само по себе наказание. Вряд ли ты обрадуешься, если какой-нибудь садист-надзиратель, упившись властью, решит сделать твою жизнь еще хуже. Следовало ли Джарену сбегать из тоннелей? Нет, не следовало. Сглупил ли он, придя повидаться с тобой? Безусловно. Но я так считаю: если надзиратель из тоннелей Джарена не поймал, то это его проблема, а не моя. Откуда мне знать, может, ему разрешили к тебе прийти, потому что он заболел или поранился? Если вдруг кто спросит, предлагаю придерживаться этой версии. Согласна?

Уголок рта Кивы дернулся.

– Поняла. – Она примолкла. – И спасибо.

– За что?

Поймав взгляд Наари, Кива вспомнила ее слова прошлой ночью.

– За то, что ты не такая, как все.

Янтарные глаза Наари потеплели. Она открыла было рот, чтобы ответить, но не успела ничего произнести, как в лазарет зашел Кость.

При виде него сердце Кивы камнем ухнуло вниз, но она напомнила себе, что решила обо всем забыть и двигаться дальше. Ей еще не раз предстоит встретиться с Костью на территории тюрьмы; это неизбежно. И если он будет считать, что Кива его боится, то сделает ее жизнь невыносимой. Кива не даст себя запугивать.

– Тебя уже ждут, – хрипло заявил он, щурясь от яркого солнечного света, заливавшего комнату.

Кива бы, пожалуй, обрадовалась похмелью надзирателя, если бы в ушах у нее не звенели его слова. И хотя буквально несколько минут твердо решила спастись и выжить, теперь, когда время было на подходе, Киву охватил леденящий страх.

Она вдруг ни с того ни с сего вспомнила, сколько всего еще надо сделать. Снова заглянуть к пациентам на карантине, напоить Тильду супом, чтобы та не страдала от обезвоживания, проверить, не проявились ли симптомы у крыс, посмотреть…

– Успокойся, – шепотом велела ей Наари, шагнув ближе. – Ты справишься.

Киве отчаянно хотелось зажать в ладони амулет, чтобы сосредоточиться, но привлекать к нему лишнее внимание не стоило. Пришлось довольствоваться его тяжелым весом под рубахой напротив грудной клетки, напоминавшим, что Кива предстанет перед Ордалией не одна. Наари права. Она справится.

– За мной, лекарь, – приказал Кость Киве. Повернувшись на каблуках, он вышел наружу.

Кровь стучала у Кивы в ушах, пока она на свинцовых ногах шагала за надзирателем. Однако рядом с ней была Наари, и в ее молчаливой поддержке Кива находила определенное утешение.

Которое, впрочем, рассеялось, когда Кость повернул на север, а не на восток, и когда Кива увидела толпу теснящихся людей в месте, не предназначенном для больших сборищ, в отличие от восточного двора с виселицами, где две недели назад прошла первая Ордалия.

Когда Кость снова повернул, Киве стало все ясно.

Они шли не к виселицам.

Они шли к крематорию.

Глава двадцать первая

Кива была уверена, что ее стошнит прямо перед толпой. Или же она упадет в обморок. Интересно, придется ли ей проходить Ордалию огнем, если она будет без сознания? Какая разница, если конец все равно один? Все равно Кива точно не переживет то, что ее ждало, хоть с амулетом, хоть без.

Она вспомнила вчерашние слова Мота: «Слыхала, что Грендель велели второй крематорий раскочегарить? Рук лично приказ отдал».

Кива тогда об этом даже не задумалась, искренне предположив, что они готовятся к растущему количеству жертв. Но теперь, подходя к крематорию и сдерживая дрожь, сотрясавшую все ее тело, Кива гадала: может, оно и лучше, что она тогда не взяла в голову слова Мота и не подумала, что крематорий готовят для нее.

Это было хуже костра.

Гораздо хуже.

И как Кива и предполагала, о мятежниках и ее семье не было ни слуху ни духу.

Она действительно осталась одна.

Заключенные подобно волнам расходились в стороны, пропуская Кость, Наари и Киву ко входу в каменное здание, у которого их уже ждали смотритель Рук, три надзирателя и Грендель. Работница крематория уперла взгляд в землю и обхватила руками локти, желая сейчас, судя по всему, очутиться где угодно, только не в центре всеобщего внимания. Интересно, подумалось Киве, что сейчас творится в ее голове? Может, она тоже в ужасе от того, что должно случиться?

Грендель было чуть за тридцать, и в Залиндов ее посадили за поджог. Надзиратели иронично поставили ее во главу крематория, но сперва хорошенько ее «поприветствовали», отчего половину тела Грендель покрывали шрамы от ожогов. Она бы не выжила, если бы не Кива, которая день и ночь безустанно оберегала ее от смерти. Как и многие другие заключенные, Грендель была обязана Киве жизнью. И сейчас, похоже, ей отдадут приказ вернуть этот долг, забрав жизнь своей спасительницы.

Рядом с Грендель величественно возвышался смотритель Рук в черной кожаной форме, как всегда до блеска отполированной. Ни один мускул на его лице не дрогнул при виде Кивы, и по его позе она поняла, что он не собирается отступаться от слов, сказанных после первого испытания: помощи от него она не дождется. Как бы там Рук, по его словам, ни защищал ее последние десять лет, сейчас на это можно не рассчитывать.

– Кива Меридан, – глубоким, хорошо поставленным голосом провозгласил смотритель, когда они подошли. – Сегодня ты предстанешь перед вторым испытанием – Ордалией огнем. Твое последнее слово?

Две недели назад принц Деверик тоже предложил Киве сказать последнее слово, однако как тогда, так и сейчас Кива придержала язык за зубами, отчасти не желая провоцировать смотрителя, но и отчасти из-за страха, что ее стошнит прямо себе под ноги. Она оглядела толпу, прочувствовала ее настроение. Некоторые заключенные в первых рядах ухмылялись, и Кива кожей ощущала их отвращение к ней и Ордалиям. Другие выглядели воодушевленными, словно их будоражила сама идея испытаний, а чем они закончатся – неважно. И наконец, на каких-то лицах читался интерес. Если выживет Кива, смогут выжить и они. Если она сможет вырваться на свободу, то однажды смогут и они. Для них Кива была надеждой, верой в иное, куда более светлое будущее.

Но до победы ей было далеко. И устремленный на нее взгляд ореховых глаз Кресты, скрестившей руки на груди, громче любых слов кричал, что лучше бы Киве выжить. А не то будет худо.

– Отлично, – сказал Рук, когда она промолчала. Повернулся к заключенным: – Характер данной Ордалии не предполагает свидетелей. Однако вы останетесь здесь до объявления результатов и только потом сможете вернуться обратно к работе.

Кива почувствовала, как по толпе волной прошлось негодование, и на мгновение ее тревога выплеснулась наружу. Такое количество заключенных в одном месте непременно приведет к трагедии: лучше условий для бунта и не придумаешь. Надзиратели, конечно же, возьмут верх, как и всегда, но сколько будет жертв… Кива сглотнула и отогнала свои страхи. В заключенных чувствовалось больше предвкушения, чем гнева, больше волнительного ожидания, чем возмущения, а значит, сейчас все пока в безопасности.

По крайней мере все, кроме Кивы.

– За мной, – приказал смотритель, развернулся на каблуках и сквозь каменную дверь прошел в темное нутро здания.

Наари схватила Киву за руку и повела вперед. Со стороны ее действия могли показаться грубыми, но никто не знал, каким осторожным было ее прикосновение, как ободряюще ее пальцы сжали плечо Кивы, без слов напоминая, что все будет в порядке.

От доброты надзирательницы у Кивы чуть слезы на глаза не навернулись, и в голове промелькнула мысль, не будет ли это прикосновение последним в ее жизни, если все пойдет не по плану. Воскообразная мазь Мота едва ли поможет в предстоящем испытании, а значит, единственная надежда – на амулет принцессы Миррин. Но если не сработает и он…

«Довольно», – прервала себя Кива. У нее не было права сомневаться. Слишком многое стояло на кону.

Она выживет.

Выживет.

Мимо последних заключенных Кива проходила, опустив взгляд в землю: она боялась увидеть Типпа или Джарена. Она хотела запомнить их уверенные, а не бледные взволнованные лица. Она также не желала видеть жалобные взгляды своих бывших пациентов, которые верили, что смотрят на нее в последний раз… ведь она идет на верную смерть.

– Сконцентрируйся, Кива, – пробормотала Наари. – Забудь обо всем и всех.

Кива глубоко вдохнула и выдохнула, когда они оказались у огромного дверного проема. Прежде чем зайти, она кинула последний взгляд наверх и увидела, что только одна из труб дымит, а вторая, от второй печи, молчит. Казалось, она ждет Киву.

Они вошли в каменное здание. В ушах Кивы стоял грохот сердца, и ей пришлось полагаться на твердую руку Наари, потому что глаза не сразу привыкли к царящей внутри полутьме. На стенах висели люминиевые фонари, и вскоре Кива смогла рассмотреть пустой вестибюль. Она уже бывала в крематории до этого дня, но всего несколько раз, и тогда у нее в желудке не плескался ужас.

– В соответствии с Книгой Закона, в Ордалии огнем ты обязана пройти испытание, связанное с пламенем. – Смотритель Рук сцепил руки за спиной.

Кость, прислонившийся к стене рядом с ним, очевидно скучал. Остальные три надзирателя выглядели куда более настороженными, словно Кива в любой момент могла сорваться с места и напасть. Грендель и Наари стояли как часовые; первая до сих пор обнимала себя, будто желала оказаться где угодно, только не здесь, а последняя по-прежнему молчаливо поддерживала Киву.

– Глава крематория любезно помогла нам подготовить все для твоего испытания, – Рук кивнул Грендель. – Возможно, пусть лучше она объяснит тебе суть испытания.

Грендель резко вздернула голову, ее испуганные глаза сначала нашарили Рука, а потом, после его кивка в сторону Кивы, и саму Киву. Она облизнула губы, покрытые рубцами, и хриплым голосом – ее горло так и не восстановилось после ожогов – сказала:

– Я вычистила для тебя вторую печь. Я… я разожгу ее, когда ты… будешь внутри.

Кива покачнулась и точно бы упала, если бы не крепкая хватка Наари.

Грендель замолкла, и Рук, нетерпеливо хмыкнув, продолжил за нее:

– Как тебе известно, крематории Залиндова предназначены для массовых кремаций, и тела в них прогорают до пепла за два-три часа. Однако для того, чтобы пламя достигло органов и костей, требуется меньше пяти минут. Приняв этот факт во внимание, мы решили проявить к тебе великодушие. Мы выключим печь через десять минут, и если ты к тому моменту еще будешь жива, будем считать, что Ордалию ты успешно прошла.

И это они называют великодушием?

Наари почти до синяка сжала плечо Кивы, и та осознала, что шумно хватает ртом воздух; видимо, так надзирательница велела ей взять себя в руки. Это оказалось нелегко, тем более что перед глазами Кивы мелькали звезды, грудь сковало паникой, а тело, даже не дойдя до самой Ордалии, начало бороться за жизнь.

Наари вонзила ногти в кожу Кивы, и та вздрогнула, но эта легкая боль заставила ее опомниться и сконцентрироваться.

– Поняла ли ты, что от тебя требуется? – Темные глаза Рука смотрели прямо на нее. Как и прежде, его лицо не выражало ни единой эмоции, словно ему было все равно, выживет она или нет. В любом случае, Кива ему только мешалась.

Наари снова ткнула ее ногтем, и Кива еле-еле прохрипела:

– Да.

– Хорошо, – кивнул Рук. – Тогда следуй за мной.

Кива не была уверена, что сможет пройти еще хоть шаг. Она не чувствовала ног, все тело онемело. Может, будет только к лучшему, если амулет Миррин не сработает, если средство Мота ее не защитит. Кива не хотела ощущать языков пламени, которые лижут ей тело, не хотела чувствовать, как кожа, пузырясь и плавясь, сползает с костей, как…

– Кива! – с нажимом прошипела Наари. В этот раз она вонзила ногти изо всей силы, и Кива бросилась вслед за Руком с его свитой.

Оглянувшись, она с благодарностью посмотрела на Наари, которая наверняка заметила, как Киву трясет. Ободряющий взгляд надзирательницы же был полон такой уверенности, что Кива сумела вдохнуть полной грудью. Наари бы не стала ее поддерживать, если бы не верила в ее успех.

Поочередно переставляя одну ногу за другой и думая исключительно о гербе на шее и мази на коже, Кива двигалась вслед за смотрителем. Кинув взгляд на Грендель, она вдруг осознала, что ту, судя по ее виду, происходящее травмировало не меньше, чем Киву.

Когда они проходили мимо огромной закрытой двери, от которой исходил жар, до Кивы донесся едкий запах дыма с примесью горящей кожи и волос, и она еле подавила рвотный позыв. Она задержала дыхание, стараясь не думать о том, что – или кто – скрывалось за той дверью.

– Вот и пришли, – остановился Рук, когда они дошли до еще одной закрытой двери в дальнем конце длинного коридора. Здесь жара не чувствовалось, однако Кива понимала: это временно.

Смотритель махнул Кости, и тот, выступив вперед, с кряхтением отодвинул толстую каменную дверь. Она была достаточно широкой для целой телеги тел, как и коридор, в котором они стояли.

В ушах у Кивы пронзительно зажужжало, когда смотритель шагнул внутрь и знаком приказал ей идти следом. Если бы не держащая ее Наари и не три надзирателя в коридоре, Кива бы, может, даже рискнула сбежать.

«Я смогу выжить, – убеждала она сама себя, но даже внутренний голос дрожал в страхе перед грядущим. Однако Кива собиралась сражаться и жить до самого конца. – Я выживу».

Ее всю трясло, но несмотря на это Кива заставила себя оглядеть порядочных размеров комнату, в центр которой ее привели. Стены и пол были изготовлены из того же массивного камня, что и дверь, и почернели за годы использования. В трех стенах из четырех были встроены закрытые металлические створки; Кива не стала их рассматривать – слишком хорошо представляла, зачем они нужны. Арочный каменный потолок уходил ввысь и в середине сужался в желоб, выходивший на крышу крематория второй трубой. Скоро она будет дымить, как и первая.

– Десять минут, Кива Меридан. – Смотритель Рук направился к двери и резким движением головы велел Наари следовать за ним. – Посмотрим, сумеешь ли ты переиграть судьбу вновь.

Интересно, он сам-то считал свои слова обнадеживающими? У Кивы во рту от них остался только привкус пепла, словно тело уже знало, что его ждет.

– Увидимся через десять минут, – твердо сказала Наари, отпустив руку Кивы и поймав ее взгляд. Янтарные глаза надзирательницы пылали яростным пламенем, словно она пыталась поделиться с Кивой всей своей силой, всей уверенностью, что по истечению этих десяти минут Кива останется жива.

Стоило Наари разжать пальцы, как Кива тут же об этом пожалела. Она больше не чувствовала твердой руки надзирательницы, и ничего не удерживало ее от падения.

– Дыши медленно, – прошептала Наари тихо, чтобы Рук, уже стоявший на пороге, не услышал. – И держись ниже.

Кива с трудом могла уяснить смысл ее слов, неподдельный ужас вздымал и сковывал ей грудную клетку.

«Амулет, – напоминала она себе. – Доверься амулету».

И она бы доверилась, но тогда бы пришлось довериться и принцессе, а Киве до сих пор было ненавистно все с нею связанное.

Дверь в помещение закрылась с громким хлопком, эхом отразившимся от стен, и на Киву накатила паника. Она кинулась назад.

– Нет! Вернитесь! – взмолилась она, колотя руками по камню. – Пожалуйста!

Но ей не открыли.

Запах дыма защекотал Киве нос, и она, круто развернувшись, прижалась спиной к двери, глядя на скрежещущие и щелкающие металлические створки.

– Нет, нет, нет, – прошептала Кива, всем телом вжимаясь в каменную дверь, как можно дальше от стен, будто это могло помочь. Конечно же, не могло: нигде в этой комнате нельзя было спастись от огня, и почерневшая поверхность у Кивы за спиной служила тому доказательством.

«Дыши медленно, – вспомнила она слова Наари, – и держись ниже».

Дышать медленно Кива сейчас была не в состоянии: ей не хватало воздуха. Второе указание, впрочем, было выполнимым, и Кива сползла по двери на пол. Сунув руку за пазуху, она достала амулет и так сильно сдавила его в ладони, что края герба впились в кожу. Воистину иронично: золотая корона обожгла ее болью раньше пламени.

Но потом металлические створки по краям раскалились до темно-оранжевого цвета, запах дыма усилился, и открытые участки тела Кивы обдало теплом.

Может, печь сломается? Может, Грендель сумеет выставить все так, словно печь работает, не испепелив при этом Киву? Или, может…

Створки с щелчком открылись и скользнули вверх.

И все поглотило пламя.

Глава двадцать вторая

Кива закричала.

Она не хотела: звук вырвался из горла сам собой. Кива выронила амулет и закрыла лицо руками, когда в комнату хлынул огненный шторм, заполнивший все от пола до арочного потолка. Ему хватило всего нескольких секунд, чтобы окружить Киву. Она не видела и не слышала ничего, кроме огненного вихря вокруг, в ушах стоял рев и треск, жар накрыл ее раскаленной волной.

Она ждала, что пламя начнет мучительно пожирать ее кожу, что ее крики ужаса превратятся в крики боли, что жизнь пронесется перед глазами, пока она сгорает дотла.

Но ничего не случилось.

В изумлении Кива медленно опустила руки.

Языки пламени касались ее и вместе с тем… не касались. Амулет у нее на шее сиял, и исходивший от него яркий пульсирующий свет подобно барьеру покрывал Киву с ног до головы.

Она разогнула дрожащие пальцы, с трепетом глядя на клубящееся вокруг пламя. Оно окружало Киву, однако боли не было.

Кива истерично хохотнула, но смех очень быстро превратился во всхлип, который она тут же подавила и затолкала поглубже, чтобы совсем не разрыдаться. Если ей когда-нибудь еще доведется увидеть Миррин, Кива забудет о ненависти и осыплет принцессу словами благодарности. Если бы не ее стихийная магия, Кива бы сейчас корчилась на каменном полу, а не смотрела на бушующий вокруг огонь.

Секунды перетекали в минуты, а Кива все так же сидела на полу. Она боялась двигаться: вдруг магия амулета даст из-за этого сбой? Будь Кива похрабрее, она бы встала и прошлась по комнате, словно танцующая в пламени богиня. Однако она по-прежнему прижималась к двери и, сдерживая слезы, ждала, ждала, ждала, пока истекут отведенные десять минут.

Одна минута.

Две.

Три.

Кива считала секунды, чтобы отвлечься от нарастающего жара, от обволакивающего дыма, который душил, как бы низко она ни опускалась.

Четыре минуты.

Пять.

Пот насквозь пропитал ее одежду, смешался со слезами потрясения, которые она больше не могла держать в себе даже несмотря на то, что она до сих пор не умерла, что амулет спасал ее от языков пламени. Ужас был слишком велик, слишком силен, чтобы держать его внутри. Здесь ее слез никто не увидит: все равно жар стоял такой, что они испарялись, не успевая сорваться с ее подбородка.

Шесть минут.

Что-то было не так. Кива закашлялась, температура в помещении из неприятной стала почти невыносимой. Она опустила взгляд. Амулет все еще пульсировал светом, но теперь этот свет мерцал, будто силы его были на исходе.

«Нет, – умоляла Кива, сжимая амулет в руках и всеми силами стараясь не выкрикнуть свои мольбы вслух, чтобы случайно не вдохнуть дым. – Еще чуть-чуть».

Семь минут.

Рукав у Кивы загорелся.

Она со вскриком подскочила, языки пламени вздыбились прямо ей в лицо, и Кива вдохнула полные легкие дыма. Тяжело кашляя, она бросилась на землю и принялась кататься по полу, чтобы сбить огонь, перекинувшийся и на остальную одежду, но все без толку.

«Нет, нет, нет!» – мысленно вопила Кива. Горло у нее горело; она пыталась вдохнуть, но кроме горячего воздуха и дыма вдыхать было нечего.

Восемь минут.

Рубаха пылала, штаны рассыпались пеплом, и теперь амулет защищал только ее кожу. Сквозь всепоглощающий дым до Кивы донесся слабый запах смолодя: похоже, снадобье Мота наконец-то пришло на подмогу магии принцессы.

А ведь она почти справилась, почти пережила эту Ордалию. Но силы амулета сходили на нет, и Кива не знала, на сколько их хватит. Она уже чувствовала, как распухает горло, как изнутри оно пылает. Может, снаружи стихийная магия ее и защищала, но кислорода в комнате почти не осталось: все заполнил едкий дым. Кива не представляла, сколько еще она продержится без свежего воздуха. Неужели, если огонь не справится, она все равно умрет от удушья? Неужели органы начнут отказывать один за другим? Или от потрясения у нее просто остановится сердце? Оно и так чуть ли не выпрыгивало у Кивы из груди с тех пор, как ее заперли в этой комнате, вряд ли оно выдержит еще дольше.

Девять минут.

Кива застонала. Пот, едва успевая образовываться, тут же испарялся. Средство Мота таяло у нее на коже вместе со всеми своими защитными свойствами. Хрипя и задыхаясь, Кива свернулась калачиком возле каменной двери, обхватила колени руками и закрыла глаза. Сил бороться у нее не осталось. Вот и все. Больше она не выдержит, не доживет до конца, не сможет…

Рев стих.

Жар начал убывать.

Дверь открылась, и Кива завалилась назад, все еще сжимая руками колени.

Она не могла открыть глаза, не могла двинуться, каждая частичка тела болела.

Но воздух, чистый свежий воздух взывал к ней, и Кива резко его втянула, чтобы тут же зайтись кашлем, кашлем, кашлем.

Она чувствовала себя так, словно умирает. Легкие горели, глотку драло болью.

– С тобой все хорошо, ты жива, дыши, – услышала Кива голос Наари откуда-то издалека.

– На…

– Не говори ничего.

Кива почувствовала, как сверху на нее накидывают какую-то одежду, услышала запах кожи и апельсинов – запах Наари, который теперь окружал ее, прикрывал ее наготу.

– А это что? – послышался другой голос – смотрителя Рука.

С шеи Кивы ушла тяжесть. Она хотела воспротивиться, хотела открыть глаза и потребовать амулет обратно, но нескончаемый кашель не дал ей этого сделать.

– Поверить не могу, – прорычал Рук. – Я же велел этим долбаным наследникам не вмешиваться. – Он выругался. – Ну конечно. Что еще ожидать от Валлентисовских паршивцев.

– Вы велели им только не посещать сегодняшнюю Ордалию, – поправила Наари смотрителя. – Больше ничего.

– Ага, как же, больше ничего. Да будь на их месте кто другой… – Рук раздраженно зарычал, а затем со вздохом произнес: – Сделанного не воротишь Поднимай ее. Выйти отсюда она должна на своих двоих.

– Но она не в состоянии…

– Поднимай. Ее. На ноги, – повторил Рук тоном, не терпящим возражений.

Нежные руки подхватили Киву, сняли со спины накидку – короткую накидку Наари – и аккуратно накинули на плечи, и теперь она доставал Киве до бедра. Конечно, ни накидка, ни тем более черные угольные пятна на коже не прикрывали ее от чужих глаз до конца. В обычных обстоятельствах Кива бы пришла в ужас от мысли, что придется показаться на людях в таком виде. Но сейчас она бы хоть голой сплясала в толпе, лишь бы потом оказаться в безопасном лазарете и принять что-нибудь, чтобы было легче дышать.

– Встаем. – Наари закинула ее руку себе на плечо, и Кива практически повисла на надзирательнице. – Я тебя держу.

Кива хотела поблагодарить Наари, но даже облекать мысли в слова сейчас было выше ее сил. Быстрым измученным взглядом она окинула коридор, увидела хмурое лицо Рука, до смешного потрясенную Грендель, Кость, вовсю изучающего ее голые ноги. От выражения его лица Киве захотелось тут же залезть в душ, но потом она сглотнула, и обожженное горло надорвало болью в знак протеста. Нет, сначала она примет лекарство, а потом уже будет мыться и одеваться.

– Покончим с этим, – пробормотал Рук и повел их обратно по коридору к вестибюлю крематория.

Там он подождал, пока Кива с Наари его нагонят – они шли куда медленнее, ведь даже несмотря на отсутствие ожогов, тепловой удар и отравление дымом не прошли для Кивы бесследно. Помимо поврежденной глотки у нее горели глаза, гудела голова, мышцы сводило судорогой, а сердце неслось галопом и никак не могло успокоиться. С каждым шагом Кива все больше разуверялась, что сумеет дойти до лазарета сама или даже с помощью Наари. Хотелось только остановиться и отдохнуть, хотя бы на несколько минут.

– Открой глаза, – прошипела Наари и слегка встряхнула Киву, отчего каждый нерв у нее закололо и она вынырнула из беспамятства, в которое начала впадать. – Продержись, пока Рук результаты не объявит, а потом можешь падать в обморок сколько угодно.

Кива едва понимала Наари, веки закрывались сами собой невзирая на отданный приказ, дыхание срывалось с губ коротким хрипом. Но она велела себе не засыпать и держаться прямо, пока Наари выводила ее из крематория вслед за Руком прямо на яркий зимний солнечный свет.

Ледяной ветер тронул лицо Кивы, ноги, каждый неприкрытый участок тела. Она застонала, упиваясь этим холодным наслаждением. У нее даже возникло искушение сбросить накидку, но разум взял верх, и свободной рукой Кива вцепилась в подол спереди, чтобы сохранить еще хоть какие-то остатки скромности.

– Защитница Тильды Корентин успешно выстояла перед Ордалией огнем, – провозгласил смотритель Рук застывшим в ожидании заключенным.

Толпа взволнованно зашепталась, а потом разразилась криками и аплодисментами, поначалу жидкими, но буквально через несколько мгновений переросшими в гвалт, от которого уши у Кивы разболелись больше, чем все остальное. Но разбираться, кто искренне за нее радуется, а кого ее успех огорчил, Кива была не в состоянии.

Рук поднял руки и, когда толпа снова затихла, объявил:

– Через две недели Кива Меридан предстанет перед третьим испытанием – Ордалией водой. Согласно закону, вы вновь будете тому свидетелями. А пока возвращайтесь к своим обязанностям.

Как только люди начали расходиться, Кива покачнулась в руках Наари.

– Мы закончили? – спросила надзирательница Рука.

– Идите, – махнул смотритель Рукой. Но только Наари повела Киву прочь, как он их остановил: – Хотя нет, погодите.

Он поднял руку с амулетом между ними. Взгляд Кивы то затуманивался, то прояснялся, в глазах после огня как будто стоял песок, который она никак не могла сморгнуть, и всеми силами Кива пыталась не провалиться в подбирающуюся темноту.

– Чтобы такого больше не было, – тихо предупредил Рук. – Я сказал, что помочь тебе ничем не могу, и, как мне казалось, ясно дал понять, что и никто другой не должен. Мне все равно, что принц Деверик – наследник Эвалоновского престола. Если кто-нибудь вмешается в твое третье испытание, будь он хоть королевской особой, хоть нет, вы об этом пожалеете. Уяснила?

Кива покачала головой, но не потому что чего-то не поняла.

– Это был не принц, – просипела она, и каждый звук походил на царапанье дерева куском угля.

Рук окаменел.

– Не ври мне.

Он сунул амулет Киве, и та неуклюже приняла его, не выпуская подол накидки. Наари забрала у нее амулет и положила его к себе в карман на хранение.

– Я не вру, – Кива уже чуть ли не хрипела. – Это был не принц. Мне его дала принцесса.

– Всем прекрасно известно, что у принцессы Миррин не хватило бы огненной магии для твоего сегодняшнего трюка, – оборвал ее Рук. – Это официальная информация. В лучшем случае она может создать парочку маленьких огоньков, но ее дар – в управлении воздухом. А за силу в этом маленьком амулетике можешь благодарить принца Деверика. В семье Валлентисов нет огненного мага сильнее него.

Кива вспомнила, как Миррин подарила ей амулет. Она тогда предположила, что принцесса наделила рубин собственной магией, но сейчас поняла, что напрямую этого сказано не было. Неужели наследный принц вмешался? Снова? Миррин намекала на поверхностный интерес Деверика к Киве, да и он сам флиртовал с ней тогда в лазарете, но неужели это повод ее спасать? Да еще и дважды? И почему тогда Миррин делала вид, будто амулет дарит она?

На последний вопрос Кива еще могла предположить ответ: Валлентисы не должны были ей помогать. Тильда Корентин была их врагом, и, помимо загадочной болезни, между смертью и Мятежной королевой стояла только Кива. Если при дворе узнают, что принц натворил, у него наверняка возникнут проблемы.

Но… почему же он тогда так поступил? Неужели просто потому, что Кива ему понравилась?

«Мой брат – безрассудный, импульсивный дурак, и все же мало на свете людей лучше него».

Вспомнив слова Миррин о Деверике, Кива задумалась, что может быть… может, принцу понятие справедливости куда ближе, чем всему остальному его семейству. Может, он считал Тильду достойной шанса на победу. Может, он считал, что ее стоит спасти – и Киву вместе с ней.

Кива терялась в догадках. Впрочем, ломать над этим голову сейчас, когда она в любой момент могла упасть в обморок, явно не имело смысла.

– Больше такого не повторится, – пообещала Кива Руку.

И она говорила серьезно: ни тузов в рукаве, ни амулетов у нее не осталось, и не было ничего, что помогло бы Киве в следующем испытании. Да и королевские наследники давным-давно уехали. От них она больше не получит ни помощи, ни ответов.

– Уж постарайся, – угрюмо отозвался смотритель. Затем голос его смягчился, и он придвинулся почти вплотную. – Я… рад, что ты выжила.

Каждая клетка тела Кивы ныла, и она не сразу поняла, как разговор принял такой оборот.

– Я серьезно, – продолжал Рук. – В отношении испытаний мне приходится придерживаться закона, однако я вздохнул с облегчением, узнав, что ты жива.

Кива проглотила вскипевшие в ней эмоции, и горло разодрало болью. Возможно, Рук все же по-своему, но заботился о ней.

– Тем более что болезнь до сих пор свирепствует… – закончил смотритель и потряс головой, словно боялся, что с ее смертью для них все будет кончено.

У Кивы оборвалось сердце. Сама по себе она Руку была не важна – его заботило только то, чем она могла быть ему полезна. Зря Кива возомнила, будто ее состояние для него что-то да значило. Смотритель для этого был слишком прагматичным, слишком расчетливым, и думать мог только о собственной шкуре.

– Слышал, ты сдвинулась с мертвой точки? – поинтересовался он.

– Да, – еле выдавила Кива. Она соврала, но сил отчитываться у нее сейчас не было.

– Нечто подобное уже случалось много лет назад, когда я только стал смотрителем. – В темных глазах Рука проблеснула искра ностальгии. – Ты вряд ли помнишь, ты была еще совсем маленькой…

– Я помню.

Рук взглянул ей в глаза, а затем лицо его прояснилось, словно он догадался, почему она об этом помнила. Понял, кого она потеряла из-за этой болезни.

Он кивнул:

– Что ж, в таком случае удачи тебе. Судя по всему, от тебя зависит много жизней.

«И твоя в том числе», – так и подмывало сказать Киву. Но она не хотела провоцировать смотрителя, да и очередная реплика грозила болью.

– Отведите ее обратно в лазарет, надзирательница Арелл, – велел Рук Наари. Та склонила голову.

Развернувшись, смотритель ушел, и Кость с тремя надзирателями последовали за ним.

– Кива, прости меня, – раздался тихий скрипучий голос Грендель, когда надзиратели ушли. – Он мне до самого утра не говорил, зачем нужна вторая печь, и я не успела тебя предупредить. Если бы я только знала…

– Ты не виновата, – прохрипела Кива.

Она бы протянула руку изувеченной женщине, но одной она придерживала накидку, а другая была перекинута через плечо Наари, так что Кива сумела лишь улыбнуться работнице крематория, пусть улыбка и походила больше на гримасу.

– Как ты выжила? – прошептала Грендель. Не то чтобы она не хотела, чтобы их подслушали другие заключенные – те уже разрозненными группками расходились кто куда и шумели так, что и богам не снилось. Нет, шептала она, потому что до сих пор не верила тому, что Кива жива, хотя по всей логике должна была умереть.

– Долгая история, – выдавила Кива и поморщилась, потому что говорить стало гораздо тяжелее. – Потом расскажу.

Вряд ли она выполнит свое обещание: скорее всего, Кива вообще не вспомнит этот разговор после того, как нырнет в забытье.

Словно почуяв, что времени у них нет, Наари сказала Грендель, что им пора в лазарет, и аккуратно повела Киву в нужном направлении. К счастью, между крематорием и лазаретом лежал только морг, так что Кива была уверена, что дойдет.

Но потом ноги под ней подогнулись.

Наари закряхтела под свалившимся на нее весом, и в тот же миг раздалось три встревоженных мужских голоса.

Типпа.

Мота.

И Джарена.

Первым до Наари с Кивой добежал Джарен, и не успела Кива ничего осознать, как он поднял ее на руки и быстро зашагал к лазарету.

Кива хотела было возразить, но у нее не осталось сил даже на смущение, что уж говорить о просьбах опустить ее на землю. Тем более что она бы все равно не дошла без чужой помощи.

– Извини, – хрипло прошептала Кива Джарену в шею, крепко в него вцепившись.

– Молчи, – велел ей Джарен. – Мы почти дошли.

– Что с-с-случилось на Ордалии? – Типпу приходилось бежать, чтобы поспевать за длинными шагами Джарена. – Мы видели д-дым из…

– Тихо, парень, – перебил его Мот. – Дай Киве отдохнуть. Пойдем-ка ко мне, подсобишь, а по вечеру заглянешь Киву проведать. Ладушки?

– Но…

– Все хорошо, Типп, – вмешался Джарен. – Я о ней позабочусь.

Глаза у Кивы закрывались, но она успела расслышать голос Типпа:

– Клянешься?

– Клянусь.

Кива не знала, что случилось дальше: она то впадала, то выныривала из беспамятства. Она догадалась, что возле морга Типп с Мотом ушли, и слышала, как шепчутся Наари с Джареном на пути к лазарету. До Кивы доносились лишь обрывки их разговора, но в своем полубессознательном состоянии она разобрала, что Наари говорила об отобранном амулете: скорее всего, рассказывала Джарену о том, что принцесса – нет, принц — наделил амулет огненной магией и тем самым спас Киве жизнь.

А потом Кива внезапно очутилась на той же койке в лазарете, что и после предыдущей Ордалии. Только на этот раз рядом с ней сидела не Миррин, а Джарен.

– Как долго я спала? – прокаркала Кива. Голос все еще звучал ужасно.

– Всего пару минут. Мы только пришли. – Джарен указал на Наари, которая стояла перед лабораторным столом и хмуро глядела на царивший на нем творческий беспорядок. – Мы не знаем, что тебе лучше дать. Маковое молоко?

Кива сначала кивнула, затем покачала головой, а потом слабой рукой откинула с голых ног одеяло.

– Нет, нет, не вставай, – придержал ее за руку Джарен. – Скажи нам, что нужно, и мы сами все найдем.

Кива, поднапрягшись, сконцентрировалась и прохрипела несколько названий с дозировками. Если какого-нибудь из лекарств будет слишком много, ей, чего доброго, станет хуже прежнего.

Пригубив щедрую дозу нектара сальника от боли в легких и глотке, коронную крапиву от головной боли и головокружения, желтяка для сил и немного макового молока от прочих болей, Кива запила все это почти целой бадьей свежей чистой воды и только тогда смогла лечь обратно в постель. Казалось, она готова провалиться в сон лет так на тринадцать.

– Еще что-нибудь? – спросил Джарен.

– Я бы не отказалась от геля алоэ, – пробормотала Кива, радуясь, что говорить стало легче. Она, конечно, еще сипела, но теперь голос даже близко не походил на то, что было до быстродействующего нектара сальника.

