Елена Макарова

Путеводитель потерянных Документальный роман

Памяти Сережи

От автора

Я выросла среди переживших Великую Отечественную, ГУЛАГ и Катастрофу. На обломках. Люди с их мыслями, картинами, музыкальными сочинениями, театральными костюмами, романами и домашней утварью были уничтожены в промышленном количестве. Достояния культуры провалились сквозь землю вместе с носителями. При этом все продолжалось так, словно бы ничего не произошло.

Не обладая глобальным мышлением философа Николая Федорова, который верил в возможность физического воскрешения из мертвых, я решила взяться за то, что доступно моему уму, — собрать информацию о погибших и их творениях. В то время еще были в живых те, кто мог рассказать о тех, кого убили. Вещественные доказательства их существования, если таковые сохранились, обитали в запасниках разных архивов и в домашних коллекциях. Лет двадцать я ходила челноком из мира живых в мир мертвых. Неожиданно пригодилось и знание чешского языка, который я стала учить в 1968 году в знак протеста против ввода войск в Чехословакию.

Всякий раз из рассказов очевидцев я выбирала лишь то, что раскрывало или дополняло исследование определенной темы. Сами же они и отношения, которые сложились между нами, оставались в тени. Теперь, когда почти все герои моих рассказов ушли в мир иной, я подумала, что самым важным были они, а не темы исследований, и замыслила эпопею. Но справилась лишь с двадцатью одной историей из сорока задуманных. Бывает — замахнешься, и руки повиснут над клавишами. Тот ли жанр, так ли надо об этом писать?

Есть книги, которые в процессе их создания открывают автору то, чего он ну никак не предполагал. Эта — не из тех. Здесь нет выдумки. Вместе с тем это не документ и не реминисценция. Возможно, характер этой книги в какой-то мере определен моей профессией арт-терапевта. Быть рядом, вглядываться, вслушиваться и не задавать наводящих вопросов.

Фото из альбома. Архив Е. Макаровой.

Графиня

Визит дамы неизвестного возраста, происхождения и местоположения

Ей 83 или 85, она живет с Богом и с собакой, именно в таком порядке.

Седые волосы бобриком, брючки, маечка — все чистенькое, беленькое. Глаза — моллюски, крохотные зрачки проблескивают сквозь узкую щель в створках, речь тихая, иврит с испанским акцентом. По какой-то причине она долго молчала, потом снова научилась говорить.

Знакомая, пославшая мне эту Эльзу, Элизабет, Элишеву, Элишку по фамилии Лангер Бертольд, Солосски, Штайнер, Эйнштейн, Ферейра, — выгуливает по утрам ее собаку. Проснувшись, Эльза (отцепим от состава имен головной вагон) должна побыть полчаса наедине с Богом.

Скажем так: собака наличествует вещественно, Бог — умозрительно. Она беседует с Ним в уме. Внезапный лай может создать помехи. Знакомая, которая выгуливает ее собаку, сообщила, что я как-то связана с Терезином. Нужна информация. Затем и пришла.

Кофе — да. Но без молока и сахара. При ней нельзя курить, иначе задохнется. Она заботится о своем теле, а Бог заботится о ее душе.

Все, что рисует, она потом находит в рисунках детей из Терезина. Скорее всего, она попала туда ребенком. Таких совпадений, до мельчайших деталей, быть не может.

Вторую жизнь она начала в Монтевидео, в 1944 году, первую, предположительно, провела в Австрии, Германии и Чехословакии, немецкий помнит, чешский пытается восстановить. Считает, что ее жизнь — тайна еврейской души, хотя мать была немкой. Материнская сторона обозначена дедом, врачом Рувеном Солосски, дядя служил адвокатом. Чтобы стать еврейкой, ей пришлось принять гиюр. Затем фигурирует Тироль, какой-то черный мост, ночь, большой корабль с британским флагом, на который перебираются из маленькой лодки какие-то тени.

— Вы бывали в Бухловице?

— Нет.

— Это наше родовое поместье.

По словам Эльзы, поместьем владел ее дед-выкрест Леопольд Бертольд, в 1912 году он был министром иностранных дел Австро-Венгерской монархии. Говорят, что ее пенаты превращены в музей. Там она еще не была, но собирается. Отца звали Алоис Бертольд. Куда он делся, непонятно. По этому поводу следует позвонить некой Дороти в Шавей Цион, телефон такой-то, та или знает больше, или объяснит четче.

Замок находится в десяти километрах от Угерске-Градиште, оттуда всех евреев депортировали в Терезин зимой 1943-го. Возможно, там она тогда и оказалась. Она ничего не помнит. Видимо, была тяжело больна. Черная ночь, черный мост…

Мост она видеть могла — между гетто и Малой крепостью протекает река Огрже. Черная ночь тоже вне подозрений. Но как выбраться из Терезина? Бухловицкие графы предложили выкуп в миллион марок? Нацисты бы взяли, а девочку отправили в Освенцим. Был такой прецедент, с четой Гутман. Мужу до войны принадлежал Дойче Банк, жене — коллекция бесценных картин. Якобы по указанию приближенных Муссолини и за немалую мзду эту пару должны были доставить из Берлина в Рим, ночью их с почетом препроводили в поезд, однако вместо Рима они оказались в Терезине. С чемоданами из крокодиловой кожи и в шубах из леопарда.

Предположим, Эльзу выкупили. Или удочерили нацисты и вывезли из Терезина в Уругвай? Как нееврейка, она могла оказаться в Малой крепости, где была тюрьма гестапо для политических заключенных. Но зачем отправлять туда девчонку? Из-за деда-выкреста?

У деда была кузница, где тайком изготовлялись изделия из золота. Она была где-то под хлевом. Когда пришли фашисты, Эльза была в кузнице. Они застрелили корову, и кровь из хлева лилась сквозь щели в потолке. Кровавый душ. При этом куда-то девался ее брат. И мама с дедушкой.

Прорехи в памяти. Чтобы залатать их, она все рисует и уже по рисункам ищет. Например, мост. Мало ли какие бывают мосты? Но она нарисовала именно тот мост с тремя рыбами и черными часами, около него фонтан. Они с Дороти обнаружили его на пути из Бухловице в Вену, один к одному. На этом месте она упала в обморок.

Но ведь она еще не была в Бухловице…

Нет, я неправильно поняла ее. Тому виной испанский акцент. Она была там, но не одна. С Дороти. И это помешало ей выйти с Ним на связь. Тот самый случай. Как с Богом и собакой.

Ее уругвайская мать была чокнутой. Она не разрешала говорить о прошлом, у нее самой была дочка, которая задохнулась горячим паром. Разве это мать? С какой целью ее удочерила эта женщина? Понимаю ли я, какой это тошнотвор — жить чужой жизнью в чужом болоте?

Эльза прошла курс арт-терапии и теперь все вырисовывает из памяти. Мать — глиняная ручка от греческой амфоры, от которой не сохранилось ни одного обломка, дед — целый павлин. Красавец, но с отвратительным голосом. Кричит в Бухловице, слышно в Хайфе. Мост прорисован в мельчайших деталях, но где сам дом?! Где тот хлев?! Увижу — упаду в обморок. Вы не верите мне. А зря. История — это миф. Гомер — тоже миф. Все это — обвела она рукой цветы на балконе — миф. Зазеркалье. Но когда в зеркале образуется столько прорех, отражение искажается.

На том и раскланялись. Нет, Эльза не растаяла белым облаком над цветущим балконом, она спустилась по лестнице, вышла из подъезда, поднялась по дворовым ступенькам, я даже помахала ей вслед, но она не обернулась.

Окаменелое родство

Прошло время, и я оказалась в архиве города Бзенец, куда меня занесли исследования истории художника и поэта Франца Петера Кина[1]. Мне выдали на руки старинные амбарные книги с поквартальной описью населения. На каждого жителя приходилась одна строка с адресом и датами рождения и смерти.

Нафтали, прадедушка Кина, происходил из Угерске-Градиште. Умер он задолго до войны, стало быть, можно отыскать его могилу. Оказалось, что еврейское кладбище находится не там, а в городке Угерский Острог.

Нашла.

Имя окаменевшего прадедушки по отцовской линии по-немецки вообще не читалось, зато ивритские буквы были отчетливо видны. Непокорный времени язык спас от забвения и остальных родственников: Рези, Залмана, Хермана, Йозефину, Макса, Давида и Эммануэля. Не знаю, какие отношения были между этими Кинами в действительности, но на кладбище они явно играли в прятки. Водил Эммануэль, дядюшка Кина по отцу. Его высокая гранитная плита возвышалась над постаментом, похожим на трапециевидный умывальник с дырой внутри. Геометрически несуразный Эммануэль стоял почти впритык к кладбищенской стене и взирал свысока на разбежавшееся по участку семейство. Таким он и был по свидетельству его дочери, которую мне удалось застать в Лондоне. Теперь она тоже на кладбище, но тамошнем. На плите Эммануэля иврит был еле заметен, зато немецкий врублен навеки. Времена менялись. Но Эммануэлю повезло — он был последним из Кинов, умерших своей смертью.

Попрощавшись с окаменелым родством, я отправилась в Угерский Брод. Солидное здание вокзала, отреставрированное снаружи, не помнило пассажиров, собранных в нем в зимнюю стужу 1943 года. И вовсе не на обогрев. Пятистраничный список с именами 1837 отбывших пассажиров я подарила пожилой кассирше. Не знаю, что она подумала, но билет до Угерске-Градиште дала.

По городу, где родился Нафтали, я бродила впустую, не было там искомой улицы. Надо было посмотреть в архиве реестр о переименованиях. Например, улицу в Варнсдорфе, где родился мой Кин и где по сей день стоит его дом, переименовывали трижды. Без помощи нынешнего директора школы, куда Кин ходил в первый класс, — ранец за спиной, стихи в голове, — я бы ее не нашла.

Перед входом в здание вокзала стоял автобус с табличкой «Бухловице» на лобовом стекле. Вот уж это никак не входило в мои планы.

