Борис Ковалев

Испанская дивизия — союзник Третьего рейха

1941–1945 гг.

Утверждено к печати Ученым советом Санкт-Петербургского института истории РАН

Научные рецензенты:

Доктор исторических наук, профессор Веригин С. Г.

Доктор исторических наук, профессор Измозик В. С.

Доктор исторических наук, профессор Рупасов А. И.

© ООО Издательство «Питер», 2020

© Борис Ковалев, 2020

* * *

Вместо введения

Почему эта дивизия «голубая»? Я представляю себе нетолерантную с точки зрения «цивилизованных европейцев» усмешку на лице тех, кто впервые про нее услышал. Кто-то из более образованных специалистов поправит: «Синяя, а не голубая! Цвет испанской фирменной гимнастерки — синий!» Да, это так. Но именно «голубым» называли свое воинское формирование в документах на русском языке, адресованных мирному населению, а также в русскоязычной коллаборационистской прессе еще в 1941–1942 гг. военнослужащие из далекой страны, оказавшиеся под Новгородом и Ленинградом осенью 1941 г.

Следовательно, данное словосочетание можно рассматривать не только как устоявшийся термин, но и как самоназвание. В дальнейшем, во время боевых действий, оно было принято советской стороной, а после войны вошло в русский исторический язык.

Трудно сказать, когда я приступил к написанию этой книги: лет двадцать или всего год назад. В любом случае человеку, живущему в Санкт-Петербурге или Великом Новгороде, хорошо известно, что такое Голубая дивизия. Об этом напоминают и испанское военное кладбище в Панковке, и бабушки, до сих пор напевающие на испанском языке что-то из времен своего детства в оккупации. Мне, привыкшему к штампу «немецко-фашистская оккупация», непросто было осознать, что под Новгородом и Ленинградом воевало 45 482 испанских солдата! Из них навсегда остались в русской земле 4954 человека, а более 10 000 были ранены.

В октябре 2011 г. в Мадриде, в Университете Сан Пабло (Universidad San Pablo), прошла масштабная конференция, посвященная 70-летию образования Голубой дивизии. Собрались исследователи не только из Испании, но и из США, Великобритании, Германии, Португалии, Италии, России.

На этой конференции поражало наличие огромного количества исследований, посвященных различным аспектам истории этого воинского формирования: участию в нем капелланов, врачей, женщин, саперов и многих других. Некоторые из них показались мне несколько наивными. Война шла на территории нашей страны, а ее исследователи далеко не всегда представляли исторические реалии России и тем более не владели русским языком. Следовательно, они опирались лишь на испаноязычные источники, а те весьма специфичны и односторонни.

Лишь при анализе всего комплекса документов, относящихся к истории испанцев на Восточном фронте, находящихся в государственных и ведомственных архивах России, можно представить достаточно объективную картину событий тех лет. Русскоязычные источники должны помочь исследователям как из России, так и из Испании выявить новые факты в истории Голубой дивизии.

На сегодняшний день вышли десятки книг на испанском, английском, немецком и даже польском языках, посвященных истории этого испанского воинского формирования.

К сожалению, советско-российская историография не может продемонстрировать такую комплексность исследования. Лишь в последние годы относительно подробно стал изучаться вопрос об участии союзников Третьего рейха в войне против СССР.

Я не думаю, что эта книга понравится всем, потому что каждый ищет свою правду. Безусловно, внимательный читатель найдет ошибки и опечатки. Увы, для подобной работы, написанной на основе разноязычных источников и книг, это обычная проблема. Но самое главное для меня то, что эта книга выйдет, что она написана российским автором, на русском языке, для русского читателя.

Профессор, доктор исторических наук

Борис Ковалев

Санкт-Петербург — Великий Новгород,

сентябрь 2019 г.

Долгая дорога до России

Последняя крупная война, в которой принимала участие Испания, закончилась для нее поражением от США. В 1898 г. она потеряла Филиппины, Кубу и остров Гуам. В двух морских сражениях: недалеко от Филиппинских островов и в бухте Сантьяго у берегов Кубы — испанские эскадры были полностью уничтожены. Рассказывают, что командующий одной из них, адмирал Монтахо, воскликнул: «Испания предпочитает честь без кораблей кораблям без чести!» На практике испанцы не только лишились кораблей, но и осознали, что некогда великая Испанская империя осталась в прошлом.

Поражение в этой войне стало болезненным ударом по испанскому национальному самолюбию. Потеря колоний оказалась убедительным подтверждением экономической и политической отсталости страны. Появилось немало людей, мечтающих кардинально изменить свою родину. Они называли себя «поколение 1898 года».

Важной вехой в развитии государства стала Первая мировая война, в которой Испания заняла весьма выгодную для своей экономики позицию нейтралитета. Сражалась почти вся Европа, а за Пиренеями шла мирная жизнь. При этом оба воюющих лагеря крайне нуждались в испанском сырье и товарах. Однако кратковременный экономический подъем военных лет не мог разрешить глубоких социальных противоречий в стране.

Все это нашло отражение в расстановке политических сил. За годы войны Испания превратилась из весьма консервативной конституционной монархии в государство, в котором реальная политическая власть сосредоточилась в руках крупных предпринимателей. В то же время быстро усиливали свое влияние республиканцы. Единства среди них не было, но число их быстро росло.

Взаимная непримиримость охватывала Испанию снизу доверху: монархические партии, рабочие организации, где борьба между социалистами и анархистами довольно часто доходила до острых схваток на собраниях; крестьян, верящих в бога и в короля, и широкие слои демократически настроенной интеллигенции, прекрасно видевшей главные беды страны, но лишенной возможности что-либо изменить.

И снова на передний план политической борьбы выступили две традиционные силы Испании: армия и церковь. Армия в лице генералов рвалась к власти. Церковь, пытаясь идти в ногу со временем, устремлялась к земным делам — все активнее вмешивалась в светскую политику. Генералы видели себя спасителями нации. Армии и церкви предстояло сыграть огромную роль в надвигающихся острых социальных конфликтах. Они к этому готовились.

В 1916–1917 гг. в испанской армии возникла густая сеть так называемых «военных хунт», или «хунт обороны», объединявших большинство офицеров разных родов войск. Через эти хунты и шла подготовка многочисленного офицерского корпуса к выполнению своей «национальной» и «патриотической» миссии — борьбе против беспорядков и рабочих забастовок в защиту монархии. Военные хунты отражали стремление испанских генералов ликвидировать остроту политической обстановки в стране антиконституционными методами — путем военной диктатуры[1]. Для повышения авторитета военных и монархии была крайне необходима «маленькая победоносная война».

Испанское правительство решило активизировать военные действия в Марокко. Наиболее воинственно настроенные генералы вместе с королем стояли за быстрые и решительные действия в Северной Африке. Этим и объясняется предпринятое генералом Ф. Сильвестре летом 1921 г. наступление в глубь Рифской области. 15-тысячный корпус испанской армии неожиданно обрушился на рифские племена, возглавляемые вождем Абд аль-Керимом.

Испанские войска встретились с яростным сопротивлением рифов и 21 июля потерпели поражение под Аннуалом. На поле битвы остались тысячи убитых и раненых, 700 солдат и офицеров были взяты в плен. Испанские войска были вынуждены отступить. При отступлении погиб и генерал Сильвестре. Поражение при Аннуале ошеломило страну и вызвало бурю протестов. Неудача в колониальной войне свидетельствовала о слабости властей, о коррупции в ближайшем окружении короля, о низких боевых качествах испанской армии, о бездарности ее генералов[2].

Как эти события в Северной Африке напоминают ситуацию, сложившуюся в России после Русско-японской войны 1904–1905 гг.! Нам ведь тоже тогда казалось, что заведомо слабый враг будет быстро и легко разбит. Во многом в результате поражения в этой войне Российская империя была ввергнута в хаос первой русской революции. Нечто похожее происходило и в Испании, хотя последняя и выиграла войну.

Самые широкие слои населения требовали покончить с войной. Антимилитаристское движение охватило всю страну. Демонстрации протеста против войны проходили почти во всех городах и селах Испании. С огромными потерями война была закончена лишь к середине 1926 г. Воинской славы Испании она не прибавила, разве что сделала известными некоторых офицеров. Так, полковник Франсиско Франко в свои 33 года стал самым молодым генералом в стране.

Нестабильная экономическая и политическая ситуация привела к свержению монархии, установлению республики, а затем к кровопролитной гражданской войне 1936–1939 гг. В ней погибло 450 000 человек, более 600 000 эмигрировали. Пришедшие к власти фалангисты получили страну, разоренную войной.

Победа франкистов во многом была обеспечена поддержкой из-за рубежа: от нацистской Германии и фашистской Италии. Адольф Гитлер рассчитывал, что Испания, во-первых, вернет долг чести, выступив в войне на стороне Берлина, а во-вторых, не откажется от передела мира в свою пользу. Однако Франко так не думал. Он отлично осознавал, что его страна просто не выдержит еще одной крупномасштабной войны. Поэтому, когда началась Вторая мировая война, Испания приняла декларацию о нейтралитете (5 сентября 1939 г.). 13 июня 1940 г. она была объявлена «невоюющей страной». Гитлера это не устраивало.

19 июня 1940 г., разъясняя свои намерения, правительство Испании направило Германии меморандум, в котором обещало вступить в войну в будущем, «если в этом возникнет необходимость». Франкисты уточняли, что в качестве платы за такой шаг хотели бы получить Гибралтар, Французское Марокко и часть Алжира. В то же время Мадрид не брал на себя обязательства начать боевые действия немедленно[3].

Чтобы получить согласие франкистов на проход своих войск через испанскую территорию, германское руководство пригласило в Берлин министра внутренних дел Испании Серрано Суньера. Однако Гитлер и Риббентроп не получили от него четкого ответа на вопрос, чем же конкретно франкистская Испания может помочь державам «оси» в начавшейся войне. Разозленный министр иностранных дел Германии назвал территориальные притязания Испании «нереальными». Гитлеровцы предъявили испанскому гостю счет на оплату испанского военного долга Германии, который, по их утверждению, достигал 378 миллионов рейхсмарок[4].

Вот как описывает эту часть переговоров генерал Франц Гальдер: «Фюрер поднял вопрос об уплате Испанией долгов, которые она сделала в период гражданской войны (1936–1939 гг.). Суньер ответил, что „испанцам непонятно подобное смешение идеализма и материализма“, что фюрер ведет себя, как „мелкий еврейский торгаш“»[5].

Несмотря на все эти заявления, Франко начал торговаться с Гитлером об условиях, при которых Испания готова стать военным союзником Третьего рейха. Однако определенные имперские амбиции Мадрида при весьма неразвитой экономике страны, разрушенной гражданской войной, не устраивали Берлин.

23 октября 1940 г. в Эндайе, недалеко от испано-французской границы, состоялась единственная встреча Гитлера и Франко. Переводчик Гитлера Пауль Шмидт так описывает поведение испанского каудильо: «Сникли большие надежды Гитлера, почти наверняка предполагавшие и завоевание Великобритании. Франко придерживался мнения, что Англию можно завоевать, но тогда британское правительство и военно-морской флот продолжат войну из Канады при поддержке Америки.

По мере того как Франко излагал эти замечания спокойным мягким голосом, своей монотонной напевностью, напоминавшей призыв муэдзина к молитве, Гитлер становился все более беспокойным, беседа явно действовала ему на нервы»[6].

Высокие стороны так, по сути своей, ничего не решили. Пауль Шмидт позднее вспоминал: «Кипя от ярости, Риббентроп поехал со мной на машине в Бордо, где находился ближайший аэродром…

Всю дорогу Риббентроп поносил „иезуита“ Суньера и „неблагодарного труса“ Франко, который „обязан нам всем, а теперь не хочет присоединиться к нам“. Подпрыгивания машины на ухабах, казалось, еще сильнее усиливали его досаду»[7].

Но окончательный разрыв с нацистской Германией в планы Франко не входил, тем более что в начальный период Второй мировой войны события складывались для Берлина весьма благоприятно. Практически вся Европа была или покорена Третьим рейхом и его сателлитами, или находилась с Германией в союзнических отношениях. Летом 1941 г., после нападения Германии на Советский Союз, в испано-германских отношениях как будто вновь возродилась утерянная теплота. Испанская пресса встретила события 22 июня 1941 г. восторженными статьями.

Уже с первых недель войны вместе с вермахтом сражались против Красной армии солдаты Финляндии, Венгрии, Румынии, Италии, Словакии. В частях СС воевали добровольцы из Норвегии, Дании, Франции, Бельгии. Гитлер в целом принял предложение министра пропаганды Геббельса объявить начинающуюся войну против СССР «походом народов Новой Европы против ига большевизма».

В Испании также с большой помпой началась вербовка добровольцев для войны с Советским Союзом. Но 24 июня Франц Гальдер с известной долей скепсиса записал в своем дневнике: «Испанский легион еще не известно, когда будет сформирован и переброшен. Вооружение его нам лучше всего взять на себя»[8].

На восьмой день после нападения Германии на Советский Союз германский генеральный штаб начал подсчет сил своих союзников, которые должны были быть задействованы на Восточном фронте: «Испания намеревается направить в Россию один легион численностью 15 000 человек. Мы хотим перебросить его в Рембертув (Варшава) и здесь вооружить»[9].

Уже в первые недели в формирующуюся дивизию было подано заявлений примерно втрое больше, чем это было нужно. В телеграмме от 4 июля 1941 г. германский поверенный в делах Геберлейн сообщил в Берлин: «На призыв к вербовке в Голубую дивизию откликнулось в 40 раз больше добровольцев, чем это было необходимо. Сегодня окончательный отбор проведут все штабы корпусов»[10].

Единственным, что вызывало тогда серьезную озабоченность у германских официальных лиц, причастных к созданию Голубой дивизии, была политическая благонадежность добровольцев. Вопрос об этом встал сразу же, как только дивизия начала передвижение на Восток через Германию и гитлеровцы смогли достаточно близко познакомиться с ней. В телеграмме от 20 августа гитлеровский дипломатический чиновник с тревогой сообщал из Берлина в Мадрид, что, по имеющимся сведениям, как во французские (пронацистские), так и в испанские добровольческие формирования пытаются проникнуть коммунисты с целью перехода к русским[11].

Да, безусловно, среди добровольцев были и бывшие республиканцы, противники режима Франко. Но считать первый призыв в Голубую дивизию «красным» ошибочно. Более того, вступающие в ряды добровольцев были в чем-то большими фалангистами, чем сам каудильо.

Почти все добровольцы либо являлись членами фаланги, либо активно сочувствовали ее платформе, причем каждый из командиров имел заслуги перед этим движением.

Старые фалангисты, «эксальтатос» (экстремисты), с трудом мирились с франкистской умеренностью и требовали копировать германский и итальянский образцы государственности, но их поползновения к эскалации режима встречали серьезный отпор со стороны властей. В июне 1941 г. появилась возможность избавиться от тех, кто «не настрелялся» в годы гражданской войны, отправив их подальше.

Из множества заявлений от добровольцев выбирали те, авторы которых считались наиболее беспокойными элементами, требовавшими бесконечно свершать революцию. Таким примером являются фалангисты-утописты с поэтическими талантами — Дионисио Ридруэхо и Агустин де Фокса. Их приняли в дивизию как будущих певцов многочисленных побед фалангистов «в мрачной стране большевизма». За поэтами последовали 6 госсоветников и 7 гражданских губернаторов, государственное творчество которых, видимо, не очень удовлетворяло Франко. Положительные решения принимались по заявлениям от членов студенческих лиг фаланги и от представителей прочих перманентно революционных общественных организаций[12].

Возможность участия в войне нового союзника нацистской Германии была встречена в Советском Союзе весьма негативно. Необходимо было собрать про него максимум информации как военного, так и пропагандистского характера. 24 февраля 1942 г. член Президиума Исполкома Коминтерна Дмитрий Мануильский получил подробный отчет из Главного политического управления РККА. Он был составлен полковым комиссаром Михаилом Бурцевым, известным советским пропагандистом, на основании опросов перебежчиков, допросов пленных, захваченных трофейных документов, дневников, а также данных, полученных разведывательными органами[13].

Документ под общим названием «Об испанской „Голубой дивизии“» включал в себя три раздела:

1. Формирование «Голубой дивизии».

2. Путь дивизии от Испании до Новгородского фронта.

3. «Голубая дивизия» на фронте[14].

О первых днях Голубой дивизии рассказывалось следующее: «Через несколько дней после предательского нападения Германии на СССР министр иностранных дел Испании Серрано Суньер в речи, произнесенной с балкона здания национального комитета испанской фаланги на улице Алкала, 42 в Мадриде перед демонстрацией испанских студентов, призвал испанское юношество к борьбе против коммунизма, к защите святой религии, присоединению к всеобщему крестовому походу против большевизма»[15].

В объявлениях о вербовке сообщалось, что с 27 июня по 2 июля будет производиться запись фалангистских добровольцев, «желающих сражаться против Советской России». Далее указывалось: «Записываться могут все члены фалангистской партии, желающие принять участие в славном крестовом походе. При записи предпочтение отдается:

1. Бывшим фронтовикам из националистической армии.

2. Бывшим пленным.

3. Товарищам-фалангистам, неопровержимо доказавшим свою преданность Испании.

Желательный возраст: 20–28 лет.

За добровольцами остается право на работу, выполняемую к моменту записи (зарплата будет в течение всей войны выдаваться семьям записавшихся). Кроме того, записавшиеся получат пособие на обмундирование, специальную ссуду, пособие на семью, а их родные — пенсию для вдов, сирот и т. д.

Конкретно это выражается в следующем:

а) 1000 песет выплачивается единовременно в момент записи в Голубую дивизию;

б) зарплата, которую они получали к моменту записи, а у безработных 7.30 песеты (жалованье легионеров), будет выплачиваться в Испании родственникам записавшихся»[16].

Особое внимание уделялось денежному содержанию добровольцев. В докладе «Об испанской добровольческой, так называемой „Голубой дивизии“», предназначенном для советского руководства, об этом говорилось следующее: «Вознаграждение, выдаваемое германской армией добровольцам, таково (приводимые данные касаются рядового солдата и, разумеется, соответственно изменяются для унтер-офицеров и офицеров):

А. Жалованье военного времени — 60 марок в месяц холостякам и 90 женатым. Эти последние, кроме того, получают по 18 марок в месяц на каждого члена семьи моложе 17 лет. Жалованье это не выдается наличными, а заносится на текущий счет солдата или выплачивается членам его семьи по указанию добровольца. Сам доброволец не может по своему усмотрению распоряжаться этими деньгами на территории, занятой германской армией. Выдача жалованья родственникам добровольца наличными или в форме перевода на текущий счет будет совершаться в Испании.

Б. Полевая прибавка — 36 марок в месяц для рядового солдата. Эти деньги будут выплачиваться каждому солдату ежедекадно, и он может свободно расходовать их в любом пункте военных операций, в германской империи или в оккупированной зоне.

В. Фронтовая прибавка — одна марка в день на человека. Эти деньги выплачиваются только за те дни, которые данное лицо или воинская часть, к которой оно принадлежит, находится непосредственно в сфере военных операций»[17].

Любопытно отметить, что в отношении выплаты военного жалованья испанский совет министров установил 10 октября 1941 г. следующие нормы: «…Поскольку принятое в германской армии нормальное жалованье запрещается расходовать в зонах военных операций и в оккупированных областях, оно выдается семьям добровольцев, к испанской дивизии эта мера относиться не может, так как германскую валюту запрещается вывозить из Германии точно так же, как испанскую из Испании. Для урегулирования этого вопроса принимаются следующие меры:

1. Испанское правительство выделяет сумму в песетах соответственную той, которая подлежит выплате испанцам из Голубой дивизии. Эта сумма, размер которой будет определен в порядке расчетов между Испанией и Германией через органы информации и связи, по приблизительным подсчетам составит 12,5 млн песет в месяц. Поскольку деньги родственникам добровольцев будут переводить испанские органы, вышеуказанная сумма должна быть передана им.

2. С другой стороны, германское правительство кредитует счет испанского правительства в германских марках на сумму, соответствующую приблизительно 12,5 млн песет…»[18].

М. Бурцев отмечал важную роль средств массовой информации в деле формирования дивизии: «На следующий день испанская пресса начала усиленную кампанию за вербовку добровольцев, были организованы вербовочные участки по всей стране, даже на Балеарских и Канарских островах и в испанском Марокко. Для того чтобы привлечь больше добровольцев в дивизию, широко публиковались сводки и победные реляции германского командования об уничтожении Красной Армии и крахе большевизма»[19].

Советских политработников особо интересовали причины, заставившие испанскую молодежь отправиться на Восточный фронт. Одной из них назывались деньги: «Добровольцам обещали выплатить единовременно 1000 песет, работавшим — сохранить их заработок, а безработным — выплачивать по 7½ песет в день. Кроме того, добровольцы должны были с начала кампании получать 60 марок в месяц»[20].

Признавалась особая роль фаланги в процессе вербовки: «Для обеспечения успеха вербовочной кампании была мобилизована организация фалангистов. Фаланга рассылала циркулярные письма всем организациям и частям регулярной армии, сообщая разверстку, сколько добровольцев должна выделить каждая организация фаланги и каждая воинская часть»[21].

Одним из вопросов, который задавался испанским военнопленным в 1941 г., был вопрос о причине их появления в добровольческой дивизии. Понятно, что многие из них утверждали, что были зачислены в Голубую дивизию насильно: «Военнопленные испанцы рассказывают, что командир регулярной части собрал солдат в казармах и предлагал отправиться добровольцами с „Голубой дивизией“, но часто таких не оказывалось, и тогда командование части назначало „добровольцев“»[22].

Военнопленный Рафаэль Наварро Мульос, 20 лет, рассказывает: «Я был в Кастельоне, одной из наиболее поздно завоеванных Франко провинций Испании, в ней мало было желающих вступить в „Г. Д.“. Тогда командир полка назначил несколько „добровольцев“, в том числе и меня»[23]. М. Бурцев этим утверждениям и верит, и не верит: «В июне 1940 года были мобилизованы в армию Франко призывники так называемой „Красной зоны“, т. е. бывшей республиканской территории. Если в июне 1940 года был мобилизован призыв 1936 года, то в 1941 году был призван ряд возрастов, включая также и призыв 1942 года.

Однако несомненно, что, за исключением отдельных возможных случаев принудительного направления в „Г. Д.“, все солдаты являются добровольцами. Одни вступили для того, чтобы достигнуть высоких постов и наград (офицеры), другие — для завоевания себе славы и преимущественного положения (фалангисты), а третьи, их большинство, из-за денег — получение обещанных 1000 песет и других сумм»[24].

В справке, предназначенной для руководителей Коминтерна, рассматривался вопрос, как случайный человек или человек, отрицательно относящийся к режиму Франко, может стать «добровольцем»: «По заявлению одних военнопленных, для поступления в „Г. Д.“ требовались рекомендации местной фалангистской организации, по заявлению других — требовались рекомендации благонадежных фалангистскому режиму людей, по заявлению третьих — не требовалось никаких бумаг»[25].

Первый из перебежчиков, Антонио Пеламо Бланко, заявил, что он представил рекомендации от солдата — инвалида фалангистской армии и от одного знакомого, приверженца правых партий; другой, Эмилио Родриго, утверждал, что поступил в дивизию без всяких рекомендаций.

Для советских пропагандистов образца 1941 г. огромную роль играло социальное происхождение солдат противника. Недаром практически во всех листовках, адресованных немецким военнослужащим, а также союзникам Третьего рейха, напечатанных летом 1941 г., говорилось следующее: «Вы воюете против единственной страны социализма, в которой трудовой народ во время Октябрьской социалистической революции уничтожил власть капиталистов и помещиков»[26]. Поэтому при анализе состава Голубой дивизии обращалось внимание на следующее: «В Мадриде было завербовано 3500–4000 человек, почти все они из столицы. Из них был сформирован полк „Родриго“, по имени командира. Большинство солдат, завербованных в Мадриде, являются фалангистами. Также среди испанских военнослужащих имеется много деклассированного элемента.

Любопытно отметить, что из пяти военнопленных из Мадрида двое являются стопроцентными фалангистами, а трое других являются деклассированным элементом. По профессии: один занимался подноской чемоданов за чаевые, другой — продажей зелени на улице, третий — чисткой обуви»[27].

В СССР была еще свежа память о гражданской войне на Пиренейском полуострове. В Главном политическом управлении Красной армии с удовлетворением отмечали: «Кроме того, один из перебежчиков заявил, что среди завербованных имеются также члены Испанской компартии и объединенной партии социалистической молодежи, которые поступили в дивизию с целью перейти к нам»[28].

Но участники с подобными убеждениями были скорее исключением из правил. В докладе отмечался достаточно большой процент профессиональных военных. «Полк „Родриго“, состоявший в основном из фалангистов, подвергся реорганизации в Германии, в Графенвере. Из него были образованы части противовоздушной обороны, связи, транспорта, интендантской службы и другие. В Севилье был организован другой полк дивизии из завербованных в Андалузии, Острамадуре (Так в источнике. — Б. К.), Марокко и Канарских островах. Это был полк „Эспарса“. Почти все офицеры этого полка раньше служили в марокканских частях.

Характерным для этого полка является наличие большего числа молодых крестьян из Андалузии и Эстрамадуры (Так в источнике. — Б. К.). Это неграмотные или малограмотные солдаты 18–24 лет. Некоторые из них состояли в армии Франко во время гражданской войны, другие, более молодые, никогда не были в армии. Попавшие в плен солдаты 269 пехотного полка дают полную картину состава этого полка»[29].

В отчете М. Бурцева выделяется несколько причин, способствовавших формированию испанской дивизии: идеологические, карьерные, экономические. «В Бургосе был сформирован 262 полк „Пиментель“, составленный, в основном, из фалангистов, завербованных в Бургосе, Вальядолид, Авила, Сеговия (Так в источнике. — Б. К.) и среди Наваррских Рекетистов (фалангистов) из Галисии, Басконии и около 300 человек из Сантандера. Многие из них — молодые рабочие.

Один из перебежчиков рассказывает, что в связи с большим пожаром в Сантандере многие рабочие остались без крова и средств к жизни, что вынудило их поступить в дивизию»[30].

Неодинаково проходила вербовка в Голубую дивизию в различных районах Испании. Хуже всего было в Каталонии: «Третий полк 263-й „Вьерна“ был сформирован в Валенсии из завербованных солдат из Леванта, Каталонии и Альмерии. Из того немногого, что известно об этом полку из показаний военнопленных, явствует, что фалангисты испытывали большие затруднения при формировании его, и его пришлось доукомплектовывать „добровольцами“ из регулярных частей.

Наибольшие затруднения встретились в Барселоне. Здесь пришлось широко открыть двери для всех желающих и отказаться от рекомендаций. Можно пересчитать по пальцам „добровольцев“ из Барселоны. В этом полку много фалангистов из Мурсии и Валенсии, т. к. этот полк мало находился на передовых линиях, его потери наименьшие и число пленных этого полка наименьшее.

Численный состав дивизии, по различным данным, колеблется от 18 до 20 тысяч человек. После формирования в четырех указанных городах в начале июня дивизия прошла небольшую военную подготовку, состоящую главным образом из маршировки, и 13–14 июля 1941 года погрузилась для выезда в Германию»[31].

В целом советские политические органы рассчитывали на то, что антифашистская пропаганда, направленная на испанских солдат, будет весьма действенной: «Командиром дивизии является генерал Муньос Грандес. Несмотря на наличие в составе дивизии большого числа фалангистов из деклассированных элементов, в дивизии очень много сельскохозяйственных рабочих, очень молодых и политически неразвитых, привлеченных в дивизию обещаниями денежных премий и фалангистской пропагандой.

Среди фалангистов имеется значительная пропорция молодых служащих и студентов 17–22 лет, охваченных жаждой авантюризма. В связи с таким разношерстным составом трудно ожидать хорошей военной подготовки и политически крепкой воинской единицы»[32].

Конечно, очень приятно выдавать желаемое за действительное. Но не в условиях войны. Когда у советских спецслужб накопился дополнительный материал о процессе формирования Голубой дивизии, был подготовлен еще один документ: «В результате опроса военнопленных и перебежчиков выяснилось, что порядок набора в дивизию представляется следующим: он производится в разных городах: Мадриде, Малаге, Севилье, Сантандере, Кадисе и т. д. Некоторые испанцы также называют пунктом формирования Бургос. Отбор производится довольно тщательно. Так, например, по показаниям Мариано де ля Торре Махалеро, на 100 человек его роты направлено было 30 человек, но из них только 14–15 отобрано в Голубую дивизию. Остальные возвращены в свои части (не брали близоруких, венериков и других больных).

Что касается „добровольности“ набора, то, по словам этого же солдата, „сначала сказали — идите, а потом заявили, что мы — добровольцы“.

При вербовке солдатам и вновь набираемым заявили, что они идут вместе с немцами драться с большевиками, причем они придут на территорию, уже оккупированную, „возьмут испанских детей, которых большевики мучают“, „пройдут парадом по Москве“ и вернутся»[33].

Сам процесс вербовки представлялся советской стороной в менее выгодном для нее свете: «Чтобы обеспечить успех вербовки, была мобилизована испанская фаланга. Руководство фаланги разослало всем организациям и воинским частям циркулярное письмо с указанием числа добровольцев, приходящихся на них по разверстке.

Однако если и были случаи насильственного зачисления в дивизию, они не меняют того факта, что большинство завербованных действительно являются добровольцами, в числе которых основное ядро составляют активные фалангисты (студенты буржуазного и мелкобуржуазного происхождения, сыновья землевладельцев, функционеров и бюрократов фаланги, чиновников из государственного аппарата, некоторое число аристократов и т. д.). По крайней мере, к таком выводу можно прийти на основании тех данных, которые имеются о вербовке»[34].

Во время вербовки в Голубую дивизию в каждом регионе страны была своя специфика: «В Мадриде завербовано было примерно 3500 добровольцев, из коих был образован полк „Родриго“. (Так звали командовавшего этой воинской частью полковника). Почти все добровольцы происходили из столицы. Только ничтожное меньшинство составляли крестьяне из провинции.

Мадридские добровольцы — это в большинстве своем активные фалангисты (студенты, функционеры фаланги из фашистских массовых организаций, государственные чиновники, некоторые аристократы и т. д.). Командный состав в своей значительной части принадлежал к офицерам фалангистской милиции. Кроме того, в дивизию вошло некоторое число авантюристов и люмпен-пролетариев. Об этом дает представление состав военнопленных мадридцев. Из пятерых двое являются фалангистскими студентами, а остальные трое — это посыльный, чистильщик обуви и лотошник, торгующий вразнос фруктами.

В Севилье был сформирован полк „Эспарса“. Здесь среди добровольцев преобладают необразованные, культурно и политически отсталые люди. Имеется довольно значительное число неграмотных и малограмотных андалузских и эстремадурских крестьян 18–23 лет, многие из которых уже служили в армии Франко во время войны. Почти все офицеры служили в легионе и в марокканских колониальных войсках. В Малаге добровольцев, видимо, оказалось очень много. Один из пленных, фалангист, говорит, что там население остается красным и, чтобы набрать намеченное по разверстке число добровольцев, пришлось обратиться к армии.

В Бургосе сформировали полк „Пиментель“. Записались главным образом фалангисты.

В Валенсии сформировался полк „Виерна“. В этой обширной зоне еще труднее, чем в других, было набрать нужное число добровольцев, и недостающих пришлось завербовать из числа военнослужащих. Мало добровольцев дали Кастельон, Альбасете, Таррагона, Лерида и Аликанте. В своем большинстве они фашисты и авантюристы. Валенсия и Мурсия дали много добровольцев из числа студентов, сыновей землевладельцев и т. д., почти сплошь фашистов и кадров фаланги.

В Каталонии завербовано было мало каталонцев. Большинство записавшихся — это проживающие в Каталонии выходцы из других частей Испании.

В Барселоне как будто бы тоже не удалось собрать намеченное число добровольцев, так что пришлось записывать всех желающих»[35].

В предвоенном Советском Союзе было распространено убеждение, что любая война против первого в мире государства рабочих и крестьян обречена на провал. Это объяснялось классовой дружбой всех трудящихся Земли. Поэтому в отчетах всячески отмечались факты, подтверждающие эту теорию: «Имеются такие сведения о том, что гражданское население всячески выражало добровольцам свое неодобрение. Например, в Лериде им не продавали ни табака, ни продовольствия и оскорбляли их. Пленные подтверждают, что каталонцев, записавшихся в дивизию, можно перечесть по пальцам. В этом полку есть немало солдат из сыновей чинов гражданской гвардии. Что касается военнослужащих, то они принадлежат к тем, кто хотел сделать карьеру в армии»[36].

Документ заканчивался словами о том, что «всех имеющихся данных недостаточно, чтобы составить себе точное представление о дивизии, но приблизительно можно сказать следующее:

а) 50–60 % составляют фалангистские кадры и активные члены фаланги;

б) 20–23 % — это авантюристы, деклассированные элементы, а также унтер-офицеры и офицеры армии, желающие сделать карьеру;

в) 15–20 % составляют отсталые крестьяне и безработные, обманутые фалангистской пропагандой насчет легкой войны и записавшиеся в „Голубую дивизию“ в поисках выхода из затруднительного экономического положения;

г) ничтожная часть „добровольцев“ записалась с намерением перейти на сторону Красной армии, но число таких столь невелико, что установить его не представляется возможным. Большинство перешедших до сих пор на нашу сторону не помышляли об этом, пока не дали себе почувствовать тяжелые условия на фронте, пока не начались морозы и Красная армия не начала обрушивать мощные удары на противника.

Общее число солдат Голубой дивизии по доставленным нам сведениям определяется в 15–16 тысяч.

Об этом предварительном периоде формирования Голубой дивизии можно сделать следующий важный вывод: незначительное, минимальное участие представителей основных слоев испанского населения (рабочего класса и крестьянства). В дивизии совершенно не представлены рабочие крупной промышленности. Нет в ней также рабочих из других основных отраслей производства (металлистов из Басконии и Каталонии, горняков из Астурии, текстильщиков из Каталонии).

Не менее важно и отсутствие в дивизии представителей национальностей (каталонцев, басков, галисийцев). Как указывалось выше, в Барселоне были завербованы главным образом проживавшие там не каталонцы. По выражению пленных, „каталонцев же можно было перечесть по пальцам“. Очень немного было басков и галисийцев.

Подавляющее большинство солдат Голубой дивизии — это кастильцы и андалузцы, а затем меньшее число наваррцев, валенсийцев и т. д.»[37].

В советских документах был весьма подробно рассмотрен долгий путь дивизии из Испании до «новгородского фронта»: «Этот период существования „Голубой дивизии“ (14.07–15/20.10.1941 г.) распадается на три этапа:

1. Поездка из Испании в германский учебный лагерь — 4 дня.

2. Период обучения в германском лагере — 35 дней.

3. Переброска из германского лагеря на новгородский фронт — 53 дня»[38].

В процессе допросов военнопленных советское командование интересовали взаимоотношения испанцев с немцами, а также с народами покоренных гитлеровцами стран: «13–14.07. дивизия отправилась в Германию в испанском обмундировании и красных беретах, но без вооружения. На пути, еще в Испании, в одних пунктах дивизию встречали с оркестрами и приветствиями, в других — солдат наделяли подарками. Зато в „дневниках“ некоторых добровольцев отмечено, какую холодную встречу им устроили, например, в Вальядолиде и Бургосе, где на станции никого не оказалось. Зато не было недостатка в таких отзывах в адрес добровольцев, что они — сумасшедшие или самоубийцы. Так, в Мадриде популярностью пользовалась поговорка: мы получим хлеб тогда, когда Голубая дивизия будет размолота в муку на русском фронте.

На франко-испанской границе дивизия была встречена плакатами: „Германская армия приветствует Голубую дивизию“. Но французское население встретило „Г. Д.“ с заметной враждебностью. Один немецкий офицер во Франции сказал добровольцам: „Эти французы продолжают держаться единого (народного) фронта“. В некоторых местах население встретило проходившую дивизию поднятием вверх кулака (знак антифашистов. — Б. К.), на что испанские солдаты ответили ругательствами в адрес французов. В других местах дело доходило до скандалов. Французы бросали камни в дивизию, солдаты в ответ бросали пустые бутылки, стреляли из пистолетов в толпу и ранили нескольких французов»[39].

Первый контакт немцев и испанцев описывался весьма негативно: «13 июля дивизия прибыла в Графенвер (Бавария), прием был оказан сердечный, но он не носил помпезного характера, как ожидали некоторые добровольцы.

В Графенвере вся дивизия была подвергнута медосмотру. 150 человек были отправлены в Испанию как больные венерическими заболеваниями. В Графенвере начались разногласия и стычки между испанцами и немцами в публичных домах и пивных.

Испанские сержанты изнасиловали нескольких немок. Ходили слухи, что их расстреляют, но потом об этом перестали говорить. 8 августа произошел ряд стычек между испанцами и немцами в пивных. В одной из пивных завязалась ссора. Немец, чтобы запугать „гостей“, замахнулся ножом и воткнул его в стол. Тогда испанец схватил пивную кружку и разбил ее об голову местного жителя. После этого испанцев вышвырнули из пивной.

Также регулярно возникали ссоры между сержантами и фалангистами, которых сержанты не любили»[40].

Но в целом испанцы достаточно быстро стали вполне боеспособным военным формированием. «Сразу же в Графенвере дивизия получила германское обмундирование и вооружение и приступила к военной подготовке. Были организованы специальные противотанковые, зенитные, пулеметные, артиллерийские и пр. подразделения. Дивизия была организована по германскому образцу. Начинались военные занятия, теоретическая и практическая подготовка, причем все инструкторы были немцы.

Добровольцев обучали маршировке, стрельбе и разборке винтовки, гранатометанию. Кроме того, с ними проводились тактические занятия и теоретические беседы.

В каждом батальоне был священник, но так как немцы не признавали принятого в Испании порядка, согласно которому полковой священник является капитаном, то эти священники числились рядовыми.

31 июля добровольцы принесли присягу германскому знамени и присягнули на верность Гитлеру. Немецкий полковник произнес речь, а командир дивизии генерал Муньос Грандес в своем ответном слове сказал (слова эти зафиксированы в одном из трофейных дневников. — Б. К.): „Фалангисты в нашей дивизии — это цвет моего отечества…

Единственное, чего мы хотим, это чтобы среди молчаливых могил на русских полях были и испанские могилы“»[41].

1 августа Франц Гальдер записал в своем дневнике: «Прибыл Испанский легион. Он состоит из четырех добровольческих пехотных полков и одного артиллерийского полка.

Укомплектован исключительно участниками войны. Командир легиона Муньос Грандес»[42].

22 августа дивизия оставила графенверские лагеря и погрузилась в вагоны для следования в Сувалки (Польша). Испанцы рассчитывали на быструю победу над Россией, после которой они со славой вернутся домой. Но верховное главнокомандование вермахта уже рассматривало их родину в качестве будущего поля боя (чего, кстати, так боялся Франко). «Только после исключения России как военного фактора можно будет при возможной поддержке Франции и Испании начать в крупных масштабах борьбу против Англии на Средиземном море и в Атлантическом океане.

Однако даже в том случае, если Россия в основном будет разгромлена в этом году, мы будем иметь соответствующие сухопутные войска и авиацию для решающих операций на Средиземном море, в Атлантическом океане и на территории собственно Испании только весной 1942 г.»[43].

В Сувалках было произведено дополнительное вооружение Голубой дивизии. Отсюда 26 августа она отправилась на фронт походным порядком по маршруту Сувалки — Витебск — Новгород, т. е. испанские солдаты прошли пешком по дорогам Польши, Литвы, Белоруссии и России почти 1000 км. Этот поход длился с 28 августа до 14 октября, когда дивизия дошла до Новгорода.

О прибытии нового союзника доложили командующему группы армий «Центр» во время вторжения в СССР генерал-фельдмаршалу фон Боку. 3 сентября он записал в своем дневнике: «Среди всех этих пертурбаций, стоивших мне немало нервов, единственным приятным событием был приезд офицера фельдсвязи, сообщившего мне о приближении испанской дивизии. Его рапорт показался мне забавным, так как он сказал мне примерно следующее: „С точки зрения испанцев, заботиться о лошадях — значит их перекармливать. Кроме того, эти парни режут новую упряжь на брючные ремни и подтяжки, а коробки от противогазов используют в качестве котелков для варки кофе. Из стекол к противогазам они делают автомобильные очки, а винтовки часто сбывают на сторону. Если у испанца мозоли, он прорезает в сапоге дырки, чтобы ноге `было вольно`. Из-за прокола в шине испанцы бросают почти новые велосипеды на обочине дороги, а пулемет MG-34 частенько собирают с помощью молотка. `Лишние` детали, которые остаются после сборки, закапываются в землю“»[44].

Вскоре в руки советских чекистов попали трофейные документы, в частности дневники, которые вели испанские офицеры в первые месяцы войны. В одном из них этот многодневный марш описывался так: «Этот тяжелый поход, который закончится переутомлением и неспособностью двигаться дальше, сопровождается недостатком пищи. Мы едим только благодаря ограблению населения в пути. Из 25 лошадей, которых мы имели в начале похода, осталось только 7, так как нечем их кормить и они передохли в дороге. То же происходит и с людьми: слабые остаются в госпиталях или грузятся на повозки. Грустно смотреть, как многие ребята ковыляют сзади, обессилевшие, желающие идти, но не могущие идти.

Мне удалось проехать только 15 км, а затем целый день был без пищи, отчего потерял сознание. Должен отметить, что когда мы выезжали из Мадрида, многие из нас были подлинные добровольцы, а теперь, если бы генерал разрешил, многие желали бы вернуться в Испанию. Мы — как дикие животные. Дисциплина упала.

Имеются сотни и сотни случаев болезней от переутомления и недоедания. Голодные, оборванные и с упавшим духом добровольцы подошли к Новгороду после похода, длившегося 47 дней»[45].

В результате длительных переходов, дождей и первых холодов из строя выбыло 800 человек. Многие повредили ноги, многие заболели. Не замедлили появиться и вши. В Новгород дивизия прибыла, как уже указывалось, после 47-дневного перехода, основательно изголодавшаяся, в изношенной обуви, в рваных шинелях. Конечно, большинство выбывших из строя скоро оправились, но моральное состояние добровольцев пострадало. К тому же в пути были отмечены первые случаи дезертирства[46].

Важно констатировать следующий факт: в Польше местное население отнеслось к дивизии еще хуже, чем во Франции. Об этом свидетельствует приказ, изданный 2 сентября командующим дивизией генералом, который запрещал испанцам разговаривать с поляками и евреями, потому что, «как показала практика, в результате такого общения польское население совершает нападение на солдат.

Кроме того, объясняли командиры своим подчиненным, среди населения есть шпионы, пытающиеся выяснить, куда направляется дивизия. Был уже случай, когда минировали дорогу, в результате чего в полку „Виерна“ пострадал 21 солдат.

Возможны также действия красной авиации против испанской дивизии, если она заранее будет знать ее маршрут и остановки. Ввиду этого командиры отдельных частей дивизии должны в населенных пунктах, на остановках, на перекрестках дорог и т. п. принимать все меры к тому, чтобы гражданское население не могло выяснить название части, характер вооружения и другие данные, могущие интересовать врага.

Во избежание нападений, о которых говорилось выше, в тех случаях, когда дивизия ночует в населенных пунктах, запрещается ночью выходить из помещений без разрешения начальника части»[47].

По дневнику солдата 269-го пехотного полка Антонио Руиса Куэста, захваченного в качестве трофея, можно «изнутри» проследить весь путь Голубой дивизии в Россию. Он начинается с первого дня июля 1941 г.: «1.7 — 28 июня 1941 года я и еще три товарища одни из первых записались добровольцами в „Голубую дивизию“ в районном пункте Чамбери. После записи нас направили в районное отделение милиции для медосмотра»[48].

Армия — не место для шуток и штатского фрондерства. Еще в Испании добровольцы начали знакомство со спецификой армейского воспитания: «6.7 — Капитан Гаррон бил по морде одного товарища за то, что он вышел из строя без разрешения.

8.7 — В 6.00 совершали марш по окрестностям Пардо. Для всех желающих была баня. После похода в казарме нас снова построили. Исчезла вечная ручка. Лейтенант сказал, что до тех пор, пока не будет найдена ручка, никто не выйдет из казармы. Товарищ У седа в этот момент свистнул. Он не имел никакого желания шутить. Наоборот, он был испуган, капитан Гаррон его уже однажды бил по морде»[49].

Однако подобные конфликты не повод для серьезных огорчений. Ведь вся страна с любовью смотрела на своих героев: «8.7. — Сегодня был медосмотр. Осматривали не так строго, как мы ожидали. Отклонили только четверых.

13.7. — В 5.00 батальон сосредоточен в казарме. В 20.30 батальон с песнями выходит из казармы. На вокзале полно народа. В течение часа слышатся приветствия. Приветствуют Франко и фалангу. Публика преподносит подарки: папиросы, цветы, открытки и т. д. В 11.15 среди энтузиазма и под звуки песен поезд трогается»[50].

Первые часы их дороги в сторону России прошли в духе русской традиции поведения в поездах — за активным поглощением разнообразной пищи: «Мы принимаемся за еду. В 12.30 приехали в Эскориал, где нас встречали с оркестром.

Товарищ Чаперон обожрался фасолью, поэтому его весь день тошнило»[51].

Первые разочарования ждали добровольцев на границе между Испанией и Францией. Французы неподобающе вели себя по отношению к «испанским героям». «С песнями мы прощаемся с Испанией и проезжаем через интернациональный мост. В Андоайне нас встречает военный оркестр. На вокзале вывешен лозунг: „Германская армия приветствует испанских добровольцев“. Проезжаем Сен-Жан-де-Люз, Биарриц, Байонну. Во всех местах можно заметить, что французы — плохой народ. Они грозят нам и встречают приветствиями: „Рот фронт“.

Один товарищ разбил бутылкой голову одному французу. Я также швырнул бутылку в другого, но не попал. Нам выдали по 40 франков. Купили 1 кг с четвертью абрикосов и бутылку коньяка. За все заплатили 110 франков»[52].

Наконец негостеприимная Франция осталась позади. Добровольцев встречал Третий рейх: «16.7. — В три часа утра, немного не доезжая германской границы, получили макароны, хлеб, одну сигару и чай с лимоном. В 9 часов утра приезжаем в Страсбург, где нас встречали с оркестром. Немецкий Красный крест нас угощал кофе и чаем.

Начиная с этого пункта, мы следуем по германской территории через германские населенные пункты. Народ приветствует нас вытянутой вверх рукой и криками: „Да здравствует Испания!“ На всем протяжении пути народ с энтузиазмом встречает нас»[53].

Место первой дислокации испанских добровольцев несколько разочаровало автора дневника: «17.7 — В 9.00 осматриваем лагерь в Графенвере. Проходим строем перед полковником Родриго. Нас назначили в комнату № 1, павильон 11-А. После этого бежим в лагерь, где пьем пиво. Остаток дня используем для оборудования жилища.

Сегодня впервые был в Граффенвере. Город скучный и маленький. Кроме пива, ничего не выпьешь»[54].

Когда читаешь эти строки, возникает чувство, что волонтеры из Испании рассчитывали отправиться не то на спортивную прогулку, не то на веселый пикник. Но немецкий порядок, тем более военный, никто не отменял. Начались тяжелые будни военной учебы.

В процессе учебы стали происходить и первые конфузы: «Сегодня вечером обнаружили, что у товарища Хосе Синтас завелись вши. Сообщили об этом сержанту. Сержант приказал ему убраться из казармы вместе со своей постелью. Но он такой жук, что не заставил себя долго ждать и вернулся снова.

В 17.00 всеобщая баня в озере. Двух товарищей вытащили полуутонувшими.

До часа ночи нес караульную службу в городе. Арестовали несколько товарищей. Кроме того, всех испанцев, которые ходят в испанской форме, заставляем носить голубую рубашку.

Любопытный случай. Один немец, разгулявшийся с испанцами, схватил со стола нож и бросился на них. В результате один наш товарищ запустил ему в голову кружку пива. Кроме этого, было еще несколько стычек с немцами, во время которых испанцы настаивали, чтобы немцы вышли на улицу.

Стало известно, что отправляют в Испанию группу товарищей — больных венерическими болезнями.

Два товарища подрались. Получаем хлеб на завтрашний день. Ходят слухи, что из Испании придет почта, однако ее не было»[55].

Из дневника хорошо видно, что учебные будни в Германии были весьма однообразны. Его автор отмечает, как их кормили, чем они занимались, какая стояла погода.

В то время испанским солдатам казалось, что их главные проблемы заключаются в плохом питании и излишней требовательности командиров.

Двадцатые числа августа отмечены последними казусами боевой подготовки и долгожданной отправкой на фронт.

«20.8 — В 10.00 построение в полном боевом снаряжении. Полковник Эспарса производит смотр. В это время вырвалась лошадь и понеслась на строй. Два товарища испугались и уронили оружие. Полковник обозвал всех трусами и угрожал распустить батальон. В 14.30 были занятия. Командир говорил о случае, который произошел утром. У товарищей, уронивших винтовки, отобрали оружие. Командир батальона сказал, что те, кто не умеет носить оружие, будут носить метлы, — и отправил провинившихся на кухню. Это были два капрала — пулеметчики.

Вечером готовимся к отправке на фронт. Погружаем боеприпасы.

22.8 — Сегодня отправляемся на фронт. Подъем в 6.30. после того, как полковник осмотрел нас, идем пешком 15 км до станции, на которой погружаемся на поезд»[56].

Воинский состав прошел по Германии быстро и без каких-либо существенных остановок. И вот уже территория Польши. Здесь волонтерам сообщили, что у них, кроме большевиков, есть и другие враги: «23.8 — Прибыли в Хемниц. Здесь к нам прицепили платформы с артиллерией. Сегодня будем в Берлине.

24.8. — Разгружаемся в Сувалках. Разгружаем материальную часть и лошадей.

В расположение отряда прискакала лошадь. Двое товарищей от неожиданности выронили оружие. Полковник пришел в бешенство. Он назвал батальон скопищем старых баб и пригрозил его распустить.

Три товарища заходят в дом и забирают с собой различные вещи. Также отобрали у крестьян двух куриц и петуха.

31.8 — Проходим через район Сувалки. В 16 километрах от этого пункта видели моторизованную итальянскую колонну. Прошли 45 километров. Был очень изнурительный марш.

2.9 — Страшный холод. Бегаем, чтобы согреться. Полковник сегодня сказал, что мы являемся союзниками Германии, а поэтому мы должны быть врагами поляков и евреев, которые не внушают доверия и занимаются всяческим саботажем»[57].

В начале сентября случились первые стычки с местным населением. Дивизия готовилась к долгому пешему переходу по Белоруссии и России.

«3.9 — В одном доме солдат случайно выстрелил. В связи с этим поднялась перестрелка, и взвод пошел в штыковую атаку на дом. Солдат, который стрелял, арестован. Кроме того, наказаны два товарища за то, что воровали табак. Выдали по две пачки папирос и по одной сигаре. Лейтенант читал нам законы из уголовного кодекса.

8.9 — Некоторые, называющие себя товарищами (из Легиона), занимаются реквизициями лошадей. Они заставляют хозяев идти десятки километров, обещая вернуть лошадей. Сейчас их заставили сделать это. Мы возмущаемся этим постыдным фактом.

10.9 — Сегодня некоторые товарищи открыто грабили огороды. Питание с приходом капитана Гаррона улучшилось»[58].

И вот начался тяжелый трехнедельный переход.

«13.9 — подъем в 4.00. в 6.00 выступаем. Пройдя 24 километра, обедаем. На 30-м километре заночевали.

14.9 — Сегодня прошли 28 километров.

19.9 — Подъем в 3.30. Стало слишком холодно.

20.9 — Подъем в 4.00. Любуемся восходом солнца. Находимся на расстоянии 620 километров от Москвы, 1620 километров от Берлина и 102 километра от Минска.

27.9 — Подъем в 4.00. Не доходя до Москвы 465 километров, изменили направление. Идем в направлении Витебска. Ужасно холодно. Авиация красных бомбила полк „Верна“. Прошли 33 километра»[59].

В октябре 1941 г. выпал первый снег. Испанская дивизия понесла первые боевые потери и наконец вышла на линию фронта.

«6.10 — Подъем в 3.00, дошли до окрестностей Витебска. Сегодня похоронили первую жертву в нашей дивизии. Ужасный холод. Проходим через Витебск, который полностью разрушен.

12.10 — В 22.00 выгружаемся. Находимся в трех километрах от новгородской линии фронта. В последнее время получен приказ отойти в тыл к постройкам»[60].

20 сентября недалеко от Смоленска колонну испанцев перегнали машины, в которых ехал генерал-фельдмаршал фон Бок. Вид новых союзников впечатлил его не меньше, чем его командный пункт: «Моя штаб-квартира переезжает в дневные детские ясли на западной окраине Смоленска; в яслях нет детей, зато много тараканов.

По пути встретил испанскую дивизию; непривычная картина для немецкого солдата. Тут и там солдаты привязывают к лошадям или к рамам велосипедов неизвестно где добытых гусей. Их привязывают живыми вниз головой, чтобы провиант сохранялся в свежем виде как можно дольше. Лошади в дивизии находятся в плачевном состоянии»[61].

В официальной истории франкистской Испании вышеперечисленные события трактовались несколько иначе. Вскоре после войны служивший в Голубой дивизии Хуан Бланко выпустил свою книгу воспоминаний, в которой писал следующее: «Поводом для ее написания послужила тоска по тем товарищам, кто был тогда с нами.

Вспоминаются наши горячие споры, тревоги, встречи. Вспоминаются город Новгород, выжженная земля Посада, печальный Отенский монастырь, камни и удивительная ледяная равнина озера Ильмень.

Мои первые впечатления о России относятся к концу 1941 года, когда я, новичок, попал туда. Они возникают в моей памяти, как отдельные яркие вспышки, которые помогают понять, что происходило тогда, так они правдивы и реальны»[62].

Молодые испанские добровольцы ждали быстрой и легкой победы: «С наивным чванством солдаты громко пели: „Судьба России — это вопрос одного дня для нашей пехоты, но в большей степени для наших истребителей танков“ (понятно, что автор служил в противотанковом подразделении. — Б. К.). Несколько месяцев спустя их песни стали более пессимистическими»[63].

На победный поход против коммунистической России их настраивали командиры: «Мы собираемся в Россию. Времена нетерпения прошли, мы ликуем, что наконец-то нас отправляют. Среди добровольцев есть и кадровые офицеры, которые являются примером для рядовых этого крестового похода. Некоторые из них: Иосиф Антонио, сержант Максимино Перес — имеют военные награды.

Генерал Муньос Грандес, обращаясь к нам, сказал: „Мальчики, среди нас есть двое награжденных Военной медалью. Не будем им завидовать. Давайте жить по принципу: один за всех и все за одного. Для меня большая честь быть вместе с вами“.

И вот мы готовы к походу. Фаланга построена, зазвучал наш гимн, песня войны и надежды. Всеобщее ликование, руки женщин, протянутые к нашим голубым рубашкам, к нашим плечам, снова эмоции и прощание. И так на всем пути нашего следования, днем и ночью. Даже в маленьких деревнях люди выходят к нам навстречу. Вся Испания осознает значение нашей миссии.

Среди добровольцев всеобщее взаимопонимание, самые теплые товарищеские отношения в рамках дисциплины.

А на границе уже начинается тоска по Родине, и звучит песня: „Виват, Испания! Испания — любовь моя“. Но нет, мы не покидаем Испанию, она всегда в наших сердцах. Мы идем крестовым походом, чтобы еще более возвысить значение старой Испании»[64].

Фалангисты представляли первые дни похода на Россию исключительно в позитивных тонах: «Начало „крестового похода“ не разочаровало нас: торжественное пересечение франко-германской границы, цветы, улыбки.

Мы сожалеем, что не знаем немецкого языка, и с нетерпением ждем нашего продвижения вперед. Мы с гордостью можем сказать, что Голубая дивизия полностью готова к бою…

Получая газеты из Испании, набрасываемся на них, чтобы узнать, что происходит в нашей стране.

Мы просыпаемся в шесть часов, немедленно встаем и идем в душ. Завтрак, инструктаж, перерыв, обед. Снова перерыв, инструктаж, ужин, прогулка — таков распорядок нашего дня. Мы стоим лицом на восток с поднятыми вверх руками. В лагере царит приподнятое настроение, идут откровенные разговоры. День проходит с веселыми шутками»[65].

Немецкие друзья по оружию кажутся честными и благородными. Они полностью выполняют обязательства перед своим новым союзником: «Через несколько дней мы получили хорошие новости: нам доставили автомашины, не жесткие военные, а великолепные, совершенно новые. Многие из них имели радио и отопление. Они были реквизированы у Франции.

Мы постоянно получаем почту из дома. Газеты переходят из рук в руки. Мы с нетерпением читаем грозные речи Каудильо, отмечаем, с каким интересом Испания относится к нам, чувствуем гордость за нас, за то, что мы добровольно пошли бороться с коммунизмом. В этом городе мы решили подготовиться к военной жизни, восстановить энергию физическую и моральную. Мы решили помочь мальчикам, жившим в легкомысленном Мадриде, пройти военную подготовку»[66].

Как уже отмечалось, воспоминания Хуана Бланко вышли в начале 50-х гг., в разгар холодной войны. Советский Союз по-прежнему являлся для него главным противником. Только в качестве главного союзника франкистской Испании ему виделся не Третий рейх, а другое государство: «Обучение в Графенвере было организовано на высшем уровне. Даже сегодня эта база является передовой штаб-квартирой американских оккупационных войск в Европе. Только сейчас люди из Арканзаса, Калифорнии не воюют со сталинской ордой, не льется кровь. Вместо этого мы видим очаровательную улыбку, светлые косы, румяные щеки, озорной взгляд, тонкую талию немецких девушек. Возможно, большинство „фройляйн“ сегодня уже зрелые „фрау“ и вспоминают с радостью и грустью то время, когда здесь стояла дивизия испанских волонтеров»[67].

Даже первые шаги многокилометрового марша не испортили настроения испанцев: «Мы продвигаемся к России. Мы настроили себя на небольшую прогулку через Гродно, Вильно и Смоленск до Витебска. Мы шли и пели: „Мы должны пройти тысячи километров“. В июле — августе 1941 года среди нас бытовало мнение, что коммунистическая армия — „символическая“, так что мы идем просто прогуляться»[68].

В то время когда абсолютное большинство испанских солдат шли пешком, кому-то достались места в комфортабельных автомашинах. Но реалии российских дорог, а также нехватка бензина, все расставили на свои места. И трудно было понять: кому же легче? Тем, кто едет в новеньких Peugeot, Hudson Terraplane и Renault, или тем, у кого машин нет: «Мы устроились в наших комфортабельных машинах (немцы захватили большую часть французской автомобильной промышленности и не знали, что делать с машинами, и им ничего лучшего не пришло в голову, как оснастить ими нашу дивизию). Для английской набережной или французской Ривьеры они бы подошли, но в советской земле, где „комфорт“ невозможен, они будут похоронены в снегу»[69].

Для восторженной фалангистской молодежи Россия и война оказались отнюдь не такими, как они себе представляли. Все чаще их преследовало чувство голода, все чаще они вынуждены были «забывать» о своей «великой миссии», выпрашивая и воруя продовольствие у местного населения.

Так, недалеко от Гродно «на рынке мы обменивали сахар, сахарин и нюхательный табак, который поляки желали больше всего, на яйца и кур. Когда нам не хватало еды, мы обходили близлежащие дома, чтобы найти там пищу. Некоторым это удавалось, а другие возвращались ни с чем.

Польские крестьяне прятали продукты, но находились люди, которые под нашим нажимом выдавали место, где они были спрятаны»[70].

Этот опыт «нажима на местных жителей» испанцам вскоре пригодился в России: «Так, в России в деревне Ударник мы несколько дней оставались голодными. Тогда отряд нашего квартирмейстера после короткого „интервью“ с местным старшиной нашли тысячи килограммов картофеля»[71].

Испанские фалангисты ждали того счастливого дня, когда они вместе с немецкими союзниками гордо пройдут по улицам Москвы. Этим мечтам не суждено было сбыться. Вместо того чтобы ввести дивизию в сражения на центральном участке фронта, ее переадресовали в группу армий «Север» генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба, отправив под Великий Новгород, на Волховский участок. Д. М. Креленко в своей статье «Краткая хроника Голубой дивизии» выражает недоумение по поводу дислокации испанского формирования: «До сих пор непонятно, зачем южан отправили на один из самых холодных участков Восточного фронта. Вероятнее всего, штабная эйфория от первоначальных успехов мешала осознанию перспектив, а затем, учитывая сложность с зимним снабжением всего вермахта, на теплолюбивых союзников просто махнули рукой. Так или иначе, но практически все военные кампании дети солнечной Иберии провели в высоких широтах»[72].

Но в дневнике Франца Гальдера есть ответ на этот вопрос. Уже к осени 1941 г. германское командование и Адольф Гитлер стали выражать неудовольствие из-за нарушения графика «молниеносной войны». Проблемы возникали на всех участках фронта. «День 24.9 был для ОКВ[73] в высшей степени критическим днем. Тому причиной — неудача наступления 16-й армии у Ладожского озера, где наши войска встретили серьезное контрнаступление противника, в ходе которого 8-я танковая дивизия была отброшена и сужен занимаемый нами участок на восточном берегу Невы. В связи с этим фюрер незамедлительно принял следующие решения:

а) доставить на самолетах группе армий „Север“ 20 000 мин;

б) задержать 36-ю мотопехотную дивизию;

в) направить группе армий „Север“ по воздуху парашютистов (один полк немедленно в полной готовности, другой полк — позже);

г) перебросить один пехотный полк из состава группы армий „Центр“ на самолетах в группу армий „Север“ (если выяснится, что для переброски нет соответствующего воздушного транспорта, нужно будет отдать приказ о перевозке по железной дороге одной дивизии из группы армий „Центр“ в группу армий „Север“. Для этого намечается 250-я (испанская) дивизия, которую нужно перебросить из Витебска по железной дороге с шестой скоростью (то есть по 6 эшелонов ежедневно). Прибытие на станцию Дно — между 2 и 10 октября»[74].

Запланированным срокам помешали партизанские диверсии на железных дорогах. 3 октября немецкое командование в Берлине констатировало, что в группе армий «Север» «никаких существенных изменений. Переброска испанской дивизии и 227-й пехотной дивизии несколько затягивается вследствие разрушений на железной дороге (действия партизан). Прибытие новых сил вызывает у командования группы армий колебания в отношении плана наступления»[75].

Объяснение переброски можно найти и в дневнике фон Бока: «29 сентября 1941 г. Трудности группы армий „Север“ умножились до такой степени, что я вынужден передать в ее распоряжение еще и испанскую дивизию. У меня складывается такое впечатление, что русские гонку к Ленинграду выиграли. У них в этом крае разветвленная система железных дорог; мы этим похвастаться не можем, так что нашим солдатам приходится передвигаться главным образом в пешем строю»[76].

Голубая дивизия воевала с советскими войсками под Новгородом зимой 1941–1942 гг. и под Ленинградом зимой 1942–1943 гг.

Полковник вермахта Хартвиг Польман так охарактеризовал Волховский фронт: «В течение 900 дней немецкие солдаты, а вместе с ними и испанцы, голландцы, фламандцы, датчане, норвежцы, латыши и эстонцы, вели здесь бои против сильного противника в суровых климатических условиях, преодолевая трудности местного ландшафта.

У всех, кто принимал участие в этих боях, навсегда осталось в памяти то, что им пришлось пережить. На большие жертвы шли как командование, так и войска, не претендуя при этом на принятие какого-либо решения от высшего командования; это была одна из самых неблагодарных задач, которую можно было поставить перед солдатом»[77].

Можно высказать предположение, что военные формирования стран — союзников Третьего рейха использовались на второстепенных участках фронта, с одной стороны, для дополнительного подтверждения тезиса геббельсовской пропаганды о «Крестовом походе народов Европы против жидо-большевизма», а с другой — чтобы честь взятия наиболее важных городов (особенно столиц) принадлежала исключительно германским вооруженным силам.

Осенью 1941 г. испанцы, конечно, об этом не знали. Они шли по пыльным дорогам России, которые из-за дождей становились все более грязными, к своей заветной цели, которая, однако, не ограничивалась победой над большевизмом. В дивизионной газете «Hoja de Сатрапа»[78] в апреле 1942 г. был опубликован материал под названием «Диалог между немцем и испанцем»[79]. Кроме традиционного нацистского приветствия «Heil Hitler!» и фалангистского «Arriba Espana!» читатель мог прочитать слова новой боевой песни. Она объясняла, что делают испанские добровольцы в далекой холодной стране:

В широких степях России

Испания сражается с жаром,

Объединенная с Германией,

За лучшую Испанию.

И с победой в Испанию

Мы вернемся недаром,

Когда сбросим англичанина

Со скалистой горы Гибралтара!

И по Северной Африке

Пролетим, как сирокко[80],

И вернутся Испании

Весь Оран[81] и Марокко.

Мы лишь ждем приказания

Нашего генерала,

Чтобы стереть границу

Испании с Португалией.

И когда всего достигнем мы,

Радостнее станет жить,

Потому что нам удастся

Имперскую Испанию возродить!

4 октября 1941 г. Голубая дивизия прибыла в район Новгорода и заняла фронт на участке Новгород — Теремец. По железной дороге испанские части перебросили к Шимску. В ночь с 11 на 12 октября первый батальон занял позиции на передовой вместо немецких 18-й и 126-й дивизии. Теперь Голубая дивизия отвечала за участок фронта протяженностью почти 60 км — от Лубково на западном берегу Волхова до Курицко на западном берегу Ильменя. Штаб Муньоса Грандеса расположился в Григорово, к северо-западу от Новгорода.

Среди тех, кто вошел в Новгород с передовыми испанскими подразделениями, был капитан Гильермо Диас дель Рио. Он хорошо запомнил этот день, день своего рождения — ему исполнилось 27 лет: «Командный пункт полковника Пиментеля был расположен на восточном берегу Волхова, по дороге, ведущей на Валдай. Он находился в здании, в котором при большевиках располагался военный учебный центр (Дом Красной армии, ныне ДК им. Васильева. — Б. К.). На въезде во дворец находилась великолепная бронзовая скульптура, которая изображала подвиги русских солдат (памятник новгородцам, погибшим в советско-финскую войну 1939–1940 гг. Он был открыт ровно за неделю до начала войны — 15 июня 1941 г. — Б. К.).

Полковник Пиментель, полк которого закрывал доступ красных к этому городу, заявил: „Я — часовой Новгорода“.

Наша артиллерия состояла из трех групп по три батареи в каждой, состоящей из 105-мм орудий. Они располагались вдоль линии фронта. В непосредственной близости от Новгорода была сформирована специальная артиллерийская группа из 150-мм орудий. Наблюдательный пункт для них был создан в одной из башен Кремля.

Руководство дивизии располагалось в Григорово. Там же находился и полевой госпиталь. Саперный батальон создал свой командный пункт в одном из зданий Кремля. Мы были связаны с Григорово прямой радио- и телефонной связью»[82].

В 1979 г. он, уже генерал-майор испанской армии, написал книгу «Саперы из Голубой дивизии. Россия 1941–1942». Немало страниц в ней посвящены Новгороду: «Когда мы подошли к городу Новгороду, он был почти полностью разрушен немецкими воздушными налетами. Тем не менее Кремль был в значительной степени не тронут. Там можно было увидеть среди других построек великолепный собор Святой Софии, дворец епископа и некоторые другие памятники, такие, например, как „Тысячелетие России“. Этот прекрасный памятник увековечил в бронзе всю русскую историю в течение тысячи лет»[83].

Испанский офицер устроился гораздо лучше многих своих товарищей. Он жил в самом Детинце, у него была крыша над головой, а также бронзовая ванна, в которой он иногда даже мылся в горячей воде. Относительно сытая жизнь располагала к постижению русской культуры: «Мы зашли в Софийский собор, построенный в XI веке. Это было большое здание, имеющее безусловную художественную ценность, с древними фресками и ценными иконами.

Этот собор при большевиках стал антирелигиозным музеем. Самые знатные жители города, в том числе и первый архиепископ, были похоронены в соборе. Реставратор нам сказал, что тело архиепископа осталось неповрежденным.

Религиозные украшения, богатые одеяния, старинные картины — все было представлено в этом музее.

В один прекрасный день мы вновь побывали в соборе. Нас сопровождал священник, который подробно рассказывал об этом древнем храме. Особенно долго он описывал нам фрески на центральном куполе, которые, по поверью, были связаны с текущим состоянием Новгорода. Священник сказал нам: „Согласно легенде, художник на своде купола собора нарисовал картину с изображением Иисуса Христа с благословляющей рукой. Но на следующее утро рука оказалась сжатой в кулак. Художник несколько раз перерисовывал ее, но она снова сжималась в кулак. Предание гласит, что, когда рука Иисуса Христа откроется, Новгород будет уничтожен“.

Мы взглянули на центральный купол и решили, что пророчество начало сбываться: ведь Новгород был уже практически разрушен»[84].

С началом боевых действий положение дел в Новгороде стало просто трагическим. Многие древние храмы были сильно повреждены снарядами уже в ходе августовских боев. Так, например, во время пожара в церкви Великого Ивана на Опоках погибли фонды городского музея, в том числе свыше 3000 икон и предметов старинной церковной утвари.

Священник Василий Николаевский так описывал эти дни: «Собор Святой Софии серьезно пострадал, его купола и своды были повреждены снарядами. К счастью, не пострадали чтимые мощи новгородских святых, которые в начале войны были возвращены в используемый под музей собор и помещены в раки на традиционные места. С приходом оккупантов вход в храм был закрыт, и я смог попасть в собор только в сентябре, обнаружив святые мощи в обнаженном виде в гробницах, куда попадали дождь и разный мусор.

Немцы и испанцы с папиросами во рту и с собаками прогуливались по собору и прикасались своими нечистыми руками ко святым мощам, а собаки обнюхивали их»[85].

С большим трудом отец Василий добился от коменданта разрешения привести мощи в порядок и 5 ноября 1941 г. с помощью протоиерея Петра Чеснокова обмыл их и облачил в одеяния[86].

4 октября посол Испании в Берлине граф Майалде выразил желание отправиться на фронт. Немцы на это согласились. 21 октября вместе с Рока де Тогоресом и Виктором де ла Серна, редактором фалангистского ежедневника «Informaciones», он отправился в Ригу. По дороге в Псков они встретили колонны плохо одетых и умирающих от голода советских пленных.

В штаб-квартире группы армий «Север» фон Лееб сказал Майалде, что не собирается использовать Голубую дивизию в активных боевых действиях. Он заявил испанцам, что хотел бы, чтобы солдаты с юга как можно быстрее привыкли к климату и врагу. Но это было сделать невозможно: слишком велики были потери испанцев от советских войск. Однако в испытании кровью дивизия весьма неплохо себя зарекомендовала. Именно доверие к испанцам и побудило его отослать их в стратегически важный сектор — Новгород[87].

Генерал Эрнст Буш получил новости об успешно отбитой атаке русских у Ситно, поэтому смог приветствовать посла сообщением об испанской победе. Он заявил, что наградил Муньоса Грандеса и его офицеров Железными крестами второй степени. По просьбе Рока де Тогореса Буш рассказал о действиях Голубой дивизии.

Из Коростыни они прибыли в Григорово. Испанским солдатам пришло теплое нижнее белье и ограниченное количество пальто с овчинной подкладкой. Все это начали собирать в сентябре, и одежда подходила для осени, а не для зимы. Немецкие пайки дополнялись продуктами из Испании. У испанских добровольцев, в отличие от немцев, было трехразовое питание. С родины запрашивали крепкий алкоголь с высоким содержанием спирта и кофе, чтобы заменить слабый чай.

Муньос Грандес рассказал посетителям, что испанцам не хватает транспорта, а немцы не могут снабдить их всем необходимым. Недавно командование 16-й армии вермахта предложило им корм для скота и инструкции по содержанию моторного транспорта, и испанский генерал гордо отказался от этой помощи как «не соответствующей испанской чести». Он также сказал, что мобильность дивизии улучшится, если из Испании пришлют 40–50 грузовиков. Причем, по мнению генерала, их можно было нагрузить специальными рождественскими подарками от Франко — Aguinaldo del Caudillio[88].

Высокие визитеры посетили дивизионный госпиталь, расположенный в ветеринарном техникуме в районе Григорово. Там их уже ждал генерал Франц фон Рокес. В присутствии посла и военного атташе командир корпуса приколол Железный крест второй степени на грудь Муньоса Грандеса. За этот четырехчасовой визит в прифронтовой Новгород представители Каудильо выяснили все, что могли, и отправились обратно в столицу Третьего рейха — Берлин.

Знаковым событием для солдат Голубой дивизии стал визит генерала Хосе Москардо. Для антикоммунистов он был хорошо известной фигурой. Во время гражданской войны в Испании он, защитник крепости Алькасар в Толедо, пожертвовал собственным сыном, но не сдался. Об этом в 1940 г. в Италии режиссер Аугусто Дженина снял фильм «Осада Алькасара», который завоевал приз «Кубок Муссолини» Венецианского кинофестиваля.

Уже в 70-х гг. о нем напишет Александр Солженицын в своих очерках изгнания «Угодило зернышко промеж двух жерновов»: «Толедский Алькасар, поэма и легенда той войны! Полковник Москардо и пожертвованный им сын, образ из „Илиады“.

Красные позвонили полковнику в крепость: „убьем твоего сына“. — „Передайте ему трубку. Да здравствует Испания, сынок!“

Семьдесят дней обороны, меньше литра воды на человека в день, двухсотграммовый хлебец — и защитникам, и роженицам в темных подвалах. Атаки, атаки, осада, артиллерийские обстрелы на уничтожение. Сшиблены башни, порушены стены, подкопы, подрывы, сровнены стены с землею. Обливание осажденных огнем, подготовка потопа на них, — все эти республиканские методы выстояны героями… Сделали из Алькасара символ свободы отечества!»[89].

Вот как испанские авторы описывают визит Москардо в Новгород: «Москардо прибыл в Григорово 30 ноября 1941 г. Его лимузин остановился около штаб-квартиры Муньоса Грандеса.

Командир дивизии спустился с крыльца и тепло обнял своего тучного товарища по оружию. Темные очки Москардо запотели, как только он вошел в теплую комнату. Он снял фотоаппарат, отряхнул мундир. Генерал выглядел как типичный турист…

На следующий день Москардо пересек реку и оправился в Ситно. За рекой виднелись ряды крестов на кладбище. И командующий фалангистской милицией обнажил свою лысую голову и произнес несколько хвалебных слов в адрес солдат. Затем в унисон вместе с собравшимся гарнизоном он закричал: „Да здравствует Франко! Вперед, Испания!“ Нахлынули эмоции.

Новобранцы окружили легендарного генерала, затянутого в кожу. Москардо никому не отказал в пожатии руки. Потребовалась четверть часа, чтобы пробиться через толпу к командному пункту. Там его ждал кипящий samovar. Солдаты все еще толкались возле этого дома, а три сверкающих лимузина ожидали появления членов делегации.

После чаепития делегация из Испании отправилась дальше. Русские женщины и дети, стоящие на улице, махали ему платками. Так было на улицах Руссы и Змейско. В Шевелево Москардо встретили три пылающие избы. Печи, около которых грелись испанские солдаты, опять загорелись и вызвали пожар.

При входе в бункер генерала встретила охрана со сверкающими железными крестами на гимнастерках. Склонившись над картой и отхлебывая водку, испанский командир Эспарса объяснил диспозицию.

Генерал Москардо был весьма удовлетворен. На вопрос высокого гостя: „А что дальше?“ Эспарса ответил: „Ужин, конечно“. В меню была „корова-талисман“. Корова, подобранная по пути на фронт (естественно, украденная у русских хозяев. — Б. К.), уже несколько недель была талисманом штабной роты 269-го полка. Теперь она принесла свою последнюю жертву во славу Испании, украсив блюдо героя Алькасара. На следующий день Москардо попрощался с Муньосом Грандесом и отправился из Григорово в Растенбург на встречу с фюрером Германии Адольфом Гитлером перед своей отправкой в Испанию»[90].

Первые мемуары о своем участии в войне против Советского Союза испанские фалангисты начали выпускать еще во время войны. Для них война была делом чести, крайне романтическим занятием. Так, в книге, которая вышла в 1943 г. в Мадриде, приводится следующий «правдивый эпизод» из жизни Голубой дивизии: «Лейтенант Энрике Эррандо Виллар, приехавший на машине скорой помощи в командный пункт Пиментеля, глядя на памятник „Тысячелетие России“ и на железный мост через Волхов, спросил новобранца, едущего на санях: „Куда ведет эта дорога?“ — показывая на восток. „К славе“, — ответил ему молодой парень»[91].

Конечно, далеко не все ветераны впоследствии представляли свой «крестовый поход в Россию» как легкую прогулку во славу Франко, во имя будущей империи. Весьма интересны испанские зарисовки, что же представлял собой Новгород осенью 1941 г., в первые месяцы оккупации: «За пределами Кремля до войны находился парк развлечений. Около его входа стоял памятник Ленину, опрокинутый немцами в то время, когда они только вошли в город…

В Новгороде множество церквей. Более сорока из этих храмов, согласно полученному нами плану, были превращены большевиками в склады. В одной из церквей я видел ткацкие станки…

Очень интересной показалась нам церковь на восточном берегу реки Волхов. На ее крылечке находился большой камень, выдолбленный внутри в форме лодки. В этой лодке, согласно легенде, сюда по реке приплыл один из апостолов. Он остановился в этом месте и построил церковь. В этой легенде я вижу искреннюю религиозность русских людей»[92].

Если верить испанскому капитану, именно солдаты Голубой дивизии предприняли попытку сохранить памятник «Тысячелетие России»: «Внутри Кремля мы могли любоваться красивыми бронзовыми фигурами наиболее выдающихся людей в истории России в области искусства, науки, войны. У памятника не было никакой защиты, и для того чтобы защитить его от прямого попадания артиллерии или шрапнели, мы сделали по его периметру каркас»[93]. При этом испанский офицер признает, что древние памятники использовались в первую очередь как оборонительные сооружения для защиты их солдат: «Новгородский Кремль, который построили в древности для обороны и наблюдения, был приспособлен испанскими саперами для контроля за действиями Красной армии и партизан»[94].

Капитан Гильермо Диас дель Рио отметил специфику советской эвакуации Новгорода и ее приоритеты: «Во дворце епископа установили командный пункт саперного батальона. Он находился в башне замка. Внутри не было никакой мебели: ни стула или стола — все это было эвакуировано противником во время отступления.

Мебель в Кремле отсутствовала, зато вокруг валялось огромное количество различных книг. Нам была оставлена хорошая библиотека с книгами всемирно известных писателей. Среди них мы увидели великолепное издание „Дон Кихота“ Сервантеса»[95].

Но эта «боль цивилизованного европейца, оплакивающего трагедию мировой культуры» несколько не соответствует воспоминаниям академика Дмитрия Лихачева, который побывал в своем любимом городе на Волхове в мае 1944 г.: «В Новгород я приехал утром. Поезд остановился в поле. Поле это и был Новгород. Потом я разглядел Софию и некоторые церкви…

Куполов на барабанах Софии не было. Походив вокруг храма по траве, я нашел золоченый шар из-под креста одного из небольших куполов. Я подобрал его. Ясно была видна сравнительно толстая, основательная позолота. За Софией на одном из домов была надпись: „Эль вива Саламанка“ — здесь стояли испанцы…

Я пошел в Юрьев монастырь. На Синичьей горе церковь была цела, но самые дорогие памятники (а кладбище на Сильнище считалось самым богатым) были увезены. Я их увидел в Юрьевом монастыре. Испанцы не довольствовались для своих убитых скромными могилами, как немцы, а воздвигали могилы из украденных камней. Кладбище было там, где находился считавшийся священным источник под дорогой сенью.

За Георгиевским собором было сооружено место для орудия. От него шли телефонные провода на лестничную клетку собора. На верхней площадке были остатки костров, и стены были сильно закопчены. На стенах лестницы охочие до искусства испанцы рисовали голых баб: прямо по остаткам фресок XII века»[96].