Она слышала, как Джарен встал, как зазвенели склянки на лабораторном столе, как раздались его приближающиеся шаги. Все это время Кива лежала прикрыв веки, пока не почувствовала, как он взял ее ладонь и начал нежно втирать холодный успокаивающий гель.

Резко распахнув глаза, Кива села.

– Сама справлюсь.

– Ляг обратно, Кива, – деловито велел Джарен.

– Но…

– Закрой глаза и отдохни, – твердо сказал он.

Кива прикусила губу, но возражать не стала: слишком приятным оказалось ощущение геля на коже. Ожогов у нее не было, но последствия пламени все равно не обошли ее стороной: казалось, огонь засел где-то глубоко у Кивы в костях и теперь желал вырваться наружу. Гель из алоэ приглушал это ощущение, а движения Джарена были такими мягкими и медленными, что Кива чуть ли не против своей воли расслабилась.

Джарен сконцентрировал свое внимание на руках и ладонях Кивы, стараясь не забрести пальцами дальше положенного, а Кива в свою очередь старалась помалкивать о том, что и другим участкам ее тела не помешало бы немного геля. С ними она разберется после того, как Джарен уйдет, тем более что сейчас, когда лекарства начали действовать, она вдруг осознала, что от чужих глаз ее скрывает только короткая накидка Наари и легонькое одеяльце. И хотя все значимые части ее тела были прикрыты, Кива чувствовала себя перед Джареном уязвимой как никогда раньше. Кроме, конечно, прошлой ночи. Но даже вчера они оба были полностью одеты.

– Тебе лучше? – спросил он, закончив с ее второй рукой и сев рядом.

– Гораздо, – призналась Кива, вновь благодаря богов, что не хрипит. – Спасибо.

Она оглянулась в поисках Наари, чтобы поблагодарить и ее, но пока Кива принимала лекарства, надзирательницы уже и след простыл.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, – несколько неуверенно проговорил Джарен.

Кива повернулась к нему и заметила, как беспокойно двигаются его руки. Джарен нервничал, и Кива не представляла, почему. Может, хотел спросить ее об Ордалии? Но Наари ведь уже успела рассказать ему про амулет, который, кстати, так и не вернула. И что-то подсказывало Киве: она его уже не увидит. Впрочем, герб выполнил свое предназначение, так что Киве он больше не пригодится.

В крематории много всего произошло, но самое главное Наари не видела: в самой печи Кива была одна. Она содрогнулась и прогнала воспоминание. Ей не хотелось об этом говорить даже с Джареном. Но только Кива открыла рот, чтобы сообщить ему об этом, как Джарен ее опередил:

– Не хочу, чтобы ты думала, будто я на тебя пялился. – Он тут же затих.

Кива вздернула брови: такого начала она не ожидала. От удивления она вся сжалась, но заставила себя расслабиться, напомнив, кто сейчас рядом с ней и как неуютно он, должно быть, себя чувствует. К тому же, судя по всему, Джарен не собиралась расспрашивать об Ордалии, а Кива только рада была отвлечься.

О чем бы ни собирался спросить Джарен, Кива не сомневалась, что он на нее не пялился, и пошутила, чтобы успокоить его:

– Если так и будешь молчать, я подумаю, что именно этим ты и занимался.

Джарен, похоже, шутку Кивы не оценил.

– Просто… – Он заерзал, будто не зная, что сказать. Или какие слова подобрать.

– Что, Джарен?

Он потер шею, отвел глаза и в конце концов выдохнул:

– Неважно. Забудь.

– Да говори уже, – надавила Кива. Теперь ее одновременно глодали любопытство и беспокойство.

Несколько долгих мгновений Джарен молчал, словно споря с самим собой. Но затем он вдохнул поглубже и снова посмотрел ей в глаза.

– Шрамы. У тебя на бедрах. – Он примолк. – Я заметил их, пока нес тебя сюда. Они выглядели как…

Он снова затих, но в этот раз Кива не велела ему продолжать. Внутри у нее все оледенело, разум как будто сковало, и в голове не осталось ни одной связной мысли.

– Да это… ерунда. Ничего особенного, – небрежно отмахнулась Кива. Но слишком беззаботный, слишком высокий голос ее выдал.

Джарен пристально вглядывался в нее золото-голубыми глазами, и на этот раз отвернулась Кива, словно боясь, что он вытянет ответ прямо из ее души.

Она прочистила горло, поморщилась от легкой боли и пожалела, что не попросила побольше макового молока. Могла бы сейчас уже спать, а не отвечать на вопросы Джарена.

– Мне так не показалось, – тихо возразил Джарен. Убеждая, но не настаивая.

Он был так обходителен, так терпелив, что Киве подумалось: если она сейчас повторит свои слова, то Джарен никогда больше не станет ее об этом спрашивать. И она даже открыла было рот, но врать Джарену во второй раз у нее язык не повернулся.

Возможно, Киву просто опьянила дурманящая смесь принятых лекарств, но когда она вновь встретилась с ним взглядом, ей захотелось рассказать все начистоту. Она знала о его шрамах, слышала, как жестоко с ним обращались. Видела на его спине узор, который он скрывает, и историю, что таилась за ним. Может, и ей стоило поделиться с Джареном своей историей.

Кива подняла взгляд к потолку: не могла, глядя ему в глаза, без прикрас приоткрыть свое прошлое.

– Мне было двенадцать, когда мне впервые пришлось вырезать на ком-то залиндовскую метку, – призналась она едва слышно, словно до сих пор не определилась, хочет ли, чтобы ее услышали. – Ты слышал, меня называют бессердечной резчицей. Но что бы они там ни думали, кем бы я ни выглядела в их глазах, я чувствовала все эти метки до единой, каждую, какую бы я ни вырезала. И чувствую до сих пор, вот уже пять лет.

Джарен подался к ней, но Кива по-прежнему на него не глядела.

– Больше я таким не занимаюсь, – прошептала она, бессознательно накрыв рукой бедро. – Однако поначалу… Меня переполняли эмоции, но поговорить было не с кем. Каждый раз, когда я вырезала метку, мне нужно было выплеснуть эти эмоции, нужно было как-то искупить вину. И за каждого человека, которого я резала, я… я резала и себя тоже. Конечно, не сразу же – позже, когда оставалась одна. Я никому об этом не рассказывала.

Вдохнув поглубже, Кива собралась с силами и отогнула край одеяла, обнажая шрамы на обоих бедрах. Провела пальцами по розовым полоскам, покрытым угольными пятнами. Шрамы заметно побледнели за годы, прошедшие с последнего нанесенного увечья.

– Сейчас я не могу сказать, наказывала ли я себя за метки или же считала, что, разделяя боль заключенных, становлюсь в один с ними ряд, пусть они сами об этом никогда бы не узнали. – Кива сглотнула. – Но потом я пристрастилась к этому и поняла, что пора прекращать. Я начала жаждать этой боли, жаждать прилива эндорфинов, прорывавшихся сквозь всепоглощающее онемение. И я знала, что в этом нет ничего хорошего, что я не смогу никому помочь, если сперва не помогу самой себе. – Она снова сглотнула. – Бросать было тяжко. Но я шла маленькими шажками, по одному дню за раз, по одной метке за раз, и в конце концов онемение спало, как и жажда себя калечить. – Кива вновь пробежалась пальцами по шрамам и призналась: – Я до сих пор чувствую вину. Каждый раз. Но я знаю, что на самом деле не виновата, и, пожалуй, это помогает. Помогает не возвращаться к старым привычкам. – Примолкнув, Кива вгляделась в поблекшие розовые полоски. – Ну и конечно, я всегда стараюсь помнить о пациентах. Не хочу оставлять их на произвол судьбы, особенно по своей вине.

Киве больше нечего было сказать. Она и сама удивилась тому, как много всего рассказала Джарену, как буквально обнажила перед ним раны. Она по-прежнему не смотрела на него: боялась того, что может прочесть в его взгляде. Жалость? Понимание? Отвращение? Или же все сразу?

Но потом Джарен встал. Кива, не удержавшись, метнула несколько взглядов в его сторону, пока он наклонялся все ниже и ниже, и наконец его губы коснулись ее лба в поцелуе нежном, как шепот.

– Спасибо, что доверилась мне, Кива, – тихо произнес Джарен, отодвинувшись и посмотрев ей в глаза. – Спасибо, что поделилась.

В его взгляде не было ни жалости, ни понимания, ни отвращения, и никогда прежде Кива не видела у него такого выражения лица. Тепло заполнило ее сердце, в животе приятно защекотало: Джарен смотрел на нее, она – на него, и разделяло их всего одно дыхание.

Кива не представляла, как ответить – если она вообще сумеет ответить, – и боялась сболтнуть лишнее.

Но ей и не нужно было ничего говорить. Джарен, оторвав взгляд, снова накрыл ее одеялом и подоткнул его со всех сторон, заворачивая Киву в кокон. Затем взял ее за руку, переплетая их пальцы, и положил ее ладонь на укрытые одеялом ноги, прямо поверх шрамов.

– Тебе нужно отдохнуть. – Джарен сжал ее руку. – Я присмотрю за Тильдой и изолированными пациентами, пока Типп не вернется. А ты пока отоспись и дай лекарствам сделать свое дело. Хорошо?

От его отзывчивости и нежности в горле у Кивы встал комок, и ответить она не смогла. Но она кивнула и, набравшись храбрости, сжала его ладонь в ответ.

Джарен ей улыбнулся, взгляд его был полон неприкрытой симпатии, и когда Кива опустила веки и наконец позволила себе расслабиться после тяжелого дня, его лицо стояло у нее перед глазами. Она боялась, что вернется мыслями в сегодняшнее испытание, не сможет уснуть от воспоминаний об огненной буре, которую она едва пережила, но нет: улыбка Джарена ее не покинула. Как и сам Джарен. Она слышала, как он тихо ходит по лазарету, проверяет Тильду и заглядывает в карантинную зону, как и обещал.

Не сдержав улыбки, Кива зарылась поглубже в кокон.

И спустя несколько мгновений заснула.

Глава двадцать третья

Кива провела в постели всю оставшуюся субботу и воскресенье, следуя указаниям Мота, Типпа, Джарена и Наари. К понедельнику она сходила с ума. Ей не терпелось снова взяться за исследование болезни – от которой, между прочим, умер ее отец, – и, вскочив от отчаяния с первыми лучами рассвета, Кива принялась ждать надзирательницу, без которой не могла выйти наружу.

Наари не спешила. Как только она наконец переступила порог лазарета, Кива стрелой вылетела на улицу.

– Пойдем, пойдем, нам столько всего еще надо успеть! – поторапливала она надзирательницу, быстро шагая к главным воротам.

Наари усмехнулась.

– Похоже, кто-то засиделся взаперти.

– И совершенно зря! – Кива сделала шаг в сторону, чтобы не наступить в лужу. – Я еще вчера прекрасно себя чувствовала.

– Да, прямо-таки образец здоровья, особенно когда вылезла из койки и упала лицом вниз, – сухо заметила Наари.

– Но после этого я прекрасно себя чувствовала.

– Признайся, ты просто хотела, чтобы Джарен снова тебя обнял.

Кива так резко обернулась, что споткнулась. Сверля ухмыляющуюся Наари мрачным взглядом, она возразила:

– Не было такого.

– Я там тоже была, – надзирательница улыбнулась шире. – Он очень быстро тебя поймал и очень долго отпускал.

Кива сжала зубы.

– По-моему, нам лучше снова ходить в тишине, как прежде.

Наари рассмеялась

– Поздно, лекарь. Ты меня больше не боишься. Этот корабль уплыл.

– Я тебя никогда и не боялась, – соврала Кива.

Наари недоверчиво фыркнула.

– Ты же надзирательница, – неохотно признала Кива, вскинув руки в стороны. – Ты и должна внушать страх. Работа у тебя такая.

– Похоже, работа в Залиндове не для меня, – пробормотала в раздумье Наари.

У Кивы по коже пробежал мороз. Наари уже проработала в тюрьме больше, чем любая другая надзирательница в последние годы. И хотя Кива признавала, что из-за отсутствия одной конечности Наари будет сложно куда-либо еще пойти охранницей, возможность такая все равно существовала. Но от одной мысли, что Наари уйдет…

– Зато в другом месте не придется бояться смерти, – заставила себя сказать Кива, невзирая на переполнивший ее ужас. – Я удивлена, что ты не вспрыгнула в первую же повозку, когда мы поняли, что по тюрьме ходит болезнь.

Наари задумчиво помычала и проговорила:

– Я не из тех, кто бежит от трудностей. – Она подняла протез и пошевелила пальцами. – Иначе что я за человек?

Кива не ответила, но с души у нее камень упал. И в то же время стало тревожно. Если она боялась, что Наари уедет, значит, она привязалась к надзирательнице больше, чем следовало. А еще Кива не знала, как обратить их отношения вспять, как положить конец образовавшейся между ними дружбе. И хуже всего то, что она этого и не хотела. Вот в чем заключалась главная опасность.

Понятное дело, отчаявшись дождаться помощи от семьи, Кива стала искать иной источник утешения, иных знакомств. Ее семья – и мятежники – подвели ее, не придя перед второй Ордалией. Нет, вполне вероятно, они до сих пор не оставляли попыток придумать, как им вызволить Киву и Тильду, но в Киве кипели обида и чувство, которое подкрадывалось к ней последние десять лет – чувство, что ее бросили. Конечно, Кива по-прежнему любила своих родных. Но она не могла сдержать разочарование, которое на самом деле грызло ее вот уже долгие годы. Впрочем, крепнущие отношения с Наари притупили, заглушили его.

…как и крепнущие отношения с Джареном.

– Что у нас сегодня по плану? – спросила Наари, когда они проходили мимо казарм.

Радуясь возможности отвлечься, Кива начала загибать пальцы:

– Фермы: животноводческие, молочные, овощные и зерновые. А потом бойня.

Наари присвистнула.

– Многовато.

– Приходится нагонять, раз уж вы, курицы-наседки, отказались меня вчера куда-либо пускать, – съязвила Кива. Умом она понимала, что делалось это для ее же блага, но люди вообще-то умирали. Прямо как ее отец. Тогда, девять лет назад. Кива не собиралась снова отдавать этой болезни дорогих ей людей. – Если наберу за сегодня достаточно образцов, завтра буду тестировать их на крысах. По-моему, так будет лучше всего

– День на сбор образцов, день на опыты?

Кива кивнула:

– Так я вряд ли пропущу какие-нибудь симптомы или перепутаю подопытных крыс. Буду одно за другим перебирать места, пока не найду источник болезни.

– А может, нам повезет, и окажется, что болезнь пришла с ферм. Тогда не придется больше ничего искать.

– Я на это надеюсь, – согласилась Кива. – Чем быстрее мы начнем источник болезни, тем быстрее я придумаю, как ее остановить.

– Каким образом?

Кива закинула сумку с колбами повыше на плечо, размышляя, как бы поступил ее отец, но ответа не нашла.

– Сама пока не уверена. Быть может, происхождение болезни подскажет мне, чем ее лечить.

– А если не подскажет? Что, если ты ничего не придумаешь?

Кива пожала плечами и заставила себя произнести как можно беззаботнее:

– Тогда, видимо, мы все умрем.

Они плечом к плечу подходили к приемному блоку, и краем глаза Кива заметила, как Наари выгнула бровь.

– Надо запомнить: за поддержкой к тебе обращаться не стоит, – пробормотала Наари себе под нос.

Кива спрятала улыбку, но затем успокоила надзирательницу:

– Почти от любой болезни существует лекарство. Вылечит ли оно полностью – другой вопрос. Однако я видела симптомы этой болезни и точно знаю, что какое-нибудь лекарство да найдется. Мне просто пока не хватает сведений.

А ее отцу не хватило времени. В этом Кива была уверена. Кива не знала лекаря лучше Фарана Меридана. Он бы наверняка в конце концов придумал, как вылечить эту болезнь. А может, он и придумал, поэтому после его смерти болезнь так быстро сошла на нет. Но Фаран не оставил ни своих исследований, ни инструкций. Придется Киве самой выкручиваться.

– А что насчет твоей следующей Ордалии? – спросила Наари, когда они подошли к воротам. – Уже думала о ней?

Было сложно о ней не думать. Кива едва пережила Ордалию огнем, да и то с помощью магии. Она не представляла, что ждем ее на водном испытании и как она его пройдет.

– У меня на это еще двенадцать дней есть, – ответила Кива. – Сейчас главное сделать все, чтобы мы к тому моменту еще были живы.

Наари искоса посмотрела на Киву, а потом махнула надзирателям на смотровых башнях.

– Тогда пойдем за образцами, – сказала она. – После тебя, лекарь.

И во второй раз за неделю Кива вышла за пределы тюрьмы, надеясь, что найдет искомое.

К бескрайнему огорчению Кивы, остаток недели она ходила кругами.

На следующий день после ферм и бойни она, как и сказала надзирательнице, опробовала образцы на крысах, однако симптомы так и не проявились.

Тогда Кива попросила Типпа наловить еще крыс и целый день вместе с Наари искала новые образцы. В этот раз они направились на север, к Чернодревному лесу, до которого идти было даже дальше, чем до каменоломни. Кива собрала образцы не только с лесного склада, но и из леса, и даже из тележек, на которых древесину перевозили из Залиндова в Васкин и другие города. Щепки, древесные грибы, цветочная пыльца, пушистый мох, вода из стоячих луж и грязи – Кива собирала все, где могла образоваться идеальная среда для вирусов и бактерий. Но и на следующий день у крыс не проявилось ни одного симптома болезни.

Осмотрев все места за стенами Залиндова, Кива переключилась на внутреннюю территорию.

В пятницу, почти неделю спустя после огненного испытания, Кива пошла ко складу люминия – огромному прямоугольному зданию на юге тюрьмы. Так как за ворота выходить больше не требовалось, она обошлась бы и без помощи Наари, однако надзирательница все равно проводила ее до складских помещений и прилегающей перерабатывающей фабрики. Киве оставалось только гадать, правда ли Наари интересует исследование или же ей просто хочется побольше времени провести с Кивой. Раз или два лекарь задумывалась о мотивах надзирательницы и даже подозревала, будто Наари как-то связана с мятежниками – вдруг они прислали ее приглядывать за Кивой, чтобы та не погубила Тильду? А может, Рук приказал Наари защищать Киву – или же шпионить за ней? Но ни одна из этих версий не казалась правдоподобной, да и доказательств было слишком мало, так что Кива решила не волноваться о том, стоит ли, образно говоря, ожидать от Наари ножа в спину. А может, и не только образно.

Впрочем, один вопрос Киву по-прежнему беспокоил, и касался он отношений Наари и Джарена. Хотя надзирательница клятвенно уверяла, что никогда не перешагнет черту, Киву все еще одолевали сомнения. Особенно когда выяснилось, что Наари в свободное от лазарета время дежурит в тоннелях, а соответственно, видит Джарена гораздо больше, чем казалось. Как бы Кива ни старалась, а все равно их непринужденная манера общения казалась ей подозрительной. К тому же, хоть она и не склонна была оценивать людей по их телам, Кива видела Джарена без рубахи. Чувствовала, как обвивают ее его руки, как его губы касаются ее лба, как его пальцы переплетаются с ее пальцами. Черт возьми, да она даже спала в его объятиях – сильных, теплых – и чувствовала себя как никогда защищенной в коконе его рук!

От воспоминаний щеки Кивы зарделись, и она отругала себя. Это же просто смехотворно! Если Наари соврала, и на самом деле у них с Джареном что-то было, это их дело. Киву оно не касалось. И ей не следовало в это лезть.

Зато следовало перестать обманывать себя. Слишком хорошо она этому научилась за последнее время.

На следующий день после опытов на крысах выяснилось, что образцы из склада люминия тоже не содержат ничего подозрительного. Кива зашла в тупик. Круг возможных источников болезни продолжал сужаться.

– Не принимай ты это близко к сердцу, золотце, – сказал ей Мот вечером воскресенья, когда пришел со своими помощниками забирать очередную партию тел. – Разберешься еще. У тебя ж всегда все выходит. Прям как у папани твоего.

Мот никогда не встречал Фарана Меридана, зато был о нем наслышан, скорее всего, от старых заключенных. Кива подозревала, что большая часть этих слухов правде не соответствовала. Однако на глаза у нее все равно навернулись слезы, потому что в одном Мот не ошибся: ее отец не сдался бы, он бы нашел решение даже ценой своей жизни. Что, кстати, он и сделал. Но Мот был прав: Кива в точности походила на отца. И она тоже не сдастся.

– Выбрось пока больных из головы, – предложил Мот. – Скажи-ка лучше, с Ордалией твоей что? Мысли есть, что там будет? План какой-нить уже сообразила?

Об Ордалии Кива думала всю прошлую неделю. После долгих размышлений она пришла к выводу, что вероятнее всего третья Ордалия будет проходить в огромном подземном водоеме, в который, образуя водоносный горизонт, стекались воды из всех тоннелей. Ни один другой водоем Залиндова не смотрелся бы в испытании настоль драматично, сколь и места проведений первых двух Ордалий, и был бы настолько же опасен. Большинство заключенных плавать не умело, и все наверняка верили, что Кива утонет. Однако они не знали, что она выросла в Риверфелле, прямо возле быстрой и глубокой реки Алдон. Не знали, что Кива вместе с братьями и сестрой могла часами напролет плавать в воде. Безусловно, Кива давненько не практиковалась, однако она была достаточно уверена в себе и не так сильно волновалась по поводу третьей Ордалии.

Хотя, конечно, Киву все еще одолевал ужас.

В первых двух Ордалиях ей помогали Валлентисы: принц дважды спас ее с помощью стихийной магии. Кива до сих пор не могла разобраться, что она чувствует по поводу своего спасения и по поводу наследников; все-таки именно из-за их семьи она спустила десять лет жизни на Залиндов, именно из-за них она оказалась оторвана от матери и старших брата с сестрой, именно из-за них умерли ее отец и младший брат.

И все же… если бы принц Деверик не спас ей – дважды – жизнь, Кива бы уже погибла.

Она не могла ненавидеть всех этих Валлентисов, как бы сильно ни хотела. Но и простить их Кива тоже не могла, даже предложи ей всю стихийную магию мира.

Впрочем, она бы не отказалась от помощи стихийной магии в оставшихся двух Ордалиях. Особенно теперь, когда Кива потеряла всякую веру в мятежников. Каждый раз, когда она встречалась с Крестой, та от ярости разве что не дрожала, а это как нельзя лучше доказывало, что все ее планы потерпели крах. На подготовку еще одного проникновения мятежникам понадобится время, а времени у Кивы как раз и не было. Зря она вообще на что-то надеялась, пусть даже именно надежда помогла ей выдержать первые два испытания. Но теперь Кива осталась одна: ни мятежников, ни королевских наследников. Надеяться придется лишь на саму себя. И переживет Кива Ордалию водой или нет, зависит только от ее умений, силы и воли к победе.

Однако Моту Кива ответила лишь:

– Пока думаю.

Тот пронзил ее опытным взглядом:

– Я тут покумекал с Грендель. Мы думаем, испытание устроят в…

– В подземном водоеме, – закончила за него Кива и кивнула. – Да, я тоже на нем остановилась.

– Можно было б, конечно, и в колодец тебя бросить, – почесал Мот щетинистый подбородок, – только там никто не увидит, как ты тонешь. Лишь твой распухший от воды труп. Экая скука. И с душевыми та же история. Мы ж там все не поместимся, верно говорю? Зато в тоннелях места для зевак хоть отбавляй, пусть даже видно там с гулькин нос. – Он тихо пробормотал себе под нос: – Спущусь-ка я заранее, местечко получше займу.

Кива знала, что Мот пытается помочь, но ее все равно замутило, особенно когда на лице старичка промелькнуло радостное возбуждение, словно он уже предвкушал следующее испытание. Заметив, как Кива побледнела, Мот тут же изменился в лице, и на смену предвкушению пришли раскаяние и стыд.

– Не боись, Кивушка, – попытался он ее утешить. – Прикину, чем тебя выручить. Для выносливости уйма всяких средств есть, только мозгами пораскину, как бы легкие тебе расширить, чтоб в них воздуха побольше уместилось. Ты оставь это старику Моту, я уж что-нить для тебя придумаю.

Кива слабо ему улыбнулась:

– Спасибо.

Мот улыбнулся в ответ, показав почерневшие зубы:

– Ты ж боец, Кива Меридан. Столько всего пережила – переживешь и это.

И он захромал прочь из лазарета вслед за целым возом трупов.

* * *

На следующий день Кива с Наари отправились за образцами туда, где готовили и хранили еду. Дел у Кивы было невпроворот: им предстояло обойти бойню с живодерней, коптильни, сушильни, солильни, башни с зерном, фабрику зерновых и огромные погреба, где хранились фрукты, овощи, молоко и сыр, и не только взять образцы еды, но еще и собрать пробу со всего инвентаря: для закваски редиски, для взбивания масла, для готовки хлеба и так далее. Может, заключенных кормили скудно, однако надзирателям готовили по три блюда на каждый завтрак, обед и ужин, так что работа на кухнях кипела, мешая Киве и Наари покончить с стоявшей перед ними задачей.

Зайдя после шумных кухонь в пустую столовую, они вернулись в лазарет, где их уже ждал Типп, играющий с новыми крысами. Кива не представляла, откуда он их каждый раз достает, и могла только ужаснуться тому, насколько же, видимо, огромное гнездо рядом с крематорием. Она от души радовалась, что не придется брать образцы из печей, потому что оттуда никто назад уже не возвращался.

Никто, кроме нее.

Отогнав эту мысль, Кива скормила новые образцы крысам, однако на следующий день они снова никак не отреагировали. Кива начинала терять всякую надежду.

– Завтра что-нибудь с-случится, – принялся успокаивать ее Типп, заметив, как Кива пала духом. – Я ч-чувствую. Случится что-то в-важное. Вот увидишь.

Вдохновившись его уверенностью, на следующее утро Кива в компании Наари снова выдвинулась за образцами, на этот раз из оставшихся зданий на внутренней территории: приемного блока, мастерских, управления, казарм, псарен и, наконец, десяти спальных корпусов для заключенных вместе со всеми туалетами и душевыми. После этого, если крысы снова не заболеют, в оставшиеся четыре дня перед Ордалией Кива планировала осмотреть подземный водоем, насосную станцию и тоннели. Как никогда ясно она вдруг осознала, что у нее почти не осталось ни времени, ни вариантов.

Когда они вернулись вечером в лазарет с полной сумкой образцов, Кива ждала увидеть Типпа с новой охапкой крыс. На самом деле он так хорошо их ловил, что нужда в новых подопытных грызунах давно отпала. Однако, к удивлению Кивы, Типпа в лазарете не оказалось, что было странно: обычно, пока Кива собирала образцы, Типп послушно присматривал за Тильдой и пациентами на карантине. Утром он хотел пойти с ними, тем более что за воротами Кива с Наари уже все осмотрели. Но зная, что Олиша с Нергалом ухаживают за пациентами спустя рукава, Типп вызвался приглядеть за ними, отчего душу Кивы наполнила непомерная гордость.

– Ты Типпа не видел? – спросила Кива у Нергала, поставив сумку на лабораторный стол и помахав Наари, которая собралась уходить – наверняка в тоннели, к Джарену.

Кива напомнила себе, что ее это не волнует. Чем бы они там наедине не занимались… ее это не волнует.

– Не видел. – Нергал, сидевший на табурете возле лабораторного стола, заплел длинные светлые волосы и закрепил их на затылке кожаной лентой.

– Он не в карантинной зоне случаем? – Кива знала, что внимательности Нергалу недоставало и его вечно приходилось подталкивать к ответу.

– Не уверен. – Стройный мужчина поднялся и потянулся, как после тяжелого трудового дня. Кива сомневалась, что он хоть раз встал со стула за последние несколько часов. – Может быть.

– Олиша? – обернулась Кива к рябой женщине, в спешке вытиравшей рот после пайка Тильды. Как будто Кива не знала, что Олиша воровала еду у Мятежной королевы. Да и у всех остальных пациентов тоже.

– С утра не видела, – ответила Олиша, одним карим глазом глядя на Киву, пока другой ее глаз лениво уплывал в сторону. До того, как ее посадили в Залиндов, Олиша носила очки от косоглазия, однако в первом же бунте, случившемся вскоре после ее приезда, из очков выбили стекла. Олиша утверждала, что видит не хуже остальных, однако Кива часто слышала, как она что-нибудь опрокидывает и ругается себе под нос. – После того как вы ушли, Кивонька, он пошел обрезать чертополника, да потом так и не вернулся, и я подумала, что он побежал за крысами.

В отличие от Нергала, который из кожи вон лез, чтобы не делать ровным счетом ничего, Олиша хотя бы пыталась помогать Киве в лазарете. Если бы она не боялась болезней и смерти – и не отрицала своих проблем со зрением – Кива бы с гораздо большей благодарностью принимала ее помощь. К сожалению, куда чаще Нергал с Олишей только прибавляли ей хлопот. Впрочем, какая-никакая помощь от них имелась: они дежурили, если Киве приходилось отлучиться, и давали ей передохнуть ночью.

– Он ничего не говорил? – допытывала Кива Олишу, пока та незаметно стряхивала крошки с одежды. На украденную еду Киве было плевать – Тильда едва могла бульон пить, что уж говорить о хлебных крошках – но вот за Типпа она волновалась.

– Не припомню, милая, – ответила Олиша.

Кива нахмурилась.

– И он целый день не появлялся? Ты уверена?

Олиша колебалась, словно сама себе не верила.

– Думаю, да. – Она посмотрела на загон с крысами, будто там скрывались какие-то ответы.

– Ты идешь, Лиш? – перебил их Нергал. – Обедать пора.

Олиша причмокнула губами, всем своим видом показывая, что три года не ела, и метнула быстрый взгляд на Киву, спрашивая разрешения уйти.

Кива чуть не закатила глаза:

– Идите. Завтра вы мне не понадобитесь, но жду вас в четверг.

– Увидимся, – попрощалась Олиша и поспешила за Нергалом, которого никогда не заботили указания лекаря, под началом которой он стоял. Когда он смотрел на Киву, он видел лишь заключенную – такую же, как и он сам.

За последние несколько недель Олиша с Нергалом не задали ни одного вопроса ни о ходившей по тюрьме болезни, ни об исследовании Кивы. Они и глазом не моргнули, когда впервые увидели загон с крысами, как будто опыты посреди лазарета были обычным делом. Возможно, Олиша с Нергалом просто не понимали всей серьезности ситуации: они едва заходили в карантинную зону и не видели, как быстро распространяется болезнь, как много людей уже умерло. А может, им было плевать, и они не хотели ничего об этом слышать. Так или иначе, Кива не могла определиться, рада ли она, что не приходится каждый день отвечать на их вопросы, или же злится, что они не волнуются и не предлагают помочь.

Уперев руки в бока, Кива оглядела лазарет и вслух спросила:

– Типп, где же ты?

Но в помещении была только Тильда, так что ответить ей никто не мог. Пожав плечами, Кива занялась подготовкой образцов. Пророческий эликсир у нее почти закончился, поэтому, с трудом напоив Тильду бульоном и проверив состояние карантинных пациентов, она начала готовить новую порцию снадобья по оставленному Мотом рецепту. Большая часть ингредиентов у нее имелась на лабораторном столе, не хватало только вечноягод и снегоцветов, которые росли в саду. Хорошенько перемешав заготовку для эликсира, Кива уже собиралась было отправиться за недостающими компонентами, когда в лазарет зашли Джарен и Наари.

– Вы вовремя, – обрадовалась им Кива. – Помешаете, пожалуйста?

Она протянула ковш подошедшему Джарену. Его, как обычно, с головы до пят покрывала тоннельная пыль, однако синяки и царапины после размолвки с Крестой уже зажили и только над левым глазом остался шрам в виде полумесяца, который достался ему в самый первый день в Залиндове.

– Сейчас вернусь, – Кива указала на дверь в медицинский сад.

– Что, даже не поздороваешься, не спросишь, как у меня дела? – сказал Джарен с усталой, но все же задорной улыбкой.

– Спросила бы, не будь мне все равно, – бросила Кива через плечо и отвернулась, чтобы он не увидел, как она улыбается.

Впрочем, Наари все равно заметила и, сверкнув янтарными глазами, отобрала ковш у Джарена.

– Может, лучше поможешь Киве с… с чем бы ей ни требовалась помощь?

«Да поможет мне вечный мир», – мысленно вздохнула Кива. Чуткости Наари определенно не хватало. Что бы ни происходило между Джареном и надзирательницей, та явно была не прочь поиграть в сваху. Вполне возможно, она все-таки не врала об их отношениях.

– Да не надо, – откликнулась Кива.

– Я готов помочь, – вызвался Джарен, и Кива заслышала его приближающиеся шаги. – Кстати о помощниках. А где Типп?

Кива дождалась Джарена и открыла дверь.

– Олиша сказала, что он убежал этим утром и до сих пор не вернулся. Я стараюсь не переживать, но… – Она вцепилась в истрепанный подол рубахи. – Обычно он так не делает.

– Ты к Моту уже ходила? Может, он снова к нему в морг ушел, – предположил Джарен. Вдруг глаза его загорелись: – Или решил опять его разыграть?

– Боги, надеюсь, что нет, – проворчала Кива, выходя на тропинку между пустотравов. Ночной воздух бодрил, и Кива потерла ладонями друг о друга, чтобы согреться. – Они только-только помирились.

– Но признай, воображение у мальчонки отличное, – усмехнулся Джарен.

– Тут не поспоришь, – согласилась Кива и тихо добавила: – Здесь ему не место. Снаружи нужны такие люди, как он, чтобы освещать своим светом тьму. А тут он только медленно угасает.

– Не будет же он вечно здесь сидеть, – так же тихо ответил Джарен. – Как и ты.

Кива повернулась к его лицу, освещенному лунным светом. Она никогда особо не увлекалась рисованием, но сейчас при взгляде на почти идеальные черты лица Джарена ей до дрожи захотелось запечатлеть их – хоть краской, хоть углем, чем угодно. Интересно, знал ли он о своей красоте? Пользовался ли ей до того, как его посадили в Залиндов? А может, именно красота его сюда и завела – вдруг Джарен кого-нибудь соблазнил или тайком крутил романы? Дочь придворного, сестра стражника, жена аристократа – любая из этих женщин могла стоить ему свободы. Однако почему-то Кива отмела этот вариант. Да, Джарен был до обманчивого обворожителен, однако назвать его обманщиком язык не поворачивался.

– Надеюсь, ты прав, – отвернулась от него Кива и перевела взгляд вниз, на саженцы застойкорня.

Нежные пальцы подняли ее подбородок вверх, и Джарен накрыл щеку Кивы ладонью.

– Думаю, тебе стоит знать, Кива Меридан, – мягко произнес он, – что я всегда прав.

Сердце Кивы вдруг пустилось в галоп, так громко, что она могла поклясться: Джарен тоже услышал. Но он ничем этого не выдал. Он смотрел ей в глаза, и лунный свет струился между ними, заливая все блестящим голубоватым серебром.

Кива замерла, разрываясь между желанием оттолкнуть Джарена и притянуть его ближе. Разум кричал, что нужно держаться подальше, тоннельная пыль на лице Джарена напоминала, где он работает и каковы его шансы выжить. Как и прочие рабочие Залиндова, одной ногой он стоял в могиле, знал он об этом или нет.

Но… Креста годами работала на каменоломне и до сих пор была жива, да и многие другие заключенные избежали смерти. Может, Джарен примкнет к их рядам. Может, он проживет достаточно долго, чтобы стать одним из них.

А вот Киве предстояло еще две Ордалии, и любая могла закончиться для нее плачевно. Если каким-нибудь чудом Кива выживет, она покинет Залиндов и больше никогда в жизни не увидит Джарена.

Их отношения заведомо обречены на провал.

И все же, несмотря на голос разума, несмотря на все правила, которых Кива годами придерживалась, когда Джарен наклонился ближе, она его не остановила. Ее рука сама собой поднялась и схватила ворот его грязной рубахи, колени у Кивы задрожали.