Родовое поместье

В автобусе я заглянула в брошюру, которую изучал сидящий рядом со мной мужчина. Замок и впрямь некогда принадлежал графу Леопольду фон Бертольду с длинным шлейфом имен: Леопольд Антон Иоганн Сигизмунд Йозеф Корзинус Фердинанд Бертольд фон унд цу Унгаршиц, Фраттлинг унд Пюллюц… Верно, что он был министром иностранных дел Австро-Венгрии с 17 февраля 1912 по 13 января 1915 года.

Барочные ангелы приветствовали посетителей замка с верхотуры ворот. Резные каменные балюстрады были обвиты плющом, площадь перед замком усыпана меленьким оранжеватым гравием; меж клумб, подстриженных под гребенку, величественно расхаживали павлины. Подметая гравий кончиками хвостов, они вдруг чего-то пугались и кричали дурным голосом. Привычка со времен турецкой осады. В ночи турки решили перелезть через стены, но павлины пробудились и своим криком спугнули солдат. Это я тоже почерпнула из брошюры.

В вестибюле около кассы висел портрет дедушки Леопольда. Никакого сходства с павлином. Прожил долго, с 1863 аж до самого 1942 года. Мог бы быть ее дедом. Те же глаза-моллюски…

Внутрь пускали только с экскурсией.

Я спросила у гида, поджидающего народ у кассы, где была кузница.

— Кузница?!

— Да. И хлев.

Гид расщеперил веером хвост и закричал павлиньим голосом: «Люди со всего мира ездят к нам любоваться уникальной архитектурой и природой! Замок Бухловице — образец архитектуры барокко! Построен в стиле итальянской усадьбы эпохи Возрождения. Соседствует со средневековой крепостью Бухлов! В начале XX века здесь проходила встреча министров иностранных дел России и Австро-Венгрии, здесь, и именно здесь, было принято судьбоносное решение о Балканах…»

Тут он иссяк, подобрал хвост и сказал по-человечески:

— Ждите экскурсии. Вам покажут интерьеры итальянского барокко, расписные потолки и стены, уникальные полы, ванные комнаты с инкрустацией…

— Мне нужно увидеть хлев и кузницу. Меня попросила об этом внучка Леопольда, проживающая в Израиле.

— Таких родственников, простите, пруд пруди. В том числе из Израиля. Но, если желаете, я свяжу вас с научным сотрудником.

Связал.

Научный сотрудник в образе прыщавого юноши пообещал выяснить про кузницу и хлев, что же до потомства, то у графа было трое сыновей, двое умерло в детстве, а Алоис, или, как все его звали, Луис, прожил 82 года. Родился тут у нас в 1894‐м и умер в Вене в 1977‐м. Для пущей важности юноша перечислил все имена графа: Сигизмунд Леопольд Якоб Венцеслав Ансельм Корсинус Отто Бертольд.

— Адам и Хава родили Каина и Авеля, Каин родил Ханоха и Ирада, Ирад — Мехуяэля, Мехуяэль — Метушаэля, Метушаэль — Лемеха…

Научный сотрудник кивком одобрил эту параллель и добавил:

— Нам и сегодня необходимо знать о том, кто кого родил и кто у кого родился. Если вы желаете посетить экскурсию, мы пропустим вас бесплатно. Как родственницу из Израиля. Простите, не запомнил вашего имени.

Я назвалась Элишевой — из всех имен графской внучки это было наиболее еврейским, объяснила, что спешу и на экскурсию приеду специально. Хорошо бы обменяться электронными адресами, на случай если удастся разузнать про кузницу и хлев. Юноша протянул мне визитку, коих у меня не водилось сроду, и я записала свой мейл на бумажке. Елена-Элишева. Я тоже имею право на два имени.

На прощание я все-таки спросила научного сотрудника про мост с тремя рыбами по дороге из Бухловице в Вену. Рядом с ним должны быть черные часы. Он молча поклонился и ушел.

Это был явный перебор.

Ручка от воображаемой чашки

В Бзенец я вернулась ненамного позже обещанного. Восьмидесятипятилетняя Вера Женатова ждала меня в саду, в том же утреннем розовом платье в белую крапинку. На столе были разложены очередные реликвии. Не ручка от воображаемой глиняной чашки, не павлин в виде дедушки — реальные предметы, которые Вера насобирала по дому, пока я болталась бог весть где.

— Это я, — протянула она мне фотографию милой девочки, в которой она, сегодняшняя, узнавалась легко. — Как раз с той поры, когда Петр меня рисовал и вводил в краску.

Одна фраза. И перечеркнуто расстояние в сотню световых лет. В сад к Вере Женатовой явился Кин. Не художник, поэт и драматург, убитый в возрасте 25 лет, а мальчик в очках, разглядывающий девушку, которая, преодолевая смущение, сидит перед ним на стуле.

Курт Вайнер, 1945. Архив Е. Макаровой.

Вера Женатова и Елена Макарова, 2007. Фото С. Макарова.

— Еще ты меня спрашивала про одного парня из фотоальбома, помнишь?

— Да.

— Его зовут Курт Вернер, после войны он какое-то время жил в Бзенце.

— Какое отношение он имел к Кину?

— Никакого. В Освенциме его опекал зубной врач Блюмка, о нем ты все знаешь. Курт остался сиротой, и Блюмка привез его с собой в Бзенец. Приглядись, фото сорок шестого года, как оно попало в этот альбом? Теперь Курт в Израиле, мы с ним переписывались, да чего-то умолк. А вот что, навести-ка ты его и отпиши, — Вера обняла меня и расцеловала в обе щеки. — Приросла я к тебе душой. Правда ведь, за два дня так сроднились, словно жизнь вместе прожили. Возвращайся поскорей! А Куртичка пожури, пусть хоть открытку пришлет.

Испанская рапсодия

Вернеры жили в Кирьоне, неподалеку от Хайфы. Трубку взяла его жена Рахель, иврит с шепелявостью, как у Эльзы, Элишевы и как там ее еще…

Не говорю ли я по-испански?

— Нет.

— Жаль. Впрочем, мы только между собой говорим по-испански. А с чужими — на иврите.

С готовностью записавшись в чужие, я объяснила про Веру Женатову. На иврите.

— Ах, Вера, золотой человек, мы у нее гостили… Приезжайте к нам! После инсульта Курту необходимо общение, а говорить не с кем. Кроме меня, — добавила со вздохом Рахель.

Из Терезинской «Памятной книги» я выписала данные Курта. Родился в 1925 году, депортирован в Терезин из Остравы с бабушкой, родителями и братом в сентябре 1942-го, оттуда в Освенцим в январе 1943-го. Освобожден в Кауферинге. Родители и брат погибли в Освенциме, бабушка умерла в Терезине через месяц после прибытия.

Прорехи в памяти

Маленькая квартира Вернеров была завешена и уставлена огромными цветами ярчайших красок. Среди всего этого искусственного цветения пейзажи на стенах выглядели тусклыми бляшками, вывезенными некогда из Европы в заморские страны.

И впрямь — в Уругвай!

«Эльзу удочерила какая-то пара и увезла в Уругвай».

— Как вы там оказались?

— Курт и его брат-художник уехали в Уругвай из Чехословакии в 1947 году.

— Значит, брат выжил?

— Родной, младший, умер. Но обнаружился двоюродный, старше Курта на десять лет. И стал родным. Это его картины, написанные в Монтевидео. Мы перебрались в Израиль по настоянию дочери в 1971 году. Дочь умерла от рака, оставив троих детей, старшей тогда было двенадцать. У нас еще есть сын, он женат на еврейке итальянского происхождения и живет в Хайфе. Моя семья, к большому счастью, успела сбежать в Уругвай до войны. Целым кланом. Из местечка близ Ковно.

Курт молчал. Грузное тело утопало в мягком кресле, руки лежали на подлокотниках, взгляд его был устремлен в одну точку — на картину, судя по всему, изображавшую юную красавицу Рахель.

— Это меня рисовал брат Курта, к нашей свадьбе.

— Мой отец продавал технические масла для кинопромышленности в Праге на Велетржинском рынке, — выпалил Курт на одном дыхании. Рахель расплылась в улыбке и, подойдя к мужу, чмокнула его в щеку. — Он продавал специальные чернила для авторучек, чем очень гордился. А вообще он больше всего любил играть в карты и пить пиво. Младший брат умер до войны от туберкулеза. После смерти брата я был для матери всем на свете. Она не отпускала меня от себя.

Выходит, «Памятная книга» ошиблась? И такое случается, иногда в нашу пользу. Эта ошибка — вничью.

— Думаю, когда нас с матерью оторвали друг от друга, у нее разорвалось сердце. И она умерла на рампе, не дойдя до газовой камеры…

— Лучше расскажи, как мы с тобой встретились, — перебила его Рахель.

— Про графиню?

— При чем тут графиня?

— При том, что мой брат сделал все, чтобы я перестал с ней встречаться.

— Как ее звали?

— Не имеет значения, — сказала Рахель, глядя на меня не слишком доброжелательно.

Куда-то не туда зашли мы в беседе.

— Эльза. Или Элишева…

— У этих графинь имен пруд пруди. И в голове у нее была полная каша. Она клялась Курту, что девочкой была в концлагере и оттуда ее увезли в Уругвай.

Рахель Вайнер, 2008. Фото Е. Макаровой.

— С доставкой на дом, — добавил Курт, рассмеявшись, но тотчас помрачнел. — Представьте себе, я выжил лишь благодаря доктору Блюмке, а он — благодаря Вере Женатовой, она, простая чешская женщина, умудрялась посылать ему посылки в Освенцим. Блюмка потерял жену и детей, он не хотел жить, но посылка от Веры каким-то образом выковыряла его из ада, и он стал работать у немцев, чинить им зубы, вставлять в их рты золото из еврейских ртов, переплавленное на специальном заводишке. И он сказал мне: «Я тебя усыновлю».