Но, может быть, русский ученый несколько преувеличивает ущерб, нанесенный испанцами новгородским памятникам? По большому счету, граффити — это ведь такая мелочь по сравнению с их многомесячными обстрелами из всех видов оружия? Для ответа на этот вопрос следует обратиться к главным союзникам испанцев: к немцам. В документах оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг», сотрудники которого производили оценку культурных ценностей, оказавшихся на оккупированной территории нашей страны, так оценивается поведение испанских солдат в Новгороде: «3 марта 1942 года. Церковь Михаила Архангела. Единственная церковь, в которой в большевистские времена проводились богослужения. Испанцы силой ворвались вовнутрь, ограбили ее и разорили…

14 марта 1942 года. В Историческом музее и в Музее русского искусства (оба в Кремле) нет больше никаких произведений искусства. Часть строений используется солдатами испанской дивизии для жилья и складов…

14 марта 1942 года. Церковь Феодора Стратилата на Ручью (Торговая сторона). Построена в 1360 г…. Иконостас частично употреблен на топливо испанскими солдатами»[97].

Периодически возникали конфликты между испанцами и русскими коллаборационистами. В занятом немцами городе была создана городская управа. Ее организаторами в августе 1941 г. были Борис Андреевич Филистинский, Василий Сергеевич Пономарев, Александр Николаевич Егунов и Федор Иванович Морозов. Все они в 30-х гг. подвергались различным репрессиям со стороны советской власти[98]. Для них была организована встреча с немецким военным комендантом Новгорода (офицер в чине майора). Комендант попросил всех пришедших к нему подробно рассказать свои биографии, о времени проживания в Новгороде, наличии образования и о репрессиях против них со стороны советской власти[99].

Немецкий комендант приказал наладить порядок в городском хозяйстве и назначил городским головой Пономарева, так как он был единственным из пришедших жителем Новгорода. Остальные обязанности члены вновь созданной управы распределили сами между собой[100].

В первые недели существования Новгородской городской управы Пономарев и его помощники занимались подбором и наймом служащих, самостоятельно изыскивали средства для их содержания. Эта проблема была решена благодаря установлению квартплаты и открытию столовой[101]. С осени 1941 г. были введены новые налоги — подоходный, с двора и за содержание домашних животных. Так, например, каждый владелец коровы должен был сдавать в месяц 30 литров молока[102].

Управа располагалась в бывшем железнодорожном клубе им. В. И. Ленина. В конце 1941 г., накануне первой немецкой эвакуации, она перебралась в подвальные помещения, так как город подвергался сильным обстрелам и бомбежкам советских войск[103].

Каждое утро городской голова был обязан приходить к немецкому коменданту с докладом обо всех городских делах и о настроениях среди населения. Затем полученные от немецких властей распоряжения доводились Пономаревым до остальных членов управы.

Пономарев пробыл бургомистром Новгорода до октября 1941 г. Можно предположить, что в условиях стабилизации линии фронта оккупанты решили с большей пользой для себя использовать его знания профессионального историка и музейного работника.

В ноябре 1941 г. бургомистром стал Федор Иванович Морозов. Практически весь первый состав управы был уволен. Новый руководитель формировал свою «команду» по принципу личной преданности ему. Оставшиеся не у дел коллаборационисты, недовольные своей отставкой, написали на имя немецкого военного коменданта заявление, в котором они обвиняли Морозова и его окружение в злоупотреблении служебным положением, незаконном обогащении и разложении в быту.

После этого «сигнала» все зачинщики, пять человек, были вызваны к коменданту. Последний, вначале поругав их за склоку, согласился вновь принять на работу кого-либо из бывшего состава управы для негласного контроля за Морозовым и его окружением. Эта функция была возложена на А. Н. Егунова, который совмещал ее с руководством отделом народного образования.

Дней через десять после этого, 17 ноября 1941 г., Морозова убил испанский солдат. Произошло это при следующих обстоятельствах. В городской управе была организована выдача молока служащим управы, детям и беременным женщинам — по литру на человека. За молоком стали приходить и испанские солдаты, но так как его было мало, отпускалось оно им с большим неудовольствием. На этой почве случались частые недоразумения.

В один из дней, когда испанские солдаты вновь пришли за молоком, Морозов находился в нетрезвом состоянии. Недовольный тем, что из-за испанцев сотрудникам управы остается мало молока, бургомистр начал с ними скандалить. Морозов кричал по-русски, а испанцы — на своем родном языке. В ходе этой перепалки бургомистр стал толкаться и спустил солдата Голубой дивизии с лестницы. Оскорбленный испанец выхватил пистолет и двумя выстрелами убил Морозова[104].

Немецкое командование весьма нервно отреагировало на убийство своего ставленника. Начальник штаба 16-й армии вермахта получил по этому поводу совершенно секретную депешу. В ней говорилось следующее: «К теме телефонного разговора, состоявшегося утром 17.11.41, прилагается отчет о разговоре командующего генерала с командиром 250-й испанской дивизии.

В дополнение к этому сообщается, что сегодня во второй половине дня русский бургомистр, назначенный гарнизонной комендатурой в Новгороде, был застрелен испанским солдатом. Следствие по этому делу заведено.

К вопросу старшего офицера о руководстве штаба связи сообщается, что командование штабом представляется нецелесообразным.

В сложившейся ситуации нельзя не предположить, что число убийств возрастет. Больше следует опасаться того, что при наличии энергичной личности, желающей себя проявить, будет расти пассивное сопротивление испанцев и трудности, связанные с ними, тем самым возрастут»[105].

Испанского солдата, убившего русского бургомистра, впоследствии судили, но наказание он понес условное.

По донесениям советских агентов, в это время в городе оставались в основном одни испанцы. После более чем двухмесячного отсутствия (все это время он находился непосредственно на передовой) 21 декабря в Новгород вернулся капитан Гильермо Диас дель Рио: «Мы приехали в Новгород в шесть часов вечера. Я был поражен теми изменениями, которые произошли в городе из-за непрерывного обстрела артиллерией противника.

Новый командный пункт располагался в подвале. Вполне вероятно, что это были древние подземелья дворца. Мы туда спускались по вертикальной лестнице. На первом этаже дворца была большая комната со сводчатым потолком, который поддерживали широкие столбы. В этом помещении мы увидели великолепные фрески. Возникло чувство, что мы присутствуем на съемках какого-то исторического фильма»[106].

Через несколько дней наступил один из главных праздников христианского мира. Испанцы встречали его в весьма непривычной обстановке: «Температура в конце декабря составляла от 30 до 40 градусов ниже нуля. Наши укрытия в Кремле с печками стали нашим спасением.

Рождество 1941 года мы встретили, как смогли. Из Испании нам прислали марципаны, нугу и вино. Неожиданностью было то, что вино превратилось в лед. Нужно было разбить бутылку, а затем ее содержимое нагреть в подходящей емкости»[107].

Нельзя сказать, что в это время испанские офицеры испытывали какую-либо нужду. Рождество 1941 г. запомнилось Гильермо Диасу дель Рио такими деталями: «Рождественские песни были прекрасны, как обычно, радость от праздника была велика, несмотря на все обстоятельства»[108].

Коренных жителей в Новгороде практически не осталось, большая их часть была эвакуирована в тыл испанских и немецких войск. Оставалось всего несколько семей, которые не имели возможности уехать. Но военный комендант приказал им это сделать в течение 24 часов, пригрозив заключить всех оставшихся русских в тюрьму или в концлагерь.

Испанский капитан отмечал, что в городе остались только пациенты больницы для душевнобольных: «Иногда мы натыкались на них. Санитары отпускали их на прогулку. Нам было непонятно, как они могут жить, что они едят? Война — это очень страшно. Эта мысль не покидала меня. Что стало с жителями Новгорода, этого великолепного города, который почти разрушен в результате войны?»[109]

Свои страдания всегда переживаются гораздо острее, чем чужие: «Но тут я вспомнил, почему мы здесь, о нашем крестовом походе против большевизма, вспомнил о страданиях испанского народа в течение почти трех лет гражданской войны, в которых были виноваты большевики»[110].

Зимой 1941/1942 г. Новгород превратился в подобие холодной пустыни. Испанский офицер, вернувшись на родину, так написал об этом времени: «Мы спали в развалинах в Кремле. На берегу Волхова вырыли окопы и заминировали подходы к ним. Кроме этого, была протянута колючая проволока.

Однажды ко мне подошла, виляя хвостом, собака, хотела, чтобы я ее покормил. Вскоре она стала моим большим другом, сопровождала меня повсюду. Ночью пес забрался в мою постель. Он лежал у меня в ногах, как маленькое одеяло. Пес был очень ласковым. Но однажды он исчез. Я его нашел мертвым. Его убил наш часовой. Часовые получили приказ стрелять в собак, так как они использовались русскими для передачи информации через наши линии обороны»[111].

Гильермо Диас дель Рио подробно описывает разрушения, которые наносили Новгороду советские артиллеристы. При этом он признает, что церкви и колокольни использовались испанскими солдатами отнюдь не как культовые сооружения: «Я заметил, что большинство из башен церквей, которые могли бы быть использованы в качестве наблюдательных пунктов для наших артиллеристов, были разбиты точным артиллерийским огнем противника»[112].

Успешное наступление Красной армии под Москвой в конце 1941 г. заставило гитлеровцев и их союзников менее оптимистично смотреть в будущее. В начале 1942 г. обстрел Новгорода с советской стороны заметно активизировался. Испанцы понесли большие потери. «Постепенно русские артиллеристы стали стрелять все точнее. Один из их снарядов упал на территории Кремля примерно в 150 метрах от нашего командного пункта, убив одного из наших саперов.

К сожалению, у нас не было возможности бороться с огнем советской батареи, поскольку дальность нашей артиллерии была меньше, чем у русских»[113].

Один из наиболее серьезных обстрелов Новгорода 203-мм гаубицами произошел 4 июля 1942 г. Первые два снаряда упали в стенах Кремля, недалеко от кафедрального собора, третий удар пришелся прямо на него. Очевидец так описывал этот день: «Новые снаряды падали менее чем в 100 метрах от собора Святой Софии. У нас было впечатление, что мы попали в ад, как его описывал Данте. Страшное зрелище: от чудесного собора ничего не осталось: все произведения искусства, колонны, фрески, картины, иконы, облачения для богослужений и т. д., — все исчезло навсегда.

Страшное пророчество о центральном куполе собора сбывалось. Новгород был практически уничтожен. Его храмов со всей их историей и произведениями искусства больше не было»[114].

Несмотря на весь ужас данной картины, нельзя забывать о том, что советская артиллерия стремилась попасть не в новгородские святыни, а в противника, который в них укрывался. И он также был вооружен и вел ответный огонь. «Удивительно: хотя точность артиллерии красных была превосходна, наш наблюдательный пункт, расположенный во „дворце епископа“, был еще цел и координировал работу наших батарей.

Наше жилье, расположенное в непосредственной близости от собора, было повреждено, поэтому мы были вынуждены переехать в другие казармы, также расположенные внутри Кремля»[115].

Именно в этот день, католический праздник Тела и Крови Христовых, саперы майора Альфредо Гомеса Беллода подобрали из обломков упавший крест собора. Он был перевезен в Испанию в феврале 1943 г. и установлен в Военно-инженерной академии города Бургоса.

С двух сторон креста были помещены мемориальные таблички. На одной из них было написано следующее: «На центральном куполе новгородского собора возвышался этот крест как свидетельство древней религии народа. Защитники идеалов католической цивилизации — испанские саперы 250-го батальона. В день Corpus Christi 1942 года храм был разрушен во время бомбардировки, и крест упал. Испанские саперы забрали его для того, чтобы поставить в часовне нашей академии (майор Беллод, Россия, 31.01.1943)»[116].

На другой стороне от креста были помещены фамилии испанских офицеров-саперов, навсегда оставшихся в России. Большинство из них погибло зимой 1943 г. под Красным Бором во время прорыва Красной армией блокады Ленинграда.

«На Волхове бои местного значения»

В известном фильме великого японского режиссера Акиры Куросавы «Расемон» одно и то же событие описывают несколько человек. Каждый из них претендует на знание истины, однако их рассказы содержат совершенно разные версии того, что произошло на самом деле. А что, если попытаться посмотреть на одно и то же событие войны из «разных окопов», с точки зрения противоборствующих сторон?

Бои, которые в Красной армии, на фоне генеральных сражений Великой Отечественной, считались «боями местного значения», для испанцев стали «главными», «основными» и «решающими».

Но для простого советского «Ваньки-взводного», для рядового вермахта Ганса Мюллера или добровольца Педро Гомеса из Голубой дивизии вся война концентрируется вокруг него самого. Все снаряды и пули пытаются его убить, все силы противника сосредоточены напротив того пятачка, где находится именно он.

В своих послевоенных мемуарах генералы и маршалы все знают наперед. Они двигают фронтами, одерживают решающие победы и получают заслуженные ордена. На самом деле правда войны гораздо грязнее и прозаичнее. Населенные пункты, которые фигурируют в испанских документах осени — зимы 1941–1942 гг., расположены на расстоянии нескольких десятков километров друг от друга. Расстояние от Волхова до деревни Посад и того меньше — километров пятнадцать. Но проделать этот путь как испанским, так и советским солдатам оказалось крайне непросто.

Те, кто «бился на Ладоге, дрался на Волхове, не отступал ни на шаг», в 1941–1942 гг. не были героями «10 сталинских ударов», они не совершили «коренного перелома в Великой Отечественной войне». Мало кто из них выжил после трагедии Любанской наступательной операции.

«От границы мы Землю вертели назад — было дело сначала. Но обратно ее закрутил наш комбат, оттолкнувшись ногой от Урала», — написал в свое время Владимир Высоцкий. Для Северо-Запада России было бы справедливее написать: «от новгородских болот». Успешное форсирование Волхова и дальнейшее наступление в глубь России у Гитлера и его союзников сорвались. Это произошло благодаря вкладу тех людей, которые сражались на новгородской земле в начале конца Третьего рейха.

Из литературы по этой теме особый интерес представляет книга Джеральда Кляйнфилда и Льюиса Тамбса «Испанский легион Гитлера. Голубая дивизия в России»[117]. Эта работа, изданная в США, считается главным исследованием истории Голубой дивизии на английском языке. Однако ее антисоветизм настолько силен, что очень часто выливается в откровенную, ничем не прикрытую русофобию. Красноармейцы у Кляйнфилда и Тамбса — трусливое и тупое быдло, которое испанцы крошат направо и налево. Хотя указанная книга вышла в конце 70-х гг. XX в. (в условиях так называемой оттепели во взаимоотношениях между СССР и США), эти авторы предпочитают называть русских солдат «Ivans» (т. е. Иваны).

Справедливости ради заметим, что и на русском языке выходила подобная шапкозакидательная литература[118]. Лет через сорок после окончания войны некоторые рядовые партизаны описывали, как они практически в одиночку уничтожали за один раз десятки, а то и сотни немцев и испанцев. Но подобные книги, в отличие от издания Кляйнфилда и Тамбса, никогда не считались «основополагающими работами по истории Второй мировой войны».

Ко времени появления испанцев под Новгородом война на берегах Волхова уже шла вовсю. Участник боев в этих местах А. С. Добров позднее вспоминал: «Ночью нас выгрузили из вагонов в Крестцах, и далее мы двинулись колонной по шоссе по направлению к Новгороду. На рассвете 19 августа 1941 года в Пролетарии и Броннице наша колонна подверглась жестокой бомбежке с воздуха… Мы шли слева от шоссе, поближе к кустам, чтобы при приближении самолетов прекратить движение и замаскироваться. Нашей авиации не было видно. В небе безнаказанно господствовала авиация противника»[119].

Вчерашнего школьника, молодого курсанта (Александр Добров родился в 1923 г.), воспитанного на советской военной доктрине «малой кровью — могучим ударом; мы будем воевать на чужой территории!», увиденная картина неприятно поразила: «Навстречу стали попадаться группы по два-три человека во главе с младшими командирами. Винтовки у бойцов висели на плече, а младшие командиры в руках держали наганы…

Эти бойцы были отброшены противником за реку Малый Волховец. Они шли на сборный пункт. Наша оборона проходит как раз по этой реке, куда мы и направились. Вскоре подошли к нашему танку, около которого лежали два убитых танкиста в шлемофонах. Земля вокруг была испещрена черными воронками. Настроение портилось, на душе становилось очень тревожно»[120].

Один за другим развеивались советские мифы, в том числе и о «нерушимой дружбе всех советских людей». Очень неприятным открытием для Доброва стало следующее: «Как известно, по реке Волхову с давних времен селились люди разных национальностей: немцы, финны, выходцы из Прибалтики. Они вполне ассимилировались с местным населением, восприняли обычаи наших предков. Мы имели все основания считать их своими. Однако, когда в селе, о котором я рассказываю, сосредоточилось едва ли не все командование нашей дивизии, местное население дружно взялось за стирку белого белья и утром следующего дня вывесило его для сушки. А село — как на ладони. Сельчане не демонстративно, но также дружно под разными предлогами покинули его. Командование, заподозрив неладное, приказало немедленно уходить из села, и мы на больших скоростях выехали. И, как оказалось, вовремя: прилетевшие вскоре немецкие самолеты бомбили его пустым»[121].

305-й стрелковой дивизии определили линию обороны на участке от озера Ильмень до реки Малый Волховец и далее по реке Волхов на север — около 50 км по фронту. Естественно, сплошной линии обороны не было. Отдельные участки ее были только под контролем патрулей, что делало их легко уязвимыми для войск противника. Для их защиты были созданы усиленные мобильные подразделения, которые в случае появления на этих участках врагов должны были быстро реагировать на их действия.

Специфику «рваного фронта» вскоре отметят и испанцы: «Укрепленные точки располагались в 1200 м друг от друга, бункеры соединяли узкие траншеи и окопы. Это не была непрерывная линия, поскольку на направлении Новгород — Чудово был лес и они должны были быть начеку: в тылу действовали партизанские группы до 1500 человек.

Поскольку второстепенных дорог не было, передвижение между батальонами было затруднено и предполагало полную зависимость от баз снабжения в Новгороде»[122].

В тылу испанцев появлялись не только партизаны, но и подразделения регулярных частей Красной армии. Так, ветеран войны, служивший в 225-й стрелковой дивизии, Б. Монастырский в очерке «Смелые рейды» пишет о том, что «в числе других частей ощутительные удары по фашистам наносил осенью 1941 года истребительный отряд 225-й стрелковой дивизии. Он действовал под Новгородом, и обычно бойцы отряда нападали на врага там, где он меньше всего ожидал этого.

Отряд состоял из 100 добровольцев. Разными путями пришли они на берега Волхова, но все одинаково горели желанием беспощадно бить врага. Младший сержант Николай Баринов воевал с первых дней войны, будучи механиком-водителем легкого танка, участвовал во многих боях. Николай Зайцев работал на новгородской лесобирже, перед нашествием гитлеровцев переехал с семьей в деревню Холынья. Прекрасно зная окрестности Новгорода, он вызвался переправлять разведчиков через Ильмень и вскоре вошел в их дружную семью.

Отряд начал действовать в конце сентября 1941 года. Командовал им старший лейтенант Михаил Бойков, его заместителем был воентехник 1-го ранга Александр Новожилов, комиссаром — воентехник 1-го ранга Андрей Харитонов»[123].

Красноармейцы на небольших лодках переплывали озеро Ильмень и высаживались в районах, занятых противником. «В одну из темных октябрьских ночей истребительный отряд отправился в тыл к фашистам в полном составе.

— Помните, товарищи, — сказал перед посадкой в лодки комиссар Харитонов, — главное — смелость и взаимная выручка. Не теряйте друг друга из виду. Каждая тройка действует, как один человек. Если товарища ранят, сосед выносит его из-под огня.

Командир отряда старший лейтенант Бойков напомнил условие:

— После первого выстрела начинаем атаку все сразу. Сигналом к отходу будет белая ракета.

Целая эскадра из десяти больших лодок выплыла на холодные воды Ильменя и подошла к деревне Бабки на противоположном берегу озера. Остановились в 300 метрах от берега. Дальше начиналась отмель. Пошли вброд, стараясь не стучать оружием и не плескать водой. Высланная вперед разведка донесла, что в Бабках противник не обнаружен. Отряд двинулся к Береговым Моринам»[124].

Во время этого рейда произошло первое боевое столкновение с испанцами. «Не менее 15 вражеских солдат уничтожили разведчики у склада»[125].

В своих воспоминаниях о войне ветераны далеко не всегда делят противников по национальному признаку. Очень часто они называют их просто «фашисты». Бой с испанцами дальше описывается таким образом: «Бойцы второго взвода действовали так же решительно. В деревне поднялась паника. Фашисты выскакивали из домов и метались по улицам, ослепленные заревом, оглушенные взрывами»[126]. Но подобные успехи первых месяцев войны были для советских войск скорее исключением, чем правилом. Несмотря на многолетнюю подготовку к «грядущей войне», осенью 1941 г. Красной армии не хватало продовольствия: «Сидим голодные, с вечера без завтрака, обеда и ужина. Вот и еще очередной вывод сделали: нужно самим проявлять инициативу в обеспечении себя продуктами питания. Кругом бродит брошенный скот, растет картофель, турнепс и прочие овощи»[127]. Но наиболее ужасным было отношение к солдатам. Их ценили меньше, чем устаревшее вооружение. Александр Добров вспоминает следующий эпизод: «Где-то в конце августа 1941 года командир нашего дивизиона капитан Домнич собрал совещание командиров взводов и выше. Он разобрал несколько боевых операций: наше артиллерийское обеспечение действий пехоты, что плохо, что хорошо, какие новшества в ведении огня, в тактике ведения боя заслуживают внимания и т. д. Все шло как обычно. Но в конце он дал нам такую установку:

— Товарищи командиры, всеми силами спасайте материальную часть, не считаясь с жертвами. Людей нам дадут, а орудия — нет.

Выходит, на всех нас верхам нашим наплевать. Спасать эту рухлядь образца 1902 года, которая давно списана, ценою собственных жизней? Да как это можно? А как же быть с одной из сталинских довоенных установок: „Люди — самый ценный наш капитал“?»[128].

При этом на советских солдат обрушила всю свою мощь нацистская пропагандистская машина. Поскольку большинство рядовых красноармейцев призвали из деревень, особое внимание уделялось обещаниям распустить в ближайшее время колхозы и раздать землю всем желающим. Александр Добров отмечал, что в это время «противник активизировал свои действия на рубеже обороны нашего правого соседа, 267-й стрелковой дивизии, сформированной в основном из жителей Черниговской области Украины. Он предпринял меры к дестабилизации ее обороны, развернул пропагандистскую деятельность. Она выражалась в том, что немцы вели агитацию через громкоговорители и листовки, призывая „братьев-черниговцев“ прекратить боевые действия и сдаться в плен, обещая им отправку на родину.

В листовках, которые забрасывались с самолетов, говорилось, что в Черниговской области идет передача земель колхозов крестьянам под лозунгом: „Свободолюбивому крестьянину — своя земля“. Воинам-крестьянам гитлеровцы советовали поторопиться, чтобы не остаться без земли. Несмотря на всю лживость этих листовок, отдельные группы людей, слепо поверив обещаниям, начали перебегать к немцам.

Конечно, эти отдельные перебежчики особого урона 267-й стрелковой дивизии не нанесли, но сбрасывать со счета этот факт нельзя»[129].

Согласно данным Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации, в 1941–1945 гг. в плен попало 4 миллиона 559 тыс. человек. Большая часть этих потерь приходится на начальный период войны[130]. Но кроме тех, кто оказался в окружении или был захвачен врагом в бессознательном состоянии, было немало и перебежчиков. Переход на сторону врага этими людьми можно объяснить как реалиями сталинской предвоенной политики, так и изощренностью и профессионализмом нацистской пропаганды.

Следует признать, что Советский Союз летом — осенью 1941 г. оказался практически не готовым к войне на идеологическом фронте. А ведь накануне Великой Отечественной войны органы пропаганды в нацистской Германии были одними из самых эффективных в мире. Сотрудники Министерства пропаганды до 1939 г. оттачивали свое мастерство на жителях Третьего рейха. Во многом благодаря их усилиям Германия к началу Второй мировой войны имела весьма консолидированное общество. За два года боевых действий в Европе немецкие пропагандисты накопили богатый опыт работы как с солдатами противника, так и с гражданским населением на оккупированных вермахтом территориях.

Основной поток информационного воздействия нацистской пропаганды был направлен и на военнослужащих Красной армии, и на слушателей, находившихся на оккупированных территориях. В первые месяцы войны советская сторона не смогла организовать существенного противодействия пропаганде противника.

Следует признать, что в первые, самые тяжелые, месяцы войны советская сторона серьезно недооценивала органы пропаганды противника. Политическое управление Красной армии ошибочно считало, что позитивно воспринимать информацию, исходящую от неприятеля, могут только потенциальные противники советской власти. При этом совершенно не применялась такая форма борьбы с врагом, как контрпропаганда. В ноябре 1941 г. начальник Политического управления Северо-Западного фронта писал в Главное политическое управление РККА: «В провокационном и авантюристическом характере, в лживости враждебной пропаганды — ее главная слабость… Поэтому-то фашистская пропаганда и не доходит до населения, на которое рассчитана. Поэтому-то в нашей пропаганде нет необходимости даже опровергать содержание вражеских газет и листовок, ибо их опровергают сами фашисты своими делами: убийствами, грабежами, насилием, которые они чинят в оккупированных районах»[131]. Это была явная попытка выдать желаемое за действительное.

Трагизм ситуации 1941 г. усугубляется тем, что очень мало солдат Красной армии, попавших в плен, пережили первую военную зиму. Среди них были разные люди: раненые, окруженцы, перебежчики. Последние переходили на сторону врага, в том числе и в результате воздействия пропаганды противника.

С первыми пленными красноармейцами испанцы столкнулись в самом начале своего пешего похода по территории СССР. Так, в одном из дневников испанского солдата 28 августа 1941 г. была сделана следующая запись: «Сувалки. В 12–00 кушали картошку с мясом. Порции дают очень небольшие…

Через лагерь проходит колонна русских пленных. Они едят траву»[132].

Сложность многодневного перехода испанцев по захваченной гитлеровцами советской территории можно оценить и с другой стороны. Они, по сути своей, догоняли немецкие войска, которые рвались на восток — к Ленинграду и Москве. Не только колонны пленных красноармейцев попадались им на их пути, но и разбитая советская техника, остатки оборонительных сооружений, в частности «Линии Сталина». Общая усталость в значительной степени компенсировалась верой в скорую и достаточно легкую победу. Именно в таких условиях в октябре 1941 г. на Волховский участок фронта прибыла Голубая дивизия.

И вот долгий поход через половину Европы закончен. Германия, Польша и Белоруссия позади. Местом дислокации Голубой дивизии стал Новгород и ближайшие к нему деревни. Испанцы с трудом запоминали сложные для них названия: Новая Мельница, Подберезье, Шевелево. Разместив свои штабные и тыловые службы в Новгороде, они приступили к освоению своего нового места базирования.

Советское командование имело следующую информацию о своем новом противнике: «Дивизия состоит из трех полков. Каждый полк состоит из трех батальонов и одной противотанковой роты с 12 орудиями. Каждый батальон состоит из 4 рот, одна из которых пулеметно-минометная. Каждая рота имеет 4 миномета калибра 51 мм.

Дивизия имеет 3 артиллерийских дивизиона, каждый дивизион состоит из трех батарей. В батарее имеется 4 орудия калибра 105 мм. Дивизия имеет также батарею французских орудий калибра 105 мм и батарею французских орудий калибра 155 мм.

В составе дивизии находится взвод управления, саперы, рота конного транспорта, интендантский отдел, связь, санитарная часть.

В каждом батальоне имеются в наличии 2–3 немца, числящихся переводчиками, но выполняющие функции военных советников. В каждом батальоне также служит штатный католический капеллан, который немцами признается в качестве простого солдата, а не капитаном, каким он признавался в Испании»[133].

Прикомандированные немецкие офицеры получили от своего командования следующее распоряжение: «Указания нашему офицеру связи в испанской дивизии. В вопросах административного управления — самостоятелен.

В вопросах руководства боевыми действиями — только в качестве советника»[134].

Бои начались почти сразу. Генерал Муньос Грандес получил следующее распоряжение: отразив советские атаки, с которыми его подчиненные столкнулись уже днем 12 октября, форсировать реку Волхов.

Новгород был занят противником. Его древние церкви превратились в немецкие и испанские оборонительные укрепления. Хутынский монастырь в 10 км к северо-востоку от Новгорода стал одним из передовых укреплений гитлеровцев. В этом монастыре была высокая колокольня. С нее хорошо просматривался не только советский передний край, но и местность, где были расположены наши тылы: «Куда ни пойдешь, везде тебя с этой колокольни видно. С нее немцы корректировали огонь своей артиллерии и наносили нам ощутимые потери»[135].

На самой линии фронта оказался древний Кириллов монастырь XII в. На Новгородчине его стали особо почитать после того, как 9 июня 1238 г., в день памяти Кирилла Александрийского, в 100 верстах от Новгорода у Игнач-креста остановилось движение татарско-монгольских отрядов.

Этот монастырь пострадал при захвате Новгорода шведами в начале XVII в., но в XVIII в. его полностью реконструировали. Действовал Кириллов монастырь до 1920 г. Вторую мировую войну он не пережил. На сегодняшний день на этом месте остались лишь фрагменты стен.

Как будто предчувствуя, что скоро эти позиции будут переданы испанцам, немцы назвали Кириллов монастырь «позицией Алькасар». Как уже отмечалось, оборона крепости Алькасар в Толедо в июле — сентябре 1936 г. стала для правых символом их героической и успешной борьбы против коммунизма. «126-я дивизия взяла Хутынь ценой больших потерь. Монастырь постепенно превращался в немецкий бастион. К югу от него был другой монастырь:

Кириллов на Волховце. Он также оказался под сильным обстрелом. Красные хотели отбить его, но немцы удержали. Обер-лейтенант Рихтер из 424-го полка этим гордился, заявляя, что монастырь защищали, как Алькасар в Толедо. Это название закрепилось. Когда прибыл полк Пиментеля, их уже ждал символ их гражданской войны»[136].

Вскоре на передовой появился сам генерал Муньос Грандес. Кляйнфилд и Тамбс так описывают это событие: «Неожиданно появился Муньос Грандес, выглядевший даже бодрее, чем в марте.

— Как дела?

— Замечательно, мой генерал!

— Красные обстреливают?

— Немного, мой генерал!

— Не забывайте ни на минуту, что мы испанцы, и мы пришли сюда, чтобы показать Европе, чего стоит испанская нация!

Прозвучали три взрыва, и один из guripas (салаг, новичков на военной службе. — Б. К.) был задет.

— Ничего, красные здесь так же трусливы, как и в Испании! Удовлетворенный, генерал ушел проверять 262-й полк»[137]. Испанцы стали активно осваивать «свой» участок фронта.

В соответствии с указаниями генерала Муньоса Грандеса дивизия растянулась на 60 км от озера Ильмень на юге до Любково на севере.

Следует отметить, что среди испанских офицеров было много людей, знаковых для фалангистского движения. Так полковника Пиментеля немцы называли «непоколебимым широким мечом», «надежным ветераном». На это были свои причины. В начале гражданской войны Пиментель возглавил одно из подразделений фалангистов в походе на Мадрид. Ему противостояла интернациональная бригада. Он был награжден почетной медалью Militar Individual и, как большинство добровольцев, отправился с «ответным визитом» в Россию.

Немецкие офицеры сразу же отметили специфику новых союзников. Перед немецким хирургом Хансом Киллианом они предстали в следующем виде: «Подразделения испанской Голубой дивизии маршируют через Борки по направлению к линии фронта, протянувшейся по Ильмень-озеру у Новгорода. Черноволосые испанцы одеты в новенькую немецкую униформу. Каждое орудие, прибор, каждая артиллерийская пушка сверкают новизной, но, несмотря на это, войско производит довольно странное впечатление. Худощавым испанцам не слишком подходит немецкая форма, мундиры широки, каски косо висят. Эти люди ведут себя гораздо скованнее, чем наши бравые солдаты. В лесу около Борков они делают привал. Тут же вспыхивают бивачные костры, и закутанные в войлок силуэты обступают пламя со всех сторон, чтобы согреться. До глубокой ночи они распевают свои песни.

Голубая дивизия — войско диких, отчаянных головорезов. Эти парни идут в бой не с автоматами или карабинами и не ждут, пока заработает артиллерия. Они подпускают русских поближе, взрывают перед наступающими рядами ручные гранаты, а затем выскакивают из окопов и набрасываются на русских с ножами и мачете, перерезая им глотки.

Кроме всего прочего, эти парни прихватывают все, что плохо лежит, и ни одно существо женского пола не может от них уберечься»[138].

Испанский солдат Хуан Бланко так описывает свои первые впечатления о пригородах Новгорода: «Новая Мельница, русский городок рядом с озером Ильмень. Он очень маленький и находится на берегу небольшой реки Волхов. Здесь расположен штаб 2-го противотанкового полка. Мы заняли его и расквартировались по домам местного населения, которое нас не беспокоило. В Новой Мельнице дни прошли незаметно»[139].

Но даже находясь в относительном тылу, испанцы понесли первые потери. Во многом они были связаны с испанской безалаберностью и отсутствием элементарной техники безопасности. «Когда Валеро разряжал пистолет, он взорвался у него в руках, и пуля попала ему между ребер. Его увезли в госпиталь… Ферраро пришлось ампутировать отмороженные пальцы… Волонтер Кастро потерял правую руку от разрыва гранаты. Она напоминала мясную тушу, разорванную в клочья. И все же наша команда осталась частью 2-го противотанкового полка и сохранила все компоненты своего состава»[140].

И это было только начало. Основные бои ждали их впереди. В октябре 1941 г. немецкое командование предприняло попытку усилить блокаду Ленинграда путем соединения на суше с финскими войсками в районе реки Свирь. Гитлер приказал командующему группы армий «Север» фон Леебу начать наступление на Тихвинском направлении. Боровичи в этих условиях стал второстепенным объектом. Бронетанковая группа немцев перерезала Октябрьскую железную дорогу у Калинина. Казалось, что советские войска на Валдае и Волхове должны вот-вот отступить и панически побежать.

14 октября вышел приказ генерала Буша № 25. «Враг перед армейским групповым центром разбит и по большей части уничтожен», — заявил он. Буш отдал приказ 16-й армии, которой он командовал, покончить с отступающими советскими войсками. 16 октября на северном участке армии должно было начаться крупномасштабное наступление на Тихвин[141].

Замысел гитлеровцев был следующим: группа под командованием фон Рокеса инсценирует нападение из Новгорода, тогда как основной удар будет нанесен в районе Грузино — почти на 90 километров севернее. После переправы бронетанковая группа направится на Тихвин и затем на север, для того чтобы соединиться с финнами на реке Свирь. Тем временем 126-я дивизия вермахта повернет на юг от Кузино, займет Шевелево на реке Волхов, а Отенский и Посад на суше. Прорываясь вперед, рейнцы и вестфальцы пойдут на Мету, тем самым позволив 250-й Голубой дивизии пересечь Волхов севернее Новгорода. Две дивизии под руководством фон Рокеса возьмут Мету у Бронницы и продолжат преследование отступающих советских войск на юг в направлении Боровичей[142].

16 октября подморозило, дороги стали проходимы. Атаку на Тихвинском направлении начала 126-я дивизия вермахта, переправившаяся через Волхов у Кузино. Советские войска оказали жестокое сопротивление. Испанцы атаковали несколько раз, старясь отвлечь силы русских на себя и скрыть истинное направление немецкого генерального наступления.

В этот обманный маневр внес свой вклад генерал Муньос Грандес. Артиллерия Брадилльо вела заградительный огонь и как бы подготавливала полномасштабную атаку. Советская артиллерия сконцентрировала свой обстрел на Новгородском Кремле, где могли сосредоточиться нападавшие войска противника.

Кляйнфилд и Тамбс так описывают дальнейшие события: «Никто не хотел произвести на генерала такое впечатление, как полковник Эспарса. Из допросов военнопленных полковник знал, что ему противостоит 848-й полк 267-й стрелковой дивизии. Эта дивизия под руководством генерала Селенкова состояла в основном из украинцев, русских офицеров и русских политкомиссаров.

Поскольку русские сомневались в надежности украинцев, которые имели обыкновение дезертировать, они взяли в состав дивизии татар в качестве „выносливого костяка“.

Атака должна была начаться в 13.00 16 октября. Батальон 267-й стрелковой дивизии перешел через реку как раз там, где была разведгруппа. Андалузцы Романа вступили в схватку. Были убиты 40 русских солдат. Эспарса хвастался, что взял в плен 27 красноармейцев»[143].

18 октября Муньос Грандес приказал Эспарсе расширить сектор на 4 км к Ударнику и Борисово, сменив 126-ю дивизию, переправлявшуюся в узком месте около Кузино. Эспарса хотел укрепить плацдарм, но не смог. Испанцы попали под «дружественный огонь» немецкой артиллерии. Погибло несколько человек. Испанцы стали отступать, при этом четыре солдата утонули, потому что лодки были перегружены и перевернулись[144].

Одним из основных противников испанцев стала советская 303-я стрелковая дивизия (1-го формирования). Она была сформирована в июле — августе 1941 г. в г. Дмитрове Московской области. Более половины личного состава дивизии составляли добровольцы Коминтерновского района Москвы, а также мобилизованные из Калининской области. Ею командовал полковник Дмитрий Иванович Барабанщиков.

Начались кровопролитные бои «местного значения». Как отмечал участник тех боев со стороны Красной армии: «Противник, пополнив свои ряды силами двух дивизий, переброшенных с других фронтов, форсировал реку Волхов в середине октября 1941 года в стыке 267-й стрелковой дивизии с 305-й.

Дела нашего правого соседа шли плохо, а точнее, хуже некуда. Противник смял боевые порядки дивизии, нанес удар в направлении Малой Вишеры, взял ее 24 октября и нанес вспомогательный удар в направлении Новгорода для захвата правобережья реки Волхов. 848-й стрелковый полк 267-й стрелковой дивизии под натиском превосходящих сил противника был вынужден оставить населенные пункты Шевелево, Змейско и Посад. Предпринятые нами попытки восстановить положение успеха не имели, а для немцев открылась дорога на Тихвин»[145].

С полученной от немцев задачей испанцы справились частично. Переправиться на восточный берег реки им удалось, несмотря на мощный огонь артиллерии РККА и частые контратаки войск 52-й отдельной армии. Но запланированное продвижение в район Малой Вишеры сорвалось: Красная армия проводила Тихвинскую оборонительную операцию и делала это весьма успешно.

Кроме возросшего сопротивления со стороны Красной армии, испанцам пришлось столкнуться с реалиями русских осенних дорог: «Следующую попытку наступления перенесли на 19 октября. Но резиновые лодки опоздали. Мороз и дождь превратили дорогу из Мясного Бора на Ударник в болото.

К 20 октября и Буш, и фон Лееб были обеспокоены, что поражение врага затягивается. Два плацдарма в Кузино и Грузино изолировались друг от друга. Более чем за 4 дня боев испанцы продвинулись всего на 20 км. Сопротивление русских, невероятная грязь, характерная для этого времени года и известная как „rasputitsa“, тормозили продвижение»[146].

Солдаты были вынуждены передвигаться исключительно пешком.

Появление испанских солдат в России у многих местных жителей вызывало любопытство. Еще бы! Советские люди столько слышали о гражданской войне в этой стране и о пламенной коммунистке Долорес Ибаррури, прозванной «Пассионария» (неистовая). Их реакция иногда изумляла солдат Голубой дивизии: «Грязь уже стянула сапоги с ног советских военнопленных, которые теперь были обмотаны портянками. Многие улыбались, видя проходящих мимо испанцев. Некоторые, не понимая, что не все испанцы коммунисты, кричали „Passionaria, gut“!»[147].

Испанские велосипедисты оставили свои велосипеды на западном берегу и продвинулись на 4 км от позиции капитана Наварро (высота возле Ударника, названная в честь погибшего здесь испанского офицера). У Шевелево они встретились с разведывательным отрядом 126-й дивизии. Испанцы и немцы соединились.

Вместо того чтобы уходить на восток в леса, Эспарса хотел попасть в Новгород. Его целью были Муравьевские казармы, расположенные напротив Подберезья. Генерал фон Рокес возлагал на него двойную миссию: защищать южный фланг XXXIX корпуса вдоль Муравьевских казарм и отбросить советские войска от ворот Новгорода.

Продвигаясь на юг, к Руссе, солдаты Голубой дивизии попали под сильный обстрел. Части 305-й стрелковой дивизии Красной армии сдерживали их наступление. Продвижение противника остановилось. Испанцы остались на участке протяженностью в 10 км между рекой и лесом. Понтоны у Ударника не могли выдержать транспорт. Мины и сгоревшие мосты ограничивали продвижение по восточному берегу[148].

Легкий поход за славой все больше превращался в тяжелые будни войны. И врагом выступал не только противник, на территорию которого испанцы пришли как оккупанты. Если в штабе можно было вкусно и обильно поесть, то рядовые солдаты все чаще голодали. Потом они вспоминали: «Мы жили на сырой капусте, с риском выдергиваемой с минных полей»[149].

Битва за еду стала так же актуальна, как и борьба с противником: «Что такое голод, я узнал в дни осады Посада, когда туда невозможно было ни пройти, ни проехать. Автомашины вязли в снегу, от мороза бензин замерзал. Проблемы с едой были в Шевелево и в монастыре. В первые дни хлеб, смазанный маргарином, еще был. Он составлял основу нашего питания. Потом мы обнаружили поле неубранного мерзлого картофеля, но вскоре и он закончился. Главной нашей пищей были убитые лошади. Вся дивизия, находясь в России, пристрастилась к огурцам. Метод хранения их очень прост: их опускают в воду, а потом вытаскивают оттуда и едят. Здесь это традиционный рецепт.

Огурцы в Посаде нам очень помогли, они отвлекали нас от голода»[150].

Справедливости ради следует отметить, что в этой ситуации испанские солдаты оказались в том числе и из-за своей безалаберности. Они и сами это признавали: «Я вспомнил, как мы в Графенвере легкомысленно ели жареную курицу, восполняя этим недостаток железа в нашем организме. Там же немцы нам давали белые конвертики наподобие домино и банку консервов. Это был „рацион железа“ на время крайних лишений, в случае осады, чтобы не умереть от голода. Во время подготовки марша на фронт распространились слухи, что „рацион железа“ был впечатляющим, с шоколадом и мясом, которое не надо смешивать с картофелем и обжаривать в масле. Когда мы узнали о содержимом „рациона железа“, мы переглянулись, пожали друг другу руки, открыли эти белые мешки, ножом раскрыли хрупкие банки и все это в строжайшей тайне съели. Перед маршем проверили содержимое наших вещей, у многих неприкосновенного запаса не оказалось. Чиновников охватила волна паники, но никто из нас ничего не сказал. Эта тайна никогда не была раскрыта»[151].

Из неприкосновенного запаса не были съедены только фруктовые конфеты, так как кто-то успел распространить слух, что они на самом деле являются слабительным[152].

Конечно, на фоне неудач Красной армии подобные сложности могут казаться несущественной мелочью. Тем более в советской армии о них и не знали. Те красноармейцы, которые поверили немецкой пропаганде и перебежали на сторону вермахта, чтобы успеть разделить колхозную землю, были вынуждены несколько задержаться в непосредственной близости от линии фронта. За грядущее «освобождение от ига жидо-большевизма» нужно было заплатить. Поэтому эти пленные использовались в качестве тягловой силы в условиях бездорожья. Они тащили на себе запасы, выстраивали окольные пути через лощины у сгоревших мостов.

Воевать становилось все сложнее. Все чаще командиры были вынуждены вносить изменения в уже разработанные планы наступления. Муньос Грандес приказал Эспарсе расширять плацдарм, чтобы прикрыть южный фланг XXXIX корпуса. Нужно было продвигаться на восток к удерживаемому советскими войсками Отенскому. Они должны были соединиться с немецким подразделением, которое продвигалось по дороге на Шевелево. Только к 27 октября 30-му моторизованному полку подполковника фон Эрдсманнсдорфа удалось пройти через населенные пункты Отенский, Посад и Поселок к Вишере. Испанскую рекогносцировку отменили.

Майор Суарес Розелльо прибыл на командный пункт Эспарсы 22 октября. С 3-м батальоном 263-го полка он должен был держать сектор от Змейско до Шевелево. Предполагалось, что, пройдя через лес, они выйдут к берегу под Руссой, займут Ситно и Тигоду[153].

Выполняя приказ, командир батальона Роман скомандовал: «Вперед», и отряд из 30 человек пошел по открытому полю. Часть из них были убиты на месте, оставшиеся были вынуждены залечь. Галльяна, фалангист из Аликанте, выскочил с криком «Arriba Espana!» и погиб на поле.

Несмотря ни на что, 2-й батальон все-таки добрался до Ситно.

Поскольку операция наступления из Новгорода откладывалась, но не отменялась, фон Рокес приказал Муньосу Грандесу поддержать Эспарсу. Но командир Голубой дивизии сомневался в целесообразности всей этой операции. Эспарсе пришлось выкручиваться самому. К югу от деревни Ситно начались серьезные бои. Потери испанцев были велики: 9 офицеров и 71 человек рядового состава. Правда, при этом испанцы утверждали, что они не только смогли отбить ожесточенные атаки красноармейцев, но и, убив 250 человек, 400 захватили в плен[154].

Испанские солдаты на Восточном фронте стали элементом в пропагандистской войне не только между Советским Союзом и Третьим рейхом, но и между Испанией и Великобританией. Так, нацистский официоз, газета «Volkischer Beobachter» (Народный обозреватель) сообщила о том, что «отбивая советскую контратаку, испанская Голубая дивизия на северном секторе Восточного фронта отбросила врага с тяжелыми потерями и взяла несколько сотен пленных»[155].

Получить такие новости в Испании было счастьем для родственников добровольцев. В то же время британская радиопропаганда посредством передатчиков ВВС рассказывала страшные истории о судьбе Голубой дивизии в России[156].

Испанский фронт был разделен на 3 сектора: юг (Осес), центр (Роман) и север (Суарес Розелльо). Посты были разбросаны от Змейско до Шевелево. Ежедневно патрули прочесывали прифронтовую полосу, но, как отметил полковник Пиментель, ночью этот сектор «охранялся Провидением и глупостью врагов»[157]. Ему было очень легко так рассуждать: советские войска были сильно обескровлены предыдущими боями и не рассчитывали на успех в наступлении. Однако Кляйнфилд и Тамбс утверждают, что «тактическая ситуация была против испанцев. Зажатые на отрезке 3 на 5 км между рекой и лесом, их линию обороны могли прорвать любой атакой из леса. Однако кромка леса была в 1 км от вершины невысокого холма и защищала Ситно — Шевелево от незначительного советского обстрела»[158].

Если верить американским историкам, испанцы одерживали блестящие победы, в том числе благодаря своему хоровому пению. «Потрепанные, но не уничтоженные, 848-й и 1002-й полки начали стягиваться. Русские медленно продвигались по лесным тропам, как бродяги. Их боевой дух был слаб, а жесткая борьба с испанцами сделала его еще слабее. Сигнальные трубы, костры и пение guripas, говорящее об их упорстве, пугали Иванов. Однако русские собрали достаточно сил, чтобы напасть на плацдарм. Остатки 848-го и 1002-го полков соединились, образовав 3 батальона. Они напали 27 октября, в понедельник, в 6.00.

Советские солдаты заняли деревню и берег Волхова. Испанцы попытались обстрелять советские части из артиллерийских орудий, но их пушки замерзли. Русские отступили, а в 19.00 постарались окопаться в 300 м от испанцев, но были загнаны в лес прицельным огнем и быстрой контратакой. Нападение постепенно прекратилось»[159].

Тигода и Дубровка стали целями Эспарсы. Он хотел использовать свежие силы 3-й роты 263-го полка и 2-й саперной роты в ночь на 28 октября.

Полковник Хосе Мартинес Эспарса в своей книге, которая вышла в Мадриде в 1943 г., так описывает начало этой операции: «Как выяснилось, Суарес обедал. Этого следовало ожидать. Свое пристрастие к еде и напиткам он привносил в любую кампанию. Но испанский стиль — дипломатия, а не агрессия.

— Вы начали атаку?

Вытерев рот салфеткой, Суарес спокойно ответил:

— Мы готовы атаковать без промедления.

— Тогда я предлагаю вам сделать это как можно быстрее. Осес уже начал и встречает жестокое сопротивление. Было бы весьма удобно, если бы вы атаковали одновременно»[160].

При этой атаке испанцы понесли потери: во 2-й саперной роте было убито 3 человека, а 13 солдат ранено. В самом начале 3-я рота «тетушки Бернардины» («тетушка Бернардина» — прозвище 250 резервного батальона) атаковала защитников Дубровки. Но как только легионеры вышли в тыл к красноармейцам, по ним открыли огонь. Продвигаясь вперед под падающими снарядами, испанские солдаты попали на минное поле.

Но, тем не менее (если верить испанским источникам), для атакующих все закончилось просто блестяще: «Затем легионеры сомкнулись. Они сражались яростно, как в марокканской кампании — „Женихи смерти“ (слова из гимна Легиона „Los Novios de la Muerte“. — Б. К.). Раненые, они смело шли на русских. 100 оставшихся красных быстро сдались»[161].

На современных картах с трудом найдешь на берегах Волхова небольшое местечко со смешным названием «Муравьи». Однако из-за находившихся там Муравьевских казарм оно стало местом ожесточенных боев между немцами, испанцами и советскими солдатами.

Александр Добров так описывал начало боев: «В один из вечеров октября 1941 года к нам на наблюдательный пункт пришел командир стрелкового батальона капитан Белоусов. Он отозвал меня в сторону и сказал, что сейчас бойцы его батальона оставляют Дубровку и занимают оборону в Муравьях, а немецкие войска втягиваются в Дубровку.

Этот наш тактический маневр — оставить без боя Дубровку и закрепиться в Муравьях — был единственно правильным решением в той обстановке. Белоусов пояснил, что в его батальоне насчитывается всего тридцать активных штыков. Батальону были приданы пулеметная рота и несколько огнеметов. С рассветом противник будет атаковать Муравьи»[162].

Утром следующего дня немецкие и испанские подразделения форсировали Волхов. Красноармейцы увидели следующую картину: «Метрах в двухстах от нас плотной цепью стоят во весь рост солдаты противника в черной эсэсовской форме. Рукава гимнастерок засучены до локтя. За первой цепью стоит вторая, за второй — третья…

Только вчера мы вели бои за Волхов, а сегодня немцы, самоуверенные, улыбающиеся, стоят уже на нашем берегу»[163]. Но это было лишь самое начало вражеского наступления: «Налетели „юнкерсы“ и давай нас бомбить, сменяя одну эскадрилью другой. Наш дом — весь в дыму и кирпичной пыли, снаряды рвутся в соседней комнате, под нами, на первом этаже, и над нами, на чердаке. Я ничего не вижу. Надо вести прицельный огонь, а видимости нет»[164].

Война как жестокий учитель всех расставила на свои места. Командиры, делавшие успешную карьеру в предвоенные годы, часто оказывались пустопорожними болтунами, а люди, на первый взгляд тихие и незаметные, — талантливыми руководителями. Оборону Муравьевских казарм возглавил политработник — политрук пулеметной роты Василий Павлов. Ему было 25 лет. «Он спокойно отдавал распоряжения своим пулеметчикам, указывал, на что следует обратить внимание в первую очередь»[165].

И вот он — первый бой с испанскими солдатами. «Справа от нас была открытая местность, а дальше, метров через 200, начинались кусты, переходящие в лес. На этом открытом и ровном пространстве не было ни наших, ни немцев. Между Муравьями и Дубровкой, примерно на пятистах метрах, была также ровная местность, где и развернулся наш бой. Перед Муравьями — наше минное поле.

В ходе боя ни одна вражеская бомба, а тем более артиллерийский снаряд, не пробила подвал. Обстрел же из окна очень хороший. И вот эсэсовцы совместно с „голубыми“ (испанцами), а тех и других было по полку, решили взять Муравьи в лоб»[166].

Оборону держали чуть более 50 красноармейцев. Но правильный выбор позиции обороны способствовал тому, что наступление превосходящих сил противника стало срываться. «Впереди шли небольшие группы немецких саперов с задачей сделать проходы в нашем минном поле. А за ними двинулись цепи пехоты противника. Вступившая в бой наша артиллерия существенно проредила эти цепи и нарушила их стройность. В конце концов, из трех цепей пехоты противника осталась одна, собранная из остатков. Стремление противника овладеть Муравьями не ослабевает. И вот началась очередная атака — которая, уже со счета сбились. Противник приблизился к Муравьям настолько, что ему осталось сделать последний бросок. И тут дружно заговорили наши пулеметы. Все вражеское построение смешалось. Поле, до этого ровное, покрылось бугорками, как кочками на низком месте, — телами погибших незваных пришельцев»[167].

Испанские источники также признают особую ожесточенность боев около Муравьевских казарм: «Осес повернул на юг. Через минное поле лежали разрушенные Муравьевские казармы. Он стал думать, не пробраться ли ему туда ночью, пока враг приходит в себя. Он вспомнил о заминированном поле в Дубровке. Правы ли были военнопленные? Неужели красные так не уверены в своих войсках, что заминировали линию отступления на 5 км?

Розелльо тоже попал на минное поле около Тигоды. Русские заградили 3-му батальону 263-го полка путь на Никиткино. Атака стоила жизни одному офицеру и 40 солдатам. При этом батальон русских рассеялся, и было захвачено в плен 200 человек.

Осес рассматривал казармы в бинокль. Казалось, они были покинуты. Он двинулся туда в полночь, но там оказались русские — 1000-й стрелковый полк. С проклятиями Осес отступил. Русские отплатили тем, что обстреливали Дубровку всю ночь»[168].

Особое значение Муравьевских казарм становилось понятным не только красноармейцам, которые их обороняли, но и их противникам: немцам и испанцам.

29 октября Эспарса покинул Быстрицу и отправился в деревушку Лелявино, что находилась напротив Дубровки. Там он натолкнулся на Грандеса и фон Рокеса.

Испанцы с трудом продвигались по сугробам, которые покрывали минное поле. Офицеры шли впереди. Первая рота — правый фланг — шла на юг по берегу. Вторая рота — левый фланг — двигалась, меняя направление из-за мин и пушек, к Волхову.

Идущие впереди солдаты подрывались на минах, артиллерийские орудия обстреливали упрямых guripas. Капитаны Экхевария и Эскалера дошли до советской линии обороны только для того, чтобы быть отброшенными назад.

Эспарса и фон Рокес видели, как выжившие стояли на берегу под прикрытием берега. Они курили, болтали, ходили с флягами с русской водкой. Было так холодно, что водка замерзла, и ее приходилось бить о землю.

Осес снова скомандовал. Солдаты пошли зигзагом по минному полю. Группы по два и три человека смогли добраться до зданий, но их там уничтожили.

Вторая попытка также оказалась бесплодной. Легион застрял. Капитаны и лейтенанты были убиты. Горстка оставшихся солдат попыталась атаковать снова. Под руководством оставшегося в живых второго лейтенанта Лестона они вновь бросились под стены казарм. Все было напрасно[169].

Фон Рокес решил использовать традиционную немецкую методику образца 1941 г. и предложил испанцам: «Может быть, вы сможете взять казармы с помощью бомбардировщиков и тяжелой артиллерии?»[170].

Но с бомбардировщиками ничего не получилось. У генерала люфтваффе Келлера были свои серьезные проблемы над Тихвином, который упорно обороняли части Красной армии.

В этих условиях Осес передислоцировал силы на юг от Дубровки. Испанцы понесли очередные потери. Согласно их официальным данным, 2 капитана были ранены, 5 лейтенантов погибло, 2 лейтенанта были ранены, 2 сержанта убиты, 6 ранены, 21 солдат погиб, 82 ранены[171].

Необходимо отметить, что бой за Муравьевские казармы — это очень небольшой эпизод действий Красной армии осенью 1941 г. Его результат скорее исключение, чем правило. Советские войска в целом воевали очень плохо. Этот тезис не требует доказательства. В противном случае бои шли бы не в 800 км от границы, а хотя бы в Западной Белоруссии. И солдаты, и командиры Красной армии во многом учились на собственных ошибках ценой тяжелых потерь. И здесь весьма поучительно вновь обратиться к американским авторам Кляйнфилду и Тамбсу, дать оценку их «объективности» в описании событий. Если советские солдаты проявляют хорошую выучку, действуют по обстановке, используют в своих целях специфику местности, то их действия называют «варварскими», «негуманными», «индейскими». Если же речь идет о растерянности необстрелянных новобранцах, то это, естественно, «традиционная тупая покорность Иванов».

С чувством раздражения они описывают деятельность советских ночных бомбардировщиков У-2: «Испанские костры привлекли внимание красноармейского воздушного флота. Легкий самолет появился над деревней Ситно, сбросил несколько бомб и улетел в направлении Новгород — Чудово. Самолет подлетел очень тихо. Находящимся на земле солдатам его звук напомнил треск мотоцикла, а потому он появился для них весьма неожиданно и изрешетил их трассирующими снарядами. Более крупные цели поражались ручными гранатами или легкими бомбами, сбрасываемыми из кабины самолета. Ночные налеты на испанские позиции guripas называли „La Parrala“ (уличная проститутка). Как настойчивая проститутка, самолет нацеливался на спящих солдат»[172].

Американские авторы ведут свое повествование не как объективные ученые, а как люди, безусловно, стоящие на стороне Голубой дивизии (а следовательно, и нацистской Германии). Даже трупы погибших красноармейцев для них не более чем элемент пейзажа. Вот как Кляйнфилд и Тамбс описывают дальнейший ход боев: «Пока легионеры напрасно штурмовали Муравьевские казармы, Суарес Розелльо пробирался лесом к Никиткино. Воюя подло, по-индейски, русские из 1002-го полка уничтожили приближающихся испанцев. Тем временем сибирское подкрепление зашло с тыла и заняло Тигоду.

Успех русских у Муравьевских казарм и контратака против Розелльо заставили Эспарсу задуматься об укреплении позиций. К 30 октября затянувшееся наступление стало сигналом того, что расширение Новгородского плацдарма сорвалось. 305-я красноармейская дивизия получила хорошее подкрепление из сибиряков — 9 батальонов, которые противостояли 4-м испанским. За 10 дней на плацдарме численность 2-го батальона 269-го полка и 3-го батальона 263-го полка сократилась на 50 %. Даже ослабив Новгород, 250-я дивизия не могла поддержать Эспарсу, чтобы продолжить свое дальнейшее наступление.

Несмотря на неудачи фон Рокес придерживался изначального плана — пробить брешь на Мете. Буш обещал подкрепление. Испытания на озере Ильмень и Волхове только распалили их. Бомбардировки пополняли список убитых. Раненые свозились в Кремль…

На плацдарме было тихо. Несмотря на приказ фон Рокеса от 1 ноября, Эспарса нутром чувствовал, что наступление закончено. Грязь замерзла, невозможно было окопаться, укрепиться и выкопать укрытия. Земля была как алмаз. Ее можно было только взрывать. Только русские с фатализмом, заслуживающим лучшей цели, казалось, были способны взрыть кирками и лопатами замерзшую почву „Матушки России“»[173].

В книге «Испанский легион Гитлера» война чем-то напоминает детскую игру в «войнушку». «Пока Эспарса ждал возможности продвинуться вперед, русским отдали приказ выкинуть его из населенного пункта. 2 ноября 305-я стрелковая дивизия, поддерживаемая тяжелой артиллерией, напала на Никиткино. Розелльо поднял добровольцев из Мурсии. С криками: „Ура! Ispanskii kaput!“ на них шел 1002-й полк русских…

Томас Сальвадор и его артиллеристы были в избе. Они обнаружили, что пулеметы MG 34 замерзли, и стали их разогревать на печке. Сальвадор заметил русских, выходящих из леса. Его товарищи спали, устав стоять всю ночь в карауле, и даже вражеская бомбардировка их не разбудила. Он быстро растолкал своих соратников и открыл дверь. Сонные солдаты поставили табурет в проем двери и положили на него ружья. Из других изб высыпали оставшиеся испанцы, ныряя в недоделанные траншеи. Над их головами раздались очереди»[174].

Американские историки противопоставляют «героический индивидуализм» испанцев и «трусливую стадность» русских: «Русские подошли. Сальвадор был озадачен тем, как сражаются „Russkis“. Они стояли навытяжку, ожидая сигнала офицера. Никто из них не смел пригибаться без его сигнала, даже при беглом огне. Если бы тот замешкался или был убит, никто бы не пригнулся! Они бы либо выстояли, либо умерли, либо сдались. Для иберийского индивидуалиста такое скотское повиновение было непонятно. Однако его восхитило бесстрастное отношение к смерти во имя родины.

Русские были уже в 50 метрах. Одна группа, избегая огня противника, кинулась к соседней избе. Там была штаб-квартира 12-й роты. Испанские герои отбивались в рукопашной схватке. Пламенные мурсиане поднялись из окопов и сомкнулись, как единая могучая стена. Волна наступления разбилась. Все закончилось к 11.00.

Добровольцы смотрели на бегущих русских и весело кричали им вслед: „Otro toro! Otro torn!“ („Впускайте другого быка!“).

Русских было убито 221 человек. Они, как огромные куклы, гротескно растянулись на расстоянии 30 метров от линии обороны 3-го батальона 263-го полка. У испанцев было всего 15 убитых и 50 раненых, включая 5 офицеров. Никиткино устояло, и боевой дух противника пошатнулся. Понеся огромные потери, русские ушли в лес. Временное затишье было примечательно холодом, а не огнем. Температура опустилась до 0 градусов по Цельсию. В ноябре стало еще холоднее»[175].

В воспоминаниях самих добровольцев события на Волхове выглядят не столь оптимистично, как об этом пишут американцы. Для Хуана Бланко наступившая русская зима чем-то загадочна, а чем-то страшна. «В операции у деревни Ситно, кроме страха, мы ничего не испытали. В первые дни ноября Волхов еще не полностью замерз. Мы шли к Ситно правым берегом реки, ступая по льду, который уже начал ее покрывать. Потом всю зиму мы видели беспомощную трагическую скульптуру замерзшей лошади. Когда река еще не полностью сковалась льдом, несчастное животное наполовину провалилось в воду, застряло, да так там и замерзло»[176].

Безусловно, этот автор стоит на позициях апологетики Голубой дивизии. И это неудивительно — его книга вышла в разгар холодной войны, в 1954 г. «Где-то в классических военных документах написано, что солдат никогда не должен оставаться пассивным, так как есть опасность, что это ослабит его воинский дух и физическое состояние. Поэтому наше общее мнение было таким: мы должны вести себя так, как будто бы противника и нет вовсе. Мы занимались спортом, рыли окопы, строили блиндажи, рубили дрова и т. д. К сожалению, когда это все закончилось, нам пришлось оставить Ситно и уйти в Посад»[177].

Но война для Хуана Бланко — это не развлечение и не вид спорта для настоящих мужчин: «Ночью каждое дерево становится потенциальным врагом. Каждый ночной час нам кажется вечностью. Ледяной холод в сочетании с тишиной и звуками леса напрягает нервы. Некоторые солдаты, охранявшие мост, были так напуганы партизанскими засадами, что им мерещились крокодилы, производящие шум в застывшей реке. На дороге и в лесу оставались разбросанные трупы красноармейцев, погибших в боях, которые прошли в начале ноября за мост.

На нашем пути были развешаны странные инструкции: „Вы следуете по пути, где находятся в сточной канаве трое русских, один из них с ружьем“. Или: „Вы идете по этой дороге, затем дома, в последнем доме — двое убитых“»[178]. На войне гибнет не только противник. Навсегда уходят и друзья. На новгородской земле стали появляться испанские могилы. В первые дни боев они были единичными, потом же стали появляться целые кладбища. «Ситно — деревня с одним небольшим кирпичным зданием. На пологом склоне, что между домами и рекой, расположено кладбище добровольцев, погибших в борьбе с коммунизмом в этом районе. На каждой могиле было обозначено имя умершего товарища. Мы выполнили свой последний христианский долг перед ними. Ситно сохранится в моей памяти навсегда»[179].

Но, несмотря на то что испанский солдат всячески подчеркивает, что он является участником «крестового похода против безбожного коммунизма», действия его товарищей при отступлении сильно напоминают некий языческий поступок: «Когда красные занимают территорию сожженного нами Ситно, они получают лишь пепелища. И это не дикая месть, а чистое пламя в память наших погибших товарищей»[180].

Хочется вновь обратиться к страницам трофейного дневника фалангиста из Мадрида Антонио Руиса Куэста. Вот что он увидел в первые дни своего пребывания на фронте:

«13.10 — Находимся в сараях, весь день чистим оружие. Все время идет снег.

14.10 — В 16.00 получили приказ о выходе на линию фронта. В 16.20 выступили. Все время идет снег. Очень трудно идти. Амуниция давит. Многие падают»[181].

Холод и вши — это, конечно, крайне неприятно. Но испанцы воюют в глубине России, а перебежчики подтверждают надежду, что воевать осталось немного, хотя бои еще предстоят:

«15.10 — На нашу сторону перешло 5 красных. Несмотря на холод, ползают вши. Русские перебежчики говорят, что готовится наступление.

16.10 — Неспокойный день на фронте. Сильная артиллерийская стрельба. Авиация тоже действует. Этот день для нашей дивизии является трудным днем. В нашей роте 6 человек убитых и 2 раненых»[182].

Фалангиста Куэста, безусловно, радует количество пленных и перебежчиков. Но все чаще в его дневнике упоминаются фамилии погибших сослуживцев.

«18.10 — Сильный холод. Один взвод нашей роты пытается переправиться на ту сторону реки, но безуспешно. Несем потери. Убит один солдат, ранены два сержанта и один капрал. Пропали без вести двое: Кальдерон и Фуенте Вехарано.

20.10 — Спокойно. Наша артиллерия обстреливает позиции русских. К нам перешло 70 человек с одним минометом. Получаем холодный паек на 3 дня: хлеб, масло, вино, коньяк и горох. Некоторые русские ожидают миномета, чтобы перейти к нам.

21.10 — К нам продолжают прибывать перебежчики. Один пришел с двумя винтовками. Русская артиллерия ведет ожесточенный огонь»[183].

Бои конца октября возрождают в испанцах оптимизм. Враг не так силен, а начальство обещает отличившихся представить к наградам: «22.10 — Получаем сведения, что 2-й батальон захватил 400 пленных и отбил все контратаки красных. Наша артиллерия продолжает обстреливать позиции русских. Получили приказ перейти на другую позицию. Сейчас вышли все боеприпасы. Через некоторое время получили 20 ящиков. Русские молчат. В течение ночи они не сделали ни одного выстрела.

23.10 — Затишье продолжается. 2-й батальон представлен к награде за свои героические действия в окружении, за выход из окружения и за принесенные противнику тяжелые потери. Он захватил 400 пленных, которые были в штыковом бою (перевод дословно) (Примечание переводчика Дятко. — Б. К.). Мы также понесли тяжелые потери.

24.10. — Наша артиллерия ведет сильный огонь по противнику. Ночью получаем приказ быть наготове, потому что 9 русских, которые перешли к нам с 9 пулеметами, сказали, что красные будут наступать.

25.10. — На фронте совершенно спокойно»[184].

Из дневника фалангиста видно, что к концу октября бои становятся все более ожесточенными: «26.10 — Вечером после сильной артподготовки наши части начинают наступать на деревню, которая находится на другой стороне реки. Деревня горит. Наши войска занимают деревню. 11-я велорота отличилась: она захватила 150 пленных и продвинулась на три километра. Сама рота потеряла 28 человек. Наши части готовятся к захвату красных казарм.

27.10 — Началась артподготовка. Наши войска атакуют казармы. Бой продолжается круглые сутки. Ночью полковник Эспарса приказал отступить. Мы понесли большие потери. Противник при своем отступлении оставил до двух батальонов убитыми. Наши войска вошли в соприкосновение с германскими»[185].

В коротких дневниковых записях начала ноября все чаще упоминаются новые жертвы. Счет уже ведется на тысячи: «2.11 — Идем по направлению к фронту. Через некоторое время нашу роту вернули обратно. Имеются сведения, что наша дивизия потеряла 4000 человек. В занимаемом нами доме лежит несколько убитых русских, они погибли от ручной гранаты, когда спокойно пили водку.

6.11 — Русская артиллерия и авиация сильно бомбят позиции. Наши потери — 11 человек»[186].

Это последние записи в дневнике Антонио Руиса Куэста. Он погибнет в бою под Посадом 11 ноября 1941 г., а через неделю испанские газеты опубликуют некрологи об очередном «павшем герое фаланги в России».

Один из основных тезисов, на котором настаивала нацистская пропаганда, заключался в том, что неудачи гитлеровцев и их союзников зимой 1941/1942 г. связаны с неблагоприятными погодными условиями. Но возникает встречный вопрос: а кто сорвал план молниеносной войны? Почему директива верховного главнокомандующего вермахта № 21, более известная как «План Барбаросса», не была выполнена?

В наступившие холода немецкие солдаты вступали без зимнего обмундирования. Их союзникам из Южной Европы доставалось еще больше: «Несмотря на все требования, у испанцев с укрытиями было плохо. Дрожащие испанцы забирались в деревянные избы и разжигали очень сильный огонь в печах. Местные крестьяне вынуждены были делить очаг с этими неожиданными и нежданными гостями. Ледяной ветер иссушал бревна их домов, и любая искра, и даже исходящее тепло жаркого пламени, могли привести к пожару. Они загорались легко, как коробок спичек. Заспавшийся просто не успевал выбежать. Лишь счастливчикам да бодрствующим удавалось выскочить из окон»[187].

Именно такими, не приспособленными к русским морозам, испанцы запомнились местным жителям.

Марии Федоровне Ивановой зимой 1941 г. было 13 лет. Ее родной деревне Захарьино (близ Мясного Бора) не раз пришлось повидать немецких солдат. Однажды Мария Федоровна столкнулась и с солдатами Голубой дивизии. Было это в самом конце ноября или в начале декабря: «Я помню, что они, когда шли, уже замерзший Волхов был, а они идут, песни поют, ботинки все сожжены у них в костре. И пришли они все раненые, приволокли на одеяле сыр, масло — все тащили. Не на лошадях, а на себе тащили — вот это хорошо помню»[188].

Солдаты Голубой дивизии целой толпой завалились в дом Ивановых. Замерзшие, грязные, вшивые, они неумело затопили печь огромным поленом и забрались на нее греться. Испанцы отступали через деревню Захарьино — рваные, в дырявых ботинках, наверное, сожженных в тщетных попытках спастись у костра от суровой русской зимы. «Испания найн гуд! Испания найн гуд!» — так кричали им вслед более стойкие немцы[189].

Мороз делал свое дело: «Большинство солдат обморозили ноги, стоя на посту в снегу в тонких кожаных ботинках.

Теплая одежда прибывала небольшими партиями. На всех ее не хватало. Добровольцы набрасывали одеяла поверх голов, как babushkas в mantillas (Бабушки в платках. — Б. К.). Хотя пальто было достаточно, не хватало шерстяных перчаток и теплых ботинок. За зиму 1941–1942 гг. менее 40 % получили теплые ботинки. Как и немецкие товарищи, испанцы снимали с трупов трофейные теплые сапоги, шубы, штаны. Однако в ноябре испанцы были все-таки еще далеки от разграбления могил»[190].

К зимней кампании и немцы, и их союзники оказались практически не готовы. Генерал фон Рокес наблюдал из новгородского Кремля, как испанские саперы практикуются в гребле. Он видел, что управлять лодками в воде со льдом очень сложно.

Первые неудачи на фронте стали раздражать немецких генералов. Однако Гитлер, получив заверения от фон Лееба 20, 23 и 26 октября о том, что победа будет достигнута, предоставил ему полную свободу действий[191].

Советские войска сменили тактику. В дополнение к упорному сопротивлению и контратакам они нападали на линии немецкого снабжения. На колонны с вражеской техникой устраивали засады. Дороги минировали. Немцы и испанцы практически не могли ничем ответить на новые партизанские методы, которые стала использовать Красная армия.

Постепенно накал боев стал снижаться. Получив отпор, немцы и испанцы перешли к строительству оборонительных сооружений. Вскоре Волхов встал, покрылся льдом. Но лед был тонкий и не выдерживал лошадей. Немцы быстро нашли выход из этой ситуации. Во-первых, они отобрали у перебежчиков теплую одежду (Красная армия перешла на зимнюю форму одежды с октября). Во-вторых, вместо того чтобы выполнить свои пропагандистские обещания и отправить «свободных хлеборобов» в свои деревни, «освобожденные германцами от колхозного рабства» дезертиров заставили в легких конных санях возить боеприпасы с западного на восточный берег Волхова.

Во время Гражданской войны в России было немало случаев, когда, разочаровавшись в идеях (или в своих непосредственных командирах), красные переходили к белым, и наоборот. Вера в очень скорую победу немецкого оружия у многих советских военнопленных стала пропадать с первыми морозами. Немецкое командование в этих условиях могло предложить «честным хлеборобам, одетым в красноармейские шинели», только смерть от голода и холода в своих лагерях. Испанцы же вполне спокойно узнали и приняли тот факт, что их новые русские и украинские друзья готовы вновь перебежать через линию фронта: «В этот драматический момент русские военнопленные, которые предпочли идти с нами, решили уйти к своим товарищам. Несмотря на наши советы остаться с нами, они ушли, и это было справедливо. Они вели себя великолепно, помогая нам эвакуировать раненых»[192].

Это же подтверждает и Александр Добров: «Некоторые из перебежчиков начали возвращаться обратно к нам. Встречали их, естественно, без распростертых объятий.

Теплую одежду немцы отобрали для своих солдат, а перебежчиков переодели в свою летнюю и заставили их, вместо лошадей, возить боеприпасы через Волхов. Суточная норма питания для перебежчиков была установлена немцами в пять варенных в мундире картошек. Хлеба совсем не давали.

Мы этих возвращенцев отправляли в особый отдел, который и разбирался с ними»[193].

Правда, Кляйнфилд и Тамбс утверждают, что советским солдатам в испанском и немецком плену очень понравилось: «Испанцы заставили пленных работать. Их были сотни, и они были прикреплены к частям. Испанцы и их веселый дух завоевали сердца многих бывших красноармейцев. Роты использовали русских, чтобы копать укрытия.

Их задействовали как поваров, ординарцев, носильщиков, санитаров; их также одалживали более крупным войсковым подразделениям для более тяжелых работ. Русские и украинцы на эти работы шли очень охотно.

Таких историй очень много. Один невезучий guripa пал жертвой мороза. Он был поставлен охранять группу пленных, но потерял сознание от холода. Заботливые пленные тут же развели костер и согрели его. Как только он пришел в себя, ему вернули ружье, и он продолжил охранять их»[194].

Я думаю, что о подобном явлении уже ранее писал Николай Гоголь в своей пьесе «Ревизор». Эти «заботливые пленные», описываемые американскими историками, очень напоминают мне унтер-офицерскую вдову, которая, как известно со слов градоначальника, сама себя высекла. Хотя, быть может, здесь мы сталкиваемся с разновидностью «стокгольмского синдрома» — взаимной или односторонней симпатией, возникающей между жертвой и агрессором. «Любовь» к испанцам могла возникнуть у пленных также после того, как они увидели отношение к себе как к «унтерменшам» со стороны немецких солдат.

Первые пленные появились и среди испанцев. Протоколы их допросов сохранились в Центральном архиве Министерства обороны РФ. Так, например, Франческо Санта Круса захватили в плен в районе Отенского монастыря 14 ноября 1941 г. На допросе он показал следующее: «Я родился в 1912 году в Новенде (провинция Алаканте) в крестьянской семье. Крестьянин.

Состоял в компартии Испании. Испанец. В школе никогда не был. Писать и читать научился на фронте во время гражданской войны.

Служил в республиканской армии с сентября 1936 года до марта 1939 года. До вступления в Голубую дивизию работал на керамическом заводе.

В дивизию вступил добровольно из-за материальной выгоды.

Обстоятельства моего пленения следующие: во время отступления своего взвода остался в окопах, как только подошли части Красной армии, то сразу сдался им.

При переходе реки Волхов моя рота потеряла убитыми и ранеными 35 человек. В Отенском рота потеряла 4 человек убитыми и 3 ранеными при нападении советской разведки.

В Посаде советским минометным огнем из нашего взвода было выведено из строя 25 человек, 8 человек отправлены в госпиталь с обмороженными ногами»[195].

Чем любопытны эти показания? Последние два года я активно переписываюсь с аликантийским историком Хосе Антонио Саесом Лопесом. Он изучает судьбы своих земляков в Голубой дивизии.

Хосе Антонио попросил меня, чтобы я сообщал ему любую информацию об аликантийцах в советском тылу. Выслал я ему и вышеприведенный документ. Вскоре я получил от него удивительное письмо: «Уважаемый коллега Ковалев! Вы ошибаетесь. Франческо Санта Крус никогда не был коммунистом. Он был убежденным фалангистом. После возвращения из русского лагеря в 1954 году он стал одним из главных активистов ветеранского движения в нашем городе. Если бы он был коммунистом, его туда, конечно же, не приняли бы».

Нетрудно догадаться, что почти каждый человек, оказавшийся в плену, постарается максимально «понравиться» тем, от кого теперь зависит его благополучие и даже сама жизнь. Многие испанцы пытались представить себя убежденными антифашистами. Некоторые из них на самом деле ими были. На сторону Красной армии перебегали не только бывшие военнопленные, но и волонтеры из Голубой дивизии. Александр Добров встретился с одним из них: «В обеденное время солдаты противника оставили одного пулеметчика дежурить, а сами ушли обедать. Этот дежурный схватил пулемет и быстро пошел в нашу сторону, иногда поднимая вверх свободную руку, сжатую в кулак. Мы удивились: надо же, бежит в нашу сторону, да еще и кулаком грозит! Оказалось, что это испанец, а его „угроза“ — поднятая вверх рука со сжатым кулаком — означала „не пройдет!“, то есть „фашизм не пройдет!“ Испанец рассказал, что он республиканец и записался волонтером в армию, чтобы перейти к нам»[196].

В Центральном архиве Министерства обороны России хранится опросный лист № 299 на перебежчика Эустасио Герреро Наранхо, солдата 5-й роты 269-го полка, перешедшего на нашу сторону 24 ноября 1941 г. в районе Отенского монастыря: «В „Голубую дивизию“ записался с целью перейти на сторону Красной армии. Обстоятельства пленения. 22 ноября вышел из расположения роты, сказав товарищам, что идет навестить земляка в другую часть. В эту ночь перешел линию фронта в районе Поселок (1 км южнее Посада)»[197].

К 24 октября, достигнув небольшой деревушки Посад, испанцы остановились окончательно без перспектив деятельно помочь нацистам, стремящимся расширить позиции южной части периметра блокадной линии. Затем последовал русский удар по испанскому южному основанию немецкого клина с острием в Тихвине.

Советское командование с удовлетворением отмечало, что Голубая дивизия «занимает линию фронта в 25 км от озера Ильмень на севере, вдоль берега реки Волхов. Военные действия, начавшиеся с прибытием дивизии 22–28.10, выразились в форсировании реки Волхов в нескольких местах и захвате испанцами Шевелево, Дубровки, Ситно, Никиткино, Отенского, Посада и др. В результате операций последних дней испанцы вынуждены были оставить все перечисленные пункты, удержав за собой только Шевелево, и отступить на левый берег реки Волхов»[198].

23 ноября в вечернем сообщении Совинформбюро прозвучала следующая информация о нахождении испанцев в России: «С помощью шантажа и угроз германские фашисты заполучили из Испании так называемую „Голубую дивизию“, составленную из авантюристов, преступников и всякого другого сброда. Гитлер бросил „Голубую дивизию“ на Северо-Западный фронт, чтобы восполнить огромные потери германских войск на этом участке.

В первых же боях „дивизия“ понесла огромные потери. Нашими частями захвачено донесение командира дивизии испанского генерала Грандеса командиру немецкого армейского корпуса. В этом донесении Грандес жалуется, что дивизия в первом сражении была основательно потрепана и понесла огромные потери в людях. В большинстве рот осталось лишь по 40 солдат. Оставшиеся в живых „добровольцы“ стремятся при первом удобном случае удрать домой, т. к. их надежды на легкую наживу не оправдались. Генерал Грандес умоляет немцев прислать теплые вещи, водку и хлеб для поддержания духа своих „вояк“. Немецкий генерал фон Лееб в ответ на эту просьбу прислал командованию „Голубой дивизии“ свое „соболезнование по поводу понесенных ею больших потерь“»[199].