– Кива, – прошептал Джарен, и его дыхание обожгло ей губы.

Он запустил пальцы ей в волосы, коснулся основания шеи, и по позвоночнику Кивы пробежала дрожь. Она закрыла глаза.

– Кива, – снова прошептал он. – Я должен тебе кое в чем… – Он вдруг замолк и напрягся. – Ты это слышала?

Кива распахнула глаза.

– Что слышала? – ошарашенно спросила она.

Но затем и до нее донесся тихий жалобный стон.

Джарен указал куда-то вглубь сада, за пустотравы.

– Он идет оттуда.

– Может, это Лапка? – предположила Кива.

Последние недели она не впускала кошку в лазарет, чтобы та не съела всех крыс, и маленькое чудовище злилось больше обычного. Однако даже от Лапки Кива таких звуков еще не слышала.

– Может, и она, – согласилась Джарен, но как-то неуверенно.

Снова послышался стон, и Киве он вдруг показался знакомым.

Слишком знакомым.

Кровь застыла у нее в жилах, и, не думая, она бросилась в темноту. Следом заспешил Джарен.

Сад был небольшим, и уже за следующим поворотом Кива замерла. В лунном свете она увидела, как на земле возле огромного куста чертополника свернулось маленькое тельце, бледное и дрожащее.

Это был Типп.

И он был болен.

Глава двадцать четвертая

Следующая ночь была худшей в жизни Кивы.

Когда Джарен поспешно занес Типпа в лазарет, Кива, наплевав на все карантинные меры, велела уложить его напротив Тильды, лишь бы не спускать с него глаз. Типп весь горел, цеплялся за живот и стонал, и ответить Киве на вопросы, как он себя чувствует, был не в состоянии.

Одно за другим она пихала в него лекарства, половина которых тут же выходила обратно. Отчаявшись, Кива сделала надрез у Типпа на предплечье и ввела ему в вену маленькую пустую трубку, чтобы влить лекарство напрямую. На других пациентах этот метод она уже испытывала, и результатов он не дал, однако это же Типп. Он должен был выжить. Обязан был.

Прошло три часа.

Шесть часов.

Двенадцать.

Джарен и Наари остались с Кивой – носили ей свежую воду и чистые ткани, готовили лекарства, убирали ведра рвоты. Когда начались рабочие часы, Джарен не ушел в тоннели, а Наари не стала его заставлять. Они втроем дежурили возле Типпа, следили за его состоянием и ждали, когда ему станет лучше. Или же хуже.

Кива не переставая распекала себя за то, что оставила Типпа одного, что отвлеклась на исследование и Ордалии. Если бы только он вчера пошел с ней за образцами…

Но Кива осознавала, что терзаться этой мыслью бесполезно. Она не представляла, почему Типп заболел, почему все ее пациенты болели. Да, Кива называла себя лекарем, но что по правде она умела? Официально никакой подготовки она не проходила, подмастерьем не работала, в академии не училась. Она знала только то, чему научил ее отец с теми ограниченными ресурсами, что у них имелись, и за то недолгое время, что они провели вместе. Никто не готовил ее к бедствию подобных масштабов, к такому количеству необъяснимо погибших… к тому, что, возможно, придется потерять еще одного родного человека.

Отец уже пал жертвой этой болезни. И от мысли, что Типп пойдет по его стопам, Киве становилось тошно.

– К-Кива?

Кива взметнула голову. На мгновение ее разум затуманило замешательство, но потом прилив адреналина прояснил голову, и Кива поняла, что заснула, прислонившись щекой к койке Типпа. Сказывалась усталость, скопившаяся за последнюю бессонную ночь и долгий день.

– Типп, – выдохнула она и схватила его за руки.

Ладони у Типпа были ледяные и вместе с тем липкие от пота. Кива нахмурилась: она не наблюдала подобных симптомов у других пациентов. Однако она откинула эту мысль и посмотрела на Типпа, в синих глазах которого стояли слезы испуга.

– Я ум-ум-умру?

– Конечно нет, – строго ответила Кива, словно сама идея показалась ей абсурдной. Но внутри у нее все содрогнулось.

Сзади послышались шаги Джарена и Наари. Сильные руки легли Киве на плечи, и ее носа коснулся слабый запах меда, имбиря и мяты. Ранее она попросила Джарена приготовить из этих ингредиентов целебный чай, надеясь, что Типп сумеет его выпить.

– Привет, приятель. Отлично выглядишь, – поздоровался Джарен из-за плеча Кивы.

– Дж-Джарен. – Бледные губы Типпа сложились в улыбку, которая придала ему еще более болезненный вид, как будто даже такое простое движение далось ему с трудом. – Ты тоже тут.

– А где я еще должен быть? – Джарен опустил плечи Кивы и присел перед койкой. – Во всей тюрьме не найдешь места веселей.

Типп засмеялся – тихо, почти мучительно. Кива колебалась, стоит ли ей заткнуть Джарена и дать Типпу отдохнуть или же приподнять Типпу настроение, чтобы у него появились силы сражаться.

– И Наари тоже тут, – заглянул Типп за плечо Кивы, где стояла надзирательница.

– Я бы не стал сейчас с ней разговаривать, – заговорщицким шепотом предупредил Джарен. – Она пропустила завтрак, а ты сам понимаешь…

Типп улыбнулся шире, в его мутных глазах промелькнула искорка света.

– Голодная?

Джарен мрачно кивнул:

– И злая. Злее вуки после зимней спячки.

Наари зарычала, но Типп снова засмеялся, на этот раз не так тягостно. Киве пришлось прикусить изнутри щеку, чтобы не расплакаться. Типп выглядел таким бодрым, таким живым, и вместе с тем таким маленьким в лазаретной койке, что смотреть на него было практически невыносимо.

– Хочешь чаю? – предложила Кива. Голос у нее лишь слегка дрожал. – Его приготовил Джарен, так что не удивлюсь, если тебе от него поплохеет…

– Эй!

– …но он наверняка успокоит боль в животике, – продолжила Кива, не обращая внимания на возмущенный окрик Джарена. – Что скажешь?

Типп свернулся калачиком: казалось, он боится глотать что-нибудь после того, как его столько раз стошнило. Но все же согласился:

– М-могу попробовать.

Как бы он ни пытался это скрыть, голос его сквозил болью. Хотела бы Кива не мучать Типпа, но он сейчас остро нуждался в жидкостях. От обезвоживания ему только хуже станет.

– Совсем чуть-чуть, – сказала Кива, когда Джарен поднялся и пошел за своим варевом. – Всего несколько глотков.

Но Типп не смог сделать и нескольких глотков. Его стошнило после первого же, и слезы катились по его щекам, пока он раз за разом извинялся.

– Тише, тише, все хорошо. – Сев на койку рядом с ним, Кива пробежалась пальцами по промокшим от пота волосам.

– Из-из-извини! – плакал Типп. – Я п-пытался! – В его мокрых глазах читался страх. – Я не хочу у-у-умирать!

Кива сдержала всхлип. Сердце у нее разрывало от боли. Но не показав своих чувств ни взглядом, ни жестом, скрыв охватившие ее ужас и панику, она в нарушение всех правил легла рядом с Типпом и притянула его к себе. Маленький, снедаемый лихорадкой, дрожащий, он зарылся в нее лицом, вцепился в нее, как если бы Кива была последней его опорой в этом мире.

– Я рядом, – прошептала Кива ему на ухо. Ее рубаха намокла под градом его слез и пота. – Я рядом, Типп.

Раз за разом она повторяла эти слова, напоминая ему, что она здесь, она никуда не уйдет, пока наконец Типп, наплакавшись, не провалился в усталый сон. Но Кива его не отпустила; она прижимала его к себе, чувствовала, как поднимается и опускается его грудная клетка, как ровно он дышит, как пока еще в нем теплится жизнь.

– Кива?

Она оторвала взгляд от мальчика в своих объятиях и посмотрела на Джарена, и от его нежной заботы на глаза ей навернулись слезы. Кива отвернулась, осторожно выпуталась из объятий Типпа и подоткнула ему одеяло – совсем как Джарен подоткнул одеяло ей одиннадцать дней назад.

– Я просто… можешь… мне нужно… – Кива отчаянно сражалась с подступившими слезами, ком в горле не давал ей закончить предложение. Она не смела вновь взглянуть на Джарена: знала, что увидит на его лице жалость. Тогда Кива повернулась к Наари: – Нужно собрать еще имбирянки.

Надзирательница повернулась к двери, но Кива вскинула руку, останавливая ее.

– Нет, я схожу. Можете… присмотреть за ним? Вместе? Я… я через минуту вернусь.

Не дожидаясь их согласия, Кива пересекла лазарет и вышла в медицинский сад.

– Кива! – послышался сзади окрик Джарена. – Кива, подожди!

Кива не стала ждать, даже услышав его шаги. Она шла и шла по изгибу тропинки, пока не достигла чертополника, у которого они нашли Типпа вчера ночью; сейчас же земля под ногами Кива купалась в мягком утреннем солнечном свете.

– Кива, стой.

Рука на плече. Одного его прикосновения Киве хватило, чтобы рассыпаться.

Джарен успел поймать Киву прежде, чем она рухнула в грязь. Он развернул ее и привлек к себе, и слезы, которые Кива сдерживала все это время, бурной рекой потекли по ее лицу.

– Я не могу его потерять! – рыдала она ему в рубаху.

Джарен, крепче прижав Киву, погладил ее по спине.

– Тише, тише. Я с тобой.

Слезы, полные страха и горя, одна за другой скатывались по щекам Кивы, пока наконец ее рыдания не утихли и на смену им не пришла усталость.

Хриплым шепотом, исполненным мучительной боли, она повторила:

– Я не могу его потерять, Джарен.

– Я знаю, – прошептал в ответ Джарен, не разжимая крепких объятий.

Она чуть-чуть отодвинулась, чтобы посмотреть в его озабоченные голубо-золотые глаза.

– Ты не знаешь, – сипло ответила она. – Я не могу его потерять.

Джарен нежно стер слезы с ее лица.

– Милая, я знаю.

– Он мне как брат, – вырвалось у Кивы. Она была не в силах более скрывать, насколько глубоко на самом деле любила этого мальчика. – Я не могу… – Кива чуть снова не зарыдала, но, вдохнув поглубже, сумела взять себя в руки. – Я не могу потерять еще одного брата. Не могу!

Слова сами полились с ее губ, и она рассказала Джарену и о том, как убили Керрина, когда он пытался спасти отца от тюрьмы, и как Киву отправили в Залиндов вместе с Фараном, и о том, как спустя лишь год она его потеряла. Все время, пока она говорила, Джарен прижимал ее к груди, окутывая чистым, приносящим покой теплом.

Когда наконец слезы у Кивы иссякли и она сумела расслабиться, у нее не осталось сил даже на стыд, тем более после всех пережитых эмоций. Однако она выскользнула из рук Джарена и прошептала:

– Прости.

Он покачал головой.

– Никогда не извиняйся за то, что кого-то любишь. Даже если тебе больно. Особенно если тебе больно.

Кива вдохнула поглубже, иначе бы снова разревелась. Довольно слез. Пока Типп еще дышит, она не станет терять надежды. Он юный, здоровый. Если кто и может оправиться от этой болезни, так это он. Он обязательно выздоровеет.

– Пора возвращаться, – указала Кива на лазарет. – Мне просто… просто требовалось несколько минут. – Она заставила себя посмотреть Джарену в глаза. – Спасибо. Что пошел за мной.

– И я никуда не уйду, Кива, – мягко ответил он. – Ты не одна. Во всем этом ты не одна.

Она, сглотнув, молча кивнула в знак благодарности: говорить Кива сейчас была не в состоянии.

– Пойдем, а то вдруг Наари крыс случайно из загона выпустит. – Джарен взял Киву за руку и повел обратно по тропинке. – Не хватало еще, чтобы Типп проснулся и начал по всему лазарету за ними гоняться.

Кива хихикнула – немного плоско, но искренне. Напускная легкомысленность Джарена заставляла ее забыть о страхе и горе, и Кива решила подыграть ему:

– Года два назад он подхватил бронхит. Клянусь, хуже пациента у меня не было. В койке его было не удержать – ему вечно хотелось то что-нибудь сделать, то куда-нибудь пойти. Мне чуть ли не приковывать к постели его приходилось, чтобы он поспал хоть немного. – Кива мягко улыбнулась. – С крысами, это превратилось бы в сущий кошмар. Типп бы все время хотел с ними поиграть. Отговорить его было бы просто невозможно.

Джарен усмехнулся.

– Вот и посмотрим. Уверен, с таким боевым духом он на ноги в два счета станет.

Всего лишь пустое обещание, но Киве большего и не требовалось. Они остановились перед дверью в лазарет, и Кива мысленно собралась с духом. Кто знал, что их ждет в ближайшие несколько часов.

– Готова? – сжал Джарен ее пальцы.

– Нет, – искренне ответила Кива. – Но я хочу быть с ним.

Вместе они вошли в лазарет, и остаток дня Кива дежурила у койки Типпа, изо всех сил желая, чтобы он сражался, чтобы он жил.

Тенями на полу миновали часы, пока внезапно не наступила ночь. Кива не знала, радоваться ей или тревожиться, что Типп с самого утра так и не проснулся. Она не смыкая глаз сидела у его койки, отлучаясь лишь на несколько минут, чтобы проведать Тильду и других больных. Привезли семь новых пациентов, и еще девять отошли в вечный мир; количество заболевших с каждым днем росло. Потом за телами пришел Мот. Он не стал задавать Киве никаких вопросов: Наари и Джарен уже посвятили его в произошедшее. Однако он встал Киве за спину, и какое-то время они молча смотрели на мальчика, считая его вдохи.

– Он сильный, Кивушка, – положил Мот руку ей на плечо. – Если кто и прорвется, так это наш Типп.

Кива лишь кивнула, и вскоре шаги Мота утихли вдалеке вместе с шагами его помощников. Кива старалась не думать о том, как скоро они придут за Типпом… и как ей дальше жить, когда этот момент настанет.

* * *

Незадолго до полуночи Типп проснулся вновь.

Кива как раз готовила себе чай из желтяка, чтобы взбодриться, потому что глаза так и слипались. Джарен с Наари, ссутулившись, приютились на стульях и облокотились на лабораторный стол – судя по их виду, устали они не меньше Кивы. И все же они никуда не уходили, не стали оставлять Киву одну, как Джарен и обещал.

– Уже у-утро?

Кива обернулась и увидела, что Типп пытается сесть. Отложив ситечко для чая, она кинулась к нему. Джарен с Наари поспешили следом.

– Пока нет. – Кива приложила ладонь ко лбу Типпа. Ей показалось, или жар на самом деле немного спал? Или она просто принимала желаемое за действительное? – Как ты себя чувствуешь?

Лицо Типпа омрачилось, как будто он только сейчас вспомнил, где он и почему здесь оказался. Он немножко сжался.

– Ж-живот болит.

– А голова? – Кива все еще чувствовала на пальцах тепло его разгоряченной кожи.

– Нет, только ж-живот.

Кива нахмурилась.

– Уверен? Вот здесь не болит? – Она коснулась его лица сбоку, рядом с виском.

Типп покачал головой и повторил:

– Только ж-живот.

Кива убрала руку и внимательно к нему пригляделась. Все остальные пациенты страдали не только желудочными, но и головными болями, в том числе и новые больные, которых привезли сегодня. Это был один из первых симптомов болезни наряду с температурой.

Кива откинула одеяло и, не слушая слабые возражения Типпа, приподняла край его рубахи, чтобы взглянуть на живот.

Никакой сыпи.

Кожа была чистой.

Кива подоткнула одеяло обратно и в утешение быстро сжала руку Типпу, давая понять, что она закончила. Мысли вихрем крутились у нее в голове: она высчитывала, когда должны были проявиться известные ей симптомы. Все начиналось с лихорадки, головной боли и тошноты, а через сутки обычно появлялась сыпь. Кива не знала точно, когда Типп заболел, но за образцами они с Наари вышли ранним утром. Если, как утверждала Олиша, Типп отправился в медицинский сад вскоре после их ухода, то прошло и двадцать четыре часа, и тридцать шесть, и даже больше. Типп уже должен был покрыться сыпью. А голова у него и вовсе бы раскалывалась с самого начала.

Может, это из-за возраста? Типп ведь еще так мал, и болезни требуется больше времени, чтобы захватить его организм. Может, недостающие симптомы еще проявятся.

Но вдруг Кива вспомнила, как отец пытался объяснить ей, что дети и взрослые по-разному переносят болезни.

«Поначалу детям частенько приходится хуже, – проводил он костяшками пальцев по ее розоватой щеке. – Болезнь ударяет по вам сильнее и стремительнее, но и уходит она так же быстро. Только глазом моргнешь – а вы уже скачете вокруг, полные сил и здоровья, пока мы, старички, мучаемся и ждем, когда же наконец эта гадость уйдет из наших организмов. – Он ей подмигнул. – Цени этот дар, пока есть возможность, мышонок».

Если ее отец прав – а в вопросах лекарского дела он всегда был прав – тогда Типп должен себя чувствовать значительно хуже, чем сейчас.

И как бы Киве не хотелось лишний раз льстить себя надеждой, но… вдруг Типп не болен? Или по крайней мере болен не тем, что вызвало в тюрьме эпидемию? Симптомы, конечно, похожие, но в этом-то и проблема, которая не давала Киве покоя с самого начала: тюремная болезнь своим течением походила сразу на все и сразу: и на вирус, и на аллергию, и на банальное отравление испорченной едой.

Узнать наверняка было невозможно. Лишь подождать несколько часов и увидеть, чем все закончится.

Поэтому Кива села обратно на стул, взяла Типпа за руки и стала ждать.

* * *

Четыре часа спустя температура у Типпа спала.

Живот перестал болеть.

Он попросил хлеба.

Захотел поиграть с крысами.

Кива заплакала.

Глава двадцать пятая

– Если ты не п-пойдешь, я тебя сам через д-д-дверь вытолкаю.

У Кивы вытянулось лицо. Типп стоял подбоченившись за загоном с крысами и смотрел на нее взглядом рассерженного щенка.

Прошло три дня с тех пор, как Кива обнаружила его без сознания в саду. Первый день был сущим адом: Кива была уверена, что Типпу дорога прямиком в морг. Однако ночью температура у него спала, и вскоре Типп поправился настолько, что уговорить его отдохнуть после непродолжительной болезни оказалось просто невозможно. Впрочем, он согласился оставаться в постели, если Кива протестирует на крысах собранные ранее образцы: она к ним с тех пор даже не притрагивалась, бросив все силы на лечение Типпа.

Днем ранее под его бдительным присмотром Кива накормила крыс образцами. Джарен к тому времени уже ушел в тоннели, а Наари отправилась с ним – уладить любые недоразумения, которые могли возникнуть из-за его отсутствия. Кива уже устала задаваться вопросом, чем руководствуется надзирательница, и просто радовалась столь неожиданному союзнику.

Но сегодня… последние опыты не дали никаких результатов, так что ранним утром Наари явилась в лазарет, чтобы сопроводить Киву за новыми образцами. Кива сопротивлялась, уверяла, что ей нужно остаться с Типпом на случай рецидива, однако тот не захотел, чтобы с ним снова нянчились.

– Твоя Ор-Ордалия уже завтра, Кива, – уперся он. – Тебе осталось п-проверить только подземный водоем и т-тоннели, и все. Я себя нормально чувствую. Хватит обо мне б-беспокоиться, просто иди. – Типп указал на дверь, будто это могло убедить Киву послушаться.

– Да ты не волнуйся, милая, я за ним присмотрю, – вмешалась Олиша, которая вместе с Нергалом как раз заступила на дневную смену.

Ее слова должны были успокоить Киву, но в последний раз, когда Олиша присматривала за Типпом, тот незнамо сколько пролежал на холодной земле без сознания, всеми забытый. А потому Кива совершенно в Олишу не верила.

Типп вздохнул:

– Обещаю, н-никуда я из лазарета не уйду. Даже если начнется пожар.

Кива нахмурилась:

– Нет, если начнется пожар, пожалуйста, уходи.

– Хорошо, н-но в остальном я с места не двинусь. Буду гонять Лапку от крыс и н-накормлю чем-нибудь Тильду. Может, д-даже заставлю Нергала п-поработать.

Упомянутый Нергал фыркнул и продолжил чистить ногти. Олиша рядом с ним сдавленно хихикнула.

– Может, лучше поспишь? – предложила Кива. – Сон пойдет тебе на пользу.

– Да я целыми днями только и д-делаю, что сплю! – пожаловался Типп. – Мне уже л-лучше, Кива. – Он развел руками. – Я здоров как к-к-конь.

Типп действительно выздоровел в мгновение ока; сложно даже поверить, что всего несколько дней назад Кива со страхом ждала его смерти. Однако ее до сих пор всякий раз охватывал всепоглощающий ужас при мысли, что она могла его потерять.

– Если тебе хоть чуточку плохо станет…

– Я попрошу к-кого-нибудь тебя позвать, – закатил глаза Типп. – Знаю, знаю.

Кива, не обращая внимания на закатанные глаза, подступила к нему и крепко обняла. Типп на мгновение замер, а затем поднял руки и обнял Киву в ответ.

– А это п-приятно, – приглушенно пробормотал он ей в рубаху. – Надо чаще так д-делать.

Засмеявшись и отпихнув Типпа, Кива указала на его койку.

– Отдыхай. Серьезно.

Типп снова закатил глаза, но послушно дотащился до койки и сел. Кива не представляла, сколько он там усидит, однако верила, что Типп не станет нарушать обещание и выходить из лазарета, пока Кива в отлучке.

– Я вернусь, как только закончу, – повернулась она к Олише и Нергалу.

Олиша в ответ кивнула, а Нергал безразлично пожал плечами.

Кива поспешила к двери, где ее уже ждала Наари, и они, выйдя на свежий утренний воздух, направились к центру тюрьмы.

– Сегодня воду проверяем? – поинтересовалась Наари.

– А больше ничего и не осталось, – ответила Кива. – Вода да тоннели.

– Значит, и туда тоже пойдем?

Кива кивнула.

– Мы только под землей не все проверили, так что после водоема и насосной станции можем заодно можно заглянуть и в парочку тоннелей. А потом все.

– Все? – повторила за ней Наари. – Прямо совсем все?

– Если только у тебя нет идей, где еще можно взять образцы, тогда да. Совсем все.

Никто из них не озвучил вслух свои мысли: что теперь вся надежда на сегодняшние образцы. Если к завтрашнему дню у крыс не проявятся симптомы, то Кивина затея с поисками источника болезни провалилась.

– Не думай об этом, – прочитала ее мысли Наари. – В воде столько всяких бактерий водится. Уверена, сегодня что-нибудь найдется.

Для Кивы вера Наари много значила, и она уже собиралась поблагодарить надзирательницу, как вдруг услышала резкий гневный окрик. Они прошли полпути от лазарета к куполообразному зданию в центре тюрьмы, где земля была грязной, трава росла неравномерно, а то и вовсе уже засохла. Вокруг не было практически ничего, кроме смотровой башни, и поэтому Кива весьма удивилась, развернувшись и увидев Кресту, которая шагала к ним, сжав руки в кулаки.

– И куда это ты собралась?!

Кива приподняла брови:

– Прошу прощения?

Креста остановилась перед Кивой и чуть не ткнула ей пальцем в лицо. Наари придвинулась ближе, но пока не вмешивалась.

– Мои друзья больны и умирают, – Креста перевела палец на лазарет. – А ты расхаживаешь тут и что? Что ты делаешь, лекарь? Потому что, как по мне, ты ни черта им не помогаешь.

Сперва Кива даже обрадовалась: она-то боялась, что Креста в очередной раз решила напомнить ей про то, что нужно защищать Тильду, потому что если Кива провалит завтрашнюю Ордалию, то Типп обречен. Даром что Кива тоже будет обречена. Они теперь все связаны, и Кресте не было нужды напоминать Киве об этом. Но потом она осмыслила слова Кресты, и в желудке у нее поселилась тяжесть. Речь шла не о защите Мятежной королевы. В ее словах крылось нечто значительное – значительнее, чем один человек, чем все они, и мятежники в том числе.

– Креста…

– Вот не начинай мне тут! – выплюнула та, и на ее лице отразилось столько эмоций, что казалось, татуировка змеи вот-вот сойдет с ее щеки и кинется на Киву. – Знаешь, что произошло? Тикон как кусок люминия свалился на полпути к каменоломне, не смог даже подняться на ноги. Трясся, блевал дальше, чем видел. Харлоу разрешил мне оттащить его обратно, да и то потому что хотел на мой зад полюбоваться, поганый извра…

– Где сейчас Тикон? – перебила Кива. От одной только мысли о невыносимом надсмотрщике каменоломни ее перекосило.

Креста снова указала на лазарет.

– Он там, где сейчас должна находиться ты. Но тебя там нет. Ты тут! – Она ткнула пальцем в землю, безмолвно требуя ответа.

– Я… работаю над лечением, – осторожно проговорила Кива.

– Лечением чего? – Креста откинула за плечо рыжие волосы. – Кишечной инфекции?

– Да, – просто ответила Кива, гадая, когда наконец Наари вмешается.

Креста сощурилась:

– Лжешь.

– Не лгу, – подняла руки Кива. – Как думаешь, зачем я на каменоломню ходила? Я собираю образцы и тестирую их, и сегодня собиралась заняться тем же, – она похлопала по сумке, висевшей у нее на плече.

– Это больше двух недель назад было! – взорвалась Креста. – Каждый день мрет все больше и больше народа. Черт тебя дери, да любой, кто приходит к тебе в лазарет с малейшей болячкой, тут же заболевает! Как ты это объяснишь, лекарь? И ты пытаешься сказать мне, что до сих пор не нашла причину болезни?

Кива не нашлась с ответом, особенно перед лицом такого взрывоопасного человека, как Креста. Если глава тюремных мятежников скажет нечто подобное заключенным, чтобы вызвать среди них разногласия и посеять панику… Ситуация и так принимала скверный оборот: по тюрьме расходились слухи о событиях девятилетней давности, о той же болезни, о тех же многочисленных смертях. Нарастал ропот, усиливались подозрения. Если заключенных ничем не успокоить…

– Думаю, тебе пора вернуться на каменоломню, – подала голос Наари. Похоже, она думала о том же, о чем и Кива. – Где Харлоу?

– А сами-то как думаете? – Креста уперла одну руку в бок. – На кухнях, ворует еду из наших пайков. Как будто вам своей недодают. – Она помрачнела. – Заодно наверняка лапает тамошних работниц, так что вряд ли он скоро освободится.

Лицо Наари окаменело, и когда она повернулась к Киве, глаза ее жгли огнем.

– Встретимся у входа в тоннели. Без меня не спускайся. – Затем надзирательница обратилась к Кресте: – Иди за мной.

Не говоря более ни единого слова, Наари зашагала к кухням, не глядя, последовала ли за ней глава мятежников.

– Она б мне даже понравилась, не будь она надзирательницей, – задумчиво проговорила Креста. Затем, вспомнив, с кем она говорит, ухмыльнулась Киве: – Найди уже лекарство, лекарская потаскуха. Пока мы все не померли. На твоих руках наша кровь.

Развернувшись, она пошла прочь.

– Подожди! – окликнула ее Кива.

Креста остановилась и оглянулась через плечо.

– Чего еще?

Зная, что через несколько секунд Наари наверняка обнаружит задержку и заподозрит неладное, Кива все равно шагнула к Кресте и прошептала:

– Ты что-нибудь слышала? О Тильде? О следующей спасительной операции?

Лицо Кресты словно окаменело, и она выдавила одно-единственное слово:

– Нет.

Плечи Кивы поникли, хотя нечто подобное она и предполагала.

– И что это значит?

– Это значит, что надо ждать, – объяснила Креста. – И делать, что тебе велено – поддерживать в Кресте жизнь, сколько потребуется.

Бросив на Киву пронзительный предупреждающий взгляд, Креста ушла.

– Проще сказать, чем сделать, – пробурчала Кива себе под нос. Ей надо мало того, что пережить завтрашнюю Ордалию, так еще уберечь их с Тильдой от кишечной инфекции, а Кива даже не знала, как та распространяется. А если она и справится, то через две недели ей предстоит еще одна Ордалия.

Вздохнув, Кива потерла виски. Сегодняшняя встреча с Крестой прошла относительно неплохо по сравнению с предыдущими. Где-то в глубине Кивы копошилось беспокойство: что глава мятежников может сделать с новостями о болезни, пусть и такими скромными? Будь это кто-нибудь другой, Кива бы не боялась, но Креста… Креста была непредсказуема. Вполне возможно, что она не станет ничего предпринимать и сосредоточится на мятежниках, пребывающих по обе стороны от стены. А может быть, она пустит слухи о болезни, чтобы подстегнуть страхи заключенных и накалить обстановку, доводя до грани всех, включая надзирателей.

Кива снова вздохнула. Как бы то ни было, поделать с этим она ничего не могла, так что она поправила сумку на плече и направилась ко входам в тоннели. И к подземному водоему, и к насосной станции, и к тоннелям вела одна и та же шахта, так что Кива зашла в куполообразное здание и принялась ждать Наари. Смотреть внутри было не на что: всего несколько лестниц, верхушки которых торчали из огромной прямоугольной дыры в земле.

Надзирательница подоспела несколько минут спустя, и лицо у нее было мрачнее тучи.

– Пожалуйста, скажи, что сыпь Харлоу не только чешется, но еще и болит.

Чуть не прыснув со смеху, Кива ответила:

– Судя по тому, как он морщится, когда ходит – точно болит.

– Хорошо, – довольно откликнулась Наари. Потом кивнула на лестницы, ведущие в глубины шахты. – Давай приступим.

Сначала они направились к насосной станции – та находилась ближе всего к лестнице. Вернее, к лестницам, поскольку их было много, и между собой их соединяли настолько узкие платформы, что у Кивы сердце из груди выпрыгивало всякий раз, когда они переходили с одной на другую.

Под Залиндовом Кива оказывалась всего дважды – оба раза тестировала воду из подземного водоема на ряску и прочие природные загрязнители. И каждый спуск казался ей столь же мучительным, как и сегодняшний. Когда они наконец достигли дна шахты, ноги у Кивы тряслись, как заварной крем, а на лбу выступил пот от тяжелого пути и влажного подземного воздуха, так и липшего к коже. Когда-то Кива считала, что в тоннелях гораздо холоднее, чем снаружи, однако еще в первый свой спуск она поняла, что горячий воздух дольше задерживается в замкнутом пространстве, отчего зимой внизу было по-бархатному тепло, а летом – совершенно невыносимо. Многие работавшие здесь заключенные страдали от перегрева и обезвоживания, особенно в теплые месяцы. Не говоря уж о том, что в тоннелях стояла непереносимая вонь: слишком много потных от работы тел, слишком мало вентиляции.

– Ненавижу это место, – заявила Наари, легко приземлившись рядом с Кивой. – Понятия не имею, как люди его выносят.

«Они и не выносят, – хотелось возразить Киве. – Потому многие и погибают».

Вернее, погибают заключенные – надзиратели менялись каждые несколько смен. Даже Наари наведывалась в тоннели лишь изредка и проводила значительно больше времени на поверхности, чем под землей. Кива не могла осуждать надзирательницу, тем более что ей самой повезло с распределением. Но было тяжко смириться с мыслью, что надзиратели могли не сидеть в тоннелях дни напролет, а у работников вроде Джарена выбора не было.

– Пойдем, – шагнула вперед Кива.

Она взглянула направо, на длинный тоннель с известняковыми стенами, который подсвечивали люминиевые фонари, уходившие и терявшиеся вдали. Позже, когда они с Наари в него заглянут, они услышат эхо работящих тоннельщиков, безустанно расширяющих подземный лабиринт. Некоторые из его ответвлений были сухими и по ним можно было спокойно ходить, однако многие проходы, работа над которыми отняла немало сил у заключенных, частично затопило, и передвигаться по ним можно представлялось возможным только на специальных досках с веслами. Эта вода составляла водоносный горизонт и именно благодаря ней весь Залиндов жил.

Никто не хотел этого признавать, однако без тоннельщиков, которые искали воду и прокладывали ей путь в водоносный горизонт, все в тюрьме, включая надзирателей, погибли бы за несколько дней. Поэтому заключенных и ссылали в тоннели непрерывным потоком, несмотря на неблагоприятные условия работы и высокую смертность. Киве от этого было тошно, однако она понимала, что грозит всей тюрьме, если перестать искать воду. Умрут либо несколько человек, либо все – другого исхода и быть не могло.

Кива повела Наари по узкому проходу налево от шахты с лестницами, и еще задолго до прибытия до них донеслись звуки насосной станции. Насосы управлялись вручную – два человека непрерывно поднимали и опускали рычаги, перекачивая воду куда требовалось. Некоторые насосы отводили жидкость из тоннелей в подземный водоем, но большая их часть перекачивала воду на поверхность, в маленькие колодцы, из которых можно было пить. Другие вели напрямую в душевые и ванные комнаты, откуда вода разливалась по самотечным трубам. Обеспечить водой весь Залиндов – задача не из легких, и заключенным приходилось трудиться денно и нощно не покладая рук.

У Кивы от беспомощности всегда опускались руки, когда к ней в лазарет приходили рабочие с насосной станции с поврежденными нервами или же растянутыми спинами, шеями и плечами. Она могла только выписать им обезболивающие, но со временем узники к ним привыкали, и лекарства теряли эффект. По этой причине многие рабочие переходили на лекарства посильнее, которые вызывали зависимость – например, ангельскую пыль. В отличие от прошлого лекаря, Кива никогда не снабжала заключенных подобными средствами. Она не знала, откуда те их сейчас берут, но когда она брала пробу с оборудования рабочих, то заметила, что глаза у многих стеклянные.

В воздухе витало отчаяние, и Кива, закончив с образцами поскорее, поспешила к Наари, которая общалась с дежурившими надзирателями. Плети они не использовали, но в этом и не было нужды. Здешних заключенных и без того уже сломали.

– Я спросила, дают ли местным рабочим дополнительные пайки, – сообщила Наари, когда они перешли в следующий проход, а звуки рычагов и напряженные стоны начали затихать вдали.

Слова Наари потрясли Киву, но она постаралась не подавать виду:

– И?

Надзирательница покачала головой и повторила:

– Ненавижу это место.

От насосной станции до водоема было рукой подать. Когда узкий проход расширился и прямо перед ними развернулось подземное озеро, сердце Кивы пустилось в галоп. Тусклого света от равномерно развешенных люминиевых фонарей хватало, чтобы понять, насколько водоем огромный – Кива не видела ему конца и края. А судя по черноте воды, глубина тут была столь же кошмарной.

– Что-то не так?

Кива обернулась к Наари и, обнаружив, что та внимательно на нее смотрит, задала почти что бессмысленный вопрос:

– Здесь, да?

Люминиевые фонари отбрасывали тени на лицо Наари, но не скрывали ее озадаченного взгляда.

– Что здесь? Источник болезни? Мы же и пытаемся это выяснить, нет?

Кива покачала головой.

– Нет. Завтрашняя Ордалия. Ее здесь проводить будут?

Лучше предположений у нее не имелось, и теперь, когда Кива увидела это бесконечное подземное озеро, ее вдруг замутило.

Лицо Наари понимающе разгладилось. Она окинула водоем таким взглядом, будто впервые об этом задумалась.

– Я не знаю. – Кива не видела эмоций на своем лице, но когда Наари взглянула на нее, она тут же поспешно добавила: – Клянусь, Кива. Мне и про первые две Ордалии заранее ничего не было известно. Если бы я знала, что тебя завтра ждет, я бы сказала.

Она выглядела так искренне, что Кива мигом ей поверила. Несколько недель назад она бы не посмела даже задать подобный вопрос, но каким-то образом Наари сумела завоевать ее доверие. Если надзирательница сказала, что ничего не знает, значит, так оно и было.

Правда, Киве это ничем помочь не могло.

– Как тебе кажется, долго его переплывать? – Стараясь не упасть, Кива присела у кромки озера и набрала целую склянку воды.