— С Блюмкой и его второй женой мы всю жизнь поддерживали отношения, у нас много совместных фотографий…

— К чему я клоню? С таким грузом горя я оказываюсь в Уругвае, по-испански — ни слова…

— Когда мы с тобой встретились, ты говорил вполне прилично, — перебила его Рахель.

— Спасибо графине!

Элла Фройнд, 1938. Архив Е. Макаровой.

Натан Солдингер, 1934. Архив Е. Макаровой.

Опять она тут!

— Мы оба знали немецкий, но ради меня перешли на испанский. Видимо, я многого не понимал, и иногда она казалась мне сумасшедшей. Не скрою, в этом была своя прелесть. На первых порах.

— С чего вдруг ты завел о ней речь? — возмутилась Рахель. — Ты думаешь, нашей гостье интересны твои юношеские похождения?

— Конечно, что может быть увлекательней?

— Она пришла к нам не за этим. Она изучает Катастрофу.

Рахель принесла альбом и буквально ткнула меня в него носом.

— Это семья Курта. По материнской линии Фройнд. Это его дядя, Натан Солдингер. Выступал в итальянском варьете с девушками. Жил в Милане, погиб в Освенциме. Это их галантерейная лавка, два брата его матери Густы, Фриц и Йозеф, там работали. Тоже погибли. А это Элла — старая дева, ближайшая подруга матери Курта, погибла в Треблинке в сорок пять лет. Тоже мне, старая дева! Такие сегодня рожают. А тут вот вся семья Курта, попробуй пересчитай. У его отца Рихарда было двенадцать сестер и братьев, многие жили в Вене.

Курт и Рахель Вернер, 2008. Фото Е. Макаровой.

Руки Рахель возлежали на плечах мужа, в шепелявом потоке испанской речи поплавками всплывали «амиго» и «мучо». Чмок-чмоки в обе щеки… Курт не шевелился.

— Помнишь, ты рассказывал, как сидел на коленях у одной из своих венских тетушек и до сих пор не можешь забыть запах бархата на ее груди? Вот что важно услышать Эльзе!

Пожалуй, мне пора.

— Не уходи, — взмолилась Рахель, — Курт, ну скажи же что-нибудь!

— Скажи ты! Ты всегда говоришь за меня, всю жизнь.

— Неправда. Не всегда. Я изменилась после смерти дочери. Я никогда не буду той счастливой девочкой, на которой ты женился. Мне было семнадцать… Я родила ее в девятнадцать… в тридцать восемь стала бабушкой, а потом… матерью двенадцатилетней сироте. Но ты всегда был на первом месте, Курт!

— Останься, — повелел Курт и повернул ко мне голову. Лицо — лепная маска с прорезями для глаз. Они светились как лампочки. — Сумасшедшая графиня где-то еще живет, — сказал он. — Однажды много лет тому назад она принесла мне часы в починку. Но меня не узнала. Она и раньше принимала меня за разных людей. У нее были прорехи в памяти. То она принимала меня за какого-то человека, который ночью перебирался из лодки на большой корабль с британским флагом… То считала меня утерянным братом, которого наконец нашла. И, как брата, подолгу не подпускала к себе. Мне больше нравилось быть человеком с лодки, этот образ возбуждал ее, и мы наслаждались по полной.

— Бывают такие женщины, не от мира сего, — согласилась Рахель. Она была не только готова слушать про первую любовь своего мужа, но и разделять его чувства к этой сумасшедшей. По мере сил, конечно.

— В какой-то момент она решила принять гиюр, — продолжил Курт. — Чтобы мой брат, помешанный на чистоте расы, ее признал. Может, и приняла. Часы-то она принесла мне не в Монтевидео, а в хайфскую мастерскую. Кстати, они были в полном порядке. Я завел их, они пошли. Но она не соглашалась. Часы сломаны, на них чужое время. С ней лучше не спорить. Чуть что — в обморок. Но, как профессиональный часовщик, я знаю, что время ничье. Оно имперсонально.

— А почему было не признаться ей, что вы тот самый Курт?

— Зачем? В сумасшедших влюбляются лишь в молодости. И любят по-сумасшедшему. А потом обзаведешься чудом… — указал он на картину, — и оно предрешит все… У Эльзы был приятель-музыкант, он играл на танцах. Сама она на танцы не ходила, боялась удушья. Она боялась удушья, а не я, который такое видел… Она знала, как меня выпроводить: ступай, для тебя это бесплатно. За бесплатно я куда хочешь пойду. Сейчас-то нет. Тогда пошел.

— А я рвалась на танцы, но мама не выпускала меня одну из дому. Боялась, что кто-то непременно лишит меня невинности. И вот весь наш литовский клан отправился на танцы.

— Тут я увидел пай-девочку и пригласил на танец. И что-то ляпнул ей на смеси чешского и испанского, она аж зарделась.

— Это было крайне неприличное слово.

— Без этого слова дети не рождаются, — пояснил Курт, и они рассмеялись хором. — Мы протанцевали весь вечер, мамаша Рахели аж с лица сошла. Тогда я отступил, и Рахель стала танцевать с другими. И вижу, танцевать-то она не умеет, танец на раз-два-три не шел.

— Я не умела танцевать?! — Рахель поднесла альбом к глазам мужа. На фото она стояла в пачке на пуантах, огромный белый бант вздымался над головой.

Курт в немом восторге глядел то на снимок, то на свою нынешнюю жену в брючках, с короткой шеей, а она на него — старого, неподвижного после инсульта, с пузом-арбузом.

— Семейство Фельдманов прибыло на танцы целым автобусом, на обратном пути мне предложили подвозку. Я согласился. Мы договорились о встрече через неделю, в следующее воскресенье. Я вернулся к себе и увидел голую Эльзу, танцующую перед зеркалом. Она меня не заметила. Обычно, стоило мне открыть дверь, как она набрасывалась на меня со всей страстью. И говорит мне, не прекращая танцевать: «Немцы застрелили корову, хлынула кровь, и при этом куда-то пропал мой брат». Как сейчас помню.

— Побочный эффект инсульта, — объяснила ему Рахель, — раньше ты этого не помнил.

— Помнил. Но молчал.

— Все пройдет, — успокоила его Рахель, — и жуткие сны, и тяжелые воспоминания, — надо дать этому время.

— Чье время?

— Наше, общее. Ты же только что говорил, что оно имперсонально.

Курт согласился.

— В нашей семье его звали Чеко, то есть чех. Так вот, Чеко явился не через неделю, а утром следующего дня.

— Это случилось после той ночи с Эльзой. Чего только не наговорила она мне тогда, танцуя. Что она была в Терезине… Что попала туда, как только меня депортировали в Освенцим, что любила меня… И сейчас любит. Но теперь, чтобы нам соединиться, ей не нужно идти черной ночью по черному мосту, а тогда ей было так страшно, что она заболела и впала в беспамятство. Танцуя, она взяла меня, это было ни с чем не сравнимым блаженством.

Я боялась смотреть в сторону Рахели.

— Она бы умерла, если б не нашла меня. Но и я бы не выжил. Она спасала меня своей любовью. От кошмаров, которые меня преследовали. Вдруг ни с того ни с сего говорит про кузницу, где тайком делали изделия из золота… А я своими руками вырывал это золото из мертвых ртов, сдавал на маленький заводик.

— А через неделю ты попросил моей руки, — перебила его Рахель.

— Да, — улыбнулся Курт. — Наутро она ушла, а я вспомнил пай-девочку, которая не умеет танцевать…

— Мои родители говорили на идише. «Мешуге!» — кричала мама, «Шлимазл! — подхватывал папа. — Где это видано: одни танцы — и замуж? Без денег, без имущества?» Но я настояла на своем.

— Она это умеет! И брат мой был на седьмом небе от счастья. Кто угодно, только не Эльза. Вон какой портрет отгрохал! Тогда казалось, что Рахель вышла чересчур взрослой. Сейчас не кажется.

Пришел санитар-таиландец. Пора прощаться.

Дворняга с повадками борзой

Рахель вышла проводить меня до остановки.

— Вы знаете, Эльза, раньше, возвращаясь домой, я первым делом включала музыку, не выношу тишину. Теперь Курту музыка мешает, и день тянется как год. Когда никто не приходит, — добавила она, подумав.

Я сказала, что меня зовут Лена и что однажды я видела Эльзу. У нее есть собака. Но собаку я не видела.

— Чистой воды выдумка! — взмахнула руками Рахель. — Курт хотел произвести на вас впечатление.

Подъехал автобус, и мы наскоро распрощались.

По дороге я позвонила знакомой, пославшей мне Эльзу, узнать, как там она.

— Я думала, вы приняли ее за сумасшедшую и прекратили общение… А я как раз выгуливаю ее собаку.

— Раньше ты выгуливала ее собаку по утрам.

— Теперь она у меня, а Эльза уехала в Чехию получать наследство. Якобы ей принадлежит часть какого‐то замка…

— В Бухловице? Я там была…

— Жаль, разминулись. Помогли бы ей с чешским…

Раздался громкий лай.

— Ферейра, фу! От нее ни на секунду нельзя отвлечься. Чуть что, рвется с поводка. Обычная дворняга, а повадки, как у борзой.

— Лишь бы Эльза не нашла в Бухловице хлев и не упала в обморок.

— А что там?

— Не знаю. До хлева я не добралась.

Пока я еду домой, моя знакомая выгуливает собаку Эльзы, а Эльза прохаживается по родовому поместью. Давно ушли турки, а павлины так и орут. Их крик выводит из себя портрет деда Леонарда. Двоятся глаза-моллюски. Одной прорехой меньше.