В это время немецкое движение на Москву практически остановилось. Оставалось всего две недели до крупномасштабного контрнаступления Красной армии. Казалось, что повторяется 1812 год: враг дошел до столицы, а дальше мы его будем гнать обратно. Тем более что до Берлина идти было гораздо ближе, чем до Парижа.

Мясорубка под Посадом

Бои севернее Новгорода осенью — зимой 1941/1942 годов получили у испанцев название «Мясорубка под Посадом». Наступающая зима не сильно подорвала боевой дух немецкого командования и его союзников. Да, война несколько затягивалась по сравнению с планом «Барбаросса», но в целом успехи были достаточно очевидны. На Северо-Западе России предполагалось развивать дальнейшее наступление на восток, в ходе которого немецкие и финские войска должны были соединиться в районе реки Свирь. Испанцы получили задание после форсирования Волхова двигаться по направлению на юго-восток: на Крестцы, Валдай и Боровичи.

Командующий 16-й армией бросил все силы на усиление блокады Ленинграда. Ему было нужно взять Тихвин или Волховстрой. В поддержку Шмидта Буш отозвал 30-й моторизованный полк из клина между 250-й и 126-й дивизиями и приказал фон Эрдманнсдорфу идти на Тихвин.

Чтобы усилить защиту южного фланга Шмидта, Буш направил 126-ю дивизию Лаукса к группе фон Рокеса.

250-я дивизия и две трети 126-й должны были прикрывать южный фланг XXXIX корпуса. Продвижение на Мету, не говоря уже о Боровичах, откладывалось до прибытия подкрепления. Кто-то должен был заткнуть образовавшийся прорыв между 250-й и 126-й дивизиями, который шел от Шевелево к Волхову через Отенский, Посад и Поселок на Вишере. Лаукс не мог выделить дополнительных людей. Тогда Буш обратился к Муньосу Грандесу и бросил испанскую пехоту на прорыв частей Красной армии, которые держали здесь свою оборону[200].

Позднее участники этих боев со стороны Красной армии вспоминали: «Зима в 1941 году установилась рано. Уже в ноябре ударили крепкие морозы, сковавшие толстым льдом ручьи, реки и озера.

Побелили землю глубокие снега. Стали проходимыми даже такие обширные болота, как Маловишерский мох, Отенский мох, Невий мох. Они раскинулись на равнине, примыкающей к восточному берегу Волхова, т. е. в непосредственной близости к переднему краю советской обороны»[201].

Николай Михайлович Иванов в это время служил в 448-м артиллерийском полку. Молодой солдат занимался тем, что в Красной армии весьма не рекомендовалось, — вел дневник. Подобный запрет объяснялся следующим: «Вдруг он попадет к противнику и будет использован фашистским Ильей Эренбургом»[202].

Иванову и его сослуживцам казалось, что они перешли в состояние глубокой обороны, и поэтому реальных действий со стороны противника не ожидали. «Приближалась поздняя осень 1941 года. Как-то поведет себя в эту пору противник? Большинство начальников и подчиненных склонялись к тому, что фронт стабилизировался надолго. Ни в слякотную предзимнюю пору, ни в трескучие морозы, ни в ростепель, ни, тем более, в период весеннего водополья немцы здесь не тронутся. Если, конечно, не вынудить их к отступлению. Но до того ли нам сейчас?»[203].

Красноармейцам приходилось нелегко: «Поздняя осень на северо-западе России такая, какой ей положено быть: мозглая, дождливая, темная, холодная, порою и морозная. Для более точной ее характеристики, применительно к обстоятельствам 1941 года под Новгородом, потребуется привлечь дополнительные эпитеты: цинготная, вшивая, мышино-крысиная и полуголодная»[204].

Появление испанских частей вызвало у них надежду, что серьезных боев в ближайшее время не будет. «Дополнительное свидетельство того, что враг не имеет намерения рваться на восток по Московскому шоссе, явилась и передислокация частей противника, оборонявших новгородский участок фронта. „Старожилов“ заменила 250-я пехотная дивизия, укомплектованная испанцами.

Наше командование, узнав о ее появлении, распорядилось: всемерно укреплять занимаемые позиции. Но как и, главное, кем их укреплять?

Фронт 225-й Краснознаменной стрелковой дивизии оказался растянутым на многие десятки километров (от острова Бойцы на озере Ильмень до Мясного Бора). Линию обороны, называемой отныне жесткой, удерживала редкая цепочка пехотинцев. Артиллеристам резко сократили поставку боеприпасов. Стрелять по обнаруженным целям разрешалось только в исключительных случаях.

Пехотинцы нервничали. По ночам они много палили в сторону врага из винтовок, перебегая по траншеям и создавая тем самым видимость насыщенности обороны личным составом. И нас просили поступать так же. Благо патронов на передний край было завезено более чем достаточно. Мы успокаивали себя и тем, что испанцы, прибыв на незнакомое место дислокации, не сразу проявят боевую активность»[205]. Но получилось иначе. Наступление испанской дивизии началось 12 ноября. Сбив недостаточно сильные советские заслоны, свежие, еще не бывавшие в сражениях силы испанцев, используя в качестве одного из факторов свое численное превосходство, углубились на восток на 15–18 км, захватив строения бывшего Отенского монастыря, деревни Посад и Поселок.

Для убежденных фалангистов эти небольшие населенные пункты стали символами испанской отваги и верности присяге. Они так описывали свое наступление: «Огромная радость и братское чувство тоски наполняет души тех, кто остался в живых в 1941–1942 гг. На всем фронте от Ленинграда до Новгорода этот испанский гарнизон был самым неприступным. Здесь был нанесен врагу самый сокрушительный удар.

Я помню ночь, лихорадку приготовлений, наблюдение за другим берегом реки Волхов, снежную бурю с воем ветра и снег настолько густой, что казалось — это какой-то фильм. А в этой кинокартине непрерывный гул артиллерии, минометов, треск пулеметов и винтовок…

Когда мы вошли в Посад, он оказался на переднем краю обороны, поэтому приходилось хоронить товарищей там, где они погибли. Мы также готовились к своей смерти. Мертвые замерзали сразу и были похожи на статуи, многие без малейшего изъяна. Те, кто еще не замерз, казались падалью, от них шел смрад, и над ними кружили стервятники. Посад был похож на зловещий музей восковых фигур. А те, кто еще был жив, утверждали, что наша позиция была лучшей из всех на всем северном фронте. Русские пошли в атаку тепло одетыми, смелыми, хорошо вооруженными».

Посад был похож на небольшой лабиринт из траншей и домов в середине лесной поляны диаметром в два километра, и этот небольшой оплот русские неоднократно атакуют, оставляя своих убитых. Самые ожесточенные бои были 4 декабря.

Почти двадцать суток шли бои, напоминавшие позиционный кошмар периода предыдущей мировой войны. Советское превосходство в артиллерии делало положение испанцев крайне тяжелым, но им удавалось удерживать позиции. Им на помощь пришла лесистая местность. Она мешала активному маневру советских войск.

Ситуация ухудшилась для них с началом декабря, когда, если верить испанцам, температура воздуха упала до -40 °C и одновременно оживилось советское наступление. Николай Иванов писал об этих событиях так: «Здешние места покрыты карликовым болотным лесом, они топки и почти бездорожны. Достигнутый „голубой дивизией“ успех, конечно же, не мог получить дальнейшего оперативного развития. И, тем не менее, требовались оперативные действия для того, чтобы отбросить врага на исходные позиции. Под Посад и Поселок стянули все имевшиеся под рукой силы. Даже Мстинский партизанский отряд, отдыхавший в поселке Пролетарий после очередного рейда по тылам врага. 448-й артполк передвинул туда 1-й и 2-й дивизионы. Наш — 3-й оставили на месте, поручив ему поработать так, чтобы противник не заподозрил ослабления насыщенности обороны 225-й стрелковой дивизии артиллерией. С этой целью выделили дополнительные комплекты снарядов.

В районе локального прорыва испанцев наши контрдействия развивались следующим образом. Мстинский партизанский отряд, сосредоточенный в деревне Рушаново, с разных концов ворвался в Посад и изрядно потрепал группировку противника: захватил двадцать домов, подорвал полевую кухню, четыре автомашины и конную повозку, повредил во многих местах телефонный кабель и отошел в лес. Оттуда народные мстители устроили засаду на проселочной дороге, соединявшей Посад с Поселком. Они заминировали ее, подорвав машину с солдатами. Через пролом в стене группа партизан проникла во внутренний двор бывшего монастыря и подожгла склад с горючим»[206].

Трое суток непрерывного обстрела и авиаударов, слаженных действий Красной армии и партизан сделали свое дело. Утром 6 декабря испанцы, потерявшие до 30 % личного состава дивизии, дрогнули и начали медленный отход к Волхову.

Николай Иванов отмечал, что в этих боях «народные мстители действовали активно и результативно. Но окончательный удар по фашистам нанесли подоспевшие силы 59-й армии. Мощный огонь нашей артиллерии смел с лица земли вражеские укрепления. Немногим из врагов удалось убежать обратно за Волхов, на правом берегу которого советские части закрепились в районе деревень Шевелево, Ситно, Русса, Горелово, Городок»[207].

В немецкий тыл потянулись раненые испанские добровольцы. В госпиталях в Новгороде, Порхове, Сольцах стали раздаваться многочисленные жалобы и проклятья на испанском языке. Немецкий хирург Ханс Киллиан позднее вспоминал: «Полевой госпиталь испанцев находится к северо-западу от Новгорода, на озере Ильмень. Нам нужно установить с ним связь, и я отправляюсь туда…

Новгород находится под постоянным обстрелом. Линия фронта едва ли в четырех километрах. Недалеко от города, в Григорове, мы обнаруживаем полевой госпиталь Голубой дивизии. Пятьдесят тяжелораненых, под наблюдением двух молодых и энергичных испанских хирургов, по-прежнему находятся здесь. Оба доктора поведали мне много интересного и познавательного о своем опыте во время испанской революции, когда шли тяжелые бои с интернациональными бригадами. Они накопили уже довольно богатый опыт в обработке ран»[208].

Некоторый цинизм медика можно понять. Для него война — это не только смерть и человеческое страдание, но и возможность собрать интересный и важный научный материал: «Хирурги из Испании оказались славными ребятами, жизнерадостными, приветливыми и отзывчивыми. Мы долго болтали о военной хирургии, попивая южное красное вино с восхитительными оливками — посреди холодной России»[209].

Однако и сам врач вскоре оказался в положении пациента Солецкого госпиталя: «Здесь находятся восемьдесят тяжело раненных солдат. Многие из них молятся вслух, жалобно завывают, стонут и причитают: „Misericordia! Misericordia… Maria…“[210]

Их жалобный вой не смолкает ни на секунду. Почти у всех раны сильно гноятся. Насколько жестоки и страшны испанцы в бою, настолько же, раненные, они напоминают плаксивых детей»[211].

Разногласия между немцами и испанцами были весьма частыми. Союзников Голубой дивизии больше всего настораживала непредсказуемость иберийских добровольцев.

В двадцатых числах ноября 1941 г. ветеран боев на Волхове Александр Добров получил приказ оставить Муравьи и перейти в район деревни Никиткино для обеспечения артиллерийской поддержки советской пехоты, занимающей там оборону.

Никиткино было расположено в 2–2,5 км на восток от Муравьев. На юг от этой деревни, в пределах 300–400 м, находился командный пункт 2-го батальона 1002-го стрелкового полка. Батальон занимал оборону шириной около 1 км по опушке леса ниже Никиткино. До войны это была достаточно зажиточная деревня, где кроме русских проживало немало латышских семей. После войны она так и не возродилась.

Соединения испанской 250-й пехотной дивизии (Голубой) располагались на южной окраине Никиткино и далее по лесу на северо-восток в направлении деревни Посад. В это время испанцы особой активности не проявляли. Разведчики шутили: «Зализывают раны, полученные в Муравьях!»[212].

Испанцы понесли серьезные потери. Их шутки все больше стали отдавать могильным душком. Когда генерал Муньос Грандес посетил передовые испанские отряды в Никиткино, сформированные из фалангистов провинции Мурсия, то услышал следующую фразу:

«— Говорят, мы — правильная дивизия, мой генерал.

— Неужели?

— Да, синьор. С той скоростью, с которой сокращается наша численность, скоро от нас ничего не останется»[213].

Это было правдой. Из роты в 200 человек осталось всего 42 солдата.

Населенного пункта Никиткино как такового уже практически не было. Кое-где торчали куски бревен и разбитые остатки печных труб. Уцелел лишь один большой сарай. Все, что осталось от деревни, испанцы и немцы использовали на строительство дзотов и блиндажей[214].

Но Красной армии катастрофически не хватало боеприпасов. Артиллеристы регулярно получали приказы о необходимости всячески экономить снаряды. Они были нужны севернее — там, где развивалось наступление под Тихвином. Далеко не всегда было благополучно даже с самым простым стрелковым оружием. Один из ветеранов Н. Н. Никулин позднее вспоминал: «Мне приходилось видеть убитых красноармейцев с палкой в руках, к которой был привязан штык. С таким первобытным оружием солдат посылали в атаку! Винтовок не хватало»[215].

Разведывательные группы 305-й стрелковой дивизии активизировали свою деятельность. Из вылазок они возвращались не только с выявленными ими опорными пунктами противника, но и с «языками», которые были из испанской 250-й пехотной дивизии. «Все они были одеты по-летнему, с обилием у них насекомых. Таких пленных показывали нашим бойцам. Пленные лепетали, что Гитлер и Франко капут, и непрерывно почесывались. Вид у них был крайне жалкий. Такая „наглядная агитация“ не оставляла сомнений в нашей победе в предстоящих боях, о которых пока не говорили, но все были уверены, что скоро мы пойдем в наступление»[216].

В документах, отправленных в Главное политическое управление РККА, описана похожая картина: «Все военнопленные имеют истощенный вид, страшно грязные, обовшивели, не имеют белья, в истоптанной и дырявой обуви, в разорванных брюках, тужурках. Ноги у всех распухли из-за плохой и тесной обуви. Хотя они получили вязаные полушерстяные носки, ноги от холода не защищены.

Все испанцы, кроме летних (на некоторых зимние) шинелей, одеты в обычное немецкое обмундирование (шаровары, тужурка, пилотка), полушерстяной свитер и байковую рубашку»[217].

Да и сами испанцы с ужасом вспоминают ситуацию, в которой оказались их солдаты: «Отсутствие теплой одежды заставляло их раздевать мертвых русских. Ватники и войлочные ботинки (валенки. — Б. К.) ценились высоко. Была проблема со вшами. Боролись с ней примитивными методами. Зарывали одежду на 3 дня в снег. Но это практически не помогало»[218].

Относительное затишье активно использовалось пропагандистами как с той, так и с другой, противоборствующей, стороны. Солдатам противника, сдавшимся в плен, обещались хорошая еда, вежливое обращение, возвращение живым домой. «8 ноября русские по громкоговорителю обратились на испанском языке к солдатам Голубой дивизии, предлагая перейти в лагерь противника. Пропаганда в полном объеме не подействовала. Перебежал только один дезертир»[219].

К этому времени немецко-испанская линия обороны стала настолько прочной, что прорвать ее было очень непросто. 250-я испанская дивизия располагала сильными огневыми средствами в виде тяжелых и легких пулеметов, тяжелых и легких орудий и минометов. Перед передним краем обороны были протянуты проволочные заграждения, а также находились минные поля. За ними шли окопы, доты, дзоты, которые между собою связывались ходами сообщений полного профиля. В глубине от передовой линии были созданы опорные пункты с круговой обороной, насыщенные огневыми средствами со значительным запасом боеприпасов.

Многое из этого было выявлено солдатами Красной армии в процессе ведения активной обороны и проведения разведки на всю глубину обороны противника.

Правда, испанцы позднее утверждали, что никаких оборонительных сооружений у них практически не было: «Красные забрасывали нас противотанковыми и артиллерийскими снарядами. Огонь сметал все на своем пути. У испанских солдат были лишь неглубокие окопы и несколько бункеров. С боеприпасами было плохо. Солдаты ели замерзшую картошку, украденную из подвалов изб, и вырубленные куски замерзшей плоти убитых лошадей. Искалеченные и замороженные, они лежали в своих неглубоких укрытиях. Это был настоящий ад!»[220].

На войне, если верить журналистам-пропагандистам, враг всегда подл, жесток и коварен. При этом противника очень много и он прекрасно вооружен: «У Дубровки четыре роты русской пехоты двинулись в две линии по открытой местности и бросились на испанских солдат между рекой и дорогой. Раздались крики „Ура!“ Но хорошо направляемый огонь пробил бреши в рядах врага.

С глазами навыкате, хорошо подкрепленные водкой, русские рассеялись и беспорядочно побежали к спасительным стенам казарм. К ночи русские перегруппировались. Снова завязался бой. Разбитые русские стали уходить в лес, добивая своих раненых»[221].

Рассматривая различные источники об истории Голубой дивизии, необходимо учитывать следующее: когда и для чего они были написаны. Что это? Историческое исследование, построенное на архивных документах; воспоминания участника событий, изданные через несколько десятилетий после окончания войны, или своего рода «агитка», описывающая подвиги солдат в далекой, почти сказочной России: «Советские пушки и минометы обстреливали Посад, пока Эспарса собирал силы. На одном участке периметра остались сержант и 2 солдата. Они стояли спина к спине и стреляли во всех направлениях.

20 человек красных обрушились на них. Испанцы сомкнулись в стальном кольце: „Arriba Espana!“ Несколько русских были убиты. Другие остановились, подумав, что это контратака, и подняли руки, крича „Niet Kommunist“. Изможденные добровольцы захватили 10 пленных. Один из испанских солдат стал сопровождать их в тыл, двое других остались на позиции. Не желая покидать место боя, сопровождавший испанец указал пленным на командный пункт и отправил их одних! Они не только добровольно пошли туда, но и указали Валлеспину, где в затруднительном положении находились его храбрые люди. Тот смог послать на помощь еще двух человек»[222].

На любой войне для пропаганды нужны мифические или полумифические герои. Их можно выдумать или просто преувеличить чьи-то заслуги. Как заявил генерал Муньос Грандес: «Солдаты хорошо повоевали, настало время разделить славу и опасность»[223]. Для потрепанных испанских частей это было очень важно.

Когда Муньос Грандес прибыл в Посад, он собрал остатки первого батальона. Из 800 человек осталось всего 7 офицеров и 180 солдат, от велосипедистов — 1 сержант и 15 солдат. Грандес их поприветствовал, похвалил за отвагу и сообщил, что красноармейский полковник покончил собой из-за того, что не выполнил поставленную ставкой задачу[224].

Полковник Эспарса рассказал Грандесу о капитане Муньосе. Хотя тот и был ранен, он все равно остался в Посаде. Его излюбленным развлечением стало назначать русского пленного своим ординарцем. Во время одной из атак его пленник исчез. Капитан подумал, что тот сбежал, но, забравшись на чердак одной из изб, обнаружил его тело. Бывший красноармеец все еще сжимал в руках винтовку.

Заглянув через фрамугу, испанский капитан увидел, что «вокруг дома полукругом лежат убитые Иваны»[225].

Грандес в ответ удовлетворенно отметил, что русские пленные уже служат поварами и грузчиками в Голубой дивизии. Он выразил надежду, что они «последуют примеру ординарца и с оружием в руках будут бороться с коммунизмом»[226].

Но в первые месяцы войны главный противник Советского Союза — нацистская Германия — совершенно не была заинтересована в военном коллаборационизме русского населения. Она по-прежнему была уверена в своей скорой победе, а вооружение местных жителей в ее глазах выглядело серьезной ошибкой. В Берлине казалось, что первые зимние неудачи вермахта — явление временное и во многом объяснимое суровым русским климатом. Между немецким и испанским командованиями все чаще начали возникать конфликты. Особую остроту они стали приобретать после первых успехов советских войск. В ноябре на Волхове вместо генерала фон Рокеса появился генерал вермахта фон Чаппиус. Он ужаснулся явно неудовлетворительному состоянию линии обороны: «изолированные сторожевые посты, очень плохо укомплектованные части из-за регулярных атак превосходящих сил противника»[227].

Такое состояние объяснялось тем, что «русские регулярно нападали на сторожевые посты, перерезали телефонные линии, закладывали мины, срывали снабжение. В небе доминирует советский воздушный флот»[228].

В Григорово фон Чаппиус встретился с командованием испанской дивизии и ее немецкими прикомандированными офицерами. Его возмущало и раздражало многое: и политические последствия официального неучастия Испании в этой войне, и военные трудности, которые испытывали немцы. Он также не мог понять «специфики иберийского характера».

16 ноября в Новгород прибыл из Коростыни генерал Буш. После нескольких общих похвал командующий корпусом начал многословно критиковать Голубую дивизию. Фон Чаппиус активно его поддерживал в этом вопросе: «250-я дивизия — большой трудный ребенок корпуса. В случае новой атаки русских их силы явно не удержат позицию»[229].

Во время разговора Чаппиуса с Муньосом Грандесом немецкий генерал стал выговаривать своему испанскому союзнику, что военнослужащие Голубой дивизии совершенно не умеют обращаться с лошадьми и транспортом. Ситуацию с ними он назвал катастрофической. Чаппиус предложил такой выход из сложившейся ситуации: немецкие офицеры и солдаты будут обучать испанцев, как нужно правильно обслуживать транспорт, а также как нужно распределять фураж и запчасти.

Муньос Грандес с возмущением отверг это предложение, как «несовместимое с честью дивизии»[230]: «У нас не было ни достаточного количества фуража, ни нормального пополнения убыли лошадей, ни автомобильных поставок, ни замены транспорта»[231].

Испанский генерал после этого добавил, что «немцы, кажется, считают его дивизию, чья цель сражаться и умирать бок о бок с союзником, скорее помехой, чем помощью»[232].

Фон Чаппиус нервно спросил, что привело испанца к такому заключению. Грандес привел с десяток примеров. С генералом Чаппиусом никто так не разговаривал. Но он не осознавал, что Грандес был не просто дивизионным командиром, а возглавлял испанские экспедиционные войска в составе вермахта. Грандес искренне считал, что у испанцев здесь, в России, «своя война». Да и первые месяцы войны во многом способствовали поддержанию у него этих иллюзий. И это была не только его роль командира Голубой дивизии. Как утверждают американские историки, «его, а не фон Чаппиуса инструктировал сам Адольф Гитлер в Растенбурге. Чаппиус не понимал ни чувствительной испанской натуры, ни масштаб человека, с которым он встретился, ни сложные межнациональные вопросы»[233].

Генерал вермахта с немецкой обстоятельностью подсчитал все утраты своих союзников и сделал соответствующие выводы: «Причины того, почему испанская дивизия лишилась около 50 % своих лошадей и около 55 % автотранспортных средств, достаточно хорошо известны.

Они заключаются прежде всего в халатном обращении с лошадьми и транспортом, а также в отсутствии ухода за ними. Следовательно, эти потери будут расти постоянно. Момент полной остановки дивизии по причине отсутствия средств передвижения неотвратимо приближается.

По моему мнению, боевая мораль испанских войск, раньше якобы отважно отражавших вражеские удары, неукоснительно падает из-за таких факторов, как холод и неблагоприятные условия проживания, для улучшения которых, впрочем, со стороны самих испанцев ничего и не предпринимается. Если принять во внимание организацию и образование членов испанской дивизии, то можно сделать вывод, что дивизия совершенно не способна к выполнению серьезных задач»[234].

Чаппиус готов домыслить за Муньоса Грандеса: «У меня сложилось следующее впечатление: командир испанской дивизии сам пришел к пониманию того, что ему необходимо как можно скорее и по возможности достойно вывести свои войска, прежде чем они окончательно падут в моральном плане.

Мне показалось, что он готов осуществить этот план, приняв во внимание большие потери, которые делают необходимым вывод войск за линию фронта. Растущая враждебность по отношению к немецкому руководству и поддержке с его стороны несомненна.

По моему мнению, по политическим и психологическим причинам представляется необходимым в любом случае предотвратить гибель испанской дивизии на немецком фронте, а также проявление серьезных разногласий между немецкими и испанскими службами»[235].

Вскоре после этого разговора генерал фон Чаппиус пришел к окончательному выводу, который он вновь доложил своему начальству: «Испанцы до настоящего времени сражались хорошо, но у меня сложилось впечатление, что под влиянием погоды и плохих укрытий… их отвага скоро пойдет на убыль. Если же рассматривать их организацию и подготовку, то испанская дивизия совершенно непригодна для более ответственных заданий. У меня также сложилось впечатление, что командир дивизии сам это понимает. Поэтому он ищет, насколько это возможно, достойного предлога выпутаться из ситуации до того, как она значительно усложнится.

Мне показалось, что он готов пожертвовать большим количеством убитых солдат, чтобы его люди как можно быстрее перестали принимать участие в боевых действиях.

На основании вышесказанного я предлагаю, чтобы испанская дивизия ушла с линии фронта как можно скорее»[236].

Другие немецкие командиры также послали аналогичные донесения. Однако указывая на те же недостатки, они были более оптимистичными в оценке командира дивизии и его людей. Генерал Эрнст Буш, прочитав эти донесения, приказал фон Леебу заменить потрепанную Голубую дивизию на свежую немецкую. Однако у фон Лееба были другие проблемы. Красная армия атаковала немцев под Тихвином. 223-я и 227-я дивизии, прибывшие из Франции, действовали на новом фронте не так хорошо, как ожидалось[237].

18 ноября 1941 г. на Ильмене образовался лед, способный выдержать тяжелый транспорт. Немцы опасались, что Красная армия предпримет атаку по льду озера. В этих условиях у испанцев «появился шанс на передышку без ущерба для их чести»[238].

Следует отметить, что не только различия в менталитете мешали взаимопониманию между немцами и испанцами. Для генералов вермахта война была работой, которую они привыкли делать качественно и результативно. Муньос Грандес не только поверил в тезис Йозефа Геббельса о «крестовом походе цивилизованных народов Европы против ига жидо-большевизма», но и полностью его разделял (быть может, в меньшей степени его антисемитскую составляющую. — Б. К.). Этот человек с железной фанатичной волей не собирался соглашаться с уменьшением роли испанской добровольческой дивизии. Грандес приказал своим подчиненным «защищать Посад, как если бы он был Испанией». Он считал, что сейчас «речь идет не только о чести, но и суверенитете. У испанцев двойная миссия. Первая — участие в разгроме советской России, вторая — показать Гитлеру, что испанцы будут сражаться до конца и готовы понести ради достижения первой цели любые потери»[239].

Но желание умереть далеко не всегда приносит желанную победу. Войска были измотаны боями с Красной армией. Немецкая техника стала давать сбои. Бронетанковые части на какое-то время оказались практически бесполезны. Башни на танках не могли нормально вращаться из-за холода. При этом основные события на Волхове развивались севернее, под Тихвином, где была сорвана попытка соединения немецких и финских частей на реке Свирь, а советские войска перешли в контрнаступление.

Южнее началась Маловишерская наступательная операция. В ней приняли участие Новгородская армейская оперативная группа Северо-Западного фронта и 52-я отдельная армия. Им противостояли немецкая 126-я пехотная дивизия и испанская 250-я Голубая дивизия. Позднее они были усилены частями резервных 61-й, 223-й и 215-й пехотных дивизий.

Новгородская армейская оперативная группа Северо-Западного фронта в ходе данной операции выполняла вспомогательную задачу. На войска группы возлагалось следующее: оборона частью сил рубежа Пахотная Горка, устья реки Мета восточнее Новгорода, главными же силами наступать в направлении на Селищенский Поселок, уничтожить совместно с 52-й армией войска противника и овладеть плацдармом на левом берегу Волхова, в районе Селищ.

10 ноября 1941 г. части группы перешли в наступление, однако без всякого успеха. 12 ноября к наступлению присоединились части 52-й армии южнее и восточнее Малой Вишеры. Наступление советских войск в ходе операции развивалось очень медленно. На штурм хорошо укрепленного поселка пришлось только два полка 259-й стрелковой дивизии, которыми без надлежащей разведки и артиллерийской поддержки Малая Вишера штурмовалась «в лоб» до 19 ноября. Лишь 20 ноября в ночном бою части Красной армии, предприняв обходной маневр, вынудили 126-ю пехотную дивизию оставить поселок, однако далее наступление развивалось также очень медленно.

В ноябре 1941 г. на этот участок фронта прибыл молодой лейтенант сибиряк Михаил Сукнев. Его зачислили в 3-ю Краснознаменную танковую дивизию в разведбатальон.

3-я танковая дивизия, отмеченная после финской войны, потеряла всю боевую технику и 80 % личного состава в боях летом 1941 г. Она отступала от Прибалтики. Ставка верховного главнокомандования решила сформировать из нее 225-ю пехотную дивизию. Дивизия с этим номером практически вся погибла под Киевом, но боевое знамя сохранила. В дивизию было призвано много местных жителей прифронтовых районов Новгородчины. Сразу после окончания формирования дивизия была направлена на фронт под Новгород, а затем в район деревень Лелявино, Петровское, Заполье, Теремец, Дымно, где происходили жесточайшие бои по созданию, а потом и по удержанию «коридора» для окруженной 2-й Ударной армии[240].

16 ноября 1941 г. Франц Гальдер записал в своем дневнике: «Разговор с Вильгельмом фон Леебом (командующий группой армий „Север“). Бои в районе между озерами Ильмень и Ладожским развиваются для нас крайне неудачно. Противник оказывает очень сильное давление в направлении Малой Вишеры и Большой Вишеры»[241]. К 9 декабря советские войска смогли продвинуться на 20 км на запад от Малой Вишеры. Но немецкое командование по-прежнему не теряло надежды на скорую победу на этом участке фронта: «Оперативные возможности группы армий „Север“ ясны: очищение от противника района Ладоги и соединение с финнами»[242].

Тем не менее упорное сопротивление советских войск внесло коррективы в эти планы. Стало понятно, что испанцев заменить невозможно по причине отсутствия резервов. 6 декабря на совещании Гитлер заявил о том, что «идеальное решение, которое предлагается на нашей карте, одобрено. Силы и средства для его осуществления: 93-ю пехотную дивизию вывести в резерв, обе танковые дивизии (8-ю и 12-ю) пополнить, занять пехотными соединениями участок фронта по Волхову.

Испанцы должны оставаться между немецкими соединениями (позже на фронте по Волхову расположатся 5 пехотных дивизий). Удерживать Тихвин. Не начинать наступления до тех пор, пока в распоряжение не будут переданы новые силы (пополнение в личном составе и танки)»[243].

В этот же день Гальдер беседовал с генералом Куртом Бреннике. Высокопоставленные военные пришли к следующему выводу: «Положение у Тихвина заслуживает самого серьезного внимания. Командиры корпусов считают, что обстановка очень сложная. Прорыв противника удалось ликвидировать только на северном участке фронта. Наши части, расположенные южнее города, не имеют достаточных сил для оказания сопротивления противнику.

Противник производит массированные артиллерийские налеты на город. Наши войска физически переутомлены. Это состояние усугубляют морозы, достигающие минус 30–35 градусов. Из пяти наших танков только один может вести огонь.

Если нам не удастся удержать Тихвин, тогда придется отвести войска по всему фронту примерно на 20 км на запад с тем, чтобы заставить противника занять фронт по болотам»[244].

Ситуация для немецких войск становилась все более и более напряженной. 8 декабря в Берлине отметили боевые действия с участием испанских солдат: «В районе Валдайских высот противник предпринимал только мелкие атаки на участке испанской дивизии (250-я пехотная).

На отдельных участках Волховского фронта производится отвод наших частей. Тихвин эвакуируется»[245].

Однако для испанцев атаки Красной армии отнюдь не казались «мелкими». Они так описывали события первых дней зимы 1941/1942 г.: «Сражение на тихвинском выступе началось 3 декабря. 4 декабря в 4 часа утра при температуре -30 красные пошли по замерзшему снегу на Посад и Отенский. Они достигли домов на окраине, но отступили после 4 часов жестокого рукопашного боя. Отенский был окружен, и Иваны вновь пошли в атаку.

Наши передовые отряды еще сражались, когда артиллерия стала активно обстреливать Дубровку, Никиткино и Тигоду.

В 5.15 началась атака на Шевелево. Но командир испанцев Эспарса был готов к этому. Дезертир, пойманный у Тигоды, сознался, что командный пункт — выбранная цель наступления. Когда красные ворвались в деревню, испанские солдаты стали забрасывать их гранатами»[246].

Среди фалангистов были образованные люди, которые читали русскую классику. Они отлично осознавали, какие памятники архитектуры навсегда гибнут в условиях войны. «Отенский монастырь — типичный монастырь России. В подобном, может быть, служил старец Зосима из „Братьев Карамазовых“ Достоевского. Когда мы заняли его, он оставался еще относительно целым, с изящными куполами на всех четырех углах. Новгород — это Сантьяго-де-Компостела в России. Он окружен монастырями, самым красивым из которых является Отенский.

Война уничтожила почти все. Сегодня Отенский монастырь не будет даже музеем. Боже! Где будущее поколение увидит дорогое византийское облачение? Отенский монастырь прекратил свое существование 8 декабря 1941 года. В тот же день он перестал быть цитаделью Испании, так как очень мало осталось от него после того, как русские попытались отбить его в последней атаке»[247].

До начала декабря 1941 г. испанцы готовы были называть своими врагами голод, холод и вшей. После начала советского наступления они стали замечать их гораздо меньше. Бланко писал: «4 декабря я стоял в карауле в одном из углов Отенского монастыря. На переднем крае было тихо. 4 часа утра. Холодно. Краем уха я услышал смех и громкие голоса товарищей из бункера, где стояла печь и было тепло. Я пошел туда, чтобы согреться.

В этот момент меня увидел сержант, который проверял посты. Я быстро вернулся обратно. Мы поспорили. Я пошел к командиру. Через несколько минут я уже лежал между двумя солдатами, как консервированная сардина.

Мы все лежали на полу, тесно прижавшись друг к другу, оставив небольшой проход, в конце которого стояла печка. Русская авиация обстреливала нас каждую ночь. Я слышал шум двигателей и свист бомб. Я уснул сразу, но во сне услышал шум штурмовика»[248].

Бомбардировка советской авиации принесла свои результаты: «Проснулся я от холода и криков и понял, что я еще жив. Открыв глаза, я сквозь отверстие, пробитое бомбой, увидел небо. Сержант, который спал рядом со мной, был убит. Почти сразу же взорвалась вторая бомба, и я на несколько секунд потерял сознание. Придя в себя, я услышал голос Ферраро, зовущего меня снаружи. С восемью или девятью товарищами ему удалось спастись. Но те, которые находились от него левее, все погибли. От некоторых не осталось даже следов. От одного из солдат остались только его золотые часы»[249].

Голубой дивизии пришлось непосредственно на себе испытать и новое советское оружие. «Враг, зная последствия, использовал в этом бою ранее не известное оружие: „орган“. Ракеты летели с частотой пулеметной очереди. Кроме этого, в небе мы увидели очень красивый и обтекаемый самолет и засомневались в том, что он от Советов, пока на нас не упали первые бомбы. Ночное освещение от цветных вспышек придавало развалинам монастыря и его защитникам призрачный вид»[250].

Американские авторы утверждают, что в этих боях Голубая дивизия столкнулась с советскими штрафными батальонами: «Под белыми робами убитых была униформа всех родов войск и служб. Эспарса приказал посмотреть удостоверения. Убитые были из карательного отряда. Среди них были бывшие офицеры, пилоты и медики. Красная армия дала им шанс искупить вину смертью. Потери русских за день (550 человек) превышали испанские (130 человек)»[251].

Однако это утверждение не может соответствовать действительности. В 1941 г. в РККА штрафных подразделений еще не существовало. Они начали формироваться после приказа народного комиссара Обороны СССР И. В. Сталина № 227 от 28 июля 1942 г., более известного как приказ «Ни шагу назад!»[252].

«Я не верю, что испанцы удержат Новгород при сильной атаке русских. Отбив Новгород, красные получат ценный приз», считал фон Чаппиус. Однако Буш оценивал силы испанцев несколько выше[253].

Атаки 305-й стрелковой дивизии на Посад и Отенский несколько ослабели. Неожиданно погода изменилась к худшему для испанцев. Ударили настоящие декабрьские морозы. Стало -35.

Для военного пропагандиста программа максимум — заставить вражеского солдата дезертировать и перейти на сторону противника, а программа минимум — зародить сомнение в правильности выбранного пути, в будущей судьбе. На советской стороне были не только «красные испанцы», но и люди, прошедшие гражданскую войну на Пиренейском полуострове. «На следующий день русские опять пошли на Посад. Испанцы с нетерпением ждали криков „ispanskii kaput!“, которые предвещали атаку пехоты. Было даже определенным облегчением встретиться в битве с врагом после часов и дней пребывания в согнутом положении в замерзших окопах и бункерах.

Снаряды и завывание ветра не могли заглушить советские громкоговорители, которые вещали на превосходном кастильском языке: „Мы восхищаемся как вашим героизмом, так и его бесполезностью. Разве вы не знаете, что окружены? Убейте ваших офицеров и переходите к нам. Мы примем ваши звания с уважением. За нами красивые города, развлечения, приятное времяпрепровождение… Вам больше не будет холодно“. Затем над полем сражения понеслись волшебные звуки любимого вальса Рамона»[254].

По утверждению Кляйнфилда и Тамбса, испанцы исключительно негативно реагировали на действия советской пропагандистской машины: «Раньше на горячие обращения русских они отвечали точными снарядами своих орудий. Но артиллерия противника их разбила, и теперь они могли отвечать только неприличными жестами и набором крепких кастильских проклятий»[255].

Эти утверждения американских авторов хочется сравнить с первоисточником — воспоминаниями Хуана Бланко. Нельзя сказать, что Кляйнфилд и Тамбс сильно извратили ситуацию, но определенные отличия все-таки есть: «Честно говоря, когда русские атакуют, мы радуемся. Хочется встретиться с противником лицом к лицу в рукопашном бою. Тревожно ждать минометный снаряд, который может быть смертельным. В Посаде нет двух квадратных метров земли, которые не пострадали бы от бомбардировки. А они непрерывные, методические, неумолимые. Внутри все бурлит, нервы напряжены до предела. Атаке предшествует короткая и интенсивная артподготовка. Чудовищная стрельба из пулеметов, взрывы, волны атак смешиваются с криками орды „Ура“, „Испанцы — капут“. Они наступают стеной, и среди них нет трусов (у американских авторов таких оценок красноармейцев нет. — Б. К.). Они собирают оставленное после схватки оружие и надвигаются новой волной. Иногда удается добежать до ближайших домов, но и там можно получить нож в спину или бомбу в окно»[256].

Вот как Хуан Бланко описывал действия советских пропагандистских служб: «Из окопов и укрытий раздаются голоса, заглушающие метель и свист пуль. Текст можно разобрать. Выступающий на правильном кастильском наречии говорил: „Мы восхищаемся вашей силой, но ваш героизм бесполезен. Разве вы не видите? Вы окружены. Ликвидируйте ваших командиров и переходите к нам. В нашем тылу есть красивые города, много развлечений“…

После этих призывов включается вальс Рамона. Они посылают оскорбления в адрес Франко и Испании. Далее чтение советских листовок, которые сбросили с самолета. В них намеки на морозы, на гибель Наполеона: „Сегодня 20 или 25 градусов ниже нуля. Через несколько недель мороз будет 40–50 градусов. Сможете ли вы выдержать такой холод? Красная армия каждый день будет обстреливать вас из пулеметов и пушек. И никто не сможет прийти к вам на помощь. Нет, вы не готовы к зимней войне…“

Мы все между собой обсудили, улыбнулись, но, к сожалению, комментарии не могут быть записаны. Затем командир взял советские прокламации в руки и положил их в портфель как материал для будущих воспоминаний о русской кампании»[257].

Советские пропагандисты в своей работе допускали немало ошибок. Конечно, главная сложность их работы заключалась в том, что зимой 1941/1942 г. война шла далеко от границ СССР — после тяжелого отступления Красной армии. Применительно к испанцам ситуация осложнялась еще и тем, что среди добровольцев было немало людей, искренне ненавидевших коммунизм, обвиняющих Сталина в гражданской войне в своей стране. Они воспринимали любую информацию с советской стороны так: «Пропаганда коммунистической армии сразу же продемонстрировала свою несостоятельность. Они не учли того, что солдаты уже три года добровольно боролись с коммунизмом, и это была их первая стратегическая ошибка.

Устная пропаганда ведется через громкоговорители, мы это делали в войну в Испании. Ведут ее испанские коммунисты, которые отправились в Россию с 1936 по 1939 г. Мы испытываем жалость и гнев по отношению к этим нашим соотечественникам, так плохо они играют свои роли. Время от времени дают слово пленным, голоса их искусственны, но чувствуется, какую радость они испытывают от общения с нами, пусть даже таким образом. Иногда прямая пропаганда чередуется с трансляцией шуток, сюжетов из повседневной жизни в Испании, не касающихся войны, иногда звучат испанские мелодии, военные марши»[258].

Отдельный комплекс пропагандистского воздействия составляли листовки. «Письменная пропаганда оформляется в виде листовок, информационных бюллетеней. Их бросают с самолетов, катапультируют, доставляют курьером, но не из рук в руки, а оставляя в тех местах, где мы должны пройти; через некое „слабое звено“ среди гражданских или партизан»[259].

Позднее фалангисты пытались доказать, что подобная пропаганда на них совершенно не действовала: «Я держу листовку в руках. Она является хорошим примером марксистского материализма применительно к пропаганде войны. Листовка написана так, что похожа на анекдот.

„Прочитайте эту бумагу и передайте ее своему товарищу. Товарищи из испанской дивизии!

Мы, старые солдаты испанской дивизии, перешли к русским. Мы решили обратиться к вам, чтобы рассказать, как относятся к нам в Красной Армии, как мы живем, каковы наши перспективы на будущее.

Товарищи, узнайте правду и не верьте лжи. У меня среди фалангистов есть знакомые, которые продались Гитлеру. Вы знаете, как они относятся к русским. Нам дают ежедневно 900 г хлеба для каждого, а вы получаете только 400 г. Мы получаем трехразовое горячее питание, состоящее из риса, картофеля, мяса, овощей, а не то отвратительное месиво из отбросов, привезенных в дивизию, которые больше похожи на отходы. Здесь мы питаемся чистыми продуктами, приобретенными на месте, а не привезенными из Германии.

У нас есть чистый нюхательный табак. Нет вшей, как у вас. Каждую неделю мы моемся в ванной, меняем нижнее белье, спокойно работаем и ждем окончания войны, чтобы вернуться в нашу любимую Испанию и вновь встретиться со своею семьей.

Товарищи! Искренне советуем вам последовать нашему примеру. Подумайте хорошо, что с вами может произойти, если вы будете продолжать находиться в дивизии. Смешны мечтатели, которые грезят о захвате Ленинграда. Ленинград — это сильно укрепленная крепость. Здесь размещена тяжелая артиллерия, `катюши`, танки и тысячи солдат с автоматическим оружием. Удар получите быстрый. Первые морозы прошли. Скоро вы поймете, что такое настоящая русская зима. Вы будете находиться на позиции при температуре ниже 40 градусов в холодной немецкой шинели из коры деревьев, без теплого нижнего белья и в холодных ботинках. Вы обморозите себе лицо, руки и ноги.

Почему вы должны терпеть все это? Но ваша трагедия — и вы знаете это так же хорошо, как и мы, — этим не исчерпывается. Вы работаете, как звери, у вас нет даже времени, чтобы уничтожить вшей, вы должны терпеть побои и жестокое обращение с вами сержантов. Что мешает вам, товарищи, последовать нашему примеру? Опасность перехода на сторону русских гораздо меньше, чем ежедневная служба в дивизии. Сделайте это, пока еще не поздно. Сохраните свою жизнь, как это сделали мы. Если же вы останетесь, то тут же вольетесь в ряды фашистских убийц. Хочется поскорее встретиться с вами на этой стороне и получить приветы от друзей и товарищей“.

И наконец, на листочке, написанном на русском и испанском языках: „Эта листовка обеспечит вам безопасный проход для вступления в Красную Армию“»[260].

Однако показания военнопленных и перебежчиков опровергают утверждение о том, что испанцы воспринимали советские листовки как «анекдот». Встречаться с перебежчиками красноармейцам приходилось достаточно часто: «Через проволоку в нашу сторону перелетел, будто на крыльях, человек. Скатился к ручью, перебрел его и побежал к нам, кричит: „Гитлер капут! Я — свой!“ Мы его приняли. Это оказался ефрейтор из испанской „Голубой дивизии“ по имени Педро. „Язык“ нам достался ценный и взятый без потерь.

Вскоре голос Педро звучал из динамика по Волхову для той стороны с призывами к „голубым“ франкистам уезжать домой, кончать эту кровавую бойню!»[261]

Педро был не одинок. Среди испанских перебежчиков были и другие солдаты. Несмотря на то что война шла в глубине России, несмотря на то что гитлеровцы и их союзники стояли под Москвой и Ленинградом, некоторые военнослужащие Голубой дивизии переходили на сторону Красной армии. Так, Эустакио Герреро Наранхо, как уже упоминалось, добровольно сдался в плен 24 ноября 1941 г. недалеко от Посада[262].

В советских документах на этого солдата неоднократно отмечается, что его «показания совпадают с показаниями перебежчика той же роты Хосе Кастельяно»[263].

Допросы военнопленных проходили по определенному шаблону. Если в показаниях встречалась какая-либо особо интересная информация или советским офицерам казалось, что военнопленный чего-то недоговаривает, допрос проводился повторно.

В условиях боевых действий не было времени на проверку таких маловажных (для допрашивающих. — Б. К.) деталей, как год рождения, место рождения, социальное происхождение, партийность. Напуганные пленные часто путались в своих показаниях: что-то скрывали, а что-то просто перевирали. Им казалось, что статус перебежчика для них гораздо выгоднее, чем пленного. В этом отношении весьма характерны показания Франциско Гонзалес Марено, взятого в плен 7 декабря 1941 г. в районе Посада: «Пленный заявил: „Несмотря на то что ему было приказано отступить в Отенский монастырь, он с тремя другими солдатами остался с целью перейти на сторону Красной армии. Он еще раньше хотел это сделать, но офицеры его пугали тем, что красноармейцы всех расстреливают“.

После того, когда пленный прочел листовки и прослушал радиопередачу на испанском языке, он решил перейти на сторону Красной армии. Пленный считает себя перебежчиком.

Пленный уверен, что Германия скоро будет отступать, ибо потери большие и условия очень тяжелые»[264].

Были среди испанских военнопленных те, которых назвать перебежчиками можно с большой натяжкой. Скорее, они пытались себя выдать за них, чтобы облегчить свое положение в плену. Марко Санчеса Лоренсо захватили в плен в Поозерье 21 ноября 1941 г. О себе он рассказал следующее: «Я родился в 1915 году в местечке Пескуеса (провинция Касерес) в семье крестьянина. Сам занимался крестьянством. Был членом организации социалистической молодежи. По национальности — испанец. Окончил 3 класса начальной школы. Адрес семьи: Пескуеса (провинция Касерес) Максимо Санчес. Во время гражданской войны в Испании два года сидел в тюрьме в зоне фашистов и один год служил в армии Франко. После окончания войны жил в деревне. В дивизию поступил с намерением перейти на сторону Красной армии»[265].

Но подробности его пленения советскими разведчиками заставляют сомневаться в его «добровольности»: «Командир роты направил его в деревню для несения патрульной службы. В деревне он зашел к своей русской невесте, где и остался с ней ночевать. Ночью наша разведка зашла в дом и захватила его в плен»[266].

Марко Санчес Лоренсо рассказал о своем подразделении. При этом он активно жаловался на немцев.

«В середине октября немцы забрали всех лошадей и отвели их в тыл. В настоящий момент рота не имеет лошадей»[267].

О политико-моральном состоянии своих товарищей по оружию он поведал следующее: «Фалангисты настроены воинственно. В его роте из 120 человек 30 фалангистов, остальным война надоела.

Немцы говорят, что война в основном окончена, но взятие Москвы будет отложено до весны.

Марко Санчес Лоренсо считает, что в его роте есть около 40 человек, которые хотят перейти на сторону Красной армии. Солдат офицеры бьют. В роте есть дисциплинарное отделение, куда отправляют провинившихся. Дисциплинарное отделение используется для различных работ, для несения патрульной службы и т. п.»[268].

Хозе Карпона Хельмо 1924 года рождения взяли в плен около Посада 13 ноября 1941 г. Он испытал на себе все тяготы гражданской войны. До начала военной службы был служащим на фабрике одеял. Его отец, офицер республиканской армии, содержался в тюрьме в Испании как политический заключенный.

В армию Хозе вступил добровольно («пошел по необходимости, так как был в это время без работы»). Записался 1 июля в Бургосе, знал, что набор производится для войны с СССР.

После ранения его поместили в дом около деревни Посад вместе с другими ранеными и обслуживающим их солдатом. Этих раненых испанских солдат при отходе 2-й роты оставили, и он был захвачен в плен[269].

Скорее всего, Хозе относился как раз к тем раненым, которые, по утверждению американских авторов, «были забиты русскими солдатами ледорубами». Находился он в весьма плачевном состоянии: «его зимнее обмундирование представляет из себя следующее: шинель на суконной подкладке, три пары шерстяных носков, чулки, перчатки, вязаный подшлемник. Обут в ботинки, ноги обморожены, завшивлен»[270].

Антонио Матагеро, 18 лет, из Севильи, крестьянин, бедняк. Отец имеет одного мула. Неграмотен. Отца и мать, по словам Антонио, убили фашисты в Кордове, так как отец был коммунистом. Дядя — Мито Орелло, крестьянин, коммунист. После сдачи Мадрида эмигрировал в СССР. В Голубую дивизию вступил исключительно для того, чтобы перейти к советским коммунистам, которым он сочувствует[271].

В результате допросов военнопленных испанцев майор Дубровский подготовил для заместителя начальника разведывательного отдела штаба Северо-Западного фронта Н. А. Кореневского[272] документ под названием «Информация о противнике». Из него следовало: «На основании показаний пленных 269 ПП „Голубой дивизии“ (7 человек) и пленного 250 дивизиона той же дивизии установлено:

1. Дивизия укомплектована, судя по пленным:

а) добровольцами-авантюристами, поступившими в дивизию для наживы, необученными, в возрасте от 17 лет;

б) добровольцами-авантюристами из состава франкистской армии, обученными;

в) приведенными в принудительном порядке из армии Франко с последующим оформлением в качестве добровольцев или даже без этого (выделен худший контингент: имевшие судимость, из нестроевых частей).

Захваченные пленные являются деклассированным сбродом.

2. В результате артминогня, многочисленных обморожений и болезней 269 ПП понес крупные потери. Основная причина потерь — обморожение ног, в частности, в 15 случаев с ампутацией (требуется проверка). Вторая рота потеряла более половины личного состава.

3. Все пленные сильно завшивленные.

4. Зимнее обмундирование в полку не выдано за исключением отдельных предметов (перчатки, теплые носки). В противотанковом дивизионе выдан полный комплект.

Вывод: 1. Подтверждается состав „Голубой дивизии“: 262 ПП „Пиментель“, 263 ПП „Вьерна“, 269 ПП „Эспарсо“.

2. В результате воздействия наших частей и наступивших холодов боеспособность дивизии резко упала. В течение ближайшего месяца дивизия будет сменена или полностью потеряет боеспособность»[273].

Как видно из протоколов допросов, разведывательный отдел Северо-Западного фронта интересовали не только биографические данные военнопленных и информация о дислокации противника, но и причины, которые заставили испанцев вступить в Голубую дивизию.

Эндика Ариха Раба, 1918 года рождения, до военной службы профессии не имел, работал носильщиком. В армии он оказался в 1938 г.

Обстоятельства его пленения следующие: «Был ранен при поездке в соседнее село за продовольствием, после чего был доставлен в свою роту на передовую линию, где и взят в плен при отходе роты»[274].

На вопрос, почему он добровольно отправился воевать с Советским Союзом, Эндика Ариха Раба ответил, что «лично он поступил в Голубую дивизию, желая больше зарабатывать. В 270-м испанском полку, где он раньше служил, платили в день 27 сантимов, а в Голубой дивизии — 7 песет 50 сантимов (покупательная способность песеты — 1 кг хлеба)»[275].

Поиск лучшей жизни в начале XX в. бросал испанцев в разные страны. Далеко не все смогли найти свое счастье за океаном и возвращались домой. Хосе Уриель Лосано родился в 1911 г. в Аргентине, в семье парикмахера. По специальности — наборщик. Как он заявил на допросе: «В дивизию вступил, чтобы нажиться, надеясь, что дивизия не будет участвовать в боях»[276].

В плен Хосе попал во многом из-за своей невнимательности: «Стоял на посту в передовом охранении. Советский патруль окружил окоп, в котором находился этот испанский солдат. Когда он заметил, что впереди кто-то ходит, то было уже поздно. Его схватили сзади»[277].

По опросным листам можно предполагать, что испанские солдаты иногда попадали в плен из-за своей безалаберности. Так, Антонио Пасковело Косаре был взят в плен вместе с Санта Олива, когда «они сопровождали русскую женщину в лес»[278].

В советских документах Антонио Пасковело Косаре характеризовался следующим образом: «Отрицает, что поступил добровольно. Зимнего обмундирования не имеет. Завшивлен уже 2 месяца. Одна нога немного подморожена. Заявляет, что воевать не хотел, якобы не сделал ни одного выстрела. Пленный крайне неразвит и не осведомлен. На все вопросы, кроме перечисленных выше, ответить не мог»[279].

Его товарищ Санта Олива объяснил более конкретно, чем он занимался в лесу: «В плен попал, сопровождая русскую женщину в лес, которая, якобы, просила командира батальона выделить солдат проводить ее в лес за укрывшейся там семьей»[280].

«Пленный отрицает, что поступил в Голубую дивизию добровольно, заявляя, что его назначили помимо его желания, заставив написать заявление о зачислении добровольцем. Пленный предполагает, что его назначили в Голубую дивизию, учитывая то, что он был в тюрьме.

Вербовка происходила при следующих обстоятельствах. Приехал некий капитан, произнес речь, набрал в роте 14 добровольцев. Так как этих 14 человек было мало, тот же капитан приехал вторично и вызвал по списку из роты еще 10 человек, которые были зачислены в принудительном порядке.

Также заявил, что он левых убеждений, а к немцам относится враждебно, так как они забрали хлеб в Испании»[281].

В допросах испанцев-перебежчиков зимой 1941/1942 г. принимал участие 29-летний переводчик-пропагандист Лев Зиновьевич Копелев. Он должен был получить информацию, которая могла бы воздействовать на других солдат Голубой дивизии, способствовать их переходу на сторону Красной армии.

В 1945 г. уже на территории Германии майор Лев Копелев будет арестован и проговорен к 10 годам заключения за пропаганду «буржуазного гуманизма» и за «сочувствие к противнику». Именно он станет прототипом Рубина в романе Александра Солженицына «В круге первом», а затем сблизится с другим лауреатом Нобелевской премии по литературе — Генрихом Беллем.

Однако не все военнопленные испанцы утверждали, что они являются перебежчиками, бывшими коммунистами и ненавидят фашизм и Франко. Кто-то твердо отстаивал свои фалангистские взгляды без страха за свою жизнь и благополучие в советском плену.

Уроженец Мадрида 24-летний Артуро Гутиеррес Теран был захвачен в плен недалеко от Волотово 10 декабря 1941 г. Именно в этом селе близ Новгорода находится известный памятник русской архитектуры — церковь Успения, построенная в XIV в. Во время войны Успенская церковь в течение 29 месяцев находилась на линии фронта и была практически полностью разрушена.

Теран был в секрете, где его и захватили русские солдаты в белых маскировочных халатах, предварительно выстрелив несколько раз в воздух.

О себе Артуро заявил следующее: «Я вступил в Голубую дивизию добровольцем. Во время испанской гражданской войны был призван в республиканскую армию, где был санитаром на фронте в Кастельоне и Экстремадуре. В партию фалангистов вступил после войны, в 1939 г.»[282].

Гутиеррес Теран в Голубую дивизию вступил добровольцем, ибо считал, что идеи фалангистов справедливы и нужны Испании. Поэтому он с ружьем в руках пошел защищать эти идеи, вступив в полк «Родриго» в Мадриде.

Его третий батальон 269-го пехотного полка в основном (до 90 % личного состава) состоял из студентов-фалангистов.

О потерях среди волонтеров он сообщил следующее: из Германии в Испанию была отправлена группа больных, преимущественно венерическими болезнями, поэтому прибыло дополнительное пополнение в количестве 300 человек.

В протоколе этого допроса нет однозначной оценки ситуации, в которую попали испанские солдаты. Теран то хвалит Франко, то проклинает себя за легкомыслие, которое пригнало его в далекую холодную Россию. Подобную смену настроений отметили и допрашивающие его чекисты: «Испанские солдаты живут в землянках. Землянки имеют настил: ряд бревен и около метра земли. Не во всех землянках есть печи. Солдаты спят на земле, устланной соломой. Военнопленный последний раз был в бане в Витебске (около 2-х месяцев тому назад). Белье, выданное в Германии, сильно истрепалось и загрязнилось на марше, и солдаты вынуждены были бросить его.

Пища недостаточная. На завтрак дают кофе, хлеб, джем или масло. На обед — жаркое с картошкой. На ужин, примерно то же, что и на обед. Завшивленность полная. Боепитание поступает нормально и в достаточном количестве.

Что касается политико-морального состояния, то солдаты хотят вернуться в Испанию, не имея желания продолжать войну. Сам пленный раскаивается в своем легкомыслии. Он считает, что большинство пошло в дивизию с авантюрными намерениями.

Возникают вопросы: когда окончится война, и зачем было ввязываться в это дело. Военнопленный не знает, есть ли желание у солдат перейти на сторону русских. Имеются, правда, редко, случаи дезертирства. Дисциплина на высоком уровне. Нет наказаний и нет трений между офицерами и солдатами»[283].

По итогам допросов испанских солдат регулярно готовились служебные записки для начальника разведотдела Северо-Западного фронта. Кроме сообщения о вооружении, дислокации и потерях противника давалась подробная информация о политико-моральном состоянии. В декабре 1941 г. оно оценивалось следующим образом: «Политикоморальное состояние не только солдат, но даже и офицеров очень низкое. Прослушав седьмого декабря радиопередачу на испанском языке, солдаты заявили, что они больные и не могут дальше воевать.

Офицер, работавший ранее с Листером[284], ныне находящийся в госпитале, Франциско Наварро, давно мечтает о том, как перейти на сторону Красной армии.

Зимнего обмундирования не получили. Питание плохое и недостаточное. Со времени прихода на фронт ни разу не мылись, не меняли белья и т. д. Это вызывает большое недовольство среди офицеров и солдат.

Картежная игра на деньги стала массовым явлением. Часты случаи, когда солдат, не желая идти на пост, нанимает за деньги другого солдата (30 марок за два часа).

Испанские офицеры с недовольством отзываются о Германии, ибо германские офицеры имеют много привилегий перед испанскими. На родину солдаты также не хотят возвращаться, ибо там голод. Разговоры о смене испанской дивизии исчезли и теперь уже нет надежды на уход с фронта. Большинство пленных — добровольцы, вступление в дивизию с целью улучшить материальное состояние. Теперь они разочарованы в этом. Опросом также установлено, что наиболее слабым в боевом и политико-моральном отношении является 263-й пехотный полк»[285].

Безусловно, даже в серьезном документе, предназначенном для служебного пользования, с грифом «совершенно секретно», у пишущего его человека есть соблазн как-то приукрасить ситуацию. Тем более если это относится к концу 1941 г., когда поводов для оптимизма у советской стороны было очень мало. Но анализируя различные опросные листы, приходишь к выводу: слишком много зла принесла Испании гражданская война.

При этом не следует автоматически делить всех солдат Голубой дивизии на убежденных фалангистов (т. е. плохих) и скрытых республиканцев (т. е. хороших). Бывшие республиканцы или люди, насильственно мобилизованные в республиканскую армию, насмотревшись на преступления своих товарищей против священнослужителей или просто зажиточных граждан, вполне могли стать фанатичными фалангистами. Что касается так называемых «романтиков фаланги», то они могли быть весьма сильно разочарованными послевоенными реалиями у себя в стране, а также ситуацией, в которую они попали в России. Уже упоминавшийся фалангист-романтик Дионисио Ридруэхо так рассказывал о войне на Восточном фронте советскому журналисту через много лет после ее окончания: «Нам внушали, что в России живут дикари, способные быть только рабами. Мы же увидели людей, горячо любящих свою родину и готовых отдать все, даже жизнь, лишь бы она была свободной. Они имели все основания ненавидеть нас, чужеземных оккупантов. Однако я лично почувствовал со стороны населения оккупированных нами территорий не столько ненависть, сколько презрение к нам, двинувшимся наподобие стада баранов за лживым фашистским пастырем. Это был урок, который глубоко запал в мою душу»[286].

Ридруэхо стал фалангистом, так как считал, что традиционные буржуазные ценности себя полностью дискредитировали: «В Испанскую фалангу я вступил в 1933 году, когда мне исполнился двадцать один год. Что привлекло меня, студента, изучавшего право и писавшего стихи, в этой организации, которая ставила грубую силу выше закона? Пожалуй, как раз культ насилия. Я видел вокруг себя массу злоупотреблений, творившихся под флагом законности. Крупный капитал и государственная бюрократия измывались, как хотели, над простыми людьми. Фаланга же призывала покончить с коррупцией и злоупотреблениями. Она проявляла готовность добиться этих целей путем установления твердой власти „революционно настроенного меньшинства“ и насаждения военной дисциплины»[287].

Последствия гражданской войны сказывались и в далекой России. Как уже отмечалось, у некоторых солдат родственники находились в Советском Союзе, кто-то воевал в республиканской армии, а у очень многих события 1936–1939 гг. прошли непосредственно через семьи.

В конце 80-х гг. XX в. некоторые журналисты ханжески утверждали, что в разрушении древних памятников Новгорода виновны советские войска. Мол, они его обстреливали на протяжении нескольких лет, а немцы захватили очень быстро. Здесь следует обратиться к показаниям испанских солдат, где они описывают свои оборонительные сооружения, находящиеся или около памятников архитектуры или в них самих: «Основная огневая позиция 8-й батареи находится в 100 м западнее церкви на южной окраине Аркажи. Основной наблюдательный пункт — возле Юрьевского монастыря. Возле орудий находится 30–40 снарядов. В Юрьевском монастыре находится до 60 человек.

Зимнего обмундирования солдаты не получали. На батарею имеется 3 пары бот и три зимних шинели для часовых.

В Юрьевском монастыре живут в домах, но имеются также землянки-убежища, которые занимаются по сигналу»[288].

Слухи на войне — тема исключительно интересная для понимания внутреннего мира солдата. Они могли быть совершенно разными, начиная от фантастических и заканчивая вполне правдоподобными. Вот о каких слухах поведал Висенте Кальво Гонсалес: «Вино солдаты практически не получают, но ходили слухи, что из Испании прибыл в Новгород поезд с табаком, коньяком, вином и т. д. Настроение среди солдат пониженное. Только и разговаривают о том, когда закончится война, когда вернутся снова в Испанию.

Среди солдат также распространены слухи о том, что русские подготовлены к химической войне лучше, чем немцы.

О партизанах слышал, что действуют в испанском тылу. Очень часто стреляют по наблюдательным пунктам. Нас предупреждали, что в партизанской борьбе также принимают участие и женщины»[289].

Хосе Уриель Лосано рассказал о том, что «солдаты воюют без энтузиазма. В отношении окончания войны ходят самые разнообразные слухи: одни говорят, что война скоро окончится; другие — она будет продолжаться два года. В роте был один случай дезертирства. Дезертировал капрал. Через полтора месяца он вернулся в роту. Командир роты доложил вышестоящему командованию об этом и назначил его каждый день нести караульную службу в окопах. Больше о его судьбе ничего не знает»[290].

Война со всех сторон преследовала Голубую дивизию. Хосе Сохо Кастельяно оценил моральное состояние своих сослуживцев зимой 1941/1942 г. следующим образом: «В дивизии имеются авантюристы и фалангисты, которые настроены воинственно. Особенно много фалангистов в подразделениях противотанковых орудий и санчастях. Все они хотят выслужиться. В своей роте знает двух человек, которые хотят перейти на сторону Красной армии. Офицеры бьют солдат. Так, самого перебежчика сержант избил за то, что он ходил в санчасть и опоздал на обед и после просил сержанта, чтобы его накормили.

Второй случай: один его товарищ, будучи на посту, зашел в дом погреться. За это его заставили стоять 9 часов на сильном морозе и два дня рыть убежища.

В роте имеется много случаев дезертирства в скрытой форме. Солдаты, получив разрешение пойти, например, в санчасть, не являются в свое подразделение по несколько дней, странствуя по тылам.

Во время наступления в районе Посада десять человек спрятались в тылу, чтобы не участвовать в бою. За это многих избили. Сам командир роты срочно „заболел“ и командование ротой передал лейтенанту»[291].

«Самострелы» на войне встречаются везде. На льду Волхова расстреливали свои же бывшие товарищи тех красноармейцев, кто сам себе нанес увечье. По показаниям пленных, в Голубой дивизии был издан приказ, направленный против тех, кто таким образом пытался покинуть фронт. «В роте читали приказ командира дивизии по борьбе с самострелами. Все лица, уличенные в самострелах, будут находиться на излечении в полевых госпиталях. После этого их будет судить военный трибунал, и этих трусов направят в самые опасные места на фронте. Наказания они будут отбывать и по возвращении в Испанию»[292].

Хуан Триас Диего дополнил эту информацию. Он сообщил о том, что отдельные солдаты, имевшие прострелы, были расстреляны. Сейчас же тех, которых не расстреливают, направляют на передовую. В его роте несколько дней тому назад наказали двух солдат, заставив их нести патрульную службу в кальсонах. Солдаты исчезли. Других наказывают так: ночью ставят их перед окопами с зажженным фонарем (для того чтобы неприятель, т. е. русские, открыли по ним огонь)[293].

Членовредительство в дивизии случалось неоднократно. Плененный Красной армией Антонио Каналес заявил, что когда он однажды шел в лавку батальона, он видел, как вели раненного в руку солдата, и слышал, как военный врач сказал: «Ко мне столько ходит раненных в руку, и у всех, как на подбор, повреждена правая рука»[294].

Военнопленные пытались убедить допрашивающих в том, что большинство испанских солдат пытаются сохранить себе жизнь любой ценой. Так пленный Филиберто Санчес Экстрибано рассказал на допросе, что в госпитале в деревне Григорово, в котором лишь 200–250 коек, насчитывается 500 солдат, обмороженных, раненых и больных. Также он поведал о том, что «за последнее время значительно увеличилось количество случаев, когда солдаты „теряются“, — дезертирство в тыл. Пленные вынуждены отметить, что многие из тех, которые возвращаются из госпиталей, теряются в дороге»[295].

Тот же Санчес рассказал, что ввиду массовости данного явления командование дивизии решило направлять в госпиталь и сопровождать оттуда солдат группами во главе с офицером. Был случай несколько дней назад, когда одна из таких групп возвращалась из госпиталя на фронт под предводительством одного сержанта. По дороге сержант сказал солдатам: «Ребята, пришло время потеряться. Желающие, следуйте моему примеру». И вся группа разошлась. Затем, как сообщил этот пленный, сержант и некоторые солдаты были пойманы и наказаны.

Общий вывод, который сделали советские политработники из допросов, сводился к следующему: «Все пленные заявляют, что их обманули, причем разъясняя, в чем заключался обман. Они выдвигают против немцев следующие обвинения:

1. Их не предупредили о том, что придется драться, в частности, на севере;

2. Им не платят обещанного жалованья;

3. Их обули в плохую обувь, тесные ботинки, в то время как немцы носят высокие сапоги; не дают белья, табаку, плохо кормят;

4. Им не дали теплой зимней одежды;

5. Они ходят пешком, в то время как немцы ездят на машинах и конных повозках»[296].

Однако несмотря на все эти противоречия и утверждения, что очень многие испанцы готовы перейти на сторону Советского Союза, зимние бои на берегах Волхова были тяжелыми и кровопролитными.

Испанские километры Волховского фронта

17 декабря 1941 г. в ходе обороны городов Ленинградской области — Волхова и Тихвина, по директиве Ставки Верховного Главнокомандования был создан Волховский фронт.

Передышка получилась короткой. Уже 24 декабря Красная армия, развивая в целом успешное наступление западнее Тихвина, продолжила атаки против испанцев. И хотя действия РККА носили сковывающий характер, немцам и их союзникам вновь пришлось нелегко. Замерзший Волхов препятствием не являлся, и позиции Голубой дивизии на западном берегу несколько раз переходили из рук в руки.

На войне ошибки допускают все. Но промахи могут происходить не только из-за упорно обороняющегося врага, но и из-за голода, плохого обмундирования, незнания местности. Понятно, что испанские солдаты, некоторые из которых получили боевой опыт во время гражданской войны или войны в Северной Африке, были совершенно не приспособлены к снегу и морозам. Советские командиры не раз отмечали это: «Цепь солдат противника по глубокому снегу медленно продвигается от Большого Замошья в направлении к Малому. Их цель — прорвать кольцо окружения и вызволить из Малого Замошья находящихся там своих солдат и офицеров.

В бинокль мне было видно, как по глубокому снегу, где кучей, где цепью, понуро идут люди. Мороз был небольшой, от 15 до 20 градусов. На руках наступающих болтаются винтовки, а сами руки засунуты в рукава шинелей. Враги не в силах взять оружие в руки. Замерзли напрочь. Всего их человек шестьдесят, но считать некогда.

Соскочил с елки и говорю своим шести бойцам, что эти „вояки“ нам не страшны, снег их пленил, и из него они не выберутся не то что бегом, а даже нормальным шагом. Офицер тоже, видимо, выбился из сил, подгоняя солдат хриплым голосом все тише и реже. Наверное, это были испанцы, на немцев не похожи, действуют неумело»[297].

Во время боевых действий постоянно не хватает людей, причем на самых важных участках. Несмотря на помощь природы, советским солдатам пришлось нелегко, обороняющихся красноармейцев было очень мало. «Все же обстановка менялась не в нашу пользу. То, что нас очень мало, и фланги наши открыты, и что окружение гарнизона противника в Малом Замошье чисто символическое, противнику скоро будет известно. И финал для нас будет печальным»[298].

Но на войне иногда случаются чудеса, о которых выжившие вспоминают и через много десятков лет: «Повернулся назад и вижу: к нам идут два бойца с 50-миллиметровым минометом и с несколькими лотками мин. Спросил, откуда вы? Ответили, что ротный прислал.

Мы усилили огонь и минометный, и стрелковый. Пулемет противника замолк окончательно. Основная часть наступающих была перебита. Офицеру, видимо, тоже досталось, так как его голоса не стало слышно. Как только два наших минометчика открыли огонь, часть вражеской пехоты повернула обратно, на ходу подбирая своих раненых. Вскоре все стихло. Противник не знал, что обороны у нас практически не было, кроме горстки людей на наблюдательном пункте и двух минометчиков с ротным минометом»[299].

Но скрывать свои истинные силы от противника долго не удалось: «Разведка противника, конечно, выяснила, что оборону держало мало людей, а стало еще меньше. Этим и воспользовались испанцы из 250-й пехотной дивизии, перейдя в наступление на наши позиции.

Весь день были жаркие бои. То они нас окружат, мы прорвемся и их атакуем, снова окружат, наши опять вырвутся, сминая их цепи. Помогало то, что этих вояк мы знали и считали их слабыми воинами в их еще к тому же и летней одежонке. Помню, после очередной нашей контратаки противник отступил и оставил убитых. И вот лежит убитый офицер, на нем — хромовые сапожки. Видимо, натянуты на ноги с тонкими носками. Ну, как тут на морозе воевать? А с другой стороны — кто его к нам звал?»[300].

Самые горькие воспоминания солдат связаны с потерями боевых друзей, самых лучших, самых смелых: «В одной из схваток солдаты противника окружили расчет нашей 45-миллиметровой пушки. Отбивались ребята яростно и дружно. Расстреляли все снаряды. Подхватили за станины свое орудие и одной рукой каждый тянет его, а другой рукой из автомата ППШ бьет по испанцам. Так вместе с пушкой прорвались через их цепь.

В этих боях мы потеряли своего лучшего разведчика, любимца батареи Николая Лебедева, и его тело осталось на нейтральной полосе ближе к противнику. А где-то в далекой деревушке жила его мать, совершенно одинокая старушка»[301].

Испанцы также испытывали подобные чувства к павшим товарищам: «По пути им встретился замерзший и уже обледеневший труп. Они перевернули его. Фелипе. Теперь Мария с ребенком остались одни… Жаль… В Посаде он получил Железный крест, а теперь окоченел здесь, далеко от родины. Вся эта война — большая куча mierde[302]!»[303].

Безусловно, в официальной испанской трактовке этих событий павшие пополняли пантеон героев фаланги. Вот как писалось об одном из них: «Энрике Сотомайор был одним из первых добровольцев, готовых идти на риск и самопожертвование. Вспоминается один случай из нашей боевой жизни. Во время продвижения вперед его подразделение вышло к реке шириной в 200 футов, которую необходимо было перейти. На противоположном берегу находилась баржа, благодаря которой мы могли бы разрешишь нашу проблему. Было холодно, термометр показывал температуру ниже нуля, но Сотомайор, не раздумывая, раздетый до пояса, выпил бутылку водки и перешел реку в этом аду, славном Посаде. Он никогда не искал легких путей.

Он был смел и находчив, его поведение служило примером для других. Он обладал высокой моральной силой. В часы отдыха у костра или в доме у печки он развлекал нас своими интересными историями. Иногда разговаривал на литературные и другие темы, рассказывал сказки. Энрике был любим всеми товарищами, и после его смерти нам его не хватало, заменить его было некем. Мы утешались только тем, что он сам жаждал борьбы, с нетерпением шел к цели и совершил высший акт служения Родине.

Как-то ночью на берегу Березины, когда жизнь в лагере затихла, а над нами висело холодное ночное небо, мы сидели у костра и вспоминали клятву Фаланги. А потом Сотомайор сказал: „Без ложного пафоса, который многие не любят, мы должны умереть здесь, на фронте. И если мы принесем себя в жертву во имя сильной Испании, это будет блаженная кончина, которая позволит победить правде и справедливости“»[304].

Главный католический праздник — Рождество — в 1941 г. испанцы встречали, как могли. Кроме религиозных песнопений и чтений стихов нужно было как-то украсить свой быт: «Полковник Эспарса очень жалел об отсутствии у него кастильских яслей и сцены с родившимся Христом.

Как и большинство добровольцев, он перенял немецкие рождественские традиции. В его командном пункте была елка, украшенная свечами, бумагой и новым испанским усовершенствованием — надутыми презервативами. Даже на грузовики и машины водружались маленькие сосенки в честь праздника»[305].

В этот праздник хотелось быть чище и добрее. Добрее, например, к мирному населению. Вот как испанцы отметили его в небольшой деревне, расположенной недалеко от Мясного Бора: «Название Арефино мне показалось очень благозвучным. Оно расположено севернее реки Волхов, ближе к Ленинграду. К нему мы подошли после ночлега в Шевелево. У нас навсегда остались теплые воспоминания об этом месте. Это было время спокойствия на Рождество 1941 года.

В Арефино жили хорошо. Дома от войны не пострадали, в них было тепло и уютно. Люди были доброжелательные, но с советизированным складом ума. Гражданские лица: мужчины, женщины, дети — создавали впечатление героев из старого русского романа Гоголя или Толстого. Там я увидел самые красивые иконы и узнал музыку и подлинный текст песни „Волга-Волга“. С нею меня познакомил Володя, мальчик 12–13 лет»[306].

Несмотря на столь романтический, практически религиозный настрой, охота за «сувенирами из России» не прекращается. «В качестве сувениров можно было привезти несколько икон, любые значки, таблички или религиозные образа. В каждом доме в советской России, где официальной религией был атеизм, в углу висели образа. Скромные, приветливые крестьяне никогда не забывали зажечь лампаду у иконы Богоматери или перед другими благочестивыми образами. Перед сном, согласно их православному обряду, они истово крестятся. Вступив в Россию, мы не думали об „охоте“ за иконами, нам хотелось сохранить лучшие воспоминания о нашем пребывании там. Великолепные коллекции икон были потеряны в этой опасной кампании, но все же я знаю, что некоторые из них сохранились и вернулись в качестве экспонатов в музеи.

Маленькие иконки можно было приобрести по грошовой цене. Миниатюры побольше, возраст которых 3–4 века, — за пачку папирос или бутылку водки. Естественно, это все документально не оформлялось»[307].

Но тяжелые зимние бои плохо настраивали на подлинно праздничное настроение. Все чаще синонимом боя становится слово «мясорубка». На испанских картах обозначен населенный пункт с советским названием «Udarnik». Это не совсем правильно. Так назывался колхоз, располагавшийся в старинной русской деревне Захарьино, что в 6 км от Мясного Бора. Здесь некогда находилось имение Онег, принадлежащее матери великого русского композитора Сергея Рахманинова.

Самая главная достопримечательность Захарьино — Троицкая церковь, памятник русской архитектуры конца XVII столетия. В годы Великой Отечественной войны она сильно пострадала. Исчезли колокольня и крыльцо, часть галереи с запада и западная стена трапезной. На данный момент Троицкая церковь, как и многие памятники, все еще ждет своей очереди на реставрацию. История ее разрушения напрямую связана с ожесточенными боями, которые шли здесь между частями Красной армии и Голубой дивизией зимой 1941/1942 г.

Испанцы так описывали эти события: «Русские наступали на Ударник. Его оборона была важна для испанцев как никогда. Разрыв в колонне дал им шанс. Три guripas смело вышли из леса и пошли через строй русских. В момент замешательства сержант, хотя и раненый, прошел. Его товарищи погибли»[308].

Наступило состояние какой-то крайней апатии, вызванной усталостью: «Сержанты пошли по избам: „Vamenos, Нау jaleo!“[309].

Сонные солдаты зашевелись: „Почему мы? Почему всегда 269-й?“ Кто-то застонал. Вчера Radio Macuto обещало подмогу от немцев. Вместо этого русские наступают. Снаружи дул резкий, как нож, ветер. Мерцающий огонь отражался на стенах бывшей часовни, пока солдаты кутались и отправлялись в 36-градусный мороз.

Порывы ветра бросали в лицо снег, ограничивая видимость до нескольких метров. Приказы приходилось кричать снова и снова. Гул деревьев и порывы ветра заглушали звуки. Солдаты практически ничего не видели и не слышали. У русских были те же проблемы. Две колонны неожиданно столкнулись лицом к лицу. Все бросились по канавам и открыли огонь»[310].

После сражения в рассказах для журналистов и простых обывателей можно преуменьшить свои силы и преувеличить возможности противника. «Подвиг» в результате этого кажется гораздо более выдающимся: «Русские, опьяненные победой в Посаде и Отенском монастыре, по-видимому, не были намерены оставаться на Волхове. В конце декабря река была для них не препятствием, а великолепным способом без опасений перейти по льду даже танкам „Иосиф Сталин“[311]. Замерзший Волхов представлял собою равнину, хорошо охраняемую, пригодную для боя за Новгород.

В наших рядах росла напряженность еще оттого, что мы должны были встречать праздник Рождества. Мы его терпеливо ждали. У нас было рейнское вино, херес, шампанское „Вдова Клико“ и неизменная водка — рижская подделка. Нашему празднику не мешал ни гул орудий, ни крики из блиндажей и окопов. Авиация в те дни нас мало беспокоила, поэтому жертв было немного, в основном из засады. С 27 декабря подготовка русских к атаке приобрела серьезный характер. Она началась, как всегда, в сумерках с артиллерийской подготовки и одновременно с ней пошла первая волна атаки. Она застала нас врасплох, но большинство из нас, презрев смерть, смело вступили в бой»[312].

Рассказ о боевых действиях иногда напоминает средневековое эпическое произведение: «Атаки врага шли одна за другой, нам пришлось отступать. Добежали до церкви, закрылись и пробыли там целый день. Во время боя мы слышали крики „Ура, ура, испанцы капут“. Мы отступали метр за метром и в конце концов были загнаны в угол. Мы имели два противотанковых орудия, одно из которых было разбито. На заре 28 декабря мы были полностью окружены. Добровольцы, защищающие наш гарнизон, почти все погибли, но и лед на Волхове был покрыт сотнями трупов русских солдат. Теоретически спасения не было никакого. Атаки продолжались вновь и вновь, вой массы наводил ужас. Смерть была лучшим способом избавления от этого ада.