– Честно признаться, даже думать об этом не хочу. – В голосе Наари, обычно твердом, послышалась дрожь. При взгляде на Киву надзирательница снова поспешила добавить: – Но уверена, если тебе и придется его переплывать, то много времени это не займет. И вода пресная, так что в ней никто не живет: ни морские чудовища, ни крокодилы, ни всякие там солоноводные гады.

О животных Кива до этого вообще не думала. Она отдернула руку от воды и молниеносно отползла назад, будто из озера вот-вот должна была выпрыгнуть огромная зубастая пасть.

– Ну зато вода питьевая, – попыталась исправиться Наари, поняв, что только лишний раз испугала Киву. – Не придется мучаться жаждой, если будешь несколько часов плыть.

– Мне от этого не легче, – безжизненно пресекла ее попытки Кива.

Под блаженное молчание надзирательницы Кива собрала оставшиеся образцы, и они вдвоем молча двинулись обратно по узкому проходу, затерявшись в своих мыслях. Кива со страхом размышляла о подземном водоеме и завтрашнем дне. Однако, сколько бы она ни терзалась, ответов так и не нашлось.

Дальше они собирались отправиться по большому проходу в тоннельный лабиринт и уже даже прошли мимо насосной станции до входной шахты, но у подножья лестниц их встретила Олишу.

– Я не знала, в какую стороны вы ушли, так что решила подождать вас здесь, – объяснила та, заламывая руки.

К горлу Кивы подступила паника, и все мысли об Ордалии мигом испарились.

– Что-то с Типпом? Ему снова плохо?

– О, нет, милая, с Типпом все хорошо.

– Живот опять заболел? – не слушала Кива. Она уже подошла к лестнице и потянулась к первым перекладинам, готовясь подняться наверх и кинуться в лазарет. – Температура вернулась?

– Кивонька, милая, – Олиша схватила ее за руку. – С Типпом все в порядке. Я пришла по поводу Тильды.

Киву накрыло волной облегчения, на смену которому тут же пришел ужас.

– У нее снова судороги? Она… С ней…

– Хорошо с ней все, хорошо, – спокойно прервала ее Олиша.

Кива в замешательстве выпустила перекладину лестницы и взглянула на Наари, которая, похоже, оторопела не меньше ее самой. Кива снова повернулась к Олише:

– Тогда зачем ты пришла?

– Потому что она проснулась. Тильда проснулась.

Кива запуталась еще больше.

– Она просыпается несколько раз в день. – Она примолкла. – Напоите ее бульоном, пока она не заснула. Ей надо больше пить.

– Нет, милая, ты не поняла, – нетерпеливо возразила Олиша, глядя Киве в глаза. – Тильда проснулась и пришла в сознание.

Глава двадцать шестая

Киве пришлось побороться с одышкой, пока они вместе с Наари и Олишей поднимались по лестничной шахте. Остальные образцы решено было собрать позднее.

Наконец, задыхаясь и обливаясь потом, с горящими от боли мышцами они выбрались на поверхность. Точнее, задыхались только Кива с Олишей. Наари представляла собой само воплощение физической подготовки и почти даже не запыхалась. Если бы Кива не торопилась в лазарет, она бы поинтересовалась у надзирательницы, как работает ее протез и как она умудряется так легко с ним управляться что на лестнице, где приходилось цепляться за перекладины, что во всех прочих ситуациях.

Не дав телу даже нескольких секунд передышки, Кива с Наари заспешили в лазарет, оставив позади Олишу. Та на последнем дыхании крикнула им, что догонит.

Кива не представляла, что найдет в лазарете, что она хочет там найти. К тому моменту, как они наконец дошли, голова у нее кружилась от забивавших ее мыслей, опасений и вопросов.

– Кива! Ты в-вернулась! – воскликнул Типп. Он сидел у койки Тильды и держал ее за руку.

Сердце у Кивы подпрыгнуло: женщина повернула к ним голову. Из-за слепоты, конечно, слегка не в ту сторону, но все же.

Сглотнув, Кива положила сумку с образцами с насосной станции и подземного водоема на лабораторный стол и обнаружила, что Нергал как сел с утра на стул, так с него и не сдвинулся.

– Можешь идти, – отпустила его Кива. – И Олише передай, она следом за нами из тоннелей шла.

Нергал встал и покинул лазарет так быстро, будто боялся, что Кива передумает. Но она не хотела, чтобы он при этом присутствовал. Как и Олиша. В идеале она бы и без Типпа с Наари обошлась: с пациенткой Кива предпочла бы пообщаться наедине. Но Типп уже тихо что-то ей объяснял, а Наари подходила к койке с таким настороженным выражением лица, что было ясно: она готова, если потребуется, в любой момент отразить очередное ничем не спровоцированное нападение Мятежной королевы. И хотя с того раза Тильду не отвязывали от койки, Наари явно не ожидала от нее ничего хорошего.

Стук сердца громом отдавался в ушах Кивы, пока она на деревянных ногах приближалась к койке. Она не знала, почему так нервничает. Хотя нет, неправда: причин было слишком много. По большей части Киву интересовало, помнит ли Тильда что-нибудь до того, как приехала в Залиндов. Знала ли она о записке от Кивиной сестры? Знала ли, что после записки Зулики Кива поставила на кон все, чтобы сохранить Тильде жизнь, и готова была рисковать и дальше? Знала ли, что ее мятежники пытались проникнуть за стену и спасти ее? И что им не удалось? Знала ли, есть ли у них запасной план? Или Кива зря надеялась?

Так много вопросов, и ни один из них Кива не могла задать в присутствии Типпа и Наари.

С храбростью, которой она не чувствовала, Кива миновала надзирательницу, смотревшую на Мятежную королеву холодным недоверчивым взглядом, и остановилась, поравнявшись плечом с Типпом.

– Мне сообщили, что кому-то стало лучше. – Собственный голос показался Киве чужим.

– Она не особо много пока г-г-говорила, – поделился Типп. – Только с-спросила, где она. И в-воды попросила.

Киву кольнуло тревогой. В прошлый раз, когда Тильда хотя бы отдаленно пришла в сознание, она знала, что находится в Залиндове, пусть всего через несколько мгновений об этом и забыла. Зато она попросила воды – уже хорошо. Одному вечному миру известно, каких трудов Киве стоило поить Тильду каждый раз.

– Ки-и-и-ва, – промычала женщина. – Ки-и-ива.

– П-правильно, – Типп ободряюще похлопал ее по ладони. – Это Кива, т-тюремный лекарь. Я тебе о н-ней рассказывал, помнишь? Кива М-Меридан. Лучший лекарь на всем В-Вендероле. Она т-тебя лечила.

– Ки-и-и-и-ива, – протянула Тильда, невидяще обернувшись на голос Типпа.

При звуке своего имени Кива так сильно сжала кулаки, что ногти впились в кожу. В чем бы там Олиша их не уверяла, назвать состояние Тильды сознательным язык не поворачивался. Впрочем, был и еще один вариант: может, у Тильды, как и в прошлый их разговор с Кивой, наблюдались проблемы с речью?

– Ты камедянку ей давал? – спросила Кива Типпа.

Глаза у Типпа зажглись. Выпустив руку Тильды, он спрыгнул со стула и убежал к лабораторному столу за мутной коричневой пастой. Затем вручил банку Киве, чтобы та намазала лекарство Тильде на язык. Поможет ли это вернуть Мятежной королеве ясность ума и разговорить ее?

– Кива, – проговорила Тильда спустя несколько секунд. Речь ее стала более внятной, однако больше она ничего не сказала.

– Она т-тут, – подхватил Типп. – И Н-Наари тоже. Я тебе о н-н-ней тоже рассказывал. Она хоть и н-надзирательница, но хорошая. Тебе она п-понравится.

Тильда покрутила головой из стороны в сторону, словно пытаясь их увидеть. Кива снова задалась вопросом, когда Мятежная королева ослепла. Потеряла ли она зрение давно или это один из симптомов болезни?

– Расскажи, как ты себя чувствуешь? – выдавила Кива, твердо напомнив себе, что она лекарь и должна выполнять свою работу. – Мигрень, тошнота, боли? Ты здесь уже почти шесть недель, а я до сих пор не могу понять, что с тобой. Мне бы любая информация пригодилась.

– Ор… далии… – пробормотала Тильда. – Почему… за мной… не пришли?

Кива, Типп и Наари молчали, не зная, что ответить.

– Почему… я… до сих пор жива?

Типп заерзал на стуле. Наари скрестила, распрямила и снова скрестила руки на груди.

– Я… должна была… умереть.

Внутри у Кивы что-то надорвалось. Не от самих слов – от эмоций, крывшихся за ними. Она вспомнила, как в прошлый их разговор Тильда спросила: «Зачем меня лечить, если меня все равно потом убьют?»

Нос у Кивы защипало от подступающих слез. Ее оглушила мысль, тяжелая и страшная: похоже, Тильда хотела умереть. Словно ей, как и многим новоприбывшим в Залиндов, незачем было жить, словно ей не за что было бороться. Но Кива знала, что это неправда. Тильда же Мятежная королева, у нее была цель, были почитатели, было несправедливо отобранное королевство. Кто-кто, а Тильда не должна была хотеть смерти. Она должна была всеми силами бороться за корону своей семьи.

– Кива… почему? – в голосе Тильды слышалась мольба, на ее лбу заблестел пот. Слишком тяжело давался ей этот разговор.

– Почему что? – впервые подала голос Наари.

Кива подпрыгнула: она почти забыла, что надзирательница внимательно за ними следит.

– Почему? – с надрывом повторила Тильда.

– Мне кажется, она п-просто хочет знать, почему она до сих пор здесь… почему она до сих пор ж-жива, – прошептал Типп, хотя все и так догадались.

Впрочем, Кива понимала, что Тильда могла искать и другого ответа, но дать его ей Кива не могла.

– Прости, – выдавила она сквозь ком в горле. – Я не знаю, чем ты больна, но как могу стараюсь помочь тебе. – В том числе взяла на себя приговор Тильды, но об этом Кива ей сообщать не собиралась, и суровым взглядом она заставила замолчать и Типпа с Наари.

– Вот п-поэтому ты и жива, – жизнерадостно воскликнул Типп. – Из-за К-Кивы. С ней ты м-мигом поправишься, будто и не болела!

Тильда низко застонала, и этот звук пронзил Киве сердце.

– Кива, – Тильда уже перешла на шепот. – Ки-и-ива.

– Что с ней? – тихо спросила Наари.

– Она больна, – едва не рявкнула Кива.

Несколько мгновений Наари тяжело молчала, а затем осторожно, почти что мягко произнесла:

– Я знаю, что она больна, Кива. Мне интересно, почему она продолжает тебя так звать?

Кива только потрясла головой: горло у нее перехватило.

– Расскажи мне… историю. – Тильда закрыла глаза и откинулась на подушку.

Наари и Типп непонимающе нахмурились, но Киве пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не расплакаться: на глаза навернулись слезы. Эта женщина, бедная больная женщина… Кива не знала, сколько ей осталось. Не знала, как ей помочь.

– О твоем… отце… Кива, – Тильда подняла к ней слабую дрожащую руку, – и воришке. Расскажи мне… историю.

Кива сглотнула, затем еще раз. По пищеводу будто провели стеклом, так больно это было. Пальцы ее дрожали, но она нежно взяла Тильду за руку, зная, что именно этого женщина и желает.

– О чем это она? – не поняла Наари.

Наконец сумев разомкнуть губы, Кива ответила:

– Перед огненной Ордалией я рассказала ей историю. Она плохо спала, металась по кровати, стонала. Я подумала, что это может помочь.

– Я люблю ис-истории, – с жаром воскликнул Типп. – Расскажешь с-снова?

Кива взглянула на Типпа с его живым лицом, на Наари, которая смотрела теперь с любопытством, а не тревогой, и на Тильду, которая вот-вот должна была провалиться в сон, где ее наверняка снова настигнет беспамятство. Может, и к лучшему, что Мятежная королева едва могла говорить, что из-за болезни она оказалась заточена в лазарете. Здесь ее не достанут противники мятежников, отсюда не отправят в Бездну на допрос. До конца Ордалий Тильда остается заключенной, и пока она в Залиндове, ее жизнь под угрозой. Не было никаких доказательств, что мятежники придут за ней во второй раз. Умрет Тильда или обретет свободу, зависело только от Кивы и того, как она пройдет испытания. А потому до тех пор больная женщина находилась в опасности вместе со всеми знаниями, оказавшимися в ловушке ее памяти. Возможно, именно поэтому Тильда так плохо себя чувствовала: подсознательно она знала, что произойдет, если ее тайны раскроют. Возможно, именно поэтому она хотела умереть – из желания защитить свои планы по возвращению королевства, из желания защитить дорогих ей людей.

Но… У Кивы тоже были дорогие ей люди. И к счастью или к сожалению, Тильда входила в их число. Пока Кива жива, она сделает все возможное, чтобы Тильда тоже жила.

Не дай ей умереть.

Киве не нужно было еще одно напоминание.

И даже первого не требовалось.

Она придвинула стул поближе к Типпу и, крепко сжав руку Тильды, начала рассказ о том, как познакомились ее отец и мать. Смела ли она надеяться, что, раз Тильда в прошлый раз запомнила ее историю, то услышала и мольбы Кивы вспомнить о родных? Вспомнить о том, что она нужна им живой, и бороться за свою жизнь?

– А она и правда т-тебе небезразлична, – сказал Типп позднее вечером, когда Кива кормила крыс очередными образцами. Типп пытался помочь, но больше мешался и играл с грызунами, чем держал их.

– Кто? – переспросила Кива, не вслушиваясь.

– Тильда, – ответил Типп. – Я в-видел, как ты смотрела на нее, когда р-рассказывала историю. Она, кстати, здоровская. О р-родителях ты ничего никогда не рассказывала.

– Было бы что, – Кива попыталась напустить в голос пренебрежения, просто чтобы облегчить боль, возникавшую каждый раз при мыслях о потерянных матери и отце. Потерянных сестре и братьях.

Типп понял, что настаивать не стоит, и вернулся к первому вопросу.

– Что в ней т-такого? В Т-Тильде? Ты до сих пор помогаешь ей, п-потому что не хочешь видеть смерть еще одного з-заключенного, особенно ес-если можешь ему помочь? Так ты, кажется, г-говорила?

В ответ на его любопытство Кива к своему удивлению проговорила:

– Да, и это тоже. Но… – Она примолкла и тихо добавила: – Она напоминает мне одну мою старую знакомую.

Типп развернулся к ней. Его синие глаза застилали слезы.

– Я не был ув-уверен, заметила ли ты. Не х-хотел ничего говорить, б-боялся, что просто делаю из мухи слона.

Кива отбросила еду, в которую замешивала лишайник из подземного водоема, и шагнула к мальчику.

– Типп…

– Я не ср-сразу понял, но потом ты ее о-отмыла… – Типп быстро вытер глаза. – Она т-так похожа на маму.

Кива раскрыла руки, и Типп выбрался из крысиного загона в ее объятия. Он не плакал, но их все равно окутала его печаль.

– Инеке бы тобой гордилась, – тихо прошептала ему Кива. – Ты и без меня это знаешь. Она бы очень гордилась.

Хоть убей, Кива понятия не имела, что знакомого нашел Типп в Тильде. С его покойной матерью Мятежную королеву объединял только возраст и темные волосы. Но может, для Типпа этого было достаточно. Когда умер Керрин, Кива тоже еще много лет находила его черты в каждом мальчишке.

– Я просто… очень рад, что ты о ней заботишься, – промолвил Типп. – Даже если она мне н-не мама, мне важно, что ты изо всех сил стараешься ей помочь. – Он отодвинулся от Кивы и, шаркая ногами, признался: – Помню, я р-расстроился, когда ты взяла на себя ее приговор, но т-ты правильно поступила. И с Ордалиями т-т-ты хорошо справляешься, так что завтра н-наверняка все тоже пройдет отлично.

У Кивы внутри все перевернулось при мысли о завтрашнем испытании, а потом сжалось при осознании, что если она выживет завтра и через две недели, то сможет покинуть Залиндов. Вместе с Типпом и Тильдой.

Но без Джарена и Наари. И без Мота.

При мысли о старике Кива перевела взгляд на лабораторный стол, где стояла маленькая склянка с молочно-белой жидкостью, которую бывший аптекарь принес сегодня днем. Всю неделю он захаживал в медицинский сад Кивы, бормоча себе что-то под нос. Сегодня он наконец-то вручил ей свое зелье и сказал:

– Выпей его завтра с утречка. Только не спрашивай, что в нем – уверяю, ты знать не хочешь. Только нос сперва заткни, а то ж не проглотишь.

– Мне бы все же хотелось, чтобы ты рассказал побольше, – Кива смерила склянку подозрительным взглядом.

– Частенько люди тонут от паники или усталости, значит, верно, на то расчет и будет, – пустился в объяснения Мот. – Вот кинут тебя в подземный водоем и скажут «переплыви» – ты ведь плавать умеешь, да? – так это варево телу твоему поможет. Продержишься дольше, без спазмов и судорог. Я пытался туда и для спокойствия что-нить добавить, но, э, ингредиенты худо смешались. Так что будь добра, с эмоциями своими как-нить сама справляйся.

Пожелав ей удачи, Мот сообщил, что начнет думать о средствах для Ордалии землей. Кива была благодарна ему за то, что он верил в нее, но к тому моменту, когда он на прощание помахал ей рукой, она уже слегка задыхалась от тревоги.

Тяжело будет оставить Мота в тюрьме, переживи Кива все четыре Ордалии. Однако ни для него, ни для Джарена она совершенно ничего не могла сделать. В отличие от Типпа и Тильды, жизни которых зависели от ее, пусть даже они об этом и не догадывались.

– Конечно, она мне небезразлична, – ответила Кива Типпу сквозь все тревожные мысли. – Я рада, что и тебе тоже.

Типп кивнул.

– Это п-правда! Когда куда-нибудь уходишь, можешь с-смело оставлять на меня все заботы о Тильде. Я за ней ухаживаю не хуже тебя!

– Спорим, даже лучше? – Кива поправила его непоседливую рыжую челку. – Уверена, ты ее любимчик. Точно тебе говорю.

Типп заулыбался.

– Ну, н-не хотелось бы себя нахваливать…

Кива рассмеялась и снова повернулась к образцам. В тоннели она так и не вернулась: была еще надежда, что после сна Тильда снова очнется с ясным умом, однако та, как и ожидалась, снова впала в беспамятство. Ожидание Кива скрасила опытами. В обычных обстоятельствах она бы отложила это дело на следующий день, но там ее уже ждала Ордалия, и тратить время попусту не хотелось.

Впрочем, с утра, прямо перед Ордалией, Кива собиралась зайти с Наари в тоннели. Времени у них будет немного: вернуться следовало до того, как за ней явятся, однако Кива полагала, что как-нибудь они внутрь да проберутся.

Но наутро все планы нарушил фургон с новыми заключенными. Поскольку первым делом их отправляли в лазарет, Киве пришлось остаться: надо было всех осмотреть и вырезать метки на ладонях, так что времени на сбор образцов не осталось. Радовало одно: новые заключенные отвлекли Киву, и она, не позабыв выпить вонючее зелье Мота, уже практически не считала минуты до Ордалии.

Всего новых заключенных оказалось четверо: трое мужчин и одна женщина, все разных возрастов и цвета кожи, из разных уголков Вендерола. Все они были здоровы, так что, похоже, везли их не издалека: все-таки до конца зимы оставалось еще почти четыре недели. И все же Кива была удивлена. С начала зимы в Залиндов привезли только Джарена, двух его мертвых спутников и Тильду, а также королевскую свиту к первой Ордалии, но они не в счет: их путешествие прошло значительно приятней, чем поездка заключенных.

Новоприбывших одного за другим запускали в лазарет, где она их осматривала, вырезала метку и отправляла восвояси, как делала годами. Типп носил ей свежую воду и подавал пепел корнеперца, а потом помогал новичкам одеться в тюремную форму.

С Кивой не побоялась заговорить только женщина, пожаловавшаяся, что их чуть не заморозили по пути в тюрьму, потому что все темницы были забиты под завязку. Не успела она договорить, как Кива на нее шикнула: в лазарете в этот день дежурила не Наари, и не она же сообщила о прибытии новых заключенных. Вместо нее у дверей слонялись Мясник и Кость, и их молчание угрозой висело в воздухе, подгоняя Киву.

Наконец она закончила с последним новичком, два ухмыляющихся надзирателя отогнали его к остальным и в кои-то веки покинули лазарет. Теперь новые заключенные не ее проблема. К счастью, сейчас Киву не назначили наставником, как было с Джареном.

Хотя… не так уж и плохо все вышло в тот раз.

– В-вот это было тяжко, – вздохнул Типп, собирая разбросанную одежду в кучу. – Не представляю, к-как ты это делаешь.

– Годы практики. – Подойдя к нему, Кива подняла рубаху одного из мужчин, встряхнула ее и сложила, наморщив нос. Она чуть не пропустила, как из рубахи выпорхнуло что-то маленькое, и едва успела накрыть это ботинком, пока Типп не увидел.

У Кивы перехватило дыхание, но она, стараясь сохранять спокойствие, помогла Типпу сложить оставшиеся вещи.

– Отнесешь их в приемный блок на сортировку? – Кива молилась, чтобы он не услышал дрожи в ее голосе.

– Я м-м-мигом, туда и обратно, – кивнул он. – За тобой скоро п-придут. Я хочу б-быть рядом.

Кива едва вспомнила о том, что до Ордалии осталось всего-ничего. Она задержала дыхание, пока Типп не убежал из помещения, потом быстро огляделась вокруг, проверяя, что помимо Тильды в лазарете никого не осталось. Затем сдвинула ногу и, наклонившись, подняла маленькую бумажку, выпавшую из рубахи мужчины.

Вот оно. Ее семья получила записку, которую Кива отослала через Разза, и наконец сообщила, когда они ее спасут.

Трясущимися пальцами она развернула послание. Там было всего одно слово, написанное торопливым неряшливым почерком ее брата:

Кива нахмурилась, перечитала еще раз. Усомнилась, могла ли она неправильно перевести.

Это было название. Города.

«Окхоллоу».

Если ее зачаточные знания географии соответствовали правде, кажется, Окхоллоу располагался на юге, рядом с Валленией.

Но почему брат…

Кива резко втянула воздух.

Брат писал, где он находится. Где находится ее семья.

Где ей их искать, если она переживет Ордалии и выйдет на свободу.

Это послание наполнило Киву надеждой и теплом. Брат верил, что она преуспеет там, где многие другие погибли.

И все же… надежда растворилась в накрывшем ее опустошении. Третья Ордалия уже сегодня, а они так за ней и не пришли. Она просила их о спасении, а они ответили только это.

«Мы идем».

Ложь.

Сплошная ложь.

Никуда они не идут.

Кива глубоко вдохнула, лишь бы сдержать нахлынувшие на глаза слезы.

Она не могла их винить. Никто никогда еще не прорывался в Залиндов. И никто из него не сбегал. Кива знала, что сделать это невозможно, невозможно о таком даже просить. Но она надеялась… надеялась, что с помощью мятежников…

Неважно.

Теперь все зависело от Кивы. Если она хочет вновь увидеть семью, ей придется выбираться самой. Из записки брата она знала следующее:

Они ждут ее. И хотят, чтобы она к ним присоединилась.

Еще две недели.

Еще две Ордалии.

И тогда она может выйти на свободу.

И тогда она выйдет на свободу.

– Ой, милая, а ты еще тут?

Кива скомкала записку, пнула ее под кушетку и обернулась к зашедшей в лазарет Олише.

– Что ты здесь делаешь? – от избытка чувств Кива охрипла.

Олиша похлопала по мешку у себя на плече, откуда раздался звон стекла.

– Просто зашла запасы пополнить.

Кива моргнула.

– Запасы?

Олиша прошла к лабораторному столу, встала перед ним на колени и открыла переднюю панель. Кива следила за ней, разинув рот. Она и не подозревала, что под деревом скрывается шкаф.

– Запасы, – подтвердила Олиша, достав из мешка пузырек с прозрачной жидкостью и покачав им из стороны в сторону. – Ну знаешь, иммуностимуляторов.

У Кивы внутри все похолодело. На немеющих ногах она подошла к Олише.

– Иммуностимуляторов?..

– Угу, – донесся приглушенный голос Олиши из шкафа, где та расчищала старые пузырьки, чтобы влезли новые. – Жаль, у меня аллергия на родиолу. И у Нергала тоже. Иначе б мы их в себя ведрами вливали.

– А можно… – Кива прочистила горло. – Можно мне взглянуть?

Олиша как раз собиралась поставить новый пузырек внутрь, но вместо этого передала его Киве и потянулась за следующим.

Дрожащей рукой Кива откупорила пузырек и поднесла его к носу. От одного только запаха ее охватил страх, но она заставила себя спокойно произнести:

– Откуда ты их взяла, Олиша?

– Мм? – та была слишком занята.

– Откуда ты взяла эти пузырьки?

– Мне их Нергал дал, милая моя, – ответила Олиша. – Он вместе с другими уже ушел на твою Ордалию, но мои нервы этого не выдержат. Вот я и предложила ему занести пузырьки, раз уж все равно сюда иду. Должен же кто-то за пациентами присматривать, пока тебя нет.

– Нергал… дал тебе… иммуностимуляторы?

Что-то в голосе Кивы заставило Олишу прерваться и поднять глаза.

– Ну да. Но их ему кто-то другой вручил. Мы их всю зиму раздавали, каждому, кто за чем-нибудь к нам в лазарет приходили. Как и ты.

– Как и… что?

Олиша насупила брови.

– Ты же их раздавала, да?

Кива медленно покачала головой. Внутри нее кольцами сворачивался ужас.

Олиша нахмурилась еще сильнее.

– А следовало бы, дорогая моя! Когда по тюрьме ходит такая болезнь, любая помощь будет не лишней. Аллергией на родиолу страдают не все. Уж ты-то первая должна была впихивать это в глотки пациентам. Только не в больных – мы пробовали, им только хуже становится. Но сюда приходят и люди с ранами, с простудами и… и… и здоровые тоже! Мы им иммуностимуляторы и раздавали, чтобы подарить хоть какой-то шанс. И тебе тоже следовало, – Олиша поджала губы. – Ты меня разочаровала, Кива.

Но Кива уже не слушала. Вместо этого в ее голове звучал вчерашний крик Кресты: «Да любой, кто приходит к тебе в лазарет с малейшей болячкой, тут же заболевает! Как ты это объяснишь, лекарь?»

Да поможет им вечный мир.

Кива знала причину болезни.

Олиша была права: в жидкости из пузырька содержалась родиола.

Но Олиша также и ошибалась, потому что родиола была не единственным ингредиентом.

В запахе, все еще щипавшем Киве нос, чувствовался горький миндаль с легким привкусом гниющих фруктов. Пряная родиола хорошо их маскировала – достаточно, чтобы неумелые лекари вроде Олиши и Нергала ничего не заметили, ни о чем не догадались.

Высокая температура, расширенные значки, мигрень, тошнота, диарея, сыпь на животе – обыкновенные симптомы для кишечной инфекции. А еще это побочные эффекты того, что пахло горьким миндалем и гниющими фруктами.

Призрянки.

Которую чаще называли Объятием Смерти.

Иммуностимулятор не был лекарством.

Он был ядом.

Заключенные не подхватывали болезнь. Ее им выдавали.

– Пора.

Кива повернулась от Олиши к двери. От потрясения все ее тело колотила дрожь.

– Где Наари? – с трудом выдавила Кива, увидев, как к ней приближается смотритель Рук.

Тот поднял темную бровь.

– А вы с ней успели сблизиться, я смотрю? Будь осторожна, лекарь.

Кива уставилась на него, перед глазами у нее все плыло от того, что она только что узнала. Она открыла было рот, чтобы сообщить Руку, но потом заметила надзирателей за его спиной: один вошел за смотрителем следом, а остальные встали в дверях, где прекрасно бы ее услышали. Кива вспомнила слова Олиши: «их ему кто-то другой вручил».

Не стоит сознаваться, что она что-то знает, по крайней мере до тех пор, пока Кива не уверится, что ответственного за это человека точно поймают. Олиша и Нергал были не более чем пешками в его игре. Безмозглыми, но все же пешками. Пока этого отравителя не нашли, Киве лучше держать язык за зубами. Нельзя вываливать Руку всю правду, особенно когда их подслушивают. В Залиндове сплетни распускали не только заключенные. Слухи активно плодились и среди надзирателей, а от них нередко доходили и до заключенных.

Действовать надо быстро, но тихо. Залиндов и так уже был пороховой бочкой. Если люди поймут, что болезнь на самом деле не болезнь… что их кто-то сознательно отравил…

– Что это у тебя? – Рук сверлил взглядом пузырек, зажатый в побелевших пальцах Кивы.

Кива призвала на помощь все спокойствие и, отдав яд Олише, сквозь зубы соврала:

– Ничего такого.

Рук прищурил глаза, и в Киве вспыхнула искра надежды. Смотритель видел людей насквозь. Наверняка он распознает ее страх, поймет, что что-то не так, потребует поговорить с ней наедине. Тогда Кива сумеет рассказать ему все без лишних ушей.

Но он промолчал, не заметив ни чувств, ни мыслей Кивы. Только повернулся и знаком велел ей следовать за ним.

– Пойдем. Нам предстоит прогуляться.

– Подождите! – не сдержавшись, крикнула Кива. – Можно с вами быстро поговорить? Наедине?

Рук даже не замедлился.

– Мы опаздываем. Поговорить можем после Ордалии.

– Если ты выживешь, – прыснул надзиратель, зашедший в лазарет следом за смотрителем. Он шагнул к Киве и от души толкнул ее вперед. – Шевелись, лекарь.

– Но…

– Иди давай, а не то мне придется тебе нести. – Он снова ее подтолкнул. – Выбор за тобой.

Кива сжала зубы, но послушно зашагала к двери, молча проклиная Рука за то, что он не заметил ее отчаянной попытки заговорить с ним.

В голове ее кружили мысли. Толкнувший Киву надзиратель, не переставая посмеиваться, догнал смотрителя и пристроился рядом с другими тюремщиками. На тропинке перед лазаретом к ним присоединились еще трое, но Наари среди них не оказалось. Киве неистово хотелось увидеть ее, поделиться новостями, ведь надзирательница, в отличие от смотрителя, наверняка прислушается и придумает, что делать дальше. Люди умирали от яда. Кто-нибудь должен узнать об этом, должен найти человека, стоявшего за убийствами, и предать его правосудию.

Сперва Кива подумала на Кресту. Раз к заключенным каким-то образом попадала ангельская пыль, то и другие средства они наверняка могли добыть. Тем более если речь идет о главе тюремных мятежников. Но… Креста вчера в таком бешенстве набросилась на Киву и заявила, что ее друзья заболевают и умирают. Если бы отравления были ее рук делом, вряд ли бы она стала ставить под угрозу жизни людей, которыми дорожила.

Скорее всего за этим стоял некто другой, кто преследовал иные цели, нежели запугать и настроить людей против друг друга, тем более что Креста и без яда это умела. Но тогда кто…

Смотрителя Рука окликнули, и Кива вынырнула из мыслей, остановившись вместе со всей небольшой процессией. Когда она обернулась, колени у нее чуть не подогнулись от облегчения. К ним приближалась Наари.

– Арелл, – проворчал Рук. – А я все думал, где же вы. Вы знали, что в лазарете сегодня никто не дежурил?

– С утра фургон пришел, – ответила Наари. – Мне сообщили, что за лазаретом присмотрят.

Смотритель поджал губы, но ответ его, похоже, удовлетворил, так как он тут же продолжил путь.

Кива осталась стоять, пока Наари не подтолкнула ее вперед, но даже тогда она старалась держаться как можно дальше от Рука и его свиты.

– Мне нужно с тобой поговорить, – одними уголками губ прошептала Кива.

– Тебе нужно сконцентрироваться, – так же шепотом ответила Наари.

Кива искоса взглянула на надзирательницу. Та была мертвенно-бледна, напряжена и явно чем-то озабочена.

– Это важно, – прошептала Кива. – Это по поводу…

Но затем она замолкла. Что-то не так.

Они держали путь не ко входу в тоннель, не к подземному водоему.

Они шли к воротам из Залиндова.

Все мысли о яде мгновенно вылетели у Кивы из головы, и на их место пришел страх. Она вдруг вспомнила, что сегодня ей предстоит пройти третью Ордалию, которая вполне могла закончиться ее смертью. До этого момента в Киве жила нервная уверенность, что ей придется переплывать водоем, и с энергетическим зельем Мота в венах она как-нибудь справится, но теперь…

Теперь Кива потеряла всякое представление, что происходит.

– Куда мы идем? – прошептала она.

Голос Наари был таким же мрачным, как и ее лицо:

– Не знаю, но мне это не нравится.

Киве тоже все это не нравилось. Но когда они следом за Руком прошли через ворота, мимо ферм и дальше вдоль рельс, Кива начала догадываться, куда они направляются.

Рот ее наполнился слюной. Киве до исступления хотелось поделиться узнанной правдой, так что она потянула Наари за кожаный рукав и прошептала:

– Это яд.

– Что? – переспросила Наари, но затем быстрым жестом велела Киве молчать, так как к ним обернулся Рук.

– Не отставайте, – велел смотритель. – Нас все ждут.

Кива знала, что он имеет в виду всех остальных обитателей Залиндова. Интересно, подумалось ей, Типпа тоже отвели туда вместе с толпой, когда он возвращался в лазарет? Она могла лишь надеяться, что он нашел Мота или Джарена, а не затерялся в море дородных дровосеков или каменоломов. С другой стороны, Кива знала, что Типп может за себя постоять, так что она решила за него не волноваться и все-таки донести свою мысль до Наари.

Однако Рук уже заметил, что они отстали, и замедлился, чтобы идти с ними вровень. Кива взглянула на Наари и не увидела тревоги на ее лице: похоже, надзирательница не поняла, что Кива ей сказала, или же не осознала всю важность этого открытия. Надо найти способ все ей объяснить, да поскорее.

Но потом Рук свернул с основных путей и направился на восток, куда Кива еще никогда в жизни не заходила, и она поняла, что угадала правильно. Сердце у нее камнем ухнуло вниз.

Заброшенная каменоломня.

Затопленная смертельная ловушка.

Идеальное место для Ордалии водой.

Глава двадцать седьмая

Как и перед первыми двумя Ордалиями, стук сердца отдавался у Кивы в ушах. По сравнению с гигантской каменоломней, на которую они с Наари ходили две недели назад, заброшенная была куда уже, зато значительно глубже: рабочие долго ее разрабатывали, прежде чем люминий истощился. Назвать ее глубину наверняка было невозможно: сильные ливни и подземные источники сильно размыли карьер и наполнили его водой.

Кива даже не думала, что третью Ордалию могут провести в карьере: она вообще забыла о его существовании. За что сейчас неистово себя кляла, параллельно размышляя, что ей придется делать и поможет ли теперь зелье Мота.

Смотритель повел Киву на утес, нависший над дном карьера, и где-то на задворках сознания у нее мелькнула мысль: как же тут красиво. Вода с примесью известняка и минералов отливала кристальной бирюзой, а ее поверхность слегка блестела от остатков люминия. В летний денек она бы так и манила окунуться, но сейчас стояла зима, и в отличие от подземного водоема, где из-за тоннельной жары температура держалась на одном уровне, в карьере у выступающих из-под воды камней виднелся лед.

Кива не знала, что хуже: холод или то, что скрывалось под поверхностью воды. Подводные камни, брошенные рабочие инструменты, ядовиты минералы… перечислять опасности можно было до бесконечности.

– Шевелись, – Рук махнул рукой, чтобы Кива следовала за ним по каменистой тропинке. – Нам осталось пройти еще немного.