Осколки древних амфор

В августе 1945 года два чемодана с детскими рисунками из Терезина были доставлены в еврейскую общину Праги. Что значит — доставлены? Кем? Кто их туда внес, чьи это были руки? 4500 рисунков — нелегкая ноша, особенно если учесть, что многие выполнены на плотной чертежной бумаге и на лагерных формулярах. Плюс коллажи, которые куда весомей рисунков…

Этими вопросами я донимала сотрудников Еврейского музея в Праге. Но тщетно. Ответ мне дала Рая Энглендер, дочь старшей воспитательницы детского дома девочек: «Перед уходом на транспорт Фридл[2] показала моей маме, где спрятаны чемоданы, и Вилли Гроаг, директор нашего детского дома, который, кстати, прекрасно знал Фридл, перенес их в комнату воспитателей. Там они и хранились. Мы с мамой отбыли из Терезина сразу после того, как сняли карантин, а Вилли оставался там до конца лета. Чемоданы с рисунками он отвез на склад в здание пражской синагоги, куда сдавали все, что осталось в лагере, после чего отчитался перед моей мамой — принято на хранение работником еврейской общины таким-то… Если Вилли жив, искать его надо в Израиле».

Впервые оказавшись в Израиле в ноябре 1989 года, я по справочной нашла номер телефона Вилли Гроага. На вежливо-осторожный вопрос: «Чем могу служить?» — я отрапортовала по-пионерски: «Хочу поговорить про Фридл». «Про Фридл? — переспросил он задумчиво, — жду! В любое время, хоть сейчас. Жду до полуночи и после полуночи». Дело было вечером, и, как объяснили мне друзья, в такую пору из Иерусалима в кибуц Маанит добраться можно только на машине. «Отвезите», — взмолилась я. Всю дорогу — а она заняла около двух часов — они говорили о том, что кибуцники ложатся спать засветло, что въезд в кибуц может быть закрыт, поскольку вокруг него неспокойные арабские поселения, что я поддалась на розыгрыш остроумного старика, — а я вдыхала запах апельсиновых рощ вперемешку с навозом. И молчала в тряпочку.

В кибуце Маанит светилось лишь одно окно, у которого мы и остановились. Из одноэтажного домика вышел человек с голубыми глазами, даже в темноте они были голубыми.

— Вилли Гроаг, — представился он. — Вильгельм Франц Мордехай Гроаг, в соответствии с метриками. Должен вас предупредить, моя жена Тамар спит. Она встает на работу в пять утра. Так что будем шептаться.

Вилли Гроаг и Елена Макарова, 1991. Фото С. Макарова.

Мои знакомые что-то пролепетали на иврите и сели в машину. Чао, бай-бай!

Вилли открыл передо мной дверь, и я на цыпочках вошла в освещенную комнату. Картины… Но не Фридл. Небольшие скульптуры в стиле чешского барокко. Потрогала.

Плотная бумага, затонированная под бронзу.

— Это работы моей мамы Труды, — объяснил Вилли. Он не спускал с меня глаз, разглядывал, как художник модель. Погасив верхний свет, он поманил меня к двери. Мы вышли. Светила сумасшедшая луна, пели цикады.

— Поедем в Хадеру. А потом я уложу тебя спать на диване.

Семидесятипятилетний юноша подвел меня к машине, стоящей под огромным деревом напротив дома. Мы сели и поехали. Снова дорога, уже знакомая, запах из коровника, запах апельсинов, аллея с высокими деревьями, шоссе.

Я спросила Вилли, почему у него три имени.

— Так сложилось исторически. Я родился в Оломоуце в разгар Первой мировой войны. У кайзера Вильгельма было второе имя — Франц. В семье с почтением относились к еврейской традиции. Деда звали Мордехай. Так что мое третье имя — Мордехай. Сложи и получишь — Вильгельм Франц Мордехай. Вполне подходящее имя для ребенка, родившегося в буржуазной семье и воспитанного в немецко-еврейской традиции.

Человек, который хорошо знал Фридл, вел машину. Я смотрела на него в профиль — нос с резкой горбинкой, твердый подбородок, седая прядь на высоком лбу.

— Хочешь еще что-нибудь спросить?

— Да. Про Фридл.

— А кто она такая вообще? — воскликнул Вилли и положил руку на мое плечо. — Скверный старикан тебе попался. Ничего его не интересует, ни Москва, ни перестройка, ни Горбачев! Заманил девушку на ночь глядя и везет в Хадеру… Говорит только о себе. Так вот, учился я в немецкой школе, чешский язык там преподавался как иностранный. Потом стал химиком, учился в Праге и Брюсселе, потом служил в чешской армии довольно долго, а потом настал тридцать девятый год. Пришли немцы. Куда бежать? Перейти польскую границу? Поступить на службу в британскую армию? Вступить в «Хехалуц»? Эта организация занималась нелегальной отправкой в Палестину. Но для этого нужно быть сионистом. У меня была знакомая в Южной Америке. Ее отец пытался перетащить меня туда с помощью эсэсовцев. Он устроил мне встречу с эсэсовским генералом. Я был в ужасе. И тут мой друг Гонда Редлих[3] предлагает мне работу в «Маккаби ха-Цаир». Я говорю ему: «Дай прочесть что-нибудь про сионизм, что это за штука такая». Гонда дал мне две брошюры, про кибуц и еще про что-то, уже не помню. Через месяц я стал одним из лидеров пражского отделения «Маккаби ха-Цаир». Вокруг нас сплотилась вся еврейская молодежь. У нас были летний лагерь и своя школа, где мы с Гондой преподавали. Потом я ушел оттуда, занялся сельским хозяйством. Готовился к будущей жизни в кибуце. Гонда погиб, а я стал кибуцником. Интересно, правда?

Фридл Дикер, 1928. Архив Е. Макаровой.

Я кивнула.

— Это Гонда назначил тебя заведующим детским домом девочек?

— Да, но не сразу. В сорок втором мы всей семьей оказались в Терезине. Поначалу я работал на строительстве железной дороги Богушовицы — Терезин. Это было интересно, прежде мне не приходилось прокладывать дороги. Потом я стал балагулой. У нас с приятелем были две белые лошади, необыкновенные — они не умели спать стоя. Приходилось подымать их по утрам. Ложились белыми, вставали черными! С пропуском на выезд за пределы гетто мы стали белыми людьми, как наши лошади, разживались куревом, хлебом, — гешефт! Но тут снова является Гонда, просит меня оставить лошадей и перейти работать в детский дом. Другу не откажешь. Это был очень большой дом для девочек 12–17 лет.

Вилли притормозил у пестрого магазинчика. Около него стояли три белых круглых пластиковых стола и белые пластиковые стулья. Мы сели друг против друга, Вилли в голубой рубашке и голубых джинсах под цвет глаз; не помню, в чем была я, но помню иссиня-черное небо в звездах и апельсиновую луну.

Вилли пошел в магазин и вернулся оттуда с белыми бумажными стаканчиками, в них был кофе, снова ушел и принес две булки.

— Все, — сказал он, — теперь про Фридл. Спрашивай!

Я спросила, какая она была.

— Да вот такая! — указал он на меня пальцем. — Маленькая, как ты, но поплотней, глаза как у тебя, только побольше и поширше, но общее выражение — твое, это первое, что я заметил. Есть глаза, которые фиксируют, глаза, которые считывают информацию, а есть глаза, которые рисуют. Такие у нее были глаза. И у тебя такие. Однажды на занятиях она взяла у меня альбом и за минуту, не вру, нарисовала в нем лицо акварелью. Несколькими пятнами слепила форму и усадила глаза, и они смотрят, смотрят и смотрят.

— А где альбом?

— Дома. Не волнуйся, завтра все покажу.

Так мы сидели на белых стульях за белым столом и пили коричневую бурду.

— «Боц» — кофе для ленивых израильтян, — объяснил Вилли. — Сыплешь его в стакан, заливаешь кипятком. Фридл написала мне письмо…

— Где оно?

— Терпение! Утром все увидишь. Ты как Фридл, все ей подавай немедля, сию секунду! Я как-то спросил ее, что мне делать после войны: работать химиком, по профессии, или стать художником. И наутро получил развернутый ответ о том, что такое талант и с чем его едят. Я учился у нее в Терезине на дневных курсах. Скорее всего, она не увидела во мне большого таланта, так что пришлось вернуться к химии и работать на кибуцном заводе по производству фруктозы. Рисую я в свободное время в своей собственной мастерской.

— Можно будет посмотреть?

— Конечно! У нас в роду все художники-любители. И мама Труда, и папа Эмо[4], и оба моих брата. Профессионалом был мой дядя Жакоб Гроаг, правда, архитектором. Он участвовал в постройке виллы для сестры философа Витгенштейна. В Вене.

— В Вене он работал вместе с Фридл над проектом теннисного клуба, — добавила я.

Вилли попросил у меня сигарету. Так-то он не курит… Разве что когда волнуется. Неужели Фридл работала с Жакобом? Почему ему в голову не приходило спросить ее о том, где она жила до войны, где училась, лишь краем уха он слышал про Баухаус. Да, они были заняты детьми, поденно, порой круглосуточно, но стоило ему обратиться к ней с вопросом, что такое талант, она же тотчас ответила, и в развернутой форме… Обидно. Ведь они встречались каждый день…

Они встречались каждый день!

— Вы видели ее после того, как она получила повестку на транспорт?

— Этого я не помню. В то время моя жена Мадла ждала ребенка…

— А что с ней стало?

— Она родила в лагере, а в 1946 году умерла от полиомиелита, уже здесь, в кибуце. Слышал, что Фридл не было в списках на транспорт, она записалась туда из‐за мужа.

— Вы не пробовали ее отговорить?

— Тогда такое творилось… Транспорт за транспортом, девочки, про которых я знал все, даже, прости меня, есть ли у них месячные и с кем они гуляют, складывали вещи. Мы с Мадлой тоже проходили перед Эйхманом, Мадла, как могла, прятала пузо, иначе зацапали бы вмиг. Знаю, что Фридл попала в транспорт, где было много детей-сирот… За день до этого она сложила все рисунки и отдала на сбережение старшей воспитательнице Розе Энглендер.

— Я встречалась в Праге с ее дочерью Раей. И та велела мне отыскать вас в Израиле.

— Тамар за это ей спасибо не скажет. Она меня к моим ботинкам ревнует… Но когда ты позвонила, я подумал: у каждого есть двойник, может, появится вторая Фридл… И не ошибся.