Нас осталось 10–12 человек, но все мы были смелые и отчаянные: прыгали, как демоны, бросали гранаты, стреляли из автоматов. Нашей победой было бы взятие дома, находящегося в 200 метрах от церкви. Мы бросили гранату в окно дома. В соседнем доме закричали: „Испанцы!“ В нем находилось двое русских пленных. В церкви были только раненые и те, кто остался жив. Русские отступили к реке. Мы не оставили позиции, но навсегда потеряли многих своих товарищей: любимого Хосе Антонио, тяжело раненного. Антонио Ламамло потерял в Ударнике своего брата Хуана. Мариано Феррер потерял пальцы обеих рук и может сказать спасибо судьбе за то, что не потерял большего. Ведь он пытался бросить гранату, но в руках у него она взорвалась»[313].

В зимних боях 1941/1942 г. на Волхове крайне непросто определить «победителя сегодняшнего дня». Все действовали на пределе сил и с переменным успехом: «„Разворачивайся!“ — крикнул лейтенант Голубой дивизии Окхоа. Отряд рассыпался и залег в снег в лесу по краям дороги. Спрятавшись за деревом, лейтенант отстегнул пистолет и открыл огонь.

Окхоа ранило. Таща раненых, разбитая группа отходила к Ударнику. Отстреливаясь от сибирских разведчиков, guripas достигли первых домов. Советское наступление не прекращалось. Через час Роман позвонил Эспарсе и сообщил: „Плохо дело. У Окхоа серьезное ранение в грудь… Кажется, враг очень многочислен“. Эспарса приказал Роману, чтобы тот предупредил Петенги и Валлеспина в Мясном Бору»[314].

Позднее испанские солдаты напишут, что в окружении, пусть даже и недолгом, они потеряли всякую надежду и стали готовиться к достойной смерти. Но когда подошла подмога, ситуация быстро изменилась: «Люди Романа и Ребула помчались с криками за бегущими русскими, к ним присоединился Петенги. Они гнали красных через лес. На льду Волхова вражеских солдат поливал огнем Родригес. К полудню все успокоилось. Пленных не брали.

Политруки вновь собрали людей и повторили попытку наступления. Они шли от Руссы к Старой часовне. Лейтенант Эскобедо был ранен. Одолев сопротивление испанского взвода, русские вновь попытались развить свой успех. Но они не успели довершить начатое дело, к испанцам вновь пришло подкрепление. Через 10 минут русских отбросили с холма и загнали на лед реки. Никто из них не выжил»[315].

В процессе изучения литературы, выходившей после войны в разных странах, поражаешься, насколько наивно некоторые авторы подходят к описываемым вопросам. Так, испанцы весьма гневно оценивают позицию Великобритании. Да, действительно, Англия не прерывала с Франко дипломатических отношений. Но уж стопроцентно нейтральными их отношения тогда, конечно, не были. Британцев крайне раздражали, во-первых, притязания Мадрида на Гибралтар, а во-вторых, «особые» отношения каудильо с Берлином. Ну а самое главное — Лондон и Москва были военными союзниками. Поэтому подобные испанские заявления звучат достаточно странно (тем более что здесь речь идет о пропагандистской войне): «Англичане предали испанцев. Британская ВВС радостно сообщила, что Новгород вновь освобожден Красной армией. Испанию охватил ужас, но вермахт быстро выдал опровержение. Муньос Грандес написал специальное новогоднее поздравление испанцам, в котором заявил: „Как бы ни был силен враг, как бы ни была жестока русская зима, мои люди сильнее“»[316]. Испанский генерал все еще пытался остаться романтиком войны. Но романтики были и на противоборствующей стороне.

Среди советских офицеров, воевавших с Голубой дивизией, были те, кто прошел гражданскую войну в Испании. Одним из них был полковник Афанасий Васильевич Лапшов. Из далекой Иберии он привез на родину не только чувство досады из-за поражения республиканцев, но и свою жену — Милягрос Эреро Фернандес. Она вскоре родила ему сына, которого назвали Владимир.

Полковник А. В. Лапшов командовал 259-й стрелковой дивизией. М. П. Таут, полковник в отставке, в 1942 г. майор, командир саперного батальона 259-й стрелковой дивизии, так описывал его: «Выше среднего роста, стройный и подтянутый, с быстрыми и четкими движениями, он являл собой образец строевого командира. Тонкие черты смуглого лица, орлиный профиль и живые быстрые глаза подчеркивали в нем человека недюжинной воли, энергичного и решительного»[317].

А. В. Лапшов успел послужить в царской армии, сражался в Первую мировую войну, был георгиевским кавалером. После революции вступил в Красную армию. В 1939 г. окончил курсы «Выстрел», до этого воевал в Испании, где и женился.

Боевой опыт, полученный в Испании, в определенной степени пригодился и в России. Однако М. П. Таут, описывая первые бои на Волхове с испанскими и немецкими частями, заявлял: «Следует признать, что к тому времени мы не располагали и достаточным боевым опытом. Тактические приемы наших командиров были бедны и однообразны. Преобладала атака „в лоб“, к маневру прибегали редко. Да и трудно было ожидать иного, когда среднее звено нашего командного состава (взвод, рота и батальон) в основном состояло (я здесь не имею в виду кадровые части РККА) из людей, призванных из запаса, то есть с недостаточной боевой подготовкой, а иногда и вовсе без нее»[318].

Эти воспоминания были написаны в 70-х гг., а опубликованы в 1983 г. Таким образом, можно говорить о том, что в Советском Союзе кроме поверхностных и ура-патриотических свидетельств очевидцев, выходили и мемуары достаточно объективные и непредвзятые.

7 января 1942 г. началась наступательная Любанская операция войск Волховского и части сил Ленинградского фронтов с целью деблокирования Ленинграда. Войскам Волховского фронта (4-я, 52-я, 59-я и 2-я Ударная армии) в полосе между озером Ильмень и Ладожским озером противостояли немецкие дивизии группы армий «Север». Советское командование планировало окружить и уничтожить любанскую группировку войск противника и в дальнейшем выйти в тыл с юга к немцам, блокировавшим Ленинград.

Но уже к концу января стал очевиден провал Любанской операции. Причины этого провала указаны командующим Волховским фронтом К. А. Мерецковым в его мемуарах «На службе народу». Он писал следующее: «Общее соотношение сил и средств к середине января складывалось, если не учитывать танковых сил, в пользу наших войск: в людях — в 1,5 раза, в орудиях и минометах — в 1,6 и в самолетах — в 1,3 раза. На первый взгляд это соотношение являлось для нас вполне благоприятным. Но если учесть слабую обеспеченность средствами вооружения, боеприпасами, всеми видами снабжения, наконец, подготовку самих войск и их техническую оснащенность, то наше „превосходство“ выглядело в ином свете.

Формальный перевес над противником в артиллерии сводился на нет недостатком снарядов. Какой толк от молчащих орудий? Количество танков далеко не обеспечивало сопровождение и поддержку даже первых эшелонов пехоты. 2-я Ударная и 52-я армии вообще к началу наступления не имели танков.

Мы уступали противнику и в качестве самолетов, имея, в основном, истребители устаревших конструкций и ночные легкие бомбардировщики У-2»[319].

В середине января 1942 г. 259-я стрелковая дивизия совершила фланговый марш через Гряды — Папоротно — Александровское в район Посад — Монастырь Отенский (40–45 км), где она поступила в резерв 59-й армии. М. П. Таут и его товарищи встретились здесь с новым противником. «Из района Посад незадолго перед этим была отброшена за Волхов 250-я пехотная дивизия противника, сформированная из испанцев и носившая название „голубой дивизии“. Осталось много следов поспешного отступления „голубой дивизии“, попавшей под удары нашей кавалерийской дивизии»[320].

В Отенском монастыре, где разместились Лапшов со штабом, испанцы оставили большую братскую могилу.

Афанасия Васильевича, воевавшего в Испании против Франко, заинтересовала эпитафия на большом католическом могильном кресте. Он попросил М. П. Таута перевести эту надпись: «Мои отговорки, что я-де не силен в латыни, испанского языка не изучал, не помогли.

Не без лукавства, под одобрительные комментарии присутствовавших Афанасий Васильевич заметил: „Тебя, майор, учили, народных денег много на это истратили, а ты: не могу. Изволь перевести!“

Делать нечего, пришлось разбираться. Середина фразы мне была ясна, а вот крайние слова никак не давались. Наконец я решился перевести надпись так: „Павшим за Бога и Испанию благодарность!“

Командир дивизии отреагировал на это следующим образом: „Конечно, за бога испанцы вольны ‘падать’ где им угодно, но что у них за резон класть свои головы за Испанию в студеных новгородских лесах?“

Кто-то из политработников шутливо посоветовал комдиву задать этот вопрос генералу Муньосу Грандесу (из разведсводок было известно, что такое имя носил командир „голубой дивизии“).

„Взять бы его живым! Будьте уверены, он бы нам ответил“, — решительно и не без злобы заключил Лапшов»[321]. В конце января 1942 г. 259-я дивизия, выйдя на Волхов на участке Шевелево — Ситно, перешла реку и заняла оборону в районе деревни Горки. Здесь она вошла на некоторое время в соприкосновение с Голубой дивизией, но серьезных столкновений с ней не имела. Дело ограничивалось разведывательными поисками и огневыми стычками.

Майор Таут, описывая это время, отмечал, что «видимо, после урока, полученного на правом берегу Волхова, испанцы сильно нервничали и вели непрерывный, беспокоящий ружейно-пулеметный и минометный огонь по нашему расположению»[322].

С некоторыми испанцами пришлось познакомиться ближе. «В один из дней в штаб дивизии привели испанца-перебежчика. На допросе он показал, что в свое время воевал против Франко в рядах республиканцев и после их поражения проживал в Барселоне, где работал парикмахером.

Потеряв работу и будучи обременен большой семьей, он впал в крайнюю бедность. Когда Франко приступил к формированию „голубой дивизии“, предназначение которой поначалу замалчивалось, он, соблазнившись заработком, записался в „голубые“ на должность обозного.

Вскоре дивизия, якобы неожиданно для него, была отправлена воевать в Россию. После понесенных больших потерь его из обозников перевели в строй рядовым стрелком. Не желая стрелять в русских, он улучил момент и перешел к нам со своим оружием»[323].

В допросе испанца принял участие сам комдив. В ходе беседы с Лапшовым перебежчик всерьез расплакался. Несколько позже Таут напомнил командиру про этого испанца: «Лапшов откровенно признался, что ему стало по-человечески жалко его.

С одной стороны, бедствующая семья, голодающие дети, с другой — удивительная собственная наивность превратили этого бывшего республиканца в фашистского холуя. Хорошо еще, что он сумел найти для себя правильный выход.

Но что ожидает его семью?

Так переживал за судьбу простого испанца Афанасий Васильевич Лапшов, этот, казалось бы, всю жизнь воюющий солдат»[324].

Боевые действия зимой 1941/1942 г. зависели, конечно, и от погодного фактора. И здесь необходимо отметить, что, хотя красноармейцы были одеты теплее, чем гитлеровцы и их союзники, они также страдали от морозов. «Много тяжелого, напряженного труда выпало на долю саперов, прокладывавших колонные пути и расчищавших снежные заносы. Но не это составляло тогда главные наши тяготы. Непереносимо тяжело для людей было существовать в течение многих дней на морозе, без достаточного сна, а часто вовсе без него»[325].

Войска на земле поддерживались авиацией. И здесь пока все преимущества были на стороне люфтваффе. «Противник господствовал в воздухе. Его самолеты на бреющем полете прочесывали наше расположение пушечным и пулеметным огнем. Поэтому разводить костры даже в лесу было запрещено. Позволить себе это можно было лишь в часы густых снегопадов. Горячая пища выдавалась тоже нерегулярно. Отдыхали на снегу, под елками, на подстилке из ветвей, покрытой плащ-палатками»[326].

Утомленные люди валились с ног, сбивались в кучи и кое-как согревались собственным теплом. Если кто-то засыпал в одиночку, он рисковал больше не проснуться. В красноармейских батальонах было несколько таких случаев: при утренней проверке обнаруживалось иногда отсутствие одного-двух человек, которых потом находили замерзшими. Переживать такие внебоевые потери людей было, конечно, нелегко и обидно.

Здесь на выручку пришла русская солдатская фантазия: «Бойцы быстро приспособились к обстановке: ложились спать в отрытые в снегу просторные ямы, сверху закрываемые плащ-палатками. В центре ямы устанавливалась „буржуйка“ с выведенной наружу трубой, а люди укладывались вдоль стенки по кольцу на хвойную подстилку. У печки непрерывно дежурили. Бойцы стали высыпаться в любой мороз, не рискуя замерзнуть и не привлекая при этом внимания авиации противника»[327].

Советское командование, базируясь на материалах допросов военнопленных и перебежчиков, а также на информации, полученной от красноармейцев, попробовало подсчитать испанские потери 1941 г. У них получилось следующее: «…потери испанской дивизии составляют 7000 человек, из которых 600 обмороженных и 300 с различными заболеваниями ног в связи с походами в 1000 км.

Имеются большие потери в офицерском составе. В некоторых ротах, в особенности во взводах, где за короткий период времени сменился дважды или трижды офицерский состав. Известно, что за последнюю неделю из Испании прибыло офицерское пополнение для покрытия потерь. Холод привел к большим потерям. Военнопленные говорят, что в результате морозов ежедневно выбывает один-два человека в каждой роте. В связи с этим приобретает интерес циркулярное письмо командования, в котором предлагается солдатам с обмораживанием 1-й и 2-й степени оставаться на своих постах.

Большие потери вызывались также заболеваниями; кроме того, хронические заболевания дали себя знать на фронте.

Большинство солдат носит летнее обмундирование, полученное в Германии и слишком легкое для русской зимы. На каждые 10 солдат имеется зимняя шинель и пара „сабо“ (больших сапог на деревянной подошве, обитых войлоком, которые надеваются поверх обычной обуви), которые надевают солдаты, идущие на пост.

Все военнопленные имеют неприглядный вид: в порванных сапогах и в лохмотьях, без нижнего белья, выброшенного давно, так как оно кишело вшами. В лучшем случае встречаются солдаты, имеющие легкий джемпер.

Рацион питания испанцев очень скудный. Хлеба выдается недостаточно. Утром дается чашка плохого кофе с мармеладом. На обед — картофель, бобы с небольшим количеством масла и мармеладом. На ужин дается консервированное мясо и 50 г масла. Все военнопленные заявляют, что солдаты вечно голодны.

Санитарные условия скверные. Более месяца у них не было бани. Большинство не стригло волос несколько месяцев и не брилось. За время прихода из Графенвера им только раз выдавалось мыло. Солдаты имеют жалкий вид. Грязные, немытые, вшивые, они выглядят хуже колониальных войск. Раненые получают очень плохой уход в госпиталях»[328].

В письме, которое раненый солдат по имени Коррело написал из госпиталя своему приятелю по полку, советские офицеры прочитали следующие слова: «После бесконечных страданий я наконец попал в испанский госпиталь „Красного Креста“. Я мечтаю снова быть с вами, т. к. здесь хуже, чем было во время похода, здесь хуже, чем в дивизии»[329].

Политико-моральное состояние Голубой дивизии оценивалось советской стороной следующим образом: «Наилучшим показателем морального состояния дивизии является страстное желание вернуться в Испанию, которое характерно не только для всех солдат, но и для значительной части офицеров и даже фанатиков-фалангистов. Никто не ожидал, что кампания окажется такой длительной и тяжелой. Все считали, что их ждет военная прогулка, которая продлится несколько недель, после чего они возвратятся в Испанию, где их будут ждать почести и легкая работа.

Военнопленные рассказывают, что они никогда не рассчитывали оказаться на передовой линии, и в Испании ходили слухи, что дивизия организована как символ испано-германской дружбы. Среди солдат дивизии шли все время разговоры о предстоящей смене дивизии, причем дата смены сначала указывалась на 15 ноября, потом перед рождеством и в последнее время считали, что это произойдет 15 января 1942 года. За это время многие солдаты потеряли надежду, что их сменят.

Холод, недостаточное питание, холодная одежда и обувь, постоянные взыскания и грубость офицеров и сержантов сильно влияли на моральное состояние солдат. Солдаты часто говорят: „Мы все погибнем. Отсюда никто не вернется“. Военнопленные рассказывают, что офицеры-фалангисты также деморализованы, они не пытаются понять дух солдат и всегда находятся в скверном настроении. Любопытно письмо раненого испанца из Минского госпиталя: „Хирург отрезал мне руку по локоть, чему я очень рад, т. к. для меня теперь война закончилась“»[330].

В советском документе не без злорадства отмечалось, что те солдаты, которые рассчитывали заработать в России деньги, сильно в этом просчитались: «Обещание так и осталось обещанием. Никто не получил 1000 песет и, по объяснению офицеров, эти деньги удержаны за полученное обмундирование. Солдаты получают письма от родных, которые пишут, что не получили обещанного жалованья, в некоторых случаях из-за отсутствия необходимых бумаг или по другим причинам»[331].

Нельзя сказать, что этот отчет (тем более что он вышел под грифом «совершенно секретно») является совершенно уничижительным по отношению к противнику: «В легкой победе Германии многие солдаты начинают сомневаться, ведутся даже разговоры о том, кто выиграет войну. С Москвой и Ленинградом, говорят, получилось то же самое, что и с Мадридом, т. е. поскольку не удалось их взять раньше, теперь уже это невозможно.

Несмотря на все это, солдаты Голубой дивизии верят в окончательную победу Германии ввиду усиленной немецкой пропаганды»[332].

И далее: «Все солдаты без исключения верят в победу немцев. Это основано на успешной немецкой и испанской пропаганде, использующей для этой цели военные успехи немцев. Для этой цели используются также дивизионная газета „Оха де Кампанья“ (полевой листок) и немецкий иллюстрированный журнал на испанском языке, которые читают все солдаты. Военнопленный Кастальяно, перебежавший к нам, заявил, что он рискнул пойти на это, т. к. был коммунистом и ему грозило рано или поздно попасть в руки немцев. Он сказал, что солдаты говорят между собой, зачем сдаваться в плен, когда через несколько месяцев снова попадешь в плен.

Солдаты также были предупреждены, что в случае перехода к нам их семьи будут брошены в тюрьму. Поэтому солдаты так боятся, чтобы их имена не попали в газету. Офицеры убеждают солдат, что русские расстреливают всех пленных, так как они знают, что солдаты „Г. Д.“ все являются добровольцами.

Офицеры убеждали солдат, что русские очень жестоки, что на этом участке фронта находятся монгольские войска, которые прикалывают перебежчиков штыками.

Так, офицеры рассказывают солдатам, что в Посаде все раненые испанцы были прикончены русскими штыками.

Была организована также сложная система слежки и шпионажа, охватывающая всех солдат и проводившаяся фалангистами по инструкциям командования. Все военнопленные утверждают, что, оставаясь наедине, солдаты боятся говорить открыто»[333].

В данном отчете, предназначенном для советского руководства, содержится весьма разноплановая информация. Может быть, несколько ханжески выглядит следующий абзац: «Для многих солдат, в особенности католиков, а таковыми является большинство солдат, явилось полной неожиданностью и даже потрясением, когда они увидели церкви в наших деревнях и городах и иконы в домах, причем, это не преследовалось коммунистами. Это шло в полный разрез с теми россказнями, которые они слыхали о преследовании религии в СССР»[334].

Русское население, в особенности проживающее в сельской местности, к 1941 г. оставалось в большинстве своем религиозным. Начавшаяся война еще сильнее обострила это чувство. Поэтому иконы, которые увидели испанские солдаты, находились в сельских домах не благодаря, а вопреки политике советской власти.

Особое внимание в документе уделялось разногласиям между немцами и испанцами. Для того чтобы их подчеркнуть, советские пропагандисты даже приводили информацию, положительно характеризующую старших испанских офицеров: «Испанские солдаты сильно недолюбливают немецких. Военнопленные рассказывали о скандалах в Графенвере между испанскими и немецкими солдатами, а также и в Новгороде. Говоря между собой, солдаты „Г. Д.“ часто замечали, что в то время, когда они полуголы, грязны, недоедают, немцы живут несравненно лучше их.

Военнопленный Луис Пендес Лорра рассказывал, что полковник Пиментель собрал своих солдат и спросил их, как они питаются. Солдаты отвечали, что питаются неплохо. Тогда полковник сказал: „Вы говорите неправду, я знаю, что вас кормят плохо, но это не моя вина. Эти сучьи сыны — немцы не выдают мне достаточно продуктов“»1.

Также подчеркивались конфликты между профессиональными военными и фалангистами, офицерами и рядовыми: «Между сержантами и фалангистами часто возникают пререкания. Военнопленные рассказывают, что ссоры иногда протекают в очень жаркой обстановке.

Нас (т. е. советскую сторону. — Б. К.) сильно интересовала практическая деятельность фалангистов. По единодушному заявлению всех военнопленных, фалангисты не развертывали никакой пропаганды. Они рассказывают, что фалангистов больше всего в штабе, в охране и во вспомогательных подразделениях. Имеются также группы фалангистов в ротах.

Часто солдаты говорят о своих офицерах. При этом они ругают и дурно отзываются о них. Как среди солдат, так и офицеров сильно распространены картежные игры на деньги. Причем многие рассчитывают путем выигрыша набрать побольше денег для возвращения в Испанию»[335]. Этот эпизод напоминает известный американский фильм «Спасти рядового Райана», правда, в несколько иной трактовке: «В составе дивизии было четыре брата фалангиста по фамилии Воблехес. Один из четырех братьев был убит в начале кампании, тогда трех других отозвали с фронта и отправили в Испанию. Это очень не понравилось другим солдатам, они считали, что если их лидеры удирают, то что остается делать им?»[336].

Практически во всех отчетах (не только в этом) отмечается особенная любвеобильность и разгильдяйство испанцев: «Несмотря на суровые взыскания, дисциплина в дивизии не находится на надлежащем уровне. Советский истребительный отряд захватил солдата Голубой дивизии в крестьянской хате в постели с девушкой. Солдат заявил, что был послан на пост, но там холодно, и он предпочел отправиться сюда погреться, причем добавил, что делает это не в первый раз и что некоторые солдаты этой роты следуют его примеру»[337].

Некоторые положения отчета можно трактовать как признание большей дисциплинированности вермахта по сравнению с его союзниками: «Испанские солдаты прибегают к грабежу местного населения, причем делают это чаще, чем немцы.

Население района, ранее занятого „Г. Д.“, заявляют, что испанцы отличаются грабежами в большей степени, чем немцы. У военнопленного Санчеса Лоренсо при обыске была найдена расписка (заранее заготовленная), которую он должен был бы отдать крестьянину за реквизированную для его капитана корову. Но так как он этого не сделал, то получил взыскание.

Тот же советский истребительный отряд захватил старосту деревни, бывшего кулака, в кармане у которого оказалась своего рода охранная грамота на испанском языке: „Двор этого крестьянина не следует грабить, т. к. он нам помогает“»[338].

Проявления слабости на фронте могут допустить все, в том числе и те, кто изначально отправился сюда вполне добровольно. Можно вспомнить тезис советской исторической науки о том, что поражение гитлеровцев под Москвой зимой 1941/1942 г. развеяло миф о непобедимости вермахта.

Хотя нацистская Германия была еще очень сильна, но и в Берлине, и в других столицах стало понятно: молниеносной войны против СССР уже не будет. В этих условиях некоторые солдаты пытались отправиться домой любыми средствами. «Членовредительство в дивизии приняло заметные размеры, так что командование было вынуждено издать приказ, в котором за членовредительство присуждалось пожизненное заключение или расстрел. Причем наказание осуществляется лишь по приезде в Испанию, а пока находятся на фронте, виновные должны нести патрульную службу.

Среди бумаг, захваченных в 9 роте, попался циркулярный приказ, адресованный командиру роты и предлагающий проверить прилагаемый список солдат, вызываемых в тюрьмы Испании за нарушение дисциплины»[339].

Советских политработников очень удивляло отношение командиров Голубой дивизии к вражеской пропаганде: «Любопытно, что офицеры не наказывали солдат за чтение наших листовок на испанском языке. Некоторые военнопленные таскали наши листовки в карманах. Один военнопленный рассказывает, что он, улучив удобный момент, передал листовку своему сержанту, который прочел ее без всяких комментариев.

По поводу наших звуковых передач военнопленные заявляют, что солдаты слушают их с большим интересом и прекращают стрельбу, чтобы послушать их»[340].

Недостатком пропаганды, направленной на войска противника, является недооценка специфики его национального менталитета, незнание реалий повседневной жизни. В отчетах для советского командования содержался раздел «Пропагандистская работа противника среди своих солдат». В нем признавалось, что Голубая дивизия является достаточно серьезным противником для РККА: «Несмотря на большое количество фалангистов, деклассированного и уголовного элемента, в составе дивизии имеется также значительная прослойка молодых рабочих со слабо развитым классовым самосознанием, привлеченных в дивизию заманчивыми обещаниями и лживой пропагандой фашистов. Но справедливо также, что, несмотря на все лишения и обман солдат, они сражаются храбро и даже отчаянно и не бросают оружия. Очень немногие сдаются в плен.

Понятно, почему офицеры-фалангисты и все эти продажные твари сражаются так упорно, но почему так сражаются простые солдаты? Несомненно, что на них оказывают большое влияние различные способы обмана со стороны офицеров и фалангистов.

Так, в связи с приказом генерала Москардо с подарками для солдат распространили слухи, что в задачу генерала входило также установление даты смены дивизии, которая должна последовать между 1 и 15 января 1942 года. Особенно упорно циркулировали слухи о смене дивизии в период наших боев за Никиткино, Посад, Отенское и пр.

В Посаде испанцы были окружены, но, несмотря на сильный артиллерийский обстрел и воздушную бомбежку, продолжали держаться до 7 декабря, когда их сопротивление было сломлено и Посад был взят. То же произошло и в Отенском, где противником была брошена большая военная добыча. Также были остальные прочие упомянутые пункты, причем немецкие войска не оказывали испанской дивизии никакой помощи»[341].

Наступивший 1942 г. не принес кардинальных изменений на этом участке фронта. Где-то южнее продолжалось наступление Красной армии под Москвой, а на северном участке таких успехов не наблюдалось. Ленинград переживал свою первую, самую страшную зиму. Снять блокаду города никак не удавалось. Очередная «мясорубка» произошла в деревне Теремец, что напротив Муравьевских казарм, на западном берегу Волхова. «Роман посетил госпиталь в Подберезье. На следующее утро прибыл Грандес. При всей своей невозмутимости даже он содрогнулся, узнав, что из 200 человек осталось в живых только 50. 15 января стал черным днем для группы армий „Север“. Образовался прорыв между 126-й и 215-й дивизиями.

Радио Лондона продолжало сообщать испанским радиослушателям о неминуемом падении Новгорода»[342].

Роман с остатками батальона вернулся в Чечулино 17 января. 20 января советские войска ударили по Кречевицам. Перебравшись через реку, они прошли испанские посты незамеченными и напали с тыла. Когда испанцы проснулись, русские были уже на улицах. Солдаты Голубой дивизии впопыхах выпрыгивали из кроватей, бросались к окнам и открывали огонь[343].

Бои шли и на берегах Ильменя. Одной из наиболее разрекламированных в Испании операций стал поход испанских лыжников по льду озера на помощь немецкому гарнизону в деревне Взвад. Газета «Hoja de Сатрапа» описала ее в духе эпической поэмы в прозе.

Через озеро Ильмень

(Военные операции Голубой дивизии)

Те, кто прочитает нашу статью, почувствуют не безразличие, а гордость за наших мужчин.

Помните начало XVI века, когда скромный капитан Эстремадура Эрнан Кортес и горстка испанских солдат сожгли свои корабли в американском порту, и хоть не было больше надежды на Бога и Испанию, проникли в неизвестную страну, чтобы завоевать ее?

Помните, братья фалангисты, что не более двухсот испанцев завоевали республику Чили?

Помните Франсиско Писарро, который с горсткой испанцев с безграничной смелостью завоевал Перу — этот богатый центр торговли?

Это все действительно замечательно. Эти великие подвиги не плод нашей фантазии, а реальность.

Но грандиозные завоевания, военные победы, триумф победителей и полководцев могли быть достигнуты только в обмен на ужасные, бесконечные страдания испанских солдат, которые расширяли границы Испании.

Кто сказал, что испанская нация исчезла? Кто может сказать, что испанский герой ушел из нашей истории?

Все это было более четырех веков назад…

Горстка солдат, чувствуя, что в их жилах течет испанская кровь, начали еще один поход во имя Бога и своей страны.

В России нам угрожает страшный враг. Это не мужчина, не женщина, не голод, не жара, это еще хуже — холод. Он пронизывает кости, сжимает органы, истощает энергию…

И вот в борьбе между испанским солдатом — средиземноморским, или кельтским, или кастильским — и русским — холодным, арктическим, непредсказуемым — возникает один из тех героических подвигов, который отмечен в истории нашего корпуса.

Двадцать часов ходьбы по льду

Нашим лыжникам было приказано прийти на помощь немецким товарищам, окруженным в недоступном месте, на замерзшей поверхности озера. На них были надеты большие шубы, валенки, приобретенные (так в испанском тексте, естественно, они были отняты у мирных жителей — Б. К.) в России. Они даже могли читать при невообразимо низкой температуре. Хвала нашим ребятам! Некоторые из них были известными спортсменами.

Марш начался в 10 часов, но постепенно появлялись и трудности. Мороз был таким жестоким, что, казалось, эта земля не сможет его вынести.

Наши люди ориентировались по компасу. Ландшафт был тяжелый: на пути не было видно ни дерева, ни камня, от мокрого снега жгло глаза.

От разницы температур на льду озера образовались трещины, а груды снега, похожие на сваи, превратились в настоящие барьеры. Пять героев шли один за другим в одном направлении, это несколько облегчило наше продвижение вперед.

К этой неумолимой борьбе с природой, к усталости присоединились голод и жажда. Хлеб и масло превратились в лед, от коньяка горели губы.

Потом наступила черная ночь. Ориентация была потеряна, так как компас вышел из строя. Шли туда, куда указывала душа. Красные, охотящиеся на наших союзников — немцев, сейчас бы не увидели нашего лозунга «Вперед, Испания!»

Сани и лошади падали на льду, проваливались в трещины. Люди, облившись ледяной водой, получали тяжелые обморожения.

После 22 часов ходьбы в таких условиях экспедиция, наконец, заметила небольшую деревню. Разведывательный дозор вышел вперед и обнаружил, что вся эта территория занята немцами.

Результат нашего марша был неутешителен: 60 % из тех, кто составлял наш отряд вначале, из-за сильного обморожения вынуждены были эвакуироваться. Некоторым из них пришлось сделать двойную ампутацию конечностей.

Восемь дней боев

Мы достигли цели. И сразу же начался бой. Чуть меньше половины из тех, кто вчера дошел, начали обосновываться на новом месте. Некоторые из них тоже получили незначительные повреждения от обморожений.

В тот же день, 12 января, наши отважные лыжники начали движение в сторону врага, численность которого по нашим предположениям не должна быть большой.

Проверка патрулей, разведка, захват деревни и, наконец, бесконечные часы похода, усталость, снег, застилающий глаза, — несмотря на все это храбрый испанский дух в них оставался непоколебимым.

Итак, нами завершена предварительная разведка. Противник уже не сомневался в том, что в операции против него участвуют испанцы. В конце этой операции лейтенант Гарсия Портас с восемью своими товарищами по оружию совершил блестящий подвиг, приняв решение идти на штурм вражеского танка. Наступательный порыв испанских солдат был подлинно героическим.

40 человек пошли в атаку против двух русских батальонов и пяти танков. Борьба была неравной. Сражались лицом к солнцу. В атаке участвовало 40 % всех испанцев.

На других позициях диспропорция техники и живой силы была еще больше, и поэтому к концу дня противнику удалось прорвать нашу оборону. Это и было его целью.

Однако по количеству оставшихся после атаки погибших и раненых можно сказать, что их день был тоже неспокойным. Чувствовалось, что оставшиеся в живых русские готовятся к новой атаке.

На рассвете началась массированная атака русских. Солдаты Испании оказывают сопротивление, но батальону противника под прикрытием танков удается занять землю, которую они (испанцы) так героически защищали. Почти все защитники были убиты.

Выполнение приказа

Немногие остались в рядах сражающихся, мало кто мог обнять немецких солдат, но, несмотря на все усилия противника, испанские и немецкие солдаты воссоединились.

Если бы кто-нибудь спросил тогда, сколько было тех, кто вышел из боя, ему могли бы ответить, как в битве под Рокруа:[344] те, кто погиб, — считаются! И все же, несмотря ни на что, наша Испания стояла![345]

Если отбросить поэтику, дело обстояло следующим образом: к югу от озера Ильмень немецкий 290-й полк потерпел поражение от наступления советских войск на данном участке группы армий «Север». Немецкий гарнизон около деревни Взвад оказался в окружении. Была предпринята попытка перебросить ему подкрепления по льду озера.

10 января в 6.00 часов утра был заслушан отчет известного фалангиста Мора Фигероа о состоянии военной техники и личного состава. У них было 206 солдат и 70 саней, в которые были запряжены лошади. Последние были «временно взяты» у местного населения. Как несколько ханжески признали американские авторы, «русские крестьяне, боявшиеся не получить сани обратно, сами вызвались в провожатые. 70 muzhiks сопровождали испанское подкрепление»[346].

Рассказ самих участников похода гораздо менее патетический, чем статья в газете: «Температура на замерзшей поверхности озера Ильмень доходила до 53 градусов мороза по Цельсию, а путь, который предстояло пройти, равнялся 35 км по прямой линии. Высокие горы снега и трещины во льду образовали лабиринт, благодаря чему окружить их противнику было бы трудно.

Ранним утром 11 января испанская колонна лыжников, надев белые маскировочные халаты, во главе с лейтенантом Костаньером двинулась вперед. На озере началась метель, холод пронизывал, а радио передавало приказ „идти вперед“. Нескольких обмороженных добровольцев, завернутых в одеяла, отправили на санях обратно. Этот поход был очень тяжелым и рискованным.

От сильного мороза компасы вышли из строя, и только в 10.00 утра после 24 часов марша добровольцы достигли деревни Устрека на южном берегу озера Ильмень. Здесь они связались с немецкими войсками. По сводкам, в походе пострадало и пропало без вести 102 человека, а также более 30 упряжек»[347].

Во время похода по льдам испанцы заблудились. Они вышли на 20 км западнее намеченного маршрута.

Приказы Муньоса Грандеса, передаваемые через радиотелеграммы, отличались крайней поэтичностью: «Идите вперед, к смерти! Все для героических защитников Взвада! Помогите им! Вы должны умереть или победить вместе с ними!»[348].

Вот еще одно радиообращение генерала: «Гарнизон Взвада все еще сопротивляется. Вы обязательно должны им помочь любой ценой, даже если вы все погибнете в озере. Вы должны идти все, если необходимо, до смерти. Вы должны достичь Взвада и умереть вместе с ними. От имени народа — спасибо. Не унывайте!»1.

Предполагаемый 8-часовой бросок превратился в 22-часовой. Испанцы подходили к Устреке. Немцы на посту заметили приближающуюся группу. Солдат из Гамбурга, мерзнущий в пальто, высланном сердобольной домохозяйкой «мальчикам на фронте», шепнул товарищу: «Снова красные! Они приближаются!» Тогда сержант крикнул «Stoj!» Испанцы отозвались «Aleman?» Кто-то из немцев сказал: «Бога ради, сержант. Не стреляйте. Это испанцы».

Переводчик у испанцев — сержант Кляйн — поспешил к своим соотечественникам. Их привели в избу с печью, которая показалась им дворцом. И был горячий чай! Испанцам сообщили, что Взвад все еще держится.

Войска генерала Эриха Шоппера из Силезии были почти окружены и в отчаянной попытке выжить и вернуться на фронт собирались дать отпор противнику. Однако несмотря на помощь пришедших лыжников ситуация была тяжелой.

Ордасу пришлось немедленно эвакуировать своих ста двух солдат (18 из них вскоре ампутировали конечности). Он сказал, что испанцы будут сражаться вместе с немцами и латышами. Конечно, южный берег озера — это еще не Взвад[349].

В этих зимних боях русские солдаты защищали свою родную землю, а немцы выполняли приказы командования, делали тяжелую и важную для фюрера и рейха работу.

В боях на южных берегах Ильменя испанским солдатам оказывали содействие латышские военнослужащие. В газетах, предназначенных для участников Голубой дивизии, Латвия рассматривалась как государство, союзное Третьему рейху и ведущее войну с СССР. «Лыжники вечером при температуре 41 градус занимают северную часть небольшой деревни. Им осталось пройти только 10 км!

В деревне Пеньково они столкнулись с советскими войсками под прикрытием шести танков Т-6 и оставили деревню Большое Учно, где испанский лейтенант с группой солдат сдерживал продвижение вражеской техники и лыжников, а другая группа эвакуировала раненых в госпиталь. Позднее лейтенант и оставшиеся в живых солдаты в сумерках незаметно отступили.

Капитан Ордас приказал укрепиться в Малом Учно, поэтому послал туда 26 испанцев и 19 латышей под командованием двух лейтенантов.

19 января началась мощная атака противника (лыжников) при участии танков и под прикрытием артиллерийского огня. Лейтенант Лопес-де-Сантьяго с небольшим запасом боеприпасов твердо стоял на своих позициях, превращенных в руины, но атака русских продолжалась, и они, бросая гранаты, продвигались вперед»[350].

Если посмотреть на карту южного приильменья, возникнет вопрос: а в каком направлении шло данное наступление? Как уже отмечалось, во время своего «ледяного похода» испанцы вышли западнее намеченной точки. Их дальнейшее продвижение шло не на восток, а строго на юг. Но вернемся к документам. «До Взвада оставалось еще 10 км. На рассвете 21 января лейтенант с 15 испанскими и 5 латвийскими бойцами ищет деревню Взвад, где сгруппированы немецкие войска, пытающиеся выйти из русского окружения.

В 5 часов утра на замерзшей поверхности озера Ильмень появилась вспышка. Немецкие товарищи ответили на сигнал.

„Товарищи! Товарищи!“ И лейтенант с военным приветствием был тепло принят на озере немецкими друзьями. В маленькой больнице деревни Борисово нескольким солдатам была оказана медицинская помощь.

Капитан Ордас обратился к своим 34 оставшимся отчаянно храбрым солдатам с призывом: „Вы должны бороться в секторе S озера в качестве подкрепления немецких войск, попытаться отбить у русских деревню Жилой Чернец и две другие деревни, занимаемые русскими, прибыть за полчаса к латвийской пехоте и смело атаковать, чтобы достичь своих целей“.

По результатам атаки он был награжден Военными медалями — индивидуальной и „коллективной“ в обществе других лыжников. Немецкое командование наградило Железным крестом 34 храбрых испанских лыжников.

Капитан Жозе Мануэль Родригес Ордас, командир отряда лыжников, в Ильменской операции получил новую индивидуальную Военную медаль, которую он присоединил к уже полученным во время гражданской войны в Испании наградам»[351].

В испанских газетах появились материалы о том, как испанцы сражались южнее озера Ильмень: «На передней линии фронта была размещена группа сибирских стрелков из 3000 человек. Перед ними была дюжина испанских лыжников.

В 8 часов начался штурм. Близкие деревни и окрестности слышали героическую Испанию. Все шло отлично. Через три часа начались контратаки. Два русских батальона и шесть танков окружают испанский авангард. Другие танки начинают окружать остальную часть испанцев. Из 36 лыжников, прикрывающих зону столкновения, были убиты 14 человек. Изнурительная русская атака продолжается. Один за другим умирают храбрые солдаты.

Ночь сменяется днем 19 января, полным тревожных предзнаменований. Враг организован для новых нападений. Это в 7 утра, когда гром очередей из пушек напоминает бег мустанга. Каждый час число убитых и раненых увеличивается.

На переднем крае находятся 23 испанца и 19 немцев. Пули сибирских стрелков падают на них дождем из свинца.

После часового боя генерал Муньос Грандес, сообщая новости дня, говорит, обращаясь к своим солдатам: „У врага есть огромный военный потенциал, а нас никто не может поддержать танками. Восстановить прежнее положение тоже нет возможности. Наши солдаты умирают с оружием в руках. Мы видим большую концентрацию сил врага и ожидаем атаки. Вива, Испания! Вива, Франко!“»[352].

Муньос Грандес был чрезвычайно горд за своих солдат. Он направил в Мадрид большой пакет документов, в которых сообщил о достижении военного единства испанцев с Адольфом Гитлером. Эти победные реляции читались в тепле и уюте, в то время как солдаты Голубой дивизии замерзали из-за отсутствия зимнего обмундирования и умирали, сдерживая натиск советских войск.

Испанцы не только гибли, но и попадали в советский плен. Так, из опроса пленного испанского солдата, захваченного советскими частями 17 января 1942 г. в районе деревни Пеньково, следовало, что он «Хосе Кастильо Санчо. Возраст 22 года. Холост. Гражданская профессия — сапожник. Солдат-пехотинец „Испанской дивизии“.

Номер полка пленный не знает, номер почтового ящика — 800. В 1 и 2 ротах сейчас насчитывается, также приблизительно, 40 человек солдат. Сам батальон насчитывал 130 человек. За последнее время 60 человек отправлены в госпиталь, так как они сильно обморозились. Батальон находился в первых числах января в районе Новгорода и южнее по западному берегу озера Ильмень.

8 и 9 января батальон располагался на западном побережье озера Ильмень (ориентировочно в районе Еруново). После однодневного перехода по льду озера Ильмень батальон был переброшен в район Малое Учно и Большое Учно. Батальон имел задачей патрулирование и сохранение района южного побережья оз. Ильмень.

На 17 января 1942 г. 3-я рота находилась в районе Малое Учно; первая рота — в районе Большое Учно и вторая рота в районе 2–3 км восточнее Большого Учно (расположение рот указано пленным на карте). Она совместно с 20 немецкими солдатами продвигалась в район Пеньково, где, по словам пленного, они атаковали русских. Русские перешли в контратаку и разбили их.

Пленный показал, что южное побережье озера Ильмень в районе (ориентировочно) западнее Поле — Коростень патрулируется группами по 5–10 человек немецких и латвийских солдат. Всего в этом районе 120–130 солдат, из них 17 немцев и 50 латышей. Все на лыжах. Испанские солдаты на лыжах ходить не умеют. На лыжах ходят только офицеры, которые обучались в Испании. Вооружение 3-й роты: 3–4 ручных пулемета, остальные солдаты вооружены винтовками, офицеры имеют пистолеты.

Дивизия прибыла на восточный фронт полностью укомплектованной и насчитывала в это время до 5000 человек. В октябре месяце дивизия была отправлена из Германии в Советский Союз и прибыла в район города Новгорода.

Сейчас в дивизии осталось не более 2000 человек. Часть рот расформирована. Солдаты сильно страдают от холода, очень много пострадавших от сильных морозов. Теплые вещи испанские солдаты отбирали у гражданского населения»[353].

Эти показания были уточнены в процессе допроса однополчанина Санчо. Этот пленный показал, что южный берег озера Ильмень (к западу от района, в котором находились испанские солдаты) патрулируется группами немецких и латвийских солдат по 4–10 человек; общее число солдат — 110–120 (из них 30–40 латышей и 60–80 немцев), латыши на лыжах.

Есть ли у немцев лыжи, пленный точно не знал. В отношении данных по «Испанской дивизии» он полностью подтвердил информацию от Санчо.

На вопрос, предстоит ли отправка «Испанской дивизии» с Восточного фронта в Испанию, он ответил отрицательно[354].

Реалии боев под Взвадом очень хорошо описал немецкий хирург Ханс Киллиан: «Замерзшие и окаменевшие ноги, побывав в ледяном плену, почти полностью отмирают. Мы не можем спасти их, приходится ампутировать. Необходимо сделать срочное предупреждение в войсках.

Из Сольцов я сразу же еду в полевой госпиталь в Медведь; говорят, там тоже множество серьезных обморожений. Действительно, целая группа солдат лежит почти при смерти после обморожения ног: температура за сорок, крайнее истощение в результате заражения крови. У восьмерых уже ампутированы обе ноги. Я обращаю внимание на большое количество обморожений с заражением крови.

— Откуда все эти люди? — спрашиваю я начальника.

— Это был особый случай, — сказал он и рассказал мне историю, произошедшую в небольшой деревне Взвад[355] на озере Ильмень.

На передовой линии в устье Ловати, к востоку от Старой Руссы, сибиряки окружили небольшую рыбацкую деревушку под названием Взвад и находящийся там гарнизон. Осажденные превратили деревню в крепость, которая противостояла натиску красных. Кое-как удалось наладить снабжение по воздуху. Раньше Взвад использовали в качестве форпоста, но затем руководство армии по радио передало командиру разрешение на попытку прорваться за озеро Ильмень. Втайне эту операцию тщательно готовили. Под покровом ночи и тумана команда гарнизона хотела пробраться между русскими постами до озера Ильмень, затянувшегося льдом, и затем взять курс на запад по направлению к берегу, оккупированному немцами»[356].

Весьма спорным кажется утверждение Киллиана о том, что местные жители, как один человек, совершенно добровольно захотели уйти вместе с немцами, так как они боялись «мести комиссаров»: «Срок отступления приближался, как вдруг жители деревни почуяли неладное. К командиру пришел старик и заявил, что все жители, в том числе женщины и дети, хотят идти вмести с ними, несмотря на ледяную стужу и пургу, которую они не боялись. Перед красными комиссарами, убивающими всех на своем пути, они испытывали больший страх, чем перед белой смертью. Капитан отказался, он хотел оставить семьи в церкви, но люди упрашивали его, они бросились перед ним на колени и начали его умолять. Тут он сжалился над этими бедными людьми, несмотря на высокий риск для своего войска, и дал, наконец, согласие.

Сибиряки, конечно же, выставили в снегу вокруг деревни форпосты. Они непрерывно наблюдали за отрезанной базой и надеялись взять ее измором. Решиться на прорыв можно было, только убедившись в безопасности дороги, в полной темноте.

И вот они пошли. Колонна кралась в абсолютной тишине, человек за человеком, сани за санями, между русскими постами. Боевой группе вместе со всеми жителями: мужчинами, женщинами и детьми — на самом деле удалось добраться до озера Ильмень незамеченными. Теперь они шли по сугробам, сносимые жутким северным ветром, на запад по направлению к деревне Буреги»[357].

В воспоминаниях немецкого офицера нет даже упоминания о том, что испанцы смогли как-то помочь взвадскому гарнизону: «В предрассветных сумерках русские внезапно заметили, что все ушли. Тогда они, взбешенные, отправили вдогонку за отступающим отрядом лыжный батальон. В белой маскировочной одежде сибиряки быстро шли по следам. Они постепенно приближались, расстояние сокращалось. Наступал рассвет.

Тут немецкие посты, расположенные на берегу около Бурегов, заметили вдали движущуюся по льду озера Ильмень колонну взвадского гарнизона и, к своему ужасу, обнаружили, что за ней мчится русский лыжный батальон. Сразу же была поднята на ноги артиллерия. Стрелки открыли огонь, в сибиряков посыпались гранаты, после чего они обратились в бегство. Окоченев от холода, в полном изнеможении, люди из гарнизона все-таки добрались до немецкого берега.

Прорыв удался, несомненно, но с какими жертвами! Масштабы обморожения приводили в ужас»[358].

В это время Гиллермо Диас дель Рио, будучи сапером, приступил к строительству укреплений около Новгорода: «Теперь мы обратились к другому виду деятельности, в полной мере выполняя нашу миссию саперов в обороне. По возможности приводили линию обороны в идеальное состояние: устраивали блиндажи, укладывали минные поля и т. д. Одним словом, укрепляли землю.

Однако эта задача усложнялась из-за низких температур, до 40 градусов ниже нуля, а в селах Приильменья и до 50 ниже нуля. В самые холодные дни мы чувствовали, как стужа пронизывает до костей. Я читал о таком в романах, и мне всегда это казалось выдумкой. Но это было правдой, я почувствовал это на собственном теле»[359].

Чем стала для испанцев русская стужа? Уже на родине бывалые ветераны пытались объяснить это своим южным соотечественникам: «Я не знаю, как можно объяснить, что такое „холодно“. 25 градусов ниже нуля? Дни, проведенные в России? Тем, как мы понимаем фразу „холодный ужас“? Или как когда легкий ветерок заставляет нас в пасмурный октябрьский день поднять воротник плаща?

Какое удовольствие сидеть с удочкой на берегу реки и мысленно погружаться в тайны подводного мира. Это было одно из лучших наших удовольствий во время зимней кампании. Сделать отверстие во льду и смотреть, как суетится жизнь под белесой водой. Воду постоянно надо помешивать, чтобы она не замерзала, промедлишь — и она затвердеет»[360].

В этой ситуации местные жители, привычные к подобным погодным условиям, вызывали у испанских солдат чувство, похожее на зависть: «Русские, чтобы не замерзнуть, предпринимают все меры предосторожности: ходят на расстоянии нескольких метров друг от друга. Одеты так, как будто бы собрались идти на полюс. Дети носят стеганые пальто, у многих вязаные перчатки и шлемы. Очень эффектна картина, когда они с завидным умением скользят по замерзшей поверхности Волхова, как молодые, только лицо может выдать возраст. Эти добрые люди, в середине января голые по пояс, крестятся и совершают утренний туалет, растирая себя снегом. Все это, правда, плохо сочетается с желтыми ледяными утолщениями на дверях (так они здесь справляют малую нужду). Холод — это и есть Россия»[361].

«Гордые воины» иногда боролись с холодами с помощью русского национального напитка — водки. Это приводило к весьма печальным последствиям. «Часто в этом краю холода и мерзлоты нас одолевают кретинизм и разгильдяйство. Например, однажды мне пришлось нести пьяного Ферреро, он весил 61 кг, и когда он упал, я приложил много усилий, чтобы поднять его. Сил у меня не хватило, и мы с товарищем решили, пусть он „отдохнет“ в снегу, так как это ему нравится. Поэтому мы и оставили его там лежать. Через несколько часов мы вернулись и обнаружили у него кровотечение и отмороженные конечности. Он спал такой счастливый в своей последней кровати»[362].

Солдатам на передовой было особенно тяжело. Ведь там не было русского населения, у которого можно «позаимствовать» тулуп или валенки. Для утепления приходилось использовать любые тряпки: «Команде не хватало теплых перчаток и плащей. Относительно хорошими были регулирующие подшлемники, но и они не могли предотвратить образования льда на усах и волосах. Для утепления лица в ход шел и носовой платок, которым прикрывали подбородки»[363].

Все испанские описания русских морозов можно свести к двум словам: «ледяной ад». Байки про хитроумные выдумки у них перемежаются с описанием различных методик, как попытаться спастись от холода: «О Ильмень! Термометры показывают ниже 53 градусов. Караульные, несмотря на четыре пары носков, теплые сапоги и резиновые калоши, чувствуют, как у них замерзают ноги. Этого нельзя было допустить, так как они стояли на посту. Чтобы не замерзнуть, они непрерывно топают ногами по земле. Эти „топ-топ“ могут показаться глупостью. Перчатки неуклюжие. Палец на курке затвердел от мороза, поэтому стрелять очень неудобно. Просто все время надо шевелить руками и растирать пальцы, чтобы их не отморозить. Если же снимешь перчатки, сразу почувствуешь „ожог“, обморожение. Значит, надо растирать снегом до тех пор, пока руки не станут горячими. Как только закрываешь глаза, веки покрываются слезной ледяной пленкой, а ресницы от инея похожи на небольшой белый шатер. Чтобы не отморозить нос, надо большим и указательным пальцами растирать его носовым платком.

С холодом боролись самым элементарным способом: разжигали костры и постоянно держали печи раскаленными. Мы расходовали огромное количество древесины, которую кропотливо собирали на Троицком кладбище в Новгороде. Договаривались, что по возвращении никто не мог даже войти в дом без полена или доски.

Мы разобрали стены и крыши колхозного сарая, в котором находились трактора, плуги и другие орудия труда. Доски были прибиты толстыми гвоздями, и оторвать их было нелегко»[364].

Мерзли все: и рядовые, и генералы. Муньос Грандес позднее рассказал почти анекдотический случай. Его вызвало немецкое командование, чтобы узнать, как южане реагируют на русский мороз. На вопрос, есть ли у него перчатки, генерал ответил, что в этом отношении есть небольшие проблемы. «И как эти проблемы решаются?» — спросил немецкий военачальник. Генерал Муньос Грандес вытащил из кармана шерстяные носки и надел их на руки, как перчатки. Эта картина поразила немецкого генерала, и он отдал приказ срочно выдать перчатки всей дивизии. Таким путем испанские солдаты получили перчатки[365].

Иногда в сильных морозах даже находили некоторые преимущества: «Другой плюс холода — абсолютное отсутствие трупного запаха. Тела прекрасно сохраняются до самого захоронения. Так, в Посаде мы долго не могли похоронить наших товарищей. Только вши сопротивлялись эффекту холода. Особо наивные думали, что если в снег положить рубашку, носки или любую другую одежду, это уничтожит вшей»[366].

Планы немецко-испанского наступления остались в прошлом. Несмотря на морозы начался процесс укрепления линии фронта на Волхове, Ильмене и в Новгороде. Здесь пришлось особенно потрудиться испанским саперам: «Оглядываясь назад, мы вспоминаем позиции Отенского и Посада, где, кроме траншей и деревянных потолков, в избах никакой защиты не было. Эти подвалы новгородского Кремля поразили нас. Мы разместили наших солдат в этих подвалах и старых казармах, расположенных внутри Кремля.

Мне было приказано приступить к строительству укреплений на берегу озера Ильмень. Строительство этих блокпостов было заказом от нашей армии. Мы попросили инженеров различных отделов представить нам проект строительства. Начальник отдела инженеров представил решение о строительстве блокпостов, которое и было признано самым лучшим»[367].

Работа оказалась сложной. К ней предъявлялись весьма жесткие требования: «Блокпосты должны были отвечать следующим требованиям: способность вмещать 10 человек, иметь заграждения по периметру и центральный оборонительный пулемет. Основным необходимым условием сооружения должна быть возможность использовать свое оружие во время таяния о. Ильмень. Блокпосты должны располагаться по три рядом, чтобы в случае пожара иметь возможность помочь друг другу.

Внутри блокпоста установлено 10 двухъярусных кроватей и два шкафа и, конечно, имеется соответствующий запас продовольствия и боеприпасов на случай, если они будут отрезаны от тылов и останутся без снабжения. Внутри устанавливается плита, которая будет обогревать помещение»[368]. Но планы противника по укреплению берегов Ильменя сорвали партизаны. «Однажды ночью, когда активно шло строительство, русские партизаны подожгли все, что было подготовлено, хотя работа производилась под немецкой защитой. Блокпосты были уничтожены до того, как их заняли наши солдаты»[369].

В испанских воспоминаниях встречаются упоминания о том, что для постройки этих оборонительных сооружений также использовался труд советских военнопленных. «15 января, когда солдат Абелардо Пенья перевозил бревна для фортификационных сооружений в Кремле, он наткнулся на мину, был тяжело ранен и умер на следующий день в полевом госпитале в Григорово. Этот госпиталь был размещен в одном из лагерей русских военнопленных, которые заготовляли древесину для убежищ 262-го полка, командиром которого был полковник Пиментель»[370].

Новгородские памятники каждый день подвергались страшной угрозе: «Чудо, что этот взрыв не спровоцировал взрывы многочисленных мин, которых было более 100 и все они были расположены в непосредственной близости от взрыва. Только поэтому не был уничтожен Новгородский кремль и не было человеческих жертв»[371].

От реалий войны страдали и камни, и люди. Но несколько ханжеским выглядит следующее утверждение испанского офицера: «Между нами и военнопленными была связь. Мы пытались помочь им с питанием, а они нам — с очисткой дорог.

К нам приходил мальчик лет 10, ему мы отдавали одежду, еду, которая у нас оставалась. У него, конечно, в Новгороде были родственники. Население в Новгороде практически отсутствовало. Они были почти все полностью эвакуированы в тыл. Оставалось несколько семей, которым некуда было идти»[372].

Испанцы продолжали усиливать свою линию обороны. Фортификационные сооружения были разбросаны по опушке леса. Перед ней находилась зона, свободная от деревьев, хорошо простреливаемая. Укрепления были организованы следующим образом: минные поля и колючая проволока как препятствия перед позициями, пулеметные гнезда с защитой от воздействия влаги; окопы и траншеи, связывающие их.

8 февраля 1942 г. командование группы армий «Север» отправило в Берлин донесение. В нем высказывалось пожелание о незамедлительной ротации в испанской дивизии: «Группа армий считает желательной ежемесячную замену 500 человек в испанской дивизии. Это поможет обеспечить сохранение боеспособности дивизии, а также постепенное обновление ее состава»[373].

Вспоминая бои зимы 1941/1942 г., испанцы иногда упоминают об участии в них русских коллаборационистов: «Русских выбили из деревни. Среди отражавших атаку солдат вместе с испанцами был Сержио, которого его новые приятели после боя похлопывали по плечу, предлагая сигарету и коньяк. Его „muchas gracias“ звучало с очень сильным акцентом. Он был родом из Киева, где испанский был большой редкостью. Его взяли в плен в конце декабря»[374].

В это время для большинства пленных красноармейцев (вне зависимости от того, как они попали в плен) обычным концом жизненного пути становилась голодная смерть. «Сержио хотели отправить в лагерь военнопленных, но к середине января они уже понимали, что отправить его в stalag (концентрационный лагерь в Германии. — Б. К.) — значит отправить на верную смерть. Даже в новгородском лагере паек военнопленных состоял из мертвой конины. Кроме того, он был хорошим парнем»[375].

Если воинское подразделение ведет ожесточенные бои, то в документах, относящихся к этому периоду, редко можно найти информацию о повседневном быте: где спали солдаты, чем они питались. В условиях затишья обустройство военной жизни является основным видом деятельности. Особое место здесь занимает поиск продовольствия. Испанцам его явно не хватало, и добывать его приходилось с боем: «Положение дивизии даже в самом Новгороде было небезопасным. В лесах скрывались партизаны, которые нападали внезапно, обычно на дорогах, на обозы с продуктами питания, боеприпасами. И поэтому сани с приобретенными у крестьян продуктами обычно ехали посередине дороги, а с обеих сторон, как правило, по лесу шли патрульные. Но наш командир запретил совершать даже такие небольшие рейды, так как мы продолжали нести потери»[376].

Читая некоторые испанские мемуары, хочется отметить, какими «цивилизованными» словами можно назвать простой разбой: «Иногда мы проверяли наличие продуктов в деревнях, расположенных между двумя линиями фронта (на нейтральной полосе).

Русские прятали сельхозпродукты в земле. Но и от этого способа приобретения продуктов пришлось отказаться, так как любое движение за пределами нашей линии обороны противником обстреливалось не только автоматическим оружием, но и артиллерийским огнем»[377].

Рассказы о том, что проблема с питанием была решена, отражали в основном положение, в котором находились офицеры: «Вскоре стали прибывать поставки из Испании: хорошая фасоль или нут были для нас настоящими деликатесами, и нам больше не хотелось искать в заброшенных деревнях мерзлые овощи. Испания присылала нам почти все, в чем мы нуждались. Мы даже изобрели испанский омлет без яиц, он готовился из картофеля»[378].

10 февраля 1942 г. в «Дневнике» Гальдера появилась запись, в которой он с облегчением констатировал следующее: «На Волховском участке противник не может добиться новых успехов», а на следующий день он с удовлетворением отметил: «На Волховском участке наступательный порыв русских ослаб, что, видимо, связано со значительными потерями»[379].

Во многом это утверждение соответствует действительности. Легко рассуждать о наступлении, сидя в редакции газеты или за письменным столом писателя. Какой далекой тогда казалась довоенная жизнь! А ведь была она всего в восьми месяцах от этой холодной зимы 1941/1942 г.

Весна 1942 г. напомнила советским солдатам о тяжелых зимних боях: «В начале марта 1942-го мы буквально „поплыли“ — траншеи заполнила снеговая вода после сильных оттепелей. По всей обороне, особенно к берегу Волхова, вытаивали сотни и сотни убитых немцев, испанцев из „Голубой дивизии“, наших бойцов и командиров…

Мы очутились посередине необъятного кладбища. Ночами похоронные команды из дивизии или армии собирали наших, складывали их „копнами“ по берегу, чтобы позднее относить берегом, отвозить в тыл.

Немцы и испанцы лежали по одному и кое-где кучками, как их убили зимой наши бойцы. Ночами я обычно передвигался перебежками, поверху, рядом с траншеями и ходами сообщений, где сразу начерпаешь воды и грязи полные сапоги. Но свернуть в сторону нельзя: в темноте наткнешься на будто металлические руку или ногу не оттаявшего еще трупа… Позднее мы будем зарывать трупы наших врагов там, где они лежали, в ямки метр глубиной. Они потом по ночам светились каким-то мерцающим огнем…»[380].

«Мясорубка» на берегах Волхова безжалостно перемалывала всех: русских, немцев, испанцев. Михаил Сукнев задавался вопросом: «Кого больше здесь погибло? Пожалуй, одинаково. Испанцев же половину мы переколотили, половина замерзла»[381]. Достаточно пренебрежительное отношение немцев к своему испанскому союзнику можно увидеть из следующего случая. «Одним из особенно памятных эпизодов был такой. К испанской „Голубой дивизии“, перемолотой нашими частями, подошло подкрепление — дивизия из баварцев! Они пьяные выходили на опушку за ручьем и орали: „Эй, рус Иван! Мы вам не Испания! Бавария! Дадим вам жару!“ — так переводили нам те, кто немного знал немецкий»[382].

На войне учились все: от рядового до генерала. Александр Добров с болью признавал: «Война — это кровавая и беспощадная бойня людей, и рассчитывать на успех битвы могут лишь те, кто овладел искусством управления войсками, а это весьма сложная задача, ибо такое искусство вырабатывается не в укромных мирных кабинетах, а в кровопролитнейших сражениях.

Здесь все имеет значение, и мелочей не бывает. За любой неучтенный, казалось бы, пустяк приходится расплачиваться жизнями и кровью людей. Чувство ответственности возрастает с неимоверной остротой, и сам человек зреет прямо-таки на глазах. Для такого созревания почва одна — ожесточенные бои с огромным, нечеловеческим упорством, как наших воинов, так и воинов противника»[383].

Итогом боевого крещения испанских волонтеров стала потеря 731 бойца дивизии убитыми, 1900 ранеными и обмороженными. Около 400 солдат подлежали списанию по болезни, почти сотня пропала без вести.

Зимние бои на испанском участке фронта подходили к концу. Основные события весны — лета 1942 г. на Волхове происходили чуть севернее — у Мясного Бора. Сектором ответственности Голубой дивизии стали деревни Горка, Лобково, Ударник. У испанцев было относительно тихо. Как они сообщали домой: «Все было, как обычно, — ночные налеты La Parrala и красная пропаганда»[384].

Наступившая весна принесла с собой половодье. Для испанцев начались новые проблемы: «От массового таяния снега вода начинает подниматься. Поэтому приходится отдыхать на досках, поднятых над землей на высоту 50 дюймов»[385].

И это было только начало: «Сухое место для позиции найти было все труднее. В короткое время вода накрыла площадь земли около 1500 метров. Чтобы добраться до твердого участка, нам нужно было обязательно пересечь эту площадь. Сначала вода доходила до колена, вскоре мы вошли в воду по пояс. Наши саперы при любых обстоятельствах найдут выход. Шли гуськом, цепляясь друг за друга. К счастью, эти испытания нам пригодились, они помогли нам определить мелководные участки на обратном пути. С того дня мы поставили конвой в районе набережной, где установили причал для лодки»[386].

Таяла не только вода, но и земля. Это позволило испанцам заняться мародерством: «В конце марта температура поднялась, снег исчезает, обнажается все, что было под ним спрятано зимой. В заброшенных домах мы находим еду, встречаем крестьян, не успевших уйти. Но самое большое впечатление оставила страшная картина — трупы русских солдат в мундирах и с оружием в руках.

Наши солдаты начали искать сокровища, спрятанные крестьянами. Сокровищ, которые были бы годны к использованию, было немного: охотничье ружье, мотоциклы, разобранные по частям, и т. д»[387].

Охотников за трофеями подстерегали опасности: «Однажды один из нас, Марада, ударил железной палкой по бутылке. Она загорелась и взорвалась, а Мараду обожгло пламенем. Это событие умерило пыл охотников за сокровищами»[388].

Относительное затишье на фронте способствовало активизации пропагандистских служб. На солдат они действовали с обеих сторон: своей и вражеской. В то время когда советская 2-я Ударная армия пыталась развить наступление на Любань, испанцы оказались в секторе, где боев практически не было. Позднее они вспоминали, что «радиопередачи из Риги укрепляли дух бойцов на фронте. RNE (Испанское национальное радио. — Б. К.) ежедневно вещало на Голубую дивизию. Программа „Cara al Público“ („Лицом к обществу“. — Б. К.) передавало сообщения об их товарищах. Изящная и искрометная Селия Хименес из Радио Берлина была особенно популярна. Ее комментарии всегда вызывали дискуссию среди испанских солдат и офицеров»[389].

Из-за линии фронта на своих соотечественников воздействовала и другая испанка — коммунистка Долорес Ибаррури, «La Pasionaria», «неистовая». Ее речи были предметом живого обсуждения среди солдат. Фалангисты оценивали степень их воздействия весьма невысоко: «Буквально несколько недель назад Ибаррури через русские громкоговорители обратилась к Голубой дивизии с длинной речью. Оскорбительные жесты и свист были ответом на ее угрозы и призывы. Собрания солдат всегда заканчивалось молитвой»[390].

Наличие среди испанских солдат перебежчиков говорит об отсутствии в Голубой дивизии идеологического единодушия. Красноармеец Николай Иванов записал в своем дневнике за 1942 г. следующее: «9 июля. Позавчера у Пиль — завода перешел на нашу сторону „голубой“ испанец. Предварительно раздобыл одежду новгородского крестьянина и переоблачился в нее. Здесь с начала мая. Молодой, красивый, смуглый, кудрявый. Дождался ночи, сел в лодку и стал грести к восточному берегу, но течение относило обратно. Тогда, оставив в лодке все, в том числе и ром, разулся и поплыл в нужном направлении. На КП роты его накормили, обули, дали пилотку немецкого солдата. С брезгливостью глянув на нее, испанец не принял „подарка“.

Жестами рассказал: испанцев кормят хуже, чем немцев. Когда отправились в штаб 299-го стрелкового полка и конвойный взял винтовку наперевес, испанец сказал ему:

— Русь, не надо расстреливать.

Рассказывают, что где-то севернее на нашу сторону перешли двое испанских солдат. Они спросили: можно ли приводить еще? После утвердительного ответа один из перебежчиков ушел обратно и вернулся с небольшой группой вооруженных солдат»[391].

В 1942 г. католическая и православная Пасха совпали. Она отмечалась очень рано — 5 апреля. Фалангистам она запомнилась такой: «Пока марксисты гнали толпы солдат и боевую технику к северу, остатки дивизии собрались на службы Semana Santa (Святой недели. — Б. К.). Новгородцы наблюдали, как Грандес вел офицеров и солдат на торжественную церемонию по случаю Пасхи. За исповедью в 8.00 следовала торжественная месса в Григорово.

Отец Хоаким Мур, дивизионный капеллан, и два священника шли к алтарю в сыром поле. Дул холодный ветер, качая деревья. Концессия с непокрытыми головами и в сырых пальто онемела от холода и обрадовалась, когда наступило освящение Святых даров. Генерал и солдаты смогли преклонить колена в грязь, смешанную со снегом, и расслабить ноющие конечности, когда хор солдат вступил с De Angelis в сопровождении органа, добытого бог весть откуда.

Несмотря на налеты красной авиации, службы продолжались и в Страстной четверг, и в Великую пятницу»[392].

Радость противника (пусть даже и религиозная) является серьезным раздражающим фактором для солдат, находящихся на другой стороне фронта: «Фрицы давали нам передышки в свои католические праздники. Тогда по нам за сутки — ни одною выстрела! У противника шла гульба, к нам доносился только визг женщин под губные гармошки! За ручьем Бобров в лесу — настоящий содом. В тот их праздник я, как всегда, находился в 3-й роте у „своего“ заброшенного дзота со снайперской винтовкой. Рядом со мной был старший лейтенант-артиллерист, разведчик от „катюш“, только что появившихся на фронте. Прошу его: „Дайте залп по этому бардаку! Там не женщины, а продажные стервы! Фашистские подстилки!“

Старший лейтенант подумал и согласился. Масса фрицев и испанцев гуляют, будто на празднике, а не на войне! Послышался скрежет, и полетели ракеты. У немцев в глубине лесного массива земля и деревья поднялись на воздух. Не понять, где обломок, где тело!»[393].

«Следы» любовных романов между оккупантами и местными жителями можно найти во многих источниках. «Первого июня мы прибыли в Новгород и обосновались в Кремле. Мы приехали сюда, преимущественно чтобы отдохнуть после многих месяцев тяжелой повседневной работы, во время которой отдыхали на ходу. Здесь мы ждали новых указаний.

У нас появилось желание познакомиться с некоторыми селами, расположенными по берегу озера Ильмень. Особый интерес представляло Старое Ракомо, где несколько месяцев назад села на мель у вражеского берега советская лодка с экипажем.

В Старом Ракомо произошел любопытный случай. Несколько испанских солдат женились на русских девушках. Они говорили, что это все оформлено на законных основаниях.

Однажды мы познакомились с двумя молодыми русскими крестьянками. Одну называли Мария де ла О[394], а другую — Мария Магдалина. Мы думали, что наши солдаты через год могли бы разговаривать с этими женщинами на испанском языке. Но на самом же деле они знали только два испанских слова, хотя испанские солдаты в этих деревнях дислоцировались в течение долгой зимы»[395].

Для человека, долгое время находившегося непосредственно на линии фронта, даже поездка на несколько километров в тыл кажется подарком судьбы. Ведь там можно создать иллюзию мирной жизни: «На следующий день мы были приглашены в гости к капитану Рубио, начальнику связистов. Я был поражен тем, как он жил в доме, хозяева которого приняли его с большой осторожностью и почтительностью, так как он был военным комендантом района. Он накормил нас (меня сопровождал прапорщик) отличной едой, вместо воды мы пили молоко, которого не пробовали с тех пор, как покинули Испанию.

Капитан Рубио хотел устроить для офицеров саперной роты прощальный вечер с танцами. Для этого он послал своих эмиссаров в близлежащие деревни, чтобы пригласить молодых девушек в один из домов деревни. Танец был устроен в большой комнате со скамейками с трех сторон. У четвертой стены стоял граммофон с пластинками на русском и испанском языках. Когда пластинка заканчивалась, мы бродили по комнате, сидели на скамейках, обнимали девушек. По сигналу — стуку палки по полу — начинали танцевать с партнером (это был испанский обычай).

Танцы продолжались недолго, так как ночью возвращаться в Новгород небезопасно: в лесу были партизаны. Казалось невероятным, что всего в нескольких километрах от переднего края могли веселиться и забывать об опасности линии фронта»[396].

В испанских воспоминаниях немало страниц посвящено взаимоотношениям с мирным русским населением. В чем-то они наивны, а где-то весьма любопытны, как взгляд на себя со стороны: «С русским гражданским населением мы жили дружно. Считая нас хорошими людьми, они заботливо обслуживали нас. Они видели, что мы победили физически и морально. Постоянное напряжение в Отенском и Посаде оставило на нас свой след. Я мог бы представить много фактов наших добрых отношений с гражданским населением. А сейчас на память мне пришли ленинградские студенты медицинского института, которые лечили наших раненых»[397].

Безусловно, испанцы готовы себя представить только с лучшей стороны: «Помню крик женщины в Новой Мельнице, когда ее маленький сын сбежал на войну. Помню добровольную эвакуацию мирного населения вместе с нашими войсками. Помню, как приятно было прикасаться в танце на вечере, организованном Энрике, верным товарищем по оружию. Помню хор на двух языках…

Хорошие русские, бедные русские, вечная святая Россия. Мы хотели, чтобы здесь было все хорошо. Я желаю всем сердцем, чтобы отец Володи (мальчика из деревни Арефино. — Б. К.) и его мать, которая показывала нам карту осады Ленинграда, благополучно пережили превратности войны и вернулись к нормальной жизни со своей семьей. Может быть, Володя по-прежнему держит фонарик в руке и тоже вспоминает о нас, зная, что весь путь, который прошли испанские солдаты, был совершен только ради борьбы с коммунизмом»[398].

Испанская Голубая дивизия оказалась между двух культур — русской и немецкой. Эти культуры проявлялись, в частности, в песнях — немецкой «Лили Марлен» и русской «Катюше». Обе эти песни испанцы адаптировали под себя. Слова первой из них переводились следующим образом: «Когда я уезжал из Испании, моя любимая девушка плакала, провожая меня. Когда поезд тронулся, я сказал своему сердцу: „До свидания, Лили Марлен“. Я думаю о вас. Хотя расстояние между нами велико, я всегда помню ваше яркое солнце, и когда я получаю ваше письмо, мое сердце радуется. Оно думает только о вас, мечтает о вашей любви. Когда я вернусь в Испанию, мои цветы заполнят ваш балкон, и я буду так счастлив и скажу: „Моя любовь, Лили Марлен. Я люблю тебя“»[399].

«Катюша» на испанском называлась Primavera — «весна». Героиня этой песни была простой русской девушкой, которая жила на берегу печальной реки Волхов. Во время прогулки она увидела солдат из Голубой дивизии:

Она ангел, который идет,

Идет без отдыха

И поет грустные истории

О войне, которая не кончается.

Весна далеко от моей страны,

Далеко от моей любви,

Весна без цветов и без смеха,

Весна на военном Волхове….

И воды, которые текут в Ладогу,

Будут петь эту печальную песню,

Песню грустной любви и войны,

Песню грустной войны и любви.

Правда, испанским солдатам не до грусти. Они здесь воюют с большевиками. Дальше песня «Катюша-весна» звучала весьма воинственно:

Когда наступает пьяный враг,

Мы начинаем петь,

И наша песня сильнее, чем шрапнель,

Мы поем «Лицом к солнцу»[400].

«Сага al sol» — новая старая песня,

«Сага al sol» — лучшая песня,

«Сага al sol» призывает умереть в борьбе,

За тебя, моя Страна![401]

Путь испанских солдат в Россию проходил через территорию Германии, поэтому они хорошо знали историю песни «Лили Марлен». В их мемуарах есть упоминания о первой исполнительнице этого шлягера Второй мировой войны — Лале Андерсен и о «Солдатском радио Белграда», где эта песня звучала каждый день. Однако они не могли поверить в то, что «Катюша» является советской песней: «В течение первых нескольких недель на русском фронте опасно было петь о немецкой девушке Лили Марлен. В России была популярна песня о Катюше. Мы благодарны гражданскому населению и пленным, которые познакомили нас с этой песней. Ее пели задолго до Ленина и Сталина. Я мечтаю снова приехать в СССР, чтобы послушать эту замечательную музыку, полную веры и томления. Когда мы ее слушали, мы понимали, что она не имеет ничего общего с коммунистическим мусором. Несмотря на это, немцы запретили ее петь, не нам, конечно, а русскому населению. Когда мы громко пели эту песню, нам иногда казалось, что немцев она пугает»[402].

В рассуждениях Хуана Бланко о песне «Катюша» причудливо сплетаются антикоммунизм, восхищение русскими женщинами и искренняя вера в то, что участие испанцев в войне против Советского Союза было правильным и справедливым: «В России есть труднообъяснимое очарование — в ее земле, мужчинах, женщинах, в их удивительных обычаях. Это не мое открытие, многие наблюдатели скажут то же самое.

Мы не обольщались и понимали: все дерьмо — от коммунистической морали, но истинный дух этой страны, по крайней мере ее части, мы раскрыли и поняли, когда узнали „Катюшу“. Эта песня о любви связывала наше сочувствие к России с жгучей памятью о тех, кто ждал нас в нашей стране. „Катюша“ сразу вошла в нашу жизнь. Ее пели на русском языке и в русском исполнении. Истинный ее перевод такой:

„Расцветали яблони и груши, / Поплыли туманы над рекой. / Выходила на берег Катюша, / На высокий на берег крутой… / Выходила, песню заводила / Про степного сизого орла, / Про того, которого любила, / Про того, чьи письма берегла…“

Не хочу говорить о реальной Катюше. В России такие девушки были, но не все, конечно, потому что очень трудно было женщине удержаться в той окружающей среде и сохранить христианский и человеческий дух. Мы можем назвать избранными тех, кого коснулась, на счастье или несчастье, история любви. История, рассказанная в песне, оставила горячий след в нашей памяти.

Лили и Катюша — воплощение всех девушек, русских и немецких, которые напоминали нам таких далеких испанских Кармен»[403].

Испанцы любили также порассуждать о разнице между христианством и большевизмом, о роли церкви в жизни русского человека: «Первой задачей советских лидеров после их победы было полностью отменить все представления о Боге и религии, но их усилия были напрасны. Не были забыты и переходили из поколения в поколение старые доктрины веры.

Русские неохотно расстаются с иконами, которым молились их родители, дедушки и бабушки в то время, когда начался большой пожар атеизма. Прошло более 20 лет этой активной антирелигиозной пропаганды, но христианский идеал до сих пор живет. Растет число семей, у которых постоянно горит лампада перед образом Казанской Божьей Матери, преподобного Сергия или святого Николая, которыми они украшают свои жилища, а рядом с ними висит портрет Сталина или любого другого коммунистического „защитника“.

Поклонение флагу с серпом и молотом над Кремлем, борьба с религией, отсутствие духовности были главными ориентирами в воспитании молодежи.

Молодежи внушалось: ты должен быть сильным, чтобы бороться против всего мира. Ненависть, порожденная завистью к тому, кому в жизни больше повезло, была лейтмотивом пропаганды красных, а в христианской религии ненависть считается смертным грехом»[404].

Несмотря на подчеркнутую религиозность испанцев, никто их них христианские святыни не оберегал. Обе противоборствующие стороны активно использовали церкви в качестве оборонительных и наблюдательных сооружений. М. Сукневу врезался в память следующий эпизод: «Противник интенсивно обстреливал церковь на юру перед устьем ручья Бобров. Всю снесли снарядами. „Верующие“ католики расправлялись с православной церковкой, внутри которой вырыл себе блиндаж комроты 1-й. Я ему посоветовал сменить место КП: „Врежет `тяжелый` — могила готовая!“ Он не послушал и где-то спустя трое суток, в начале апреля, во время очередного обстрела нашей обороны тяжелым снарядом обрушило накат блиндажа и похоронило командира роты, двоих связистов и девушку-санинструктора! Разрывать не стали. Так они и по сей день покоятся в этой безвестной могиле…»[405].

В 1942 г. в Испанию стали возвращаться первые ветераны. Поступали жалобы на снисходительно-презрительное отношение немцев к испанцам, которые присоединились к ним и проливали вместе кровь как дружественная сторона. Пенсии, обещанные немцами вдовам и раненым, задерживались. Берлин обвинял в этом Мадрид, а Мадрид — Берлин. Хотя офицеры, казалось, были готовы продолжить воевать, отмечалось, что сержанты, и так немногочисленные, все больше проявляли нежелание оставаться в России. Не отставали от младших командиров и новобранцы, которые явно не хотели променять мирную после гражданской войны Испанию на Россию, находящуюся в состоянии войны. Даже у убежденных фалангистов, отправившихся в Россию добровольно летом 1941 г., произошли изменения во взглядах.

Некоторые товарищи Гиллермо Диаса дель Рио также отправились в обратный путь. «5 мая были демобилизованы лейтенант Гарридо, сержант и 18 солдат. С этой группы началось возвращение на родину первых добровольцев, хотя некоторые предпочли остаться. Различные группы демобилизованных сосредоточились в селах у озера Ильмень, чтобы потом идти к железнодорожной станции Новгорода. Уезжала элита, люди с военным опытом, которых трудно было заменить неопытной молодежью. Это могло временно подорвать эффективность дивизии»[406].