Кива старалась не смотреть наверх, на три с лишним тысячи заключенных, сгрудившихся по краям каменоломни и в ожидании вглядывающихся в воду. Предвкушение, витавшее в воздухе, было почти осязаемым, даже плотнее, чем перед Ордалией огнем. Волнение… Гнев… Отвращение… Зависть… Надежда… Их эмоции опьяняли, и похоже, надзиратели тоже это чувствовали, потому что те тюремщики, что стояли в толпе, крепко сжимали оружие.

«Опасно, – предостерегающе завопил разум Кивы. – Опасно!»

Но у нее не было времени раздумывать о зрителях, тем более что от ужаса Киву уже начало трясти. Она знала лишь, что Джарен, Типп и Мот где-то там, в толпе, изо всех сил желают ей выжить. И возможно, волнуются даже больше нее, потому что они вынуждены смотреть, но повлиять никак не могут.

Где-то на полпути ко дну каменоломни Рук остановился. Они стояли на отвесном утесе, в пятнадцати или даже тридцати метрах над водой – из-за отрезвляющей бирюзы и ее зеркального спокойствия сказать точно было сложно.

– Кива Меридан! – Громкий голос Рука, эхом отразившись от каменных стен, вознесся вверх, к застывшим в ожидании заключенным и надзирателям. – Сегодня ты предстанешь перед третьим испытанием – Ордалией водой. Твое последнее слово?

Неужели Киву так и будут перед каждой Ордалией об этом спрашивать? Что она, по их мнению, должна сказать?

Но потом она вспомнила, что действительно хотела что-то сказать, и взглядом попыталась подать знак Наари. В ответ надзирательница почти незаметно пожала плечами, не понимая, о чем речь.

Время было на исходе. Кива повернулась к Руку и покачала головой, лихорадочно соображая, как бы ей урвать буквально пару секунд наедине с Наари перед Ордалией.

Рук даже не обратил внимания на то, что мысли Кивы заняты совсем другим, и перешел к объяснению задания:

– Обычный человек способен провести без дыхания под водой до двух минут.

Кива застыла, но Рук еще не закончил.

– Рекорд – полчаса. – Помолчав мгновение, смотритель продолжил: – Но это привело к необратимым осложнениям, от которых человек позже умер.

Так долго лишать мозг кислорода… Удивительно, что рекордсмен вообще уцелел и тем более дожил до каких-то осложнений.

– Мы приняли этот факт во внимание, – продолжал Рук, – и с учетом температуры воды установили следующее задание для сегодняшней Ордалии. Мы привяжем к тебе груз и спустим в карьер, под воду, на пятнадцать минут. – Смотритель поставил ногу на известняковый валун с привязанным к нему мотком веревки. – По истечении этого времени мы поднимем тебя обратно. Если ты останешься жива, Ордалия будет считаться пройденной.

Кива не упала только потому, что Наари подхватила ее под руку, и боль от ногтей надзирательницы не дала Киве нырнуть в темноту, лихорадочными точками заплясавшую на периферии зрения.

Пятнадцать минут.

Пятнадцать минут.

Когда Кива рисовала в своем воображении испытание в подземном водоеме, она даже не задумывалась, что придется задерживать дыхание. Она-то считала, что надо будет плыть, а не нырять. И хотя она знала о существовании ныряльщиков, способных долго обходиться без воздуха – взять, к примеру, рыбоводов с берегов Альбри или работников Бассейнов Гризеля – Кива не была одной из них. Большее, чем она могла похвастаться, – это детскими играми в реке, но даже тогда она ныряла не более чем на несколько минут. Достаточно, чтобы переполошить родителей, но в целом ничего серьезного.

Пятнадцать же минут… Невозможно.

Сама себе не веря, Кива вдруг подумала, что, несмотря на все угрозы Рука, не отказалась бы от помощи принцессы Миррин и принца Деверика. Конечно, водной магией Миррин не владела, но она бы сумела как-нибудь помочь. А Деверик… ну, скорее всего он, как и сестра, управлял только стихиями воздуха и огня, но все же. Любая стихийная магия была лучше, чем ничего. Даже зелье Мота оказалось бесполезно: Киве не придется плыть, а значит, не будет ни усталости, ни мышечных судорог. Не помешал бы какой-нибудь эликсир, с помощью которого можно дышать под водой, но такого просто-напросто не существовало.

Кива была бойцом. Однако… в Ордалии водой ей это не поможет.

– Поняла ли ты, что от тебя требуется? – спросил смотритель.

Потеряв дар речи, Кива смогла лишь кивнуть. Она снова заглянула за край утеса. Голова у нее закружилась: спускаться ниже они, по всей видимости, не планировали, а значит, прыгать ей придется отсюда.

– Надзирательница Арелл, не будете ли вы так любезны? – услышала Кива голос Рука.

Сердце подпрыгнуло у нее в груди: Наари разжала пальцы, присела и привязала конец веревки, которым уже был обмотан валун, к лодыжке Кивы. Осознав, что это последний и, возможно, единственный ее шанс, Кива дождалась, пока Рук отдаст приказ одному из надзирателей, наклонилась и прошептала Наари на ухо:

– Это все яд, Наари. Они не больны, их отравили.

Больше ничего объяснить она не успела, ни про Олишу с Нергалом, ни про «иммуностимуляторы», потому что Рук обернулся и недобро прищурился:

– Что тут происходит?

– Я сказала, что мне больно, – соврала Кива. – Она слишком туго завязала веревку.

– Узел и должен быть тугим, – ощетинился Рук. – А не то ты его развяжешь под водой. К тому же как нам тебя вытаскивать, если веревка соскочит?

Кива не ответила. Она смотрела лишь на Наари, в янтарных глазах которой светилось понимание. И страх.

– Точно? – выдохнула Наари, поднимаясь.

Кива метнула взгляд на Рука, затем снова к Наари.

– Да.

– Я же сказал, узел должен быть тугим, – прорычал Рук, не расслышавший их разговора.

Смотритель схватил Киву за плечо и ткнул пальцем в валун. Когда она, тихо закряхтев, подняла массивный камень, Рук взял другой конец веревки и подтолкнул Киву к обрыву. Толпа наверху разом ахнула.

– Не знаю, насколько тут глубоко. – Рук, глядя на воду, почесал коротенькую бородку. – Придется тебе, видимо, самой выяснить. – Он говорил так тихо, что слышала его только Кива, и в голосе его слышался намек на сожаление, но она слишком хорошо знала смотрителя: если он о чем и жалел, так это о потере своего лучшего лекаря. – Самое время задержать дыхание. Готова?

Нет. Кива не была готова. И никогда не будет. Но выбора у нее не было, так что она припомнила все, что когда-либо слышала о легких и контроле дыхания, и начала медленно дышать. Кива знала, что это может понизить ее артериальное давление, что в свою очередь приведет к гипоксическому обмороку, однако если перед погружением она не увеличит объем легких, то так или иначе быстро потеряет сознание. Ради даже малейшего шанса выжить она была готова на все. Если получается у ныряльщиков, то может, выйдет и у нее? Надо было хотя бы верить в успех, а иначе она все равно что сдалась.

– На счет три, – бросил Рук.

Кива сконцентрировалась на дыхании, лишь краем глаза заметив, что Наари встала рядом. Надзирательница слегка дрожала, но от чего – от предстоящего Киве испытания или от открытия насчет яда – Кива не представляла. В ней не осталось места страху, тратить воздух на волнение она тоже не собиралась. Она могла лишь дышать.

– Раз, – начал Рук.

Кива вдохнула. Выдохнула. Вдохнула. Выдохнула.

– Два.

Вот и все.

Втягивая все больше и больше воздуха, Кива наполнила легкие. Диафрагма болела, перед глазами все кружилось.

– Три.

Смотритель толкнул ее в спину. Кива изо всех сил сжала губы, чтобы не выпустить ни глотка пойманного воздуха, каждой клеткой тела ей хотелось кричать, пока она неслась вниз с утеса и…

Плеск!

Прямо в воду.

От неожиданности она выронила валун, подняла руки к лицу, чтобы заткнуть рот и нос, пока ее тянуло все ниже, ниже, ниже. Боль от удара о воду была почти невыносимой, падение с такой высоты чуть не вышибло воздух из легких. Но Кива не поддалась боли и выпустила лишь несколько пузырьков воздуха. Ее утягивало вниз, вглубь карьера, где бирюзовая вода становилась темнее и темнее – солнце в эти пучины уже не проникало.

Уши будто кровоточили, давление острыми клинками вонзалось в мозг. И холод… этот холод.

В первые несколько секунд она не заметила его за адреналином и болью от жесткого падения, за мыслями о дыхании. Но потом первый шок миновал, и на его место пришел другой.

Вода была холодна как лед.

Пятнадцать минут – это слишком долго, слишком глубоко, слишком холодно.

Раздалось глухое эхо, и погружение прекратилось. Валун наконец-то приземлился на дно каменоломни или, может, на удачно расположенный выступ.

Но это не имело никакого значения. Кива все равно оказалась слишком глубоко. Вода вокруг была такой темной, что она не видела ничего, кроме мутных искаженных силуэтов. Вряд ли зрители сверху хоть что-нибудь разглядят сквозь толщи и толщи воды.

Холодно… как она замерзла.

Кива выпустила еще несколько пузырьков. Легкие молили о свежем воздухе. Она обняла себя, пытаясь удержать тепло внутри, но напрасно. Холодная вода пронзала кожу, пронзала кости. Руки и ноги начали неметь: кровь прилила к жизненно-важным органам, сердцу и мозгу. Возможно, зелье Мота и помогало, но недостаточно.

Кива содрогнулась, как от кашля, но с ее губ все равно сорвалось лишь несколько пузырьков воздуха. Она знала, что если выдохнет больше, вдохнуть уже не сможет.

Пятнадцать минут.

Кива не представляла, сколько времени прошло. Сколько времени осталось.

Сколько времени она еще продержится.

Она не чувствовала пальцев на руках. Не чувствовала пальцев на ногах. Ее словно объяло огнем: нервы горели от обжигающего холода.

«Дыши! – кричало ей тело. – ДЫШИ!»

Она не могла.

Не было воздуха.

Не было воздуха.

Кива снова содрогнулась. Удушье начало брать над ней верх. В этот раз она не сумела остановить поток воздуха, рвущийся из легких, не смогла удержаться от такого естественного желания вдохнуть.

Нет.

Нет.

Теперь Кива задыхалась: вместо воздуха ее трахею наполнила вода.

Она задыхалась и кашляла, кашляла и задыхалась, вода наполнила ее легкие, наполнила ее желудок, и от воздуха, который Кива столь бережно хранила, не осталось и следа.

Все немело, руки и ноги казались бессмысленным грузом.

И темнота – она ширилась, разрасталась, пока тело содрогалось, содрогалось, содрогалось.

Пытка, самая настоящая пытка.

А потом все закончилось.

Кива перестала сражаться.

И канула в забытье.

Глава двадцать восьмая

– Дыши, черт тебя побери!

Кива подскочила, изрыгая воду, кашляя, хватая ртом воздух и одновременно с тем пытаясь выгнать жидкость из легких.

– Вот так, пусть выходит. Я с тобой.

От боли и холода Кива не соображала. Ее трясло, она не чувствовала рук и ног, грудная клетка и голова разрывались от боли, легкие и горло горели огнем, ребра саднило.

– Я с тобой, – повторил голос, и Кива наконец узнала его, узнала державшие ее руки.

– Дж-Дж-Джарен? – хотела выговорить она, но губы ее не слушались.

– Я здесь, – он прижал ее крепче к себе. – Ты жива. Жива.

Он повторял это, как молитву, словно сам тому не верил.

Сердце в грудной клетке Кивы стучало как бешеное. Как близка она была к смерти? Обязана ли она Джарену жизнью?

Но потом ей на ум пришли другие вопросы. Почему она сидит в объятиях Джарена? Где Рук? Наари? Остальные надзиратели?

Она с трудом медленно раскрыла глаза – холод, боль и изнурение овладели ее телом. Но когда Кива увидела, где она – они — находятся, новый прилив адреналина заставил ее вздрогнуть.

– Что…

Закончить предложение Кива не смогла. Она не верила своим глазам.

Они все еще находились в карьере.

Под водой.

Валун по-прежнему был привязан к Кивиной лодыжке.

Но… они дышали. Говорили. Не тонули.

Со всех сторон их окружал карман – огромный пузырь размером с человеческий рост. Воздух в пузырь поступал по воздушной трубке, тянущейся над их головами наверх, скорее всего на поверхность.

– Что за…

– Я все объясню, – быстро перебил ее Джарен. – Но сперва нам нужно тебя согреть. А не то впадешь в шок.

Кива не впадет в шок. Она и так уже находилась в шоковом состоянии.

И этот шок только возрос, когда Джарен прижал ее ближе и вокруг них вдруг заплясало пламя.

Тепло, блаженное тепло просочилось в кости Кивы, растапливая ее изнутри.

Она застонала и вцепилась в рубаху Джарена. Тепло его тела и не дающий дыма огонь вернули чувствительность ее рукам, прогнали ледяное небытие.

Но хотя физическая агония отступила, разум Кивы тонул в кошмаре.

– Я н-не понимаю, – прошептала она, все еще дрожа, пусть уже и не так сильно. Она отпустила промокшую рубаху Джарена и отстранилась взглянуть на него.

Однако по его лицу было невозможно сказать, что он чувствует. Вину, страх, обреченность… Все вместе, но крылось в его чертах и что-то еще.

– Я не понимаю, – повторила Кива, оглядывая Джарена, огонь, воздушный карман, темную воду за ним.

– Нет, понимаешь, – тихо ответил он.

Кива покачала головой. Затем покачала еще раз, разбрызгивая капли с мокрых волос.

– Нет, – упрямо отрицала она. – Это же невозможно.

Теперь она дрожала не от холода.

Теперь она дрожала от чего-то совершенно иного.

– Я не мог дать тебе умереть, Кива, – прошептал Джарен, все еще обнимая дрожащую Киву. – Ты пробыла под водой слишком долго. Ты… – Он запнулся. – Когда я до тебя добрался, ты уже не дышала. Мне пришлось возвращать тебя к жизни.

Кива видела, что он говорит правду – и не только по его испуганному взгляду. Она чувствовала это по трепету в своей груди, легких, сердце.

Он вернул ее к жизни.

Но волновало ее это не это.

Их окружал огонь. И воздух. Посреди толщи воды.

Кива облизнула губы:

– Принцесса… принцесса тоже подарила тебе амулет?

Джарен медленно покачал головой.

– Принц? – хриплым шепотом предположила Кива.

Джарен закрыл глаза и снова покачал головой. Таким же хриплым шепотом он ответил:

– Нет.

Одного слова хватило, чтобы Кива все осознала.

У Джарена не было амулета.

Ему не нужен был амулет.

Потому что он мог управлять стихиями.

Ей вспомнился их разговор несколько недель назад, когда Джарен говорил о тех, кому подвластна магия: «Я слышал, что встречаются аномалии. Что среди обычных людей рождаются те, кто владеет магией, прямо как в древние времена».

Аномалия.

Джарен был аномалией.

Поверить невозможно.

– Как…

Джарен выругался, прервавая ее, и задрал голову вверх.

– Время на исходе. – Он встал и поднял Киву за собой. Воздушный карман мигом расширился. – Я очень хотел бы все тебе объяснить, и клянусь, объясню. Но сейчас пообещай никому не рассказывать о том, что тут произошло. Все видели, как я прыгнул с обрыва, но мы слишком глубоко, чтобы они разглядели что-нибудь еще. Никто не должен знать, что я владею магией. Об этом известно только Наари.

– Наари все знает? – ахнула Кива. К сожалению, ее мозг восстанавливался не так быстро, как хотелось бы, и каждое новое открытие давалось ей с трудом.

– Пообещай мне, Кива, – поторопил ее Джарен. – Ты не должна никому говорить о том, кто я. Понимаешь?

Но Кива не успела ничего ему пообещать, потому что веревка у нее на лодыжке натянулась.

– Быстро, вдохни! – велел Джарен, прежде чем развеять защищавшую их магию, чем бы она ни была.

В то же мгновение Киву и крепко державшего ее Джарена вновь окружила ледяная вода, но в этот раз их тянуло наверх, к поверхности и на воздух.

Их поднимали так долго, что к тому времени, как Киву перетянули через край утеса, она уже снова дрожала и кашляла. Ей даже не пришлось притворяться, будто ей тяжело дышать, так как легкие искренне возмущались тем, что их вновь лишили кислорода. Джарен, отплевываясь, распластался рядом с ней. Кожа у него посинела от холода, и Кива подозревала, что она выглядит не лучше.

– На ноги, – раздался грубый приказ.

Киву подхватили сзади за рубаху и потащили вперед, пока она не нашла опору. Ноги едва ее держали, но здравый смысл подсказывал: сейчас произойдет нечто страшное.

– Я тебя предупреждал. – Перед ней показался Рук. В его взгляде было ни капли облегчения. Скорее в нем читалось разочарование, будто он надеялся, что наконец-то избавился от Кивы.

Надзиратель, поднявший ее на ноги, держался позади и так крепко сжимал в кулаке ворот ее рубахи, что каждый вдох Кивы сопровождал хрип. Ее замерзшее тело дрожало как в лихорадке. Она бросила взгляд на Джарена и с ужасом обнаружила, что того держит Мясник.

– Я тебя предупреждал, – повторил Рук. Его мрачное лицо заволокли тучи гнева. Он переводил взгляд то на Киву, то на Джарена. – Или я неясно выразился, когда сказал, что не позволю никому вмешиваться в твои Ордалии?

Кива попыталась кивнуть, но вместо этого только закашлялась.

– Она не виновата, – сквозь собственный кашель провозгласил Джарен. – Я сам за ней прыгнул.

Рук, шагнув к Джарену, взял того за руку и прочитал надпись на его металлическом браслете:

– Д24Л103. Ты тут недавно.

– Я здесь уже два месяца, – возразил Джарен. Смотритель пронзил его взглядом, но Джарен только ответил: – За это время можно уяснить, кого стоит спасать.

Его слова запали Киве глубоко в душу и вместе с тем она молилась, чтобы Джарен замолк. Что бы он сейчас ни сказал, это только усугубит их положение. Смотритель ведь действительно ее предупреждал. Он крайне ясно выразился, что в этот раз за любое вмешательство их ждет наказание.

Джарен спас ей жизнь. Будет несправедливо, если взамен он потеряет свою.

– Я его об этом попросила, – выпалила Кива.

Джарен резко повернул к ней голову.

– Нет, Кива, не…

– Он поранился, я ему помогла, и он решил вернуть мне долг. – Ложь быстрым потоком стекала с ее губ. Кива слегка запнулась, краем глаза заметив бледную Наари, с тревогой наблюдавшую за происходящим, но тут же овладела собой и продолжила: – Он рассказывал, что нырял в детстве в озеро возле дома и может надолго задерживать дыхание. Мы договорились, что он спрыгнет спустя некоторое время после меня и будет вдыхать воздух в мои легкие, чтобы я прожила подольше. Это все я виновата, не Джарен. Это была моя идея.

– Кива…

– Довольно! – рявкнул Рук, прерывая Джарена. Он приблизился к Киве, и голос его звучал тихо и угрожающе: – Я защищал тебя как мог, но уберечь тебя от самой себя мне не под силу. У всего есть предел.

Не успела Кива осознать смысл его слов, как смотритель дернул подбородком, глядя на надзирателя позади нее. Ворот Кивиной рубахи тут же отпустили, и на целое мгновение она обрадовалась свободе. Но потом ее затылок пронзила острая боль.

Она еще успела услышать, как Джарен кричит ее имя, прежде чем рухнуть на землю.

Глава двадцать девятая

Когда Кива очнулась, голова у нее гудела, а затылок пронзительно ныл.

Она с трудом открыла глаза. Голова кружилась, и все вокруг казалось темным и размытым. Кива попробовала сесть, но подняться с холодного каменного пола ей удалось лишь с третьей попытки.

– Ох… – простонала она, прижимая руку к голове.

Выровняв дыхание, Кива постаралась восстановить в памяти последние события, чтобы понять, где она оказалась и почему.

И ее тут же захлестнуло волной адреналина.

Ордалия водой.

Она тонула.

Джарен спас ей жизнь.

С помощью магии.

Рук.

А потом – ничто.

Сердце в ее груди заколотилось так тяжело, что у Кивы разболелась голова, но зато прояснился разум, и она сумела пошатываясь встать на ноги и как следует оглядеть комнату, в которой она оказалась. Точнее, тюремную камеру, в которой она оказалась. Совсем маленькую пустую комнатушку с толстыми каменными стенами, металлической дверью и тусклыми люминиевыми фонарями, в свете которых едва ли что можно было разглядеть.

Никогда прежде Кива не бывала в подобной камере. Она перебирала в памяти все, что знала о Залиндове, и в душе ее нарастал ужас. Из всех зданий, где она, как тюремный лекарь, оказывалась хотя бы раз, ей не доводилось переступать порог лишь одного.

Ее поместили в штрафной изолятор.

В Бездну.

Со стороны металлической двери донесся скрежещущий звук, и Кива резко обернулась, пятясь как можно дальше от выхода. Ее пульс участился, руки и ноги отнялись. Если бы ее мочевой пузырь был полон, она бы обмочилась, настолько дико она боялась того, что предстояло увидеть, того, кто скрывался за этой дверью.

Но это оказался не Мясник.

И даже не Кость.

Просто какой-то надзиратель – Кива его видела впервые.

Но она не стала расслабляться, особенно когда надзиратель гаркнул:

– Пошли, лекарь! Тебя хотят видеть.

Шатаясь на подгибающихся ногах, Кива вышла из камеры и последовала за мужчиной по темному каменному коридору. По обе стороны от нее тянулись металлические двери, и из-за некоторых явно доносились стоны и плач. Скрывался ли за одной из них Джарен? Ранен ли он?

В воздухе витал запах страха – крови, пота, рвоты и прочих отходов. К горлу Кивы подкатила желчь, но она сглотнула ее, вдохнула ртом и отрешилась от криков.

– Сюда. – Надзиратель сжал ее плечо, как будто Кива могла сбежать.

Он открыл дверь – на этот раз деревянную – и они вошли внутрь.

Эта комната оказалась больше, чем камера Кивы – в ней спокойно могло находиться сразу несколько человек. Здесь были такие же толстые каменные стены, а пол был слегка скошен к центру, где находился водосток, в который медленно стекала свежая кровь.

Кровь Джарена, привязанного к столбу для порки. Голова его свесилась вниз, а спину покрывали глубокие кровавые раны.

– Нет, – выдохнула Кива. Колени у нее подогнулись, и если бы не железная хватка надзирателя, она бы упала.

При звуке ее голоса Джарен слегка дернулся, словно пытаясь поднять голову, но силы изменили ему.

– Отлично, а вот и ты.

Кива одеревенело повернулась к мужчине с плетью в руках. Бледные глаза Мясника горели садистским удовольствием, пока он с ухмылкой перекатывал в руке кошку-девятихвостку.

– Ты как раз вовремя. Сейчас начнется самое интересное. – Он медленно двинулся к Джарену.

– Нет, пожалуйста! – взмолилась Кива, бросившись вперед.

Но едва она сделала шаг, как приведший ее надзиратель обвил ее рукой за талию и дернул назад.

– Нет-нет-нет, – прошептал он ей на ухо. Изо рта у него пахло тухлой рыбой. – Ты останешься тут. У тебя сегодня лучшее зрительское место.

– Не бойся, лекарь, – обратился к ней Мясник. – Мы просто развлекаемся. Поверь, тебе понравится.

Без всякого предупреждения он отвел назад руку и с силой опустил ее вниз. Кошка-девятихвостка со свистом рассекла воздух… и впилась Джарену в кожу.

Тот вздрогнул всем телом, с губ его сорвался стон, и он повис на столбе, благодаря которому только и держался сейчас на ногах.

Слезы навернулись Киве на глаза и потекли по щекам, когда Мясник снова завел назад руку.

– Не надо! – крикнула она, и голос ее оборвался на середине фразы. – Остановитесь!

Но Мясник ее не слушал.

– Остановитесь! – закричала Кива. Плеть рассекла воздух второй раз. – Остановитесь! Пожалуйста! Хватит!

Она кричала и кричала, но Мясник оставлася глух к ее мольбам и только сильнее хлестал Джарена плетью.

Снова.

И снова.

И снова.

Кива ожесточенно брыкалась в руках надзирателя, пытаясь вырваться, добраться до Джарена. Но все напрасно – надзиратель был слишком силен, держал крепко, и Кива была вынуждена наблюдать, как Мясник истязает Джарена, превращая его кожу в мясистое рваное месиво.

Когда Мясник наконец шагнул назад, Кива рыдала навзрыд, а голос у нее сел от криков.

А затем Мясник обратил взгляд своих бледных глаз к ней.

Кива не испытывала тревоги, пока он подходил к ней – забрызганный кровью Джарена с головы до ног, с влажной плетью в руках. Она испытывала только ярость. И страх. Но не за себя, а за Джарена, которых по-прежнему висел привязанный к столбу и не двигался.

– Он в порядке. Со временем все заживет, – примирительно сообщил Мясник. – Рук сказал сделать так, чтоб он прочувствовал свое наказание, но без серьезных травм.

Мясник выглядел разочарованным. А Кива-то считала, что вызвать еще большее отвращение он у нее не сможет.

Чтобы не смотреть на его красноватое лицо, Кива перевела взгляд на плеть. Кап, кап, кап. Кровь Джарена капала на землю, поднимая в Киве волну тошноты.

Мясник хмыкнул и больно схватил ее за подбородок, чтобы она подняла на него глаза.

– Не бойся, лекарь. Рук велел тебя не трогать. – Лицо Мясника осветила мрачная улыбка. – Решил, что для тебя бо́льшим наказанием будет просто смотреть. – Другой рукой он стер слезу с ее щеки и улыбнулся шире, когда Кива попыталась отшатнуться. Пальцы его крепче сжали ее подбородок. – Похоже, он оказался прав. – Мясник снова хмыкнул и кинул взгляд на надзирателя за спиной Кивы. – Последи пока за ее дружком. Если двинется…

Он передал окровавленную плеть второму надзирателю, и тот с жаром кивнул.

Мясник отпустил подбородок Кивы, но тут же вцепился ей в плечо и развернул к двери. У Кивы не осталось ни сил говорить, ни сил кричать. Не было даже облегчения, что ей не грозит порка, поскольку Рук рассудил верно: для Кивы сущим наказанием было наблюдать за пытками Джарена. Все-таки она полагала своей жизненной целью лечить людей, а не вредить им. А Джарен страдал не только из-за нее, но еще и вместо нее.

– Шевелись, лекарь. – Мясник толкнул ее к двери.

Спотыкаясь, Кива последовала за ним как в тумане, не понимая, что ей делать, что чувствовать. Все, о чем она могла думать, – это о плети, раз за разом опускающейся на спину Джарена.

Недовольный ее медлительностью, Мясник схватил Киву за запястье и потащил следом за собой по каменному коридору. Его рука была влажной, и когда Кива опустила взгляд, к горлу ее подступила тошнота – запястье ее запачкала кровь Джарена.

– Быстрей давай, – прорычал Мясник, ожесточенно дергая ее за собой.

– Куда вы меня ведете? – наконец сумела проскрежетать Кива.

– Ты знала, что существуют разные виды пыток? – спросил он обыденным тоном. – Бывают физические, как сейчас, когда мы с твоим парнем развлекались.

Развлекались. Мясник считает это развлечением.

– Он мне не парень, – хрипло прошептала Кива, хотя хлест плети о плоть Джарена, эхом отдающийся в ее ушах, не желал затихать.

– А бывают психологические, – продолжал Мясник, не обратив никакого внимания на замешательство Кивы. А может, он наоборот им упивался. – Рук велел только физически тебя не трогать. – Сверкнули зубы. – Про все остальное речи не шло.

Он притих, чтобы Кива осознала сказанное, но она была слишком потрясена для страха и могла только оторопело разглядывать кровь на Мяснике – на его руках, ногах, груди, лице.

Так много крови.

Это она, она во всем виновата.

– Вы… – Губы ее не слушались, но она обязана была знать и потому все-таки прохрипела: – Вы его убьете?

Мясник пронзительно рассмеялся:

– О нет.

Кива расслабилась.

– Но он будет мечтать о смерти, когда очнется.

Слезы наполнили глаза Кивы, воображение подкидывало ей сцены одну хуже другой. Они дошли до каменной лестницы, где Мясник потащил ее вниз, потом спустились по еще одной. Здесь было холоднее и хуже пахло, словно все страдания заключенных просочились сквозь землю и теперь призраками бродили внизу.

– Знаешь, почему это место называют Бездной? – поинтересовался Мясник, наконец остановившись перед одной из дверей – толстой, каменной, непробиваемой.

До этого Кива чувствовала лишь пустоту внутри и страх за Джарена, грозивший захлестнуть ее с головой. Но когда она оказалась перед дверью, ее внезапно парализовал страх и за саму себя.

Ответить Мяснику она не успела – тот открыл дверь и толкнул Киву внутрь, в непроглядную темноту.

– Скоро узнаешь.

А потом ее объяла тьма.

Глава тридцатая

Открылась каменная дверь.

Полоска света.

Кива повернулась к ней, и хотя она была настолько ослеплена, что ничего не увидела, она не удержалась от тихого вожделенного вздоха.

Свет.

Хоть какой-нибудь.

Она потянулась к нему, словно могла поймать его кончиками пальцами.

А затем свет пропал.

Так происходило уже шесть раз.

Шесть раз за, казалось, недели.

Месяцы.

Годы.

Кива не знала, как давно ее посадили в темную камеру, в истинную Бездну Залиндова. Мясник был прав: психологические пытки в разы хуже физической боли. Кива потеряла всякое чувство времени, пространства… собственного «я». Не считая шести кратких мгновений, когда на пол перед дверью ставили еду, которую Киве приходилось искать наощупь, она не видела ничего, кроме тьмы. Если бы не эти шесть появлений, она бы подумала, что умерла – все органы чувств у нее словно отключились, и она уже готова была поверить в собственную смерть.

Единственное, что позволяло ей сохранять рассудок – это тихое «кап, кап, кап» в углу комнаты, где грязная вода из водостока стекала в ведро. Сначала у Кивы не было ни малейшего желания оттуда пить, но когда ей в первый раз принесли еду и не дали воды, она поняла, что ждать бесполезно. Если она не хотела умереть от обезвоживания, придется довольствоваться грязной водой.

Как выглядела эта вода, Кива не знала: она ее не видела, лишь слышала, как жидкость медленной струйкой стекает в маленькое ведро. Оттуда приходилось не только пить, но и мыться. Пахла вода мокрой псиной, и когда Кива все-таки заставила себя сделать глоток, ей пришлось заткнуть рот ладонью, потому что вкус оказался не лучше.

Но она не убила и даже не отравила ее.

И пускай вода хоть сто раз неприятно пахла, капанье было неизменным соседом Кивы, единственным, что нарушало окружившее ее ничто.

Капанье и ее собственные мысли.

Последние оказались, пожалуй, худшей пыткой.

Часы, дни, недели, годы – сколько бы Кива ни провела в камере, все это время она перебирала в голове события, приведшие к этой минуте, все дела, что ей еще предстояло сделать, все вопросы, оставшиеся без ответов.

В безопасности ли Джарен? Пытают ли его до сих пор? Жив ли он?

А как же его магия? Он – единственная аномалия или существуют и другие? Почему он оказался в Залиндове, если мог с помощью магии избежать ареста? Какое он вообще преступление совершил?

А Наари? Откуда она знает тайну Джарена? Почему она никому об этом не говорила, даже смотрителю? Может, именно поэтому она так пристально следила за Джареном – боялась, что он попробует сбежать?

И хотя мысли Кивы непрестанно крутились вокруг Джарена, со временем она начала задумываться и о других вещах. Слишком многого она не знала, слишком о многом переживала.

Как там Типп без нее? А Тильда?

Раскрыла ли Наари отравителя? Поняла ли, что Олиша и Нергал всего лишь пешки? Рассказала ли Руку? Нашли ли они противоядие или люди до сих пор умирали?

Придется ли Киве по-прежнему предстать перед последним испытанием, Ордалией землей? Или о ней просто забудут, и она будет вечно гнить в одиночестве? Если да, то что станет с Тильдой? Если она выздоровеет, ее сделают обычной заключенной? Или убьют? А может, ее уже убили? Ее жизни ведь угрожали не только болезнь и надзиратели – другие заключенные тоже представляли опасность. Кива слышала, как противники мятежников шепотом замышляли ее убийство: «пришить бы эту королевишну во сне».

До этого Кива особо не переживала об их угрозах, ведь Тильда была на ее попечении. Но теперь, когда ее посадили под замок… Без Кивы могло случиться все что угодно.

А что Кивина семья? Сообщила ли Креста мятежникам, что Кива в Бездне? Что Тильда умрет, если она не выживет? Знала ли ее семья, что Кива страдала во тьме? Было ли им дело до этого?

Не дай ей умереть.

Мы идем.

Они не выполнили свое обещание, и Кива уже не была уверена, сможет ли она выполнить свои – как данное Тильде, так и данное самой себе.

Зашифрованные посылки давали ей силы жить. Она знала, что ее семья где-то снаружи, и надеялась когда-нибудь с ними воссоединиться. Но теперь Кива боялась, что этого никогда не случится, что она никогда не увидит мир за стенами Залиндова.

За стенами своей камеры.

За этой темнотой.

Снова возникла полоска света, и Кива опять наклонилась к ней. Ей подумалось, что еду принесли совсем недавно и, наверное, она начала сходить с ума, раз совсем потеряла счет времени. Съела ли она свой обед? Она не могла вспомнить его вкус, не могла даже припомнить, тянулась ли она за ним. Но Кива не стала заморачиваться подобными мыслями и повернулась лицом к свету, наслаждаясь этой секундной отрадой, ведь она знала, что всего через мгновение свет снова померкнет.

Но он не померк.

– Хвала вечному миру, ты жива.

Наверное, Кива спит, или же дрожащий свет люминиевого фонаря, осветивший нутро камеры, – это всего лишь галлюцинация, как и вошедший внутрь человек.

– Наари? – скрипучим голосом проговорила Кива. По крайней мере, попыталась. Она не помнила, когда в последний раз произносила хоть слово, и губы ее не слушались.

Надзирательница прикрыла за собой дверь, оставив лишь крошечную щелочку, но в камере все равно стало светло. Кива яростно заморгала, чтобы привыкнуть к свету – слишком долго она не видела ничего, кроме темноты.

– У нас всего несколько минут. – Наари сползла по стенке и села на пол в маленькой комнатушке. – Мне нельзя здесь находиться.

Кива протянула к ней руку, до сих пор не веря, что ей не привиделось, но, нащупав кожу, облегченно застонала.

– Ты настоящая, – прошептала она. – Настоящая.

– Ты ранена? – спросила надзирательница. – Они с тобой что-нибудь делали?

Кива была как в тумане, не верила своим глазам. Но вот она, Наари, прямо перед ней, и она сможет ответить на все вопросы. Поэтому Кива взяла себя в руки.

– Джарен… ты его видела? С ним все хорошо? – спросила Кива вместо ответа.

– Он… идет на поправку, – сообщила Наари.

– На поправку? – Сердце у Кивы подпрыгнуло. – Что с ним сделали?

В свете люминиевого фонаря Кива увидела непонимающий взгляд Наари.

– Он сказал, ты тоже там была. Тебя заставили смотреть.

– Я видела, как Мясник его порол, но это случилось несколько недель назад. Раньше. Когда нас только привели, – Кива сглотнула, вспомнив об этом. – Они… они снова его пытали? Кто-нибудь лечит его раны?

Ей невыносима была мысль, что Джарена снова и снова наказывают за спасение ее жизни.

– Несколько недель? – огорошено переспросила Наари. Но потом она осмотрела маленькую темную камеру, которую освещал только принесенный ей фонарь, и на лице ее мелькнуло понимание. Следом тут же пришла жалость. Очень осторожно, опасливо, даже обеспокоенно она проронила: – Кива, ты здесь сидишь всего лишь шесть дней.

У Кивы как будто выбило весь воздух из легких.

– Шесть…

Шесть дней.