Вилли умолк и уставился на луну. Она была так близко.

И Фридл была близко.

— Пора, майн кинд, будем вести себя, как хорошие дети.

В машине Вилли обнял меня и поцеловал в щеку. Тот самый Вилли, который привез в Прагу чемодан с детскими рисунками из Терезина, тот самый, который видел Фридл, смотрел на нее теми же глазами. Каждый день.

* * *

Все, что рассказывал мне Вилли на протяжении двенадцати лет, рассортировано по разным книгам. Письмо Фридл к нему переведено на разные языки, даже на японский. Лицо, которое она нарисовала в его альбоме, увидели посетители выставки на трех континентах.

— И все-таки, майн кинд, не будь тебя, рано или поздно нашелся бы тот, кто взялся бы за эту историю, верно?

Вилли любил сослагательное наклонение. Будь у него талант, он бы стал художником. Будь у него свободное время, он бы больше читал. Будь в квартире больше места, привел бы в порядок архив.

В закутке за занавеской, слева от входа в дом, хранилось все, что его жена Тамар не хотела видеть в «салоне». В салоне едят, смотрят телевизор и принимают гостей. Она не намерена превращать дом в Яд Вашем! В свое время родители не поддержали ее решения про Эрец Исраэль и погибли. А она приехала сюда, вышла замуж за вдовца, вырастила чужую дочь, родила двоих детей, с нее хватит. Вилли не спорил. В присутствии Тамар он боялся уединяться со мной в закутке. Зато, когда она уходила, мы усаживались там на маленькие табуретки и рассматривали фотографии Мадлы-красавицы — одну из них он мне подарил — и фотографии всех возлюбленных его отца Эмо, ежегодные юмористические альбомы «Амбунданция», которые Эмо «выпускал» ко дню рождения Труды в Оломоуце, в Терезине, а потом в Израиле, самодельную книжечку Трудиных стихов с рисунками Вилли. По стилю рисунки Эмо и Вилли очень похожи, тонкие, контурные, лаконичные, их вполне можно было бы использовать как раскраски. Что, собственно, Вилли и делал. По праздникам он посылал друзьям и родственникам поздравительные открытки собственного производства. Он рисовал их, ксерокопировал, а потом раскрашивал. И это он тоже перенял у Эмо.

Обычно я приезжала к четырем. Тамар уходила в бассейн, и мы с Вилли отправлялись в лес. Там, на дне глубоких ямин, сохранились кусочки византийской мозаики, и когда Вилли еще был в силах, мы осторожно слезали, вернее, скатывались на пятой точке в яму и сгребали со дна «византийской бани» сосновые иголки. Потом Вилли доставал из кармана носовой платок и протирал им камешки: «Смотри, как проступает глазурь!»

Иногда мы взбирались по винтовой лестнице на смотровую башню, где в 1948 году держала оборону еврейская бригада; это Вилли тоже помнил. С башни был виден весь кибуц и арабский город на горизонте, кажущийся издали огромным белым кораблем с мачтами-мечетями.

Внизу, в подножье смотровой башни, стояли, еще со времен царя Ирода, мраморные ноги-раскоряки, — некогда на них лежала мраморная плита, все вместе это составляло ворота. Тесное соседство с древней историей восхищало Вилли. В закутке он хранил огромную чашу с черепками, осколками амфор. «Копнешь и найдешь!»

Иногда мы рисовали в лесу, иногда просто так гуляли вокруг кибуца, где в 1946 году ничего не было, а теперь все цвело и пахло магнолиями и апельсинами, хрупкие гранатовые деревья гнулись под тяжестью плодов, мычали коровы, старички разъезжали на маленьких машинках по ровным асфальтированным дорогам. Вилли был социалистом: общая столовая, общая машина, общая прачечная, общая земля; если все это любить и работать во имя общего блага — жизнь прекрасна. Развал кибуцов для него был равен развалу страны. Мысль об этом не оставляла его до самой смерти.

В представлении старого человека, в коего со временем превратился Вилли, родной город Оломоуц и римские развалины сливались воедино. Закуток заполнялся видами Оломоуца и римскими черепками.

Когда Вилли заболел, Тамар уговорила его подарить терезинский архив кибуцному мемориалу «Бейт Терезин», одним из учредителей которого он был. Вскоре и сам Вилли был сдан в архив, то есть переведен в кибуцный дом престарелых, в отделение лежачих. Я навещала его и там. Однажды он попросил меня отвезти его домой на коляске — всего-то метров триста. Я прикатила Вилли, но Тамар сочла это непозволительным самоуправством.

— Мы проштрафились, — вздохнул Вилли, когда мы покинули дом, — разволновали Тамар, ведем себя как непослушные дети. А раз так, прокати меня вокруг кибуца!

Мы проехали мимо его мастерской, мимо коровника, свернули к лесу и остановились у того места, откуда вела тропинка к «византийской бане». Я поставила коляску на тормоз и села на траву рядом. Вилли положил мне дрожащую руку на голову.

— Прямой линии провести не могу, пора, майн кинд.

Последний раз я видела Вилли перед отлетом в Атланту — там открывалась очередная выставка Фридл. По дороге из Иерусалима в Маанит старенький таксист показывал мне места боевых сражений, в которых он участвовал. Узнав, что я еду в такую даль прощаться с больным стариком и даже не родственником, он растрогался и взял с меня половину назначенной суммы. «Ты делаешь мицву, я делаю мицву», — повторял он.

Вилли спал. Я прикоснулась к его руке, и он открыл глаза.

— Не сон ли это? А я думал, ты в самолете, привязаны ремни…

От Вилли остались одни глаза. Как на рисунке, который нарисовала ему в альбоме Фридл.

— Передай ей от меня привет, — пробормотал Вилли и смежил веки. Я сидела рядом, и он улыбался, не открывая глаз. Что-то ему снилось. Может, что я приехала. «Жизнь есть сон», — сказал Кальдерон.

Мауси

Что делает человека человеком?

Маленькая неприметная Мауд, или Мауси, как звал ее возлюбленный более полувека тому назад, жила в центре Тель-Авива рядом с площадью Рабина. Когда мы познакомились, Рабин еще был жив и площадь называлась иначе.

В ту пору я искала сведения о детях, которые занимались у Фридл. В списке из шестисот имен Мауд Штекльмахер не числилась.

— Я была ярой сионисткой, а наша воспитательница — коммунисткой. Она дружила с Фридл. И, видимо, поэтому я сторонилась уроков рисования. Жаль, — вздохнула Мауд и уткнулась в список. — Гертичка Абель, на первой же странице! Что она рисовала? Наши отцы были двоюродными братьями…

Я оставила Мауд списки и вскоре получила от нее увесистое письмо.

«22.12.1990. Дорогая Лена! Посылаю тебе все, что пока удалось вспомнить. Обрывочные воспоминания о детях из детдома L-410 я приписала к графе „Комментарии“, графу с номерами комнат дополнила, красной ручкой исправила мелкие ошибки. О некоторых детях есть целые рассказы, не знаю, понадобятся ли они тебе. Но пусть будут, на всякий случай».

Первая порция историй умещалась на пятнадцати страницах и была написана по-английски.

Но этим дело не кончилось. Мауд стали одолевать воспоминания, они вспыхивали в ночи и горели в ней до утра. Дождавшись, когда за мужем закроется дверь, она бежала к телефону.

Мауд, 1996. Фото Е. Макаровой.

— Доброе утро, Лена. Не помешала? Отвлеку на минутку. Видела, как наяву, старого господина Самета. Мы тащимся в Терезин. Я иду за ним. От тяжелой поклажи на его руках взбухли голубые жилы. Утром чищу апельсин — опять господин Самет. У него же был магазин с экзотическими фруктами! Зимой папа покупал там яблоки из Калифорнии, огромные, красные, словно вощеные. Поговаривали, что он бывал в Америке. Однажды он закупил грейпфруты в Тель-Авиве. Подвиг сионизма. Никто не знал, как их едят, как избавиться от горечи, — мы добавляли сахар, еще и еще, не понимая, что нужно снять кожуру с долек… Посмотрела в Памятной книге — его вместе с женой отправили из Терезина в Барановичи. Ты не знаешь, где это?

— В Белоруссии.

— Сколько туда езды? По тем временам…

— Думаю, дня два.

— Ехать два дня, чтобы тебя расстреляли… А под кустом нельзя? Закрыть на засов ящик на колесах, везти тысячу человек в такую даль, только чтобы расстрелять? В этом поезде ехала моя любимая подруга Рут с родителями… Дядя Йозеф, мой двоюродный брат Густа… В Терезине он подарил мне всамделишную конфету… И еще Хана Шпрингер… Все они принадлежат к моей семье убитых и все не дают спать, понимаешь? Спать еще ладно. За что ни возьмусь, как утром с этим апельсином… Еще одну историю вспомнила про апельсин. Потерпишь секундочку? Девочка-сиротка обожала своего брата, а тот мечтал об апельсине. Где его взять в Терезине? Нет, не могу дальше… Скажи, что делать? Ведь я разумный, целесообразный человек…

— Мауд, пиши все и присылай мне.

— А тебе на что?

— Мне это необходимо. Для работы.

— Образование, труд и служение добру делает человека человеком… Так говорил наш президент Масарик.

Храня верность президенту, Мауд служила добру в роли секретарши при больничной кассе и повышала образование в Свободном университете: учиться надлежит в любом возрасте. Теперь перед ней открылась новая область — «писательство». Как организовать процесс?

Мауд купила в канцтоварах упаковку с липучими квадратиками. На ночь она прилепляла по две-три штучки к торшеру в изголовье, все, что вспомнится, — на карандаш. Шимон давно спал отдельно и застукать ее за этим делом не мог.