Описание проводов в его книге весьма романтично. Даже по прошествии многих лет он попытался всячески оправдать свое присутствие на Восточном фронте. «31 мая прощались с теми, кто уезжал в Испанию. В течение дня мы не успели соединить траншею с позицией „Палец“, поэтому пришлось ждать ночи, чтобы закончить нашу работу. Прощание проходило на небольшой поляне в лесу. Я поблагодарил их за отличную совместную работу, каждому пожал руку. Мы все были очень взволнованы.

Пришлось ждать ночи, чтобы проститься с каждым из саперов. С Новгородом связано много эмоциональных эпизодов моей жизни. Там погибли мои товарищи. Их подвиги навсегда останутся в моей памяти. Они пришли сюда, чтобы сражаться в России, потому что Испания дала им все необходимое, и даже жизнь. Они были героями и патриотами. Они принимали присягу под флагом Испании, и Испания никогда их не забудет»[407].

Позднее в Испании ветеранов Голубой дивизии было можно определить не только по особому сленгу, в котором присутствовало большое количество русских и немецких слов. Их выделяли и привычки, выработанные на фронте:

«Я (Гиллермо Диас дель Рио. — Б. К.) сопровождал лейтенанта Гарридо по дороге от берега Волхова до Новгорода на велосипеде на долгожданную демобилизацию.

Гарридо привык ходить, глядя себе под ноги, с опущенной головой, возможно, пытаясь обнаружить возможные мины на своем пути. Но встречающиеся нам патрули на дорогах настоятельно советовали смотреть не под ноги, а прямо вперед, а также и по сторонам, чтобы избежать неприятных сюрпризов при прохождении через населенные пункты, в которых могли скрываться партизаны»[408].

Генерал Карлос Асенсио Кабанильяс, ставший военным министром Испании в сентябре 1942 года, сделал вывод, что денежная компенсация для воюющих весьма невелика, а чины для искателей славы иссякли. При этом следует отметить, что хотя часть солдат и была завербована фалангой, но в ней был значительный процент безработных гражданских, которых больше привлекало реальное денежное вознаграждение, чем абстрактные идеалистические цели.

Асенсио посчитал, что временным сержантам должны быть присвоены постоянные звания, а призывники, проведшие в Голубой дивизии 6 месяцев, должны освобождаться от дальнейшей военной службы. Что касается фалангистов, они должны были сами решить, желают ли они продолжить службу, поскольку они уже доказали свою лояльность и любовь к Франко кровью. 26 марта началась погрузка первых военнослужащих, отправляющихся домой. Путь домой лежал через Ригу, Кенигсберг, Берлин[409]. Прощаясь со своим командиром Муньосом Грандесом, кто-то из демобилизованных стал кричать: «Мой генерал, веди нас сейчас на Гибралтар!»[410]

Наверное, этим солдатам тогда казалось, что возрождение их великой испанской империи только начинается. На одной из фотографий демобилизованных испанских солдат можно увидеть вагон, на котором висит огромный плакат: «Вчера Посад, завтра Гибралтар!»

Уже безоружные, но нагруженные сувенирами: крадеными иконами и резными посохами Wolchow-stock, столь популярными у немецких солдат, воевавших в «Волховских джунглях», — испанцы собрались «на дембель». Ничто не могло испортить им настроения. Они отправлялись домой. Была весна. Поля начали зеленеть. Стали пробиваться первые дикие цветы между бревнами на дорогах. Появились даже русские дети, казалось, впервые после декабря, когда они катались по замерзшей реке на коньках.

Красивая русская икона стала одним из важных элементов «джентльменского набора» демобилизующегося солдата. Но очень редко она приобреталась законным путем. «В одной из деревень на берегах озера Ильмень я (Гиллермо Диас дель Рио. — Б. К.) познакомился с хозяевами дома и временно у них остановился. Через переводчика хозяин попросил меня помочь вернуть ему икону, которая висела у него в главном (красном) углу дома и исчезла после того, как у него побывали испанские солдаты.

Мой приказ был короток и ясен. Если икона не обнаружится, те солдаты, которые бывали в этом доме, не вернутся с нашей экспедицией в Испанию. Конечно, кто-то из них хотел взять икону в качестве сувенира.

Возвращение иконы хозяину было незабываемым. Благодарностям его не было конца. Он все пытался поцеловать мне руку, привел в комнату всю семью. С большой торжественностью и молитвами икона была поставлена на свое место»[411].

Но далеко не всегда подобные истории заканчивались для хозяев столь оптимистично.

Рацион испанцев в это время стал несколько разнообразнее. Они вылавливали рыбу из озера Ильмень, предварительно бросив в воду гранату. Ночи стали коротки — с 22.00 до 4.00. Однако появился новый враг. Стало невозможно спать из-за многочисленных комаров. Испанцы даже сочинили песенку:

Ах, Комар, Комар, Комар!

Ты уже выпил половину моей крови.

Отправляйся-ка к другому,

Пусть даже и к брату моему родному![412]

Спастись от комаров было практически невозможно. «С весны в болотах формируются тучи комаров, которые сделали нашу жизнь невыносимой. Мы надевали сетки, которые защищали лицо и шею, но они вызывали раздражение. Открытым местом для нападения комаров оставались руки. Можно было посмотреть, как комар пьет кровь, а затем с наслаждением прихлопнуть его»[413].

Даже отправление естественных надобностей превратилось в неприятное приключение. «Сложно стало даже найти место для удовлетворения физических потребностей. Пока его ищешь, тебя преследует туча комаров. Впопыхах решаешь проблему и полураздетый, со спущенными штанами, опять убегаешь от кровожадных преследователей»[414].

В это время новая партия новобранцев готовилась к отправке в далекую Россию. Порядок для всех них существовал стандартный: медицинский осмотр, выдача обмундирования, снаряжения и оружия. У каждого батальона были лошади, автомобили и полевые кухни. Недостаток обмундирования, оружия, ускоренное обучение в Ауэрбахе весной 1942 г. напоминали ситуацию в Графенвере летом 1941-го. И отношение со стороны немецких властей и немецких обывателей были теми же: скептически-настороженными.

Представители вермахта жаловались на испанских новобранцев, которые, вместо того чтобы стоять в карауле, вооруженные и в полном боевом снаряжении сидели в деревенском баре. Там они наслаждались превосходным темным баварским пивом и демонстрировали интерес к местным девушкам, которым это нравилось далеко не всегда[415].

Как уже отмечалось, интерес к слабому полу был характерен для испанцев на всем протяжении их военного пути.

5 мая 1942 г. Муньосу Грандесу, который находился в Гри-горово в штабе Голубой дивизии, доложили о прибытии партии новобранцев. Это было время относительного затишья на фронте. В апреле и мае 1942 г. Голубая дивизия теряла убитыми и ранеными не более 700 человек в месяц. Для сравнения: во время зимних боев этот показатель приближался к 2000 человек[416].

Летом 1942 г. десятки тысяч советских солдат 2-й Ударной армии оказались в окружении под Мясным Бором. В их уничтожении приняли участие и испанские солдаты: несколько пехотных батальонов 263-го и 262-го полков. К этим боям они тщательно готовились. «Подготовка к наступлению была очень напряженной, особенно в вопросах выявления мин и взрывчатых веществ на минных полях; использовались минометы и танки. Наши саперы досконально изучили танк Т-34, знали все его характеристики и наиболее уязвимые места. Удивительно, что при такой бедности деревень и городов этот танк был совершенным»[417].

В течение семи дней, начиная с 21 июня, солдаты Голубой дивизии захватили в плен 5097 человек, 46 орудий и большое количество боеприпасов. Испанские потери составили 274 человека[418].

Подходило к концу время пребывания испанских солдат на берегах Волхова. Германское командование приняло решение о переброске их на более важный участок фронта — под Ленинград, в блокадное кольцо немецких войск вокруг города на Неве.

Голубая дивизия и блокада Ленинграда

Испанские фалангисты ждали того счастливого дня, когда они вместе с немецкими союзниками гордо пройдут по улицам Москвы, однако мечтам о триумфальном шествии по советской столице сбыться было не суждено. Но «добрый» немецкий союзник предложил им хорошую замену. Позднее об этом напишет генерал Эстебан-Инфантес: «В начале августа 1942 года „Голубая дивизия“ получила приказ о передислокации непосредственно на Ленинградский фронт, где должны были проходить осада и последующий успешный захват царской столицы. В тот момент у всех нас были иллюзии, что мы осуществим этот маневр, который объединит нас с финскими войсками»[419].

11 августа 1942 г. испанские солдаты погрузились в поезд. Они бранились, поскольку какое-то время им пришлось идти вдоль болота по жаркой пыльной дороге, над которой вились тучи комаров и одолевали их своими укусами. Солдаты кидали вещмешки в вагоны для скота, а также пытались разложить все свое снаряжение на открытых платформах. Измотанные, но воодушевленные перспективой очередного великого предприятия, они пели свою новую песню по дороге Новгород — Сусанино (Гатчинский район). При этом слова этого музыкального произведения явно отдавали черным юмором:

Мы покидаем Новгород,

Идем на Ленинград.

От комаров противных

Солдатик рад удрать.

Вдоль Волховского фронта

Товарищи лежат.

А тех, кто еще выжил,

Пристукнет Ленинград[420].

Так что, как говорится в русской пословице, «из огня да в полымя»…

Зона ответственности испанской дивизии была определена в ближайших пригородах Ленинграда: в Красногвардейске (Гатчине), Пушкине и Слуцке (Павловске). Немецкое командование так сформулировало задачу для своего союзника: «250-я дивизия должна выступить 7 сентября. Сектор Голубой дивизии — от Александровки до реки Ижоры. 263-й полк Виллальбо должен занять Пушкин в ночь с 5 на 6 сентября. 269-й полк Рубио и 262-й полк Саградо — Павловск и Аннолово к следующему вечеру»[421].

Война испанцев в России продолжалась. Их появление на данном участке фронта было вполне объяснимо: гитлеровцы стягивали новые силы для подготовки очередного штурма Ленинграда.

В пригороды Ленинграда Голубая дивизия прибыла пока еще со старым командующим. Поклонник Гитлера генерал Муньос Грандес будет заменен Франко более послушным генералом Эмилио Эстебаном-Инфантесом 13 декабря 1942 г. Немцы сильно подозревали последнего в проанглийских настроениях и поэтому относились к нему весьма настороженно[422]. Однако они ошибались: новый испанский командир оказался таким же верным союзником Германии, как и его предшественник. Эстебан-Инфантес был уверен, что если Муньос Грандес не прошел победным маршем по Красной площади, то он пройдет по Невскому проспекту: «Мы предполагали, что будем участвовать в наступлении на Неве, но были удивлены тем, что нам следует занять на данный момент лишь оборонительную позицию. Нам было обещано, что позже мы примем участие в наступлении, а пока мы должны обеспечить безопасность линии фронта Пулково — Колпино и сменить сильно измотанные немецкие подразделения, пополнение которых, несомненно, необходимо»[423].

Кардинальным образом менялась обстановка, в которой находились испанские солдаты. Взаимодействие с немцами стало более тесным (по сравнению с тем, что было на Волховском участке фронта), кроме того, на смену небольшим бедным новгородским деревням пришли пригороды бывшей имперской столицы. Первое впечатление стало самым запоминающимся. Пробираясь от Антропшино, генерал Муньос Грандес понял, что приближается к тому, что когда-то было имперской столицей огромной державы некогда могущественных Романовых. Здесь, в пригороде, вокруг летнего царского дворца русская аристократия построила усадьбы и дачи, окружив их прекрасными парками, которые ограждали их от дороги.

Проезжая по Кадетской улице, генерал заметил, что Гусарские казармы и Артиллерийские квартиры справа и слева сожжены. Повернув направо, он изумился величию дворца императрицы Екатерины II.

Огромное зелено-белое здание, увенчанное пятью золотыми куполами дворцовой церкви, располагалось в английском парке за прудом. Некогда ухоженные сады были украшены беседками, триумфальными арками, гротами, живописными мостиками и искусственными руинами. Теперь после года бомбежек остались только настоящие руины. Собор Святой Екатерины был разрушен. На фасаде Александровского дворца зияли провалы от снарядов. За Триумфальной аркой у Московских ворот, за Ленинградской троллейбусной станцией проходила линия фронта[424]. В воспоминаниях испанцев об их пребывании под Новгородом есть немало идиллических рассказов об их взаимоотношениях с мирным населением. Но у генерала Эстебан-Инфантеса есть весьма откровенная оговорка о том, что далеко не всегда его подчиненные разрешали жить в своих домах их законным хозяевам: «Поселения здесь более многочисленны, чем на Волхове, к тому же они меньше пострадали от войны. Таким образом, здесь, в Пушкине, и в других населенных пунктах достаточно хороших жилых помещений для наших солдат, и нам не нужно выгонять местных жителей из их домов. Все это значительно облегчает жизнь в новой зоне боевых действий»[425].

Испанские солдаты активно обживали и бывшие царские дворцы. Их использовали в том числе как складские помещения и конюшни. Командир дивизии так описывал эти первые дни нахождения под Ленинградом: «Но мы беспокоимся не только о размещении наших добровольцев. Важным делом для нас является также строительство конюшен, чтобы защитить лошадей от холода и от осколков гранат.

Однажды, когда на фронте было спокойно, мы позволили себе развлечение — прогулку по дорогам и полям. Мы также организовали танцы и показ немецких фильмов. Но эти развлечения редки, так как на фронте почти никогда не бывает затишья»[426].

Через оптические приборы испанские офицеры могли видеть Ленинград: «С нашего артиллерийского наблюдательного пункта недалеко от Пушкина легко отслеживать движение на улицах города благодаря 40-кратному увеличению телескопа. Наши ориентиры — это купола Петропавловского собора. Так что мы проводим много времени на этом наблюдательном пункте»[427].

Испанские офицеры всячески превозносили мужество своих солдат в условиях сильных холодов. И если под Новгородом (по их воспоминаниям) температура могла опускаться до -70 °C, то под Ленинградом было несколько теплее: «Мы хорошо переносим первые месяцы зимы 1943 года, так как нас защищает зимняя одежда. Число обморожений заметно уменьшается и составляет лишь 40 % от прошлого года.

Немецкий народ приложил много усилий, чтобы защитить своих бойцов от сурового климата. Приходят многочисленные посылки с зимней одеждой.

Кроме шерстяных вещей, плащей и шуб, походных ботинок, кожаных наколенников и меховых сапог не хватает антифриза для автомобилей, нагревательных печей, любых средств для герметизации помещений и соответствующих приспособлений для машин скорой помощи.

Наконец, мы нуждаемся в продовольствии, которое несложно сохранить в данных погодных условиях. Самой трудной работой считается поддержание чистоты стрелковых окопов в течение этого времени. Потолки необходимо укреплять, но не столько из-за обстрелов, сколько из-за снега и льда. Создание новых окопов в эти зимние месяцы практически невозможно. Но и с наступлением весны эта проблема не разрешится, потому что лед превратится в бурный поток воды и в одно мгновение затопит все дороги и пути. Потребуются месяцы нечеловеческой работы вплоть до апреля и даже в мае, чтобы сохранить все связи исправными»[428].

Испанские военнослужащие были вынуждены констатировать тот факт, что под Ленинградом Красная армия вооружена гораздо лучше, чем на Волховском участке фронта. Так, Эстебан-Инфантес признавал: «Существенная разница между Ленинградским и Волховским фронтами заключалась в качестве и количестве артиллерии. Южный подход к городу был хорошо укреплен. Испанцы находились между двумя укрепленными районами — Пулково и Колпино. Вокруг Пулково было 13 батарей, вокруг Колпино — 40. К этому можно прибавить дальнобойные орудия Балтийского флота и 30 железнодорожных батарей города.

У испанцев были винтовки и немного артиллерии, у русских — гаубицы и бомбометы. Солдаты Голубой дивизии вынуждены были беспомощно сидеть и смотреть, как советские поезда и грузовики приезжают и уезжают с заводов, производящих танки. Ни одно из испанских орудий не било так далеко.

Испанские батареи были надежно захвачены в вилку русскими артиллеристами. Чтобы избежать полного уничтожения, им пришлось рассеяться»[429].

Генерал Эстебан-Инфантес так описывал повседневную жизнь подчиненных ему солдат под Ленинградом: «Количество вражеских сил значительно. На той же самой широте, на которой расположена наша дивизия, русские сосредотачивают не менее трех дивизий. Постоянную угрозу представляют внезапное нападение советских войск и прорыв на танках. Стрелковые окопы расположены прямолинейно, но в целом образуют крайне запутанный лабиринт.

Не слишком далеко от нас расположены вражеские окопы, оснащенные различными пулеметами и гранатометами, которые ежедневно держат нас в напряжении. Частые перестрелки и многочисленные налеты артиллерии многими патрулями и разведывательными поисками стоят нам ежедневно до 20 павших в бою наших солдат»[430].

Но для рядового советского солдата все это было не так легко и оптимистично. Уже в начале XXI в. непосредственный участник боев под Ленинградом К. В. Виноградов вспоминал об этих днях: «Загорелые, откормленные контрактники-франкисты буквально засыпали минами и снарядами защитников города на Неве. Воевали они за деньги. Часто посылки из дому получали с фруктами, шоколадом, вином…

А патронов вообще не жалели: стреляли от зари до зари. А мы не могли им даже отвечать, так как у нас был каждый патрон на счету. Только наши снайперы немного их утихомиривали…»[431].

В этих условиях сотрудники советских органов государственной безопасности отмечали: «Что прояснилось в летних боях и в итоге всех действий нашей разведки: с весны идет переброска новых подкреплений в осаждающую Ленинград 18-ю немецкую армию. Уже в июле под стены города было переброшено восемь дивизий, а сейчас, в августе, подступило еще три или четыре гитлеровских дивизии. Все усиливается приток танковых и артиллерийских частей.

Некоторые крупные соединения (например, 250-я испанская „голубая“ дивизия) переброшены к Ленинграду (в данном случае на колпинский участок фронта) от Волхова после ликвидации немцами прорыва, совершенного 2-й Ударной армией. Другие тянутся из Франции. И, наконец, в последние дни появились части, освободившиеся у немцев после потери нами Севастополя»[432].

Теперь испанцы оказались в зоне досягаемости советской дальнобойной артиллерии, которая находилась в Ленинграде. Корреспондент ТАСС на Ленинградском фронте Павел Лукницкий встретил на передовой артиллерийских разведчиков, которые ему рассказали: «В этом году полк слал гитлеровцам снаряды из района Автова, а затем перешел сюда, на участок Колпина и Ижор.

Полк держит под огнем полукружие фронта гитлеровцев от устья притока Невы — реки Тосны у села Ивановского до лесов Красного Бора и далее к юго-западу, до Пушкина и Павловска.

Восточную часть этого полукружия по реке Тосне занимает фашистская полицейская дивизия СС; правее по фронту расположена 250-я испанская „голубая дивизия“, сменившая недавно 121-ю немецкую пехотную дивизию.

И немецкие, и испанские фашисты чувствуют себя неуверенно, боятся, поспешно строят оборонительные сооружения»[433].

Новый противник сразу же привлек внимание не только советских спецслужб, но и пропагандистов. Необходимо было понять специфику идеологического воздействия на испанских солдат-добровольцев. К этому привлекали самых известных писателей Ленинграда. Лукницкий отметил в своем дневнике: «Вишневский, Тихонов, Инбер, Прокофьев, Лихарев, Авраменко, Дымшиц, Рывина, Азаров, Вишневецкая, Левоневский и кто-то еще… Все мы, шестнадцать человек, собрались по приглашению начальника 7-го отдела подполковника Подкаминера, чтобы послушать доклад о войсках противника, осаждающих Ленинград, — о немцах, испанцах, голландцах, норвежцах, финнах; о дислокации их частей, об их настроениях и взаимоотношениях.

Доклад Подкаминера был основан на показаниях пленных и перебежчиков, а также на некоторых добытых нашей разведкой документах…»[434].

По воспоминаниям испанских солдат, на них сразу же обрушилась вся мощь советской пропагандистской машины: «К 13 сентября русские узнали, что 121-ю дивизию сменила 250-я. В то воскресенье громкоговорители советской пропаганды переключились с немецкого „Heimat deine Sterne“[435] на вальс Ramona. Обращался к ним дезертир из 7-й роты 262-го полка»[436].

Поставить перед собой цель легко, гораздо тяжелее достичь ее на практике. Понятно, что еще с 1941 г. все люди, владевшие немецким языком, были взяты советскими политическими и разведывательными органами на особый учет. С владением другими языками, тем же испанским, было гораздо сложнее. Одним из тех, кто стал «воздействовать словом» на испанских солдат, стал бывший ленинградский инженер Константин Виноградов. Это произошло следующим образом: «Однажды Виноградова вызвали в особый отдел дивизии.

— А как вы смотрите на то, если мы предложим вам стать рупористом по агитации и разложению противника на испанском языке? А овладеть им мы вам поможем. В Ленинграде вы достанете учебник, словари, разговорники. Пленные испанцы помогут в фонетике. Идет?»[437].

После недолгого раздумья Виноградов согласился. Главным аргументом «за» стало следующее: «Как-никак освобождался от ночного бдения и восстановления поврежденных обстрелом окопов. Представилась возможность бывать в городе, где, может быть, удастся узнать, куда эвакуирована жена с детьми».

Начинающий пропагандист приступил к своей работе: «И я начал „разлагать“ противника:

— Испанские солдаты! — читал я по бумажке. — Зачем вы пришли убивать нас? Ведь мы защищаем свой город от фашистов, как недавно, пять лет назад, вы защищали свой Мадрид, а мы, русские, помогали вам делать это. Ленинградцы брали сюда ваших сирот, воспитали их, дали образование…

Но, видать, в моем произношении эти слова плохо доходили до них. Сначала они просто смеялись, а потом открыли по нам яростный огонь.

Но на следующую ночь, основательно вызубрив текст, я снова кричал:

— Солдаты-испанцы! Зачем вы здесь? Вас ждут дома матери, жены, братья, сестры, невесты. Недавно под Красным Бором вы поставили своим павшим товарищам 1500 березовых крестов. Берез у нас много, хватит на кресты для всей вашей дивизии. Проситесь в Испанию, пока не поздно!»[438].

Работа пропагандиста оказалась весьма опасной: «В ответ — опять шквал мин и ливень пуль. В трубе появились пробоины, одного из моих связных ранило. Но мы изо дня в день целый месяц вели такие передачи. Командиры взводов стали гонять нас из траншей, так как из-за нас они стали подвергаться лишним обстрелам. Мы перебегали на новое место и снова продолжали свое дело»[439].

Опыт пропагандистского воздействия на противника приходил с потом и кровью. И постепенно его качество стало возрастать: «Наши передачи совершенствовались. В помощь нам прислали испанца-перебежчика, который стал перед очередным выходом „в эфир“ тренировать нас. Результат не замедлил последовать: к нам стали прислушиваться.

На передовой стало полегче. Прекратились изнурительные обстрелы. А если и вели по нам огонь, то неприцельный.

Уже не стреляли по дыму из землянок и по ротным кухням. Число убитых в траншее резко снизилось (до 10–12 человек в месяц). И уже не гоняли нас взводные, как прежде, а добродушно здоровались: „Молодец, эспаньол! Давай-давай агитируй!“»[440].

Усовершенствовалась и техника: «В помощь нам приехала звукопередвижка, но работала недолго из-за минометных обстрелов. На нашем участке несколько групп испанцев добровольно сдались в плен после того, как союзники высадились в Италии летом 1943 года, а немцев разгромили под Курском.

Пошли слухи, что ненадежную „Голубую дивизию“ немцы хотят заменить своими частями и начнут здесь наступать»[441].

По прошествии лет у Виноградова не осталось к союзникам нацистской Германии ненависти — скорее наоборот, какая-то жалость: «А вообще-то испанцы в целом произвели на меня неплохое впечатление. Непоседливые, говорливые, радушные. Правда, в бою они вели себя не слишком храбро. Но ведь они легковерны, приехали воевать в Россию за обещанное им вознаграждение»[442].

Осознание ненужности подобных жертв приходило в голову и руководству Голубой дивизии. Ленинград ожесточенно сопротивлялся, а вместо обещанной славы и побед испанцы несли тяжелые потери. Одним из символов смерти стал для них дворец в Павловске: «Интуиция Муньоса Грандеса не подвела. Авторитета перед Ленинградом он не заслужил. Славы не было, кругом была смерть. Три дивизионных кладбища перед полукруглым дворцом Павла I в Павловске продолжали заполняться. Начавшиеся осенние дожди, серое небо, мокрые падающие листья делали похороны еще печальнее. Траншеи превратились в болото, колеса гаубиц вязли, дороги развезло. Вновь пришла rasputitsa»[443].

На солдат противника можно взглянуть с нескольких сторон. По другую линию фронта, в оккупированных Пушкине и Павловске, местное население внимательно присматривалось к новым иноземным пришельцам. В дневнике русской коллаборационистки Лидии Осиповой, которая 25 мая 1942 года перебралась со своим мужем на постоянное жительство из Пушкина в Павловск, 22 июня этого же года появляется следующая запись: «Идут разговоры, что к нам скоро придут испанцы. Знаменитая „Голубая дивизия“. Посмотрим потомков гордых хидальго»[444].

Местным жителям сразу же бросилось в глаза, что, выстраивая свои отношения с населением оккупированной территории, испанцы шли с ним на более тесный контакт, чем немцы. Лидия Осипова, работавшая в 1942 г. в прачечной Голубой дивизии, в своем дневнике так отзывалась о своих новых знакомых: «Испанцы разрушили все наши представления о них как о народе гордом, красивом, благородном и прочее. Никаких опер. Маленькие, вертлявые, как обезьяны, грязные и воровливые, как цыгане. Но очень добродушны, добры и искренни. Все немецкие „кралечки“ немедленно перекинулись от немцев к испанцам. И испанцы тоже проявляют большую нежность и привязанность к русским девушкам. Между ними и немцами ненависть, которая теперь еще подогревается соперничеством у женщин»[445].

Хотя в послевоенных воспоминаниях испанские ветераны часто писали о том, что на Восточном фронте они жили впроголодь, местным жителям так не казалось: «Испанцы получают целых два пайка. Один от немецкой армии, другой — от своего правительства, и раздают излишки населению. Население немедленно оценило все испанское добродушие и немедленно привязалось к испанцам так, как никогда не могло бы привязаться к немцам. Особенно детишки. Если едет на подводе немец, то никогда вы не увидите на ней детей. Если едет испанец, то его не видно за детьми. И все эти Хозе и Пепе ходят по улицам, обвешенные детьми»[446].

Ко времени появления под Ленинградом Голубой дивизии Пушкин и Павловск уже целый год находились в оккупации. В этих городах вполне сформировалась немецкая военная инфраструктура. Но испанцы захотели многое сделать по-своему: «Мой (Лидии Осиповой. — Б. К.) банно-прачечный капитан глуп и претенциозен. Но, кажется, добрый человек. Прачечная построена испанским полком не потому, что она необходима ему. Можно было бы свободно обойтись и теми, которые уже имеются у немцев.

А построена затем, чтобы утереть нос немцам, заявившим, что все ресурсы исчерпаны и никакой прачечной построить невозможно. Вот и построили»[447].

Общая характеристика испанских солдат и офицеров, которую дает Лидия Осипова, не то что очень негативная, но весьма нелицеприятная: «Солдаты и сержанты — все мальчишки, начиная с 17-летнего возраста. Капитану 27 лет. Повар команды — тореадор. Самый настоящий живой тореадор. Но абсолютно не похож на оперного тореадора. Маленький, верткий, как обезьяна, и по поведению, и по психологии настоящий ребенок. Да и лет-то ему всего девятнадцать. По виду же ему можно дать не больше четырнадцати, зовут Маноло. Мой сержант, т. е. мое прямое и непосредственное начальство, — Хозе, 20 лет. Жулик сверхъестественный. Воришка и бабник. И все сержанты такие. Прачкам невозможно работать от толкотни в прачечной…

А капитана они боятся. Он, совершенно не стесняясь, бьет их по физиономиям. И вообще, мордобой в испанской армии — дело самое обычное. Офицеры бьют сержантов и солдат, сержанты только солдат, а солдаты бьют всех, кого могут. Вот тебе и потомки гордых кабальеро»[448].

Нетрудно догадаться, почему многие жители оккупированных городов и деревень России так хорошо запомнили испанских солдат. Слишком сильно в своем поведении они отличались как от немцев, так и от других союзников гитлеровцев: «Паек у нас сытный, но когда его приносят, то он до обеденного перерыва лежит в команде на столе. И эти хулиганы непременно норовят что-нибудь стянуть, проходя. Не потому, что голодны, и не из корысти, просто из озорства. Но они такие добродушные, и такие ребячливые, что население им все прощает. Например, они приходят к вам в гости непременно с подарками. Но принимать эти подарки нужно всегда осторожно, потому что нет никакой гарантии, что они не сперли их у ваших соседей. Недавно жена городского головы была в отчаянии. Ей кто-то привез из тыла флакончик духов. Надо знать, что это значит в наших условиях, когда и мыла нет. И вот к ним пришли в гости какие-то испанцы, и не успела она оглянуться, как духи исчезли. А через несколько дней выяснилось, что эти духи подарены какой-то девушке. Причем эта девушка уверяет, что солдата, подарившего духи, она видела в первый раз в жизни. И это вполне понятно при широте испанских натур»[449].

В воспоминаниях Лидии Осиповой можно найти большое количество зарисовок о поведении испанцев в оккупированном Павловске. Они касаются самых разных сторон жизни: их отношений к женщинам, причин, побудивших отправиться на Восточный фронт, отношений с немцами, странностей и причуд: «У испанцев женщины делятся на паненок, синьор и сеньорит. К первым можно приставать. И вообще это специфическое наименование проституток. Ко вторым относятся с настоящим уважением и почтением. Но пробуют на звание паненки каждую женщину и, если получают отпор, почтительно целуют руку и уже своему почтению никогда не изменяют»[450].

Еще о женщинах: «Немцу ничего не стоит ударить женщину.

Испанцы — страсть, наскок и подлинное уважение к женщине. Они очень легко и просто могут из ревности зарезать свою подругу, но никогда не ударят»[451].

Об испанских привязанностях: «1.10.1942. Сегодня испанцы хоронили девушку, убитую снарядом. Гроб несли на руках, и все рыдали. Ограбили всю оранжерею, которую развели немцы. Говорят, что при этом не обошлось без потасовки. Называют по одному убитому с каждой стороны. Этих уже будут хоронить без цветов. Многие из них ходят в нашу церковь и стоят там, как им подобает. Молятся они много и охотно. У каждого на шее есть иконки и ладанки»[452]. Сравнение немцев и испанцев:

«1. Немцы тихи и спокойны. Испанцы шумливы и беспокойны, как молодые щенки.

2. Немцы подчиняются беспрекословно всякому приказу, каков бы он ни был. Испанцы всегда норовят приказа не выполнить, каков бы он ни был. Немцам „ферботен“[453] обижать испанцев как гостей. И они внешне к ним относятся доброжелательно, хотя страстно их ненавидят. Испанцы же режут немцев каждую субботу по ночам, после того как напьются своего еженедельного пайкового вина. Иногда и днем в трезвом виде бьют немцев смертным боем. Немцы только защищаются.

3. Немцы чрезвычайно бережливы с обмундированием и продуктами. Белье носят латаное-перелатаное. Аккуратненько штопают себе сами носки и прочее. Ни одна крошка продуктов у них не пропадает даром. Испанцы, получив совершенно новое шелковое белье, берут ножницы и превращают кальсоны в трусики»[454].

А вот сравнительный анализ поведения противников Красной Армии в бою: «Немцы храбры постольку, поскольку им приказано фюрером быть храбрыми. Ни на капельку больше. Испанцы совершенно не знают чувства самосохранения. Выбивают у них свыше 50 % состава какой-либо части — остальные 50 % продолжают с песнями идти в бой. Это мы наблюдали собственными глазами. Немцы, согласно приказу, при первом же снаряде лезут в бункер и сидят в нем до конца стрельбы. У испанцев из нашей части погибло 14 человек оттого, что они не только не прятались от обстрела, но непременно мчались туда, где ложатся снаряды, чтобы увидеть, куда и как они попадают. Обычно второй или третий снаряд их накрывал»[455].

Определенную доброту к мирному русскому населению (то, что им от испанцев иногда перепадало что-то из еды) Осипова в том числе объясняет и дикой безалаберностью солдат Голубой дивизии: «Испанцы ездят за 35 километров от Павловска за продуктами каждую неделю. И все знают, что они получили на эту неделю. Если это лимоны, то выхлопная труба у грузовика заткнута лимоном, и лимоны торчат на всех возможных и невозможных местах.

Если яблоки — то же происходит и с яблоками и всем прочим»[456].

К «идейному антибольшевизму» испанских солдат Осипова относится крайне скептически. Вернее, она считает, что этого у них вообще нет: «Испанцев пропаганда совершенно не интересует. Это дело немцев, по их мнению, а они только гости. И им совершенно наплевать на все русские и нерусские дела в мире. И на всю политику. Это просто наемники, которые решили подработать денег на войне. Как в Средние века. Только теперь стараются заработать на автомобиль, а тогда на лошадь и на хорошую землю. Мой портной Маноло так и считает: как только будет довольно на покупку автомобиля — он едет домой и женится на своей Пепите. Вот и вся их политика»[457].

А вот ее зарисовки испанского безрассудства: «3.12.1942. Испанцы неподражаемы. Сегодня один из них, катаясь на финках, провалился под лед Славянки. Утонуть в ней невозможно, но промок он до нитки. Он и не подумал пойти переодеться, а продолжал кататься как ни в чем не бывало. На финках обычно все здравомыслящие люди катаются вдвоем, и тогда один сидит в кресле, а другой правит, стоя на полозьях. Для этого они и устроены. Но испанцы становятся на сиденье и так катятся с горы в реку. Орут они при этом так, как будто бы пришел их последний час.

Испанцы доставили мне огромное удовольствие и злорадство. Все в доме сидят без света. Испанские часовые на электростанции пекли ночью картошку и мимоходом сожгли станцию»[458].

При оценке достоверности того или иного источника необходимо учитывать условия его появления и степень предвзятости автора. Лидия Осипова — человек, безусловно, настроенный крайне антисоветски. Абсолютным злом она считает не нацистскую Германию, а сталинский Советский Союз. Первые выдержки из своего дневника она опубликовала уже в эмиграции. Но подобные характеристики испанцев встречаются и в материалах, собранных в Советском Союзе. Так, в Государственном музее-заповеднике «Павловск» хранятся материалы, подготовленные еще в 60–70-х гг. XX в., в частности машинописная брошюра Н. С. Садовской «Павловск в период Великой Отечественной войны». В ней, в частности, утверждается следующее: «В 1943 году в Павловске стояли части испанской Голубой дивизии (улица Красного курсанта)…

Испанцы, по свидетельствам очевидцев, лояльно относились к местному населению, а детей часто кормили в знак благодарности за спасение испанских детей в 1936–1938 годах»[459].

Более беспощадны в своих характеристиках испанских солдат акты ЧГК. Понятно, что в первые месяцы освобождения после оккупации иначе быть не могло: «В Пушкине, кроме немцев, одно время размещались австрийские части, а осенью 1942 года их сменила испанская „Голубая дивизия“. Были тут финны, бельгийцы и другие любители „пера и топора“. Все они отличались коварством и жестокостью в сочетании с европейской деликатностью. Немцы свысока смотрели на своих союзников, не доверяли им. Нередко между ними возникали конфликты, особенно из-за женщин и при дележе добычи — трофеев.

Мягче и доброжелательней относились к местному населению испанцы. Они иногда задабривали местное население, угощая детей сладостями, помогали тем, кто на них работал. Но и они, подчиняясь требованиям немецкого командования, проводили экзекуционные меры. Бандиты из испанской „Голубой дивизии“ на глазах у сотен людей на Октябрьском бульваре повесили 7 военнопленных и 20 дней не разрешали снимать трупы. Со зловеще спокойными лицами палачи фотографировались возле казненных. Зверства совершались по прямому приказу немецкого командования и фашистского генерала Муньоса Трантеса (так в тексте. — Б. К.). Этот палач, на грудь которого Гитлер повесил Железный крест, был соучастником военных преступлений „Голубой дивизии“»[460].

В советских документах особо подчеркивались любвеобильность и вороватость испанских солдат: «С осени 1942 года оккупацию Пушкина и Павловска осуществляла испанская „Голубая дивизия“…

И при них продолжались разрушение и грабеж жилых домов, уничтожение памятников истории и культуры. Все, что оставалось во дворцах и парковых павильонах, было разграблено, парки превратились в места лесозаготовок и кладбища немецких и испанских солдат и офицеров. С приходом новых частей режим нисколько не изменился. Для девушек и молодых женщин по приказу командования были созданы „испанские дома“, якобы для обслуживания офицеров. В издевательствах над девушками испанцы мало чем отличались от эсэсовцев. Только за недостаточно вычищенные сапоги девушек остригали наголо или избивали кнутами, иногда до смерти»[461].

Интересно посмотреть на русское население глазами не просто рядовых испанских солдат, а их командира. В книге Эстебана-Инфантеса «Голубая дивизия» есть отдельная глава «Русский народ». Следует отметить, что он увидел Россию и русских тогда, когда война уже шла больше года — осенью 1942 г. Итак, слово испанскому генералу: «Подготовка к войне в зимний период началась в октябре. Одной из важнейших задач стала заготовка дров, которых необходимо огромное количество, что требует подготовки специальных групп рабочих. Сюда, прежде всего, будут относиться пленники и перебежчики, число которых растет изо дня в день.

Особенностью этого фронта является то, что здесь много русских добровольцев. Таким образом, мы часто встречаем их за работой не только при заготовке дров и в сельском хозяйстве, но также в качестве служащих в армейских комендатурах»[462].

Здесь, как и зимой 1941 г., военнопленные и «перебежчики» используются испанцами и немцами в первую очередь на тяжелых физических работах.

Специфика поведения испанских солдат, включая их тягу к воровству, находит у их командира соответствующее объяснение и даже одобрение. «Всегда, когда мы переходим на новый участок фронта, видна следующая картина: сначала русские мирные жители относятся к нам отчужденно, позже это отношение меняется, появляется взаимное доверие и понимание друг друга.

Но все же, если мы дольше остаемся на месте и появляются время и возможность, тогда отношения улучшаются изо дня в день.

Один и тот же солдат, который днем ранее взял подушку (или какую другую вещь) из дома без разрешения, на следующий день делит свой хлебный паек с детьми этого дома или наблюдает у кровати за больным крестьянином. В другом случае все, что он хочет взять, оплачивает марками или рублями. И русский человек с хорошим и дружественным характером умеет ценить эту широту испанской натуры»[463].

Эстебан-Инфантес, как «истинный европеец», прожив несколько месяцев в России, пытается представить себя почти знатоком русской души. Утверждать, что знаешь русскую душу, в принципе достаточно самонадеянно. Но доказано, что в моменты замешательства и опасности знакомство происходит быстрее, чем в спокойное время. Необходимость взаимопомощи между оккупантами и жителями и ежедневное сосуществование с рабочими, добровольцами и пленниками помогают установить контакт с людьми на оккупированной территории. Это облегчает понимание их мыслей и поведения в различных жизненных ситуациях.

Из испанских воспоминаний можно понять, что зачастую мирное население воспринимало их просто как меньшее зло, чтобы было легче перенести опасности и тяготы оккупации.

«Время укрепляет эти доверительные отношения. Доходит до того, что наши молодые люди гуляют по переулкам с девушками деревни, держась за руки.

Вскоре местные женщины предлагают свои услуги по шитью, готовке и уборке в каждом доме, где живут испанцы. Все это делается для того, чтобы легче перенести всю опасность и все горе в оккупированной стране.

По приказу верховного командующего мы должны на наших фронтовых машинах забрать с собой русских, которые до сих пор служили в наших подразделениях. И священник из Антропшино (к нему мы еще вернемся. — Б. К.) передаст покидающему его дом командиру испанской дивизии письмо, в котором он как священнослужитель православной церкви благодарит всех испанцев за человечность, проявленную ко всему русскому населению на данной территории!»

Кто только не писал о русском человеке и его характере! Немцы, французы, англичане, американцы… Испанский генерал здесь совсем не одинок: «Русский человек скромен и несет в себе чувство смирения и страдания. Он спокоен во время выполнения дневной работы, всегда трудолюбив, в большинстве случаев не придерживается установленного плана.

Русский крестьянин работает на поле долгие 10 часов, а если он возделывает землю, рабочее время заметно увеличивается.

Русская женщина, как и все другие члены семьи, много работает в поле или заботится о семье в качестве домашней хозяйки (выполняет всю эту работу).

Мужчины и женщины в промышленных районах России одинаково трудятся на фабриках и предприятиях»[464].

В газете Голубой дивизии «Hoja de Сатрапа» встречается немало упоминаний о русской бане и об испанских солдатах, впервые побывавших там. Поэтому неудивительно, что Эстебан-Инфантес не смог обойти ее вниманием, так же как и другой русский символ: «Субботы — официально установленные „банные дни“. После окончания работ люди торопятся в бани, которые делятся на мужские и женские. Люди посещают их по собственному желанию.

Только после этой процедуры у русских начинается веселье.

Хороший глоток водки для большинства русских — обязательное требование. Этим крепким, однако безвкусным напитком они доводят себя до полностью бессознательного состояния и тогда валяются часами в углу своего дома.

Водка — универсальное средство, ее можно использовать и для закаливания тела, и чтобы противостоять холоду, и чтобы забыть о заботах и болезнях, и, наконец, чтобы успокоить свою фантазию и уснуть глубоким сном. Водка аналогична опиуму для русского народа.

Но крайне необходимо знать свою дозу, чтобы после этого не страдала рабочая сила».

Несколько наивно звучат рассуждения о русской культуре и музыке. Понятно, что в ленинградских деревнях и в прифронтовой зоне было не так легко найти людей с консерваторским образованием.

«Все игры русских выглядят по-детски. В редких случаях они любят играть в карты. Свободное время русские посвящают танцам, прогулкам, народной музыке, беседам или литературным вечерам в кругу соседей.

Литература и музыка — когда-то наивысшие культурные ценности русских — если и присутствуют в их жизни, то только в воспоминаниях. Современный народ предпочитает граммофон и пластинки с танцевальной музыкой как наивысшую потребность „маленьких людей“»[465].

Конечно, воюющий против СССР генерал настроен явно антисоветски. Однако в его рассуждениях о том, что Красная армия повинна «в разрушении и беспорядке» пригородных дворцов Ленинграда, есть что-то ханжески-гнусное: «В музеях хранится все, что пережило революции. Русские особенно чтят память преследуемых при царской власти деятелей искусства, в честь которых названы города. Типичный пример: бывшее Царское Село сегодня называется город Пушкин. Там находится дворец Екатерины II (сохранен Советами в качестве музея). Но он очень плохо обставлен и находится в полном беспорядке.

Советские пушки в условиях войны безжалостно разрушили этот роскошный дворец, хотя вряд ли что-то похожее на него можно найти во всей Европе.

Советские люди на самом деле не создали ничего особенного в архитектуре и живописи. Мы видели однотипные гигантские бетонные дома современности — отрицание любого искусства.

Такие чисто личные наблюдения, разумеется, не могут дать полного представления о характере русского народа, в других областях и при других обстоятельствах могут сложиться другие впечатления. Но все же, я думаю, я приобрел достаточно опыта и могу утверждать, что современная русская культура находится на низком уровне и что в некоторых областях наблюдается еще больший спад».

Свои воспоминания Эстебан-Инфантес опубликовал в 1958 г. Память о Второй мировой войне была еще жива, но в то время уже шла другая война — холодная. И на самом деле от проигравшей стороны иногда звучали заявления реваншистского толка. Утверждения советских пропагандистов отнюдь не были голословными. И книга испанского генерала могла быть использована в качестве учебного пособия для возможных будущих завоевателей.

«В СССР наблюдается промышленный прогресс, но на самом деле советская техника на данный момент обязана своим успехам помощи многих немцев, которые с 1945 года в качестве военнопленных работают на важных русских фабриках и заводах.

Европа и Россия имеют различные взгляды на жизнь, слишком непохожи у них культура и люди. Одно из главных различий между Западом и Россией, большая часть которой расположена в восточной части континента, в том, что история России — это история человеческого универсализма, а в Европе сформировался индивидуализм. Вторжение и правление татар в XIII веке с востока и шведов, французов и немцев с запада способствовали возникновению в России крепостного права. Этот крестьянский дух породил большевизм, который будет продолжаться до тех пор, пока не возродится понимание русской души и не будет снова найдена гармония, которой они владели когда-то под политическим порядком торговых республик Пскова и Новгорода. Только тогда Россия восстановит свою мессианскую культуру и сможет оказывать реальное влияние на Запад.

В настоящее время русский народ живет в замешательстве от потрясшего мир развития. И его нынешнее поведение и сама жизнь непостижимы, если учитывать всю его историю»[466].

Здесь было бы интересным и полезным сравнить патетически-философские рассуждения испанского генерала с воспоминаниями маленького русского мальчика Виктора Лазарева, который жил тогда в деревне под Коммунаром: «В августе 1942 г. с южной стороны нашей деревни, под вечер, появились конные повозки, на которых сидели вооруженные солдаты. Вместо формы у многих были надеты спортивные шаровары, шапочки барских времен крепостного права, в руках гитары либо губная гармошка. Наша соседка воскликнула: „Цыгане идут“. Но это были солдаты голубой испанской дивизии, которые пришли на смену немецким частям.

В наш дом поселились солдаты строительной роты. Рано утром, позавтракав, они направлялись на строительство военной дороги, по которой должны были подвозиться боеприпасы и продукты питания к линии фронта. Вернувшись вечером, после ужина, они шумно отдыхали»[467].

Под Новгородом и под Ленинградом испанцы вели себя практически одинаково. Они любили девушек, активно воровали чужие вещи и с удовольствием уплетали свежеприготовленных кошек. Разве что с последним произошла определенная метаморфоза: если раньше они ели Мурзиков и Васек от голода, то теперь это стало некой отличительной чертой настоящего солдата-мачо. «Так вот, от любви к женщинам рождались дети. У нас и сейчас живут дети тех времен, уже взрослые дяди и тети. Помню, мы с приятелем зашли в его дом, отворили дверь и увидели: на полу его мать занимается любовью с испанцем.

По поводу их любви к кражам. Однажды зашел к нам солдат-испанец и украл будильник, а бабушка заметила и стала кричать. Солдат запустил в нее будильником, так ценой бабушкиной шишки на лбу будильник остался в доме. Но крали они в основном иконы, хотя могли и просто их отбирать. Очевидно, это было их хобби.

А насчет увлечения молодыми кошками, то солдаты откармливали и резали их как кроликов. Причем, угощая свою девушку таким рагу, они спрашивали: „Ну как, вкусно?“ После чего показывали кошачью шкурку. Представляете последствие такого угощения?»[468].

Транспортом для подвоза к передовой служила у испанцев конная тяга, телега-фургон, запряженная двумя лошадьми. Чтобы лошади не убегали от артобстрелов, солдаты брали русских ребятишек с собою, чтобы те присматривали за их конями. За эту услугу испанцы давали русским мальчишкам хлеб и конфеты-леденцы, завернутые в трубочку.

Это были дети войны. Смерть ходила постоянно рядом. Виктор Лазарев вспоминал: «Иногда попадали под бомбежку или артобстрел. Но мы уже привыкли и по звуку летящего снаряда определяли, где он разорвется, близко или далеко от нас»[469].

Бои под Красным Бором запомнились В. Лазареву как явное поражение «нейтральных союзников» вермахта. Хотя, зная о тяжести схваток, которые проходили там зимой 1942/1943 г., нарисованная его воспоминаниями картина кажется излишне комической. «Вояки из испанцев были неважные. Помню, как однажды под Красным Бором (возле Тосно) им крепко всыпали наши. После чего уцелевшие испанцы, придя в наш дом, на вопрос бабушки, как идут дела на фронте, с некоторой обидой отвечали: „Мы вашим солдатам хлеб бросаем в траншеи. А они нам гранаты“. При этом он был в нижнем белье, прикрытом шинелью (так быстро он убегал), но с губной гармошкой».

Русские, оставившие свои воспоминания о Голубой дивизии, неизменно подчеркивали, что, несмотря на заявления нацистской пропаганды «о нерушимом союзе народов новой Европы в борьбе против жидо-большевизма», отношения испанцев с немецкими солдатами особой идиллией не отличались. «С немецкими военнослужащими у них был неприкрытый антагонизм. Немцы с презрением относились к внешнему виду испанских солдат, а те отвечали им взаимностью».

Испанцы всячески пытаются преуменьшить, а советская сторона — преувеличить успех советского артиллерийского налета на испанский штаб. В любом случае все стороны признают сам этот факт. «В 1942 г. во дворце графини Самойловой (сейчас это поселок Динамо) разместился объединенный немецко-испанский штаб. Для хозяйственного обслуживания привлекались русские пленные: для заготовки дров, ремонта обуви и т. и., а также для работы на кухне. Там работали две девушки из Новгорода, по слухам, разведчицы, с рацией. Во время одного крупного сборища офицеров девушки по рации сообщили об этом нашим, которые открыли артиллерийский огонь, и много вражеских офицеров погибло под обломками обрушившегося здания»[470]. На самом деле это произойдет летом 1943 г. Но об этом будет рассказано далее.

Виктор Лазарев не осуждает своих землячек за связь с оккупантами. «Некоторые женщины гуляли и с немецкими, и с испанскими солдатами. И не только по собственному желанию, а больше по причине подкормить своих детей да стариков, спасая их от голодной смерти»[471].

И здесь хотелось бы напомнить о священнике из Антропшино, который писал генералу Эстебану-Инфантесу благодарственное письмо за безукоризненное поведение подчиненных ему солдат. Судя по всему, в этой истории во взаимоотношениях служителей культа и испанских кабальеро не все было исключительно благостно. «С осени 1941 г. по благословению епископа Нарвского Павла богослужение проходило в частном доме в деревне Антропшино. С апреля 1943 г. возобновилось богослужение в церкви святой Екатерины.

Дьяконом церкви на этот период был отец Константин (Травин). Впоследствии, после войны, он долгие годы служил в церкви Святой Екатерины (поселок Динамо) в духовном звании протоиерей и похоронен там же.

Так вот, угораздило ему и одному испанскому солдату влюбиться в одну и ту же женщину по имени Анна. Их дуэль за честь дамы состоялась возле дома возлюбленной, у большой навозной кучи. Дело было летом, после дождя. Дьяк Константин был в черной сутане, с большим массивным серебряным крестом на шее. Молодой испанец был в спортивной форме. Вначале они боролись, затем начали драться кулаками. Испанец изловчился и нанес удар отцу в подбородок. Ноги дьякона сверкнули в воздухе, и он приземлился в навозной куче. Все наблюдавшие за происходящим грохнулись от смеха. Дьяк с головы до ног весь был покрыт навозом. Драка закончилась миром. Испанец помог сопернику подняться и проводил его до дому»[472].

Но не только русские девушки интересовали испанцев. Некоторые местные жители вступили в ряды Голубой дивизии (более подробно об этом написано в главе «Голубые русские»).

Нельзя сказать, что проблемы русского коллаборационизма полностью замалчивались в советских СМИ. Так, в периодической печати была опубликована информация о наказании пособников нацистов. Не остались в стороне и союзники Германии. На страницах советских газет появлялись материалы, из которых было видно, что красноармейцы воюют не только с немцами. Павел Лукницкий посвятил свой материал снайперам: «Чувство мести столь же ненасытно, сколь и всякая иная страсть. И одно дело управлять огнем батареи, и другое — убить ненавистного врага своей рукой. Именно этого утоления жажды мести не хватало артиллеристу-разведчику Фомичеву, пока не стал он снайпером-истребителем…

Высматривая врага, Фомичев никогда не теряет ровного, спокойного настроения…

Когда Фомичев видит гитлеровца, то ни азарта, ни волнения не испытывает.

— Нет того, чтоб я звал его „гадом“ или как-нибудь еще, а просто: „Вот показался!“ — и мысль: „Как, каким способом, каким приемом его лучше убить?“»[473].

Следует отметить, что испанцы под Ленинградом были другими, чем под Новгородом. В 1941 г. они надеялись на быструю и легкую победу. После года с лишним боевых действий стало понятно, что война — это не легкая прогулка за славой. Да и Красная Армия стала допускать меньше ошибок. В ноябре месяце судьба всей страны решалась на юге под Сталинградом[474].

Результата битвы на Волге с волнением ждали по обе стороны фронта. Если бы Сталинград пал, для гитлеровцев и их союзников это стало бы своего рода сигналом к началу нового штурма Ленинграда. Испанские командиры так оценивали события тех дней: «Мы все в это время живем в ожидании предстоящего наступления на Ленинград. Вновь прибывающие дивизии и осадные артиллерии в районе 18-й армии настолько значительны, что мы ожидаем быть на Неве уже осенью. Мы получили карту Ленинграда, на которой обозначены важнейшие военные цели.

Генерал-фельдмаршал Манштейн, завоеватель Севастополя, посетил нас в эти дни и долго беседовал с командиром дивизии. Мы получили точную информацию о постоянных наблюдениях к северу от нашего участка фронта. Склады с едой и боеприпасами заполнены до отказа.

Мы с нетерпение ждем приказа для массированной атаки, которая должна полностью уничтожить последнее укрепление русских на Балтийском море.

С полной уверенностью в победе и с нетерпением мы ожидаем момента начала операции — тогда приходят новости о Сталинградской битве.

Сначала мы просто проклинаем эти сообщения, но мы все же хотим получить достоверную информацию о событиях на Волге. Все осознают важность этой битвы.

Когда же мы уверились в том, что немецкие войска потерпели поражение, когда мы увидели только тревожные лица в нашем штабе связи и то, что немецкие наступательные войска отведены от переднего края, мы поняли, что теперь война изменилась не в нашу пользу, и мы больше не атакуем.

Постепенно уменьшаются признаки наступательной операции. Сначала отводят тяжелые артиллерийские дивизионы, потом следуют пехотные дивизии, транспортные средства и многое другое. Все они идут с неизвестной нам целью на Южный фронт. На нашем фронте остаются пехотные дивизии, им дан приказ укрепить свои позиции. Снова начинается война с изматывающей атмосферой обороны»[475].

Муньос Грандес окончательно передал командование Эстебану-Инфантесу. Вспоминая эти дни, Эстебан-Инфантес так напишет в своей книге: «В эти дни генерал Муньос Грандес готовился к поездке в Германию.

Лишь позже мы узнали причину этой поездки: Генерал Муньос Грандес был награжден Рыцарским крестом, он отправился в Испанию, где с большой честью получил награду.

Для нас началась русская зима с ее заснеженными полями и полным крахом наших иллюзий когда-либо прибыть в Ленинград. Это было время, когда я взял командование Голубой дивизии на себя. И я клянусь, что буду и дальше, несмотря ни на что, продолжать славную историю этого испанского подразделения, которое до сих пор героически сражалось»[476].

Зимой 1942/1943 г. Красная армия прорвала блокаду Ленинграда. Политическое и материально-экономическое значение этого события невозможно переоценить. Об операции «Искра» (такое название ей дал лично И. В. Сталин) написано немало. К сожалению, для советской стороны программа-максимум так и не была выполнена: линия фронта по-прежнему проходила в непосредственной близости города на Неве. Русскому читателю хорошо известны советские (а в последние годы и немецкие) источники об этих событиях. Здесь я предлагаю обратиться к испанским источникам и дневнику боевых действий Голубой дивизии: «Русские солдаты перешли на северо-восточный фронт на берегу Невы, к востоку от Ленинграда. Они вторглись на эту территорию, что послужило причиной битвы к югу от Ладожского озера. Противник пытается наладить железнодорожное сообщение, чтобы снова восстановить связь с ранее захваченным Ленинградом.

Армия генерал-полковника Георга Линдемана находится в трудном положении из-за протяженности ее линии фронта. Главнокомандующий решает, что каждое вверенное ему подразделение, будь то пехота или артиллерия, должны быть отосланы на находящееся под угрозой место возможного вторжения противника.

Генерал-полковник Линдеман заявил нам в своей штаб-квартире о том, что Голубая дивизия в сложной ситуации должна будет предоставить в его распоряжение подразделение»[477].

16 января командование Голубой дивизии получило приказ отправить свой лучший батальон. Этот 2-й батальон 269-го полка был осмотрен несколько дней назад главнокомандующим. О его последующих сражениях сообщалось в дневнике полка следующее:

«16 января 1943 г. 2-й батальон полка получил приказ отправиться в распоряжение армейского корпуса из Слуцка в Саблино. В ночь с 21 на 22 января батальон был доставлен транспортными средствами в направлении Мги. Командир батальона гауптман (капитан) Патино отправился для получения приказа от командира 162-го немецкого гренадерского полка, пока его батальон остался на своих позициях в лесу. В это время в результате артиллерийского обстрела противника был убит командир роты Аранда и 8 солдат.

Командир 162-го гренадерского полка показал капитану Патино план и сказал, что русские смогли проникнуть в центральную часть участка обороны полка и он больше не может отражать их атаки. Его резервный батальон утратил боевую силу. Командир Патино повел своих солдат в кромешной тьме при температуре -40 °C. Хотя он не знал местность, ему было поручено восстановить связь с немецкими подразделениями.

В полночь батальон прибыл на огневой рубеж.

22 января, на рассвете, противник открыл огонь по нашим линиям из большого количества минометов и советских боевых машин реактивной артиллерии „Катюша“. Наши войска не смогли оказать какого-либо сопротивления и потеряли многих солдат. В течение всего дня происходили огневые налеты, по окончанию которых в атаку шла пехота противника, и наши наши солдаты давали отпор. Ночью батальон получил приказ произвести контратаку с немецкими подразделениями.

В течение целого дня 7-я рота противостояла сильному наступлению превосходящих сил противника, не отступая ни шагу назад.

Не думая об отступлении, испанские части понесли сильные потери. Наконец по команде полка они отошли назад до их первой линии обороны.

Но и здесь они должны были бороться в течение дня против вражеских ударных войск.

23 января 5-я и 6-я роты предприняли контратаку. Они отважно сражались, с холодным оружием в руке они штурмовали вражеские позиции и нанесли противнику большие потери.

23-й батальон пережил огневое нападение противника. Он сильно пострадал и в полночь был заменен немецкими войсками, вернулся на вторую линию обороны фронта и остался здесь до 24 января.

25 января немецкий главнокомандующий отдал приказ о том, что 60 солдат батальона должны обеспечивать безопасность фланга от вражеского вторжения. Артиллерийский огонь и атаки русских требовали от этих бойцов многочисленных жертв.

26 января были ранены 6 офицеров. Лейтенант Сориано, единственный оставшийся в живых офицер, сейчас командует батальоном. Боевой состав в испанском секторе в этот день состоял только из 30 человек. Они все еще должны были отражать атаки противника и нести тяжелые потери.

Эти солдаты останутся на этой позиции до 30 января и только во второй половине дня будут переведены в Слуцк и в 15.30 прибудут обратно в полк»[478].

На этом записи в дневнике боевых действий заканчиваются. Испанские солдаты показали себя опасным и хорошо подготовленным противником там, где красноармейцы обычно показывали себя с лучшей стороны — в штыковом бою и рукопашной. Немецкое командование вынесло благодарность батальону за проявленную храбрость. Генерал-полковник Линдеман написал их командиру: «2-й батальон 269-го полка достойно сражался против превосходящих сил противника. Я хочу выразить свое особое признание за напористость и воодушевление испанских солдат, которые сражались в этом бою против красного террора. С глубоким уважением я чту память ваших павших товарищей и прошу вас передать мои наилучшие пожелания вашим раненным в бою солдатам и пожелать им выздоровления. С уважением, ваш генерал-полковник Линдеман»[479].

Для всей истории Голубой дивизии бои под Красным Бором останутся одним из самых важных событий. Именно здесь испанские солдаты вместе с 4-й полицейской дивизией СС не позволили советским войскам развить успех и отодвинуть кольцо пусть уже и прорванной блокады от Ленинграда. По итогам этой операции командующий войсками Ленинградского фронта Л. А. Говоров в своем докладе Верховному главнокомандующему от 1 апреля отметил как положительный результат боевых действий — «предупреждение готовящегося удара противника на колпинском направлении»[480].

К. Е. Ворошилов не был столь оптимистичен. Как Представитель Ставки Верховного Главнокомандования он заявил, что «оба фронта поставленной перед ними задачи не выполнили и понесли большие потери вследствие того, что недостаточно хорошо подготовились к операции»[481].

Но насколько прав в своем утверждении «первый красный офицер»? Насколько жертвы, понесенные частями Красной армии, оказались бессмысленными и напрасными? Ведь именно после Сталинграда и Красного Бора Франко стал более серьезно думать о роли Испании во Второй мировой войне. И последовавший отзыв Голубой дивизии с Восточного фронта являлся не только результатом действий англо-американских дипломатов.

В воспоминаниях испанцев о боях под Ленинградом нет «упоения легкой победой». Но здесь лучше предоставить слово им самим: «Всякий раз, когда мы стонем от ужасов зимы, противник проводит хорошо подготовленные атаки на наш фронт. Он всегда имеет преимущества, так как дольше может скрывать передвижение своих войск и спокойно осуществлять подготовку. Кроме того, он лучше передвигается по льду и снегу, которые всегда являются серьезными препятствиями для наших подразделений.

Когда русские солдаты в конце января пытались продвинуться к югу от Ладожского озера в направлении Мги и освободить дорогу на запад, мы точно знали о намерениях русского главнокомандующего. После неудачного для немцев окончания битвы к югу от Ладожского озера нас ожидала новая страшная опасность.

Расположенный напротив нас город Колпино является хорошей исходной позицией для отвоевания дороги и железнодорожных линий в Москву, которая имеет важное стратегическое значение. Испанские солдаты обязаны принять в расчет эту постановку боевой задачи противника. Хотя мы все же точно не знаем, хочет ли противник позже продолжить наступление на Саблино или намеревается посредством атаки на Красногвардейск окружить нас на западе. В первую очередь под угрозой находится Красный Бор, затем Пушкин и Покровская.

В этой неопределенной ситуации мы должны разумно распоряжаться нашими силами. При перегруппировке участок фронта, на котором меньшая вероятность нападения, должен быть ослаблен.

Так как, по нашему мнению, сектор к востоку от реки Ижоры находится под большей угрозой, он должен быть усилен. Земля настолько сильно промерзла, что мы не можем вбить туда ни мотыгу, ни лопату. Создание дополнительных бытовых помещений, стрелковых окопов и других укреплений практически невозможно. Также наши инженерные войска не могут улучшить позиции, а мы не можем организовать оборону в глубине нашего фронта, как бы нам этого хотелось.

Предстоящая атака русских солдат в последние дни января 1943 года уже четко прослеживается и несет в себе все признаки Великой битвы под Красным Бором.

2 февраля в Красный Бор были переведены две инженерно-саперные роты, два самокатных эскадрона, а также 9-я и 11-я роты. Это единственные резервные силы в нашем распоряжении»[482].

Для любого успешного наступления очень важен фактор внезапности. К сожалению советских военачальников, немцы предугадали их планы. Здесь могли сыграть роль несколько факторов: более слабые по сравнению с другими участками фронта укрепления и национальный фактор. Испанцев как солдат советские командиры ставили гораздо ниже, чем немцев. Также вполне логично провести определенную параллель со Сталинградской битвой: ведь всего за несколько месяцев до описываемых событий, окружая армию Паулюса, РККА успешно прорвала линию обороны противника там, где стояли союзники Третьего рейха — румыны.

Но если верить воспоминаниям испанского генерала, в начале февраля 1943 г. он и его союзники ждали активизации боевых действий именно на этом участке фронта.

«Линия фронта у Красного Бора и вторая линия укреплений обеспечивают определенную безопасность. Однако от железнодорожной дороги Ленинград — Москва до начала немецких позиций еще остаются семь плохо охраняемых километров, которые как раз подходят для вражеского прорыва.

Новости о вражеских движениях усилились 9 февраля. Большинство немецких батарей уже заняли позиции в районе Колпино, стрелковые окопы постоянно наполняются пехотой, и все указывает на то, что предстоит наступление со стороны Красной армии»[483].

Как уже отмечалось, солдаты Голубой дивизии находились на фронте в течение шести месяцев. Потом происходила их ротация. В это время как раз происходил «пересменок». Ветераны еще находились в России. Именно их могли использовать в качестве дополнительного резерва, хотя испанскому командованию было понятно: бои предстоят очень тяжелые.

«Вся наша подготовка нацелена на то, чтобы отразить вражеское вторжение, если оно развернется от Ижоры до Монделево, чтобы сделать более мобильными наши тыловые службы.

Мы отлично осознаем, что наших укрепленных позиций недостаточно. Серьезную безопасность гарантирует только наша база „Бастион“. Не остается времени для подготовки еще больших оборонительных сооружений на железнодорожной насыпи. Мы можем установить еще лишь немного минных полей и улучшить положение пулемета на высотах перед Красным Бором. Но всего этого явно недостаточно, чтобы действенно противостоять танковой атаке противника»[484].

1943 г. стал переломным в Великой Отечественной войне. Красная армия и ее командиры научились воевать. Увы, очень часто они учились на собственных ошибках. А ошибки на войне — это не только неудачи в наступлении, это гибель солдат. Летом этого года РККА одержит грандиозную победу на Курской дуге. Во многом успех придет благодаря хорошей подготовке и опережению противника. Но тогда, в феврале, у советских командиров было немного шансов на успех. Слишком хорошо их планы были видны противнику. Испанцев о грядущем наступлении немцы предупредили заранее.

«9 февраля для нас день высокой активности. На тыловых линиях мы усилили танковые препятствия и позиции артиллерии. Противотанковые войска пребывают в качестве скрытой группы в Красном Бору.

Немецкое главнокомандование обещало нам, по возможности, отправить две противотанковые роты с орудием 7,5-см и 8,8-см калибра. Дальше нам обещали гренадерский полк, который должен сосредоточиться в выжидательном районе для усиления нашего фронта.

В такой обстановке до нас дошел телефонный звонок с армейского корпуса — в 23:00 — на следующий день на этом участке фронта наверняка ожидается наступление русских.

У нас больше ничего не осталось, когда 15 транспортных средств подготовили для перевозки ударного резерва и приказали 263-му и 269-му полкам держать свои подразделения до рассвета в полной боевой готовности. Всю ночь мы проводим без сна в больших заботах».

Конечно, в масштабах Второй мировой войны события под Красным Бором теряются. Но нужно понять, что для испанцев они стали неким моментом истины. И я еще раз напоминаю о том, что в то время советские солдаты думали не о «героических подвигах», «не о чести благородных идальго», а о родных в обстреливаемом врагом Ленинграде. О самом городе, так долго находившемся в блокаде.

Здесь воспоминания Эстебана-Инфантеса звучат весьма патетически. Оставим эти рассуждения на его совести: «В 6:45 слышна первая канонада. Мы называем ее „Барабанная дробь барабанщика“. Капитан Гарсиа Кальво по телефону передал нам уведомление о том, что к востоку от Ижоры каждую минуту все усиливается ужасный артиллерийский огонь. Я немедленно отправился с немецким переводчиком к нашим передовым наблюдательным постам.

По дороге нас атаковали и заставили прятаться в снегу четыре красных самолета. Они обстреливали нашу группу из пулеметов, и хотя эти самолеты летели очень низко, погибших среди нас не было. Вскоре после этого мы продолжили наш путь в Федоровское.

Здесь мы случайно встретились с пехотной и пулеметной ротой 263-го пехотного полка. Капитан Марцио сообщил нам, что его рота вследствие артиллерийского огня потеряла уже 33 человека. Мы приказали командиру батальона, майору Бланко, собрать погибших в пока еще уцелевших домах поселка.

При отъезде в Федоровское я увидел сильный пожар в районе Красного Бора. Между тем сильнейшая артиллерийская подготовка затихла и началась русская атака. Я поговорил с полковником Саградо, и его оценка сложившейся ситуации оказалась пессимистической. Он заявил следующее: „Наша первая линия укреплений практически уничтожена противником. Атакующий русский танк повернул по направлению к Красному Бору и достиг железнодорожной линии. Я ничего не знаю о своем 1-м батальоне под предводительством майора Рубио. К тому же мне не известно положение полевого запасного батальона, однако я предполагаю, что оно очень затруднительно“.

Постепенно вышла из строя вся телефонная связь. Несмотря на это, второй телефонный разговор с полковником Саградо удался. Он обратил внимание на большую опасность, которая грозит нам с правого фланга. Несколько русских танков и боевых разведывательных групп смогли проникнуть в Красный Бор и здесь обрушились на наши противотанковые подразделения.

Полковник попытался начать контратаку с помощью запасного батальона и штурмовых саперов. Он сообщил мне о смерти капитана Иглесиаса и о ранении капитана Палацио. Их роты понесли огромные потери. Кроме того, полевой запасной батальон был атакован с двух сторон и потерял всех офицеров. Артиллерия с пехотой сражалась на передовой линии в Красном Бору. Полчаса спустя полковник Саградо рапортовал еще раз по телефону, что он своей контратакой при участии всех резервов смог выбить русских из Красного Бора. Но враг уже готов к новой танковой атаке».

Казалось, что резервы испанцев были уже на исходе. Командир Голубой дивизии это отлично осознавал. «Все силы уже используются на этом участке фронта. Мы потеряли первую линию обороны, и потери среди офицеров очень высоки. Уже готовый к возращению обратно в Испанию маршевый батальон отправил отряд из 100 солдат и офицеров, чтобы хоть как-то заменить погибших».

В немецких документах можно найти много пренебрежительных упоминаний о солдатах Голубой дивизии. Да и у испанцев их главный союзник далеко не всегда вызывал исключительно положительные чувства. Но в реалиях советского наступления им было не до взаимных претензий. Испанский командир дивизии потребовал скорейшей поддержки от вермахта.

«Я сообщил генералу Клеффелю о нашем бедственном положении и уведомил его о том, что русские атаковали нашу позицию с самолетов, при полном отсутствии немецкой авиации. Генерал-полковник Линдеманн обещал немедленную помощь, которая прибудет в течение четырех часов. Я еще раз указал генералу Клеффелю на трудности нашего положения и попросил о помощи со стороны резервов армейского корпуса.

Некоторое время спустя я отправился в Саблино. Но по моему возращению в командный пункт помощь так и не была еще отправлена. Таким образом, пока мы справлялись с ситуацией своими собственными, малыми силами, враг уже наступил на Ижору, чтобы окружить здесь 269-й пехотный полк. Было понятно, что мы не можем больше удерживать позицию и отступление неизбежно.

Около полудня наше положение стало весьма критическим. Первый батальон 262-го полка и лыжная рота были уже частично уничтожены.

1-й артиллерийский дивизион лишился двух батарей, а 3-й — личного состава. Истребительно-противотанковый дивизион был окружен, их орудия были бессильны против советских танков.

Помощи от немецкого командования все еще не было. Только один немецкий офицер артиллерии сообщил нам, что его командир пока отклонил наши просьбы о помощи, чтобы бой не начался раньше назначенного времени.

Только тот, кто участвовал в тяжелых и очень трагических боях, может понять то чувство, которое я переживал в этой ситуации»[485].

Из этого фрагмента видно, что немецкое командование вполне цинично-рассудочно использовало своего испанского союзника. По его замыслу наступающие советские войска, перемалывая подразделения Голубой дивизии, должны были в них и завязнуть.

Читая испанские документы, начинаешь понимать, что советские войска пытались максимально выполнить поставленную перед ними задачу. Положение их противника ухудшалось. Эстебан-Инфантес с прискорбием констатировал факт, что «известия не улучшались, а наоборот, становились все хуже и хуже. 2-й батальон 262-го полка с оставшейся частью роты капитана Кампоса и капитана Арозарена, а также с саперами под руководством капитана Арамбуру покинули свои позиции и направились к дороге на Москву. 1-й батальон 262-го полка в результате боев был почти уничтожен. Только одна совершенно обессиленная рота смогла пробиться через соседние немецкие позиции.

Положение в 3.15 после полудня дьявольски серьезное. Телефонная связь с Красным Бором оборвалась после того, как русская артиллерия уничтожила последние линии нашей обороны.

Следующее, что важно отметить, — это этап боя на реке Ижора. Так как фронт полевого запасного батальона был разбит, опасность состояла в том, что Самсоновку также заблокируют. Тут мы должны были всеми силами защитить берег реки и попытаться помешать русским переправиться через реку. Некоторые офицеры, которые сами были ранены и осуществляли эвакуацию тел погибших из Красного Бора, приходили на командный пункт командира дивизии и сообщали, что военно-полевая железная дорога занята противником. Я также получил сообщение: „Капитан Гарсиа Сегура погиб при ремонте телефонной линии“»[486].

И вот угроза советского окружения возникла непосредственно над испанским штабом. В свое время чекистам-партизанам не удалось захватить Муньоса Грандеса. Теперь советские солдаты могли взять в плен его преемника.

Эстебан-Инфантес так описал эти минуты: «В это время небольшая вражеская группа достигла дороги севернее леса у Черной речки. И это означало, что наш дивизионный командный пункт находится в очень опасной ситуации. Мы должны сохранить связь с Ижорой, и чтобы избежать окружения, мы должны в любом случае отстоять эту дорогу.

Подразделения — за исключением роты, которая осталась на улице Красного Бора, — получают приказ вернуться на восточный берег Ижоры, здесь разведать местность и устроить оборону от Райкелево до бумажной фабрики. Эта бумажная фабрика — центр обороны нашей позиции, и на данный момент ее удерживает только половина изнуренного ездового запасного батальона.

2-й батальон 269-го полка, потерявший множество солдат, — первый батальон, который пошел в бой на Самсоновку. Запасной батальон пехотного 263-го полка последовал туда чуть позднее и занял позицию, начиная от Райкелево. Однако предварительно нужно отразить несколько русских разведывательных подразделений, которые уже нанесли удар по восточному берегу реки. Но до конца исполнить приказ может только одна рота батальона, другие отстранились друг от друга и могут закрепиться на западном берегу»[487].

Однако в тяжелых кровопролитных боях наступил перелом. На помощь испанцам были подтянуты немецкие, латышские и фламандские соединения. По мнению испанского генерала, помощь была явно недостаточной и несколько запоздавшей: «Немецкий пехотный полк, который с 11 утра находился позади нас, но не вступал в бой, продвинулся на километр вперед. Здесь он занял окраину леса и расположился около железной дороги Ленинград — Москва. Другие немецкие силы, которые находились позади в шести километрах, получили приказ атаковать лес у Старой Речки и установить связь со своими союзниками с одной стороны и с нашей позицией у Райкелево.

Армейский корпус подводит к Райкелево еще по две роты латышского и фламандского легионов. Перед немецкими подразделениями — это 112-я пехотная дивизия — стоит задача взять на себя контроль участка фронта от Красного Бора до Ижоры и не допустить здесь прорыва вражеских войск.

Это происходило очень медленно, прошло почти два дня, пока не образовалась новая линия фронта.

Вышеперечисленные события стали причиной того, что 10 февраля я позвонил генералу Клеффелю и сообщил, что наша дивизия насчитывает около 2500 погибших, и требовал немедленного введения в бой 112-й дивизии. Мы единственные здесь, заявил я, кто действительно сражался, не считая небольших батарей, которые нас прикрывали; немедленная помощь была просто необходима»[488].

Из сказаннного можно сделать вывод, что практически весь успех боев под Красным Бором испанцы приписали себе. Конечно, не нужно списывать со счетов стойкость и профессионализм их бойцов. Однако следует всегда помнить, что все эти солдаты воевали на русской земле, принимали участие в блокаде прекрасного города. Они были вооруженными союзниками Адольфа Гитлера и нацистской Германии, пусть даже и числящимися «добровольцами». Эстебан-Инфантес с бравадой напишет в своей книге: «Можно признать, что в течение следующих дней провалилась хорошо продуманная русскими войсками кампания. Причиной этому послужило то, что советские войска вместо крупномасштабного наступления ограничивались маленькими атаками, проведенными в некоторых местах, которые, в конечном счете, ослабели.

Из сообщений военнопленных, которые мы стали получать между 10 и 12 февраля, стало известно, что советские войска также понесли тяжелые потери. У их 72-го пехотного полка они насчитывали больше 70 % личного состава, а у других двух дивизий — больше 50 %. Таким образом, с нашей стороны погибло 2800 человек, а со стороны русских — 9000»[489].

На войне всегда принято завышать потери врага, ведь проверить их весьма затруднительно. Но все-таки немецкие планы оказались осуществлены. На этом участке фронта Красной армии не удалось развить успешного наступления. Испанское командование подготовило план контрнаступления. По просьбе Истебана-Инфантеса 11 февраля немецкий генерал провел общие переговоры с ним и командиром 112-го немецкого пехотного полка. Испанцы выдвинули план, согласно которому военная база «Бастион» должна быть снова захвачена.

Командир Голубой дивизии рассчитывал на то, что 45-й и 72-й русские пехотные полки будут уничтожены. Это обстоятельство обеспечило бы им успех наступления и сделало его крайне многообещающим. Этот план был всеми одобрен.

Испанские солдаты очень тщательно готовились к запланированной на 12 февраля контратаке. Но генерал Клеффель не мог решиться отправить свои войска на местную атаку без учета общего положения 18-й армии. «Если бы мы напали внезапно, — заявил Эстебан-Инфантес, — было бы, наверное, легче отвоевать все эти потерянные территории. Позже выравнивание фронта будет очень кровопролитным или будет совсем невозможным»[490].

Для Голубой дивизии, по мнению Эстебана-Инфантеса, это стало безусловной победой: испанский пехотный полк отбил атаку трех советских дивизий и предотвратил прорыв, который привел бы к окружению целой дивизии. Королевский военный орден Святого Фердинада — с 1811 г. высший военный орден Испании. Как сказано в его статуте, он вручается за «мужество и героизм, выдающиеся заслуги и самопожертвование во благо Испании». Здесь приводятся выдержки из наградных листов на солдата и офицера, которые погибли под Красным Бором: «Капитан пехоты Мануэль Руиз де Худобро Аузунема. Он оборонял участок фронта, длина которого составляла 2 км, со своими 120-ю солдатами. Один из его офицеров сообщил ему, что из леса слышны звуки танков. Затем эти новости действительно подтвердились.

Спустя некоторое время после длительной артиллерийской подготовки последовала атака вражеских войск, которую удалось с большим трудом отбить. Новую, еще более мощную атаку тоже удалось выстоять. Только третий вражеский удар отбросил наши войска со своих позиций на правый фланг.

Капитан Руиз де Хуидобро активно призывал своих солдат к сопротивлению, подавал таким образом пример энергичности и доблести для своей роты, которая уже частично была уничтожена противником.

Когда он понял, что открытые фланги не могут больше обороняться по причине отсутствия живых солдат, он, невзирая на вражеский огонь, поднялся на бруствер стрелкового окопа и приказал солдатам своей роты перейти в атаку. Он подбадривал своих людей словами: „Не переживайте, все пройдет!“

Затем он снова передал телефонное сообщение: „Наш противник идет в атаку с большим преимуществом. Я прошу об артиллерийской стрельбе по моему расположению“.

В это время русские достигли левого фланга роты и таким образом захватили эти позиции, так как силы противника были намного выше. Потери среди испанских солдат составляли уже 75 %. В схватке один на один капитан Хуидобро получил огнестрельное ранение в шею, после чего героически скончался»[491].

В испанской литературе следующий пример приводится как описание беззаветного подвига сапера Антонио Понте Анидо: «В сложнейших битвах в Красном Бору 10 февраля 1943 года он сражался превосходно.

Вражеский 38-тонный танк прорвался через наш фронт и таким образом помешал отступить нашим войскам, напрасно пытавшимся вывести этот танк из строя. Он прорвался до медицинского дивизионного пункта и обстрелял из своей пушки раненых. Кроме того, он нанес огромный ущерб расположенному неподалеку складу боеприпасов.

Тогда солдат Понте Анидо и решился спасти своих товарищей. Он взял мину, которой он умел хорошо пользоваться, и знал, как она может подействовать, и, несмотря на весь риск, стал пробираться к танку. Он бросил мину на гусеницу танка и погиб при ее разрыве.

Он отлично осознавал опасность этого поступка, чем это может закончиться для него, но все равно пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти своих боевых товарищей»[492].

Очень легко рассуждать о характере боя или даже всей войны после ее окончания. Но тогда, в начале февраля 1943 г., никто из воюющих не был уверен в исходе начавшегося сражения. Вспоминая эту зиму, испанцы отмечали возросший профессионализм красноармейцев, их новое оружие. Теперь люди, а не суровые погодные условия (как им это представлялось зимой 1941/1942 г.) стали главной опасностью как для самих гитлеровцев, так и для их союзников. «С момента нашего прибытия под Ленинград подразделение, которое занимало позицию на Ижоре, находилось на наиболее опасном участке. Напротив нас находилось Колпино — один из самых важных пунктов русской стороны.