Она сидит взаперти всего лишь шесть дней?

А ощущалось как целая жизнь.

Две жизни.

Неужели действительно прошло так мало времени?

– Ему с каждым днем все лучше, – быстро продолжила Наари, и если она и заметила блеск слез в отчаявшихся глазах Кивы, то не подала виду. – Мне лишь дважды удалось к нему пробраться – за Джареном следят чуть ли не так же пристально, как за тобой. Но я прочистила и обработала его раны, как делала ты. Никаких признаков инфекции я у него не обнаружила, но Типп на всякий случай передал Джарену пожевать лепестки ольхоцвета. Сказал, что вместе с соком баллико они уберегут его от заражения крови.

– Хорошо, – собственный голос показался Киве каким-то чужим, глухим. – Это хорошо.

Шесть дней.

Поверить невозможно.

Она велела себе собраться. Наари говорила, что у нее всего несколько минут, поэтому надо поскорее узнать, что требовалось.

– С Типпом все хорошо? – спросила Кива, хотя надзирательница всего несколько мгновений назад говорила о нем.

– Все хорошо, – уверила ее Наари. – Он за тебя волнуется, но я за ним приглядываю.

– А с Тильдой?

Наари помедлила с ответом, точно не верила, что Кива тратит время на вопросы о Мятежной королеве, но в конце концов ответила:

– Никаких изменений. – Она прервалась и потом поделилась: – Типп следит за ней как сторожевой пес, даже лазарет почти не покидает. Говорит, что на его месте ты бы также поступила, поэтому он присматривает за ней вместо тебя.

«Ох, Типп».

Киву накрыло волной любви к мальчику. Она очень по нему скучала и мечтала, чтобы хотя бы одна его искорка просочилась в темницу. Ему бы даже люминиевый фонарь не понадобился – Типп бы осветил комнату самим собой.

– А яд? – Кива больше не могла ждать. – Шесть дней… Мне казалось, прошло больше времени, но ты уже что-нибудь выяснила? Я поначалу подумала на Кресту, но вряд ли…

– Это не Креста. – Что-то было не так в голосе Наари. Слишком тихий, слишком безжизненный, слишком эмоциональный. В нем слышались гнев, отрицание… отчаяние.

– Так ты все-таки выяснила? – допытывалась Кива, потому что, несмотря на странный тон Наари, сама новость о завершении расследования не могла не радовать.

– После каменоломни, – начала Наари тем же недовольным голосом, – Олиша, зная о нашей дружбе, подошла ко мне. Она очень на тебя сердилась, сообщила, что ты пренебрегаешь своими лекарскими обязанностями. Потом она рассказала мне о пузырьках, которые они с Нергалом раздавали, и мне не составило труда догадаться, что на самом деле в них крылось. – Наари покачала головой. – Поверить не могу, что они это делали прямо у нас под носом.

– Мы никак не могли узнать, – успокоила ее Кива, хотя сама она злилась на себя не меньше.

– Я поговорила со смотрителем Руком, – продолжила Наари. Она заерзала, обхватила себя руками. Кива никогда еще не видела Наари такой разбитой. – Рассказала ему все: про твои опыты, про отсутствие каких-либо результатов. Потом доложила ему про то, что ты сказала в каменоломне, и про так называемые иммуностимуляторы.

Кива ждала, но Наари умолкла, и ей пришлось подтолкнуть надзирательницу:

– И?

Наари глубоко вдохнула.

– И он уже о них знал.

Желудок Кивы ухнул вниз. Она неверяще покачала головой.

– Нет, не знал, – хрипло ответила она.

Она вспомнила, как перед Ордалией водой смотритель увидел пузырек у нее в руке. Как он посмотрел ей в глаза и спросил, что это.

Но потом… он прищурился, когда она ответила ему, и отказал Киве в просьбе поговорить наедине. Если он действительно знал…

– Но тогда почему он ничего не сказал? – удивилась Кива.

Наари сидела молча, не глядя на нее.

– Мы столько времени потратили! – продолжала Кива. – Если он знал о пузырьках, почему не сказал, чтобы мы как дураки не бегали и не искали источник болезни? Ты бы могла найти отравителя, а я бы работала над лекарством! Мы бы столько успели сделать! Стольким людям не пришлось бы умирать!

Кива кипела от негодования. Будь в ее камере место, она бы встала и принялась ходить. О чем только смотритель Рук думал? Почему он ничего ей не сказал? Как долго он знал? После Ордалии огнем он пожелал ей удачи. Сказал, что от нее зависит множество жизней. Знал ли он тогда? Или просто каждый раз смеялся над ее неудачами?

«Нечто подобное уже случалось много лет назад, когда я только стал смотрителем. Ты вряд ли помнишь, ты была еще совсем маленькой…»

– Я не понимаю, – запричитала Кива, вспомнив, как Рук рассказывал, что уже сталкивался с этой болезнью – этим ядом – много лет назад. – Зачем он хранил это в тайне, если мог помочь? Ему ведь тоже грозила опасность. Всем грозила.

Но потом Кива осознала, что это было не так.

Ни один надзиратель не заболел.

Внутри у нее странно закололо, точно она приблизилась к пониманию того, о чем не сможет потом забыть.

«Нечто подобное уже случалось много лет назад, когда я только стал смотрителем».

Наари избегала ее взгляда. Странное ощущение внутри переросло в невыразимый ужас, от которого внутренности Кивы завязались узлом.

– Наари? – непроизвольно тихо позвала Кива, будто подсознательно она не хотела спрашивать, не хотела знать.

Наконец надзирательница подняла взгляд. В глазах ее по-прежнему свирепствовали гнев, отрицание, отчаяние. Но было в них и нечто еще: беспомощность.

– Клянусь, я не знала, – прошептала Наари хриплым голосом, таким непохожим на ее собственный. – Если бы я знала, я бы что-нибудь сказала, что-нибудь сделала. Я бы остановила происходящее.

– Остановила что? – настаивала Кива, боясь услышать то, что и так уже знала.

«Нечто подобное уже случалось много лет назад, когда я только стал смотрителем».

Наари сглотнула ком в горле.

– Весной ожидалось рекордное количество новых заключенных. Зима выдалась суровой по всему континенту. Преступлений было больше, чем обычно, да еще и мятежи перетекли в другие королевства, и о надвигающейся войне слухи ходили.

Киве показалось, что она что-то упустила:

– И?

Наари глядела ей в глаза, и в ее взгляде читался ужас перед тем, что она собиралась сейчас открыть.

– В Залиндове и без того уже места нет. Поэтому Рук решил принять меры по… контролю численности населения.

Контроль численности населения.

Эти слова эхом отдались в голове Кивы, подтверждая ее худшие опасения.

Заключенных отравили.

Нет, не просто отравили. Их казнили.

Намеренно.

И сделали это верхи. Сам смотритель Рук.

«Нечто подобное уже случалось много лет назад, когда я только стал смотрителем».

Он убивал заключенных сейчас, прямо как раньше.

Девять лет назад.

Это смотритель Рук убил ее отца.

Киву как будто ударили под дых, а затем истоптали, чтобы она точно больше не встала.

Поэтому ее заперли в Бездне? Не только из-за вмешательства Джарена в Ордалию, но и потому что Рук после стычки с Наари осознал, что Кива может найти противоядие и разрушить его планы? Или он решил избавиться от Кивы еще раньше, когда увидел в ее руках пузырек, а произошедшее в каменоломне лишь дало ему предлог запереть ее, пока она не успела ему помешать?

Неожиданно ясно Кива вдруг поняла. Рук никогда не стремился защитить ее – он лишь хотел держать под боком свою послушную марионетку. Чтобы, когда она перестанет его слушаться…

Рук не отвечал ни перед одним королевством и вместе с тем отвечал перед всеми. Но если никто не узнает, чем он занимается, если молва не выйдет за стены Залиндова, единственной, кто представляет для него опасность, будет Кива. И поэтому он сослал ее в Бездну вместе со всей надеждой на противоядие.

Не так ли он поступил с ее отцом? Узнал ли Фаран Меридан правду почти десять лет назад? Кива предполагала, что его унесла болезнь, но сейчас ей подумалось, что, возможно, он узнал о коварстве Рука и поплатился за это жизнью.

Огонь запульсировал в ее венах, она задрожала.

– Но это не самое худшее.

Кива не знала, что может быть еще хуже.

– Мы с ним в лазарете разговаривали, – объяснила Наари. – Он пришел проверить Тильду, хотел, чтобы мы доложили о ее состоянии. Явно надеялся вызнать у нее что-нибудь о мятежниках, пока еще есть возможность. – Надзирательница повертела в руках фонарь, но потом остановилась и сцепила пальцы. – Типп ухаживал за карантинными пациентами, Олиши и Нергала не было. Я думала, мы одни. – Она замолкла. – Я не знала, что Креста привела очередного больного каменолома, спряталась и все подслушала.

Да поможет им вечный мир.

Если Креста все знает…

– Когда начали расползаться слухи, было уже поздно, – сказала Наари. – Теперь уже ничего не поделать. Заключенные знают, что их травили, знают, кто это сделал, и знают, что это происходит до сих пор, потому что Руку плевать, что его разоблачили. Его план не изменился. Пока за пределами Залиндова никто ничего не знает, он в безопасности.

В безопасности. Пока все остальные – в опасности.

– Заключенные перепуганы до смерти. И разъярены. Я никогда их еще такими не видела. Мятежники сплотились с противниками мятежей. Надзиратели пока силой их усмиряют, но их несколько сотен, а заключенных – три тысячи. Я почти уверена, что без жестокого кровопролития не обойдется.

Киву затрясло уже сильнее. Она с легкостью могла представить, что произойдет. За то время, что она провела в Залиндове, случалось немало бунтов – каждый по-своему страшный, однако по-настоящему жутких, где погибло несколько десятков, а то и сотен человек, было всего два. И после обоих бунтов и последовавших за ними массовыми казнями Кива много месяцев не могла спокойно спать из-за кошмаров, подскакивала от малейшего звука.

Заключенные всегда проигрывали. Может, они и превосходили надзирателей числом, но были слабы, плохо питались и сильно уставали, в то время как надзиратели обладали железным здоровьем и смертельным оружием, да еще и могли отстреливаться со сторожевых башен и стен.

Бунты превращали Залиндов в бойню и не приносили ничего, кроме опустошения.

– Как только я об этом узнала, я съездила в Васкин и отправила послание королю Стеллану и королеве Ариане, – заговорила Наари уже тверже, словно пытаясь убедить Киву, что она справится, что она сможет в одиночку все исправить. – Написала о Руке и его яде. Они положат этому конец. Даже для Залиндова это слишком по-варварски. Они подобного не потерпят. А если заключенные перестанут умирать, бунтовщики успокоятся и все вернется на круги своя.

– Какое дело королю с королевой до нас? – Собственный голос доносился до Кивы откуда-то издалека, так ее поглотила безысходность. – Ты же просто тюремная надзирательница. Для них ты никто. Чихать они хотели на твои слова.

Это прозвучало жестоко, и не чувствуй себя Кива так разбито, она бы проявила чуть больше чуткости. Но Наари не обиделась. Скорее она выглядела озадаченной.

– Тюремная надзирательница? – повторила она, нахмурившись. Очень медленно она проговорила: – Мне казалось, ты говорила с Джареном? Там, внизу, в каменоломне?

Мысли Кивы все еще занимали правда о яде и грядущий бунт. Ее снедал страх. Чем для них всех это закончится? Наари была права: Рук поступал по-варварски. Но чтобы вмешались сами правители Эвалона, из-за которых в Залиндове и оказалось так много заключенных? Умеет же Наари выдумать. Даже то, что они прочитают ее послание, было маловероятно.

– Он тебе не сказал?

Голос Наари вернул внимание Кивы к надзирательнице. К ее лицу, на котором так и читалось недоверие.

– Сказал что?

– Ты же видела его магию. – Наари, казалось, растерялась. – Он же с ее помощью тебя спас.

Кива не понимала, в чем проблема. Почему Наари выглядит такой подавленной?

– Ну да, я знаю. – Она обвела рукой камеру. – Нас же из-за этого сюда и посадили.

Не то чтобы Кива жаловалась: все-таки Джарен действительно спас ее от верной смерти. И хотя Бездну Кива решительно ненавидела, она хотя бы была жива. И Джарен тоже.

– Тогда… ты знаешь, кто он, – сбивчиво проговорила Наари, словно это она, а не Кива, чего-то не понимала.

Кива нахмурилась.

– Кто он… – она замолкла. В голове у нее что-то щелкнуло.

«Ты не должна никому говорить о том, кто я».

В каменоломне Джарен взял с нее обещание молчать. Он посчитал, что она его поняла, что Кива сама все осознала. Он не говорил молчать о том, что он мог делать, не просил хранить в тайне его магические способности. Нет, он предостерегал Киву не рассказывать, кто он.

«Ты не должна никому говорить о том, кто я».

Она-то предположила, что он – аномалия. Ждала объяснений, откуда у него магия, которая практически не встречалась среди людей, не принадлежащих к королевским семействам Корентинов и Валлентисов – Корентинов с исцеляющей магией, а Валлентисов с… с…

Со стихийной магией.

Взметнув ладонь ко рту, Кива ахнула.

Какая же она идиотка.

Слепая, глупая идиотка.

«Ты не должна никому говорить о том, кто я».

Джарен не был заключенным – он был Валлентисом.

И не абы каким Валлентисом.

«Ты его, знаешь ли, очень заинтересовала».

Миррин говорила не о замаскированном человеке, под видом принца щеголявшем на виселице, и не о подлеце, который флиртовал с Кивой в лазарете. Она говорила о своем брате, настоящем брате, который был одет в грязную рубаху и стоял в толпе. Том самом брате, который спас Киву от падения и наполнил семейный герб огненной магией, а потом заставил Миррин, свою сестру, передать его Киве.

Потому что он переживал за Киву.

Потому что он не хотел, чтобы она умерла.

Потому что он был в силах спасти ее.

И он спас.

Настоящий принц Деверик – это Джарен.

– Нет! – против воли вырвалось у Кивы.

– Я думала, он тебе сообщил, – тихо сказала Наари. – Думала, ты знаешь.

Кива покачала головой. Снова покачала. И снова, словно могла этим самым стереть из памяти то, что только что узнала.

Джарен был Валлентисом.

Это из-за его семьи брата Кивы убили, из-за них она оказалась оторвана от собственной семьи и потеряла целых десять лет жизни, из-за них ее отец умер от руки убийцы-психопата в этой дыре.

«Вы приговорены к тюремному заключению по подозрению в измене против короны».

Короны – короны Валлентисов.

Короны Джарена.

Он был наследником престола.

Наследным принцем.

И он ей врал.

Много недель подряд.

Слезы заблестели у Кивы на глазах. Наари потянулась к ней, но Кива отпрянула. Лицо надзирательницы искривила гримаса обиды и боли, однако Киву и так раздирали противоречивые чувства, чтобы мучаться еще и угрызениями совести.

– Почему он здесь? – прохрипела она.

Он же принц Эвалона, зачем ему притворяться узником Залиндова? Зачем день за днем рисковать своей жизнью в тоннелях? Почему об этом не знал никто, кроме Наари?

– Я не могу сказать, – ответила надзирательница. Когда Кива открыла рот, чтобы возразить, Наари быстро добавила: – Извини, я принесла клятву. Но он тебе все расскажет. Правда. Он все объяснит, Кива, когда сможет.

– Принесла клятву? – повторила Кива. Перед глазами у нее все поплыло, слезы почти сорвались с ресниц. Она вспомнила, с какой уверенностью надзирательница заявила, что король и королева к ней прислушаются. Вспомнила, с каким удивлением Наари несколько недель назад восприняла новость о девушке принцессы Миррин, словно уж она-то должна была знать. – Кто ты? – потребовала ответа Кива.

Наари твердо посмотрела ей в глаза.

– Я Золотой Щит Джарена.

Золотой Щит. Самая высокая честь для стражника. Для королевского стражника.

«Я защищала дорогого мне человека, – ответила Наари на вопрос о том, как она потеряла руку. – Он потом проследил, чтобы обо мне позаботились».

Неудивительно, что у нее такой технологичный протез. Ей его подарил сам наследник престола. На которого она работала. Которого она защищала.

Но ведь Наари появилась в Залиндове за несколько недель до Джарена. Тогда как…

– Его не должно было быть здесь, – ответила Наари на вопросы, так и мелькавшие на лице Кивы. – Должен был приехать другой королевский стражник, Эйдран, а я, чтобы не вызывать подозрений, прибыла за несколько недель до него. Но за несколько часов до тюремного фургона Эйдран сломал ногу, и Джарен… – Наари выругалась. – Больше я не могу рассказать, Кива. Тебе придется подождать. Но все должно было быть иначе. – На лице ее появилась тревога. – Когда в тот первый день ты смыла кровь с лица Джарена и я его узнала… – Она потрясла головой. – В жизни не знала более безрассудного человека. Запрыгнул в фургон с двумя головорезами, которые были готовы поубивать друг друга, и решил поиграть в миротворца. Естественно, этого дурака избили до полусмерти. – Она оскорбленно хмыкнула и пробормотала себе под нос что-то про безмозглых королевичей.

Кива не желала больше слышать ни слова. Когда-то ей было любопытно. По приезде Джарена ее мучал вопрос, почему оба его спутника мертвы, а он покрыт их кровью. Но теперь ее это не интересовало. Она не то что говорить с Джареном не хотела, она теперь даже взглядом его не удостоит. К черту все его объяснения. Все до единого.

– Он не знал о яде, – еще тише сказала Наари. – Клянусь тебе, он пришел не в меньший ужас, когда я несколько дней тому назад рассказала ему о пузырьках и смотрителе. Я тебе не врала. Рук действует по собственному усмотрению, без разрешения Валлентисов. Они остановят его, как только обо всем узнают. Я тебе обещаю.

Теперь яд заботил Киву меньше всего. Все силы она кинула на то, чтобы продышаться от столь вопиющего предательства, сердце у нее в груди одновременно горело и разрывалось на части, а в душе сражались ярость и обида.

Через крошечную щель в двери эхом донесся едва слышный шум, и Наари прошипела очередное ругательство.

– Это мне знак. У надзирателей пересменка, мне нужно уходить.

Она поднялась на ноги, и по каменным стенам заскакали тени от люминиевого фонаря.

Кива встала следом. Несмотря на то, что она только что узнала, она не желала отпускать Наари и вновь оставаться наедине с тьмой.

Киве хотелось ненавидеть надзирательницу, хотелось накричать на нее за то, что все это время она ей врала. Но Наари лишь выполняла данные ей приказы и хранила тайну Джарена… принца Деверика. К Киве она относилась по-доброму, прислушивалась, защищала ее. Она стала ей подругой, которая всегда была рядом и поддерживала – а на Ордалиях даже буквально. Как бы Кива ни хотела, она не могла найти в себе достаточно злобы, чтобы возмущаться поведением Наари, тем более что виноват во всем был наследный принц. Ни на кого другого Кива не могла злиться.

– Понимаю, я слишком много на тебя вывалила, – поспешно произнесла Наари, приглушив свет люминиевого фонаря, словно кто-то мог заметить его из коридора. – Должно быть, голова у тебя сейчас идет кругом, но пожалуйста, выслушай меня. Все будет хорошо. Мы остановим Рука. А Джарен объяснит все остальное. Просто… постарайся не судить предвзято, пока не поговоришь с ним. Ты вправе злиться на него, но пусть злость не встанет на твоем пути к прощению. Он преследовал благие цели.

Наари, конечно, легко говорить, ведь она не знала того, что было известно Киве, не знала о ее семье, ее прошлом. Не могла Кива при всем этом оставаться непредвзятой. Да еще простить его? И речи быть не может.

– И еще кое-что. – Нечто в голосе Наари заставило Киву сжаться, точно в ожидании удара. Еще одного. – Тебе все еще предстоит пройти последнюю Ордалию. Но…

– Но что? – хрипло отозвалась Кива.

– Но до тех пор тебя отсюда не выпустят.

Нет.

До последней Ордалии еще восемь дней. Кива и шесть-то дней в Бездне еле пережила, а уж восемь…

– Если получится, я вернусь, – заверила ее Наари. – В этот раз мне повезло, за сторожившим тебя надзирателем был должок, но я не знаю…

Она умолкла, не желая давать невыполнимых обещаний. Лишь протянула руку сжать плечо Кивы, и в этот раз Кива не отшатнулась: слишком она истосковалась по человеческому теплу.

– Скоро увидимся, – твердо пообещала надзирательница и проскользнула в коридор. Толстая каменная дверь плотно закрылась за ее спиной.

Только когда пропало последнее пятнышко света, Кива уткнулась лицом в колени и погрузилась в море тьмы, оставшись наедине со своим кричащим разумом и раненым сердцем.

СУББОТА

ВОСКРЕСЕНЬЕ

ПОНЕДЕЛЬНИК

ВТОРНИК

СРЕДА

ЧЕТВЕРГ

ПЯТНИЦА

СУББО…

Свет, ослепительный свет ворвался в темноту, поглотившую Киву, казалось, навечно, и ее грубо окрикнули:

– Поднимайся, пора идти!

И она догадалась, что настало время последней Ордалии.

Глава тридцать первая

Кива едва различала предметы вокруг, пока Мясник тащил ее вверх по лестницам и по каменном коридору. Она так привыкла к темноте, что теперь щурилась даже от приглушенного света люминиевых фонарей.

Восемь дней она провела в одиночестве и ни с кем не говорила. Когда Наари ушла, Кива боялась, что не выживет, но понимание, что ее заточение скоро завершится, что в конце концов за ней придут и отведут на Ордалию, облегчило ее долю, пусть и немного. Зная, что очень скоро ей пригодятся силы, Кива не забывала регулярно пить грязную воду и съедать редкие пайки до последней крошки.

Ордалия землей была последним испытанием. Сегодня решится, выживет Кива или умрет, выйдет ли на свободу или ее казнят. То же самое касалось и Тильды, ведь ее жизнь – и смерть – были связаны воедино с судьбой Кивы.

Восемь дней Кива размышляла, с чем ей предстоит столкнуться и чем это может окончиться, полностью отдавая себе отчет в том, что, возможно, последние свои часы она проводит в темной вонючей камере.

Но терзало Киву не только это. Ее разумом овладели мысли о яде, Руке и Джарене. Особенно о Джарене. Со временем Кива сумела принять тот факт, что со смотрителем и его гнусными деяниями она ничего не может поделать – оставалось только верить, что Наари все уладит, как и обещала. Приходилось верить и в то, что Рук, как и предписано законом, отпустит Киву, переживи она последнюю Ордалию, особенно теперь, когда ей столько всего было известно. Рук убил ее отца и сотни невиновных, что сейчас, что девять лет назад. Кива твердо была убеждена: он заплатит за свои преступления, пусть даже сейчас это было не в ее власти.

Но Джарен…

Кива до сих пор не могла смириться с тем, кто он на самом деле, с тем, что он ей врал. И с тем… что он ее спас.

Сколько бы времени она ни провела в той темнице, сколько бы она все это ни обдумывала, Кива так и не смогла разобраться в собственных чувствах. Сумеет ли она отпустить эту злость и обиду? Как бы она ни пыталась забыть, она все еще слышала хлест плети о кожу Джарена, его стоны боли, видела кровь на его спине, на Мяснике, на каменном полу.

Он сделал это ради нее. Наследный принц – Валлентис – рисковал своей жизнью, чтобы спасти ее, и за это оказался на волоске от смерти. Кива не могла просто выбросить это из головы, как бы ей ни хотелось.

Когда Наари только рассказала о его двуличности, Кива не желала видеть Джарена, ее не интересовали его объяснения. Однако первый порыв ярости поутих, и теперь ей наоборот отчаянно хотелось с ним поговорить, выслушать, что он ей скажет. Единственная проблема состояла в том, что из-за Ордалии, где Киву ждала либо неотвратимая смерть, либо свобода, она не знала, когда им еще доведется встретиться.

– Кива Меридан.

Мясник остановил Киву, и та, подняв глаза, увидела, что они пришли к, вероятно, входу в штрафной изолятор. Их окружала горстка надзирателей и смотритель. Именно он провозгласил имя Кивы, глядя на нее так мягко, будто не он был виновен в преждевременной смерти стольких заключенных.

Включая ее отца.

Ненависть обожгла Киву изнутри, но ей хватило ума не бросаться на смотрителя. Сейчас важнее было сохранить силы для Ордалии. Когда-нибудь она еще заставит Рука поплатиться. Но для этого ей нужно сегодня выжить.

Оглядев комнату, Кива отметила, что надзиратели держатся относительно спокойно. Она не знала, радоваться ей или нет. Помимо всего прочего за эти восемь дней Киву не раз посещали беспокойные мысли о том, перешли ли заключенные в наступление, устроили ли бунт. Но если и устроили, то его уже явно подавили. А отравитель – смотритель – очевидно, до сих пор был жив. Наари тоже – она стояла в углу, и, в отличие от других надзирателей, держалась неестественно прямо. При виде нее Кива чуть не расплакалась: она слишком давно не видела дружеского лица.

– Сегодня ты предстанешь перед последним испытанием – Ордалией землей.

Рук поморщился от вони, исходившей от тела Кивы. Она, как могла, помылась грязной водой в камере, но свежей одежды она не видела еще со времен каменоломни. Отчасти Кива возликовала оттого, что Руку стало неприятно находиться рядом с ней, но, с другой стороны, ей поскорее хотелось помыться и переодеться в чистую рубаху.

Твердо глядя ему в глаза, Кива ждала вопроса про последние слова, но того впервые не последовало. Видимо, Рук боялся, что Кива проговорится о яде, или же ему просто-напросто надоело играть по правилам и он хотел побыстрее закончить с Ордалиями.

– Учитывая характер сегодняшнего испытания, зрителей не будет, – продолжал Рук.

Кива приподняла брови. Интересно, испытание действительно не предполагает зрителей или же дела в тюрьме настолько плохи, что Рук боится собирать заключенных в одном месте? Кива остановилась на последнем варианте: все-таки остальные Ордалии смотритель намеренно разыгрывал спектакль. С другой стороны, Кива две недели ломала мозг, в чем же будет состоять Ордалия землей, и придумала такое количество возможных заданий, что найти единственное верное было невозможно. В конце концов она сдалась. Все равно она ни разу не угадала. Кива жалела лишь, что у нее не было возможности повидаться с Мотом: вдруг бы он придумал какое-нибудь снадобье, которое могло ей помочь? Но в этой Ордалии Кива поистине осталась одна.

– Если ты сегодня преуспеешь, то, как предписано четвертым правилом Книги Закона, ты будешь помилована и освобождена.

Желудок Кивы совершил сальто.

– Так как ты выступаешь в роли Защитницы подсудимой, Тильда Корентин разделит твое помилование. – Рук замолк и добавил: – Однако если ты погибнешь, подсудимая будет также казнена.

Кива все это прекрасно знала, но от неумолимой категоричности смотрителя у нее по коже пробежали мурашки.

– Как и в предыдущих Ордалиях, ты будешь ограничена по времени, – продолжал Рук. – Один час, ни больше, ни меньше. Если к тому моменту ты не вернешься, Ордалия будет считаться не пройденной, и Мятежную королеву казнят. – Он притих на мгновение. – Если ты выживешь, но вернешься больше, чем через час, то умрешь вслед за Тильдой.

При словах «вернешься» и «выживешь» желудок Кивы совершил обратное сальто. Вечный мир, что же ей уготовили?

– И последнее, – проговорил Рук так, словно до этого он фонтанировал информацией, хотя на самом деле толком ничего не объяснил. – Мы определили наказание заключенному Д24Л103 за вмешательство в ход Ордалии воды.

Кива дернулась, краем глаза заметив, как Наари сделала то же самое, но быстро взяла себя в руки.

– Разве его уже не наказали? – голос Кивы хрипел, так давно она его не использовала.

Она не верила самой себе. Она защищает Джарена – принца Деверика. Но не могла же она забыть о том, что именно из-за нее он и попал в эту передрягу? Не могла забыть о его ранах на спине, о плетке, впивающейся в его кожу, о крови, стекающей в водосток… Если его раны хоть вполовину так плохи, как ей кажется, то вряд ли за две недели он успел выздороветь, даже если Мясник с тех пор его не трогал. Джарен не заслуживал больше страданий.

Но смотритель не разделял ее мнения, потому что несколько секунд спустя в помещение втолкнули Джарена – спотыкающегося, явно мучимого болью. Он и стоять-то толком не мог, даже несмотря на крепкую хватку Кости за его спиной.

– О, как раз вовремя, – поприветствовал их Рук.

Мясник за спиной Кивы хрюкнул. Кажется, он говорил нечто похожее перед тем, как вогнать кошку-девятихвостку в кожу Джарена. Сглотнув и отогнав воспоминание, Кива взглянула в глаза Джарену. Она практически слышала его голос, спрашивающий, все ли с ней в порядке, а на его бледном, искаженном болью лице читались страх и тревога за нее.

Кива оторвала взгляд и обратила лицо к смотрителю. Сердце у нее в груди пульсировало в ожидании его следующих слов.

– Так как Д24Л103 неимоверно хотел присоединиться к тебе в третьей Ордалии, мы решили, что он разделит твою судьбу и в четвертой.

Взгляд Кивы метнулся обратно к Джарену, и несмотря на бурю эмоций, которую она из-за него испытывала, в ее душе зажегся свет надежды. Ей не придется проходить Ордалию одной. Он будет с ней – он и его стихийная магия.

Однако потом Джарен посмотрел на Наари, и Кива перевела взгляд следом. Надзирательница смертельно побледнела: казалось, еще три секунды – и она достанет мечи из ножен и исполосует всех в этой комнате, лишь бы защитить своего подопечного.

Кива уже боялась, что кровопролития не избежать, но тут Джарен слегка качнул головой, и Наари разжала кулаки. Его безмолвный приказ заставил ее поджать губы, но клинки она доставать не стала.

Кива вздохнула с облегчением – хотя, с другой стороны, она бы с удовольствием посмотрела, как Наари разорвет Рука на части – и повернулась обратно к смотрителю.

А тот тем временем медленно расплывался в улыбке, и от дурного предчувствия у Кивы внутри все сжалось. Она была так поглощена наблюдением за Наари с Джареном, что даже не заподозрила подвоха в том, что Джарена отправят вместе с ней в качестве наказания.

Рук не заставил себя долго ждать. Всего четыре слова раскрыли их судьбу:

– Поздравляю, вы умрете вместе.

А затем, второй раз за две недели Киву ударили по голове, и она погрузилась обратно в темноту.

* * *

Как только Кива пришла в себя, она первым делом прижала пальцы к шишке на затылке и поморщилась от боли, сквозь бой барабанов в голове стараясь включить мозг. Хорошо, что она вообще еще способна думать: сотрясения мозга – страшная штука, и даже короткая потеря сознания может нанести мозгу непоправимый ущерб. Киве вообще везло в последнее время, пусть даже ноющая голова и бурлящий от голода желудок с ней бы не согласились.

Сквозь боль и тошноту Кива поднялась на ноги и попыталась осмотреться. Где бы она ни оказалась, вокруг стояла кромешная мгла. В первое мгновение Кива запаниковала, что ослепла из-за травмы головы, затем – что ее кинули обратно в карцер. Однако потом включились остальные органы чувств, и она почувствовала иной запах, иную атмосферу. Воздух здесь не отличался свежестью, но и не был мерзким, как в Бездне. Пахло… влагой. Затхлостью. Землей. И хотя тепла Кива особо не ощущала, здесь ее не пронизывал холод, как последние две недели. И чувствовалась определенная сырость.

Она вытянула покрывшиеся мурашками руки, чтобы ощупать пространство вокруг – может, это позволит ей понять, куда ее бросили, или хотя бы развеет зародившиеся у нее в душе дурные предчувствия. Размахивая руками, Кива медленно двинулась вперед, но не успела сделать и двух шагов, как споткнулась и вслепую упала.

Она приземлилась не на землю.

Она приземлилась на что-то твердое и одновременно мягкое.

Что-то, что застонало под ней и задвигалось.

Кива уже знала, что это.

Кто это.

Она поспешно выпуталась из Джарена в темноте и отползла назад, ненароком толкнув его локтем, отчего тот снова застонал.

– Извини! – Меньше всего на свете ей сейчас хотелось перед ним извиняться, но слово вырвалось машинально.

– Кива? – отозвался Джарен хрипло: он тоже слишком давно ничего не говорил. – Это ты?

Ей хотелось ядовито спросить, кто бы это еще мог быть, но она придержала язык и ответила лишь:

– Да, это я.

Раздался еще один тихий стон, и, судя по шороху, Джарен сел.

– Голова как будто на две части раскалывается, – пожаловался он.

Кива не стала сообщать, что она чувствует себя точно так же. Она вообще не знала, что ему говорить.

– Погоди, – продолжал Джарен. – Дай-ка я…

Кива отпрянула и закрыла лицо, когда рядом вспыхнуло пламя и парящий огненный шар осветил пространство вокруг. С непривычки глаза у нее заслезились, но потом она все же сумела осмотреться, и ее худшие опасения подтвердились.

– Мы в тоннелях, – почти что недоуменно озвучил ее мысли Джарен, оглядываясь вокруг.

Кива окинула его взглядом, и ей показалось, будто она видит его впервые. Принц, замаскированный заключенным, в тех же одеждах, что и две недели назад, но теперь запятнанных кровью. Его кровью. Если бы Кива не знала, кто он на самом деле, если бы не видела доказательство, висящее в воздухе прямо перед ней, она бы в жизни не поверила, что он принц.

– Кива, ты меня слышала? – Джарен повернулся к ней, и что-то в ее взгляде заставило его застыть.

– Ты должен был мне сказать.

Эти пять слов вырвались откуда-то из глубины ее души. Откуда-то, где последние восемь дней копилась обида от предательства. Откуда-то, где последние десять лет переплетались ее боль и одиночество.

– Кива…

– Ты должен был мне сказать! – повторила Кива, вскочив. Она не собиралась вести этот разговор, сидя на земле.

Джарен с трудом поднялся за ней следом: сначала встал на колени, и только затем уже на ноги. Скулы его свело от боли, а лицо стало призрачно-бледным. Но Кива, заглушив кричащие лекарские инстинкты и дав волю гневу, даже не потянулась ему помочь.

– Я пытался сказать, – пропыхтел Джарен, прижимая руку к животу. Одним плечом он прислонился к известняковой стене, чтобы собраться с силами и не упасть. – В саду, перед тем как мы нашли Типпа. Я хотел тебе тогда все объяснить.

– До или после того, как собирался меня поцеловать? – резко спросила Кива. Она помнила все как наяву: лицо Джарена всего в нескольких сантиметрах от ее, шепот его дыхания на ее губах. Кива отбросила это воспоминание, отказываясь признавать всколыхнувшиеся в ней чувства.

– До, – Джарен говорил с ней мягко, успокаивая ее, как дикое животное. – Я уже некоторое время собирался тебе во всем признаться, но все не находил нужного момента. Я бы не дал нашим отношениям зайти дальше, пока ты ничего не знаешь.

– У тебя было девять недель, Джарен! – крикнула Кива, хотя последние две недели они оба провели в раздельных карцерах. – Да и с той ночи в саду до каменоломни тоже немало дней прошло. Ты же в любой момент мог мне все рассказать. Ты в любой момент должен был мне все рассказать.

– И что бы я тебе сказал? – На смену спокойствию Джарена пришел гнев. – «Кстати, я все это время тебе врал. Пожалуйста, не ненавидь меня за это»? Ага, конечно, а ты бы взяла и не обиделась.

– Естественно, я бы обиделась! – воскликнула Кива так громко, что по тоннелю пробежало эхо.

Где-то на задворках ее сознания мелькала мысль, что надо сосредоточиться на Ордалии землей, выяснить, где они и как выбраться на поверхность, пока не закончился данный им час. Но в Киве кипело столько эмоций, что она не могла думать ни о чем, кроме стоящего перед ней человека. Стоящего перед ней принца.

– Я не знаю, что мне сказать, чтобы все исправить. – Джарен провел свободной рукой по волосам.