— Доброе утро, Лена! Не помешала? Вот думала ночью… Но это личное… Когда я только приехала в Эрец, мне было так странно видеть еврейских детей… И не то, что их так много, а то, что они, слава богу, этого не знают. Я не хочу детей, которые будут несчастны. Перед свадьбой, а было это в 1951 году, если не ошибаюсь, ты тогда и родилась, я со свойственной мне дурацкой прямотой спросила Шимона: «Скажи, могу ли я верить, что здесь это не случится?» Он испугался. И взял с меня клятву забыть это все, жить настоящим ради будущего — иначе не создать здоровой израильской семьи. Его травма плюс ее травма — кого они родят?

* * *

Шимон покинул Брно в 1938 году. Родителей пугали арабы и жара, однако немцы в прохладе оказались опасней, и вся его семья погибла.

Но когда их младшая дочь покончила жизнь самоубийством, Мауд подумала — и, конечно, этой мыслью с мужем не поделилась, — что сколько ни насилуй себя во имя светлого будущего, прошлое настигнет, возьмет врасплох. Яэль не знала про уничтоженных бабушек-дедушек со стороны Шимона, не знала, что ее дед по материнской линии наложил на себя руки в Терезине, не видела его прощальной записки с перечнем предметов, спрятанных там-то и там-то, и с упреждением ни в коем случае не потерять его ручные часы. А если б знала? Ведь со старшими все в порядке…

— Прости, что морочу тебе голову, — извинялась Мауд. — Но произошло еще одно странное явление — ночью я стала писать по-чешски. Сорок лет на этом языке не думала, как быть? Перейти на иврит или продолжать по-английски?

— Пиши по-чешски.

— А как ты будешь переписывать, у тебя же нет на клавиатуре чешских букв?

— Дело техники, справлюсь.

— Если Шимон узнает, нам не поздоровится, — вздохнула Мауд.

Я напомнила Мауд, что когда я пришла к ней со списками, Шимон был дома, сидел с нами на кухне, пил чай, курил «Ноблес». Вроде ничего его не смущало…

— Знаешь, что было, когда ты ушла?

— А что было?

— Зашкалило давление. Два дня ходил красный, как рак, и молчал. Рыжие — они такие. А он огненно-рыжий. Был. Но внутри таким и остался. Уходит в себя, и там еще пуще раскаляется. От этого депрессии. Иногда затяжные.

Выбрав меня в сообщники, Мауд делилась со мной всем. Так, во всяком случае, мне казалось. Близких подруг у нее не было, а далеких — пруд пруди, в основном из Терезина. Возможно, она и с ними делилась. Но это не то: в одно ухо влетело, в другое вылетело. А тут перед ней куратор выставки в Яд Вашеме, хранитель памяти. Стало быть, память целесообразна. Ей можно придать любую форму, скажем, вылепить из слов памятник господину Самету с его заморскими фруктами и голубыми жилами. Она уже исписала целую пачку липучих квадратиков, куда их?

Я предложила подумать над книгой.

— Нет, Шимон этого не переживет. А что, если сдать память на хранение? Компьютер может сломаться, дом сгореть, боже, конечно, сохрани…

— Куда?

— В твой Яд Вашем.

Не очень представляя себе процедуру такого рода, я вызвалась помочь: встречу на центральной автостанции в Иерусалиме, поедем сдаваться вместе.

Сдать память в архив

Мауд привезла с собой конверт с фотографиями, ножницы, клей и увесистую стопку яд-вашемовских анкет, заполненных ее рукой. Все это нам предстоит оформить.

— Неделю сидела. Шимон за дверь, я — в Памятную книгу. Здесь и мои, и твои.

— Мои? По еврейской линии у меня только дядя погиб, остальные — по сталинской.

— Дядю сдадим. Я прихватила с собой пустые формуляры.

Моими Мауд считала детей, которые рисовали с Фридл. Рассказы о них надлежало поместить в графу «дополнительная информация», вместо отсутствующих фотографий вклеить рисунки. Не совсем, конечно, по протоколу, но у выжившей обязаны принять все.

— Выжившей не из ума, разумеется, — пошутила Мауд, приглаживая седой чубчик перед выходом в свет. — Как я выгляжу?

До ксерокопировальной конторы надо было идти в гору. Мауд ходкая. Со спины ее можно принять за подростка. Короткая стрижка, клетчатая рубаха заправлена в брюки, легкий шаг. Она ходит пешком по пять километров в день, иногда, опять-таки тайком от Шимона, ездит на велосипеде.

Мы сдали фотографии. Групповые Мауд велела увеличить, снять с каждой по пять копий. На всякий случай.

Процесс шел медленно. Мауд проверяла качество каждого ксерокса. Все должно быть сработано раз и навсегда. Даже если мир рухнет, Яд Вашем выстоит.

Я не спорила.

Вернувшись, мы выпили чайку и принялись за дело.

— Сначала детей из твоего списка, это самое трудоемкое. Из-за рисунков. Кстати, на каком языке пишем?

— На английском.

— Почему не на иврите? Считаешь, что Израиль рухнет?

Я сказала, что в мире далеко не все знают иврит, Мауд согласилась — это аргумент.

— Кто у нас на «А»? Вот, Гертичка Абель. Кстати, в Освенцим она была депортирована «семейным транспортом» 6 сентября 1943 года, но сожгли ее в марте 1944-го. Промежуточной графы в анкете нет. Куда писать?

— Добавим графу от руки.

— Нарушим протокол?

Мауд уставилась в экран компьютера. Худенькая девочка в платьице с пояском стояла на крепостном валу и смотрела вдаль, приложив ладонь ко лбу козырьком. За ее спиной было здание пекарни.

— Похожа на Гертичку, и фигурой, и позой… Наши отцы были двоюродными братьями. Гертичка жила с отцом в Оломоуце, мать ее умерла, когда она была маленькой. Она была единственным ребенком в семье. Рослая, черноволосая, зеленоглазая, хорошенькая…

Чтобы уместить девочку в платье с пояском в двухсантиметровый квадрат, нужно было изменить параметры в фотошопе. Распечатали. Еле видно. Что будем делать?

— Вклеим. Раз это единственное, что от нее осталось…

Трещал принтер, выплевывая на кюветку страницы. Ошибка. Текст про Алису Гутман из города Табор придется распечатать снова, мелким шрифтом, иначе не влезет в рамку «Дополнительная информация».

«Одно время моей соседкой по койке была Алиса, бледная, худая и деликатная девочка. Мы обе остались без отца, ее — умер в гетто, мой — покончил с собой. Терезин был перенаселен. Несмотря на все усилия, трудно было соблюдать гигиену. Мы делили кров с клопами, блохами и вшами. Мы недоедали и страдали от множества болезней. Скарлатина и туберкулез, разные виды тифа, к тому же и полиомиелит. Орган здравоохранения гетто решил спасти детей от заражения полиомиелитом; для укрепления иммунитета нам переливали кровь родителей. Наши с Алисой матери сдали по две порции. И мы их отблагодарили — выдали по бутерброду. К этому сюрпризу мы готовились заранее: скопили немного маргарина и два ломтика хлеба, где-то раздобыли щепотку супового порошка. Непросто было заставить их принять этот дар, но мы настояли. Какая это была радость — смотреть на наших матерей, они ели с таким аппетитом! Скоро Алиса с мамой были отправлены в Освенцим».

Тот же транспорт 6 сентября 1943 года. На рисунке ночь, мчится черный поезд, светит луна. Страшно.

— Хана Камерман из Праги, малышка, родилась в 1935 году. Опять без фото. Покажи рисунок.

Толстенькая девочка держит за руки каких-то малышей.

— Ханичка, боже, — Мауд закрыла лицо руками. — Посмотри на ствол дерева — это же труба, а ветки вверх — пламя… И куст, как пожар… Как ты думаешь, она предчувствовала?

— Не знаю. Взгляни на текст, в порядке?

«Хана Камерман и ее мать жили в одной комнате с моей мамой, бабушкой и сестрой в Q 802. Мать Ханы работала на кухне, у них была еда. И даже что-то вроде постели (мои спали на полу). На постели сидела кукла. Мать Ханы в тридцатых годах была в Палестине, но ей там пришлось туго, и она вернулась в Чехословакию. В октябре 1944 года они были уничтожены в Освенциме».

— И что же тут, по-твоему, в порядке?!

Мауд нервничает. Так дело не пойдет.

— Будем переживать, наляпаем ошибок.

— Ни в коем случае. Все должно быть правильно. Я всю жизнь к этому стремилась. Быть хорошей, никого не обижать, не лгать… Девочку с трубой распечатаешь?

— Зачем?

— Будто это Хана… Она была пухленькой.

— Мауд, что мы сдаем?

— Память, — ответила она, не отрывая глаз от дерева-трубы и ветки-пламени. — Ханичка сидела на горшке, прикрывая ноги юбочкой. Как ни уговаривала ее мама, что здесь все свои, она стеснялась. У печки сидела госпожа Штейн, варила из какого-то суррогата кофе и с блаженной улыбкой дымила какой-то дрянью, закрученной в газету. Она не смотрела на Ханичку, но девочке-то каково?

— Мауд, мы заполняем формуляры в надежде на то, что отыщутся родственники или знакомые. Возможно, и снимок Ханички найдется. Рисунок девочки с трубой тут не поможет.

— А как мы узнаем, найдется он или нет?

Тогда у меня не было ответа. Теперь все компьютеризировано. Но снимок Ханички так и не появился на сайте holocaust.cz. Моравский архив пока еще не разобран.

— Почему ты не показала этот рисунок на выставке?

— Их четыре с половиной тысячи…

— Господи, — вздохнула Мауд, — что же делать?

— Идти по списку. Кто следующий?

— Хана Карплюс из Брно. Ее цветы я видела. На выставке. Рядом с цветами Фридл. Ой, они в одном транспорте, 6 октября. Ужасно… Невозможно представить… Только что они вместе рисовали цветы и теперь въезжают в смерть. Может, Яэль правильно сделала, уйдя из этого поганого мира по собственному желанию? Ведь и мой отец поступил в Терезине точно так же. Но какую надо иметь решимость… У меня был такой момент… Все. Молчу. Приклеивай! Правда, она тут совсем крошечная… Годика три.