Кроме того, этот пункт контролирует железную дорогу Ленинград — Москва, которая имеет огромное значение для противника. Русские стрелковые окопы отдалены от нашей позиции не дальше чем на 30 метров и защищены несколькими слоями колючей проволоки.

10 февраля 1943 г. мощное русское наступление дошло своим западным флангом до Ижоры. Запасной батальон, который занимал западную часть фронта, был разогнан и уничтожен русскими танками. Но роты, которые обороняли реку, так и остались на своих позициях.

Русские подразделения советской 72-й пехотной дивизии продвинулись вперед до бумажной фабрики, которая уже была несколько раз обстреляна артиллерией, и с одной стороны пытались пересечь реку к западу, а с другой стороны — прорваться южнее к Сосновке.

Это чудо, что наши войска смогли принять на себя удар. Прежде всего, это дало возможность силам, которые прибудут сюда после обеда, подготовиться к большим потерям.

11 февраля ставило под вопрос результат сражения предыдущего дня. Наши 263-й и 269-й полки, которые располагались на реке, объединили силы с другими частями и образовали конгломерат военных подразделений, который был очень плохо организован. Советские войска использовали это преимущество, чтобы пробиться через фланг нашей защиты.

Глубокой зимой с ее плотным снежным и ледяным покровом невозможно оставлять укрепленные позиции на новой линии обороны, на что нас вынуждала вчерашняя русская атака.

Необходимо задействовать всех нас в распоряжение постоянных сил. Саперный батальон распался и понес 50 % потерь. Для обороны реки саперы особенно важны.

Через два дня мы смогли усилить этот участок фронта оставшимися резервами. Батальон пополнили легко раненные и уже поправляющеся солдаты. Было образовано две роты. Нам удалось укрепить фронт только после привлечения всех сил и ощутимых потерь. Но до 15 февраля положение на фронте оставалось для нас весьма опасным.

Постепенно мы преодолевали все опасные моменты, несмотря на то что каждый день на позиции длиною 3 км теряли по 30 человек»[493].

Сравнивая воспоминания Эстебана-Инфантеса с книгой американских историков Кляйнфилда и Тамбса, поражаешься: у нашего военного противника, в отличие от представителей страны-союзника, можно найти немало слов уважения к русскому солдату: «Советские войска с огромной выдержкой, достойной похвалы, пытались окончательно разорвать фронт вдоль железной дороги. Однако в конце концов они потерпели неудачу. Последнее значимое сражение на реке Ижора состоялось 19 марта. Эта советская операция, в которой русские имели новейшее вооружение, должна была отрезать выступ линии фронта от железной дороги и окончательно разбить 3-й батальон 262-го полка под командованием капитана Гарсиа Кальво. Тогда мы потеряли 80 человек погибших и раненых»[494].

Если отбросить в сторону патетические рассуждения о героизме, о военных опасностях, о подлинной солдатской дружбе, вновь и вновь возникает вопрос: а что испанцы делали зимой 1942/1943 г. у стен Ленинграда? Я думаю, что иллюзии о «цивилизаторской миссии народов Новой Европы в борьбе против большевизма» должны были рассеяться еще год назад. Сами испанцы признают, что немецкое командование обычно предпочитало использовать их как мелкую разменную монету.

«С этого момента прекратились большие вражеские нападения. Наши войска все же продолжали страдать от обстрелов противника: бомбежек, гранат и стрельбы пушек.

В последующие дни положение на фронте постепенно стало нормализовываться. 262-й пехотный полк остался на этом участке, однако после реорганизации другие подразделения вернулись в тыл.

Через два месяца мы получили сообщение от штаба армии, что наши восточные соседи — 254-я немецкая дивизия — сменит нас на Ижоре. Нам же нужно было держать фронт рядом с ними.

Эта новая позиция была такая же опасная, как и прежняя, и наши потери составляли по 15 человек в день.

Когда март подошел к концу, пришел и конец битвы в Красном Бору. Много испанской крови пролилось здесь на Неве! Сегодня мы знаем, что у нашего противника против нас тогда были следующие ресурсы:

Три пехотные дивизии, включавшие 33 000 человек, два минометных отделения, два истребительно-противотанковых артиллерийских дивизионов; дивизион тяжелых и средних танков и кроме того многочисленные артиллерийские дивизионы с 187 батареями в общей сложности.

В противоположность им мы располагали одним пехотным полком, который включал в себя 2500 человек, около трех батальонов, различные небольшие отделения и шесть батарей. Оставшаяся часть подразделения артиллерии, так же как и немецкие батареи, осталась под командованием артиллерией армейского корпуса.

У нас не было ни одного танка. Единственные противотанковые орудия, которыми мы располагали, имели 3,7 см калибра и были практически бессильны против советских средних танков.

Наступление советских войск не принесло им ожидаемого результата. Они завоевали три километра от Октябрьской железной дороги, но стратегический прорыв не оправдал их ожиданий. Голубая дивизия оказала здесь ожесточенное сопротивление, хотя мы потеряли 3200 солдат меньше чем за один месяц»[495].

На первый взгляд советское наступление практически провалилось. Но испанцы так не считали. Им победа далась нелегко. Да и в Мадриде, прочитав списки погибших, стали еще более серьезно думать о том, как завершить боевой путь Голубой дивизии, не рассорившись окончательно с еще могущественным Берлином.

Голубая дивизия в полной мере ощутила на себе возросшую мощь советского оружия. Хотя боевые действия и шли все еще непосредственно на территории России и до Победы было еще далеко, однако по соотношению сил это был уже не 1941 г.

Качество испанских солдат защитники Ленинграда оценивали гораздо ниже, чем немецких: «В 121-й пехотной немецкой дивизии снайперы раньше стреляли отлично. Бывало так: находится наш стрелок в ячейке, винтовка у него — в амбразурке, а стоит ему спичку за щитком зажечь — и пулей убит. Теперь, начиная с августа, ни у немцев, ни у испанцев почти нет снайперов. Иные стреляют хорошо, но явно не обучены, не подготовлены: уходят из своих ячеек, плохо маскируясь; бегут к кухне — выскакивают на бруствер. И мы их бьем с хладнокровием. А наши, напротив, все лучше и лучше обучены, спокойны, выдержанны.

Иная война пошла!..»[496].

Подобную точку зрения разделяли не только военные журналисты, но и военные профессионалы. Начальник Инженерного управления Ленинградского фронта генерал-лейтенант Б. В. Бычевский в своих послевоенных воспоминаниях так описывал отношение советских командиров к этим союзникам гитлеровцев: «Проверяя инженерные части, я заехал к командарму 55-й Владимиру Петровичу Свиридову. Он был в отличном настроении. Армейские разведчики только что взяли „языков“ из 250-й пехотной испанской дивизии. Пленные подтвердили, что в Красном Бору, кроме испанцев, нет других пехотных или танковых частей.

— Сброд, хлюпики сопливые, — сказал командарм о пленных. — Завшивели, обмораживаются, клянут тот день, когда оказались в России.

— Может быть, поэтому рядом с испанцами и сидит немецкая полицейская дивизия? — спросил я. — Помните, что произошло в прошлом году под Усть-Тосно?

Владимир Петрович не любил, когда ему напоминали о прошлых неудачах, и поморщился:

— Теперь я покажу им. Как только возьмем Красный Бор, пущу стрелковую бригаду через Неву во фланг этим охранникам»[497].

Но, как уже было описано, планы советского командования повторить успех Сталинградской битвы под Ленинградом зимой 1942/1943 г. не увенчались успехом. Недооценка противника никого никогда до добра не доводила. Хотя блокада города на Неве и была прорвана, линия фронта по-прежнему проходила в непосредственной близости от городских кварталов. Регулярному обстрелу подвергались войска и оборонительные сооружения противника в Пушкине и Павловске. Решающие бои летней кампании 1943 г. планировались на юге — под Курском и Орлом. Именно там должна была решиться судьба не только этой войны, но и всего человечества.

Лето 1943 г. оказалось для испанцев весьма беспокойным. Бои местного значения снова приносили им жертвы, и немалые. Как они потом вспоминали, «враг тоже не бездействует: его ночные контрудары часто застают нас врасплох. Такие атаки оказываются успешными в том случае, если мы не обнаруживаем вражеских разведчиков у нашей линии. Их задача заключается в том, чтобы захватить в плен наших часовых с целью их детально допросить. Нам нужно усилить охрану, чтобы избежать этой „охоты за языком“, в которой русские — мастера своего дела.

Существуют локальные удары советских штрафных батальонов, которые уничтожают наши стрелковые окопы. 200–300 мужчин в составе сильного отряда идут в атаку со слепой яростью и косят пулеметным огнем врагов»[498].

Генерал Муньос Грандес не оставил мемуаров, хотя и прожил дольше Эстебана-Инфантеса. Так что оценку русского солдата мы можем найти только у последнего испанского генерала. Насколько она справедливая? Судить читателю, который понимает, что это оценка человека, люто ненавидевшего СССР и коммунистическую идеологию. Его книга является продуктом холодной войны и реваншизма, когда можно было написать: «А ведь в чем-то Гитлер был прав!» Его союзником так навсегда и осталась поверженная нацистская Германия. Но далее слово предоставляется ему без всяких комментариев: «Без сомнения, русские — хорошие солдаты, преданные и исполнительные, но больше из страха, чем из убеждений; русский солдат упрямый и жестокий, он не чувствует связь с товарищами из своего отряда, он быстро теряет свои боевые качества из-за промаха и остается ни с чем.

Часто русские солдаты забывают главную цель своего задания и теряют драгоценное время. Иногда во время быстрых контратак русские ищут еду на складах, которые они захватили до этого во время нападения. Мы часто застаем их за открыванием банок с джемом или бутылок коньяка. Эти их действия настолько опасны, что они редко возвращаются живыми. Во время наших контратак мы перекрываем пути, чтобы русские заблудились в лабиринте системы траншей, ведь если при встрече с врагом русский один, то его храбрость пропадает.

То, что они без колебаний идут к цели, которая была перед ними поставлена, — правда. Без каких-либо эмоций они следуют указаниям большевистского комиссара и могут быть подвергнуты наказанию из-за любой провинности. Опасно не только их современное вооружение; выпив водки, они часто становятся яростными бойцами.

Их масштабные, чаще всего длительные, заранее подготовленные, массовые нападения действительно представляют собой серьезную опасность, так как „русский паровой каток“ расправляется со всем, что стоит на его пути. Даже если враги сражаются с холодным оружием в руке.

Хорошо организованные ответные действия всегда вызывают у русских удивление. Это единственный способ приостановить работу этой гигантской и постоянно прогрессирующей „машины“.

Более опасной, чем локальные наступательные действия пехоты, является советская артиллерия. Русская артиллерия по своим качествам превосходна; она отлично и точно стреляет. Она мешает точности и скорости наших линий связи. Ее главные цели — командные пункты и склады со снабжением. Наши батареи для контрбатарейной борьбы не могут сравниться с их батареями. Немцы доставили крупнокалиберные орудия на нашу полосу дивизии, но враги их сразу обнаружили и предотвратили наши серьезные попытки им противодействовать.

Одно из таких длинноствольных орудий — „полковник“, как мы называем его, так как полковник — одно из главных лиц в армии, — всегда вызывает на себя огонь, который наносит тяжелый ущерб нашим орудиям. Там, где происходит дуэль между немецкими батареями и русскими, всегда побеждают последние.

На огневые удары нашей артиллерии русские отвечают огнем крупного калибра. Несмотря на эти трудности, наша артиллерия мешает точным попаданиям врага, и у него ничего не выходит.

Наш огонь направлен на оборонительные сооружения врага, на известные слабые места и на концентрацию его подразделений. Как правило, русский артиллерийский огонь длится с разной мощностью на протяжении всего дня. Регулярно все 8–10 дней каждая часть полка попадает под огневой шквал. Русская артиллерия всегда впереди. Советский огонь на наших дорогах, оборонительных сооружениях и в складах всегда мощный и интенсивный»[499].

Читая немецкие донесения о дисциплине испанских солдат, записывая интервью очевидцев, начинаешь думать: как руководство Голубой дивизии могло относиться к такому вопиющему разгильдяйству?! Оказывается, с пониманием. Ведь это особенности национального менталитета. И здесь снова слово их командиру: «Из-за суровой зимы у нас было много больных. Кроме того, нервы солдат оказались расшатаны вследствие долгого напряжения и многих бессонных ночей. Немецкое командование армии теперь позволило образовать клуб воинской части.

Начиная с мая 1943 года в соответствие с определенным графиком 20 офицеров, 25 унтер-офицеров и 2000 рядовых, которые долгое время служили в России, отправлялись на „отдых за линией фронта“. Благодаря одномесячному пребыванию в прекрасной столице Латвии, они укрепляют свое здоровье; здесь они счастливы. Они возвращаются на фронт хорошо отдохнувшими и полностью удовлетворенными.

Вскоре случилось несчастье: мы потеряли этот санаторий. Рядом с испанским домом отдыха находится похожий санаторий, где живут помощницы немецкой группы армий. Вследствие этого соседства обе стороны сблизились. Испанские солдаты вместе с прекрасными девушками купались в море и играли в игры. Но когда их дружба перешла в нечто большее, нам пришлось возвратить этих солдат.

Как можно быстрее наших людей отправляют обратно в Пушкин и Слуцк. После этого клуб воинской части стал госпиталем: раненые, которые здесь лежат, не боятся любых любовных приключений!

При пересечении границы у наших солдат появляется дух настоящего авантюризма. Происходит немало веселых инцидентов; один из наших солдат попал, сам не зная как, в Грецию.

Мы знаем пять или шесть других наших героев, которые из-за неверно понятой информации оказались в еще более удивительных местах Европы. Очень многих усилий стоит вернуть этих людей в их часть, где они могут рассказать о своих приключениях. Каждый из них предстает перед нами как „блудный сын“, который сильно оголодавшим вернулся в дом своего благородного отца.

Несколько раз в месяц между Испанией и Россией курсируют поезда. Они привозят отряды отдохнувших солдат с родины на фронт и забирают раненых и больных. Каждые два месяца приезжают еще и машины, которые привозят нам из Мадрида нашу любимую домашнюю пищу, вино и подарки. Так что этим мы можем значительно улучшить питание наших солдат»[500].

Одним из самых известных и при этом самых загадочных эпизодов пребывания Голубой дивизии в России летом 1943 г. стал «Русский салют 18 июня». До сих пор точно не известны имена советских агентов, которые смогли это организовать. При благополучном для советской стороны результате удалось бы вывести из строя не только испанское командование, но и многих немецких генералов. Очевидец этого события так описал этот день: «18 июля 1943 года мы намеревались грандиозно отпраздновать седьмую годовщину начала нашей освободительной войны. Для этого мы пригласили в штаб-квартиру дивизии на завтрак командиров соседних дивизий и других командиров. Эта встреча должна была состояться после того, как Эстебан-Инфантес на „скромной, но душевной церемонии“ вручит награды генерал-полковнику Линдеману и генералу Клеффелю, которых за день до этого наградило испанское правительство.

Во второй половине дня в варьете планировалось веселое немецкое представление. В большом парке командного пункта — великолепного старого аристократичного особняка — собрались на торжественное собрание свободные от службы офицеры нашего штаба, командиры ближайших дивизий и делегаций различных полков. Командир Голубой дивизии открыл собрание краткой приветственной речью и затем приколол на грудь генералам награду от Каудильо.

Через час, который прошел в дружеской и товарищеской обстановке, мы пошли трапезничать на первый этаж, на котором расположена наша столовая.

Не было слышно ни одного выстрела, на фронте тихо, может быть, даже слишком тихо; стоял действительно прекрасный летний день…

После того как закончилась первая часть мероприятия, Эстебан-Инфантес приветствовал представителей армии. Затем поднялся генерал-полковник Линдеман и поблагодарил за приглашение, а также за врученную ему испанскую военную награду.

Как только генерал-полковник произнес последние слова, весь дом буквально затрещал по швам — взорвались окна, и двери хлопали туда-сюда, стоял неописуемый шум. Сначала мы решили, что это воздушная атака с большой высоты, но вскоре мы догадались, что нас обстреливает русская артиллерия.

Через несколько минут парк превратился в поле, изрытое воронками. Нет никаких сомнений в том, что они узнали о нашем празднике и решили устроить этот фейерверк! Они устроили нам настоящий шквал ураганного огня из множества батарей большого калибра, которые расположены под Петро-Славянкой и Пулково.

Прежде чем произошел второй огневой налет, все участники мероприятия бросились в подвал. Подвалы были жилые: там был командный пункт с телефоном, радиоаппаратурой и другими необходимыми объектами. Здесь мы смогли вздохнуть спокойно. Тут мне пришла в голову мысль, что русские одним ударом могут ликвидировать руководство немецкой 18-й армии! Мы сидим здесь как в мышеловке и ждем нового огневого нападения, которое может означать конец для нас. Выход из дома находится под обстрелом, большинство автомобилей уничтожены, многие водители получили ранения, в том числе водитель генерал-полковника Линдемана.

Мы должны выждать час, пока огонь не стихнет, чтобы можно было выпустить гостей. Теперь каждый из нас выходит по одному друг за другом, и прежде всего старшие по воинскому званию.

Последний генерал должен проделать длинный путь, чтобы добраться до посланного за ним автомобиля; его предыдущий был уничтожен обстрелом в нашем парке рядом с особняком. Проходит еще несколько часов, в течение которых мы по-прежнему находимся под вражеским огнем, но уже не таким сильным и частым.

Наконец мы можем выйти, чтобы вывезти 38 раненых, которые пострадали в результате внезапного нападения русской артиллерии. Взглянув на третий этаж нашего особняка, я увидел большие разрушения на кухне, в столовой и офисных помещениях. Стены и потолки — все в трещинах и дырах. На кухне я сделал трагикомическое открытие: хотя из приготовленных блюд нам подали только суп, я нашел пустые вазочки из-под сладкого десерта, засыпанные известью и цементом. Значит, в середине канонады начальник штаба и шеф-повар побежали сюда, чтобы сожрать сладкое блюдо. К сожалению, один из них, пока лакомился взбитыми сливками, получил серьезные ранения в результате взрыва гранаты.

После моего возвращения в деревянный дом, в котором я жил в деревне, я снова услышал огонь артиллерии. На этот раз он был направлен на автобусы, ехавшие по дороге впереди нас, с группой варьете, которая должна была выступить для нас во второй половине дня. Артисты были в страшной панике и с испуга бросались в придорожные канавы.

Вскоре, когда перевязали раны и ссадины, мы отправили людей автобусами обратно в Гатчину»[501].

5 октября 1943 г. генерал-полковник Линдеман наградил генерала Эстебана-Инфантеса в его штаб-квартире в Покровской Рыцарским крестом Железного креста. Главнокомандующий немецкой армией заявил о том, что скоро поступит команда испанской дивизии наступать.

Испанцы получили приказ с 7 октября начать перевод дивизии в район Волосово-Николаевка, к западу от Гатчины. На старых позициях их сменили 81-я и 123-я пехотные дивизии вермахта.

Но в Мадриде уже было принято решение об отзыве Голубой дивизии в Испанию. Франко отлично понимал, что еще одно зимнее наступление Красной армии станет для его солдат на Востоке последним. Тем более в это время положение на всех участках фронта складывалось для гитлеровцев и их союзников крайне неблагоприятно. 13 октября 1943 г. бывший союзник нацистской Германии Италия объявила войну Третьему рейху. Для испанских фалангистов это явилось тяжелейшим ударом, ведь именно Италию и Германию они называли своими главными союзниками во время Гражданской войны 1936–1939 гг.

13 октября 1943 г., когда командир Голубой дивизии снова посетил генерал-полковника Линдемана, тот первым сообщил ему, что дивизия должна вернуться на родину. На ее месте мог остаться только добровольческий испанский легион, о структуре и организации которого ничего известно не было.

В первые дни ноября 1943 г. (Голубая дивизия все еще находилась в районе Ораниенбаума) Эстебан-Инфантес прибыл в Берлин для уточнения деталей возвращения испанских солдат домой.

8 ноября в ставке в Восточной Пруссии состоялась встреча испанского генерала с Адольфом Гитлером. Вот выдержка из воспоминаний Эстебана-Инфантеса: «Преодолев несколько постов охраны, я нахожусь на открытом месте, среди нескольких деревянных бараков. Нас (сопровождающего немецкого майора, лейтенанта-переводчика Хоффмана и меня) отводят в один из этих бараков. Старший лейтенант принимает нас в маленьком жилом помещении со всей учтивостью. Немного погодя открывается маленькая дверь в стене — и я стою, к моему полнейшему удивлению и без каких-либо церемоний, прямо перед главнокомандующим вермахта. Гитлер протягивает мне руку.

Улыбаясь — возможно, и несколько натянуто, — Гитлер передает мне свидетельство о присвоении мне Рыцарского креста. При помощи переводчика мы обмениваемся несколькими фразами, надлежащими по такому поводу.

В этот момент я смотрю прямо в его измученное и усталое лицо — его глаза кажутся впалыми не столько от переутомления, сколько от смущения. Фигура же верховного полководца, облаченная в форму серо-защитного цвета, напротив, кажется значительной — в любом случае это только мои впечатления.

Потом Гитлер представляет меня фельдмаршалу Кейтелю и затем приглашает нас присесть. Я сижу между ним и фельдмаршалом, переводчик садится напротив. Несколько минут следует посвятить оценке и рассматриванию друг друга. Гитлер не отводит от меня взгляда. Наконец начинается разговор — без каких-либо вступлений Гитлер говорит о настоящем подвиге Геракла, который предстоит совершить для формирования немецких вооруженных сил. И этот человек, который выглядел поначалу таким простым и сдержанным, теперь становится все более оживленным. Он сверкает глазами, машет руками, речь его становится все более быстрой и искусной, как у какого-нибудь латиниста. За несколько минут, кажется, он полностью преобразился; и вот это уже не беседа, и даже не диалог, а скорее какой-то вид доклада с несколькими короткими и учтивыми замечаниями с моей стороны.

Гитлер говорит бегло, емко, каждая его сводка точна, каждый вывод — краток и ясен.

Он говорит о „самоотверженности немецких солдат, которые сражаются от мыса Нордкап до самых африканских пустынь, от Волги до Атлантики, не получая в своей борьбе против русских совершенно никакой поддержки“.

„Западные власти слепы, — продолжает Гитлер, — вся опасность находится на востоке, и потому им не следует бороться со мной.

Всей Европе когда-нибудь придется ответить за последствия этой ошибки. Враг — это не я, враг — Сталин! Но Германия не сможет разгромить Россию, если ей придется воевать в то же самое время еще на три стороны! Когда я сосредоточил всю свою военную мощь на восточном берегу Вислы, я хотел спасти Европу и избавить ее от дальнейшей войны!“

Замечания Гитлера порой несут оттенок отчаяния, а потом снова исполняются страстностью. Взор его при этом неизменно упирается в одно и то же место где-то на стене комнаты.

О роспуске нашей добровольческой дивизии, о транспорте для ее возвращения, о сдаче орудий не упоминается ни единым словом. Всю необходимую информацию мне предоставит позже фельдмаршал Кейтель.

При нашем прощании с фюрером на его лице снова лежит такая же холодная и отталкивающая маска, как и в момент нашего знакомства. Равнодушным тоном он произносит еще несколько слов, которые при всем их дружественном и вежливом характере, в общем-то, ничего не значат»[502].

Во время пребывания испанского генерала в Берлине происходят самые мощные бомбардировки, которым когда-либо подвергался город. Многие жилые районы оказались разрушены, в том числе здания, где располагался испанский штаб и пункт связи.

В Рождественский сочельник 1943 г. Голубая дивизия вернулась в Мадрид. До начала крупномасштабного наступления Красной армии под Новгородом и Ленинградом оставалось еще чуть более двух недель.

В январе-феврале 1944 г. советские войска нанесут тяжелое поражение 16-й и 18-й немецким армиям и отбросят противника от Ленинграда на 220–280 км. Эти сражения потом получат название «первый сталинский удар». Начинался триумфальный для Красной армии 1944 год.

Но радость от победной зимы и от полного снятия блокады Ленинграда была омрачена видом пригородных дворцов. Пушкин и Павловск предстали перед советскими солдатами несчастными инвалидами: «Внутри дворца — хаос провалившихся, пустых залов, ободранные до кирпича стены. Все разбито! Видны кое-где только поблескивающие куски золоченых фризов, раздробленные остатки медальонов, орнамента, барельефов. Эти остатки усугубляют впечатление, производимое разрушениями. Ни Янтарной комнаты, ни Большого зала, ни других прославленных на весь мир залов. Куда девались янтарь, паркетные полы, сделанные из амаранта, розового и черного дерева, мозаика; шелка старинных русских мануфактур?

Где великое множество находившихся здесь сокровищ? Уничтожены? Или вывезены в Германию? Знакомый с юности дворец предстает в прахе, в пепелище, в удручающем разорении.

Мы идем дальше. В залах, примыкающих к Зубовскому флигелю, — вонь и смрад, в них гитлеровцы устроили себе казарму. Окна прикрыты неокоренными бревнами, напиленными из тех же парковых вековых деревьев. Снаружи к флигелю примыкают блиндажи…

Мы выходим из дворца молчаливые, удрученные»[503].

Оставили следы своего пребывания и испанские солдаты. Это были надписи и рисунки: «Длинный флигель Циркумференции завален навозом, двери из комнат в коридор вырваны, в каждой из комнат — стойло для лошадей.

Это сюда указывала стрелка у Третьего пруда, на которой написано по-испански: „Caballos alpaso“[504] и намалевано изображение лошади. Бродяги из испанской эсэсовской „голубой дивизии“ устроили здесь конюшни!

Череп и скрещенные кости на камне под кружевными воротами, у въезда на Дворцовый плац со стороны Зубовского флигеля. Это, по-видимому, „памятник“ лошади какого-нибудь из именитых испанских фашистов»[505].

Не менее страшная картина предстала перед журналистом и в Павловске. Ему бросились в глаза следы пребывания здесь не только немецких, но и испанских оккупантов: «И по милой с юности сердцу заветной дороге выезжаем из Пушкина в Павловск. Мы не узнаем ее: все то же разорение, что и везде! Изрублены на топливо, растасканы на блиндажи, взорваны дома. Посечены немецкими топорами кедры, лиственницы, горные сосны в парке. Спилены, подорваны аллеи лип. Весь Советский бульвар минирован. Гитлеровцы не успели убрать остерегающие надписи: там и здесь, среди опутавшей бульвар колючей проволоки, читаем немецкие и испанские обозначения: „Minen!“, „Atention minas!“

На одном из уцелевших каменных домов на Слуцком шоссе черными буквами размашисто намалевано: „Villa Asturies“. Здесь происходили оргии фашистских молодчиков господина Франко, который напрасно старается уверить цивилизованный мир в том, что Испания не имеет никакого отношения к Восточному фронту»[506].

На следующий день в Пушкин приехала группа ленинградских писателей. Среди них была и Ольга Берггольц: «Жгучая обида рванула сердце: я вспомнила вдруг, как тогда, до войны, мы, хозяева, входили в этот дворец, надев войлочные туфли… Мы боялись царапинку на полу оставить, мы лелеяли его… Товарищи, наш чудесный дворец разбит, разрушен! Чужеземцы, пришельцы, захватчики осквернили и разорили его. Только стены остались от него, а внутри все обвалилось, сквозь дыры окон видны кирпичи, скрученные балки, разбитые камни. Почти ничего не уцелело внутри дворца. Из дверей большой анфилады с их неповторимой позолоченной резьбой немцы устраивали потолки в своих землянках, настилали их вместо пола. Мы видели это сами. В комнатах дворцового подвала, где жила испанская „Голубая дивизия“, мы видели обломки драгоценной резьбы. Видимо, здесь жил какой-то „любитель изящного“. Сюда было затащено пианино, а на крышке пианино лежал срубленный с карниза золотой купидон»[507].

Испанские надписи и граффити бросались в глаза научным сотрудникам музеев, которые в первые недели после освобождения пытались определить уровень ущерба, нанесенного войной пригородным дворцам. Анатолий Михайлович Кучумов (будущий первый почетный гражданин города Павловска) писал своим коллегам, эвакуированным в Новосибирск, о том, что предстало перед его глазами. Из его письма 29 апреля 1944 г.: «Спускаемся в нижние помещения галереи Екатерининского дворца. Вонь… грязь, тряпье и бутылки. Здесь жили испанцы. В коридоре устроена своеобразная капелла. У поперечной стены поставлены золотые колонны, снятые с иконостаса церкви, на них чаша и скрижали Моисея, между колонн резное сияние тоже с иконостаса, вокруг него целый хоровод ангелочков-амуров с карнизов церкви. Стоило для этого ломать чудную отделку Растрелли!»[508].

С результатом пребывания испанских солдат в Пушкине и Павловске пришлось работать не одному поколению советских, а затем российских реставраторов. Нельзя сказать, что эта работа завершена даже на сегодняшний день.

Голубые русские

На Панковском немецком военном кладбище под Великим Новгородом есть испанский уголок. На стеле надпись на трех языках: «Павшим испанским военнослужащим Голубой дивизии. 1941–1944». Когда читаешь иностранные фамилии на плитах, расположенных вокруг памятника, глаз вдруг цепляется за что-то более привычное: Гончаренко Константин.

В рядах Голубой дивизии находилось немало белоэмигрантов, которые рассчитывали взять реванш за свое поражение в Гражданской войне: Николай Артюхов и Николай Барк, Петр Белин и Николай Болтин, Сергей Гурский и Борис Ильин — эти «испанские» фамилии можно перечислять еще достаточно долго. Их называли «русские», хотя среди них были украинцы, белорусы, грузины и татары.

В силу южного темперамента и отсутствия ярко выраженного расового компонента в идеологии испанцы вступали в более близкие контакты с местным населением, чем немцы. Кроме этого, пылкие иберийцы устанавливали особо доверительные отношения с женщинами. Где-то это был простой любовный роман на одну ночь, где-то уровень «походно-полевой жены», а где-то имелись и вполне искренние чувства. Последние случаи заканчивались не только свадьбой, но и вывозом законной жены в Испанию.

Руководство Голубой дивизии также не запрещало вступать в свои ряды и бывшим советским гражданам.

Советские органы государственной безопасности сразу же заинтересовались новым союзником гитлеровцев. Советская агентура сообщала в Ленинград следующее: «В военном городке вблизи деревни Григорово размещался штаб немецких разведывательных органов, в котором находился Гурский-Мухамедов Олег Константинович, бывший офицер царской армии. Эмигрировал за границу. После разгрома белых банд в 1921–22 г. проживал в городе Прага, Чехословакия, уроженец г. Севастополь, где имел собственное поместье.

При формировании добровольческой Голубой дивизии в Испании как волонтер вступил в нее офицером-лейтенантом и в таковом виде прибыл в Новгород в составе Голубой дивизии, где занимал пост в испанской разведке. Также он работал переводчиком и комендантом военного городка…

Кроме того, в Голубой дивизии в разведке находились Константинов Константин Александрович, Старицкий Юрий Александрович, бывший князь или граф, до революции крупный помещик…

Все они — эмигранты, бывшие офицеры, бывшие дворяне»[509].

Далеко не всех русских в Голубой дивизии чекистам тогда удалось полностью идентифицировать. «Игорь (отчество и фамилия не установлены), молодой солдат испанского дивизиона, в 1942 году ему был 21 год, его отец в конце гражданской войны эмигрировал из СССР в Испанию, служил переводчиком при капитане Мартинесе. В 1942 г. Игорь был произведен в унтер-офицеры, член нац. синдикалистской партии Испании…

Александр Александрович (фамилия не установлена) изредка бывал у Турского и Мартинеса, бывший офицер царской армии, в испанской дивизии лейтенант, состоял комендантом в деревне Труженик, возраст 52–55 г.»[510].

Фамилия Игоря была Позняк, а Александра Александровича — Трингам[511]. Последний вступил в Голубую дивизию, пройдя две гражданские войны: в России и Испании. Даниил Петров так описывал его: «Высокий, с энергичным лицом, на вид еще молодой (хотя он не был слишком молод, так как принял участие в гражданской войне в России уже в чине капитана), с типичной офицерской выправкой, которая сразу бросалась в глаза»[512].

Трингам сражался на стороне генерала Франсиско Франко, куда отправился с началом гражданской войны в Испании. После ее окончания, в 1939 г., получил испанское подданство и работал бухгалтером на большой фабрике в Мадриде.

Он рассказал Петрову, что им, белым русским, было очень трудно попасть на службу в дивизию в силу противодействия не испанцев, а немцев. По его словам, «из десятка с лишним русских, поступивших в дивизию, трое было убито, несколько человек вернулось в Испанию, задетые враждебностью немцев, остальные же продолжали работать»[513]. Сам Александр Трингам, провоевав в России два года, вернулся на свое новое место жительства в Испанию, где скончался в 1980 г.

Но не только эмигранты «первой волны» вступали в ряды испанского воинского формирования. Упомянутый Даниил Петров родился в мае 1918 г. под Петроградом, в Детском Селе (сейчас это город Пушкин). Там он окончил десятилетку и поступил на филологический факультет Ленинградского университета, где изучал романские языки. После начала Великой Отечественной войны в Красную армию его не призвали — он имел отсрочку как студент высшего учебного заведения.

Будучи убежденным противником советской власти, Петров предложил свои услуги вермахту. Но в немецкой части ему не понравилось: гитлеровцы воспринимали русского унтерменша как человека второго сорта. Другое дело испанцы! Благодаря хорошему знанию их родного языка он быстро стал среди них своим: «Для испанцев, в отличие от немцев, я не был иностранцем, представителем нации, с которой они воевали, — я был в самом полном смысле слова своим.

Надо сказать, они вообще ясно чувствовали, что воюют не против русских, а против большевиков, и в отличие от всех других иностранцев, когда говорили о неприятеле, называли их не „русскими“, а „красными“ — „лос рохос“. Это слово шло у них с годов недавней гражданской войны в Испании, и воспоминание об этой войне помогало им понимать, что есть испанские и русские коммунисты, равно как и испанские и русские антикоммунисты, и между нами одна грань, гораздо более важная, чем просто национальные различия»[514]. Даниил Петров до конца жизни сохранил ненависть к Советскому Союзу, в эмиграции стал убежденным монархистом. Он скончался в Париже в 2011 г.

Мотивы для вступления русских в ряды Голубой дивизии были очень разными. Красивая форма, продовольственный паек, защищенность от немцев и их пособников — эти факторы играли немаловажную роль. Вчерашний советский школьник Алексей Иносемский (он родился в 1924 г.) вскоре после начала войны оказался в оккупации. Ему пришлось, как и всем мирным жителям, выживать, хотя работа у него была весьма неплохая — стекольщиком в городе Пушкине.

Во второй половине 30-х гг., как и все советские дети, Леша с волнением следил за событиями гражданской войны в Испании, с восторгом встречал детей республиканцев, вывезенных в СССР. Ему хотелось общаться со своими сверстниками из далекой прекрасной страны, борющейся с фашизмом, и это желание привело его во Дворец пионеров. Там он начал изучать испанский язык. На допросе в МГБ он так рассказал об этом периоде своей жизни: «С 1937 года по 1941 год я являлся учеником Дворца пионеров в городе Ленинграде…

Туда часто приходили на экскурсии дети, вывезенные из Испании в Советский Союз. Будучи знаком с ними, я проявлял интерес к испанскому языку и с помощью учебников изучал его и одновременно закреплял практически в беседах с детьми, приехавшими из Испании»[515].

Оказавшись после начала войны на оккупированной территории, Алексей в первые недели занимался разбором разрушенных домов, а потом стал выполнять более квалифицированную работу. Испанский язык помог ему быстро найти контакт с испанцами, которые прибыли под Ленинград в конце лета 1942 г. «Владея испанским языком, в процессе своей работы стекольщиком, я познакомился с офицерами и солдатами „Голубой дивизии“, которые при своем выезде из города Пушкин в сентябре 1943 года предложили мне добровольно поступить на службу. От их предложения я не отказался, а, наоборот, дал свое согласие, после чего был зачислен рядовым 15 роты 262 полка испанской „Голубой дивизии“, в составе которой выехал сначала в г. Кенигсберг, а затем в город Сан-Себастьян (Испания)»[516].

Стать «голубым» для русского парня оказалось весьма несложно: «В сентябре 1943 года я заявил старшему лейтенанту Хилю о своем желании служить в указанной дивизии. После чего Хиль записал меня в свою роту и сразу же выдал обмундирование рядового солдата. Поставил на довольствие и выдал справку за своей подписью, в которой было указано, что я являюсь солдатом 15 роты, 262 полка, испанской „Голубой дивизии“.

Будучи зачисленным на службу в указанную дивизию, я перешел жить в расположение 15 роты, после чего стал считаться солдатом испанской добровольческой дивизии»[517].

Новому солдату пришлось отказаться от своей настоящей фамилии. «Будучи вызванным командиром в ротную канцелярию за получением справки о прохождении мною службы в указанной дивизии, я назвал свою правильную фамилию, а писарь записал меня Алексейс Константино, мотивируя это тем, что в Испании нет фамилии, подобной моей. С тех пор я себя именовал Алексейс Константино»[518].

После окончания войны, в 1948 г., он вернулся в Советский Союз — не смог перенести расставания с матерью. На родине его арестовали. Следователей интересовал вопрос: воевал ли Иносемский с оружием в руках против Красной армии? В начале следствия Алексей подобные обвинения категорически отрицал: «После того как меня документально оформили для службы в испанской армии, я был направлен в распоряжение кладовщика 15 роты. Вместе с ним доставлял в роту продовольствие, затем помогал ему выдавать продукты из склада на кухню, а также выполнял и другие его поручения, касающиеся хозяйственных нужд роты… Кроме работы в складе, я занимался и его охраной в ночное время»[519].

Он убеждал следователя в том, что «непосредственного участия в боях на передовом крае против советских войск в то время 15 рота не принимала.

До прибытия Голубой дивизии в Пушкин мне было известно, что личный состав ее принимал активное участие в боях против советских войск в районе городов Волхов и Тихвин Ленинградской области»[520].

Алексея подвело его юношеское желание покрасоваться. Во время своей службы он приходил к матери не только в форме, но и с боевой испанской наградой. Его девушка Вера с горечью рассказала об этом: «Обстоятельств вступления Иносемского в испанскую армию я не знаю, но что он пошел добровольно, видно хотя бы из того, что я была девушка, находящаяся с ним в близких дружеских взаимоотношениях. Я неоднократно говорила ему, чтобы не вступал в испанскую армию. На это он всегда мне отвечал: „Ладно, Вера, не будем об этом разговаривать“.

Причем, какого-либо набора в испанскую армию не было, и русских принимали туда только по их желанию.

Кроме того, Иносемский, находясь в испанской армии, неоднократно заходил ко мне в их форме. Когда я ему говорила: „Алексей, как ты мог так поступить, ты же с оружием в руках пошел воевать против своих же русских“. На этот неоднократно заданный ему вопрос он отвечал неопределенно: „Если сделал ошибку, то ее теперь не поправишь“»[521].

Через некоторое время Вера испытала новое потрясение: «Из разговора с ним в момент его приезда к матери и в личной беседе со мной он рассказывал, что принимал участие в боях против Советской армии в районе городов Волхова и Тихвина. Причем он мне тогда сказал: „Из Пушкина нашу часть отправят в район Тихвина и Волхова, где шли бои с войсками Советской армии, а сейчас едем в Испанию“.

Здесь я, увидев на левой стороне груди Иносемского какой-то наградной знак, какой точно, я не помню, спросила его: „Это что за награждение ты получил?“

Иносемский ответил: „Да это так, получил от испанцев“.

Больше о его награждении я не спрашивала, так как мне было неприятно, что русский за своих же русских от врага получает награждение»[522].

Наказание, которое он понес, было более чем суровым: двадцать пять лет лагерей. В 1955 г. он вышел на свободу по амнистии. В начале 90-х гг., проживая в Петербурге, требовал, чтобы его признали жертвой политических репрессий. В этом ему было отказано.

Кроме Иносемского, были и другие бывшие советские граждане, вступившие в Голубую дивизию. Понятно, что все они в основном проживали в местах ее дислокации: в Новгороде, Пушкине и Павловске. Были среди них и подростки: «Осташонок Юрий Михайлович, 1926–1927 г. рождения, русский, житель города Павловск, Ленинградской области»[523].

Иносемский впервые познакомился с ним в Мадриде в ИРО (американской организации помощи перемещенным лицам) в августе 1946 г.: «В процессе бесед Осташонок мне рассказал, что в Испанию выехал из Советского Союза добровольно, вместе с Голубой дивизией в 1943 году. После ее расформирования работал в северной части Испании на мельнице»[524].

Встречались Алексею Иносемскому и жители Новгородчины: «Семенов Сергей Васильевич, 1923 года рождения, русский, житель одной из деревень, расположенной в районе города Новгорода. Познакомился я с ним в июле 1944 года в испанском легионе. Семенов о себе мне рассказывал, что он из Советского Союза в Испанию выехал с одним из батальонов Голубой дивизии в конце 1942 года или в начале 1943-го.

Когда и при каких обстоятельствах Семенов поступил в Голубую дивизию, мне неизвестно. На территории Испании после расформирования батальона работал у крестьян в сельском хозяйстве. В июле 1944 года добровольно поступил на службу в испанский иностранный легион № 2, дислоцировавшийся в местечке Дар-Риффиен, в 9–11 км от г. Сеута, на территории испанского Марокко. В его составе служил в пулеметной роте сначала рядовым, а затем, с сентября 1946 года, командиром пулеметного расчета в звании кабо, что в переводе на русский язык равно ефрейтору, под фамилией Чирога Александр (вполне вероятно, что „Чирога“ — это искаженное имя „Серега“. — Б. К.).

После истечения трехгодичного срока службы, в июле 1947 года, из легиона он был демобилизован, затем получил документы на право жительства в Испании и работал в качестве шофера в городе Мадрид у одного чиновника или торговца. В разговорах со мной Семенов высказывал серьезные намерения остаться на жительство в Испании или выехать в другую какую-нибудь страну»[525].

Особую роль в Голубой дивизии играли переводчики. В большинстве своем они были русскими. По логике, эти люди должны были быть максимально близки к местному населению. Однако своим поведением они часто отличались от других оккупантов не в лучшую сторону. Так, дочь новгородского бургомистра Людмила Джиованни позднее вспоминала: «Но самыми отвратительными из них были переводчики…

Смотрели на нас свысока, что мы советские. Называли нас красным быдлом. Это было очень унизительно»[526].

Лидия Осипова в своем «Дневнике коллаборантки» весьма жестко отзывается о некоторых русских эмигрантах, служивших у испанцев: «Познакомилась еще с одним переводчиком у испанцев. Некий Доцкий. Тоже белый эмигрант и весьма стандартный — парижский шофер, потом наемник испанской армии. Правда, боролся против красных. Но это, вероятно, случайность. Франко больше платил. Вульгарный хапуга…

Через Доцкого, за взятку ему, конечно, я устраиваюсь заведовать испанской прачечной»[527].

Осипова и ее муж ненавидели советскую власть. Свой военный дневник 22 июня 1941 г. она начинает следующими словами: «Сегодня сообщили по радио о нападении немцев на нас. Война, по-видимому, началась, и война настоящая.

Неужели же приближается наше освобождение? Каковы бы ни были немцы — хуже нашего не будет. Да и что нам до немцев? Жить-то будем без них. У всех такое самочувствие, что вот, наконец, пришло то, чего мы все так долго ждали и на что не смели даже надеяться, но в глубине сознания все же крепко надеялись. Да и не будь этой надежды, жить было бы невозможно и нечем. А что победят немцы — сомнения нет. Прости меня, Господи!

Я не враг своему народу, своей родине. Не выродок. Но нужно смотреть прямо правде в глаза: мы все, вся Россия страстно желаем победы врагу, какой бы он там ни был. Этот проклятый строй украл у нас все, в том числе и чувство патриотизма»[528].

Эмигранты первой волны в предвоенные годы казались ей, гражданке Советского Союза, носителями европейской цивилизации, «рыцарями без страха и упрека». Но что она видит на самом деле: «Испанцы весьма падки на иконы. Доцкий разыскивает иконы и скупает их за бесценок и потом перепродает с барышом испанцам. Но испанцам они достаются совсем даром. Иногда он совсем не платит, отбирает икону. Если кто-нибудь протестует, то он грозит револьвером. Кому жаловаться? У них у всех круговая порука…Старый эмигрант с волчьей хваткой»[529].

Именно Доцкий чаще всего называл местное население «стадом скотов и быдлом». Лидия Осипова пыталась понять его чувства: «Доцкий презирает советских за их „моральное падение“, как он один раз выразился при мне. А падение заключалось в том, что они, как „стадо баранов“, терпели советскую власть. Я у него спросила, а что он делал за границей, чтобы помочь русскому народу. „Состоял в партиях“, — сообщил он, но какие это были партии, не сказал»[530].

Но не все эмигранты, служившие в Голубой дивизии, отличались подобным отношением к местному населению. Были люди, изломанные революцией и гражданской войной, вкусившие всю горечь эмиграции. Им казалось, что против большевиков они могут объединиться хоть с чертом, хоть с дьяволом. Они были уверены, что русский народ, как один человек, мечтает вернуть «Россию, которую мы все вместе потеряли». В документальном рассказе Бориса Филистинского так описывается первая встреча новгородцев с «русским испанцем». Пожилой офицер, потерявший нескольких родственников на Гражданской войне (они были убиты красными), рассказывает о своей судьбе: «Я — комендант ближайшего к вашей больнице села. Всего в трех километрах отсюда. Для меня русская деревня была целым откровением. Я ведь с самого двадцатого года, прямо из Крыма, все время за границей…

Нас, эмигрантов, никак не берут в немецкие части. А уж как многим хотелось попасть — хотя бы таким путем — в родные места! Слава Богу, попал сюда как испанец»[531].

И вот эмигрант добрался до России, где он не был больше двадцати лет: «Я никак не предполагал увидеть русскую деревню такой, какой я ее увидел. И вдруг — люди как люди: песни поют, веселые, радушные, простые…

И еще: встреча с первыми пленными… Первый, с кем я разговаривал, был молодой парень, из рабочих, видать, коммунист. И, мне стыдно вам признаться, господа, — мне трудно было отвечать ему: выходило так, что не я его, а он меня допрашивает, а я оправдываюсь: „Да не против России мы пошли, поймите вы“, — кричу я ему.

А сам думаю: „А ну, как он прав? А что если, действительно, против родины?“»[532].

Испанский офицер обращает внимание на спутницу Филистинского. «Молодая женщина-врач Людмила Георгиевна Алмазова проживала в Псковской слободе.

Еще до поступления в медицинский институт она окончила музыкальный техникум, и ее густое, звучное меццо-сопрано часто раздавалось в кабинете главврача…

Людмила Георгиевна, красивая полнотелая тридцатипятилетняя брюнетка, недурно говорила на немецком языке, еще лучше пела, заразительно смеялась, весело рассказывала анекдоты, оживленно вела любую общежитейскую беседу»[533].

Для холодного и голодного Новгорода зимы 1941–1942 гг. даже кусок хлеба казался необычайной роскошью. Но испанские офицеры питались весьма неплохо. Кроме немецких пайков они получали регулярные посылки с родины. «Обед удался на славу. Конина, да еще запиваемая коньячком, показалась всем очень вкусной. Варить борщ Алмазова была мастерица, а хлеба было вволю — его принес с собой новый знакомый. Он же принес и консервов, и масла, и хороших сигарет»[534]. После нескольких встреч русский врач и офицер Голубой дивизии повенчались в сельской церкви. Их брак не афишировался: испанским офицерам не рекомендовалось официально оформлять отношения с местными жительницами.

Через месяц доктор скончалась от скоротечного гриппа, а ее муж был легко ранен в ногу. Но пока подоспели санитары, пока альфереца[535] доставили на перевязочный пункт, он истек кровью.

Константина Гончаренко похоронили у деревни, где он был комендантом, в нескольких метрах от Ленинградского шоссе. Его сослуживцы установили стандартный низенький деревянный крест с железной каской на нем и надписью на испанском языке. Уже в XXI в. его останки были перенесены на Панковское кладбище.

Однако многочисленные истории военно-полевых романов заканчивались по-разному. Процесс сближения русских девушек с испанскими солдатами обычно начинался очень просто.

Даниил Петров пишет о следующих методиках знакомства: «Какая-то молодая крестьянка работает у себя в огороде. К ней подходит испанец и затевает разговор; через минуту ее лопата переходит в его руки, и он начинает работать изо всех сил. Вскоре к ним подходят еще несколько испанцев; один берется за ведро и начинает поливать грядки, другой находит себе еще какую-то работу в этом роде, а хозяйке остается только давать общие указания. Вот стиль ухаживания, к которому никогда не прибегали немцы!

Каждый день кто-нибудь из испанцев просил меня написать для него по-русски письмо, куда он вкладывал самые горячие комплименты и мольбы о свидании для той или другой из деревенских девушек, и обычно через некоторое время просил меня перевести ему ответ. Ответы эти бывали разного рода, и когда их смысл оказывался неблагоприятным, кавалеры приходили в бурное отчаяние, обычно принимались составлять новое послание, искали возможных соперников и новые пути ухаживания»[536].

Понятно, что у большинства этих испанских парней дома остались невесты, и они просто хотели как-то разбавить серые и тяжелые военные будни. Но у кого-то были вполне серьезные намерения (конечно, в первую очередь, у русских эмигрантов). Одной из таких избранниц стала Бондина Мария, 1922 г. рождения, русская, жительница населенного пункта Красный Бор Ленинградской области. А. Иносемский позднее вспоминал: «С какого времени она находилась в Голубой дивизии, мне не известно. Познакомился с ней в июле 1943 года в г. Пушкин в Голубой дивизии, в составе которой она работала в качестве официантки офицерской столовой. Зимой 1943 года Мария Бондина вступила в брак с русским эмигрантом, служившим в 262 стрелковом полку Голубой дивизии, — Кривошеевым Николаем Евгеньевичем, который являлся офицером штаба полка в звании обер-лейтенанта.

В феврале 1944 года Бондина с Кривошеевым выехали в Испанию, где он продолжал службу в испанском иностранном легионе № 2 в м. Дар-Риффиен, в районе г. Сеута, испанское Марокко, в должности помощника командира 16 роты 4 батальона, а проживали они в городе Сеута по улице Ховита в доме № 27»[537].

Встречались А. Иносемскому и другие женщины: «Игнатова Людмила, 1920–1921 года рождения, русская, гражданка СССР, жительница г. Луги Ленинградской области. В 1942 или в 1943 году с военным врачом Голубой дивизии в звании майора, фамилия которого мне не известна, выехала в Испанию, где приняла католическую веру и вступила с ним в брак. Проживала в городе Гренада по улице Атарацанас в доме № 1.

Парышева Ирина Степановна, на вид около 27–28 лет, русская, со средним образованием, жительница города Павловска Ленинградской области. Проживая на временно оккупированной территории г. Павловска, работала в городской аптеке в качестве лаборанта. В 1943 году вступила в брак со служившим в Голубой дивизии русским эмигрантом по фамилии Тоцкий Лев Георгиевич, уроженец г. Сумы, который после эмиграции проживал сначала во Франции, а затем, примерно с 1936 года, в Испании.

Мне известно, что до июня 1945 года Парышева с Тоцким проживали в г. Мадрид по улице Рафаэль Кальво, в доме № 12 или 14, так как у них на квартире по вышеуказанному адресу я бывал около четырех раз. В разговоре со мной заявляла, что из Испании в Советский Союз не возвратится»[538].

Найти свое маленькое человеческое счастье во время войны — чудо. Я не хочу осуждать этих женщин. Слишком много горя и страданий принес им XX век.

Некоторые фамилии из уголовных дел изменены.

Добрые оккупанты?

В условиях оккупации у людей несколько смещаются ориентиры в понимании «добра» и «зла». В ситуации, когда жизнь может оборваться в любую минуту, несколько глупым и наивным выглядит так называемое «долгосрочное планирование».

Градация доброты оккупантов, их отношение к мирному населению весьма специфичны: одни, например, могут убить без причины, а другие почти никогда себе этого не позволяют. Кто-то зимой может выгнать на мороз, а эти солдаты не будут возражать, если вы останетесь в собственном доме. Можно долго рассказывать (а таких случаев было немало, хотя бы согласно теории больших чисел) о конфетах и шоколадках, подаренных детям, помощи по хозяйству и тому подобное.

Без всякого лукавства солдат Голубой дивизии можно назвать «добрыми оккупантами». Добрыми — по сравнению с немцами, финнами и особенно эстонцами и латышами. И тем не менее — оккупантами, и оккупантами весьма вороватыми.

В испанской исторической литературе всячески превозносится тот факт, что на Рождество 1941 г. командир дивизии генерал Муньос Грандес приказал вручить подарки советским военнопленным и жителям новгородских деревень.

Кто-то из испанских солдат в рождественские дни даже отказывался стрелять в противника. Вот так испанцы описывают свой главный праздник, который им пришлось отмечать так далеко от родного дома — в деревнях вблизи Новгорода: «Было темно. Деревня находилась под прямым наблюдением врага. Мелькнувший огонек мог вызвать с его стороны шквальный огонь.

В Кречевицах стояло подразделение лейтенанта Руиса. Этот испанский офицер зажигал огонь в печи только по ночам, чтобы не привлекать дымом огонь артиллерии. Поскольку световой день был коротким, всего с 9.00 до 15.00 часов, у него было вполне достаточно времени, чтобы обогреть свое жилище.

Защищенный от непогоды и опасности, он стал пробовать рождественские сладости и ликеры, которые прибыли из Испании и Германии. Возникла проблема с „подарком фюрера“: каждый офицер получил бутылку отменного французского шампанского, но его подарок разбился вдребезги, а жидкость успела замерзнуть в пути.

Руис развернул газету и увидел кусок льда в форме бутылки. Очистив от осколков стекла, газеты и соломы, он опустил его в котелок на плите. Через несколько минут он отхлебывал шампанское, выдохшееся и теплое, но все-таки шампанское. Снова испанская импровизация взяла верх над русской зимой»[539].

Снег, шампанское и рождественские песнопения способствовали романтическому настроению. «Nochebuena — канун Рождества. Артиллеристы Руиса по очереди преклоняли колено перед капелланом. Пока тот выслушивал торопливые исповеди одних, другие стояли в бункере лейтенанта и оживленно беседовали. Они подтолкнули солдата Корелла к печи и попросили прочитать стихи. Темноволосый одноглазый валенсиец начал: „Я иду, мечтая, по дороге днем. Золотисто-коричневые холмы, зеленые сосны, пыльные тропинки…“

Пока он читал, перед мысленными взорами солдат представали прекрасные виды Испании — солнце, оживление, женщины. Очарованные, они слушали, переносясь в счастливые времена. Бард закончил. Тишину прерывало только бормотание священника, отпускающего грехи…

„Надеюсь, наша декламация не помешала вам, отец“, — смущенно спросил священника лейтенант. „Нет, все нормально, не беспокойтесь, — ответил капеллан, — завтра я проведу мессу“»[540].

Читая эти строки, думаешь о том, что описываются реалии не войны, а какого-то религиозного паломничества: «Занималась заря, и романтическое сердце поэта наполнилось чудом Рождества. Он поглядел на восходящее солнце, и на него нашло вдохновение. Перед его глазами была колючая проволока, белый снег, замерзшая река, позади враг и темный лес. А поверх всего он увидел Бога, благословляющего его измученный мир, как солнце, несущее свет»[541]. Следующий эпизод, описанный американскими авторами, очень напоминает рождественскую притчу: «Что это было? На рассвете было плохо видно. Корелла схватил бинокль и направил его на противоположный берег — советский солдат. Сгорбившись, человек на той стороне вылез из траншеи и пробирался к разрушенной избе. „Иван“ остановился, очевидно, чувствуя себя в безопасности в полутьме. Он вынул большое бревно из каменной кладки, положил его на плечо и повернул назад.

Корелла, чья мечтательность мгновенно улетучилась, взметнул отполированный ствол, нацелившись на фигуру в отдалении. Палец испанца находился на спусковом крючке.

Но вдруг Корелла увидел уже не советского солдата, а лишь человека, который вышел собрать дров для костра. Корелла хорошо стрелял на большом расстоянии. Одно легкое движение — и все будет кончено: еще один труп, растянувшийся на снегу.

„Но изменит ли это ход войны? Что даст смерть одного человека — человека, занимающегося безобидным делом? Какая разница — один человек из армии миллионов?“… В любом случае советский солдат был человеком. Человеком, который будет убит случайно и понапрасну в рождественское утро»[542].

Конец притчи о всеобщей рождественской любви ко всем, в том числе и врагам, прост и предсказуем: «И христианин в Корелле взял верх над антикоммунистом. Если он убьет русского — по законам войны он нарушит дух святого праздника и уже не сможет сочинять стихи.

Однако надо было что-то делать. Тишину нарушил пулеметный огонь. Комья снега осыпали русского. Испугавшись, „Иван“ бросился навзничь. Корелла, улыбаясь, стал его обстреливать справа и слева. Русский угадал намерения испанского солдата. Он встал, поднял бревно, медленно развернулся и пошел к своим позициям. Корелла следил за каждым его шагом. Он видел, как русский бросил бревно в траншею и слез туда сам. Корелла отметил его исчезновение новым залпом — прощальным салютом и грозным предостережением. Перемирие окончилось»[543].

Я не исключаю, что подобная история имела место на самом деле. На войне случалось немало странностей, тем более если это касалось испанских солдат. На фоне других союзников Третьего рейха они выглядели достаточно специфически. И здесь хотелось бы посмотреть на их поведение в невоенной обстановке глазами немецкого командования и мирного русского населения.

Вот отрывок из воспоминаний Охапкиной Александры Дмитриевны, бывшей учительницы[544]. В 1941 г. ей было 12 лет. Типичный советский ребенок, пионерка, жившая у своей старшей сестры в Новгороде, в семье военнослужащего. Уходя в эвакуацию, она положила в свой детский чемоданчик самое дорогое, что у нее было: портрет Сталина. Но куда идти под страшными бомбежками, было непонятно: «Глухой осенью под постоянным огнем мы вместе с другими (около двухсот женщин и детей) пробирались из Новгорода в сторону деревни Шевелево. Дошли по прямой лесной дороге до монастыря Ионы Отенского, где находился штаб одной из воинских частей советской армии (сюда в начале августа 1941 года приезжал Ворошилов)». В течение первых недель войны произошло ее быстрое взросление. Вначале это было непонимание разворачивающейся трагедии, потом страх от бомбардировок, а потом потеря веры в прежние идеалы: «Здесь находился наш отряд и русские солдаты, обессиленные от голода и вывезенные из Луги. Среди них было много раненых и больных.

Там находился и отряд из 45 украинцев, которым командовал капитан. Вспоминается такой эпизод. Было очень холодно, мороз доходил до 42 градусов, и моя мама решила связать этому капитану перчатки. Но не успела одну довязать, как отряд послали на задание. „Через два дня вернусь, а к тому времени вы мне ее уже и довяжете“, — сказал, уходя, капитан. Ждали его несколько дней, но он так и не вернулся. А через некоторое время, когда мы уже переходили через реку Волхов, встретили его убитым. Ему выстрелили в сердце. Сапоги сняли. А птицы уже поклевали ему нос. Вокруг него было разбросано 45 котелков, касок, противогазов, везде валялись гильзы. И мы решили, что его убили его же солдаты, украинцы, а сами сдались в плен немцам. Такое иногда бывало».

Мы не знаем причин произошедшего. Но факт остается фактом. Про предательство 1941 г.: «Расположились мы в монастырской келье, где окна без стекол, забиты кое-как досками и тряпками, отопления нет, варим картошку на железной печке-буржуйке, еще есть мороженая капуста.

Линию фронта разделяла река Волхов. А у деревни Шевелево была расположена деревня немецких колонистов, в которой размещался немецкий штаб. Отсюда немцы 27 октября неожиданно ворвались в монастырь и после жестокого боя заняли его. Проводником у них был предатель, русский парень, он показал им прямую дорогу через болото».

Немцы оказались именно такими фашистами, как их описывала советская пропаганда: «Раненых солдат немцы расстреляли, а тех, которые еще могли ходить, взяли в плен, в том числе и врачей. Одному капитану Сорокину удалось выпрыгнуть в окно и убежать в лес. В кельях все переворошили, забрали последние теплые вещи и выгнали нас на снег с криками „русский швайн“.

Детей загнали в подвал церкви, а в проход поставили трех лошадей, чтобы мы не смогли убежать. Без еды и воды немцы продержали нас там двое суток. Потом сами ушли, а на оборону поставили испанцев».

У несчастных беженцев началось существование между жизнью и смертью: «Как-то мать вышла из кельи и вдруг закричала: „Прячьтесь, испанцы идут!“ А спустя некоторое время слышим: „Откройте скорее, они меня хотят убить“.

Так мы просидели в келье монастыря около 2 месяцев. В голоде, холоде, страхе. Зима стояла лютая, мороз доходил до 42 градусов. По ночам за стенами идут бои. Наши бойцы подходили от леса, который окружал монастырь, и начинался бой. Мы ложились к стене под подоконники, тогда пули и осколки гранат пролетали мимо нас»[545].

Чуда не произошло. Их убежище раскрыли: «Испанцы стреляли по нашим солдатам из окон. Наших красноармейцев там полегло гораздо больше, чем испанцев, которые укрывались в зданиях. Испанцы пока еще не знали, что в монастырских кельях кто-нибудь прячется. Но однажды, когда мать вышла в коридор, ее заметил испанец, и мы уже все тогда оказались обнаружены. К нашему удивлению и радости, они нам ничего плохого не сделали. Иногда нам приносили воду, но на улицу выходить не разрешали».

Испанцы запомнились Александре Охапкиной как люди крайне вороватые, но не жестокие и даже с каким-то элементом сочувствия к мирным жителям: «У местного населения они отбирали свиней, коров, мясо готовили на кострах. Однажды двое испанцев, молодой и постарше, красивые, волосы черные кудрявые, пришли к нам с обыском, искали наших солдат. Все перевернули, спрашивали: „Где цивильные?“ Детей не трогали, а потом дали 20 минут на сборы и выгнали всех на снег, и старого, и малого. Выстроили, сфотографировали и погнали дальше от передовой линии, снова к деревне Шевелево, где они были размещены. Теперь-то я понимаю их вынужденную жестокость по отношению к нам, мирным жителям. Они знали, что оставаться в монастыре, где шли бои, нам нельзя. Наша жизнь подвергалась здесь смертельной опасности. Поэтому и выгнали нас, чтобы мы как-то могли выжить. „Убирайтесь, а то запорем“, — говорили они»[546].

Таким образом, в первые недели оккупации русское население было вынуждено лично изучать национальный состав участников «крестового похода против большевизма». Оказалось, что оккупанты отличаются друг от друга: «И все же, несмотря ни на что, они были гораздо человечнее немцев. Из монастыря в Шевелево шли пешком 10 км. Раненую мать везли на саночках, а рядом шли 10 ребятишек. На своем пути мы часто встречали закоченевшие трупы солдат — и русских, и испанских. По всему пути на оборону были поставлены испанцы. Они у нас спрашивали: „Коммунист гут?“ Когда мы отвечали „гут“, они одобрительно кивали головой и улыбались, а иногда снимали винтовку и грозились нас убить.

В деревню мы пришли уже ночью. Дома все были заняты испанцами. Нас приютила хозяйка дома, у нее было своих шестеро детей, а в большой половине уже жили 30 испанцев. В передней, у стены, нам положили на пол соломы, мы тесно прижались друг к другу, места было очень мало, но мы были рады теплу. Испанцы тоже спали на соломе на полу.

Иногда они давали нам леденцы, галеты, немного хлеба, сахарина, разрешали ходить на поле и собирать мерзлую капусту. За продукты, которые они брали у местного населения, они часто платили. Испанцы показывали нам фотографии своих родственников, детей, но так как переводчика не было, объяснялись мы с ними жестами»[547].

Экстремальная ситуация сближает. Люди становятся человечнее, но при этом атрофируется естественный страх перед смертью: «Но наше спокойствие скоро закончилось. Наши бойцы стали все ближе и ближе подходить к деревне и вести бои. В деревянных домах находиться было более опасно, чем в монастыре. Пули летали над нашими головами. Когда начинался обстрел, испанцы заставляли детей ложиться под окнами дома, тогда пули пролетали мимо нас.

И мы, и испанцы завшивели. Иногда они пройдут мимо нас, поймают у себя вшей и бросят на нас.

Патрулировали тоже они. Вид у них был чудной, они очень боялись холода и поэтому утепляли себя, как могли. На голове башлык, большая не по росту шинель, на сапоги натянуты толстые утеплители из войлока. Спирта им давали больше, чем немцам, вероятно, для согрева. Вид у них был какой-то жалкий.

Наши партизаны выходили из леса и убивали их. После каждого боя испанцы убирали трупы и своих, и наших солдат, складывали их, как дрова для костра, но раздельно».

Испанские солдаты воевали с Красной армией, убивали красноармейцев, но при этом были и эпизоды, когда они спасали мирных жителей. Александре Охапкиной запомнился следующий случай: «Продуктовые склады у немцев и испанцев были разные. У немцев склад находился в немецкой колонии, а у испанцев — в Шевелево, и однажды кто-то его разграбил. Немцы подумали, что это сделали местные жители, и решили их расстрелять. Вывели на улицу, выстроили, последней оказалась женщина, у которой было шестеро детей. Тогда испанский солдат незаметно оттолкнул ее и только благодаря этому она осталась жива.

Через некоторое время после ограбления испанского продовольственного склада в деревню Шевелево немцы привезли из немецкой деревни целые сани продуктов: мед, масло, галеты, шоколад, фруктовое ассорти, хлеб. Испанцы поделились небольшой частью продуктов и с нами. А продуктовый склад, как мы потом узнали, разграбили с помощью немцев жители соседней деревни, где жили немецкие семьи, когда-то давно вывезенные в Россию. Скорее всего, это и были те продукты, которые пропали из испанского продовольственного склада»[548].

У войны свои законы. Партизаны все чаще стали выходить из леса и все ближе подходить к деревне, по ночам убивая испанских патрульных. Они поджигали деревенские дома, потому что те были забиты вражескими солдатами — испанцами и немцами.

В одном из таких боев двенадцатилетняя девочка Саша была ранена в спину: «После боя испанцы отвели меня к своему врачу. Тот вытащил из спины пулю, отдал мне и сказал: „Храни ее“. Обработал рану и приказал через день приходить к нему на перевязку» [549].

Ребенок на войне — это страшно даже себе представить, а как страшно самому ребенку! Сейчас очень легко рассуждать о том, что новгородцы могли легко эвакуироваться из города. Ведь до советской линии обороны на Волховце им нужно было пройти чуть больше километра! Но кто об этом знал тогда, в 1941 году? Новгородские беженцы оказались непосредственно на самой линии фронта: «Испанцы во время боя (34 человека) тоже находились в этом же доме, где и мы. Когда начался бой, их командир отдал приказ к бою, а сам выбежал на улицу, но сразу же был убит. Мы кричали, плакали, а испанские солдаты сидели тихо, не подавая никаких признаков жизни и не вступая в бой. Соседний дом был нашими солдатами подожжен, но дом, где находились мы, поджигать наши бойцы не стали, так как услышали наши крики и плач. Благодаря нам испанцы остались живы. А ведь они входили в линию обороны. Когда бой прекратился, они разломали шкаф, чтобы сделать из него гроб для своего командира и похоронить его. После боя солдаты собрали трупы своих и наших солдат в две кучи. Своих испанцы хоронили, а наших сбрасывали в канавы»[550].

От русских морозов испанцы спасались любыми возможными способами. Александре Охапкиной запомнилась следующая картина: «Из Шевелева испанцы погнали нас дальше, к деревне Ямно, на другом берегу Волхова. За деревней увидели идущих испанцев. Они имели очень жалкий вид: почти все пьяные, из-за сильного мороза на плечи наброшены одеяла, какие-то шарфы, тряпки. Оказалось, что это те испанцы, которые были в монастыре Ионы Отенского. Они должны были держать оборону, но убежали. Вся линия обороны по побережью озера Ильмень состояла из испанцев.

Шли мы через озеро. Кругом сугробы выше нашего роста, январь, мороз 42 градуса. Дошли до Мясного Бора. А от него на Ленинград вся дорога в фурах на лошадях. На обороне везде стояли испанцы, испанская Голубая дивизия. Патрули, тоже испанцы, никуда никого не пропускали. Они очень боялись холода и спасались от него спиртным. Напьются и стоят, не обращая ни на что внимания.

Наверное, по этой причине через два дня двое испанских патрулей, вероятно, не очень внимательных, пропустили нас, и мы пошли в сторону Новгорода»[551].

Искренняя вера человека в то, что «дома и стены помогают», далеко не всегда оказывается истиной. А система координат «свой — чужой» все чаще давала сбои, поскольку свои — советские — иногда оказывались хуже, чем чужие — испанцы. Но все-таки беженцам повезло: «Наконец пришли в наш родной Новгород. Везде одни руины, ни одного целого дома, и кругом испанские патрули, а из местных людей практически никого.

Остановились у Петровского кладбища, а что делать дальше? Пули свистят над головами, спрятаться негде. А у самого кладбища — маленький домик. Вдруг оттуда вышел хозяин, пожалел нас и пустил к себе. У него уже сидела женщина с пятью детьми. И нас 11 человек детей. Голодные, рваные, замерзшие. Принес он из подвала 16 картофелин, на чугунке испек из чего-то лепешку, разделил ее на 16 маленьких кусочков и дал нам. Никого не обидел.

А были и такие, как бывший начальник железной дороги, командир карательного отряда Александр Иванович в деревне Мотонь, недалеко от Коростыни, который всю округу держал в страхе. Всех подозреваемых он безжалостно расстреливал сам. Немцы ему поручали выполнять самые жестокие расправы над местными жителями»[552].

Так получалось, что сами русские были иногда для русских более опасными врагами, чем иноземные захватчики.

Были случаи, когда этим самым детям испанцы спасали жизнь. Работница испанской прачечной Лидия Осипова описывает такой случай: «Приходим на работу, а в помещении команды нет крыши. Ночью попал снаряд. Очень трогательная и характерная для испанцев человеческая черточка: при нашей команде болтается беспризорный мальчик, русский, сирота военного времени. Никто как будто бы из солдат, а тем более капитан, им не интересовались, но, когда снаряд попал наверх, где спальня команды и где был этот мальчик, капитан в одном белье понесся наверх, схватил мальчишку на руки и помчался с ним в бункер.

Испанский же бункер — это не то, что немецкий. У немцев бункеры всегда в образцовом порядке, наш же был больше чем наполовину наполнен водой. Потому что все дожди стекали в него. А испанцам и в голову не приходило заглянуть туда. И вот капитан стоял в воде почти по пояс, держа на руках мальчика. А мальчик совсем не маленький для своих 12 лет. Стрельба продолжалась около получаса, и он все время так и простоял в воде.

Причем поведение капитана считается, по-видимому, совершенно нормальным.

Рассказывая мне все ночные происшествия, ни один испанец не сказал ни слова про это. Это мне рассказали военнопленные сапожники, которые работают в нашей команде. Как же населению не любить этих полоумных?»[553].

Воспоминания людей, переживших войну, объединяет одно: они выжили, как бы ни было им трудно и страшно. В июне 1941 г. ленинградский мальчик Олег Киселло поехал на каникулы в Новгород. Там жила мамина двоюродная сестра: «Когда объявили войну, меня хотели отправить в Ленинград, но движение поездов вскоре прекратилось. Новгород сильно бомбили. Старики и женщины с детьми укрылись в подвале Десятинного монастыря. В него попала бомба, и нас засыпало. Свободным оставалось лишь маленькое окошечко у самой земли. Меня и еще одного мальчика взрослые протолкнули через окошко на волю, чтобы мы позвали кого-нибудь на помощь. Мы бежали по аллее к выходу из монастыря, когда снова засвистела бомба. Мы упали на землю. Когда я поднялся после взрыва, то увидел невдалеке глубокую воронку. Не было ни мальчика, ни дерева, под которым он спрятался…

Я остался один. Уже темнело. Окрестность освещалась лишь заревом пожаров. Вокруг не было ни души — город будто вымер. Как бы ни было мне страшно, я так устал, что сел между двумя догорающими домами и уснул. Проснулся от визга большой обгоревшей свиньи, метавшейся по пепелищу.

Утром мне удалось найти людей и показать им засыпанный подвал. Из подвала все спаслись и перебрались в церковь. Жили там до прихода немцев»[554].

Во время скитаний вокруг Новгорода судьба свела его с испанскими солдатами: «Немцы, заняв Новгород, издали приказ: всем жителям покинуть город. Все стали расходиться по деревням. Нас с бабушкой пустила к себе жить одна семья в деревне Малое Подсонье. Продуктов и вещей у нас для обмена не было, и мне пришлось рыться в помойках у немецких казарм. Ходил пешком в Новгород и если находил что-то съестное, нес семье. Часто ночевал под сценой театра на территории Кремля.

Однажды, вернувшись из очередного похода, я узнал, что в деревне расположилась испанская часть. В нашем доме испанцы устроили кухню. Мы с хозяйским сыном (обоим было нам лет по 13) спали вместе на печке, а прямо перед нами на полке лежала колбаса. Мы не удержались и ночью съели эту колбасу.

Утром нас босиком, в одних рубашках вывели во двор и поставили к сараю — расстреливать. Выбежали бабушка и хозяйка, бросились перед солдатами на колени, умоляя пощадить. Нас помиловали, но сильно избили.

Когда испанцы уходили из деревни, меня забрали с собой для работы на кухне, а через месяц сдали в волосовский лагерь военнопленных. Оттуда, как несовершеннолетнего, отправили в Гатчину, в детский дом»[555].

Голодные мальчишки украли колбасу. Их избили, но убивать не стали. Быть может, даже думали, что детский дом — это не самый плохой вариант во время войны. Но гатчинское заведение оказалось подобием лагеря уничтожения: «В детдоме было очень голодно. Особенно страдали маленькие. Они все время плакали и просили есть. Нас, старших, было человек семь. Мы старались найти на помойках что-либо съестное и накормить малышей. Но еду уже никто не выбрасывал, и мы часто возвращались с пустыми руками. Однажды дети так сильно плакали, что мы украли у немцев немного картошки, сварили и накормили ребят.

Кража обнаружилась, нас забрали в СД. Месяц провели в карцере, из которого днем нас выпускали пилить дрова для немецкого ресторана.

Когда вернулись в детдом, там стало еще хуже. Малыши плакали днем и ночью, каждый день кто-нибудь умирал от голода. Виновата в этом была и директор детдома: мы видели, как на рынке она выменивала за наши хлебные пайки себе дорогие вещи. Все знали об этом, но ничего не могли поделать»[556].

Один из самых страшных вопросов, который приходит во время войны: почему свои хуже, чем чужие? Пребывание в детском доме закончилось следующим событием: «Однажды в феврале в детдом приехала комиссия во главе с немецким генералом. Было много снега, огромная глыба висела над крыльцом. Мы договорились с одним мальчиком из Вырицы (звали его, кажется, Федулом) насолить немцам. Я забрался на крышу, и, когда комиссия вышла на крыльцо, Федул махнул мне рукой. Я столкнул ком снега на головы немцам.

Директор детдома вызвала жандармов и сдала нас с Федулом в СД. Нас избили и бросили в карцер, а утром объявили приговор: лишить свободы до окончания войны. После этого нас отвели в тюрьму, где мы больше страдали от русских надзирателей, служивших немцам. Побои от своих терпеть обиднее и больнее…»[557].

В заключении подросток в очередной раз испытал на себе, что оккупанты бывают разные. Кто-то просто избивает, а кто-то расстреливает и вешает: «Месяца через три нас отвели на вокзал и погрузили в эшелон. В вагоне было так тесно, что люди стояли, плотно прижавшись друг к другу. Даже колени согнуть было невозможно. Нас не кормили, не выпускали на остановках. Люди задыхались от смрада. Через день я понял, что сосед мой умер, но продолжал стоять, стиснутый со всех сторон.

Двери вагона открылись внезапно, и мы попадали. Несколько человек были мертвы. Живых подняли дубинками, построили и погнали в тюрьму.

Это оказался Таллин, тюрьма по прозванью „Батарейка“. Здесь нас с наслажденьем били и немцы, и эстонские полицаи. Жили мы в большой сырой камере, спали вповалку на голом полу. Многие заболевали тифом и чесоткой, от зуда рвали на себе кожу, но никакой помощи не получали. Лекарство было одно — дубинка.

Каждый день кто-нибудь умирал, и каждый день кого-нибудь казнили. Обычно немцы расстреливали, а эстонские полицаи вешали»[558].

После войны в Советском Союзе, чтобы не нарушать идиллическую картину братской дружбы народов нашей страны, об участии жителей Прибалтики в карательных акциях в России практически ничего не говорилось. О преступлениях вермахта и СС писалось, естественно, гораздо больше. Но сами нацисты были готовы винить во всех грехах как своих противников, так иногда и своих союзников.

Прежде чем начать анализ немецких претензий к Голубой дивизии, которые отразились в различных приказах и информационных письмах, следует задать вопросы: «а судьи кто?», «а чем занимались немецкие солдаты зимой 1941/1942 г. на оккупированной территории Ленинградской области?» И здесь следует обратиться к показаниям свидетелей, а также к актам Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК).

Все знают гитлеровские лагеря уничтожения на территории Польши и Германии: Освенцим, Дахау, Треблинку, Собибор. Лагеря на оккупированной территории СССР, где умирали тысячи советских военнопленных, известны гораздо меньше. Один из них находился в Чудово, в 100 км от Ленинграда.

Так, в акте по учету ущерба и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков Чудовского района говорится следующее: «В Чудовском сельсовете на территории совхоза „Коммунар“ в помещении свинарников в продолжение нескольких месяцев 1941–42 гг. находился лагерь для советских военнопленных. Такой же лагерь для военнопленных находился при станции Чудово 2»[559].

Сотрудники ЧГК провели эксгумацию останков. «Специальной комиссией, проводившей вскрытие ям — могил, было установлено, что за время хозяйничанья немецко-фашистских захватчиков на территории Чудовского района было уничтожено 53 256 человек военнопленных… (акт от 25–26.04.1945 года)»[560].

Информацию о немецких злодеяниях собирали представители различных государственных органов, в том числе чекисты и милиционеры. Нужно было не только определить размер ущерба, нанесенного оккупацией, но и привлечь к ответственности военных преступников. Первые документы были подготовлены сотрудниками органов государственной безопасности через несколько месяцев после освобождения Чудова — летом 1944 г. Собирались различные свидетельские показания. Жительницы деревни Оскуй Чудовского района гражданки Варламова В. и Катеничева К. рассказывали: «Во время нахождения немецких оккупантов на территории села Оскуй под открытым небом, в помещении каменной церкви, в которой не было ни одного стекла, а также в скотном дворе находились лагеря для советских военнопленных. Военнопленных подвергали нечеловеческим издевательствам, морили голодом, снимали верхнюю одежду и обувь, в сильные декабрьские морозы гоняли на физически тяжелые работы. Измученных и не могущих двигаться избивали резиновыми дубинками и прикладами, в результате избиений и голода большое число военнопленных погибло.

Население, видя страдания и голод воинов Красной армии, бросало им на дорогу продукты питания: хлеб, картофель, — но те, кто поднимал эти продукты, избивались до полусмерти. Во время отступления немецких варваров всех военнопленных выстроили, и комендант лагеря объявил: „Кто не может самостоятельно двигаться, — сделать пять шагов вперед“. Измученные и голодные военнопленные в надежде на предоставление транспорта для их перевоза, 55 человек, вышли из строя. Всех, кто вышел, немцы отвели за скотный двор и на глазах у всех расстреляли из автоматов, а раненых добивали прикладами.

В грязных и холодных помещениях ютились истощенные военнопленные, которые подвергались нечеловеческим пыткам и издевательствам.

Всех военнопленных использовали на тяжелых физических работах с 6–7 часов утра до 9–10 часов вечера. От непосильной работы, побоев и голода (давали 200 г хлеба и 1 л баланды, изготовленной из древесной муки) ежедневно умирало 20–25 человек.