– Можешь рассказать, почему ты это сделал! – Голос у Кивы дрогнул.

Его лицо смягчилось. Киве был невыносим его взгляд. Словно Джарен понимал, насколько она расстроена.

– Всей правды не знает никто, – тихо произнес он.

Джарен шагнул к ней, но потом слегка согнулся, снова оперся о стену и приложил уже вторую руку к животу. Заметив это, Кива почти что нахмурилась, но прежде чем она успела вызволить наружу своего внутреннего лекаря и спросить, все ли с Джареном хорошо, он продолжил:

– Никто, кроме Наари. – Он на мгновение замолк. – Полагаю, ты в курсе?..

– Что она твой Золотой Щит? – продолжила за него Кива. – О да. Вы оба прямо-таки полны сюрпризов.

Джарену хватило совести изобразить раскаяние, но Киву это не тронуло.

Вдохнув поглубже, а затем поморщившись и побледнев, Джарен признался:

– Я приехал в Залиндов узнать о мятежном движении.

Кива окаменела:

– Что?

– Мы слышали, что Тильду Корентин арестовали, но в Мирравене, а он находится вне нашей юрисдикции, – объяснил Джарен, хотя Кива и без него об этом знала. – Их правящий дом не желал даже обдумать наше предложение о передаче Тильды, хотя им известна история семейств Валлентисов и Корентинов. Они с явным удовольствием чинили нам препятствия, не давали поговорить с ней. Нам оставалось бы только развязать войну.

– «Поговорить с ней», – хрипом отозвалась Кива. – Ты имел в виду «допросить ее».

Джарен посмотрел на нее внимательно, явно взвешивая свои следующие слова.

– Я помню, что ты ей сопереживаешь. Ты говорила.

Да поможет ей вечный мир. Кива действительно сказала наследнику престола и его самому верному стражнику, что понимает мотивы мятежников. Чего уж там, могла бы сразу сказать, что она одна из них, какая разница? За такие признания ее бы мигом отправили в Залиндов, если б она в нем уже не сидела. Ее отца арестовали за меньшую провинность.

– Твои чувства к ним достойны восхищения, – продолжал Джарен, – а доводы логичны.

У Кивы отвисла челюсть. Она быстро ее захлопнула.

– Но ситуацию этим не изменишь. Как я и говорил тем вечером, уже много лет от мятежников слишком много проблем и волнений, а уж в последние месяцы они и вовсе как с цепи сорвались. Восстание в полном разгаре, мятежники как одержимые сеют хаос и смуту не только в Эвалоне, но и за его пределами. И Тильда, как номинальная их глава, вербовала все больше и больше людей и настраивала их против короны Валлентисов. Против моей короны.

У Кивы кровь в жилах застыла. Неудивительно, что Тильда Джарену никогда не нравилась. Они же были кровными врагами.

– Врать не стану, – заметил Джарен, – мне тяжело было слышать, как ты их защищаешь.

– Я их не защищала, – вырвалось у Кивы прежде, чем она успела закрыть рот. – Я просто сказала, что понимаю их. – Она потрясла головой, проясняя мысли. – Ты до сих пор не объяснил, почему ты здесь. Что ты надеялся узнать?

– Я из-за Тильды приехал, – сказал Джарен так, словно это было очевидно. На самом деле, так оно и было, только Кива никак не могла принять и понять эту причину. – Когда Мирравен наконец согласился сослать ее в Залиндов, я придумал, как можно с ней поговорить… ладно, хорошо, допросить ее так, чтобы Мирравен не узнал. Мы не можем сейчас рисковать и развязывать открытую войну. Но вот под прикрытием сблизиться с ней и заставить раскрыть планы… Имело смысл хотя бы попробовать.

– Имело смысл? – изумленно переспросила Кива.

Джарен почесал подбородок и быстро опустил руку обратно на живот.

– Теперь я понимаю, что план был глупый.

– Да что ты говоришь.

– Мы все знали, что это рискованно, – принялся защищаться Джарен. – Но нельзя было упускать такой шанс, тем более что знания Тильды могли сыграть решающую роль для безопасности нашего королевства.

– Погоди-ка, – подняла Кива руку. – Кто такие «мы»?

– О плане знало трое человек. Я должен был лишь наблюдать издалека. Как только мы узнали, куда отправят Тильду, Наари и еще один королевский стражник вызвались проникнуть в тюрьму. Но этот стражник, Эйдран…

– …сломал ногу, – внезапно припомнила Кива слова Наари в Бездне. – И ты поехал вместо него.

Джарен посмотрел на нее искоса.

– Так ты уже знаешь?

– Только это. Ничего больше.

Джарен поразмыслил над ее ответом и продолжил объяснять:

– Мы с сестрой как раз направлялись в зимний дворец в горах Танестра, когда стало известно о поимке Тильды. Я послал родителям письмо, но к их превеликому сожалению единственное, что они могли сделать – это попытаться договориться с Мирравеном о том, чтобы Тильду сослали в Залиндов. Я знал, что на переговоры уйдут недели; за это время мы с Наари и Эйдраном успели бы разработать план, Наари под видом надзирательницы внедрилась бы в тюрьму и оставалось бы лишь дождаться Эйдрана – он должен был приехать позже, затесаться среди других заключенных и как-нибудь найти способ допросить Мятежную королеву.

– Но Эйдран сломал ногу, – вставила Кива.

Джарен кивнул, его лоб заблестел от пота, в глазах сверкнула боль.

– Очень некстати – в тот же день, когда его должны были забрать. Времени на размышления у меня не было, так что я вместо него запрыгнул в фургон из Валлении, когда тот проезжал мимо зимнего дворца. Решил, что приеду в тюрьму, заполучу все нужные ответы и Наари выведет меня наружу, как изначально и планировалось с Эйдраном.

Помолчав мгновение, он признался:

– Однако мы не знали, что Тильда больна. И что ее приговорили к Ордалиям. Об этом мне родители не сообщали. Пришлось поменять стратегию и, соответственно, задержаться. Я переключился на местных мятежников, попробовал втереться им в доверие и вызнать у них хоть что-нибудь. Но я допустил серьезную ошибку в своих суждениях.

– Только одну? – съязвила Кива.

Джарен не обратил внимания на ее тон.

– Я не догадывался, что Креста их глава. А после того, как я встал на твою защиту тем вечером… – Он покачал головой. – Скажем так: сколько бы я ни пытался, подружиться у меня с ними не вышло.

Кива вспомнила тот вечер после потасовки с мятежниками и искаженное лицо Джарена, когда он услышал, что Креста их глава. Кива-то думала, он испугался потенциальных врагов, а оказывается, он хотел с ними подружиться, пусть даже ради своих корыстных целей.

– Похоже, ты серьезно просчитался, – в голосе Кивы не было ни капли сочувствия.

Джарен вздохнул и поморщился от боли, пронзившей его тело.

– Признаю, мой план распадался на глазах, но стратегия-то была верная.

Кива безжизненно на него посмотрела:

– Это та самая стратегия, по которой все считали тебя заключенным, а не принцем?

Джарен скорчил гримасу. Кива впервые вслух назвала его принцем, и титул повис в воздухе между ними.

– Я надеялся, мятежники примут меня за своего. – Джарен чуть-чуть сполз по стене, словно у него не хватало сил даже облокачиваться. – Когда я понял, что Тильда вряд ли что-нибудь расскажет, то решил: возможно, удастся влиться в ряды ее последователей, они мне поверят и раскроют… я не знаю… что-нибудь полезное, что поможет мне.

– Поможет с чем? – Глаза Кивы опять разгневанно вспыхнули. – Поможет тебе удержать твое королевство? Твою корону?

– Да черт с ней, с короной! – воскликнул Джарен с таким жаром, что Кива невольно удивилась. – Плевать мне на нее. Я о них волнуюсь. – Он махнул рукой, но затем снова поморщился и быстро вернул ладонь обратно на живот. – Я волнуюсь лишь о своих людях. Из-за этого восстания сотни страдают и умирают. Мужья, жены, дети. Невинные. Скоро все это перерастет в гражданскую войну. – Глаза Джарена сверкали в свете огня. – И можешь думать что хочешь, но меня в том числе волнуют и жизни мятежников. Потому что нравится им это или нет, но они – тоже мой народ. Пока они называют Эвалон домом, моя семья обязана их защищать. – Пламя в его глазах потускнело, и в голосе послышалась печаль: – Но от самих себя я защитить их не могу.

От слов Джарена, от кусочка сердца, которым он только что с ней поделился, у Кивы закружилась голова. Она так хотела ненавидеть его за то, что он ее обманывал, за то, кем он оказался. Однако…

«Ты вправе злиться на него, но пусть злость не встанет на твоем пути к прощению. Он преследовал благие цели», – промелькнул в голове Кивы упрек Наари.

Кива посмотрела на Джарена, размышляя над своим следующим шагом. Он, не торопя ее, молчаливо ждал ответа.

Это из-за него Кива потеряла семью и попала в Залиндов. Возможно, не из-за него лично, но из-за престола, который он олицетворял.

«Вы приговорены к тюремному заключению по подозрению в измене против короны».

Только вот… Джарен не знал. Она поведала ему о смерти брата и о том, что ее посадили в Залиндов вместе с отцом, но никогда не рассказывала, за что арестовали Фарана Меридана, как его заметили рядом с мятежником на рынке. Она даже не говорила, что Керрина убил королевский стражник, иначе бы Джарен наверняка сразу все понял.

Джарен понятия не имел, что его семья в ответе за все страдания, пришедшиеся на долю Кивы за последние десять лет.

– Я не знаю, что еще тебе сказать, Кива, – наконец произнес Джарен совсем ослабевшим голосом. Силы быстро его покидали. – Я вижу, ты на меня сердишься, но пойми: я пытался спасти других. Я не мог открыть правду, пока не был уверен, что тебе можно доверять. Никто не должен был знать о том, кто я, это бы поставило под угрозу весь план. – Он скорбно покачал головой. – Правда, теперь это неважно. За эти два с лишним месяца я не узнал ничего стоящего. Я потерпел позорный провал.

– Так если ты не узнал ничего полезного, – прохрипела Кива, – и при этом ты не настоящий заключенный, почему же ты не уехал?

Его голубо-золотые глаза смотрели прямо на нее.

– Потому что у меня появилась причина остаться.

Колени у Кивы подогнулись. Не было никаких сомнений, что он имеет в виду.

– Вот ты дурак, – почти что шепотом произнесла она.

Кива ждала, что он закроет глаза, что его лицо исказит обида. Однако вместо этого губы Джарена изогнулись в кривой самоуничижительной улыбке.

– Моя сестра назвала меня точно так же после первой Ордалии. Только, конечно, в куда более крепких выражениях.

Кива припомнила, что от и до благородный – но тупой – план Джарена знали только Наари и травмированный Эйдран.

– Ты даже семье ничего не сказал?

– Миррин и мой двоюродный брат Кэлдон знали, но не все. – Он помолчал прежде, чем продолжить: – Ориел, мой брат, должен был ждать нас с Мирри в зимнем дворце, но в последнюю секунду решил остаться в Валлении. Вместо него приехал Кэл, как раз за несколько дней до того, как Эйдран сломал ногу, так что, когда мне пришлось менять план, Кэл с Мирри оказались рядом. Я, как мог, все им объяснил и взял с них клятву молчать. – Джарен погрузился в воспоминания. – Когда я узнал, что моя семья будет присутствовать на первой Ордалии, я попросил Наари отправить записку Кэлу, умолял его притвориться мной. Мы так уже делали – рост и телосложение у нас одинаковые, а за масками лиц не видно. К тому же у него передо мной должок. – Джарен тихо коротко усмехнулся. – Много должков. Меня часто называют безрассудным, но Кэлдон – настоящее бедствие.

И правда бедствие. Только сейчас Кива поняла, что на виселице в тот день она видела двоюродного брата Джарена, и именно он приходил в лазарет флиртовать с ней. Она-то считала, что это он ее спас. Однако это был не Кэлдон. Кэлдон никогда ее не спасал.

– Меня спас ты, – оцепенело произнесла Кива. Она догадалась об этом еще когда сидела в чреве Бездны, но хотела услышать правду от Джарена. Хотела услышать его признание. – В Ордалиях. Во всех Ордалиях. Начиная с самой первой, воздушной.

Щеки Джарена слегка потемнели – едва заметно в свете огня, но достаточно, чтобы все сразу стало ясно.

– Не мог же я дать тебе умереть, – тихо согласился он. – Мне еще повезло, что Мирри и Кэл вовремя все поняли и прикрыли меня. – Его голос наполнился сожалением: – Я потом так на себя злился. Не за то, что поймал тебя, – быстро добавил он, – а потому что слишком долго решался, и в результате ты слишком жестко приземлилась… – Он умолк, глядя на нее виновато.

«Принц должен был поймать тебя раньше», – заявил ей Джарен после первой Ордалии, и лицо его исказил гнев. Только вот злился он на самого себя, бранил самого себя. Однако Кива едва помнила ту боль, так что сожалеть Джарену, по крайней мере об этом, было незачем.

– А амулет? Его тоже ты заколдовал? – спросил она, заранее уже зная ответ. – Поэтому ты и не переживал за меня перед огненной Ордалией? Потому что знал, что магия – твоя магия – защитит меня?

Джарену явно было неуютно, но он кивнул.

– А потом Ордалия водой… почему, Джарен? Зачем тебе меня спасать?

– Потому что ты хорошая, Кива, – произнес он так, словно все остальное не имело никакого значения. – Я же видел, как ты общаешься с другими заключенными, даже с Крестой, которая из кожи вон лезет, лишь бы тебе насолить. Ты со всеми общаешься одинаково. Черт возьми, да ты даже к Мятежной королеве относишься так же, как и ко всем. Возможно, даже лучше. И я знаю, ты уже объясняла мне почему, но я все равно никогда не смогу этого понять. Однако мне и не нужно. Я ведь вижу, какое у тебя сердце. Ты не заслуживала смерти, а в моих силах было тебя спасти. И я спас.

Кива не могла оставить без внимания значительность его слов. Он вмешался в Ордалии, и не один, не два, а три раза. Снова и снова Джарен спасал ей жизнь.

– Я не знаю, что мне теперь делать, – хрипло призналась Кива.

– Тебе и не надо ничего делать, – отозвался Джарен слабо, сползая все ниже по известняковой стене. – Ты как-то сказала, что миру нужны такие люди, как Типп, потому что здесь он угасает. Так вот я считаю, что к тебе это тоже относится. – Он тихо закончил: – Я ничего от тебя не жду, Кива. Просто хочу, чтобы ты жила. Была свободна. А для этого тебе нужно выжить.

Кива закрыла глаза, всей душой желая, чтобы его слова сбылись. А они могли, ведь до их исполнения было рукой подать. Надо было лишь пройти последнее испытание, и тогда у Кивы будет все, чего ей желал Джарен, все, о чем мечтала она сама.

– Тогда, думаю, надо поскорее найти выход из тоннелей, – сказала Кива, проглатывая слова от избытка эмоций. Она подняла веки и перевела взгляд на темный проход: что-то подсказывало ей, что ее глаза сверкают, переполненные чувствами к Джарену. – Но времени у нас осталось немного. А Рук явно был убежден, что мы здесь умрем.

– Мы запросто уложимся в час, – успокоил ее Джарен. Кива взглянула на него с удивлением, и он добавил: – Руку не стоило отправлять меня с тобой. Он же буквально даровал тебе спасение.

Кива подняла бровь.

– Прозвучало высокомернее, чем я рассчитывал, – Джарен снова зарделся. – Я только имел в виду…

Он смущенно пожал плечами, но этот жест дорого ему стоил. С тяжелым стоном Джарен замолк и опустился по стенке почти до земли.

– Что с тобой? – Кива наконец нашла в себе силы спросить. – Спина болит?

Но она видела, что это не спина, иначе бы он держался не за живот.

– Все хорошо, – тяжело дыша, Джарен попытался подняться обратно. – Мне просто нужна минутка.

Кива шагнула к нему.

– Дай посмотрю.

– Все хорошо, Кива, – повторил он. – Правда, ниче…

– Дай. Посмотрю, – перебила она самым своим строгим лекарским голосом.

Джарен не стал возражать вновь, но осел на землю и прислонился плечом к стене, стараясь не трогать ни спину, ни перед.

– Что случилось? – спросила Кива, на несколько минут забыв о захлестнувшем ее море эмоций, чтобы сосредоточиться.

– Мясник оставил мне подарочек на прощание, – скрепя сердце признался Джарен.

Желудок у Кивы перевернулся. Она встала перед Джареном на колени и медленно и аккуратно потянула за край рубахи. Разум ее боролся с сердцем. Сантиметром за сантиметром, она приоткрыла пояс его штанов, затем торс, и затем в свете огня увидела, что сотворил Мясник.

У нее перехватило дыхание при виде глубоких разноцветных кровоподтеков, и Кива взметнула взгляд на Джарена. Тот неотрывно наблюдал за ней в ожидании вердикта.

«Не думай о нем как о принце, – велела себе Кива, зная, что именно так бы сказал ей отец. – Думай о нем даже не как о Джарене и уж точно не как о Валлентисе. Думай о нем как о пациенте».

– Давай-ка посмотрим, что у нас тут, – со всей возможной беспечностью проговорила она и нежно приложила пальцы к его коже.

Джарен зашипел, и Кива, резко отдернув руку, озабоченно на него посмотрела. Она едва к нему прикоснулась.

– Извини, у тебя просто пальцы холодные, – пристыженно объяснил Джарен. Выглядел он не менее смущенным.

Кива бы рассмеялась, не чувствуй она себя настолько ранимой после всего, что они только что обсудили.

– Не все, знаешь ли, умеют огонь из рук пускать, – съязвила она, но все же потерла ладонями друг о друга, прежде чем снова дотронуться до Джарена.

Как можно осторожнее она надавливала на синяки, чтобы определить, могут ли они чем-нибудь грозить. Вопреки всему Киве не хотелось причинять Джарену боль, и сердце ее сжималось каждый раз, когда она нажимала слишком сильно и у него учащалось дыхание или сжимались мышцы.

Кива понятия не имела, кто из них радовался больше, когда в конце концов она отсела и объявила:

– Несколько трещин в ребрах, но думаю, внутреннего кровотечения нет. Но мы за тобой на всякий случай присмотрим.

– То есть ты не оставишь меня здесь одного умирать?

Он шутил, но в его глазах Кива заметила искру беспокойства. Вряд ли он волновался, что она на самом деле бросит его в подобном состоянии – скорее задавался вопросом, не согласится ли Кива с обиды с его предложением.

Кива не стала его обнадеживать.

– Наклонись вперед. Посмотрю твою спину.

– Все хо…

– Если ты скажешь «все хорошо», я тебя и вправду здесь оставлю.

Джарен мгновенно наклонился, и Кива задрала ему рубаху еще выше. При виде его спины ее сковал лед и вместе с тем внутри разгорелось пламя. Даже после двух недель широкие глубокие раны затянулись лишь частично. То, что натворил Мясник… раны, которые он нанес Джарену…

– Понемногу заживают, – выдавила Кива, пытаясь задушить в себе гнев. И чувство вины. Она провела пальцами по одному из рубцов, и Джарена пробрала дрожь. – Однако, похоже, все еще болят.

– Оно того стоило, – тихо произнес Джарен, отчего сердце Кивы подпрыгнуло. Прочистив горло, Джарен добавил: – Но да, ощущения от них не самые приятные. Особенно когда ходишь.

Он не стал упоминать о том, что им обоим и так было прекрасно известно: последние побои Мясника только усугубили боль.

Помочь ему Кива никак не могла и уже собиралась опустить рубаху, как вдруг под свежими ранами заметила один из старых шрамов. Чтобы хоть как-нибудь отвлечься от разъедавших ее чувств по поводу новых ран, Кива коснулась пальцем старой. Джарена снова бросило в дрожь, но когда Кива подала голос, он застыл:

– Ты говорил, это сделал кто-то из твоих близких.

Джарен отодвинулся от нее и сам опустил рубаху.

– Забудь, что я говорил.

Забыть?

Забыть?

Он же наследник престола, один из самых охраняемых людей во всем королевстве. А его кто-то избивал. Третировал. И Джарен ей предлагает об этом просто забыть?

– Нет, правда, – твердо уверил Киву Джарен, увидев выражение ее лица. – Давай не будем об этом.

Глаза Киве застила красная пелена.

– «Не будем об этом»? – повторила она. В ней снова закипал гнев. – Ты готов рассказать мне о своей магии, своем титуле, своих тайнах и запретных планах, но не об этом?

Джарен молчал.

Все с нарастающей яростью Кива ткнула ему пальцем в лицо:

– После всего, через что мы с тобой прошли! После Ордалий, после этих богами проклятых отравлений, о которых, как обещала Наари, твоя семья позаботится, после всего этого ты хочешь, чтобы я…

– Хорошо, хорошо! Это была моя мать! – крикнул Джарен.

Его слова эхом пронеслись по тоннелю, и Кива отшатнулась.

Его избивала королева? Эти шрамы у него от руки королевы Арианы?

Огонек вспыхнул, словно откликаясь на душевные муки Джарена.

– Она… это все… – Он прервался, выругался, провел рукой по лицу и поморщился от боли, когда натянулись мышцы у него на животе. Глубоко вдохнув, Джарен попытался заново: – На самом деле это не она. Это все ангельская пыль. У мамы с ней проблемы, она периодически принимает слишком много. И слишком часто. В такие моменты она забывает себя, путается, теряет над собой контроль.

Киву захлестнуло сочувствие, заглушившее ее ярость. Всю ее ярость.

Она не могла поверить собственным ушам, но Джарен, очевидно, не лгал. Это объясняло и его нелюбовь к маковому молоку и любым другим лекарствам, вызывающим привыкание. Он видел, что может произойти, если применять их неправильно. Почувствовал на своей шкуре. Жил со шрамами.

Кива открыла рот, чтобы что-то сказать – хоть что-нибудь, – но Джарен ее опередил:

– Пожалуйста, – отрывисто сказал он, – не смотри на меня так. У тебя такой взгляд, точно ты считаешь меня сломленным.

Но Кива не считала Джарена сломленным. Наоборот, ей подумалось, что он один из сильнейших людей, кого она когда-либо встречала.

И это ее пугало.

– Пойдем, – поднялась она на ноги и протянула ему руку. – Пора идти.

Джарен вылупился на ее пальцы так, словно те могли его укусить.

– Ты ничего не сказала.

– Только что ведь, – не поняла Кива. – Я сказала, что нам пора…

– О моей матери. И шрамах.

Кива посмотрела на него сверху вниз.

– А ты хочешь что-то услышать? – спросила она. – Хочешь, я скажу, что мне жаль, что тебе пришлось через это пройти? Что я и представить не могу, как тебе было тяжело? Что я считаю невероятным то, что ты можешь отделить наркотик от человека и все еще любишь свою мать и готов ее защищать?

Джарен тяжело сглотнул.

Кива поднесла ладонь ближе, и в этот раз Джарен взялся за нее и позволил Киве поднять его на ноги. Он покачнулся от боли, и Кива машинально обхватила его руками, чтобы не упал.

– Я, конечно, могу все это сказать, но думается мне, ты и сам это знаешь. По крайней мере я надеюсь на это. – Она примолкла, но заставила себя закончить: – Еще могу сказать, что если ей до сих пор никто не помог, тебе нужно этим заняться.

Чтобы восстановить равновесие, Джарен обхватил талию Кивы, но как только она договорила и начала отстраняться, он притянул ее обратно и крепко обвил руками.

– Спасибо, – услышала она его огрубевший от волнения голос.

Кива не знала точно, за что он ее благодарит – за отсутствие жалости, которой Джарен так боялся, или за предложение найти матери помощь. В любом случае, сердце у нее чуть ли не выпрыгивало из груди от его близости, от того, как уютно она себя чувствовала в его объятиях, несмотря на бушевавшую в ее душе войну из-за того, что она знала о нем и о себе.

Однако она все же позволила себе насладиться этой слабостью. На целое мгновение Кива растворилась в Джарене, закрыла глаза, обняла его в ответ.

А потом вспомнила о его ранах.

Джарен не издал ни звука боли, но он так крепко ее к себе прижимал, что у Кивы не было сомнений: у него разболелась не только спина, но и треснувшие ребра. Поэтому она мягко выпуталась из его объятий и, взглянув ему в глаза, спросила:

– Лучше?

Джарен смущенно улыбнулся:

– Лучше.

– Хорошо, – Кива небрежно кивнула, словно сердце у нее в груди не колотилось в три раза быстрее положенного. – Так что ты там говорил? Кажется, что Руку не стоило отправлять тебя вниз?

– Ах, точно, – он потер подбородок.

Похоже, Джарену было не по себе, но вряд ли это было как-то связано с их объятиями. Джарен никогда не стеснялся проявлять к ней нежность. С другой стороны, он был принцем. Женщины наверняка падали к его ногам. От одной только мысли об этом Киве стало так неприятно, что она наморщила нос, и Джарен, отвлекшись от того, что собирался сказать, удивился:

– Почему ты так на меня смотришь?

Киве не хотелось признаваться, о чем она думала, так что, быстро поразмыслив, она нашлась с ответом:

– Я только что поняла, что не знаю, как к тебе обращаться. Джарен? Деверик? Что там велит этикет?

На этот раз нос наморщил Джарен.

– Ненавижу, когда меня называют Девериком. Всегда ненавидел. Мое второе имя Джарен, меня так зовут и друзья, и семья. И ты меня тоже так называй, – подчеркнул он.

– Не принц Джарен? – спросила Кива.

– Нет, просто Джарен.

– Тогда «ваше высочество»?

У него вытянулось лицо:

– Точно нет.

– Ваша светлость?

– Я не герцог.

– Ваше превосходительство?

– И не лорд.

– Ваше величество?

– Пожалуйста, хватит.

Кива поверить не могла, что едва сдерживает смех после столь серьезного разговора. Но выражение лица Джарена…

– Ладно, больше не буду, – согласилась она. – Но только потому что не хочу оказаться в тюрьме. – Кива приложила палец к губам. – Ой, погоди-ка.

– А ты смешная, – с каменным лицом сообщил ей Джарен, но глаза его засияли по-новому, и Киву это успокоило. – И чтобы ты знала, я никогда никого в тюрьму не сажал. А после того, как оказался здесь сам… – Он содрогнулся. – И не посажу. По крайней мере до тех пор, пока здесь все серьезно не реорганизуют. Все должно измениться. – Тихо, словно давая обещание самому себе, он проговорил: – Все изменится.

Киве хотелось ему верить. Правда хотелось. Но из сердца тоннелей ему своих добрых намерений не осуществить.

– Давай-ка ты свой захват тюрьмы будешь планировать после того, как мы отсюда выберемся? – предложила она.

– Ты права, – согласился Джарен. – Я собирался рассказать, почему Руку не стоило посылать меня вместе с тобой.

– Я вся внимание, – заверила его Кива. Она заметила, что Джарен снова начал покачиваться, и после недолгих раздумий поднырнула к нему и осторожно обвила рукой его за талию. Кива знала, что Джарену будет больно, но если она не поможет ему идти, вряд ли они выберутся из тоннелей.

– Надеюсь, ты понимаешь, что большую часть сегодняшнего разговора пересказывать никому нельзя, – сообщил он.

– Само собой разумеется, – чуть не закатил глаза Кива.

Некоторое время Джарен молчал, словно сомневался, стоит ли открывать перед ней завесу тайны. Наконец он произнес:

– Я предал твое доверие и надеюсь, сейчас мне удастся его вернуть. Об этом знает всего несколько человек в мире.

Навострив уши, Кива подняла на него взгляд, а Джарен покрепче обхватил ее плечо.

– Миррин на год старше меня, – поведал он. – Она должна была стать наследной принцессой, но затем появился я.

– Первородный сын – первый в очереди на престол, – пробормотала Кива. – Так обычно и бывает.

– На самом деле нет, – возразил Джарен. – Наша прародительница королева Сарана правила одна. В смысле, после того как король Торвин сбежал. Потом она родила дочку, которая взошла на престол после смерти Сараны. Затем у дочери появилась дочь, у той – тоже дочь, и так далее из рода в род. Лишь нескольким принцам посчастливилось родиться первыми и стать королями, но в большинстве своем матери из Валлентисов первыми рожали дочерей.

Лоб Кивы испещрили морщины.

– Тогда почему…

– Собственно, причину и знает всего несколько человек. – Джарен говорил так серьезно, что Кива мигом почувствовала, какое доверие он ей оказывает. Она посмотрела на него, одним только взглядом обещая молчать, а Джарен, отвернувшись, послал парящий огонек вперед, туда, где тоннель разветвлялся на три прохода.

Киву накрыло чувство опустошения. До нее вдруг дошло, что ситуация хуже некуда. Это же Ордалия землей – их кинули под Залиндов, в бесконечный тоннельный лабиринт, который тянулся на километры в разные стороны. Даже надзиратели не до конца в нем ориентировались. Некоторые проходы оканчивались тупиком, другие находились под водой и вели в водоносный горизонт, а по многим другим, казалось, идти можно вечно. Без огня Джарена они бы были слепы. Вероятно, на это Рук и рассчитывал: что они ничего не увидят и им придется пробираться в темноте наощупь, пока их не убьет обезвоживание, усталость или голод.

Неудивительно, что смотритель с такой радостью попрощался с ними. Что за ужасную смерть он им уготовил.

Но несмотря на то, что огонь Джарена рассеивал мрак, из тоннелей он их не выведет. Кива с Джареном до сих пор затеряны в центре лабиринта, все еще не нашли из него выход.

На лбу у Кивы выступил пот: на нее внезапно накатил сильный приступ клаустрофобии. Тоннельные проходы нередко обваливались, за считанные секунды убивая десятки заключенных. Не исключено, что и их с Джареном постигнет та же участь.

– Кива? – Джарен сжал ее плечо.

Она моргнула и снова подняла на него взгляд. На лице Джарена читалось беспокойство. Кива вдруг поняла, что он уже некоторое время что-то ей говорит.

– Извини, что? – спросила Кива, и даже она услышала в своем голосе страх.

Он понимающе кивнул и снова сжал ее плечо, на этот раз чтобы ее успокоить.

– Я просто сказал, что нам в ту сторону. – Свободной рукой он указал на левый проход. – Минут двадцать – и мы окажемся снаружи, и еще куча свободного времени останется.

Кива взглянула на проход, затем снова на Джарена.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую.

– Ты можешь…

Кива умолкла, заметив, что делает Джарен. Он перевел свободную руку вниз, и на глазах Кивы земля дрогнула. Из известняка вылез зеленый стебель, покрывшийся листьями и шипами, а затем на его конце появился бутон, который расцвел в самый прекрасный снегоцвет, который Кива когда-либо видела.

Но это еще не все.

Земля у основания цветка расползлась в разные стороны, образовывая ров, который несколько секунд спустя быстро наполнился водой.

Кива уставилась на цветок. И смотрела, смотрела, смотрела, пока не осознала.

Джарену были подвластны не только воздух и огонь.

Он управлял также землей и водой.

Всеми четырьмя стихиями.

Подобной силой не владел никто, кроме самой королевы Сараны.

– Теперь тебе известны все мои секреты, – тихо признался Джарен. – И именно по этой причине Королевский Совет избрал наследником меня, а не Миррин.

Дыхание Кивы шумом отдавалось у нее в ушах. Она не знала, как осмыслить то, что Джарен ей только что открыл, как осмыслить масштаб этого открытия. Но она чувствовала, как Джарен напрягся, замер в ожидании ее реакции, поэтому Кива заставила себя расслабиться и сказала:

– Так что, налево?

Воздух вырвался из легких Джарена облегченным, почти что неверящим смехом.

– Да, – кивнул он. – Налево.

Словно не удержавшись, он наклонился и поцеловал Киву в висок, безмолвно благодаря за то, что она не стала придавать большого значения тому, что было поистине значимо.

– Двадцать минут, значит? – Кива насколько возможно старалась сохранять спокойствие, хотя внутри нее бушевал вихрь. – Жду не дождусь увидеть лицо Рука, когда он поймет, что мы живы.

– А я жду не дождусь увидеть его лицо, когда ему придется отпустить тебя на волю, – ответил Джарен, пока они медленно шли к подпрыгивающему огоньку.

– И это тоже, – Кива не смогла скрыть удивление в голосе. Пока что из всех Ордалий эта оказалась самой легкой, но только благодаря Джарену. Без него и стихийной магии, позволившей ему унюхать выход, Кива бы нашла в этих тоннелях свою смерть. Наверняка.

Джарен помедлил мгновение, но когда они повернули в левый проход и огонек полетел рядом с ними, с опаской проговорил:

– Тильду освободят вместе с тобой.

Кива догадывалась, почему его это так тревожит. Честно признаться, Киву удивляло, что он спас ее во всех Ордалиях – он ведь осознавал, зная, что спасает заодно и своего смертельного врага. В душе Кивы распустилось странное покалывающее чувство, но она растоптала его. Сейчас не время. Ей еще слишком многое надо обдумать, со слишком многим примириться.

– Она очень больна, Джарен, – ответила Кива. – Мятежная королева она или нет, но для тебя она угрозы не представляет.

– Пока что, – возразил он. – Но если ей станет лучше…

– Вот когда ей станет лучше, тогда и будешь волноваться, – твердо заявила Кива.

Джарена это явно не успокоило, и Кива не могла его винить – все же она понимала, кто он и кто Тильда. Ей в голову пришел компромисс, который позволил бы и вытащить Тильду из Залиндова, и устранить угрозу, которой Джарен так боялся.

– Ты мог бы забрать ее с собой в Валлению, – нехотя предложила Кива. – Умелей ваших королевских лекарей вряд ли кого можно найти. А если она выздоровеет, у тебя появится возможность добиться от нее ответов. Узнаешь, что они с мятежниками планируют, почему она вообще оказалась в Мирравене. Она будет свободна от Залиндова, зато у тебя под стражей.

Кива не помнила, чтобы она когда-либо ненавидела себя так сильно. Но так у Тильды появится шанс на выздоровление – хороший шанс, все-таки королевские лекари славились своими умениями. Единственная проблема заключалась в том, что Мятежная королева окажется в руках врагов.

Но зато она будет жива.

Все остальное Киве было неважно. Она не для того раз за разом рисковала своей жизнью, чтобы Тильда просто умерла.

– Не самая плохая идея, – признал Джарен. – Но даже если не выйдет и она окажется на свободе… – Кива мысленно приготовилась к тому, что он приговорит Тильду к казни прямо здесь и сейчас. – …то важнее всего то, что на свободе окажешься ты. – Джарен погладил плечо Кивы большим пальцем. – А с последствиями потом разберемся.

Если бы Кива не держала на себе большую часть его веса, она бы рухнула замертво. Он бы отпустил Мятежную королеву на волю, лишь бы Кива была свободна? Это… это было…

Вопиюще.

Невероятно.

Его слова с головы до пят окутали Киву теплом.

Но потом в голову ей пришла еще одна мысль, и хотя Кива не хотела испытывать судьбу, она все же спросила:

– Ты ведь принц, да?

Джарен усмехнулся, прислонившись к ней всем телом, когда они повернули в еще один освещенный его пламенем проход.

– Да, мне об этом известно.

– Так вот… – Кива прикусила губу, не зная, как продолжить.

– Мой ответ «да», Кива.

Она обвела Джарена вокруг огромного куска известняка посреди тоннеля, прежде чем уточнить:

– На что ответ?

– Предполагаю, ты хотела спросить меня о судьбе Типпа, – правильно угадал Джарен. – Я ни за что не брошу его тут. Как только тебя выпустят, он тоже мигом окажется на свободе. Я об этом позабочусь.

Слезы навернулись Киве на глаза, и она даже не попыталась их спрятать от Джарена.

– Спасибо, – ответила она, не скрывая своих чувств.

Кива, конечно, уже уточняла этот вопрос с Руком, однако она боялась, что он назло ей не сдержит своего обещания. Теперь же она заручилась поддержкой наследного принца. Типп наконец-то будет свободен.