«Ханичка Карплюс — моя дальняя родственница из Брно. Ее мама умерла в Терезине, а она осталась с отцом, весьма несимпатичным. Он работал в огороде, а бедная Ханичка была бледная и тощая. В этой ветви нашего семейного древа было много талантливых художников, у Ханички, как мне кажется, были художественные задатки».

— Про задатки отрежь.

Отрезала.

— А может, нехорошо говорить, что отец был несимпатичным? Ведь он тоже погиб…

— Да, в Дахау.

— Тогда отрежь «весьма несимпатичным».

Отрезала.

— То, что отец работал в огороде, а дочь голодала…

— Но ведь это правда.

— Правда. Но он-то погиб…

На этом застряли. Мауд решила убрать отовсюду собственные суждения. Будущим исследователям нужны факты, а не оценки.

Мауд занялась цензурой, я — борщом. Подкрепившись, мы принялись за дело.

Эва Киршнер. Фото у меня есть.

— Откуда?

— Я навещала ее родную сестру в Праге, Рене. Милая, сухонькая, — хотела сказать «старушка», но, взглянув на Мауд, назвала ее «дамой в возрасте». — В квартире Рене все блестит. У входа надо снять обувь и поставить на газету, чтобы не испачкать полы. Поила меня чаем, надарила кучу фотографий…

Что-то не так. Мауд поджала губу, сощурилась.

— Обманщица, — процедила она сквозь зубы. — Ты не читала того, что я тебе присылала! Прочти хоть сейчас!

«Рене и Эва Киршнер из Брно. Старшая, Рене, жила с нами в 25‐й комнате, и Эва с мамой часто приходили ее навещать. Рене была очень инфантильной и нуждалась в постоянной опеке. Когда начались осенние транспорты, вся семья числилась в списках. В последний момент во дворе Гамбургских казарм Рене узнала, что ее оставили в Терезине, поскольку она работала в огороде. Рене рыдала. Она не хотела разлучаться с семьей. В мае 1945‐го пронеслись слухи, что отец Рене выжил. Но они не подтвердились. В последний раз я видела Рене в Брно на курсах молодых сионистов. С тех пор ищу ее по свету и не могу найти».

Да, это я упустила. Но можно загладить вину, если, конечно, повезет. Рене отозвалась после первого же сигнала. Передав Мауд трубку, я вышла на балкон.

Жирный фикус щебетал птичьими голосами. Хор скворцов напоминал болельщиков футбола — солист выкрикивал лозунг, и все разом его подхватывали. Но тут команда противников с другого дерева подняла гвалт, освистанный фикус напыжился и вытолкнул из своей кроны летучее братство. В громогласном щебете звучала неподдельная ярость. Птиц не примирить, зато Мауд сияет.

— У Ренки есть внуки! А не работай она тогда в огороде, не было бы ни ее, ни внуков. Она обещала приехать. Закатим сабантуй!

— Прямо сейчас и закатим.

Я врубила Битлз. «Эй, Джуд!» Мауд танцевала и хохотала. Как девчонка. Совсем другая Мауд. Не серая мышь.

— Ты влюблялась до Шимона?

Зря спросила. Мауд покраснела и уткнулась в фотографии, которые я привезла от Рене.

— Стыдно танцевать, когда занимаешься… всем этим. Деньги за разговор верну.

Как же глубоко погрузилась она в свое кино, каждый кадр выворачивает память наизнанку. Что кроме справедливости движет ею?

* * *

Преподаватели Еврейской гимназии в Брно. «Сэм Бак, погиб, Вальтер Айзингер, погиб, Драхман под вопросом. Эдельштейн погиб, Отта Унгар, профессор математики, погиб, инженер Фукс под вопросом».

— Кто из них кто? Где чья голова? Эх, Ренка, ну кто подписывает на оборотной стороне? Надо положить на фотографию кальку, обрисовать каждого… Есть у меня одна такая.

Я вынула из конверта оригиналы, нет такой, может, ксерокопировальщики не вернули?

— Неважно. — Мауд залилась краской. — Смотри, какая Рене хорошенькая, тоже танцует, как мы… Нет, это несправедливо. Учителей из Еврейской гимназии надо сдать.

— И вместе с ними весь мой архив.

Мауд окинула взглядом папки, которыми была занята вся стена.

— Да уж… Посмотри на Эвичку у фонтана. Что-то она грустная… Думаешь, предчувствие?

На второй фотографии у того же фонтана Эвичка повеселела.

— Слава богу, — улыбнулась Мауд, погладила ее по бумажной головке, но тут же спохватилась — ее же убили… — А это что? Рене-теленок, Рене-мышка, Рене-медведь… Наверняка у них была гувернантка. Вряд ли мать шила костюмы сама. У меня тоже была, но наряжала однообразно. Только в лисичку.

Мы убрали Рене из текста, оставили все, что касалось Эвы. Вышла тоненькая полоска.

Эва и Рене Киршнер, 1939. Архив Е. Макаровой.

— Мириам Сонненмарк, вот она, рот до ушей, четвертая слева в белом платье и гольфах. Сороковой год, тут ей восемь. А мы-то, крутые физкультурницы, кто, интересно, выстроил нас по росту? Справа — моя любимая подруга Рут, самая высокая, за ней я — самая грудастая. Знаешь, сколько мне здесь? Не поверишь, двенадцать. Такая вот я была — девочка в женском теле. Кстати, про Мириам я так ничего и не написала. Кроме того, что ее отец занимал высокий пост в еврейской общине Простеёва. Покажи ее рисунки, пожалуйста!

— У нас же есть фотография!

Мауд неумолима. Показала ей рисунки на экране. Девочки в клетчатых платьицах, цветы…

— А вот эта с прыгалкой она, сравни!

Сравнили. Точно она.

Мауд загрустила. Такая чудная девочка, а она ничего о ней не помнит.

Приклеили фото, отложили анкету в сторону.

Зато про Эву Мейтнер столько воспоминаний, а лица нет.

— Из Простеёва в Оломоуц мы ехали в одном вагоне. Оттуда до Богушовице, и пёхом в Терезин… Тихая, не особенно привлекательная, но очень славная девочка-очкарик. Сколько помню — всегда в очках, всегда за рисованием. А я, корова безмозглая, — Мауд постучала кулаком по лбу, — все прошляпила. Слушай, у тебя на выставке был потрясающий Эвин рисунок «Седер», давай ее там поищем, за праздничным столом…

Поискали, ни одной девочки в очках. А что делать с текстом, он же никуда не влезет!

«В Простеёве у семьи Вольф была текстильная фабрика и большой дом. Главой семьи был доктор медицины Оскар Вольф. У него был брат-близнец и две дочери. Незамужняя Хедвика увлекалась спортом, играла в теннис, ходила в походы, у нее была собачка. Другая, Хана, была замужем за Гансом Мейтнером, и у них была дочь Эва, на два года младше меня. Как большинство зажиточных еврейских семей, Мейтнеры держали гувернантку. Когда немцы захватили Судеты, евреи бежали кто куда, некоторые оказались в Простеёве: например, Грюнхуты с дочкой Зузкой. Прелестная пара — оба высокие, ладно сложенные, и Зузка — невероятная красавица с длинными светлыми волосами, пухленькая (что ей очень шло) и всегда со вкусом одетая в красивые коротенькие платьица. Она была очень самостоятельной, я бы даже сказала — самоуверенной. Благодаря старой госпоже Вольф, которая часто приглашала Эву и Зузку поиграть в саду (деваться-то еврейским детям было некуда), девочки стали неразлучными подружками. В Терезине жили в одной комнате, спали рядом. Эва продержалась до октября сорок четвертого, а Зузку депортировали в декабре сорок третьего… Представляю, как они плакали… Из семьи Вольф вернулся лишь Эвин дядя Отто, из семьи Грюнхут — никто».

— Семья Вольф в саду, и семья Грюнхут здесь, не хватает одной Эвы. Не любила фотографироваться? Убежала в туалет? Нет, ее бы подождали… Заболела? Вольфы стояли вплотную, чета Грюнхут тоже, одна Зузка бегала, расплывчатая. Придется отрезать их друг от друга. Но как? Голову вместе с чьим-то лбом?

— Для этого мы сделали копии. Главное, не перепутать, где чья голова.

Отрезали, приклеили.

Что делать с Эвой Мейтнер?

— Давай возьмем ее монограмму, смотри, как она изысканно свое имя разрисовала.

Взяли. Но как кромсать текст? Проще подклеить целиком к каждой анкете.

— Нельзя выходить из рамок!

— Иногда можно.

— Тогда пусть это будет на твоей ответственности.

Пусть.

Власта Хас.

— Вот она, моя Властичка, в нижнем ряду справа. Ты только посмотри на нее! А рядом Олли… Я сама их вырежу и приклею. Помнишь, я тебе говорила про апельсин? Первый был у господина Самета, а второй — у Властички. Прочти!

После истории с Ренкой я вышла из доверия.

«Последнее счастливое лето 1940 года. Несколько еврейских семей из Простеёва взяли на лето детей из еврейского сиротского приюта города Брно. У нас гостила Олли, а в доме моей подруги Рут — Властичка. Маленькая, шустренькая, с живым умом и острым языком.

Через два года я встретила Олли в Терезине. После тяжелой зимы в гетто она исхудала, оголодала, а Властичка как была, так и осталась — шустрая и жизнерадостная.

У нее был обожаемый брат Руди, и он мечтал об апельсине. Властичка решила во что бы то ни стало раздобыть ему на день рождения апельсин. Она нашла кого-то, кто получил это сокровище в посылке и согласился обменять его на три буханки хлеба. Подсчитаем: каждые три дня мы получали четверть буханки. Значит, Властичка примерно пять недель жила без хлеба! Не знаю, как она это выдержала, — но апельсин Руди получил.

На спортивной площадке „Маккаби“ в г. Простеёв. Стоят (слева направо): Эва Фурман, Лидия Банд, Дита Хелиг, Мауд Штекельмахер, Рут Вайс. Сидят: Зденка Бергер, Регина Вейзенгоф, Олли и Власта Хаас, 1940. Архив Е. Макаровой.