Охрана и конвоиры лагеря издевались над военнопленными. Обессилевших и не могущих передвигаться людей они избивали палками, чтобы заставить их подняться. Затем в военнопленных стреляли и выбрасывали их трупы на мороз в чистое поле или в овраг.

Бывали случаи, когда раненых красноармейцев полуживыми зарывали в яму, и еще долгое время земля над ними продолжала шевелиться.

Чтобы скрыть следы своих преступлений, немецко-фашистские изверги полностью уничтожили помещения, в которых находились военнопленные. Так были сожжены свинарники в совхозе „Коммунар“ и лагерь, располагавшийся в городе Чудово на Владимирской улице.

По оставшимся лагерям в совхозе „Пионер“ можно судить о неимоверно жестоких условиях жизни военнопленных: все они жили в сырых, грязных и холодных помещениях, зимой и летом вместе с пленными находились лошади. Все военнопленные спали кучками, нередки случаи, когда нижние умирали ночью. После освобождения территории лагеря, в настоящий момент, из-под снега вытаивают трупы военнопленных, одетых в лохмотья, истощенных, со следами зверских избиений»[561].

Таким образом, еще шла война, а для будущих процессов над гитлеровскими военными преступниками уже собирались свидетельские показания. 8 февраля 1945 г. была допрошена Федорова Полина Матвеевна, 1906 г. рождения.

Она сообщила следующее: «Я была очевидцем того, как немецкие войска зверски относились к русским военнопленным. Избивали и расстреливали только за то, что они, в силу истощения, не могли двигаться»[562].

Таких показаний очень много: «13 декабря 1944 г. Протокол допроса Мининой Акулины Федоровны, 1895 года рождения, домохозяйка, проживает в совхозе „Коммунар“, село Чудово, дом № 3.

В 1941 году, в августе месяце, Чудовский район был оккупирован немцами. На территории г. Чудово в совхозе „Коммунар“ расквартировалась немецкая жандармская дивизия № 61 и здесь же, на территории совхоза, был лагерь русских военнопленных…

В указанном лагере ежедневно убивали и умирали от голода до 40–50 человек. Немцы хоронили русских военнопленных здесь же, в лагере. Зарывали их в большие траншеи. Трупы складывали в траншеи в несколько рядов»[563].

В акте от 26 апреля 1945 г. приводился результат судебно-медицинской экспертизы: «По расследованию немецких злодеяний на территории Чудовского района, учиненных немецко-фашистскими оккупантами на временно занимаемой ими территории, произведена судебно-медицинская экспертиза эксгумированных трупов советских военнопленных из ям — могил на территории совхоза „Коммунар“, где у оккупантов был расположен лагерь советских военнопленных.

Около лагеря расположено кладбище на площади 60 на 50 м, обнесенное колючей проволокой. На указанной площади вскрыты обнаруженные 12 рвов длиною каждый 50 метров, шириною 4 метра. При разрывании рвов глубина последних установлена в 3 метра. При входе на кладбище стоит высокий крест с надписью „Русские солдаты. 1941 г.“»[564].

Экспертиза останков была профессионально проведена подполковником медицинской службы профессором Владимирским. Он отметил следующее: «Гнилость трупов доходит до такой степени, при которой в некоторых трупах костный скелет удерживается в одежде. На некоторых трупах связки еще скрепляют кости. На трупах, где, хотя бедно, выраженная жировая клетчатка, последняя превратилась в жировоск. Одежда, имеющаяся на трупах, некоторая разрывается при небольшом усилии. Некоторые же виды тканей довольно хорошо сохранились и трудно разрываются»[565].

Выводы профессионального медика конкретны и включают в себя материалы, полученные в ходе работы комиссии: «На основании исследования эксгумированных трупов советских военнопленных и гражданского населения, которые были немецкими фашистами сброшены в яму при поселке Чудово 2, я прихожу к следующему заключению:

1. Общее количество умерщвленных советских военнопленных и лиц гражданского населения, трупы которых были зарыты фашистами в яму, определяется не менее 3200 человек.

2. Давность зарывания трупов в яму — могилу определяется нами в 3,5–3 года.

3. Среди трупов, обнаруженных в яме около поселка Чудово 2, найдены трупы мужчин, женщин и детей различного возраста. Возраст у детей от 3-х месяцев, а у взрослых до 65 лет.

4. Смерть советских военнопленных и гражданского населения, трупы которых обнаружены в яме около Чудова 2, насильственная и в подавляющем большинстве случаев последовала от полученных огнестрельных и смертельных телесных повреждений тупыми предметами.

5. Смерть детей, трупы которых осмотрены, последовала от переломов костей черепа, полученных или от удара по голове какими-то тяжелыми предметами, или от ударов головой обо что-то твердое. Кроме тупого оружия, на трупах детей обнаружены огнестрельные повреждения»[566].

А вот картина этого места за три года до экспертизы, когда здесь находился Александр Клейн: «Могилы начинались в двух-трех шагах от ворот. Зимой умерших чуть прикрывали снегом. В могилу размером четыре квадратных метра и глубиной три или четыре метра сбрасывали трупы. Кто-либо спускался, укладывал их рядом. Затем сверху присыпали немного землей и клали других мертвецов. Так они лежали в несколько слоев.

Когда солнце пригрело, могилы наполнились водой. Трупы всплыли и в разных позах, кто на боку, кто на спине, кто на животе, некоторые с открытыми глазами, чуть колеблясь, когда дул ветер, плавали в этом „бассейне“.

С большим трудом забросали землей старые могилы. Насыпали холмики. Вырыли новую братскую могилу, но она сразу заполнилась водой. Вырыли еще одну. Обе стали быстро заполняться…»[567].

Подробная информация по Чудову дана здесь не случайно. Этот район относился к ведению вермахта, германских вооруженных сил. «Владения» испанцев начинались километров на 40 южнее.

Уже с октября 1941 г. (т. е. в первые же дни прибытия испанцев на Волхов! — Б. К.) командование группы армий «Север» стало получать совершенно секретные реляции под названием «Поведение испанской дивизии на территории России». В них говорилось следующее: «Следствием введения испанской дивизии на территорию России явились следующие беспорядки:

1) Приказы германских военных и административных служб исполнялись членами испанской дивизии ненадлежащим образом. Как оказалось, испанские службы практически не склонны к должному выполнению данных им поручений и действиям согласно инструкции.

Еще менее развита их способность к осуществлению контроля над исполнением приказов и указаний нижестоящими органами. В случае дислоцирования частей дивизии на большей территории эти проблемы могут принять еще более явный характер.

2) Отсутствует дисциплина, прежде всего в отношениях с мирным населением. Опыт показал, что манера держаться, поведение и одежда представителей испанской дивизии нередко не соответствуют требованиям, предъявляемым ко всем, кто носит немецкую военную форму. Наряду с этим, обычным делом становятся имущественные преступления, являющиеся постоянным предметом жалоб со стороны немецких служб или мирного населения. Изъятие чужого имущества, в первую очередь скота и различных продуктов питания, иногда происходит даже с применением силы или угрозы, что негативно влияет на отношения испанской дивизии с мирным населением, а также с немецкими доверенными лицами.

3) К неприятным последствиям приводит также и недостаточная сдержанность испанцев в обращении с женщинами. В случае продолжительного нахождения испанской дивизии в одной и той же местности в этой связи следует ожидать многочисленные беспорядки, не говоря уже об опасностях для здоровья.

4) Из-за неосторожного обращения с огнем в условиях, непривычных для испанцев, в частности из-за разведения открытого огня внутри дома, уже был уничтожен ряд мест проживания. Если в наступающий зимний период большая часть испанских войск будет расквартирована в населенном пункте, следует ожидать повторения подобных случаев.

5) Места расквартирования испанской дивизии находятся под угрозой из-за неудовлетворительного проведения испанцами мероприятий по противоздушной обороне.

6) На богослужениях представителям испанской дивизии указывается на незначительные расхождения между православием и католицизмом, препятствующие, по догматическим причинам, воссоединению бывшего православного населения с католической церковью. Предполагается, что нейтралитет в религиозном вопросе, признанный германским командованием необходимым в целях примирения населения России, не сохранится надолго»[568].

Как видно из этого документа, немцы обвиняют своих испанских союзников не только в недисциплинированности, разгильдяйстве, воровстве и беспорядочных половых связях, но и в том, что они с ненужным уважением относятся к православной церкви, не понимают важности расовой теории, конфликтуют с германскими снабженцами.

Можно предположить, что именно последнее раздражало их больше всего. Я бы не стал сравнивать испанских солдат с благородными разбойниками, этакими Робин Гудами (хотя от них мирному населению иногда кое-что перепадало), просто воровать у немцев было гораздо прибыльнее, чем у местных жителей.

Управление полевой железной дороги № 4, дислоцировавшееся во Пскове, осенью 1941 г. получило донесение следующего содержания: «Недисциплинированность испанских солдат принимает такие масштабы, что серьезное вмешательство германских вооруженных сил представляется неизбежным.

В прошедшую ночь из вагона-кухни были бесследно похищены все запасы дров и угля, взломан сарай и вынесены все имевшиеся в нем щепки. Кроме того, испанские солдаты разобрали на доски помещение уборной, построенное трудовой армией в полосе отвода железной дороги, и использовали их для разжигания костра.

Уборная медсестер Немецкого Красного Креста была также взломана и полностью засорена. Территория железнодорожной станции представляет собой ужасную картину. Бутылки, консервные банки, сено и солома разбросаны повсюду, заборы разрушены и сожжены.

Испанские солдаты носят военную форму и оружие крайне небрежно, что вредит репутации германских вооруженных сил. К тому же существует опасность, что недисциплинированность испанцев передастся и немецким войскам. Испанские офицеры не принимают никаких мер. Немецкие офицеры и караулы не могут найти с испанцами общий язык»[569].

Канцелярский язык Третьего рейха иногда выдавал весьма интересные формулировки. Так, в конце сентября 1941 г. зондерфюрер Вальтер подготовил донесение «Самообеспечение путем хищения продуктов питания». Из него следовало: «Согласно постановлению командования, войскам запрещается хищение каких-либо продуктов питания у местного населения.

Вот уже несколько дней солдаты испанской дивизии проходят мимо населенного пункта Изифово. Они отделяются от своих частей и сгоняют скот, попадающийся им на пути (коров, телят, свиней, куриц и т. д.), который затем забивается самым зверским образом. Остатки трупов животных лежат повсюду.

Лишившиеся скота мирные жители осаждают строительную часть II с целью найти у нее защиту. Палатки испанских частей по вечерам освещаются многочисленными кострами, на которых готовится еда.

Для сохранения общей репутации и дисциплины германских войск целесообразно немедленно принять меры по устранению данной ситуации»[570].

Испанские солдаты во многом раздражали немецкое командование группы армий «Север». Так, из отчета «Настрой и поведение испанских солдат» следовало: «В целом, испанцы пребывают в бодром расположении духа, настроение войск удовлетворительное.

Установлено, что распределение продовольствия происходит не так, как запланировано. Количество продовольствия, выдаваемое продовольственной службой, соответствует норме. Распределение в полках и батальонах неравномерное: офицеры снабжены значительно лучше солдат. Обеспечение солдат достаточно скромное. Испанские солдаты недовольны тем, что они снабжены хуже немецких, и компенсируют недостаток в продовольствии, похищая у местного населения последних коров и свиней.

Существуют свидетельства, что в недостатке выдаваемого продовольствия испанские войска обвиняют Германию. Несколько дней назад потребовалось принятие быстрых и решительных мер. Успех под вопросом.

Зверское обращение испанцев со скотом, изнасилование девушек и прочие домогательства по отношению к местному населению привели к тому, что мирные жители ведут себя с испанскими войсками более скрытно, чем с немецкими (в лучшем случае крайне пассивно), и не выдают им партизан»[571].

Из документа можно сделать вывод: главная проблема в поведении испанских военнослужащих в том, что им «не выдают партизан» для немецкого командования. Здесь можно обратиться к другому источнику информации — партизанской газете «Звезда», которая выходила во время войны на оккупированной территории Новгородского района. В статье «Насильники» описывалось следующее: «Неслыханное надругание над женской честью творят гитлеровские бандиты. Ни одна женщина, ни молодая, ни старая, не может чувствовать себя спокойно там, где есть эти преступники. Надругательство над женщиной не только считается обычным для фашистов делом, но даже поощряется командованием.

В деревне Горка группа пьяных испанцев схватила на улице гражданку А. А. и по очереди изнасиловали ее. В Мясном Бору немецкий офицер изнасиловал 15-летнюю девочку Люсю С. Это не единичные факты. Трудно найти такую деревню, в которой гитлеровцы не совершали своих гнусных преступлений.

Женщины и девушки! Уходите в леса, присоединяйтесь к партизанам, вместе с ними уничтожайте фашистских злодеев. Этим вы спасете себя от надругательств»[572].

Как видно из этого материала, представители советского сопротивления в преступлениях против мирного населения обвиняли солдат и Голубой дивизии, и вермахта. Однако сами гитлеровцы всячески подчеркивают дисциплинированность и ответственность своих солдат, в отличие от всех остальных союзников. Так, комендатура железнодорожной станции Новосокольники, что на Псковщине, подготовила документ под названием «Поведение остановившихся в Новосокольниках испанских солдат». Из него следовало: «В период с 29.9.1941 по 1.10.1941 около 60 эшелонов с испанскими солдатами прибыло на станцию Новосокольники. Некоторые из них пробыли в Новосокольниках недолго, другие же — достаточно продолжительное время.

Произошло следующее. На протяжении нескольких часов или даже дней в одно и то же время около 10 эшелонов находилось на станции или недалеко от нее. Во время этой остановки испанские солдаты в любое время дня и ночи своевольно покидали свои эшелоны и иногда на целые сутки уходили в город Новосокольники и близлежащие деревни.

При этом их поведение любой приличный человек посчитал бы предосудительным. Стоит назвать лишь неаккуратное ношение военной формы и отсутствие дисциплины, чтобы понять, насколько, самым грубым образом, был подорван авторитет германских вооруженных сил на оккупированной территории. Некоторые солдаты были без головного убора, в распахнутой шинели. Они ходили по улицам и площадям города в домашних тапках, заправив брюки в носки и держа руки в карманах. Встречавшихся на пути мирных жителей испанцы оскорбляли без какой-либо на то причины»[573].

Понятно, что немецкий порядок и испанская безалаберность — это понятия несовместимые. Как всегда, немцев возмущает и раздражает тяга испанцев к воровству. «Помимо только что упомянутых недостойных военнослужащего поступков, являющихся следствием крайней недисциплинированности, испанские солдаты круглосуточно совершали кражи. Они взламывали двери пустующих и населенных домов и выносили из них предметы домашнего обихода и продукты питания. Магазины города и местный молокозавод подверглись нападению со стороны испанцев и были разграблены.

Только благодаря постоянной охране магазинов и завода удалось обеспечить пропитание местного населения. В ответ на подобные мероприятия испанцы стали ходить от дома к дому, прося у местных жителей продукты питания. Если желаемое не удавалось заполучить мирным путем, то оно отнималось силой. Патрульная служба полевой жандармерии была не способна полностью предотвратить все случаи вымогательства, совершаемого испанцами, так как покинувшие эшелоны солдаты встречались во всех частях города и близлежащих деревнях»[574].

При этом добровольцы Голубой дивизии не видели большой разницы между имуществом мирных жителей и вермахта. «Испанские солдаты взломали пункт сбора трофеев военной комендатуры гарнизона и вынесли из него два ящика с резиновыми подошвами. Даже из пункта сбора больных во время ночной погрузки раненых испанцы украли большое количество продуктов питания.

Вооруженные отряды испанских солдат, отправляясь в близлежащие деревни и колхозы, похищали и забивали скот, принадлежащий местным жителям. Кроме того, они своевластно изымали у владельцев фуры с запасами корма для животных.

По заявлению хозяйственного командования, в таких действиях совершенно не было потребности, так как сено и солома, в случае необходимости, предоставлялись без проблем. Но, по большей части, испанцы воровали немолотую солому, из-за чего зерно использовалось не по назначению»[575].

Как видно из этого документа, нацисты, обещавшие распустить колхозы, даже не отказались от самого термина «Kolchosen». Местные сельхозпродукты уже рассматривались в качестве трофея вермахта, и у гитлеровцев были на них свои виды.

Судя по немецким документам, испанские офицеры не только не боролись с кражами своих подчиненных, а наоборот, всячески их поддерживали в этом деле. «Стоит упомянуть случай, когда патруль полевой жандармерии застал испанцев, забивающих вблизи эшелона двух коров и теленка. Об этом патруль доложил особому руководству хозяйственного командования с целью конфискации заколотых животных. Против этой меры офицеры эшелона начали оказывать сильнейшее сопротивление. Когда эшелон тронулся, все заколотые животные остались у испанцев»[576].

В другом эшелоне немецкий патруль обнаружил семь заколотых коров. Установить, были ли они действительно похищены в Новосокольниках и близлежащей местности, им не представлялось возможным, но эту версию нельзя было также и опровергнуть.

Особенно возмущало немцев то, что помимо крупного рогатого скота и лошадей испанские солдаты регулярно крали овец, коз и птицу. При этом они никак не учитывали тот факт, что некоторые особи не предназначались для убоя, например дойные коровы, курицы-несушки, молодняк и т. д.

Тыловые службы вермахта отмечали следующее: «Испанские офицеры не в состоянии как-то воздействовать на свои войска, чтобы те вели себя более достойно. Только немногие из офицеров приняли меры для своевременной выдачи дополнительных продуктов питания и кормов для животных. Часть офицеров подтвердила, что эшелоны полностью снабжены продовольствием и запасами корма. Однако хозяйственное командование по просьбе испанцев всегда могло поставлять им картофель и корм. Но, как уже было упомянуто, просьбы такого рода встречались крайне редко, в большинстве случаев испанцы предпочитали красть»[577].

В местах размещения испанцев для борьбы с постоянными беспорядками привлекалась полевая жандармерия, а иногда даже Тайная полевая полиция (Geheime Feldpolizei — GFP, ГФП). Группы и команды ГФП являлись исполнительными органами полевых и местных комендатур. Они подчинялись разведке и контрразведке военных формирований вермахта, полевым и местным комендатурам. Данная служба исполняла функции гестапо в зоне боевых действий, во фронтовых и армейских тылах. Команды ГФП при местных комендатурах и охранных дивизиях действовали в тесном контакте с полицией безопасности и СД.

В целях предотвращения грабежей в 44 случаях пришлось прибегнуть к временному заключению испанских солдат под стражу. Они содержались на гауптвахте гарнизонной комендатуры, пока не были выданы офицерам. От военного коменданта железнодорожной станции и даже от коменданта гарнизона офицерам всех испанских эшелонов поступило распоряжение требовать от войск дисциплинированного поведения и строгого соблюдения запрета хищения продуктов питания и корма для животных.

Однако все эти мероприятия прошли без успеха, так как испанские офицеры были не в состоянии следить за своими войсками. То, что испанцы забивали домашний скот без разбора, по утверждению немцев, «шло вразрез с мерами, принимаемыми хозяйственным командованием для обеспечения мирного населения продовольствием, которое вследствие этого было поставлено под угрозу голода»[578].

Как следует из немецких документов, испанцы бесчинствовали не только в городе и близлежащих деревнях, но и на железной дороге. На рельсах были разбросаны внутренности убитых животных и прочие отходы. Издохших лошадей просто выбрасывали из вагонов, не закапывая. Иногда выбрасывали и полуживых лошадей. Все пустые постройки у железной дороги были загрязнены и повреждены.

Можно предположить, что гражданская война вызывает в обществе определенные анархические настроения. И нет особой разницы, где она проходит: в России в 1917–1921 гг. или в Испании в 1936–1939 гг. Некоторые немецкие зарисовки напоминают воспоминания о походах хлопцев батьки Махно или атамана Ангела: «Когда испанцам нужны были дрова, они без лишних церемоний срывали доски с построек. Как раз по этой причине пострадало и деревянное ограждение станции. Кроме того, постройки, в частности даже зал ожидания, были превращены в уборные. Внутри железнодорожных вагонов разводился огонь для приготовления украденных продуктов. За то, что это не повлекло за собой бесчисленное множество пожаров, нужно благодарить случай»[579].

Испанские союзники вермахта еще не вступили в бой, а в Берлин уже была отправлена депеша, из которой следовало, что «по причине описанного выше поведения испанские солдаты произвели крайне плохое впечатление как на немецкие войска, дислоцировавшиеся на этой территории, так и на местное мирное население. При подходе испанских солдат жители отдельно стоящих домов со страхом покидали свое жилье и искали защиту у немецких войск»[580].

Данная информация была передана по инстанциям в служебном порядке. Комендант гарнизона в Новосокольниках всячески подчеркивал, что «описываемые события соответствуют действительности. Грабежи и прочие нарушения общественного порядка начались уже тогда, когда на данную территорию прибыли первые испанские эшелоны.

Вскоре я был вынужден издать приказ о полном запрете входа в город для эшелонов и, в целях обеспечения выполнения запрета, попросить начальников эшелонов расставить посты на всех выходах с территории железнодорожной станции и отправить в город офицерские патрули. Копию этого приказа комендант станции передал каждому начальнику эшелона, прибывшего на станцию. Кроме того, в установленных случаях нарушения общественного порядка я лично подавал жалобы руководителям подразделений»[581].

Но результат всех этих действий оказался весьма скромным: «Все эти меры приводили только к смягчению описываемых обстоятельств. Сами офицеры оправдывали грабежи негативным отношением к советскому режиму, несмотря на то что среди краж были и совсем бессмысленные с этой точки зрения. Например, из домов выносили иконы, на территории станции практически все действующие стрелочные переводы были повреждены из-за кражи деталей»[582].

Если вдуматься в этот документ, то окажется, что испанские солдаты способствовали развертыванию партизанского движения в тылу вермахта, так как немецкие военно-полицейские структуры были вынуждены заниматься конфликтами, вызванными поведением нового союзника, а не антигитлеровским сопротивлением. Немецкий офицер отмечал: «К сожалению, я был вынужден задействовать подавляющее большинство предоставленных мне сил службы охраны общественного порядка для предотвращения грубейших случаев его нарушения, — сил, которые срочно требовались для борьбы с партизанами и прочими большевиками»[583].

Непосредственное начальство новосокольнического гарнизона располагалось в Витебске. Оно должно было докладывать уже непосредственно в рейх: «О недисциплинированности и нарушениях общественного порядка со стороны испанских частей, прибывших на станцию Но-восокольники, неоднократно поступали сообщения от местной гарнизонной комендатуры, причем у меня не было возможности из моего местоположения принять какие-либо меры.

Позорное поведение испанских войск, помимо материального вреда, нанесенного ими, особенно прискорбно потому, что эти испанцы носят серую немецкую военную форму и тем самым своим поведением уже значительно опорочили честь немецких вооруженных сил на оккупированной территории России»[584].

Естественно, все эти документы имели гриф «совершенно секретно» и «для служебного пользования». На словах, а особенно на страницах газет и журналов, должно было всячески подчеркиваться единство борьбы народов Европы против большевизма.

Окопная правда войны крайне неромантична: голод и вши, смерть и ранения, лютый холод зимой и удушающая жара с насекомыми летом. Испанская дивизия остановилась на Волхове. Впереди была советская линия обороны, а позади — русские деревни. Здесь они провели почти год.

Через несколько месяцев после освобождения северо-запада России от немецкой оккупации ЧГК приступила к сбору материалов об ущербе, нанесенном региону. Здесь необходимо понимать специфику акта ЧГК как исторического источника. Членов комиссии интересовали факты преступлений на оккупированной территории и уровень понесенного страной ущерба. Естественно, информация о гуманном отношении к мирным жителям никак не фиксировалась. В этих условиях многие новгородцы вспомнили об обидах, нанесенных им в 1941–1942 гг. испанскими военнослужащими. Что-то повторялось, что-то преувеличивалось, но картина поведения солдат Голубой дивизии рисовалась достаточно объемной.

Виды документов ЧГК, в которых упоминаются испанские военнослужащие, достаточно разнообразны. К ним относятся опросы свидетелей, заявления пострадавших, акты о нанесенном ущербе, установление лиц, повинных в совершении преступлений (с дальнейшей передачей материала в органы государственной безопасности). Сложность определения вины той или иной национальной категории военнослужащих заключалась еще и в том, что испанцы покинули этот район летом 1942 г. — за 1,5 года до освобождения и за 2,5 года до начала работы здесь ЧГК. Большинство местных жителей не видели существенной разницы между немецким и испанским языком оккупантов, тем более военная форма у тех и других была практически одинакова. Конкретно про испанцев говорили те жители, которые достаточно тесно общались с ними на протяжении нескольких месяцев. Они могли заметить некоторую разницу в поведении между военнослужащими вермахта и Голубой дивизии.

Так, Анастасия Дмитриевна Мухина из деревни Большое Замошье 11 ноября 1944 г. показала: «Когда испанцы гнали зимой 1942 года русских пленных красноармейцев, трех человек, то немцы в нашей деревне их расстреляли у церкви.

В феврале месяце 1942 года наш деревенский парень Шалавин Сергей Федорович 1925 года рождения был повешен за то, что испанцы подозревали его в краже колбасы, когда он был подвозчиком. Но разломали ящик с колбасой сами немецкие обозные солдаты, а обвинили в этом Шалавина. Его повесили, даже заставили самого влезть в петлю»[585].

Как видно из этих эпизодов, в преступлениях обвиняются не столько испанцы, сколько немцы. Но так было далеко не всегда. В чем обычно местные жители обвиняли солдат Голубой дивизии? В первую очередь в воровстве и грабежах. Естественно, испанцам было холодно и они хотели есть. Но русские деревни сами жили впроголодь, а отнятые теплые вещи часто были единственной одеждой сельчан. Кроме того, отказ добровольно отдать свои вещи или скот часто приводил к печальным последствиям. Так «в деревне Лукинщина в январе 1942 года за отказ отдать корову испанским солдатам был расстрелян из винтовки старик Изотов Григорий Изотович 1881 года рождения.

В январе 1942 года в деревне Бабки был расстрелян из винтовки в своем доме 70-летний старик Пикалев Василий Иванович, когда он оказал сопротивление испанским солдатам, которые отбирали у него валенки прямо с ног»[586].

Иногда кража валенок представлялась как борьба с партизанами. В. М. Иванов вспоминал: «В нашем районе партизан не было, но испанцы их постоянно искали. Зимой было холодно. Приходили испанские солдаты. Искали партизан на печке, а потом у нас из избы пропали все валенки, которые там были»[587].

Александр Петрович Яшин, 1937 г. рождения, в 1941–1943 гг. проживал в деревне Стипенка под Новгородом. Хотя он был маленьким ребенком, ему запомнилось следующее: «Испанцы появились у нас, когда начались первые холода. Они сразу же стали отбирать теплую одежду у местного населения. Причем отбирали не только мужскую одежду, но и женскую. Очень любили большие пуховые платки. Замотаются ими и идут, как большие куклы. Под этими тряпками у них было даже не видно военной формы.

Солдаты были весьма вороватые. Но боялись немцев и особенно военную комендатуру.

Как-то моя бабушка испекла хлеб, такой круглый, как лепешка, форм-то не было. На всякий случай спрятала его за зеркало. Тут пришли испанцы и стали шарить по избе. Хлеб нашли и потащили его с собой. Тут бабушка стала кричать и угрожать, что будет жаловаться в комендатуру. Испанцы испугались, мол, матка, не кричи, не ругайся. После этого каравай они оставили, а сами ушли»[588].

Одна и та же информация в некоторых показаниях повторяется. Это говорит о том, что описываемые события были известны достаточно широкому кругу лиц. Так, из протокола опроса свидетеля Жучковой Варвары Александровны, 1913 г. рождения, деревня Лукинщина, следует: «В августе 1941 года… я была очевидцем следующих злодеяний, учиненных немцами и испанцами. С августа 1941 года до января 1944 года в нашей деревне стояли немцы и испанцы пехотной части. Они разоряли колхозные постройки, скотные дворы, хлебные амбары на дрова.

Избивали и арестовывали без причин мирное население. Так, в январе 1942 года испанец арестовал Изотова Григория Изотовича 1881 года рождения и по дороге из винтовки убил его за то, что он не отдал испанцу свою корову»[589].

Никитина Александра Павловна, 1897 г. рождения, из деревни Курицко дополнила эти показания: «В середине августа 1941 года немцы, а затем испанцы стали грабить население, переловили и перебили всех кур. Они сразу отобрали целое стадо коров»[590]. Протокол опроса 17 марта 1945 г. свидетеля Храмова Николая Васильевича, 1895 г. рождения, Моисеевский сельский совет: «В ноябре 1941 года меня испанский солдат в моем доме избил кулаком по лицу, когда от меня другие солдаты отбирали сено, а я их просил не отбирать»[591].

Из Акта № 171 по Новгородскому району от 3 апреля 1945 г.: «В ноябре 1941 года испанский солдат избил кулаком Жохова Федора Ивановича за то, что испанец отобрал у его дочери гитару, а он просил ее отдать обратно»[592].

Севернее от Новгорода — на Волхове и южнее — в Поозерье, на берегах озера Ильмень преступления солдат Голубой дивизии весьма однотипны: «Осенью 1941 года сильно избили прикладами винтовок Архипову Анастасию в той же деревне, когда она пыталась оказать сопротивление при отборе ее коровы. Корову отобрали, а Архипову заперли в доме»[593].

Протокол опроса Гараховой Анны Ивановны, 1919 г. рождения, Заболотского сельсовета: «От меня из дома отобрали валенки и валенки моего дедушки Гарахова Василия 84-х лет, на которого кричали и наставляли винтовку за то, что он не хотел отдавать валенки. Его избили по лицу до крови кулаками. При этом напугали моих двух малолетних детей и бабушку.

Когда в 1941 году забирали корову у Волковой Анны, а она оказала сопротивление, то ее испанские солдаты сильно избили прикладами, а затем заперли в избу и тогда угнали корову»[594].

Из протокола опроса Андрианова Ивана Ивановича, 1888 г. рождения, деревня Заболотье: «Весной 1942 г. у моей сестры, Парасковьи Григорьевны, испанский солдат сорвал валенки с ног, так что обратно в город ей не в чем было идти. Отбирали валенки и теплую одежду у всех»[595].

Название деревень в показаниях свидетелей разные, но ситуации очень похожи друг на друга. Так, Прасковья Степановна Серова, 1890 г. рождения, из деревни Десятина Заболотского сельсовета, вспомнила следующее: «Испанцы часто ходили в нашу деревню. У меня испанский солдат отобрал валенки, снял валенки с ног моей дочери. От Серова Виктора с головы прямо на улице сорвали шапку. С Серовой Марии — платок, у Серовой Акулины увели корову»[596].

Иван Алексеевич Митрофанов из деревни Гвоздец с возмущением рассказывал: «В ту же зиму 1942 года испанцы содрали с ног в поле на дороге у идущего Гришина Михаила Алексеевича, и он босиком, избитый едва прибежал в деревню. Много отняли валенок у живущих в деревне инвалидов из инвалидских домов. От гражданки Филипповой Прасковьи Алексеевны испанцы отобрали все валенки, при этом избили ее очень сильно ручными гранатами, мне тоже угрожали гранатой.

Гражданку Прошину Марфу зимой 1942 г. испанцы сильно избили за то, что она заявила в комендатуру, когда от нее испанцы отобрали козу. Козу не возвратили»[597].

В своих воспоминаниях испанцы часто пишут о том, как их поразила нищета России, убогость в одежде местного населения. Но, судя по всему, они были сами повинны в этой «излишней скромности в одежде». Рассмотрим протокол опроса Гаврилова Дмитрия Степановича, 1891 г. рождения, из деревни Любояжа Заболотского сельсовета: «В нашей деревне немцы и испанцы стояли не всегда. Они проявили здесь себя как грабители, как самые мерзкие негодяи. С наступлением холодов испанцы стали отнимать у населения теплые вещи. Народ вынужден был ходить кое-как, в тряпье, а эти вещи подальше прятать. Так же отняли валенки от Федорова Андрея, едущего зимой на подводе, и домой он пришел босиком»[598].

Рассказывая членам комиссии об оккупации, люди, безусловно, воспринимают испанцев и немцев как союзников. Василий Иванович Кононов так описывал первую военную зиму: «В нашей деревне стояла часть связи, состоящая из испанцев. Испанцы, находящиеся здесь, ограбили практически все. У нас было отобрано три коровы, большой бык, телята, овцы и куры были отобраны у всех. Сдирали прямо с ног валенки, отнимали теплые и другие вещи — все, что найдут.

Они вместе с немцами пригнали все общественное стадо коров в деревню осенью 1941 года и стали из оружия стрелять по коровам. При этом убили и корову Тюлевой Марины.

У старушки Костиной Натальи, идущей в церковь, испанцы содрали с ног валенки зимой 1942 года в поле за нашей деревней. Народ уже не смел обуваться в теплые валенки и одеваться в хорошую одежду»[599].

Из этих эпизодов можно выделить следующее: испанские солдаты отбирают теплую одежду, дерутся с теми, кто им сопротивляется, при краже коров предпочитают запирать хозяев дома, чтобы те не мешали им уводить их «боевой трофей».

Но коровы и курицы очень быстро закончились. Главным лакомством для испанских солдат стали домашние коты. Рассказ мальчика Миши Петрова из деревни Островок о том, что у него отобрали и съели любимого кота по кличке Мурзик, читать очень жалко из-за его детской непосредственности. Подобные явления носили весьма массовый характер. Александр Добров вспоминает такую историю: «Зашли в один из дворов, нас очень приветливо встретил пожилой, но еще довольно бодрый хозяин и сказал:

— Я не сомневался, что вы прогоните этих вояк. Если бы вы их не выгнали, это было бы позором для России. Смотрите, вы ведь молодец к молодцу, и одеты и обуты, добротно и тепло, и не замухрышки, как испанцы в пилоточках, худых шинелишках — срам смотреть!

Нас пригласили в избу погреться, где хозяева поведали, что испанцев Гитлер не кормил, а выдавал зарплату, на которую они должны были покупать у населения продукты питания.

— А что можно купить у неимущего населения? — сетовала хозяйка. — Вот они и побирались у нас. Придут и говорят: „Матка, дай картошки!“ А я им говорю, чтоб полезали в подполье и набирали. „Нет, — отвечают, — там партизан пук, пук“, то есть застрелит. Слазаю сама, наберу ведро и отдам. А что делать? Всех кошек в деревне поели, говорят — „русский зайка“.

Мне подумалось, что хозяин „заливает“. А он говорит, что их кота тоже опалили, но съесть не успели.

— Вон он у ворот валяется.

Действительно, у ворот лежал опаленный кот. Почему палили, а не обдирали, я уж не знаю, и спрашивать не стал. Хозяйка еще добавила:

— И куда эти горемыки из Испании в Россию лезли в своей-то одежде? Нешто их наши-то ребята не вытурят?»[600].

Мяукающий «зайка» на столе испанских солдат хорошо запомнился многим новгородцам. В 80-х гг. информацию о сражении на Волхове в 1941–1942 гг. собирал московский историк Б. И. Гаврилов: «По рассказам местных жителей, испанцы находились в Замошье как бы на отдыхе. В отличие от немцев, больших безобразий себе не позволяли, общих реквизиций не делали. Армейского пайка им не хватало, и они съели в деревнях всех кошек, употребив на жаркое вместо кроликов»[601].

Если в краже пищи, теплых вещей и икон есть хоть какой-то смысл, то для чего испанцы, походя, прихватывали нехитрое, но часто крайне громоздкое крестьянское имущество? Так, зимой 1941 г. в деревне Курицко они сильно избили кулаками и носками сапог Мищихину Анну, отбирая у нее шкаф. Объяснение этому весьма прозаично. То, что воровалось в одной деревне, часто становилось предметом продажи в другой. Из заявления Кузнецова Данилы Фроловича, Новгородский район, следует: «Кроме немцев, тут стояли еще испанские части. Солдаты этих частей очень часто воровали по домам, а потом перепродавали или меняли в других деревнях награбленное имущество»[602].

Справедливости ради заметим, что ворованное не только продавалось, но и дарилось. Шеф «Новгородского русского гестапо» Б. А. Филистинский (в США — профессор Борис Филиппов) так описывал поведение испанских солдат в своем очерке: «Около дотла выгоревшей деревни Воробейки наши дровни остановили испанские солдаты. Двое из них были в разорванных от ворота и до подола немецких шинелях и с винтовками за спинами, висевшими на ремнях штыками вниз. Третий — унтер-офицер — был в валенках — оба на левую ногу: один рыжий, другой белый.

Я предъявил удостоверение на двух языках, выданное немецкой и испанской комендатурами. Солдаты взяли его, повертели в руках, передали унтеру, взявшему его кверху ногами и безнадежно махнувшему рукой: все были неграмотны. Идем к офицеру.

В двухстах шагах, в единственном уцелевшем домишке, в жарко натопленной горнице сидел за столом испанский поручик. Он был полураздет, перед ним стояли несколько бутылок коньяка и водки, сковорода с недоеденной рыбой и крупно нарезанный лук. Чудесный домашний свежий ржаной хлеб и овсяный кисель, почти нетронутый, придавали пиршеству местный колорит.

Вся семья хозяина дома — и сам хозяин с женой, и молоденькие дочери его, и старуха бабка — с раскрасневшимися лицами и мутными глазами сидели за столом. Хозяйский сынишка, парень лет четырнадцати, что есть силы терзал гармонь, а денщик-испанец подыгрывал ему не в тон на гитаре и выл что-то дикое и нечленораздельное. Я предъявил офицеру свой пропуск и свои документы. Он пьяно взглянул на меня и на возницу и сунул нам в руки объемистые кружки с коньяком:

— Пейте! Пейте, вам говорят! — на документы он и не взглянул.

— Они ничего, испанцы-то, щедрые. Все солдаты ихние на девках наших попереженились. По-православному. И в церкву нашу ходют. А девкам в подарок и коров, и свиней подарили. С соседних деревень грабанули. Хороший народ, подходящий, — объяснял мне заплетающимся языком хозяин дома, помощник волостного старосты»[603].

Любовные похождения испанцев — это тема для отдельного разговора. Местные жители в новгородском Поозерье вспоминали про них даже по прошествии более 70 лет. Образ любвеобильного «мачо» был следующим: голодный, замерзший и крайне вороватый. Жительница деревни Хотяж Валентина Федоровна Петрова описывает их так: «Испанцы нам настолько въелись в душу, что мы после войны обычно говорили не про немцев, а про них. Мама, бывало, с кем-то встретится, и они говорят: „А помните испанцев-то“…

Испанцев постоянных в нашей деревне не было. Они все были в соседних деревнях, по берегу Ильменя их расселили. Испанцы были по сравнению с немцами, как бандитская шайка. Немцы все были культурными.

Бедные они были — испанцы. Во-первых, они были голодные. Приходили к нам три испанца. Были они очень подруживши с мамой моей. Она была такая добрая. Ей было жалко испанцев. Придет этот испанец. Ухват поставит, обведет пальцем, что, мол, вот, Москва скоро будет взята. А если у нас была картошка, то они всю эту картошку съедали.

А когда зима наступила, они все очень мерзли. Одежка у них была какая-то летняя. Они из-за этого, если видели, что какая-то женщина идет в платке, они этот платок моментально снимали и на себя надевали. Все с насморком ходили. Придут, так у всех под носом сопли замерзшие. Так что они все голодные и замерзшие были.

Если в хлев попадали, а там еще курочка какая-нибудь недобитая, они ее ликвидировали: сразу сажали в мешок. Я думаю, что им все время хотелось есть.

А еще они с осени к нам, к молодежи, приходили (в деревне тогда много молодых было, не то, что сейчас), а потом они девчонок ловили. У меня сестра была. Ей тогда было 16 лет. И был такой чернявый, как сейчас его вижу, Хуан его звали, и он полюбил мою сестру Анну. Он говорил, что обязательно заберет ее с собой в Испанию, как только кончится война. Мама-то, конечно, ее прятала, говорила, что она молоденькая, должна подрасти. Но он ее не трогал. Говорил, что Нюшетту заберет в Испанию.

Как вечер, так они приезжали. Сугробы у нас тогда такие большие были… Мы тогда, вся ребятня-мелюзга бегали, ждали, когда появится их повозка из деревни Лукинщина. Они тогда ехали за паненками на байлы[604].

Танцы у нас были под Михеевым окошком, на улице. В круг нас ставили. Песни пели долго. Они пели, а мы должны были за ними слова повторять:

Vuela, vuela palomita,

Vuela, vuela al palomar,

No te vayas tan solita palomita,

Yo te quiero acompanar.[605]

А у мамы была в подвале вырыта ямка, она Анну в подпол, а на крышку от него накатывала бочку с огурцами. Вот так она и прятала свою девчонку, и испанцам ее было не найти. И так каждый раз.

Но девчонок они никогда не насиловали и не обижали и нас, детей они не трогали никогда. У нас котов не ели. Быть может, это было в соседних деревнях, где они были на постое.

Но уж очень они хулиганистые были, эти испанцы. Идет деда Сережа с колодца. И эти три испанца, которые ходили к моей маме, отобрали у него шапку, а морозы были страшные…

И вот, идет он, плачет, борода болтается, сопли распущены, а тут подъезжает машина. Из нее выходит немец, одетый в кожаное, элегантно так. Спросил у деда: „Почему плачешь?“ А тот и рассказал, что шапку у него сняли. И вот, идут эти испанцы обратно, а этот немец как даст одному из них по щеке (это я не видела, это мне мама рассказывала). У испанца и кровь из носа потекла. После этого посещения испанцы к нам в деревню не приезжали.

У нас деревня спокойная была. Коммунистов не было. Церковь близко. Все считали, что мы люди достойные. Никого не обижали из наших. Не было такого, чтобы кого-либо повесили или расстреляли»[606].

Но после этих слов в памяти у Валентины Федоровны всплывает еще один эпизод о поведении испанских солдат, «не обижавших» русское население: «Но поесть они любили. Как-то пришли они к нам искать партизан. Маму отправили на двор, в хлев, с лампой. А там у мамы курочки были. Так они этим „партизанам“ головы скрутили и в мешок. А у нас больше ничего и не было!

Вот так они и ходили с автоматами, а впереди мама с лампой.

Никого они у нас не убили, а воровать — воровали!»[607].

Рассказ Петровой дополняют воспоминания жительницы той же деревни Хотяж Т. П. Сониной: «От испанцев мы худобы не видели. Но они-то не жили у нас! Они к нам на вечеринки, на танцы ходили. У нас крайний дом пустой стоял. И немцы, и испанцы приходили из Клопского монастыря, в Липицах тоже жили они.

Из хулиганства их помню, что все им подавай: яйца, куриц, молоко. Сапоги с людей снимали. Вот идут в церковь наши люди, а хороши вещи не надевали. Надевали всякое старье. Вот что значит война!

Но другого хулиганства они себе не позволяли.

С нашими девушками пытались знакомиться, но девушки у нас разборчивые»[608].

О браках испанских солдат с местными жительницами Кляйнфилд и Тамбс пишут следующее: «Многие солдаты установили что-то большее, чем временные связи, с местными panienkas. Браки, освященные по православным церковным канонам, не были редкостью, особенно среди транспортных войск, дислоцировавшихся по берегу озера Ильмень.

Муньос Грандес вначале отказывался признавать эти союзы действительными. Пары расставались навсегда, когда наступила пора возвращаться на родину. Но некоторые солдаты и дальше продолжали исполнять свои обязанности и оставаться со своими женами»[609].

В воспоминаниях Бориса Филистинского есть и такая характеристика испанцев, сделанная местным жителем: «Вот только чудные они. В Самокраже стояла антилерия испанская. Пошли они пьянствовать. А советчики через Ильмень по льду перешли, орудия спортили, с соседнего дому двух мужиков прихватили — и назад к себе, через озеро. Немцы больно на испанцев из-за этого обижаются…

— В Курицко испанский комендант запретил солдатам с девками гулять… Ну, да разве испанцы послушают кого? Поймали комендантские девок и баб с солдатами на гулянке в клубе. Девкам голову наголо сбрили, бабам полголовы выстригли, а солдат выпороли… Смех и грех!»[610].

Воровство ради воровства будет у испанцев продолжаться и в дальнейшем.

Серьезные конфликты возникали между русскими и испанцами из-за обогрева домов. Хозяева отлично знали возможности своих печек, сильно боялись пожаров в деревянных домах, тем более что после прибытия непрошенных гостей они заметно участились. Так, зимой 1942 г. испанцы сильно избили прикладами и кулаками Алексеева Ивана Васильевича из деревни Лукинщина. «Гости с юга» очень жарко растопили печь в его доме, где они квартировали. Хозяин их попросил меньше топить во избежание возможного пожара, что было принято испанцами с крайним возмущением[611].

Этот случай не был единичным. Никитина Александровна Павловна из деревни Курицко заявила: «В феврале 1942 года испанский солдат ударил меня кулаком по лицу за то, что я попросила поменьше топить печь в доме, где квартировали испанцы и безобразно натапливали печи»[612].

Если вдуматься в смысл русского слова «немцы» — немые, т. е. не говорящие на русском языке, то станет очевидно, что весьма часто конфликты возникали из-за взаимного непонимания. Мало кто из испанцев в 1941 г. говорил по-русски, да и испанский язык на Новгородчине не был распространен. Так, в августе 1942 г. комендант деревни Самокража, испанский офицер Анхель (Так в актах ЧГК. — Б. К.) избил палкой старика Савельева Ивана Савельича, 1884 г. рождения, и угрожал ему пистолетом за то, что тот не сразу понял его приказание[613].

Сам пострадавший так описал этот случай: «В августе 1942 года меня испанский офицер — комендант Анхель избил палкой за то, что он приказал мне привязать ремни к седлу, а я сразу его не понял. Затем он угрожал мне пистолетом. Он часто избивал людей и славился своей жестокостью»[614].

Ивана Андрианова испанский солдат стукнул за ругань на лошадь. Животное остановилось посреди лужи, а возчик использовал при обращении к ней слова с определенным смыслом. При этом испанец, явно уже выучивший эти выражения, принял их на свой счет[615].

Испанцы били русских, а немцы иногда вымещали свою злобу на своих союзниках: «Кулакова Николая, Кулакова Матвея испанские солдаты не пустили рано утром выехать на работу по направлению военной комендатуры, а за это их в комендатуре немецкий комендант избил резиновой палкой по лицу и по голове»[616].

Чувство безнаказанности часто порождает если не преступление, то нарушение общепринятых норм морали. Василий Иванович Кононов из деревни Липицы 25 января 1945 г. сообщил членам ЧГК: «В нашей деревне многих граждан немцы и испанцы избивали беспричинно. Меня испанский офицер в январе 1942 года избил кулаком по лицу за то, что я не пустил дочь к нему на вечер. Также гражданку Баринову Марию испанский солдат ударил кулаком по лицу за то, что она не сразу открыла ему дверь. Пелину Екатерину солдат-испанец избил за то, что она ему плохо приготовила пищу»[617].

Жизнь в оккупации — это состояние полного бесправия. И пусть кто-то из немецких или испанских офицеров иногда жалел местных жителей — стариков, женщин или детей, но когда возникал вопрос, кого он больше ценит, за кого отвечает: за русских или за своих солдат, его ответ был однозначным — за своих.

Вскоре после войны Любовь Алексеевна Никулина рассказывала о реалиях оккупации: «Испанские солдаты в 1942 году избивали Золина Федора Павловича кулаками, палками и другими предметами за неточное выполнение их распоряжений»[618].

Обиды вспоминались разные: оскорбления и побои, грубость и бесцеремонное поведение. Это могло касаться как самого свидетеля, так и его соседей, родственников, знакомых. «Зимой 1942 года испанский солдат ударил по лицу кулаком Федора Жохова за то, что у него от усталости остановилась лошадь.

В деревне Старое Ракомо в июле 1942 года испанский офицер ударил по лицу кулаком гражданина Малярова Андрея Ивановича за то, что по его требованию дать лошадь Маляров не мог, так как ее не имел. Тогда же испанцы заставили раздеться гражданина Гурова Ивана Семеновича и избили его ремнем по спине за то, что он не дал телегу, которой он не имел. Когда его жена Малярова Александра Васильевна увидела издевательства над мужем, подошла к нему, то испанец стал и ее избивать металлической пряжкой от ремня, а затем под страхом оружия послал копать окопы»[619].

Поводом для побоев могли послужить нежелание отдавать что-то из своего имущества, непонимание смысла приказа, плохо выполненное распоряжение: «В ноябре 1941 года была избита гражданка Голева Валентина Сергеевна также палками. Ее испанцы избили за хождение без пропуска. В результате этих побоев она, прохворав несколько суток, умерла.

В деревне Троица в июле 1942 года гражданина Барунова Егора Тимофеевича испанцы избили палками по рукам за то, что мало наловил им рыбы.

В июле 1942 года гражданку Карпову Веру Михайловну, 13 лет, избили по лицу так сильно, что она слегла в постель»[620]. На Западе написано немало научных работ и воспоминаний о партизанском движении в нашей стране. Подчеркиваются его жестокость и «нарушение правил ведения войны». Нужно признать, что советское Сопротивление заявило о себе достаточно заметно даже в тяжелом 1941 г. Слово «партизан» стало как для немцев, так и для испанцев символом опасности и реальной угрозы. Страдали от этого в первую очередь мирные жители. Их подозревали в связях с Сопротивлением, а иногда принимали за самих партизан. «В январе 1942 года испанские солдаты застрелили гражданина Тимофеева Николая Тимофеевича 1880 года рождения за то, что он вышел из своего дома после 5 часов вечера. После 5 часов вечера было запрещено всем гражданам появляться на улице, а кто выходил, испанцы стреляли в них без всякого предупреждения»[621].

25 января 1945 г. Марфа Екимова вспомнила о событиях трехлетней давности: «Зимой 1942 года мне и Хватовой Антонине было испанским фельдфебелем наложено по два дня принудительных работ по очистке от снега блиндажа за то, что утром, в шестом часу, уже светло было, и мы пошли на колодец за водой»[622].

Можно предположить, что в этом эпизоде есть все: страх перед партизанами, требование строго исполнять все приказы новых властей, а также желание заполучить дармовую рабочую силу для очистительных работ.

Страдали и старые, и малые. Причем очень часто было так, что проступок явно не соответствовал наказанию. Вере Михайлове Рунцевой из деревни Новое Ракомо в начале войны исполнилось 30 лет. Ее соседке Валентине Голевой — всего 13. Из показаний В. М. Рунцевой: «В ноябре 1941 года была избита Голева Валентина Сергеевна 1928 года рождения. Она без разрешения комендатуры ушла в соседнюю деревню. Прибывшие в деревню испанцы избили ее палками по голове и по другим частям тела. Сразу же после этого она слегла в постель и от побоев умерла»[623].

Иван Трофимович Трофимов из деревни Наволок Новгородского района стал свидетелем другого преступления: «Испанским солдатом в нашей деревне был застрелен старик 70 лет Мокеев Кузьма Тимофеевич из деревни Радбалик, идущий рано утром в церковь. Я видел убитого. Его почти в упор застрелили разрывной пулей»[624].

Борьба с партизанами шла не только при помощи комендантского часа и ограничений местных жителей в передвижении. Репрессиям подвергались все, кого хоть немного заподозрили в связях с «красными бандитами». Так, Ивана Митрофанова из деревне Гвоздец испанцы избивали без всяких на то причин 5 раз. В октябре 1941 г. испанцы выводили его на улицу трижды за одну ночь, инсценируя расстрел и требуя указать коммунистов и партизан[625].

Наталья Александрова Золина из деревни Батурино понесла страшную утрату: «Моего сына 1923 года рождения испанцы убили. Они пришли на дом и стали кричать на него, что он партизан, чего не работает на рытье окопов, сильно кричали. Они расстреляли его прямо в избе из винтовки. Разрывной пулей ему вырвало правый бок, и он скончался. Весь дом был изрешечен этими разрывными пулями»[626].

Таким образом, как видно из данного документа, встречались среди испанских солдат и убийцы. И это был не единичный случай. Так, из Акта № 45 «Об установлении злодеяний, учиненных немецкими преступниками и их сообщниками в период вражеской оккупации с 14 августа 1941 г. до 20 января 1944 г. на территории Новгородского района» следует, что «22 ноября 1941 года в деревню Наволок явились три бойца Красной армии. Вечером испанские солдаты с офицером, узнав об этом, зашли в дом Гаврилова и вывели на улицу всех троих бойцов, где и расстреляли их из винтовки и автоматов.

Тогда же они вывели и Гаврилова Григория Гавриловича на улицу и там же расстреляли. А утром 23 ноября, когда жена расстрелянного, Гаврилова Майя Михайловна, стала просить испанцев разрешить ей похоронить мужа, ее испанские солдаты отвели в сторону от дома и расстреляли на дороге двумя пулями в затылок и спину.

Это производилось под руководством испанского офицера старшего лейтенанта Голубой дивизии Антонио Баско.

Таким образом, в одни сутки испанцами были расстреляны 6 человек, граждан СССР, без всяких причин, без суда и следствия»[627].

Имя Антонио Баско встречается в нескольких документах. «28 ноября 1941 года вышеуказанный офицер Антонио Баско выстрелами из пистолета двумя пулями в живот убил у своего дома гражданина Подарина Ивана Ефимовича, вышедшего на улицу к своим воротам посмотреть пожар, когда испанцы подожгли 2 дома в деревне Курицко.

25 января 1942 года тот же офицер Антонио Баско выстрелом из пистолета беспричинно убил гражданку Крюкову Марию Николаевну в доме ее отца в деревне Курицко»[628].

Отец убитой девушки Николай Иванович Крюков смог подробно рассказать и об этом преступлении, и о других: «Осенью 1941 г. в ноябре месяце испанские солдаты утром беспричинно разбили прикладами у меня в доме две оконные рамы, и когда я вышел на улицу, они стали избивать меня прикладами. Так избили, что я лежал две недели.

Затем в дому избили прикладами мою дочь Крюкову Марию. 25 января 1942 г. испанский офицер Голубой дивизии Антонио Баско беспричинно застрелил из пистолета в моем доме мою дочь Крюкову Марию, когда произвел несколько выстрелов из пистолета в доме будучи пьяным. Пуля попала дочери в живот, и от этого она через 12 часов умерла. За это офицеру ничего не было.

28 ноября 1941 г., когда испанцы под руководством этого офицера, Антонио Баско, подожгли дома Гришина Матвея и Середнякова Николая с провокационной целью, якобы там были партизаны, и когда из нашей деревни Падорин Иван Ермолаевич вышел из дома посмотреть, так к нему подбежал названный выше офицер и двумя выстрелами из пистолета в живот убил его у ворот его дома.

Затем в марте 1942 г., когда я был на мельнице в Десятинах, то там встретил старика деревни Верховье Чайкина Николая Николаевича 65 лет, который днем направлялся в деревню Курицко, и через некоторое время его испанский солдат выстрелом из винтовки убил на нашем поле, несколько часов он еще жил.

Наш сосед Падорин был тяжело ранен, еще 10 часов жил, а потом скончался. Когда я зашел к нему в дом проститься, то он, будучи еще в памяти, рассказал, что его офицер увидел около собственного дома, у ворот, и сразу же произвел два выстрела»[629].

После работы ЧГК прошло почти 70 лет. Но местные жители по-прежнему вспоминают о трагических событиях войны. Так, 26 октября 2013 г. Мария Владимировна Падорина (девичья фамилия — Хватова, 1931 г. рождения) рассказала автору: «Всю оккупацию я прожила в Поозерье, до осени 1943 г., когда вместе со всей семьей была вывезена в Литву.

Испанцы представляли себя нехорошо. Они расстреливали тут мирных жителей. Моего свекра расстреляли, Падорина Ивана Ивановича, тетку Маню Крюкову.

Свекор наш вышел вместо дедки Миши, его под окнами и застрелили.

Тетка Маня пошла за дровами (она из выселенных была), а испанцы в нее и выстрелили.

Испанцы эти были как цыгане. Напротив церкви была школа. Там у них байлер[630]. У церкви жила моя бабушка, и я у нее там находилась. А в церковь испанцев не пускали благодаря немцам.

У немцев был начальник — Иван Иванович его звали. И он очень за нас заступался. Когда испанцы тащили маму от печки, ее какие-то плохие люди оговорили. Я с печки соскочила, даже ногу повредила, и к Ивану Ивановичу побежала, закричала. Он прибежал к нам и наказал испанских солдат, посадил их в карцер. Иван Иванович был немцем, но русским помогал много, он был хороший человек.

У нас в доме жило шесть человек испанцев, и у тетки Мани тоже. Испанцы у нас какие-то придурошные были. Брали все, что им понравится. Не воровали, считали себя хозяевами. Курицу где увидят — сразу схватят. Котов тоже, бывало, ловили.

И к женщинам, и к девушкам приставали. Всякое было… На танцы их соберут.

А как-то испанцы стали стрелять по колоколам и крестам. Не всегда попадали, хулиганили они так. Наши пожаловались немцам, и они запретили испанцам это делать. До сих пор на наших колоколах от них отметины остались и в Курицко, и в деревне Васильевское.

Дедку Мишу Подорина они чуть не расстреляли. Он вышел и давай испанцев ругать: „Что вам колокола плохого сделали? Зачем стреляете в них? Люди церковь ставили всем миром!“ Испанцы на него набросились. Но тут подошли немцы и сказали испанцам, чтобы они его не трогали.

После испанцев пришли литовцы. Они очень злые были, а испанцы — придурошные»[631].

Иногда местные жители употребляли такое выражение, как «немецко-испанские власти». Дарья Дмитриевна Михайлова из деревни Верховье сообщила: «В конце апреля 1942 года, не имея никакой причины, немецко-испанскими властями были выселены моя семья с малолетними детьми вместе с семьей Тереховой Федосьи в Калининскую область. Там же, в Калининской области, была расстреляна моя дочь Мария 20 лет от роду, без всякой на то причины»[632].

Но, оценивая поведение испанцев на оккупированной территории России, местные жители чаще всего употребляют такие термины, как «хулиганы» и «воры», хотя, конечно, были и исключения. На фоне других национальных формирований они выглядели более лояльными по отношению к мирному населению. Все познавалось в сравнении. После того как испанцы ушли, на берегах Ильменя и Волхова появились подразделения из Прибалтики. На смену «хулиганам» пришли «садисты». «В июне 1943 года в дер. Горошково эстонец-солдат выстрелом в голову из винтовки убил в присутствии народа на гулянье Сидорова Константина Андреевича, когда тот вступился за деревенских парней, от которых солдаты отбирали гармошку.

Как офицеры, так и солдаты вели себя как садисты, наслаждающиеся мучениями других. Они насиловали русских девушек и женщин. Осенью 1943 года в деревне Еруново по распоряжению немецких и эстонских офицеров в комендатуру, в дом Ковалева, были собраны девушки на вечер: Степанова Любовь Матвеевна из дер. Горошково, Яшина Раиса Яковлевна из дер. Хруново и две девушки из дер. Завал, где пьяные офицеры пытались их изнасиловать, для чего в дверях выставили вооруженного часового, но девушкам удалось выскочить из дома на улицу.

Там Степанову схватили офицеры, но она одному обкусала пальцы, а второму сломала пальцы и снова убежала. Тогда девушек разыскивали с оружием, но тем удалось убежать»[633].

Таких случаев было достаточно: убийства, грабежи, насилие. За долгие месяцы оккупации мирному населению пришлось вынести очень многое. Люди были вынуждены выяснять, часто ценой собственной жизни, с кем из оккупантов лучше не связываться, а с кем можно хоть как-то договориться. Это хорошо видно на контрасте. Автор данного исследования при интервьюировании людей, переживших оккупацию, ни разу не услышал позитивной информации о поведении солдат из Прибалтики. Что касается испанцев, то они характеризовались не только негативно.

Житель Великого Новгорода Николай Иванов рассказал о своем детстве следующее: «Я был во время оккупации подростком. Мы жили в деревне Старое Ракомо. Отец тяжело болел, он лежал дома полупарализованный, поэтому семья не смогла эвакуироваться.

В деревне стояли немцы, латыши и испанцы. Самыми злыми были латыши. Они были хуже немцев.

Что я могу рассказать про испанцев? Несет солдат хлеб. Видит, что на него смотрят голодные русские дети. Он буханку уронит, потом смотрит на нее, мол, что за безобразие, хлеб испачкался! А сам ребятишкам подмигивает, что, мол, берите, подбирайте, забирайте для себя.

На посту многие испанцы стояли с гитарами, что-то постоянно наигрывая на них и напевая себе под нос.

Немцы запрещали ловить рыбу в Ильмене. Только испанцы не гоняли детей. Часовые играли на гитаре и смотрели, как ребята ловят рыбу»[634].

Александре Павловне Саперовой в 1941 г. исполнилось всего пять лет: «Во время войны мы жили в деревне Неронов Бор. Испанцы приезжали к нам сменами. Особой стрельбы не было. Один испанец ставил детей в очередь и давал им маленькие кусочки сахара. При этом он заставлял их говорить слово „грация“[635]. Мама как-то надела френч, подаренный ей испанским солдатом. Другие солдаты увидели и попытались ее за это расстрелять (через некоторое время). Слава богу, не убили»[636].

Тяжелая жизнь русской деревни до войны и особенно после войны в какой-то степени повлияла на современные рассказы очевидцев. На фоне голода послевоенных лет, житья у соседей (собственный дом-то сгорел!) или в сарае без окон, постоянной работы матери, так и не дождавшейся мужа с фронта, 1941–1942 гг. вспоминались даже с налетом позитива: «Мы всегда тяжело жили. И до войны, и после. Как пришли немцы, они стали отбирать у нас коров. Но испанцев я всегда хвалила.

Дом у нас стоял на краю деревни, а испанцы дежурили по ночам. Почему дежурили? За озером-то стояли русские, а мы — близко к берегу. Они у нас ночью чугунку топили, грелись. А жили в доме у нас с мамой еще двое детей. Испанцы нас не обижали. Иногда и гостинцы приносили. Немцев у нас не было.

В один день мама кричит: „Нюшка, Нюшка! Русские приехали из-за озера!“ Я платок набросила, побежала. И тут рядом со мной разорвался снаряд. И нас трех человек ранило. Трех девчонок: меня, Рябову и Гальку Жохову. Ранили — значит надо в больницу. А у испанцев был недалеко свой медпункт. Мама понесла меня туда. Пришли мы, отнеслись к нам хорошо. Осмотрели. Операцию делать не стали, но намазали чем-то, перебинтовали и сказали, что надо ехать в город, в больницу. Мол, они не знают, остался там осколок или нет. Мама им сказала: „Хорошо, свезем“.

Когда мы приехали в госпиталь, там было очень много раненых русских солдат, которые совершили нападение из-за озера. Что потом стало с этими солдатами, я не знаю. Это было в больнице в Колмово.

Меня оставили в этой больнице. Дали койку. А тут началась бомбардировка. Все кричат: „Бежим в подвал!“ А я маленькая была, глупая и под кровать от бомб спряталась. Я не долго в Колмово была. Мама меня домой принесла.

Меня спрашивали: „Как оно живется с чужими солдатами?“ А я отвечаю: „Да ничего, все хорошо. Я даже песню выучила от них“.

В деревне Троица ими был концерт устроен. Там и наша молодежь была, и они пели. И я с девчонками на этот концерт пошла, где эту песню выучила. Испанцы были какие-то маленькие. Невысокого роста. Больше с испанцами ничего страшного у нас не было, а потом пришли латыши, которые стреляли мирным жителям в трубы. В 1943 г. всех нас выселили в Латвию. Отдали нас хозяину. Но ему мы были не нужны, и он нас отдал другому хозяину. Мама работала: коров доила, поросят кормила»[637].

Антонина Дадоченко, жившая во время оккупации под Ленинградом, приход испанцев после немцев восприняла почти как счастье. Через много лет после войны она заявила: «Я очень признательна испанцам. Не помню, в каком году, но Гатчину заполонили испанские войска. Они к русским относились так хорошо! Выходили на улицу и раздавали буханки хлеба. Вот тут мы немножко поели.

Испанцы все время дрались с немецкими полицаями. Драки были ужасные, прямо среди бела дня. Вот тротуар. Идет патруль немецкий. Навстречу 3 или 4 испанца. Испанцы считают, что немцы должны им уступить дорогу. А патруль не уступает. И начинается драка. Тротуары в Гатчине очень узенькие, русские. Если шел немецкий патруль, мы должны были обязательно сойти на дорогу. Испанцы этого не делали.

Каждый второй испанец хорошо говорил по-русски (за год научились. — Б. К.), но, конечно, ломано. Они говорили, что благодарны русским за то, что мы приняли их детей, и сдадутся в плен. Но насколько это реально, я, конечно, подтвердить не могу»[638].

О конфликтах между немцами и испанцами из-за «неправильного» отношения последних к местному населению можно найти и в воспоминаниях ветеранов Голубой дивизии: «Мы едем на запад. Враг ведет по нам беспощадный огонь. Но, к счастью, наша колонна осталась невредимой. Через несколько часов езды мы остановились на маленькой железнодорожной станции в лесу и решили прогуляться до деревни, расположенной в двух милях от станции. Мы вошли в один из домов, чтобы попытаться купить немного еды. У хозяина ничего не было, и он предложил нам несколько стаканов молока. Мы его поблагодарили.

Через несколько минут в дом вошел немецкий офицер и жестами выразил неудовольствие нашим поступком. Немцы никогда не понимали нашего доброжелательного отношения к русскому гражданскому населению»[639].

Данные воспоминания относятся к событиям второй половины 1942 г. За долгие месяцы нахождения в России некоторые добровольцы Голубой дивизии стали понимать, что страдания простого русского населения не компенсируют потери испанцев во время гражданской войны. Даже новгородец В. М. Иванов в своих воспоминаниях 2013 г. отметил: «Я не помню, чтобы испанцы хоть кого-либо обидели (кроме, конечно, кражи валенок и съеденного кота. — Б. К.), как, например, латыши. Этим ничего не стоило просто так избить человека палками, выстрелить»[640].

Собрав материал о поведении испанцев на оккупированной территории Новгородчины, ЧГК лишь двух военнослужащих Голубой дивизии определила как военных преступников:

1. Муньоса Грандеса — командира 250-й испанской Голубой дивизии, принимавшего непосредственное участие в злодеяниях над гражданами Новгородского района.

2. Баско Антонио — старшего лейтенанта, офицера Голубой дивизии — организатора неоднократных расстрелов мирных граждан и военнопленных и самого исполнителя расстрелов[641].

На фоне преступлений других оккупантов в количественном отношении это выглядело весьма скромно.

От Нарвы до Берлина

Испанский легион, который занял место распущенной в октябре 1943 г. Голубой дивизии, формально начал свою историю с 17 ноября 1943 г. Он делился на батальоны и насчитывал 2079 офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Его возглавлял полковник Гарсия Наварро.

Пока всех солдат Голубой дивизии в шести огромных сборных эшелонах везли в Испанию (первые 4000 уже в конце октября прибыли в Сан-Себастьян), Испанский легион начал занимать позиции между Волосово и Нарвой. Эти дни нельзя не назвать затишьем перед бурей. Все предчувствовали грядущее наступление Красной армии, в том числе и из-за резко возросшей активности советских партизан. Бывшие полицаи и власовцы, отрезав (в прямом смысле) головы своих немецких командиров, бежали к партизанам, чтобы они им разрешили «смыть вину предательства Родины кровью» и зачислили в свои ряды.

Таким образом, уже во время рождественских праздников легион прошел свое боевое крещение, вступив в схватку с партизанами в Кингисеппском районе Ленинградской области.

Снова наступила зима со снегом и холодом, а также со все более усиливающимся превосходством Красной армии. И тут, в январе 44-го, развернулось долгожданное генеральное наступление советских войск по всему Ленинградскому фронту. Блокада Ленинграда закончилась.

Группа армий «Север», атакованная по обоим флангам, рисковала быть полностью отрезанной. Испанский легион во время этих сражений получил от немецкого командования армии направление в 121-ю немецкую пехотную дивизию и 15 января 1944 г. находился в Шапках, Белово и Костово. Здесь испанцы в составе 405-го пехотного полка держали линию фронта протяженностью в 11 км.

Их отступление началось 19 января. Испанцы сражались с преследующими их красноармейцами и партизанами, с холодом и снегом. Когда жители Каталонии и Андалусии, Мадрида и Севильи дошли до горящей Любани, силы их были уже на исходе. 25 января 121-я пехотная дивизия предприняла контрудар с целью обеспечить себе свободу маневра. Легион разделился на три боевые группы. И только третий батальон достиг временного успеха.

После сдачи Любани 18-я армия начала новый, полный лишений этап отступления в направлении Риги. Испанцы, поставленные на защиту флангов, с трудом отражали успешные атаки партизан.

В ночь с 28 на 29 января легион штурмовал Заполье и немного позже — Оредеж. В последний день месяца он достиг Луги.

2 февраля сильно пострадавший легион отправился поездом в Тапу. Испанцы присоединились к немецким войскам в Прибалтике. Штаб и первый батальон находились в Янеде, второй — в Лехтсе, третий — в Тапе.

Этот перевод имел определенную политическую подоплеку: британское и американское давление на правительство Испании, уже в чем-то поспособствовавшее роспуску Голубой дивизии, снова усилилось и приняло форму неприкрытой угрозы. Американцы не только заняли Азорские острова — события в Северной Африке и Италии также придавали требованиям союзников значительный вес, в то время как Германия была уже не в состоянии ни политически, ни экономически оказать какую-либо значительную поддержку и давление на Испанию.

Союзники в соответствии с требованиями Москвы были не удовлетворены роспуском Голубой дивизии, они настаивали на ликвидации и Испанского легиона; уже 6 марта 1944 г., по прошествии лишь нескольких месяцев с момента его возникновения, пришел приказ транспортировать легион обратно в Испанию.

Ровно через восемь дней генерал-полковник Линдеман прощался в Янеде с испанцами. «Легионеры, мы с вами сегодня расстаемся. Вы отправляетесь домой, мы остаемся! Но мы всегда будем с вами, а вы — с нами, потому что у нас общая борьба. Да здравствует Испанский легион! Да здравствует Испания!» — такими словами прощается он со своими союзниками.

Главнокомандующий группой армий генерал-полковник Модель вручил полковнику Гарсия Наварро перед его отбытием из Риги Немецкий крест в золоте. Несколько дней спустя легион распустился в Кёнигсберге, и 17 апреля 1944 г. легионеры уже пересекали границу своей родины.

24 апреля министерство иностранных дел Испании сообщило об окончательном и полном возвращении легиона.

Испания больше не могла поддерживать немецкие вооруженные силы в их борьбе, поскольку не хотела сама подвергнуться нападению американской авиации, которая готовила в тот момент открытие второго фронта во Франции.

Несмотря на политическую подоплеку, ставшую причиной этого отзыва на родину, легионеры были приняты по прибытии со всеми почестями и встречены как герои. Уже 29 января 1944 г. правительство вынесло постановление о зачислении всех легионеров, не сумевших найти себя в экономике и промышленности, в Гражданскую гвардию Испании.

Однако вопреки официальной установке испанского правительства и несмотря на подобающее осуществление их возвращения немецкой стороной, наиболее пронацистски настроенные испанские солдаты отказались покидать Германию и объявили о своем желании продолжать воевать на Восточном фронте. Они посчитали, что Франко предал Гитлера. Поэтому некоторые из них отказались от испанского подданства и получили немецкие паспорта.

Их, как и других молодых европейцев подобных убеждений, приняли в войска СС, которые в марте 1945 г. смогли образовать две роты (101-ю и 102-ю), состоящие только из испанских добровольцев.

Испанские роты распределились по различным дивизиям, они гибли в Вогезах, на Балатоне, Висле, Одере…

Остатки одной испанской роты наконец отступили к Берлину.

25 апреля 1945 г. сюда были организованно стянуты подразделения войск СС, чтобы под командованием Монке защищать центр города. Неделю спустя эти соединения были окружены на Вильгельмплац и Фридрихштрассе, здесь они ожесточенно сражались. В первые майские дни 1945 г. остатки эстонского подразделения СС и французской дивизии СС «Шарлемань» заняли здание имперской канцелярии. И даже в рядах этого призрачного отделения состоял небольшой взвод испанцев, возглавляемых капитаном Рока. Далее их ждали гибель или советский плен.

Путешествие по архипелагу ГУВПИ

Испанцы находились в советских лагерях военнопленных дольше, чем все остальные союзники нацистской Германии, — 13 лет. Их пребывание в так называемом «Архипелаге ГУВПИ»[642] продолжалось с 1941 по 1954 г. За это время они содержались в различных лагерях на Украине (в Одессе и Харькове), в Казахстане (Караганде), Сибири, европейской части России (Боровичах, Череповце) и в других местах.

Безусловно, основную массу военнопленных, находившихся в СССР после Второй мировой войны, составляли граждане Германии и ее стран-сателлитов (Италии, Финляндии, Румынии и др.). Но также попала в плен и часть солдат Голубой дивизии.

В докладной записке С. М. Круглова И. В. Сталину, В. М. Молотову и Л. П. Берии на 1 апреля 1948 г. в составе военнопленных бывшей германской армии, подлежащих дальнейшему содержанию в лагерях, значатся 342 испанца. По справке ГУПВИ от 28 января 1949 г. всего было пленено 464 испанца, из них убыло 160 человек, состояло на учете на 1 января 1949 г. 304 человека.

По справке ГУПВИ от 30 марта 1952 г. по состоянию на 1 марта 1952 г. граждан Испании было: военнопленных — 305, интернированных — 34, итого 339 человек[643].

Первые солдаты Голубой дивизии были захвачены в плен еще осенью 1941 г. во время боев под Новгородом. Немало испанских военнослужащих оказались плененными советскими войсками 10 февраля 1943 г. у Красного Бора (Ленинградская область) во время неудачной попытки советских войск полностью снять блокаду с Ленинграда. Особенно ожесточенные бои велись в этом районе в марте-апреле 1943 г. Среди солдат Голубой дивизии были и перебежчики. Так, в фондах Центрального архива Министерства обороны России сохранились протоколы опросов военнопленных из 250-й дивизии, которые перешли на сторону Красной армии добровольно или были захвачены в плен. Зафиксированы показания капрала Франциско Борреро Эскудеро, рядовых Лусило Корреса Рекивитиса, Хуана Наварро, Хосе Фернандеса Арместо, Антонино Альгано Молеры, Аурелио Гомеса Чаморро, Доминго Ромеро Ортиса и др.[644].

Таким образом, испанские солдаты попадали в плен в основном на северо-западе России: под Новгородом, Ленинградом, Красным Бором, Пушкином, а также и другими городами и деревнями Советского Союза.

Плененные испанские добровольцы, пройдя пункты для приема пленных в Озерках (Ленинградская область), Ленинграде и др., направлялись в лагеря: приемно-пересылочные лагеря № 157 г. Бокситогорска и № 158 г. Череповца. Попавшие в плен 10 февраля 1943 г. у Колпино Ленинградской области направлялись в лагерь НКВД № 270 (Новгородская область).

В разное время испанские военнопленные находились в лагерях: № 58 (г. Саранск), 62 (г. Киев), 99, 144 (Ворошиловградская область), 159 (г. Одесса), 182, 437, 476 (Свердловская область)[645].

В лагере № 270 (Новгородская область) на 1 января 1950 г. было 240 испанских граждан. Кроме того, там же содержались граждане Испании, интернированные Красной армией уже за пределами СССР. И, наконец, в лагере находились убежденные противники генерала Франко — испанские республиканцы. Последние добровольно въехали на территорию СССР во время гражданской войны на территории своей родины (1936–1939 гг.).

По данным советского военного исследователя В. П. Галицкого, после войны в лагерях СССР находилось 452 военнопленных испанца[646].

Генерал Эстебан-Инфантес отмечал, что 80 % испанских военнопленных стали таковыми после сражения в Красном Бору и попали в лагеря в Колпино и вблизи Ленинграда. Первым местом их концентрации был Череповец, откуда они были распределены по разным местам, в том числе в лагерь № 27 в окрестностях Москвы. Группа офицеров и солдат до июля 1946 г. находилась в лагере № 6 в Суздале, где произошли первые инциденты из-за отказа испанцев выходить на работы. С конца 1946 и весь 1947 г. большинство испанцев находились в районе Горького и в Потьме. В 1949 г. их значительная часть оказалась в Боровичах[647].

Кроме бывших солдат Голубой дивизии генерал Эстебан-Инфантес упоминает о находившихся в заключении моряках, выехавших из Испании в 1937 г., и 33 пилотах-республиканцах, которые попали в лагеря за стремление покинуть СССР. Из них, как он утверждает, пятеро были расстреляны в Красноярске, остальные направлены в Боровичи[648].

Одним из первых лагерей для испанцев стал Оранский (село Оранки, Богородский район, Горьковская, ныне Нижегородская область). Этот лагерь военнопленных располагался на территории бывшего Оранского Богородицкого монастыря.

Сразу же после появления там испанских солдат на них обратил внимание Коминтерн. Так, 24 февраля 1942 г. полковой комиссар М. Бурцев предложил секретарю ИККИ (Исполнительный комитет Коммунистического интернационала) Д. 3. Мануильскому следующее: «Представляю различные материалы, характеризующие состав и состояние испанской Голубой дивизии (обзор, протоколы опроса военнопленных, переводы писем и дневников).

Было бы желательно, чтобы по примеру немецкой, румынской и т. и. деклараций был бы выработан аналогичный документ, обращенный к солдатам Голубой дивизии и испанскому народу, и чтобы в Оранский лагерь, где находятся военнопленные испанские солдаты, был командирован товарищ для сбора подписей под этим обращением»[649].

В Череповце первые военнопленные появились в июне 1942 г. Всего за период существования 158-го лагеря через его бараки прошли 43 636 военнопленных, в том числе 266 испанцев[650].

В марте 1943 г. на основании приказа НКВД № 00933 под Грязовцем недалеко от Вологды был создан лагерь для содержания офицеров противника. 15 мая из Череповца сюда прибыла первая партия пленных в количестве 100 человек. Среди них было 39 испанцев. Им предстояло подготовить жилой фонд лагеря для содержания 4000 военнопленных. В декабре 1943 г. в этом лагере уже содержалось 425 военнопленных, в том числе 36 испанцев[651].

Начальником это лагеря был полковник Г. И. Сырма, бывший офицер русской императорской армии. У него сложились весьма специфические отношения с некоторыми пленными. Так, бывший военнопленный Эльмар Ульрих позднее вспоминал: «Начиная с зимы 1943 года в лагере содержался главный переводчик шестой армии, зондер-фюрер, граф Борис Дмитриевич фон Найдхардт. Его отец входил в свое время в адъютантскую группу императора.

Полковник Сырма и фон Найдхардт учились вместе когда-то в кадетской школе в Санкт-Петербурге. Их дружеские отношения сохранились. В лагере ходили слухи, что время от времени они вместе пили водку. Найдхардт был избавлен от обязанности работать и вместе с тем мог заниматься всякими махинациями»[652].

Этот же немецкий солдат дал характеристики военнопленным различных национальностей: «Группа испанских военнопленных из „Голубой дивизии“ находилась в лагере до марта 1944 года. Затем их отправили в Череповец. Среди них был Эладио, король карманников, который грабил советское государство при любой возможности. Поймать его не удавалось»[653].

Однако далеко не все преступления оказывались нераскрытыми. Так, 12 марта 1947 г. Военный трибунал войск МВД Вологодской области в открытом судебном заседании в г. Вологде рассмотрел дело по обвинению военнопленного Альвареса Риккардо Хозе, родившегося в 1924 г. в дер. Рива де Селья, провинции Астурия, Испания. Суд установил следующее: «Солдат испанской „Голубой дивизии“ Альварес Риккардо Хозе 10 февраля 1943 г. в районе г. Колпино — Пушкин войсками Красной Армии был взят в плен и содержался в лагере МВД военнопленных № 437 в г. Череповце.

Находясь на излечении в спецгоспитале № 3739 и пользуясь отсутствием охраны у раздаточной комнаты, в течение декабря — января 1946–1947 гг. путем применения отмычек совершил 4 кражи продуктов и похитил белого хлеба 17,7 кг, сахарного песку 400 г и масла растительного около 100 г на общую стоимость по рыночным ценам 642 руб. 70 коп.

Во время совершения кражи в ночь на 18 января 1947 года был задержан на месте преступления. Виновным себя в хищении продуктов и хлеба не признал»[654].

На основании ст. 162 п. «г» УК РСФСР Альварес Риккардо Хозе был приговорен к лишению свободы сроком на два года с отбыванием в общих местах заключения.