Джарен мягко ей улыбнулся, а потом принял серьезный вид:

– Я не знаю, ждет ли тебя кто-нибудь снаружи. Вас обоих. Но я думал… вернее, я надеялся… – Примолкнув, он начал заново: – Если хотите, я бы с удовольствием показал вам Валлению. Тебе и Типпу.

Второй раз за несколько минут Кива чуть не навернулась.

Береги себя.

Не дай ей умереть.

Мы идем.

– Ты хочешь, чтобы мы поехали с тобой? – с трудом выдавила она. – В столицу?

– Сначала придется остановиться в зимнем дворце, – сказал Джарен, – недели где-нибудь на две, пока не закончится оттепель, а то путешествовать будет невозможно. Но потом да. В столицу.

– И мы будем жить с тобой в замке?

Джарен кивнул.

– Я думал, что может быть, тебе захочется пройти пару курсов в академии, чтобы отточить мастерство.

Академия лекарей. Кива поверить не могла предложению Джарена, прямо-таки протянутое на блюдечке с золотой каемочкой.

– А Типп примерно одного возраста с Ориелем, – продолжал тот. – Мой братец, конечно, бывает тем еще кошмаром, но сердце у него доброе. Мне кажется, они поладят. К тому же Ориел поможет Типпу с учебой, наверняка ему тоже многое надо наверстать.

Кива уже чуть ли не плакала от мечты, которую обрисовывал ей Джарен. От возможностей, которые она видела перед собой как наяву.

Но… ее семья…

«Мы идем».

Они за ней не пришли, но это же не значит, что она не должна ехать к ним. Брат писал ей, где они сейчас, ясно давая понять, что они ее ждут.

Целых десять лет Кива мечтала с ними воссоединиться. Но теперь, когда у нее все-таки появился шанс…

Кива больше не понимала, чего она хочет. Не было смысла отрицать, что она чувствовала обиду и разочарование за эти десять лет. Они обещали приехать и не приехали, даже когда умер отец. Она была одна, полагалась только на себя, пережила больше кошмаров, чем им снилось.

Однако… они все еще были ее семьей.

Она их любила.

И точно знала, что они любили ее.

– Можешь пока не отвечать, – быстро проговорил Джарен, прервав ход ее мыслей. – Просто… подумай об этом, хорошо?

Кива сумела лишь кивнуть. И когда прихрамывающий Джарен показал ей на правый поворот, она повернула в длинный темный тоннель, не зная, куда он приведет, но точно чувствуя, что за углом ее ждет нечто, что переменит ее жизнь навеки.

Кива оказалась права насчет перемен в своей жизни.

Но она ожидала совсем иного.

Джарен все осознал куда раньше нее – он заметил, что в тоннелях нет рабочих, что заключенные не расширяют проходы и не ищут воду.

Лабиринт был пуст.

А когда магия земли довела их до шахты с лестницами и Кива с Джареном после стольких усилий оказались на поверхности, стало ясно, что Киве придется повременить с торжеством.

Их никто не ждал.

Ни Рук, ни Наари, ни надзиратели.

Только крики.

Глава тридцать вторая

Всего за несколько секунд Кива поняла, что случилось, пока они с Джареном бродили по подземному лабиринту.

Не только по крикам, но и по звукам звенящей о стали сталь, по свисту арбалетных болтов и стрел, по лаю псов… и крови.

Земля Залиндова была запятнана кровью.

Никогда прежде Кива не видела столь ужасного бунта. Даже из куполообразного здания над входом в тоннели она видела, как толпы заключенных сражаются с вооруженными надзирателями – молотки, стамески и кирки против мечей, щитов и луков. Куда бы она ни взглянула, везде сражались люди, а землю усеивали тела: кто-то корчился от боли, кто-то лежал неподвижно. Громче всего кричали те, кто отбивался от собак, чьи острые зубы разрывали кожу и переламывали кости.

Всего за один вдох Киву накрыла паника, на смену которой тут же пришел адреналин. Глянув на Джарена, она выдохнула:

– Типп… Тильда… Мне надо…

– Иди! – перебил он ее, подтолкнув вперед. – Я догоню!

Она уже бежала, когда Джарен крикнул ей вслед:

– Будь осторожна!

Он со своими травмами нагонит ее так быстро, как только сумеет, но вряд ли это будет скоро. А Киве надо добраться до лазарета – к Типпу, к Тильде – и удостовериться, что с ними все хорошо. Она забаррикадирует дверь, запрет их в карантинной зоне, если придется, лишь бы их защитить. Олиша и Нергал смогут о себе позаботиться – наверняка они уже нашли какое-нибудь убежище – но Типп и Тильда… Киве нужно спешить, спешить, спешить.

Раздался свист, и Кива свернула как раз вовремя, чтобы не попасть под стрелу, приземлившуюся прямо к ее ногам. Она споткнулась, ее грудную клетку сковал страх, но она бросилась дальше, через толпу схлестнувшихся заключенных и надзирателей у западной сторожевой башни, ныряя и уклоняясь от ударов, пока не добежала до казарм, где можно было укрыться. Отчаянно хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать шума битвы, заглушить творившуюся вокруг агонию. Почему они это делают? Они же ничего этим не добьются. Как только вспыхнул бунт, смотрителя проводили на вершину стены – так поступали всегда, даже при самых маленьких беспорядках. До него не добраться, разве что заключенные расправятся с каждым надзирателем и заберутся на стену. Руку сверху не грозило ровным счетом ничего, и так будет до тех пор, пока бунт не закончится – а он все это время будет с вершины стены наблюдать, как заключенные падают один за другим.

Вероятно, этого он с самого начала и добивался. Бунт был самым быстрым способом устроить расправу. После сегодняшнего дня смотрителю больше не понадобится яд, и ни у кого не возникнет никаких вопросов. Рук никогда не получит по заслугам, а все бесчисленные смерти спишут на безудержную волну насилия.

Свист еще одной стрелы заставил Киву пригнуться, и та пролетела мимо ее уха, настолько близко, что Кива почувствовала дуновение воздуха. Она испуганно всхлипнула, но звук потонул в невообразимом шуме и криках заключенных с надзирателями.

Кива все еще металась по территории, уворачиваясь от стрел, летящих кинжалов надзирателей и самодельного оружия заключенных. Тут и там она видела валявшихся на земле надзирателей с разбитыми черепами и рваными ранами, из которых торчали инструменты – невидящим взглядом они смотрели в небо.

Но на каждого павшего надзирателя приходилось десять сраженных заключенных. Даже больше. И Кива знала, что в любой момент она может оказаться в их числе. Но все же она бежала, выглядывала Наари, не определившись, хочет ли ее защиты сама или же чтобы она поспешила к Джарену. Не определившись…

БУМ!

Киву сбило с ног, и она закричала, взлетев в воздух и ударившись о холодную твердую землю.

Несколько мгновений она не двигалась, оглушенная. В ушах звенело, звуки бунта слились в бессмысленный далекий шум, перед глазами все то расплывалось, то фокусировалось.

Лежа на животе, Кива повернула голову и увидела, как падает сторожевая башня.

Взрыв. Кто-то устроил взрыв. Они подорвали основание башни, каменный угол развалился, вся конструкция опасно накренилась, а затем сила тяжести взяла верх, и башня рухнула на землю.

Земля содрогнулась. Надзиратели, стрелявшие из луков с безопасной платформы, оказались погребены прямо под ней. Намертво.

– Выкусите, псины!

Сквозь постепенно утихающий звон в ушах Кива услышала крик Мота, а затем увидела, как он победно взмахивает руками.

– С аптекарями шутки плохи! Что б вам неповадно было! – улюлюкал он, прежде чем быстро уковылять в пыльную бурю, которую подняла развалившаяся башня.

Спустя несколько секунд пыль донеслась и до Кивы. Горевшие после бега легкие запротестовали, требуя свежего воздуха, и Кива закашлялась.

«Вставай, – приказала она себе. – Вставай!»

Она нужна Типпу и Тильде. Она не может их подвести. Не может.

Кива решительно приподнялась на ослабевших руках. Голова кружилась. Она чуть было снова не упала, но сумела поймать равновесие и заковыляла вперед. В поднявшейся дымке сложно было что-либо разглядеть, но чем дольше она шла, тем больше оседала вокруг пыль, и вот среди тех, кто сражался за свои жизни, замелькали знакомые лица.

Первой Кива встретила Кресту. Украденными кинжалом и мечом глава мятежников кромсала всех на своем пути. От ее руки пал и Харлоу, надсмотрщик каменоломни, – рухнул на колени с потухшими глазами.

Затем Кива заметила Грендель. Работница крематория кидала в лица надзирателям нечто, похожее на пепел, ослепляя их, а потом ныряла в укрытие – и так повторялось круг за кругом.

Потом Кива увидела Мясника и Кость. Промокшие от крови, они стояли спиной к спине посреди поля и убивали каждого, кто осмеливался к ним сунуться. От их радостных взглядов Киву замутило. Похоже, оба надзиратели от всей души наслаждались происходящим насилием.

«Скорее», – поторопила Кива себя, отворачиваясь. Нельзя сейчас медлить, нельзя попусту тратить время.

Через силу заставляя себя двигаться быстрее, она с трудом переставляла ноги, пока вместо шатких шагов не побежала, не рванула вперед, между дерущихся заключенных и надзирателей, и наконец…

«Вот он!», – увидела она лазарет. С ее губ сорвался облегченный всхлип. Она не верила своему счастью: рядом с лазаретом никто не сражался, и в отличие от центра тюрьмы, где людей было втрое больше, здесь не было практически никого. С еще одним всхлипом Кива полетела к зданию. Она была так близко, так близко, но затем…

Она увидела дверь.

Распахнутую настежь.

Кива споткнулась на неровной земле, замахала руками, чтобы не упасть, и в этот момент прямо над ее головой пролетела стрела и приземлилась туда, где должно было оказаться сердце Кивы, если бы она не замешкалась.

Ужас и потрясение сражались в ее душе за первенство, но она их отмела. У нее и секунды лишней не было, чтобы задуматься о том, как близка она была к смерти. Все мысли Кивы были заняты лишь лазаретом. Легкие горели, мышцы ныли, и каждой частичкой тела она жаждала узнать, увидеть…

Кива влетела сквозь дверной проход и с криком остановилась. Здесь, внутри, она оказалась вдали от непосредственной опасности. Она огляделась. Воздух вышибло у нее из легких, а сердце остановилось при виде того, что сталось с ее целительской обителью.

На полу валялись осколки разбитых пузырьков, крысиный загон был разломан, грызуны сбежали, везде лежали обрывки тканей, вязкие лекарства покрывали все: кушетки, стены, пол. Лазарет был разрушен, однако сам по себе он Киву не интересовал. Ее волновала лишь судьба тех, кто в нем находился.

На подгибающихся ногах Кива подошла к Тильде. Можно было уже не спешить. Она и от дверей все увидела.

Кровь.

Кровь Тильды.

Она была повсюду, насквозь промочила простыни.

А глаза… Слепые глаза Тильды… Они смотрели в потолок – не мигая, не двигаясь, как и сама Тильда.

Словно во сне, словно в кошмаре, Кива положила дрожащие руки на ее грудь, на зияющую рану, которая могла значить лишь одно.

Ничего.

Ни одного удара сердца.

Неподвижна, как сама смерть.

«Не дай ей умереть».

Кива ничем не могла ей помочь.

«Не дай ей умереть».

Она сделала все – все – чтобы Тильда выжила.

«Не дай ей умереть».

По щеке Кивы сбежала слеза, затем другая, а потом колени у нее подогнулись, и Кива рухнула на женщину, не обращая внимания на кровь. Она через столькое прошла, чтобы защитить ее. Кива пережила невозможное, прошла все Ордалии, и все для того, чтобы спасти, освободить Тильду. А теперь…

А теперь она мертва.

– Прости меня, – задыхалась Кива. – Я пыталась. Пыталась!

Лишь дважды в своей жизни ей доводилось испытывать такие муки. Такую душевную боль. Все, на что она теперь была способна – это лишь раз за разом шептать извинения.

– К-К-Кива?

Кива взметнула голову и сквозь пелену слез огляделась в поисках владельца слабого голоска.

– Типп? – едва сумела прохрипеть Кива от избытка эмоций. – Где ты?

Типп не ответил. Кива, вытерев лицо, поднялась и снова позвала:

– Типп?

Но потом она заметила мальчика за койкой Тильды. Он лежал на полу, запутанный в занавеске… в луже собственной крови.

– Типп! – закричала Кива и, обогнув койку, рухнула на пол с такой скоростью, что колени пронзило болью. Она отдернула занавеску, нашла рану, и ее глаза вновь наполнили слезы.

Кива содрогнулась всем телом, потянулась к Типпу, прижала ладони к его животу, пытаясь остановить кровь, хотя уже видела, что он потерял слишком много. Невозможно было залечить эту рану, не существовало такого лекарства, которое спасло бы Типпа.

– Я п-п-пытался з-защитить ее, – прошептал Типп. Его лицо посинело и цветом походило на его глаза. – Из-из-извини. Я п-п-пытался.

Он закашлялся, кровь запузырилась у него на губах и подбородке.

– Ш-ш, – перебила его Кива. Слезы струились по ее лицу. – Побереги силы.

– Я л-л-люблю тебя, К-Кива, – угасающим шепотом прошептал Типп, словно все это время он держался лишь для того, чтобы напоследок увидеть Киву. – С-спасибо… з-з-за все.

Кива всхлипнула, все еще прижимая руки к его растерзанному животу, хотя кровь уже почти иссякла.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она в ответ и дотронулась до его щеки мокрой ладонью. Слезы хлынули с новой силой. – Поэтому останься со мной, хорошо? Мы с тобой справимся, как всегда справлялись до этого.

Типп улыбнулся ей, и несмотря на бледность, несмотря на серьезную рану, его улыбка все равно осветила комнату.

– Ты н-никогда… н-н-не умела… врать, – прошептал он. – Т-тебе нужно… Н-нужно…

Но он не договорил: кашель сотряс его тело, и он кашлял и кашлял, пока глаза у него не закатились, а грудь… не перестала вздыматься.

– Нет, – выдохнула Кива. – Нет, нет, нет, нет, нет. – Она положила окровавленные руки ему на сердце. – Типп, прошу тебя.

Оно все еще билось, но очень слабо. Теперь, когда дыхание остановилось, долго оно не продержится.

– Я не могу потерять и тебя, – зарыдала Кива, роняя слезы ему на грудь. – Я не могу потерять и тебя.

Внезапно и Типп, и лазарет растворились у нее перед глазами, и перед взором Кивы предстал холодный зимний вечер десятилетней давности. С тошнотворной ясностью она вспомнила, как из груди Керрина вытащили меч; как мальчик упал в снег; как ее отец прижал руки к его ране и закричал, прося о помощи; как Кива потянулась к Керрину, но ее оттащили прежде, чем она успела до него дотронуться.

Сегодня ее никто не оттащит.

– Обещай мне, мышонок, – прошептал ей отец в самую их первую ночь в Залиндове. – Обещай, что никогда не будешь этого делать.

– Но папа, у тебя же шла кровь из руки. Ты был ранен.

– Это не имеет значения, – с тревогой откликнулся ее отец. – Ты знаешь, почему я учил тебя лекарскому делу, почему это так важно, почему тебе нужно продолжать учиться.

– Чтобы никто не узнал, – послушно ответила Кива.

– Именно так, милая, – Фаран поцеловал ее в щеку. – Тебе придется прекратить. Нельзя рисковать, особенно здесь. Даже ради меня.

– Но…

– Я серьезно, Кива. Пообещай мне, – твердо сказал Фаран. – Пообещай мне, что, пока ты тут, ты никогда-никогда не будешь этого делать – неважно, ради чего, неважно, ради кого.

И Кива пообещала.

И она сдержала свое обещание, даже когда боялась, что отец заболеет, даже когда он умер.

Однако дальше держать обещание она не могла.

Прошло уже больше десяти лет, но все это время ее кровь взывала к ней и ждала, ждала, ждала. У нее не было опыта, ее никто не готовил к настолько серьезным ранам, но она отдалась отчаянию, сфокусировалась на сердцебиении Типпа, на зияющей ране у него в животе, на стремительно покидающей его жизни.

– Пожалуйста, – прошептала Кива дрогнувшим голосом. Никогда в жизни она еще не была так сосредоточена. Кива молилась, что удастся помочь Типпу, удастся сделать то, что она не смогла сделать для собственного брата тем вечером у реки. Если бы она только коснулась Керрина! Ей ведь требовалась всего одна секунда, всего одно прикосновение до того, как его сердце остановилось, и это бы изменило все. – Пожалуйста.

Этого оказалось достаточно.

Золотой свет полился с кончиков пальцев Кивы, впитался в грудь Типпа, затопил его тело, миллиметр за миллиметром залечивая кожу.

Работает. Работает!

Сердце Типпа билось все сильнее, удар за ударом, один за другим.

А затем…

Типп втянул воздух, и его грудная клетка расширилась.

Кива разрыдалась, не отнимая рук от Типпа, молясь, чтобы золотой свет вылечил его, закрыл его рану. Она уже почти закончила – осталось всего несколько миллиметров – как вдруг…

– Кива!

Глава тридцать третья

Кива отпрянула назад и резко повернула голову к двери. Золотой свет исчез за мгновение до того, как в лазарет, спотыкаясь, вошел Джарен, а следом за ним – Наари. Надзирательница была забрызгана кровью. Обезумевшим взглядом она оглядела беспорядок в помещении, остановилась на Тильде и только потом заметила Киву и Типпа на полу.

– Кива! – снова закричал Джарен и вместе с Наари кинулся к ним, не обращая внимания на боль. Глаза его округлились от ужаса при виде мальчика, лежащего в море крови.

– С ним все нормально, – прохрипела Кива. – Это кровь Тильды. У Типпа всего лишь ранка на животе да шишка на голосе. С ним все будет хорошо.

Она понятия не имела, как умудряется так легко врать. Она могла думать лишь о предупреждениях отца и данном ему обещании. Кива и так уже это обещание нарушила, но показывать остальным свои способности она точно не собиралась, особенно Джарену и Наари.

– Его можно перенести? – уточнила Наари.

Дрожащими руками Кива ощупала живот Типпа. Ему даже шов не понадобится – от раны осталась лишь небольшая царапина. Кива чуть вновь не разрыдалась, но вместо этого сумела прошептать:

– Да. Ему просто нужно хорошенько отоспаться.

В этом она не соврала. Типпу бы не помешал долгий целительный сон. А когда он проснется, Кива как-нибудь убедит его, что рана на самом деле была не такой уж серьезной. Типп ей поверит. С чего бы ему ей не верить?

– Хорошо. – Наари с явной тревогой оглянулась на дверь. – Здесь скоро тоже будет бойня. Надо уходить. Сейчас же.

Джарен протянул Киве ладонь, и та приняла ее, слишком ошарашенная произошедшим – и происходящим – чтобы вспомнить о его ранах. Он ничем не выдал своей боли, кроме тихого кряхтения, и удержал Киву, когда ноги под ней чуть не подогнулись от всего, через что ей сейчас довелось пройти. От усталости она готова была вот-вот рухнуть на пол; никогда прежде она не переживала подобного напряжения. И все же, когда Джарен потянулся поднять Типпа на руки, Кива жестом остановила его.

– Я сама его понесу, – хриплым от слез голосом сказала она.

– Он тяжелее, чем кажется, – предупредил Джарен.

– Я сама его понесу, – твердо повторила Кива.

Она понимала, что хоть адреналин и удерживает Джарена на ногах, долго он со своими ранами мальчика не пронесет. К тому же сейчас Киве нужно было осязать Типпа, чувствовать пульсирующую в нем жизнь, иначе она ни за что не поверит, что он жив.

В отличие от Тильды.

Кива не смогла на нее взглянуть, даже когда Наари и Джарен с жалостью посмотрели на Мятежную королеву. Они оба прекрасно знали, скольким Кива пожертвовала ради нее. Если бы только Кива поспела раньше, может, она бы и сумела спасти ее, как спасла Типпа. Но силы возвращать мертвых к жизни у Кивы не было.

Для Тильды все было кончено.

Но не все было кончено для Типпа, для Джарена, для Наари и для самой Кивы.

Однако если они не сбегут из Залиндова до того, как здесь воцарится хаос, все будет кончено и для них.

– Быстрее, – поторопила Наари, снова метнув взгляд на дверь.

Киве не надо было повторять дважды. Она подняла Типпа на руки, слегка покачнулась и закряхтела: Джарен оказался прав насчет его веса. Восстановив равновесие, Кива посмотрела на надзирательницу.

– За мной, – велела Наари и быстрым шагом направилась к двери, выставив перед собой два окровавленных меча. Будучи Золотым Щитом принца, она была готова отдать жизнь за Джарена. За них всех.

– Не волнуйся, она нас отсюда выведет, – успокоил Джарен Киву, заметив, как та замешкалась.

– Я знаю, – кивнула Кива, прежде чем последовать за надзирательницей.

Она замешкалась не из-за страха – Кива собиралась с силами, чтобы в последний раз взглянуть на Тильду.

Но все же она сумела.

Сумела прошептать на прощание:

– Пусть твоя душа найдет покой в вечном мире.

И с этими словами Кива вышла из лазарета. Как никогда раньше она радовалась, что ее место работы располагалось так близко к воротам и так далеко от центра тюрьмы, где до сих пор бушевал бунт – конечно, и здесь кто-нибудь мог заметить, если Джарен защитит их стихийной магией, однако вряд ли ему придется.

За считанные минуты они дошли до огромных железных ворот, закрытых на время бунта.

– Сюда, – Наари двинулась к основанию сторожевой башни, в известняковой стене которой виднелась маленькая дверь. Прежде Кива ее не замечала – она никогда не бывала у ворот, когда те были закрыты.

Достав большой медный ключ из окровавленных доспехов, Наари вставила его в скважину.

– Стоять! – раздался властный окрик.

Ужас пробрал Киву с головы до пят. Она повернулась и увидела, как к ним приближается смотритель с личным составом надзирателей.

Рук вышел из своего убежища ради нее, ради Кивы. Он не собирался ее отпускать. Никого из них. Никого из тех, кто знал его тайну.

– Отойди от ворот, Арелл, – прорычал Рук. – Это приказ.

– Я тебе не подчиняюсь. – Наари выступила перед Джареном и Кивой, перехватив поудобнее клинки. – Больше не подчиняюсь.

Брови Рука взметнулись вверх, он переглянулся со своими надзирателями.

– Вы что, правда думаете, что я вас отпущу? Что я просто дам вам сбежать? – Он покачал головой. – Боюсь, я не могу этого сделать.

– Жаль только, придется, кретин безмозглый!

К ним быстро хромал Мот с пузырьком, как оружие зажатым в руках.

– Но-но-но! – цокнул он языком, когда один из надзирателей двинулся в его сторону. – Видали, что со сторожевой башней сталося? Коль не хотите ее судьбу повторить, – Мот насмешливо потряс пузырьком, – отпустите Киву с еейными друзьями.

Сердце у Кивы сжалось: Мот, видимо, не собирался бежать с ними.

– Мот…

– Выбирайся отсюда, Кивушка, – взгляд Мота смягчился, когда он посмотрел на нее, а затем на Типпа в ее руках. – Пускай у него все хорошо будет, поняла? Вам с ним обоим счастья положено.

– Пойдем с нами, – взмолилась Кива, хотя по его взгляду она уже видела, что Мот все твердо решил.

– Я ж вас только замедлю. Да и к тому же, у меня здесь дел еще – непочатый край, – он подмигнул и улыбнулся почерневшими зубами.

– Мот… – снова попыталась Кива, но ее перебил смотритель.

– Что вы встали? – закричал он на надзирателей. – Сделайте что-нибудь!

По его команде надзиратели снова двинулись к Моту с поднятыми мечами, а Рук тем временем направился к Киве.

– Ты никуда не уйдешь, – выплюнул смотритель.

– Нет, это ты никуда не уйдешь! – закричал Мот и прежде, чем кто-нибудь успел вставить хоть слово, кинул пузырек к ногам Рука.

В отличие от того пузырька, что обрушил башню, этот разбился без взрыва, но его мощи хватило для яростного пламени, необъятной стеной внезапно вставшего между Кивой и смотрителем. Наари выругалась и вместе с Кивой и Джареном отпрянула назад к известняковой стене, подальше от нестерпимого жара. Рук отступил, чтобы не сгореть заживо.

– Беги, Кива! – взревел Мот с обратной стороны огненной стены. – Я их задержу! Только беги!

Наари потянула Киву за рукав, и та поняла, что пора идти, что нужно уважить жертву Мота, хотя ей всей душой хотелось спасти, освободить его.

– Извини, Кива, но нам надо…

– Знаю, – перебила Кива. Голос ее дрогнул. – Я иду.

И она двинулась за Наари.

Надзирательница повернула медный ключ и открыла дверь. Кива сжала Типпа покрепче и, пошатываясь, шагнула в дверной проем. Следом за ней последовал Джарен.

– Сюда, – почти бегом повела их Наари к конюшне, как только они оказались по ту сторону стены.

Кива проглотила все вопросы и чувства, надеясь лишь, что у Наари имеется план.

А потом они вошли в огромное здание и увидели карету.

Кива бы расхохоталась, если бы так не боялась разрыдаться.

Ну чем не блестяще – сбежать от надзирателей, стоявших на стенах, на личной карете смотрителя?

– Джарен, можешь… – начала Наари, как вдруг ее прервал чужой голос.

– Что вы тут делаете?

Кива резко развернулась – ноги Типпа взметнулись вверх – и увидела, как из пустого денника выходит Разз с вилами наперевес.

Полсекунды спустя вилы отлетели в сторону, конюх оказался прижат к полу лицом вниз, а Наари встала коленом ему на позвоночник и прижала клинки к его горлу.

– Двинешься – и ты труп, – прошипела надзирательница.

– Наари, не надо! – закричала Кива.

Разз что-то тревожно проклокотал, но Наари его не отпустила.

– Он мой друг, – Кива, конечно, преувеличивала, но и причинять вред Раззу ей не хотелось. – Пожалуйста, он не создаст нам проблем. Правда, Разз?

Разз снова проклокотал в ответ, но, похоже, Наари это удовлетворило, поскольку она поднялась на ноги и убрала мечи в ножны.

Побледневший Разз тоже медленно поднялся, потирая шею.

– В тюрьме сейчас бунт, – сказала Кива, пока Наари и Джарен принялись подготавливать карету к отъезду. – Ужасный, по-настоящему жуткий.

– Знаю, – голос у Разза дрожал, но не от известий о бунте. – Они закрыли ворота. Никого не выпускают, никого не выпускают.

Кива не стала пускаться в объяснения, как им удалось перебраться за стену. Вместо этого она предложила:

– Мы уезжаем. Поехали с нами?

Раззу потребовалось несколько секунд, чтобы ответить – он никак не мог оправиться от нападения Наари.

– Здесь, снаружи, я в безопасности. Я не могу потерять работу, Кива.

Она так и знала, что он это скажет, но все равно должна была предложить.

– Я не буду вас останавливать, – понизил голос Разз, словно боялся, что смотритель подслушает. – Кто как не ты заслуживает свободы?

Киву накрыла новая волна чувств, но она подавила ее. Сейчас не время – ей надо сосредоточиться на побеге, и только потом она будет думать обо всем остальном.

– Если ты серьезно, – проронила она, – то можно последнюю просьбу?

Разз вздохнул, заранее догадываясь, о чем Кива попросит.

– Только быстро, – кивком головы он указал на Наари и Джарена, которые пытались заманить двух лошадей в упряжь. Джарен морщился от боли, но все равно двигался быстро.

Времени у них осталось немного, так что Кива осторожно уложила Типпа на тюк сена, затем поискала взглядом какой-нибудь кусочек бумаги и что-нибудь, чем можно писать. Ничего не найдя, она обернулась к Раззу, но тот лишь беспомощно пожал плечами. Тогда Кива, сжав зубы, оторвала подол грязной рубахи, стерла мокрую кровь с кожи и написала свое последнее письмо из Залиндова:

– Мы гото… Что ты делаешь?

Голос Джарена прозвучал так близко, что Кива подпрыгнула и смазала последнюю букву, но прочитать послание все еще было возможно.

– Пишу семье, – она не видела смысла врать. Кива собиралась было рассказать, что все эти годы Разз передавал для нее записки от семьи, но в этот момент Наари поторопила их, и Кива, оторвав взгляд от Джарена, отдала пропитанную кровью ткань конюху.

– Пожалуйста, передай им как можно скорее.

Киву не волновало, отправит ли Разз послание как есть или перенесет его сперва на лист бумаги, – лишь бы оно дошло.

– Передам, – пообещал Разз, пока Кива поднимала Типпа. – Береги себя, Кива.

– И ты себя, – прошептала она, развернулась на каблуках и последовала за Джареном к карете, у которой нетерпеливо переминалась с ноги на ногу Наари.

– Быстро, внутрь. – Наари запрыгнула на козлов. – Надо пересечь стену прежде, чем Рук сообщит обо всем стражникам. За стеной они уже не рискнут нас преследовать, и мы будем свободны.

Воздух между ними звенел от напряжения, пока Наари обустраивалась на козлах, а Джарен, открыв дверь, помогал Киве занести Типпа внутрь. Когда наконец они, тяжело дыша, уселись, Джарен крикнул Наари, что все готово, и спустя буквально несколько секунд карета сорвалась с места и понеслась по грязи к свободе.

Отчасти Киве хотелось оглянуться назад – всего на одно мгновение, чтобы увидеть, поднялся ли Рук в свое убежище на стене, чтобы сверху наблюдать за развернувшимся внизу адом. Или же он следил за тем, как маленькая карета уносится к внешней стене, за горизонт?

Но Кива не оглянулась.

Даже чтобы посмотреть на убийцу своего отца.

Залиндов остался позади.

Она была свободна.

В носу защипало от подступивших слез – на Киву разом нахлынуло все, что только что произошло, словно она переживала все события заново. Смерть Тильды. Жертва Мота. Все, что было до и после.

Опустив взгляд, она устроила мирно сопящего Типпа поудобнее. Мальчик отсыпался после раны, которая должна была оказаться смертельной, не подозревая об их побеге. Он понятия не имел, что он больше не заключенный. Когда он проснется, его ждет совершенно иная, новая жизнь.

Как и Киву.

– Что ты написала семье? – поинтересовался Джарен. Он сидел напротив, прижимая руки к животу, с лицом бледным как смерть. Но он был жив.

Они оба были живы.

Несмотря на все, они выжили.

И сбежали.

– Что со мной все хорошо. Что я свободна. – Кива сглотнула ком в горле, глядя на Типпа, думая о Тильде, чье тело осталось в тюрьме, и закончила: – Я написала, где они могут найти меня, если понадобится. Что я буду в Валлении. С тобой.

Взгляд Джарена согрел ее от того оцепенения, что овладело Кивой, когда она вошла в лазарет и увидела окровавленное тело Тильды.

Никогда в своей жизни она не оправится от этого зрелища. Но когда озноб прошел, Кива откинулась на стену кареты и вспомнила свою записку. Все ли она сообщила брату и сестре? Даже сейчас, сидя в карете, она мысленно переводила свое послание, повторяя его снова и снова:

«Мама мертва.

Скоро буду в Валлении.

Пора вернуть нам королевство».

Нежно гладя крепко спящего Типпа по голове, Кива подняла взгляд на Джарена. Его голубо-золотые глаза светились невероятной нежностью. Кива застенчиво улыбнулась в ответ, ни словом ни жестом не выдав, ни кого он везет в город… ни кого пригласил в свой дом.

Кива Меридан.

Урожденная Кива Корентин.

Возможно, Мятежная королева и погибла в Залиндове, но ее дочь жива, здорова и свободна после долгого десятилетия в заточении.

Настал час Мятежной принцессе явить себя миру.

Благодарности

Я нечасто употребляю слово «восторгаться», но именно этим я занималась с самого рождения «Мятежной королевы». Я восторгалась тому, как все сложилось, и восторгалась людьми, которых «Королева» привела в мою жизнь.

Благодарю моего литературного агента Даниэль Берб за то, что решился взять мою книгу всего по нескольким странницам, которые я набросала в самолете. Ты прыгнул со мной в самый омут, удочерил автора со столькими тараканами – я удивлена, что ты не сбежал от меня с криками. Ты – чудо, и я вечно буду благодарна тебе за твой тяжелый труд, понимание и в принципе за меняпинание. Спасибо также Кристин Нельсон за то, что прочитала те первые шероховатые страницы и сразу сказала, что мы с Даниэль отлично сойдемся. Я так рада, что ты с самого начала присоединилась к нам в этом путешествии!торам, Эмилии Роудс и Зои Уолтон – девочки, вы великолепны

Моим замечательным редак. Спасибо за ваши проницательные замечания и вдумчивые разъяснения, благодаря которым эта книга превратилась в нечто, чего я и вообразить себе не могла. Я в восторге от того, как эта книга преобразилась под вашей заботой, и еще в большем предвкушении от того, что же ждет нас дальше.

Огромное спасибо всем безумно талантливым людям, которые отполировали эту рукопись до идеала, особенно моему литературному редактору Ане Дибу и моему корректору Эллен Фаст – вы обе восхитительны! Спасибо также Джиму Тьерни за сногшитабельную обложку (и за суперпотрясающий шифр), а также Франческе Бэральд за о-мой-бог-не-могу-от-них-оторваться фэнтезийные карты *влюбленный взгляд*.

Всей остальной команде «HMH Teen» (США) и «Penguin Random House» (Австралия и Новая Зеландия): спасибо за то, что приняли меня и мой цикл с самого начала. Обнимашки и виртуальный тортик каждому, кто приложил руку к процессу!

Моя огромная благодарность моему агенту по зарубежным правам, Дженни Мейер, за то, что продала этот цикл в столько стран по всему миру. Я почти уверена, ты джинн, исполняющий желания, потому что, насколько мне известно, ты сотворила настоящую магию. Я также безумно благодарна моему агенту по экранизации, Мэри Пендер, и с нетерпением жду того, что грядет!

Моим друзьям-писателям, которые давали мне советы, поддерживали и были мне товарищами в этом Страшном Издательском мире: спасиииииибо! Вас очень много, но отдельно хочу упомянуть Сару Дж. Маас за терпение к моим нездоровым сообщениям в самые нелепые часы дня и ночи (эй, ну не я же виновата, что мы на разных концах мира?) и Джессике Таунсенд за завтраки «давай-быстрее-у-нас-обеих-сроки-горят» (которые в результате вечно длились по несколько часов. Ой!).

Я обязана поблагодарить двух людей, которыми первыми прочитали «Мятежную королеву» – Анабель Пандиэллу и Пэйдж Белфилд. Спасибо за вашу страсть, энтузиазм и (жестокие) требования писать продолжение. Ваши реакции для меня бесценны. Также огромное спасибо моим прекрасным друзьям, которые были со мной рядом и нет, пока я писала эту книгу. Не могу дождаться, когда наконец смогу снова выйти на улицу и вместе с вами порадоваться жизни (ну, когда мы сможем вновь встретиться – спасибо ковиду *вздох*).

Мой любящий Бог благословил меня, и я неописуемо благодарна, что Он был рядом со мной каждую минуту этого путешествия. Я также благодарна за чудесную семью, без которой я бы ни была там, где я есть, и тем, кто я есть. Спасибо вам – всем вам – за все, что вы для меня сделали, и все, кем вы для меня были. Эта книга – для вас.

И последнее, но далеко не самое малое: спасибо моим прекрасным читателям, и тем, кто читал меня уже некоторое время, и тем, кто только познакомился с циклом. Жду не дождусь показать вам мир за пределами Залиндова. Приготовьтесь, приключение Кивы только начинается!

Примечания

1

Кетгут – шовный материал из кишечника крупного рогатого скота. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Кошка-девятихвостка – плеть с девятью и более хвостами, обычно с твердыми наконечниками или узлами на концах, которые наносят рваные раны.

Content

Линетт Нони
Мятежная королева

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Благодарности

Примечания