В первое время труд военнопленных использовался только внутри лагерей. Они обустраивали бараки, устанавливали и ремонтировали лагерные заграждения, использовались на других подсобных работах.

В апреле 1943 г. в Москве было принято решение об использовании труда военнопленных на стройках НКВД и других наркоматов. Согласно Положению о военнопленных на работах могли использоваться военнопленные рядового и унтер-офицерского состава.

Контроль за трудовым использованием возлагался на медицинские службы лагерей.

Каждый лагерь имел несколько производственных и строительных объектов, куда выводились военнопленные. Военнопленные были разбиты на бригады численностью от 15 до 35 человек. Руководители производственных бригад назначались из числа военнопленных.

Часть контингента использовалась на лесозаготовках. Помимо внешних работ пленные трудились в лагерных мастерских по изготовлению предметов ширпотреба. Пленные выводились на эти работы ежедневно, кроме воскресений[655].

Нелегко было вчерашним солдатам неприятельских армий привыкнуть к морозной русской зиме, особенно «теплолюбивым» иберийцам. Только через лагерь № 158 за 1942–1948 гг. прошли 265 испанских солдат и офицеров Голубой дивизии.

Наглядное представление о физическом состоянии военнопленных в это время дают воспоминания сотрудников лагерей. Бывшая медсестра лагеря № 437 М. Д. Волкоедова вспоминала: «Военнопленных гоняли на работу. С утра этакое „войско“ выгонят… Некоторые ходить не могли. Выглядели как дистрофики: идут еле-еле нога за ногу, запинаются, тут и падают. Рядом конвой с собаками…

В процессе длительного хронического недоедания нарушался обмен веществ, наступало полное истощение.

Человек превращался в скелет, обтянутый темной сухой кожей, покрытой язвами. Ягодиц не было, туловище держалось на двух палках…»[656].

В ноябре 1942 г. начальник лагеря № 158 капитан госбезопасности В. С. Королев приказал три раза в неделю варить для военнопленных суп на бульоне из костей и выдавать по 80 г дрожжей в сутки на человека. Кроме того, в меню пленных было включена квашеная капуста, выдававшаяся два раза в неделю.

Летом 1944 г. в лагере впервые была проведена массовая кампания по сбору дикорастущей зелени: крапивы, щавеля, грибов, ягод и т. д.[657].

Несмотря на все проблемы и сложности, военнопленные активно использовались для восстановления разрушенного войной хозяйства. Со стороны руководства лагерей к ним применялась политика «кнута и пряника». Те, кто хорошо работал или зарекомендовал себя «активным антифашистом», могли рассчитывать на различные льготы. Те же военнопленные, которые работали недостаточно хорошо или выражали свое несогласие с политикой Советского государства, наказывались. Поэтому особое внимание сотрудники лагерей уделяли выявлению военнопленных, симулирующих болезни с целью уклонения от работы. Так, в 1947 г. в 158-м лагере (Вологда) было выявлено и осуждено 8 саботажников и членовредителей, среди которых был и испанец X. Фернандес.

Одним из важнейших показателей успешного функционирования того или иного лагеря была высокая выработка каждого военнопленного. Из докладной записки оперативного отдела лагеря № 158 на имя начальника ОПВИ УМВД Вологодской области подполковника С. Г. Борисова о фактах вредительства и саботажа среди военнопленных на производстве от 6 апреля 1946 г. следует: «В разрезе директивных указаний МВД СССР за № 66 от 18 марта 1946 года по лагерю № 158 прямых актов вредительства и диверсий не наблюдалось, но факты уклонения от выполнения работ военнопленными имеются.

…кроме фактов саботажа и симуляции на производстве, по лагерю имелось несколько фактов членовредительства, в частности:

…военнопленный испанец Риккардо Хозе в январе месяце на гауптвахте, где находился за симуляцию на производстве, умышленно обморозил себе пальцы»[658].

Тяжелые условиях труда, старые раны и хроническая депрессия сделали свое дело. В вологодской земле навсегда осталось 40 испанских военнопленных.

В лагерях военнопленных особое внимание уделялось политической работе. Она являлась одним из важнейших показателей деятельности администрации. В марте 1944 г. с прибытием переводчика с испанского языка удалось организовать работу среди пленных испанцев, число которых в 158-м лагере достигло 250 человек. Только с ними было проведено за этот год: собраний и митингов — 68; докладов и лекций — 109; конференций — 34; политбесед — 857; занятий в политкружках — 73.

Но одной антифашистской работы было мало. О любых проявлениях недовольства, готовящихся побегах, антисоветских высказываниях должна была доносить внутрилагерная агентура. Благодаря своему языку испанцы до какой-то степени находились в привилегированном положении. Их языка (в отличие, например, от немецкого) никто из администрации практически не знал. На 1 октября 1945 г. испанских агентов в лагере было 13 человек.

Один из испанских военнопленных рассматривался в качестве послевоенной агентуры, т. е. его готовили к отправке в Испанию как советского разведчика.

Агентура позволила взять на особый контроль всех неблагонадежных. Среди испанцев на конец 1945 г. было выявлено: участников зверств — 3 человека; лиц, проявляющих побеговые настроения, — 2 человека; фалангистов — 42. Всего — 47 человек[659].

Важным направлением оперативной работы были мероприятия по предупреждению и ликвидации побегов военнопленных. Так, 2 сентября 1945 г. с объекта работ на Череповецкой ГЭС бежал военнопленный испанец Ромидас, который в этот же день был задержан вахтером Чураковым на железнодорожной станции Череповца[660].

Но агентура доносила не только о «плохих», но и о «хороших» военнопленных. Наиболее частыми, да и, наверное, вполне искренними, антифашистские высказывания стали к концу войны. Из отчетного доклада оперативного отделения лагеря НКВД № 158 за июль 1944 г. следует: «За последнее время в связи с большими успехами Красной Армии среди военнопленных испанцев наблюдаются оживленные беседы на темы о судьбе Германии и германского народа в послевоенное время. Некоторая часть военнопленных испанцев, чувствуя свою вину за действия во время войны, интересуется своей судьбой.

…14 июля сего года в группе военнопленных проходил разговор о положении на фронтах. В эту беседу вмешался фалангист Хиль Альпанес, в прошлом — областной руководитель фаланги: „Я — сын войны…Чем раньше кончится война, тем для нас лучше. Я хочу скорее возвратиться в Испанию. Я живу в фашистском бараке, но я ненавижу тех людей, которые со мной живут. Эти люди до фанатизма убеждены в фашизме и дальше фашизма ничего не видят. Разве теперь нельзя понять, что Испания превратилась в мелкого торговца людьми?“

Военнопленный Морено Анкель очень интересуется последними событиями. Как только приходит с работы, так сразу идет к доске последних событий и долго читает. Он заявил: „Я бы сейчас пошел с оружием в руках драться против фашизма. Но нам русские не доверяют оружия, так как вступлением в Голубую дивизию мы себя опозорили на весь мир“»[661].

С бывшими солдатами Голубой дивизии активно работали испанские коммунисты, причем они могли выступать в «трех лицах»: как переводчики, сотрудники лагерной администрации и представители спецслужб. Одним из них был старший лейтенант Красной армии Хозе Севиль — инструктор по антифашистской работе 1-го лаготделения лагеря НКВД № 158. В его служебной характеристике 1946 г. говорилось следующее: «Севиль X. С., 1911 г. р., уроженец Испании, города Авиего, провинции Узека, по национальности испанец, по происхождению из крестьян, образование среднее, член коммунистической партии Испании с 1931 года.

В лагере НКВД № 158 работает в должности инструктора антифашистской работы с марта 1944 года. Товарищ Севиль антифашистскую работу проводит в основном среди военнопленных испанцев. Также он одновременно оперотделом лагеря допущен и используется как переводчик для оперативных целей.

За период своей работы показал себя с положительной стороны, дисциплинирован и исполнителен. Антифашистскую работу знает хорошо, проводит ее умело и старается работать над повышением своего политического и общекультурного уровня, хотя это ему удается с трудом, так как слабо владеет русским языком. Занимаемой должности вполне соответствует»[662].

Но специалистов с испанским языком катастрофически не хватало. В апреле 1947 г. начальник Управления лагеря № 437 (Череповец) майор Н. Н. Попов направил ходатайство на имя заместителя начальника УМВД Вологодской области подполковника М. И. Бузланова о направлении в лагерь переводчика с испанского языка: «В связи с тем, что в лагерь № 437 для дальнейшего содержания прибыли в значительном количестве военнопленные испанской национальности, для работы с ними требуется работник, знающий испанский язык.

Прошу перевести на должность переводчика для работы с военнопленными испанцами вахтера спецгоспиталя № 3739 старшего сержанта тов. Пульгара Филиппа Пруценсио, который сам, будучи по национальности испанец, владеет этим языком.

Кроме этого, тов. Пульгар уже имеет опыт в работе с военнопленными испанцами, работая продолжительное время в должности переводчика в бывшем лагере № 158 МВД»[663]. Имя Пульгар стало для испанских военнопленных нарицательным. Уже после освобождения из плена, оказавшись на родине, в своих воспоминаниях они оставили немало негативных оценок сержанту Пульгару.

Для большинства жителей Испании судьба военнопленных из Голубой дивизии стала чем-то родным и близким после выхода в 1956 г. зрелищного фильма «Посол в аду». Его сняли по книге «Посол в аду. Воспоминания капитана Паласиоса (одиннадцать лет плена в России)». В качестве авторов выступили сам капитан и профессиональный писатель маркиз Торкуато Лука де Тена. Их совместное творчество в 1961 г. было отмечено национальной премией по литературе.

Капитан Теодор Томас Паласиос попал в плен зимой 1943 г. под Красным Бором. «Паласиос Теодор Томас, 1912 года рождения, уроженец деревни Поттео, провинция Сантандер, Испания, из торговцев, сам учащийся, испанец, испанского подданства, образование — студент 5-го курса мединститута. Член партии фалангистов с 1937 года. Капитан и командир роты „Голубой дивизии“ германской армии»[664].

Своих фалангистских взглядов он никогда не скрывал. Вокруг него сформировалась группа, куда вошли военнопленные Костильо, Россалини и Родригес. 9–10 февраля 1949 г. Военный трибунал войск МВД Харьковской области в г. Харькове на закрытом судебном заседании, рассмотрев дело по обвинению Паласиоса, Костильо, Россалини и Родригеса, приговорил каждого по отдельности к 25 годам исправительно-трудовых лагерей.

Если бы Теодор Паласиос и его товарищи отбыли весь положенный им по приговору суда срок наказания, то они вышли бы на свободу только в 1974 г.

Обвинение состояло в следующем: «Паласиос, Костильо, Россалини — военнопленные офицеры „Голубой дивизии“ германской армии, находясь во 2-м лагерном отделении лагеря № 149 МВД (г. Харьков), сгруппировались между собой и вовлекли на свою сторону военнопленного солдата указанной дивизии Родригеса.

Архив Управления Федеральной службы безопасности по Новгородской области (далее — АУФСБ РФ по Новгородской области). Д. 1/9787. Л. 4.

Все они не подчинялись приказам лагерной администрации, нарушали лагерный режим, не выходили на работу в цеха завода „Серп и молот“, запугивали военнопленных, состоявших в антифашистском активе, тем, что по возвращении в Испанию они будут преданы суду Военного трибунала как изменники; занимались саботажем на производстве среди военнопленных испанской национальности, проводили пропаганду, направленную к саботажу на производстве.

В июне 1948 года Паласиос при наличии материалов в цеху не выполнял производственные нормы. С 12 августа 1948 года по октябрь 1948 года совершенно не выходил на работу и не работал 48 рабочих дней.

Костильо со 2 августа 1948 года по 26 октября 1948 года отказался выходить на работу и не работал 48 рабочих дней. Россалини в июне месяце 1948 года при наличии материалов в цехе ширпотреба не выполнял производственные нормы. С 26 июля 1948 года отказался выходить на работу и не работал 53 рабочих дня.

Родригес 1 июля 1948 года категорически отказался выходить на работу в кузнечный цех завода „Серп и молот“ для сборки и выпуска сельхозмашин к уборочной кампании»[665].

Что любопытно: когда расспрашивали свидетелей о поведении указанных лиц в советском плену, совершенно не учитывался тот факт, что имя капитана Паласиоса упоминалось в актах ЧГК и даже использовалось в целях советской пропаганды: «28 ноября 1944 г. в УПВИ было представлено заявление 38 испанских военнопленных солдат 250-й дивизии и обращение к руководителям Верховной хунты национального единения Испании, подписанное 199 военнопленными».

В заявлении говорилось, что ознакомившись со зверствами нацистских оккупантов в г. Пушкине, раскрытых Чрезвычайной государственной комиссией, они считают, что этот документ возлагает ответственность на командиров 250-й испанской «Голубой дивизии» Муньоса Грандеса и Эстебана-Инфантеса.

Были выдвинуты конкретные обвинения: «Капитан Гильермо Надар из 1-й роты и лейтенант Муро крали государственные и частные рояли и, продержав их несколько дней у себя, топили ими затем печи…

С ведома командиров дивизии немцы забирали статуи, и картины, и украшения со стен Екатерининского дворца, уничтожали, упаковывали и увозили книги…

Испанские солдаты и офицеры забирали из домов иконы, зеркала и другие предметы, крали иконы и т. п. вещи большой ценности… 2-я артгруппа увезла с собой царские парадные кареты…

Капитан Паласиос, в настоящее время военнопленный, забирал мебель из домов в Красном Бору, обставил ею публичный дом…»[666].

Но, как видно из этого уголовного дела, следователей интересуют не преступления испанцев во время войны, а нарушение внутрилагерной дисциплины, невыполнение производственных планов и, конечно, антисоветская агитация и пропаганда.

Следует отметить, что с процессуальной точки зрения данное дело велось весьма квалифицированно (чего часто нельзя сказать о сталинском правосудии по отношению к советским гражданам). Заслушивалось большое количество свидетелей. По кассационной жалобе Паласиоса и Россалини приговор по предыдущему делу был отменен с возвращением его для нового рассмотрения.

Свидетелей по этому делу можно разбить на три группы. Первая полностью подтверждала факты этих противоправных (с точки зрения советского права) действий. Однако были люди, которые сочувствовали капитану Паласиосу и его товарищам. Они пытались доказать следователям, что заявления обвиняемых носили вполне безобидный характер. И, наконец, некоторые военнопленные говорили о том, что они ничего не видели и ничего не знают.

В процессе рассмотрения этого дела испанские военнопленные поменяли место своего пребывания. Их перевели в Боровический лагерь, находившийся на территории Новгородской области. Судебное заседание началось 9 декабря 1949 г.

Военный трибунал войск МВД Новгородской области на закрытом судебном заседании в г. Боровичи в расположении лагеря № 270 в составе председательствующего капитана Москвенкова, заседателей майора Фролова и капитана Маракулина, при секретаре лейтенанте Истомине, с участием переводчика испанского языка старшего сержанта Пульгара повторно рассмотрел это дело.

В начале процесса все обвиняемые, как один человек, заявили: «Предъявленное мне обвинение понятно, давать показания суду желаю, виновным себя не признаю»[667].

Свидетели на процессе в основном повторяли то, о чем говорили на допросах, однако встречались и дополнения. У этих фалангистов постоянно менялись приоритеты. Изначально они возлагали свои надежды на Гитлера, потом на американцев и, наконец, на своего врага — англичанина Уинстона Черчилля. «После окончания войны, когда немцы были повержены, Паласиос, Россалини и Костильо говорили, что скоро американцы и англичане начнут войну и освободят из плена их и испанских детей, которые находятся в рабстве в Советском Союзе. Затем говорили, что, когда они будут свободны, то всех антифашистов-испанцев, предавших испанскую армию, будут предавать суду Военных трибуналов.

Летом или весной 1946 года после речи Черчилля в Фултоне (состоялась 5 марта 1946 г. — Б. К.) Паласиос перед военнопленными испанцами произнес речь, в которой сказал, что скоро русские будут уничтожены и мы будем освобождены из лагеря»[668].

Все эти заявления практически сразу становились известны лагерной администрации, тем более что кроме слов фалангисты оставляли и вещественные доказательства своей позиции: «Паласиос прикрепил на бараке фашистский флаг. Вообще почти каждый день от Паласиоса, Россалини, Костильо и Родригеса можно было слышать различные нехорошие высказывания. Начиная с 1943 г. и по 1948 г. они ругали коммунистов, хулигански высказывались в адрес Генерального секретаря ЦК партии Испании Долорес Ибаррури и других руководителей Советского Союза».

Для всех советских людей, которые только что пережили самую тяжелую войну в истории своей страны, заявления о том, что кто-то мечтает о новом вооруженном противостоянии, были явно преступными. Но группу Паласиоса это не удерживало. Новарро Хосе Хосе рассказал на процессе о следующем: «Паласиос, Россалини, Костильо и Родригес поочередно высказывались среди военнопленных испанцев, чтобы не боялись русских, действовали воедино, не боялись ничего, а тех, кто будет работать, помогать русским, при освобождении из лагеря будут судить Военным трибуналом.

Говорили, что скоро будет война Америки и Англии с Советским Союзом, и Советский Союз будет разбит в войне, и что тогда мы будем свободными и за все расправимся с русскими. Призывали военнопленных испанцев не работать, быть едиными в борьбе с администрацией лагеря, не подчиняться ей. А если придется работать, то показывать вид, что работаешь, и во всем оказывать сопротивление русским»[669].

Свидетель подчеркивал особую роль в этих разговорах испанского капитана, который не останавливался и перед обыкновенным шантажом: «Главным предводителем фашистской группы в лагере был Паласиос, который не только агитировал нас, но и угрожал с нами расправиться в Испании. Паласиос мне говорил: „Если ты еще будешь ходить на работу и работать на русских, то, когда приедешь в Испанию, с тобой будем разговаривать по-другому“.

Потом я еще получил письмо от Паласиоса, в котором было написано, чтобы я перестал работать и не шел по такому пути, как антифашисты — предатели испанской армии, что своими действиями я помогаю Советскому Союзу, что, если я не перестану работать, то со мной расправятся в Испании и скажут администрации лагеря, что я проживаю под другой фамилией, тогда администрация лагеря примет ко мне меры»[670].

Свидетель Кастро Мануэль Мануэль, 1918 г. рождения, уточнил, что угрозы по отношению к антифашистам были весьма разнообразными: «Они нас пугали, говорили, что тех, кто будет работать на русских, по приезде в Испанию будут предавать суду Военного трибунала. При этом не только будут судить, а будут расправляться с ними, когда поедут в Испанию, будут выбрасывать на ходу в окна поезда.

Военнопленным испанцам он заявлял, что если бы была возможность подложить бомбу под группу антифашистов и тех, которые работают, и взорвать их всех, то тогда бы лучше было.

Эти разговоры влияли на рядовых военнопленных, и были случаи, когда отдельные из них не подчинялись администрации лагеря»[671].

Подлинную картину должен был прояснить допрос самих обвиняемых. Паласиос повел себя по отношению к суду весьма агрессивно: «Я как капитан испанской армии не могу идти против Франко, и я буду отстаивать его до конца. По предъявленному мне обвинению я не хочу говорить, так как я знаю, что все равно меня осудят.

Против меня, представителя испанской армии, дают показания свидетели: Астро, Кастро, Лопес Р., Де-Ля, Новарро, которые предали испанскую армию и испанский народ. Сейчас мне веры нет, и я не хочу ничего говорить. Показания свидетелей не подтверждаю, так как они мне враги»[672].

Россалини тоже пытался обвинить как свидетелей, предвзято к нему относящихся, так и саму советскую пенитенциарную систему: «10 февраля 1949 года я был осужден Трибуналом Киевского округа якобы за саботаж и пропаганду среди военнопленных испанцев как рядового, так и офицерского состава.

Было время, когда я действительно не выходил на работу 46 суток. Я посчитал, что мне за шесть лет нахождения в советском плену хоть какой-нибудь отпуск положен. Других военнопленных я не агитировал, чтобы они не выходили на работу и саботировали, не угрожал им ничем. Свидетели Кастро, Астро и Новарро, представляющие антифашистскую группу в лагере, есть предатели испанской армии, они дезертировали из испанской армии»[673]. Виновным он себя, естественно, не признает: «Наговорили на меня то, чего не было в действительности. Остальные свидетели показывают на меня правду. Они говорили, что мною рассказывались сказки, анекдоты, кинокартины. Собраний я никаких не проводил, а просто собиралось несколько человек военнопленных, чтобы проводить свободное время.

По политическим вопросам мы никогда не вели разговоров, и поэтому я предъявленное мне обвинение не подтверждаю»[674].

Россалини в истории с лозунгом на куске железа придерживается версии, что это была критика в адрес неудавшегося писателя: «В лагере № 149 в городе Харькове были написаны слова, адресованные военнопленному Туниону. Его осмеяли за то, что он хочет написать какую-то книгу, а ничего у него не получается. Других призывов я не видел и не знаю, были ли написаны другие лозунги»[675].

Подсудимый Костильо повел себя немного сдержаннее: «На меня показывают свидетели: Новарро и Астро, что, якобы, я не ходил на работу и агитировал других военнопленных испанцев, чтобы они тоже не ходили на работу, саботировали, не подчинялись администрации лагеря и угрожал тем испанцам, которые будут работать.

Это неправильно, что на меня такие показания дают свидетели, которые сами предали испанскую армию. Другие честные свидетели на меня так не показывают.

Почему я не работал, этот вопрос разрешил Трибунал Киевского округа, и я сейчас повторять это не хочу.

Никаких собраний я и другие не проводили, а были только одни беседы с военнопленными испанцами на различные темы. На политические темы мы не беседовали. Все это ложь, и объяснения суду по предъявленному мне обвинению давать не желаю»[676].

Подсудимый Родригес пытался доказать, что он если не антифашист, то не саботажник уж точно: «Ни в какой группе в лагере я не состоял. Никого не агитировал, чтобы не работали. Сам я хорошо работал, всегда выполнял нормы задания.

Было время, когда я четыре месяца болел, но, несмотря на это, работал. Находясь в лагере № 84 и работая на заводе № 3, я только спорил с мастером, а избивать — не избивал. Это неправильно Лопес показывает на меня. С конвойным я, действительно, раз поспорил во время погрузки картофеля в вагоны. Конвойный меня ударил, а я его не бил.

Руководя бригадой в 10–13 человек на заводе № 3, я каждый день работал, а свою бригаду не агитировал на саботаж, и все люди бригады хорошо работали»[677].

На вопросы председательствующего подсудимый Родригес ответил: «В карцере я сидел один раз за спор с бригадиром, но я его не избивал. Летом 1948 года, будучи в лагере № 49, я, действительно, несколько дней не работал, т. к. врач меня освободил от работы ввиду моей болезни. Во всех других лагерях я работал хорошо, и отказов от работ у меня не было»[678].

В своем последнем слове обвиняемые в основном повторили свою позицию: от жестко непримиримой до несколько заискивающей.

Паласиос: «Я сел на скамью подсудимых из-за предателей, дезертиров испанской армии, которые предали своих офицеров. Вины на себя я никакой не беру».

Костильо: «Большинство солдат было в Харьковском лагере, и против нас дают показания только предатели испанской армии. Больше я ничего не хочу говорить».

Россалини: «Я только хочу сказать, что меня предали изменники испанской армии. Остальные свидетели — мои друзья. Больше я ничего не хочу говорить».

Родригес: «Я считаю, что русский суд справедлив, и я верю, что мне вынесут справедливый приговор»[679].

Но для этих военнопленных приговор, вынесенный в Харькове, не был изменен и в Боровичах.

Этот процесс проходил в период истории, во многом переломный для многих тысяч военнопленных Второй мировой войны. Многие из них в это время наконец отправились по домам. Лагеря стали пустеть. Качество содержания военнопленных за время их нахождения в советских лагерях значительно поменялось. Это видно, например, по такому показателю, как смертность. Если во время войны она была заметна, то к концу 40-х гг. ее удалось свести к минимуму.

Что нам известно о том пути, который довелось пройти многим тысячам солдат и офицеров противника, в том числе и нескольким сотням испанцев, с момента их пленения до размещения в тыловых лагерях страны? Эта дорога занимала иногда несколько месяцев и стоила многим из них здоровья, а нередко и жизни. Часть военнопленных поступала с фронтов в таком состоянии, что, несмотря на все усилия советских медиков, им уже невозможно было помочь. Как происходил прием захваченных в плен от войск действующей армии? Где и как они размещались в тыловых районах фронтов? Как обеспечивались их эвакуация, охрана, снабжение, медицинское обслуживание? Если проследить всю судьбу испанских военнопленных, то можно увидеть, что в конце концов они оказались там, где когда-то начинали воевать: на северо-западе России. Это были лагеря военнопленных на Вологодчине и Новгородчине.

Боровический лагерь военнопленных № 270 был образован на основании приказа НКВД СССР от 28 июля 1944 г. В этот день фронтовой приемно-пересылочный лагерь № 270, созданный 14 июля 1942 г., был преобразован в стационарный лагерь. 30 декабря 1944 г. управление лагеря передислоцировалось из дер. Егла в г. Боровичи. В июне 1949 г. на основании приказа МВД СССР № 00604 лагерь был реорганизован в режимный с лимитной численностью в 3100 человек военнопленных[680].

В лагере находились лица различных национальностей. Среди них были немцы, австрийцы, венгры, румыны, поляки и даже американцы[681].

К моменту реорганизации лагеря в режимный, к июню 1949 г., в его составе находилось три лагерных отделения: № 1 — в пос. Устье, № 3 — в г. Боровичи и № 16 — в Опочно[682].

В начале 50-х гг. в условиях усиливающейся холодной войны между странами Запада и Советским Союзом испанские граждане стали использоваться как мелкая разменная монета в большой политической игре.

В это время на карте Европы появилось два германских государства: Федеративная Республика Германия и Германская Демократическая Республика. Из советских лагерей военнопленных на запад потянулись железнодорожные эшелоны. Многие тысячи бывших солдат и офицеров вермахта, а также стран — союзниц Третьего рейха возвращались к себе домой. Однако этот процесс практически не затронул испанских граждан, которые находились в Боровическом лагере военнопленных № 270.

22 марта 1950 г. начальник управления лагеря № 270 получил из Москвы приказ № 00201 «О репатриации немецких военнопленных, подлежащих репатриации путем выселения за пределы СССР»[683]. Но через две недели на имя генерал-лейтенанта Кобулова был направлен достаточно обширный список с фамилиями испанских заключенных, ходатайствующих о предоставлении им права политического убежища на территории СССР. В нем значилась 101 фамилия[684].

У большинства людей со временем вырабатывается привыкание к существующим условиям. Даже в лагерной жизни у человека есть место для маленьких радостей. Иногда эти радости могут быть придуманными, нафантазированными. Заключенные в большинстве своем были молодыми мужчинами, а испанские военнопленные были, кроме того, молодыми мужчинами с «южным темпераментом». Военнопленный Хуан Негро поведал товарищам о своих успехах на любовном фронте. Трудно сказать, насколько они соответствовали действительности, но администрация лагеря об этом быстро узнала.

Значительная часть работников лазарета были женщинами. Время от времени между военнопленными и работниками лагерной администрации складывались неформальные отношения. Понятно, что любые романы между ними рассматривались руководством лагеря как серьезное нарушение дисциплины. С «провинившимися» проводились серьезные профилактические беседы о недопустимости подобных действий. Санитар лазарета Негро так рассказал на допросе о своих взаимоотношениях с врачом Ниной Березовой (фамилия изменена. — Б. К.): «Врача по имени Нина я знаю с первых дней моей работы в лазарете. У меня к ней все время была любовь. Мой первый разговор с ней состоялся, когда она заменяла врача Юлию. Она заполняла истории болезней совместно с врачом Верой, где находился и я. В тот момент, когда врач Вера ушла и я остался с врачом Ниной наедине, и тогда же я говорил ей о том, что я ее люблю. На это она мне ответила, что я военнопленный и мне так говорить нельзя. На второй день я повторил врачу Нине те же самые слова, на что она ответила: „Не надо любить меня“. Третий раз она пришла в перевязочную лазарета специально, так как прием больных проводила врач Юлия. В этот день мы находились с ней наедине минут 15–20 и беседовали на различные темы. Я ей сказал, что люблю ее, но она мне опять ответила: „Зачем ты любишь меня, ты военнопленный. Да и притом через два дня уйду из этого лагеря“. Перед уходом она пообещала мне завтра прийти снова»[685].

На следующий день свидание состоялось вновь: «Примерно в 19 часов вечера 27 января 1950 года я находился совместно с больным Фернандесом в перевязочной лазарета. В это время в нашу комнату вошла врач Нина и села на стул около окна, а я сел напротив нее. С приходом Нины в комнату перевязочной больной Фернандес сразу вышел и оставил нас наедине, где мы находились с ней примерно 30 минут. Мы вели беседу о моих занятиях после освобождения из лагеря и на другие темы жизни. Нина посмотрела на часы и сказала мне: „Мы больше не увидимся, так как я ухожу в другой лагерь, и мне будет очень скучно“. Я попросил у нее адрес, но она ответила, что адреса дать не может и что все то, что было между нами, нужно забыть. Подала мне руку, я пожал ее, затем мы поцеловались, и она ушла. На этом у нас все закончилось»[686].

Во время беседы с руководством лагеря доктор Березова признала, что между ней и военнопленным Негро «имели место неделовые разговоры, встречи наедине и разговоры любовного характера, однако тот факт, что встречи сопровождались поцелуями и другими близкими взаимоотношениями, она отрицает»[687].

Судя по имеющейся официальной переписке, врачи лагерного отделения доставляли немало проблем руководству. То ли они слишком буквально понимали «клятву Гиппократа», то ли не видели в испанских военнопленных закоренелых и опасных преступников. Так, главный врач Гуслина в январе 1950 г. дала распоряжение подчиненным ей врачам не пускать в амбулаторию и лазарет, где находились военнопленные испанцы, оперативных работников. При этом она заявила заместителю начальника лагеря по оперативной работе о том, что «никто не давал права оперативным работникам вести следствие по личному составу и при этом прибегать к допросам военнопленных»[688].

Следует отметить, что со всеми военнопленными регулярно проводились различные пропагандистские мероприятия. Нельзя сказать, что они были безуспешными. Об антифашистской работе среди военнопленных, в том числе испанцев, свидетельствуют планы, которые регулярно получал начальник управления МВД по Новгородской области.

Так, в плане работы на март-апрель 1950 г. значились следующие мероприятия:

а) оборудовать клуб, оформив его наглядной агитацией на испанском языке;

б) оформить наглядной агитацией жилые помещения и создать в каждом из них уголки культурного отдыха;

в) оборудовать помещение для библиотеки и комнаты-читальни;

г) оборудовать доску показателей социалистического соревнования[689].

Перед лагерным контингентом должны были регулярно проводиться лекции на следующие темы: «Советская избирательная система — самая демократическая в мире», «СССР в авангарде борьбы за мир», «Провал „плана Маршалла“ в странах Западной Европы», «Испанские патриоты в борьбе с франкистским режимом», «Как советский народ построил социализм», «Страны народной демократии на пути к построению социализма».

Среди военнопленных предполагалось сформировать актив и через него организовать работу политкружков, разработав тематику занятий. Политкружки должны были собираться раз в неделю на два часа. Три раза в неделю предлагалось проводить политинформации[690].

С активом нужно было собрать совещание по следующим вопросам:

а) формы и методы работы;

б) задачи по организации трудового соревнования среди военнопленных;

в) задачи по укреплению внутрилагерного распорядка.

Необходимо было подбирать в газетах и журналах наиболее актуальные политические статьи и организовывать групповые читки.

Как видно, идеологическая обработка военнопленных и интернированных являлась важной составной частью работы с ними. При этом определенное внимание уделялось и повышению их культурного уровня. Так, в одном из пунктов плана предлагалось: избрать редколлегии и организовать выпуск стенгазет, создать кружок художественной самодеятельности и подготовить несколько концертов, организовать демонстрацию кинофильмов по графику политотдела, подготовить и провести литературные вечера, посвященные классику испанской литературы Сервантесу и творчеству испанского писателя-патриота Федерико Гарсиа Лорки.

Трудно сказать, что сыграло решающую роль: советская пропаганда или просто желание выйти из лагеря, но очень многие испанские военнопленные в начале 50-х гг. подали прошения о предоставлении им советского гражданства.

Каждое такое заявление рассматривалось, и по нему давалось соответствующее заключение. Так, 16 февраля 1950 г. начальником Управления МВД по Новгородской области было рассмотрено заявление военнопленного Антонио Алмендроса, 1919 г. рождения. Из его биографической справки видно, что он был членом социал-демократической партии, в 16 лет добровольно вступил в республиканскую армию. В 1938 г. был взят в плен франкистами и находился в их лагерях до марта 1940 г. Выйдя на свободу, Антонио несколько месяцев проработал в хозяйстве своих родителей. В 1941 г. его вновь призвали в армию — на этот раз франкистскую. В апреле 1942 г. оказался в Голубой дивизии, был пленен Красной армией зимой 1943 г.[691].

Пробыв в советском плену почти семь лет, Алмендрос подал заявление с просьбой освободить его из лагеря и разрешить проживать на территории СССР, пока в Испании у власти находится Франко[692]. По имевшимся у руководства лагеря сведениям он это сделал от отчаяния, считая, что его никогда не отпустят домой. Тем не менее было принято решение освободить Алмендроса из лагеря.

Его сослуживец Рехино Эрнандес, бывший коммунист, бывший солдат республиканской армии, также прошел через франкистский лагерь, был выпущен на свободу, призван в армию и оказался в России. Он тоже подал заявление с просьбой оставить его в СССР[693].

Далеко не все заявления военнопленных, просивших предоставить им убежище в СССР, удовлетворялись. Так, Сотер Гарсия, 1918 г. рождения, бывший батрак, перешедший на сторону Красной армии добровольно, получил отказ. Из его справки следует, что «будучи безработным, он в 1941 г. со своими товарищами занимался спекуляцией сельскохозяйственной продукции. С целью этого регулярно нелегально переходил испано-португальскую границу. В это же время он с целью грабежа принимал участие в убийстве одного зажиточного крестьянина и его семьи. Желая избежать преследования полиции, переехал в город Кадис. Там он проживал по подложным документам на имя Франциско Континенто и пытался нелегально на пароходе выехать в Америку. Это ему сделать не удалось, и он в апреле 1943 г. добровольно поступил в Голубую дивизию. Осенью 1943 г. из состава Голубой дивизии был сформирован Испанский голубой легион. В нем Гарсия получил место личного шофера командира Легиона, полковника Антонио Гарсия Наварро, бывшего начальника штаба Голубой дивизии. 27 декабря того же года Сотер Гарсия вместе со своими двумя товарищами перешел линию фронта около города Волхов и сдался в плен. Его продержали шесть месяцев в Бутырской тюрьме, а потом отправили в лагерь военнопленных. Согласно показаниям свидетелей, за время нахождения в лагере Гарсия показал себя „как симулянт и дезорганизатор производства“, который неоднократно в разных выражениях высказывал свое неудовольствие по поводу пребывания в лагере, а также делал враждебные высказывания по адресу Советского Союза»[694]. На основании вышесказанного было принято решение оставить Сотеро Гарсия в режимном лагере.

Конечно, людям, находящимся в плену, больше всего хочется скорее вернуться домой. Испанцы не были исключением. Многие из них пытались показать, что сочувственно относятся к советской власти. Так, в характеристике на Гонсалеса Сантоса говорилось следующее: «Военнопленный Гонсалес с первых дней после пленения был в хороших отношениях с военнопленными антифашистами. Но как оказалось позднее, он это делал умышленно, из корыстных чувств. В 1947 году в лагере № 158 (город Череповец) он заявил одному реакционеру: „Я всегда буду с вами, так как я думаю, как вы, и не забыл вас, однако теперь я вынужден притворяться антифашистом, чтобы жить хорошо материально“»[695].

Далее старший инструктор по антифашистской работе среди испанского контингента Пульгар так оценивал своего соотечественника: «В апреле 1948 года Гонсалес был переведен в лагерь № 99 (город Караганда), где он уже открыто вел себя как профашист. Например, когда военнопленный Перес, занимавший тогда должность старшины зоны, назначил Гонсалеса старшиной барака, последний отказался от такой должности, говоря при этом: „Я не желаю помогать русским, я желаю помочь своим товарищам, но из-за тебя я не могу помочь другим товарищам, так как ты являешься старшиной зоны“».

Затем он со своими единомышленниками: Моралем, Пестанья и другими проводил среди испанских военнопленных агитацию, чтобы те отказались от выхода на работу.

Кроме того, в том же лагере он принимал участие в чествовании дня победы Франко с поднятием франкистского знамени в бараке.

Таким образом, можно предположить, что для многих испанцев подача заявления с просьбой оставить их в Советском Союзе не являлась проявлением искреннего желания. Это была своего рода попытка вырваться из лагеря. При этом некоторые военнопленные говорили своим товарищам: «русские собирают заявления не для того, чтобы освободить из лагеря, а для того, чтобы показать общественному мнению всего мира, что испанцы не желают уезжать из СССР»[696].

Можно предположить, что советские власти не очень верили подобным заявлениям, и, скорее всего, советское правительство не было заинтересовано в увеличении численности эмигрантов, как это было и раньше. Следует отметить, что многие из тех, кто просил оставить их на постоянное место жительства в Советском Союзе, впоследствии были судимы и перешли в категорию осужденных. Более того, немалая часть из них вернулась в Испанию на корабле «Семирамис» в 1954 г. Скорее всего, далеко не все подписавшие эти заявления и обращения были искренними. Надо принять во внимание и организованную среди них пропаганду, и естественное стремление как-то облегчить условия своего нелегкого существования в плену.

Необходимо учитывать и тот факт, что советская пропаганда к началу 50-х гг. во многом уже исчерпала лимит доверия у испанских военнопленных и интернированных. Этим людям на протяжении почти десяти лет давались различные обещания и практически ни одно из них выполнено не было (за исключением, конечно, обещания выпустить из лагеря в случае принятия советского гражданства). В этих условиях рождались разного рода слухи, распространение которых интерпретировалось советской стороной как преступление.

На январь 1950 г. в Боровическом лагере находилось 239 испанцев. 34 из них являлись интернированными[697]. Лагерная администрация таким образом характеризовала их на тот момент: «Испанцы разделяются на следующие группы:

1) Группа примерно 70 человек, которые в период войны добровольно перешли на сторону советских войск. Как ранее, так и сейчас они изъявляют желание остаться жить и работать в Советском Союзе, имеют дружественные отношения к советскому народу и его правительству. Они ненавидят режим Франко и не желают ехать в Испанию, пока там существует фашизм.

2) Группа примерно 20 человек, также бывшие перебежчики, но они симулянты, боятся физического труда, в Испании являлись мелкими буржуа. Эта группа не проводит антисоветской линии, но и не поддерживает Франко. В Советском Союзе оставаться не желают, хотят ехать во Францию, Америку и т. д.

3) Группа примерно 35 человек. Военнопленные, которые пошли на службу к Франко по причине тяжелых материальных условий. Они ранее были настроены в фашистском духе, но, будучи в плену, осознали, что их обманывали. Поэтому они сейчас желают остаться в Советском Союзе.

4) Группа 50–60 человек. Эти люди не высказывают своих настроений, но имеют твердое намерение ехать в Испанию.

5) Группа около 30 человек. Бывшие члены фалангистской партии и фашистских молодежных организаций. Они остались верными фашизму и хотят вернуться к Франко. Они желают войны Америки с Советским Союзом, считая, что это ускорит их освобождение.

6) Группа интернированных, около 25 человек. Многие из них имеют близкие отношения с фашистски настроенными лицами и плохо относятся к военнопленным-перебежчикам. Эта группа склонна к поддержке англо-американской политики и желает ехать только в Испанию»[698].

Как видно из этого документа, статистика в целом вполне благоприятная для советских пропагандистов. Почти половина заключенных готова (по крайней мере, на словах) остаться в СССР на постоянное место жительства. Однако по-прежнему все испанцы находились в лагере. Об этом с тревогой сообщало руководство лагеря в Новгород: «В числе испанцев, содержащихся в лагере, имеется 107 человек, подавших заявления об оставлении их на жительство в СССР. Но решений по ним не принято, что вызывает с их стороны нездоровые настроения, о чем они при всяком удобном случае заявляют офицерам лагеря»[699]. Понятно, что судьба военнопленных испанцев решалась не в Новгороде, а в Москве. Здесь была замешана большая политика, столь далекая от проблем конкретного человека.

В. Г. Сидоров отмечает, что практически весь послевоенный период испанские военнопленные не вели переписку с родственниками. При этом данным правом активно пользовались военнопленные немцы, австрийцы, венгры, румыны, итальянцы и японцы. Только лишь Инструкция от 24 июля 1953 г. (приказ МВД СССР № 00576) разрешила переписку военнопленным всех национальностей, но только с близкими родственниками, указанными в личном деле осужденного[700].

Еще раз следует отметить, что очень понятны чувства людей, которые в 20–25 лет оказались в советском плену, провели в нем почти 10 лет и, самое главное, не могли добиться от руководства лагеря ответа, когда же их отпустят домой. При этом испанцы видели, как пустеют лагеря, как эшелоны с немцами, румынами, венграми идут на запад. И даже определенные послабления в содержании не могли и в малой степени компенсировать мечту о родном доме.

Проблема с испанскими гражданами стала решаться только после смерти Сталина. В список осужденных военнопленных и интернированных граждан Испании, которым по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 г. «Об амнистии» срок наказания сокращается наполовину, составленный 9 апреля 1953 г., был включен 31 человек. Все они были осуждены по ст. 193–2, п. «в» УК РСФСР и содержались в это время в лагере № 476 Свердловской области и в лагере МВД № 28 °Cталинской области. В нем встречаются фамилии и бывших «боровичан».

Первой крупной и основной партией репатриированных испанских военнопленных была экспедиция на пароходе «Семирамис». Репатриированные были переданы по акту и списку работниками советского Красного Креста Шароновым и Сидоровым представителям Французского Красного Креста М. Барри и Рене ла Флош «согласно соглашению между Красным Крестом Советским и Красным Крестом Французским»[701]. В списке указывались фамилии и имена, годы рождения и воинские звания 286 репатриируемых.

Генерал Эстебан-Инфантес приводит в своей книге статистические данные о судьбе военнопленных и интернированных испанцев. Общая картина, согласно его сведениям, такова:

Репатриированные в апреле 1954 г. — 286 человек (имеются в виду прибывшие в Испанию на «Семирамисе»).

Умершие в заключении — 118 человек.

Освобожденные для работы в Советском Союзе — 66 человек.

Пропавшие без вести — 14 человек.

Всего — 484 человека[702].

Таким образом, при посредничестве Французского Красного Креста первые репатриированные испанские военнопленные были отправлены из Одессы в Испанию. Это произошло почти через девять лет после окончания Великой Отечественной войны — 26 марта 1954 г.

Послесловие

В годы Великой Отечественной войны наша страна сражалась не только с нацистской Германией. Почти вся Европа тогда была вместе с гитлеровцами на Восточном фронте: Финляндия, Румыния, Венгрия, Словакия, Италия. На этом фоне добровольцы из оккупированных Третьим рейхом стран или нейтральных государств (Бельгии, Норвегии, Франции, Испании) как-то отходят на второй план, забываются.

В современной Германии нацизм осуждается. В других странах все не так однозначно. Нет, конечно, никто не превозносит Адольфа Гитлера, но некоторые политики и историки пытаются дать объяснение, почему их предки воевали на стороне того зла, которое получило название «коричневая чума».

С Испанией не все так просто. Франсиско Франко официально не объявлял войны Советскому Союзу, поддерживал дипломатические отношения с США и Великобританией (несмотря на претензии к Гибралтару). А самое главное — каудильо очень вовремя вывел своих солдат с Восточного фронта.

Добровольцы из Испании воевали в России. В самые тяжелые для нас месяцы 1941–1943 гг. они получали награды из Мадрида и Берлина и отправляли домой «сувениры» из России. Правда, Иосиф Бродский писал: «…ворюга мне милей, чем кровопийца». На фоне других оккупантов они выглядели вполне человекообразно. Так что, занимаясь последние годы историей Голубой дивизии, я иногда задаю себе вопрос: «А не появилось ли у меня что-то вроде „стокгольмского синдрома“? Не испытываю ли я к испанцам если не сочувствия, то какого-то понимания?» Здесь можно порассуждать и о трагедии гражданской войны как у нас в России, так и в Испании, о противопоставлении испанцами «русских» и «красных». Но одно дело, когда ты работаешь в библиотеках или архивах с документами, и совершенно другое, когда говоришь с живыми людьми, непосредственными участниками тех событий. Ведь у каждого из них своя судьба и свое объяснение, что его привело тогда в далекую Россию.

Мой родной дед Михаил Соловьев был призван на фронт из Ленинградской области, но в обороне города на Неве участия не принимал — он воевал под Сталинградом. Кроме немцев, там были румыны, венгры, итальянцы, так что испанцы непосредственно в моего дедушку не стреляли. Они стреляли в других.

Как-то на одном из форумов прочитал следующее: «У меня под Красным Бором в боях с испанцами прадед погиб. Иваном его звали…»

А ведь таких Иванов были тысячи. Чьих-то отцов, братьев, мужей, быть может, призванных из соседних деревень, когда защита Родины и «малой родины» сплетались воедино. Как историк я готов говорить и дискутировать с любым вменяемым оппонентом. Но как человек вспоминаю рассказы мамы о тяготах блокады и эвакуации. О том, что бомбежка — это очень страшно и для ребенка, и для взрослого. Человеческая правда — она сильнее академической. На страницах этой книги я вспомнил о почти забытом союзнике Третьего рейха. Франко вовремя для своего режима вывел Голубую дивизию с Восточного фронта, а после окончания Второй мировой войны смог вписать Испанию в реалии европейской цивилизации.

В современной Испании есть немало людей, считающих солдат Голубой дивизии своего рода Дон Кихотами и истинными благородными идальго. Насколько это соответствует действительности, автор постарался рассказать в этой книге.

Долгая дорога до России

1000 километров пешком

Советские военнопленные глазами испанцев

Русские дороги

Мародеры

Генерал Эстебан Инфатес, май 1943 года

После боев под Новгородом

Муньос Грандес

Еще больше архивных фотографий вы можете скачать по ссылке: https://storage.piter.com/support_insale/files_list.php?code=978544611637&partner=3401

Примечания

1

Испания. 1918–1972 гг. Исторический очерк. М., 1975. С. 10.

2

Там же. С. 21.

3

Красиков А. А. Испания и мировая политика. Полвека дипломатической истории. М., 1989. С. 40.

4

Там же.

5

Гальдер Франц. Военный дневник. М., 1969. Т. 2. С. 187.

6

Шмидт Пауль. Переводчик Гитлера. Смоленск, 2001. С. 271.

7

Шмидт Пауль. Указ. соч. С. 273.

8

Гальдер Франц. Военный дневник. 1941–1942. М., 2010. С. 64.

9

Там же. С. 89.

10

Цит. по: Пожарская С. П. Тайная дипломатия Мадрида. Внешняя политика Испании в годы второй мировой войны. М., 1971. С. 108.

11

Пожарская С. П. Указ. соч. С. 108–109.

12

Креленко Д. М. Краткая хроника Голубой дивизии // Доклады Академии военных наук: Военная история. № 3 (15). Академия военных наук. Поволжское отделение. Саратов, 2005. С. 46.

13

Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 495, Оп. 77. Д. 32. Л. 1–58.

14

Там же. Л. 2.

15

РГАСПИ. Ф.495, Оп. 77.Д.32.Л. 2.

16

РГАСПИ. Ф.495, Оп. 77.Д.32.Л.42.

17

РГАСПИ. Ф. 495, Оп. 77. Д. 32. Л. 42–43.

18

Там же.

19

РГАСПИ. Ф. 495, Оп. 77. Д. 32. Л. 2.

20

Там же.

21

Там же.

22

РГАСПИ. Ф. 495, Оп. 77. Д. 32. Л. 2–3.

23

Там же.

24

Там же.

25

РГАСПИ. Ф. 495, Оп. 77. Д. 32.

26

Бурцев М. И. Прозрение. М., 1981. С. 38.

27

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 3

28

Там же.

29

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32.

30

Там же.

31

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 4.

32

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32.

33

Там же. Л. 37.

34

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 43–44.

35

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 44–45.

36

Там же. Л. 45.

37

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 45–46.

38

Там же. Л. 46.

39

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 4.

40

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32.

41

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 4–5.

42

Гальдер Франц. Указ. соч. С. 246.

43

Там же. С. 367.

44

Фон Бок Федор. Я стоял у ворот Москвы. М., 2006. С. 156.

45

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 5.

46

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 48.

47

Там же.

48

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 24.

49

Там же.

50

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32.

51

Там же. Л. 25.

52

Там же.

53

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32.

54

Там же.

55

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 26–27.

56

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 26–27.

57

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 29.

58

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 29.

59

Там же. Л. 30.

60

Там же. Л. 30–31.

61

Фон Бок Федор. Указ. соч. С. 173.

62

Blanco Juan Eugenio. Rusia no es cuestion de un dia… Madrid, 1954. P. 2.

63

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 8.

64

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 9–10.

65

Ibid. P. 10–11.

66

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 12.

67

Ibid. P. 14.

68

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 14.

69

Ibid. P. 17.

70

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 17.

71

Ibid.

72

Креленко Д. М. Указ. соч. С. 47.

73

От нем. Oberkommando der Wehrmacht, OKW — верховное главнокомандование вермахта, центральный элемент управленческой структуры вооруженных сил Германии в 1938–1945 гг.

74

Гальдер Франц. Указ. соч. С. 392–393.

75

Там же. С. 413.

76

Фон Бок Федор. Указ. соч. С. 177.

77

Польман Хартвиг. 900 дней боев за Ленинград. Воспоминания немецкого полковника. М., 2005. С. 6.

78

Полевой листок (исп.).

79

Hoja de Сатрапа. 1942. 20 апреля.

80

Сухой средиземноморский ветер.

81

Город-порт в Алжире.

82

Guillermo Dias del Rio. Los Zapadores de la Division Azul. Russia 1941–1942. Madrid, 2011. P. 69.

83

Ibid.

84

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 70–71.

85

Шкаровский М. В. Церковь зовет к защите Родины. М., 2005. С. 343–344.

86

Там же. С. 344.

87

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Hitler’s Spanish Legion: The Blue Division in Russia. Southern Illinois University Press, 1979. P. 96.

88

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 97.

89

Солженицын А. И. Угодило зернышко меж двух жерновов. Очерки изгнания // Новый мир. 1998. № 11.

90

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 130–131.

91

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 104.

92

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 73–74.

93

Ibid. P.73.

94

Ibid.

95

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 74.

96

Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб., 2006. С. 389–391.

97

Картотека «Z» Оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг». М., 1998. С. 261, 262,268.

98

Архив Управления ФСБ по Новгородской области (далее — АУФСБНО). Д. 43689. Л. 38.

99

Там же. Л. 83.

100

Там же.

101

Там же. Л. 86.

102

АУФСБНО. Д. 43689. Л. 121.

103

Там же. Л. 220.

104

АУФСБНО. Д. 43689. Л. 60–60 об.

105

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. P. 76.

106

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 160–161.

107

Ibid. P.163.

108

Ibid.

109

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 173.

110

Ibid.

111

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 182.

112

Ibid. P. 200.

113

Ibid. P. 203.

114

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 203

115

Ibid. P. 203–204.

116

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 205.

117

Kleinfeld G. R., Tambs L. Л. Op. cit.

118

См., например: Партизанскими тропами Приильменья. Л., 1981.

119

Добров А. С. 305-я стрелковая дивизия 1-го формирования в боях под Новгородом: 1941–1942. Великий Новгород, 2011. С. 24.

120

Добров А. С. Указ. соч. С. 25.

121

Добров А. С. Указ. соч. С. 27.

122

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 84.

123

Монастырский Б. Смелые рейды // На берегах Волхова. Л., 1967. С. 94.

124

Монастырский Б. Указ. соч. С. 96–97.

125

Там же.

126

Там же. С. 98.

127

Добров А. С. Указ. соч. С. 26.

128

Там же. С. 33.

129

Там же. С. 41.

130

Судьба военнопленных и депортированных граждан СССР. Материалы Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 91–112.

131

Юденков А. Ф. Политическая работа партии среди населения оккупированной советской территории (1941–1944). М., 1971. С. 85.

132

РГАСПИ. Ф.495. Оп. 77.Д.32.Л. 29.

133

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 5.

134

Гальдер Франц. Указ. соч. С. 371.

135

Добров А. С. Указ. соч. С. 31.

136

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 83.

137

Ibid. P. 83–84.

138

Киллиан Ханс. В тени побед. Немецкий хирург на Восточном фронте. 1941–1943. М., 2005. С. 149–150.

139

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 14.

140

Ibid. P. 15, 21.

141

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 86.

142

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 86.

143

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 87.

144

Ibid. P.90.

145

Добров А. С. Указ. соч. С. 31.

146

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 90.

147

Ibid.

148

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 91–92.

149

Ibid. P.92.

150

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 59.

151

Ibid. P.60.

152

Ibid. P.61.

153

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 92.

154

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 95.

155

Volkischer Beobachter. 25 October, 1941. P. 1.

156

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 96.

157

Ibid. P.99.

158

Ibid. P.98.

159

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 98.

160

Ibid. P. 99–100.

161

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 100.

162

Добров А. С. Указ. соч. С. 41.

163

Там же. С. 44.

164

Там же.

165

Добров А. С. Указ. соч. С. 44–45.

166

Там же. С. 45.

167

Добров А. С. Указ. соч. С. 45.

168

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 101.

169

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 102.

170

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 103.

171

Ibid.

172

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 106.

173

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 103–104.

174

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 104–105.

175

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 106.

176

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 22.

177

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 22.

178

Ibid.

179

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 23.

180

Ibid.

181

РГАСПИ. Ф.495. On. 77.Д.32.Л. 31.

182

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 31.

183

Там же. С. 31–32.

184

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. С. 32.

185

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. С. 32.

186

Там же. С. 33.

187

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 105.

188

Интервью автора с Ивановой Марией Федоровной от 14 ноября 2012 г.

189

Интервью автора с Ивановой Марией Федоровной от 14 ноября 2012 г.

190

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 107.

191

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 107.

192

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 32.

193

Добров А. С. Указ. соч. С. 49–50.

194

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 104–105.

195

Центральный архив Министерства обороны (далее — ЦАМО. Ф. 221. Оп.1359. Д. 45. Л. 191.

196

Добров А. С. Указ. соч. С. 50.

197

ЦАМО. Ф. 221. Оп.1359. Д. 45. Л. 189.

198

РГАСПИ. Ф.495. Оп. 77.Д.32.Л. 5.

199

http://9may.ru/23.11.1941/inform/m3229. Дата обращения: 27 мая 2013 г.

200

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 107–108.

201

Иванов Н. М. Записки солдата. Великий Новгород, 2000. С. 232.

202

Там же. С. 257.

203

Иванов Н. М. Указ. соч. С. 227–228.

204

Там же. С. 228.

205

Иванов Н. М. Указ. соч. С. 228.

206

Иванов Н. М. Указ. соч. С. 231.

207

Иванов Н. М. Указ. соч. С. 232.

208

Киллиан Ханс. Указ. соч. С. 150–151.

209

Киллиан Ханс. Указ. соч. С. 151.

210

Милосердная! Милосердная… Мария… (исп.).

211

Киллиан Ханс. Указ. соч. С. 140.

212

Добров Л. С. Указ. соч. С. 52.

213

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 110.

214

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 54.

215

Цит. по: Гаврилов Б. И. Долина смерти. Трагедия и подвиг 2-й ударной армии. М., 2006. С. 67.

216

Добров А. С. Указ. соч. С. 59.

217

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 36.

218

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 112.

219

Ibid. P.115.

220

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 119.

221

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 120.

222

Kleinfeld G. R., Tambs L. Л. Op. cit. Р. 120.

223

Ibid. P.123.

224

Ibid. P. 124.

225

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 124.

226

Ibid.

227

Ibid. P. 122.

228

Kleinfeld G. R., Tambs L. Л. Op. cit. Р. 122.

229

Ibid. Р. 124–125.

230

Ibid. Р. 125.

231

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 125.

232

Ibid.

233

Ibid.

234

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 125.

235

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 125.

236

Ibid. Р. 126.

237

Kleinfeld G. R., Tambs L. Л. Op. cit. Р. 126.

238

Ibid. P.127.

239

Ibid.

240

Сукнев М. И. Записки командира штрафбата. Воспоминания комбата. 1941–1945. М., 2007. С. 12–13.

241

Гальдер Франц. Указ. соч. С. 446.

242

Там же. С. 476.

243

Там же. С. 492.

244

Гальдер Франц. Указ. соч. С. 494.

245

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 132.

246

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 132.

247

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 30–31.

248

Ibid. P.34.

249

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 35.

250

Ibid. P.31.

251

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 132.

252

В приказе говорилось следующее: «Сформировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной».

253

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 133

254

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 133

255

Ibid. Р. 134.

256

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 27.

257

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 26–27.

258

Ibid. P.38.

259

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 38.

260

Ibid. Р. 38–39.

261

Сукнев М. И. Указ соч. С. 62.

262

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 189.

263

Там же.

264

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 193.

265

Там же. Л. 194.

266

Там же.

267

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 194.

268

Там же. Л. 195.

269

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 196.

270

Там же. Л. 197.

271

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 34.

272

Кореневский Николай Александрович (1910–1978). В боевой обстановке проявил большие организаторские способности, зарекомендовал себя как инициативный и хорошо подготовленный офицер. Его непосредственный командир полковник (с мая 1942 г. — генерал) К. Н. Деревянко, начальник РО Северо-Западного фронта с начала июля 1941 г. по май 1942 г., так отзывался о нем: «Очень хорошим помощником мне, как начальнику отдела, был майор Н. А. Кореневский, особенно в организации рейдов разведчиков в тыл врага». После Великой Отечественной войны генерал-полковник ГРУ (1971).

273

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 200.

274

Там же. Л. 202.

275

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 200.

276

Там же. Л. 272.

277

Там же.

278

Там же. Л. 204.

279

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 204.

280

Там же. Л. 205.

281

Там же.

282

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 216.

283

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 217.

284

Энрике Листер — активный участник гражданской войны в Испании на стороне республиканцев. Коммунист. После поражения Второй Испанской Республики жил в иммиграции в Москве. В годы Великой Отечественной войны сражался в рядах Красной армии, участник снятия блокады Ленинграда в январе 1944 г. После 1946 г. жил в Югославии. Единственный в XX в. человек, бывший генералом трех армий: испанской (республиканской), советской и югославской.

285

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 218.

286

Красиков А. А. Испанский репортаж. М., 1981. С. 81.

287

Красиков А. А. Указ. соч. С. 81.

288

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 262.

289

Там же. Л. 263.

290

Там же. Л. 272.

291

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 264.

292

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 245.

293

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 11.

294

Там же. Л. 54.

295

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 10.

296

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 38.

297

Добров А. С. Указ. соч. С. 91.

298

Там же. С. 92.

299

Добров А. С. Указ. соч. С. 91.

300

Там же. С. 95.

301

Добров Л. С. Указ. соч. С. 95.

302

Дерьма (исп.).

303

Kleinfeld G. R., Tambs L. А. Указ. соч. Р. 159.

304

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 36.

305

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 146.

306

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 67.

307

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 67.

308

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 148.

309

Идем, бой идет! (исп.).

310

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 149.

311

Это преувеличение автора. Тяжелые танки «Иосиф Сталин» поступили на вооружение Красной армии только в 1943 г.

312

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 40.

313

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 41.

314

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 149.

315

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 152.

316

Ibid. Р. 158.

317

Вторая ударная в битве за Ленинград / Сост. Кузнецов В. А. Л., 1983. С. 41.

318

Вторая ударная в битве за Ленинград… С. 45.

319

Мерецков К. Л. На службе народу. М., 1969. С. 228.

320

Вторая ударная в битве за Ленинград… С. 52.

321

Вторая ударная в битве за Ленинград… С. 52.

322

Вторая ударная в битве за Ленинград… С. 52.

323

Там же. С. 54.

324

Вторая ударная в битве за Ленинград… С. 54.

325

Там же. С. 55.

326

Вторая ударная в битве за Ленинград… С. 56.

327

Там же.

328

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 6.

329

Там же.

330

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 7.

331

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 7.

332

Там же.

333

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 9.

334

Там же. Л. 7.

335

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 7–8.

336

Там же. Л. 8.

337

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 8.

338

Там же.

339

РГАСПИ. Ф.495. Оп.77. Д.32.Л.8.

340

Там же.

341

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 8–9.

342

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 165.

343

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 171.

344

Весьма печальная для испанцев аллюзия. Эта битва, состоявшаяся 19 мая 1643 г. в ходе Тридцатилетней войны между французами и испанцами в окрестностях французского города Рокруа, окончилась полным поражением испанской армии. Это сражение считается началом заката Испанской империи Габсбургов.

345

Hoja de Сатрапа. 04.02.1942.

346

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 158.

347

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 158.

348

Ibid.

349

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 159–160.

350

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 160.

351

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 160.

352

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 160.

353

ЦАМО. Ф. 221. Оп. 1359. Д. 45. Л. 187.

354

Там же. Л. 188.

355

У автора «Звад». Название населенного пункта исправлено на правильное «Взвад».

356

Киллиан Ханс. Указ. соч. С. 179–180.

357

Киллиан Ханс. Указ. соч. С. 180–181.

358

Киллиан Ханс. Указ. соч. С. 181.

359

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 158.

360

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 61

361

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 62.

362

Ibid. P.64.

363

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 160.

364

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 61–62.

365

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 174.

366

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 62.

367

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 161.

368

Ibid. P. 162.

369

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 162.

370

Ibid. P.172.

371

Ibid. P. 173.

372

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 173.

373

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III, 774. P. 102.

374

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 172.

375

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 173.

376

Ibid. Р. 171.

377

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 171.

378

Ibid.

379

Гальдер Франц. Указ. соч. С. 578.

380

Сукнев М. И. Указ. соч. С. 33–34.

381

Там же. С. 39.

382

Сукнев М. И. Указ. соч. С. 39.

383

Добров А. С. Указ. соч. С. 62.

384

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 164.

385

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 181.

386

Ibid. P. 184.

387

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 183.

388

Ibid. P.184.

389

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 178.

390

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 178.

391

Иванов Н. М. Указ. соч. С. 257–258.

392

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 182.

393

Сукнев М. И. Указ. соч. С. 61–62.

394

Мария де ля О — главная героиня популярного испанского фильма-мюзикла 1939 г.

395

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 201.

396

Ibid. Р. 202.

397

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 36.

398

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 37.

399

Ibid. P.64.

400

«Сага al Sol» — «Лицом к солнцу», гимн Фаланги.

401

http://memoriablau.foros.ws/t679/primavera. Дата обращения 12 декабря 2013 г.

402

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 65.

403

Blanco Juan Eugenio. Op. cit. P. 65–66.

404

Ibid. Р. 68.

405

Сукнев М. И. Указ. соч. С. 34–35.

406

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 193.

407

Ibid. P. 199–200.

408

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 194.

409

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 183.

410

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 208.

411

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 202.

412

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 186.

413

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 198.

414

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 198.

415

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 185.

416

Carlos Caballero Jurado. «Morir en Rusia». La Division Azul en la batalla de Krasny Bor. Valladolid, 2013. P. 139.

417

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 191.

418

Ibid. P.190.

419

Esteban-Infantes E. Blaue Division. Druffel, 1958. P. 59.

420

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 202.

421

Ibid. P.216.

422

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 204.

423

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 61–62.

424

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 216.

425

Esteban-Infantes Е. Op. cit. Р. 65.

426

Ibid. P.65.

427

Ibid. P.63.

428

Ibid. Р. 66–67.

429

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 221.

430

Esteban-Infantes Е. Op. cit. Р. 64.

431

Виноградов К. В. Перед нами была «Голубая дивизия» // Невское время. 6 апреля 2005 г.

432

Лукницкий П. Н. Ленинград действует… Фронтовой дневник. В 3 кн. Кн. 2. М., 1976. С. 252.

433

Там же. С. 360.

434

Лукницкий П. Н. Ленинград действует… Кн. 3. С. 9.

435

Родина, твои звезды (нем.).

436

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 222.

437

Невское время. 6 апреля 2005 г.

438

Невское время. 6 апреля 2005 г.

439

Там же.

440

Невское время. 6 апреля 2005 г.

441

Там же.

442

Там же.

443

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 223.

444

«Свершилось. Пришли немцы!» Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны. М., 2012. С. 136.

445

«Свершилось. Пришли немцы!»… С. 139.

446

Там же.

447

«Свершилось. Пришли немцы!»… С. 139.

448

Там же.

449

«Свершилось. Пришли немцы!»… С. 139.

450

Там же. С. 142.

451

«Свершилось. Пришли немцы!»… С. 144.

452

Там же. С. 143.

453

Verboten — запрещено {нем.).

454

«Свершилось. Пришли немцы»… С. 143.

455

Там же. С. 144.

456

«Свершилось. Пришли немцы»… С. 144.

457

Там же. С. 149–150.

458

«Свершилось. Пришли немцы»… С. 150.

459

Архив Государственного музея-заповедника «Павловск». Д. 9851/1. Л. 40.

460

Цит. по: Гаврин А. 77. Город, овеянный славой. СПб., 2010. С. 331–332.

461

Цит. по Цыпин В. М. Город Пушкин в годы войны. СПб., 2010. С. 78–79.

462

Esteban-Infantes Е. Op. cit. Р. 67

463

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 67

464

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 68

465

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 68

466

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 67–71.

467

Лазарев В. А. Малая Родина. СПб., 2011. С. 31.

468

Лазарев В. А. Указ. соч. С. 31.

469

Там же. С. 32.

470

Лазарев В. А. Указ. соч. С. 34.

471

Лазарев В. А. Указ. соч. С. 35.

472

Лазарев В. А. Указ. соч. С. 35.

473

Лукницкий П. Н. Указ. соч. Кн. 2. С. 397.

474

Лукницкий П. Н. Указ. соч. Кн. 2. С. 401–402.

475

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 72.

476

Esteban-Infantes Е. Op. cit. Р. 73.

477

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 73.

478

Esteban-Infantes Е. Op. cit. Р. 74.

479

Ibid.

480

Блокада Ленинграда в документах рассекреченных архивов / Под ред. Н. Л. Волковского. М.; СПб., 2005. С. 356.

481

Там же. С. 145.

482

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 80.

483

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 81.

484

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 82.

485

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 87.

486

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 88.

487

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 89.

488

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 90.

489

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 90.

490

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 91.

491

Esteban-Infantes Е. Op. cit. Р. 91–92.

492

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 92.

493

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 93.

494

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 94.

495

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 95.

496

Лукницкий П. Н. Указ. соч. Кн. 2. С. 402.

497

Бычевский Б. В. Город — фронт. Л., 1967. С. 242.

498

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 98.

499

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 99–100.

500

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 100.

501

Esteban-Infantes E. Op. cit. P. 103–106.

502

Esteban-Infantes Е. Op. cit. Р. 128–129.

503

Лукницкий П. Н. Указ. соч. Книга 3. С. 221.

504

Лошадей не ставить! (исп.).

505

Лукницкий П. Н. Указ. соч. Книга 3. С. 221.

506

Там же. С. 222–223.

507

Цит. по: Цыпин В. М. Указ. соч. С. 255.

508

Цыпин В. М. Указ. соч. С. 271–272.

509

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. 19344. Материалы о немецких разрушениях и зверствах, о деятельности разведывательных и контрразведывательных органах противника в районах Ленинградской области, подвергавшихся оккупации. Л. 107–108.

510

Архив Управления ФСБ по Новгородской области. Ф. 7. Д. 33. Л. 32–33.

511

В воспоминаниях Лидии Осиповой он фигурирует как «Трикдам». У Даниила Петрова (псевдоним — Владимир Рудинский) в статье «С испанцами на Ленинградском фронте» он упоминается как «Трингам».

512

Рудинский Владимир. С испанцами на Ленинградском фронте // http://www.pavlovsk-spb.ru/okkupanty/313-v…kom-fronte.html Дата обращения 16.12.2012.

513

Рудинский Владимир. Указ. соч.

514

Рудинский Владимир.

Указ. соч.

515

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. 2786. Л. 43.

516

Там же. Л. 13.

517

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. 2786. Л. 174.

518

Там же. Л. 50.

519

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. 2786. Л. 86–87.

520

Там же. Л. 88.

521

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. 2786. Л. 56 об.

522

Там же. Л. 57–57 об.

523

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. 2786. Л. 74.

524

Там же. Л. 75.

525

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. 2786. Л. 77.

526

Ковалев Борис. Портрет для королевы // Весь Новгород, 2009. № 1. С. 25.

527

«Свершилось. Пришли немцы!»… С. 139.

528

Там же. С. 65.

529

«Свершилось. Пришли немцы!»… С. 156.

530

Там же. С. 156–157.

531

«Свершилось. Пришли немцы!»… С. 152.

532

Там же. С. 152–153.

533

Филиппов Б. А. Всплывшее в памяти. Лондон, 1990. С. 150.

534

Там же. С. 152.

535

прапорщика (исп.).

536

Рудинский Владимир. Указ. соч.

537

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт Петербургу и Ленинградской области. Д. 2786. Л. 79.

538

Служба регистрации архивных фондов УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Д. 2786. Л. 79.

539

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 144.

540

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 144.

541

Ibid.

542

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. P. 144–145.

543

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 145.

544

Интервью автора с Охапкиной Александрой Дмитриевной от 15 марта 2013 г.

545

Интервью автора с Охапкиной Александрой Дмитриевной от 15 марта 2013 г.

546

Интервью автора с Охапкиной Александрой Дмитриевной от 15 марта 2013 г.

547

Интервью автора с Охапкиной Александрой Дмитриевной от 15 марта 2013 г.

548

Интервью автора с Охапкиной Александрой Дмитриевной от 15 марта 2013 г.

549

Там же.

550

Интервью автора с Охапкиной Александрой Дмитриевной от 15 марта 2013 г.

551

Интервью автора с Охапкиной Александрой Дмитриевной от 15 марта 2013 г.

552

Интервью автора с Охапкиной Александрой Дмитриевной от 15 марта 2013 г.

553

«Свершилось. Пришли немцы!»… С. 141.

554

За блокадным кольцом: воспоминания / Авт. — сост. И. А. Иванова. СПб., 2007. С. 49.

555

Там же. С. 50.

556

За блокадным кольцом… С. 49.

557

За блокадным кольцом… С. 49.

558

За блокадным кольцом… С. 51.

559

Государственный архив Новгородской области (далее — ГАНО). Ф. 627. Оп. 1. Д. 33. Л. 6.

560

Там же.

561

Архив Управления ФСБ по Новгородской области (далее — АУФСБНО). Д. 1/7. Т. 1. Ч. 6. Л. 10–12.

562

ГАНО. Ф. 627. Оп. 1. Д. 33. Л. 111.

563

Там же. Л. 115.

564

ГАНО. Ф. 627. Оп. 1. Д. 33. Л. 120.

565

Там же.

566

ГАНО. Ф. 627. Оп. 1. Д. 33. Л. 120.

567

Клейн Александр. Остаюсь Александром. С. 255.

568

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. P. 30–31.

569

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. P. 32.

570

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. P. 33.

571

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. Р. 43–44.

572

Звезда. 1942. 14 июля.

573

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. Р. 48.

574

Ibid.

575

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. P. 48.

576

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. Р. 48, rs.

577

Ibid.

578

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. Р. 48, rs.

579

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. P. 49.

580

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. Р. 49.

581

Ibid. Р. 50.

582

Ibid.

583

Bundesarhiv-Militararhiv. RH 19 III. 774. Р. 50.

584

Ibid.

585

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 13.

586

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 230.

587

Интервью автора с Ивановым Виктором Михайловичем от 12 сентября 2013 г.

588

Интервью автора с Яшиным Александром Петровичем от 14 октября 2013 г.

589

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 241.

590

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 258.

591

Там же. Л. 274.

592

Там же. Л. 289.

593

Там же. Д. 25. Л. 165.

594

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 178.

595

Там же. Л. 168.

596

Там же. Л. 197.

597

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 215об.

598

Там же. Л. 205.

599

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 212.

600

Добров А. С. Указ. соч. С. 61.

601

Гаврилов Б. И. Указ. соч. С. 111.

602

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1. Д. 25. Л. 105.

603

Филиппов Б. А. Тусклое оконце. Нью-Йорк, 1967. С. 172.

604

Baile — танец (ucn.).

605

Лети, лети, голубь,

Лети, лети к голубям,

Не ходи так одиноко, голубь,

Я люблю с тобой гулять (исп.).

606

Интервью автора с Петровой Валентиной Федоровной от 26 октября 2013 г.

607

Интервью автора с Петровой Валентиной Федоровной от 26 октября 2013 г.

608

Интервью автора с Сониной Татьяной Петровной от 26 октября 2013 г.

609

Kleinfeld G. R., Tambs L. A. Op. cit. Р. 202–203.

610

Филиппов Б. А. Указ. соч. С. 173.

611

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 230об.

612

Там же. Л. 258.

613

Там же. Л. 231.

614

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Л. 23. С. 248.

615

Там же. Ф. P-1793. On. 1 Д. 25. Л. 168 об.

616

Там же. Ф. 173. On. 1. Д. 23. Л. 277.

617

Там же. Ф. P-1793, On. 1. Л. 25. С. 212.

618

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 277.

619

Там же. Л. 289–290.

620

ГАНО. Ф. 173. On. 1. Д. 23. Л. 290об.

621

Там же. Ф. P-1793. On. 1. Д. 25. Л. 285.

622

ГАНО. Ф. 173. Оп. 1. Д. 23. Л. 186.

623

Там же. Л. 263.

624

Там же. Ф. P-1793. On. 1. Д. 25. Л. 191.

625

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1. Д. 25. Л. 166.

626

Там же. Л. 304.

627

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1.Д.25.Л. 163.

628

Там же. Л. 163 об.

629

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1. Д. 25. Л. 183 об. — 184.

630

Bailar — танец, танцпол (искаж. исп.).

631

Интервью автора с Падориной Марией Владимировной от 26 октября 2013 г.

632

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1.Д.25.Л. 200.

633

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1.Д. 25. Л. 164.

634

Интервью автора с Ивановым Николаем Петровичем от 15 апреля 2013 г.

635

Gracias — спасибо (искаж. исп.).

636

Интервью автора с Саперовой Александрой Павловной от 15 апреля 2013 года.

637

Интервью автора с Никифоровой Анной Александровной от 12 сентября 2013 г.

638

Лурье Л., Маляров Л. Ленинградский фронт. СПб., 2012. С. 217–218.

639

Guillermo Dias del Rio. Op. cit. P. 208.

640

Интервью автора с Ивановым Виктором Михайловичем от 12 сентября 2013 г.

641

ГАНО. Ф. Р-1793. Оп. 1.Д. 25. Л. 286.

642

Главное управление по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР.

643

Цит. по: Елпатъевский А. В. Об испанских военнопленных и интернированных в СССР // Вестник архивиста. 2006. № 2–3. С. 273–274.

644

Рыбалкин Ю. Е. Испанские военнопленные Второй мировой войны в СССР // Проблемы военного плена: история и современность. Ч. 2. Вологда, 1997. С. 249.

645

Рыбалкин Ю. Е. Указ. соч.

646

Галицкий В. П. Вражеские военнопленные в СССР (1941–1945 гг.) // Военно-исторический журнал. 1990. № 9. С. 46.

647

Цит. по: Елпатьевский А. В. Военнопленные и интернированные испанцы в СССР // Международный исторический журнал. 2002. № 17. http://history.machaon.ru/all/number_17/analiti4/elpatievsky_print/index.html#l Дата обращения 14.02.2009.

648

Там же.

649

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 77. Д. 32. Л. 1.

650

Кузьминых А. П., Старостин С. И., Сычев А. Б. Теперь я прибыл на край света. Из истории учреждений для содержания иностранных военнопленных и интернированных в Вологодской области (1939–1949 гг.). Т. 1. Вологда, 2009. С. 310.

651

Там же. С. 51.

652

Кузьминых А. П., Старостин С. И., Сычев А. Б. Указ. соч. С. 147.

653

Там же. С. 147.

654

Кузьминых А. П., Старостин С. И., Сычев А. Б. Указ. соч. С. 222.

655

Кузьминых А. П., Старостин С. И., Сычев А. Б. Указ. соч. С. 313.

656

Кузьминых А. П., Старостин С. ИСычев А. Б. Указ. соч. С. 313.

657

Там же. С. 323.

658

Кузьминых А. П., Старостин С. И., Сычев А. Б. Указ. соч. С. 419.

659

Кузьминых А. П., Старостин С. ИСычев А. Б. Указ. соч. С. 363.

660

Там же. С. 365.

661

Кузьминых А. П., Старостин С. И., Сычев А. Б. Указ. соч. С. 389–390.

662

Кузьминых А. П., Старостин С. И., Сычев А. Б. Указ. соч. С. 407.

663

Кузьминых А. П., Старостин С. И., Сычев А. Б. Указ. соч. С. 447.

664

Архив Управления Федеральной службы безопасности по Новгородской области (далее — АУФСБ РФ по Новгородской области). Д. 1/9787. Л. 4.

665

АУФСБ РФ по Новгородской области. Д. 1/9787. Л. 4.

666

Цит. по: Елпатьевский А. В. Об испанских военнопленных… С. 284–285.

667

АУФСБНО.Д. 1/9787. Л. 253.

668

Там же. Л. 256 об.

669

АУФСБНО. Д. 1/9787. Л. 257.

670

АУФСБНО. Д. 1/9787. Л. 257–257 об.

671

АУФСБНО.Д. 1/9787. Л. 259.

672

Там же. Л. 266 об.

673

АУФСБНО. Д. 1/9787. Л. 267.

674

Там же.

675

Там же.

676

АУФСБНО. Д. 1/9787. Л. 266 об. — 267.

677

Там же. Л. 267 об. — 268.

678

АУФСБНО.Д. 1/9787. Л. 258.

679

Там же. Л. 269 об.

680

Архив УВД по Новгородской области (далее — АУВД по Новгородской области). Ф. 74. On. 1. Д. 235. Л. 4.

681

Там же. Д.236. Л. 144.

682

Там же. Л. 5.

683

АУВД по Новгородской области. Ф. 74. On. 1. Д. 237. Л. 38.

684

Там же. Л. 42–44.

685

АУВД по Новгородской области. Ф. 71. On. 1. Д. 232. Л. 32–33.

686

АУВД по Новгородской области. Ф. 71. On. 1. Д. 232. Л. 33.

687

Там же. Л. 34.

688

Там же. Л. 37.

689

АУВД по Новгородской области. Ф. 74. Оп. 1. Д. 235. Л. 67.

690

АУВД по Новгородской области. Ф. 74. Оп. 1. Д. 235. Л. 68.

691

АУВД по Новгородской области. Ф. 74. On. 1. Д. 237. Л. 34–35.

692

Там же. Л. 35.

693

Там же. Л. 37.

694

АУВД по Новгородской области. Ф. 74. On. 1. Д. 237. Л. 100.

695

АУФСБ РФ по Новгородской области. Д. 1/9230. Л. 231.

696

АУФСБ РФ по Новгородской области. Д. 1/9230. Л. 167.

697

АУВД по Новгородской области. Ф. 74. Оп. 1. Д. 238. Л. 32.

698

АУВД по Новгородской области. Ф. 74. Оп. 1. Д. 238. Л. 38–39.

699

АУВД по Новгородской области. Ф. 74. On. 1. Д. 238. Л. 188.

700

Сидоров В. Г. Военнопленные и интернированные в СССР, 1939–1956 гг.: связь с Родиной // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 4, История, Философия. Вып. 3. Волгоград, 1998. С. 40.

701

Цит по: Елпатьевский А. В. Военнопленные и интернированные испанцы…

702

Цит по: Елпатьевский А. В. Военнопленные и интернированные испанцы…

Content

Борис Ковалев
Испанская дивизия — союзник Третьего рейха
1941–1945 гг.

Вместо введения

Долгая дорога до России

«На Волхове бои местного значения»

Мясорубка под Посадом

Испанские километры Волховского фронта

Голубая дивизия и блокада Ленинграда

Голубые русские

Добрые оккупанты?

От Нарвы до Берлина

Путешествие по архипелагу ГУВПИ

Послесловие

Примечания