В мае 1944 года немцы готовились к приему представителей Международного Красного Креста. Чтобы произвести хорошее впечатление, депортировали в Освенцим стариков, больных и сирот. Олли, Властичка и Руди оказались в списке».

— Лето сорокового года было самым счастливым, — повторила Мауд и уткнулась лбом в ладонь.

Она явно ждала вопроса: почему «самым счастливым»? Ясно, что-то сокрыто под этим панцирем из спрессованной памяти. Но я в поддавки не играю.

— Лили Хаусшильд. Не из твоего списка. Но зато есть фотография, посмотри, фарфоровая кукла!

— Да. Ты так и написала.

«Лили была похожа на фарфоровую китайскую куклу: нежная кожа, розовые щеки, большие зеленые глаза и золотые кудри. Вот только голос надтреснутый. Может, потому, что она была из Судет и плохо владела чешским. Матери у Лили не было, а отец был слепым. Лили о нем заботилась, по нескольку раз в день ходила к нему в казарму, пыталась раздобыть для него еду, водила к врачам. Некогда ей было рисовать. На куцем, запинающемся чешском она рассказывала нам о своих бесчисленных горестях».

— И вот транспорт слепых… Идут, щупают дорогу палками, и среди них — фарфоровая кукла Лили. Она вызвалась сопровождать отца. Представь себе, слепые не видели, куда их ведут, а бедная Лиля все видела… Не могу себе представить… И зачем это представлять? Кого это сегодня трогает?

Мауд сникла. Она пытается достучаться до человечества, а оно — в берушах.

— Даже если это нужно одной тебе…

— Тогда это эгоизм, — перебила меня Мауд, — гадкое намерение обслуживать собственные комплексы…

Кажется, пора сделать перерыв. Собрав в пакет обрезки голов и туловищ, — ничего не выкидывать, пока не закончим, — мы вышли из дому.

Несгораемый шкаф

С пригорка, обсаженного соснами, открывался дивный вид на монастырь Креста и оливковую рощу, вдалеке белели кубы израильского музея, но Мауд в ту сторону и не глядела, она выискивала полураскрытую шишку, в которую можно было бы всунуть голубенький цветочек. Нашла! Цветочек держался, Мауд добавила еще несколько. Вышел букетик. В Израиле запрещено рвать цветы. Но ради того, чтобы показать мне фокус, которому ее научили в детстве, законопослушная Мауд пошла на преступление.

— Когда мне было лет десять, мы проводили лето в Татрах и познакомились там с двумя еврейскими семьями — Шмидты с сыном-красавцем и Келлеры со взрослой дочерью Ханой. Мы гуляли по лесу, и Хана научила меня чудесной вещи — «начинять» еловую шишку цветами. А я научила этому своих внуков. Без ссылки на источник. А что, если память о Хане и есть еловая шишка с цветочками? Но это так, лирика.

* * *

Мы принесли «лирику» домой и поставили ее на полку с архивными папками.

Татры, 1938 год. Шмидты есть, но меленькие. А Келлеров и вовсе нет.

— Такими я их и запомнила, — вздыхала Мауд, глядя на отсканированных Шмидтов, теперь занявших весь экран. — Жаль уменьшать.

Я распечатала больших Шмидтов дважды. Отрезать их друг от друга без повреждений было непросто, так что этим занялась я, а Мауд вырезала сына-красавца, он стоял в стороне от родителей.

От Шмидтов — к Рите Кребс, ей было пятнадцать (высокая, стройная, смуглая, с черными курчавыми волосами, красивая и, как мне тогда казалось, задавака); от нее — к Маргит Поргес (тихая, с большими грустными карими глазами, темной кожей и чувственными губами, — ее отец был ортопедом).

— Подумай, чему я радуюсь, — усмехнулась Мауд, вырезая девочек из школьной фотографии. — Лица есть! Но сами-то пропали… Нескончаемая череда прекрасных, добрых людей, жаль, как жаль…

* * *

Пришла из школы дочь, придала темп работе. Мауд вырезала головы, Маня подцепляла их на палец, смазывала клеем, влепляла в квадрат.

— Главное, не перепутать, — твердила Мауд, выдавая ей очередное лицо и с ним вместе анкету. — Это госпожа Флуссер, мать знаменитого профессора Давида Флуссера, специалиста по раннему христианству. Он приехал в Палестину в 1939 году. В его биографии и словом не упомянуто о том, что стряслось с его матерью. Она работала в пошивочной, ужасно симпатичная. Сшила мне из старья платье и кофту. Но это не вся история. А дело было так: однажды мы с мамой и сестрой получили повестку на транспорт. Мы спрятались, а наши вещи отправили в Освенцим… Поезд должен был увезти тысячу единиц хранения, ровно. Кто были те трое, которых отправили вместо нас? Как ты думаешь, сохранились финальные списки? Если да, то наши имена должны быть вычеркнуты, а их вписаны.

— Последние списки сожжены нацистами.

Ложь, произнесенную уверенным голосом, легко принять за правду. Мауд вернулась к платью, которое ей сшила мать знаменитого в будущем профессора.

— А я шила юбки из разноцветных тряпочек, вырезанных ромбиками, для куклы Оленьки. Крик терезинской моды. В нашей комнате была одна модница, которая меняла еду на тряпки и так исхудала, что заболела туберкулезом.

— Где госпожа Флуссер? — спросила Маня, обмакивая палец в клей.

— Ее нет, — ответила Мауд.

Маня вытерла палец салфеткой.

— А почему ваши дети вам не помогают?

— У каждого есть тайна, — ответила Мауд. — Она в сердце. Я свою тайну спрятала в несгораемый сейф. Ведь сердце невзначай может остановиться…

— А где сейф, дома? — спросила Маня.

Мауд заплакала. Слезы размыли ксероксные лица семьи Шпрингер. Ничего, есть копии!

— Нет. В банке «Апоалим». Эти фотографии тоже оттуда. Мои дети их никогда не видели.

— А что там еще? — спросила я.

— Много чего. Целый чемодан…

— Вещей из Терезина?

— В том числе. Можно мне принять душ?

Запах одиночества

Мауд мылась, я кормила Маню обедом.

— Из всех твоих старушек эта казалась самой нормальной, — сказала Маня, уминая борщ за обе щеки. — Но и самая нормальная не того, — покрутила она пальцем у виска.

— А разве это не ты писала сама себе записки от мальчиков и прятала их в железную коробочку из-под монпансье? «Маня, я тебя люблю, завтра поцелую». Твоя тайна умещалась в коробочке, а Мауд пришлось купить несгораемый шкаф.

Маня отпросилась в гости к подружке, а я вернулась к заваленному бумагами столу, распечатала мелким шрифтом два длиннющих текста. Один про подругу мамы Мауд, одинокую старую деву Лоли Шпрингер, у которой были щуплая и очень нервная мать и старый седобородый отец в пенсне, больной душевно и физически. Когда-то Лоли была юной и играла в теннис, эта единственная фотография со времен молодости ее родителей хранилась у Мауд. В 1941 году родители отправили Мауд к Лоли — доводить до совершенства разговорный немецкий, — что они себе думали, осталось неясным, но ей пришлось отдаться в руки синему чулку, тщедушной женщине в очках и в заношенной трикотажной робе до пят. От Лоли пахло одиночеством, и этот запах застрял в ноздрях Мауд. Лоли расстреляли в Барановичах в июне 1942 года, а ее родителей уничтожили в газовой камере Освенцима в октябре того же года.

Густа и Рут Зборовиц, Густа Штайнер, 1939. Архив Е. Макаровой.

Другой рассказ был о Густе, двоюродном брате Мауд, и его отце, овдовевшем Йозефе, которому пришлось растить сына, чтоб вдвоем с ним погибнуть в Барановичах.

— А как ты думаешь, самоубийцу в Зал имен примут?

Мауд вернулась из душа чистенькая, мытенькая, нашла в куче бумаг отца.

— Посмотри на него! Франт, каких свет не видел, и вот что сотворил… Вырезай его сама.

Вырезала. Оставила его без ног и без тросточки, но и так он в квадратик не уместился. Пришлось отрезать низ пиджака. Приклеили, тютелька в тютельку.

— Теперь Густа, — памятуя о разрушительном действии влаги, Мауд держала наготове носовой платок. — Смотри, какой толстяк! Похудел бы — стал бы сердцеедом… Видно по чертам лица — глаза большие, карие, кудри густые, цыганские, носик вздернут… Мы были не разлей вода. Вместе играли, гуляли, проказничали, но и вели умные беседы. Летом, по воскресеньям, я спозаранку заявлялась в волшебный дом неподалеку от замка. Дядя Йозеф с моим прадедушкой купили его, когда выбрались из еврейского квартала. В подвале располагалась кожевенная лавка. О, этот запах! И по сей день упоительный запах кожевенной фабрики или просто сапожной мастерской переносит меня в далекое и, наверное, самое счастливое время…

Густа, где он постарше и расчесан на косой пробор, легко отрезался от Йозефа с огромным лбом в тройке и при галстуке — на фотографии они едва касались лбами.

— Оттуда мы шли в далекий лес, гуляли, собирали ягоды, грибы и полевые цветы. Дядя Йозеф разводил костер. Зимой, по воскресеньям, я ходила к бабушке обедать. Еда была вкусной, а бабушка очень ласковой. Потом Густа спускался к нам, и мы или играли в какую-нибудь игру, или тренькали на большом дедушкином рояле, или отправлялись кататься на санках. В Терезине я совершенно случайно столкнулась с Густой, он подарил мне конфету, всамделишную. Наверняка он берег ее для себя. Такие вещи в гетто не водились. Я не знала, что вижу его в последний раз. Не знала, что они с дядей Йозефом получили повестку, все произошло молниеносно.

Мауд слово в слово пересказала текст, который я только что прилепила к анкете, и ненадолго умолкла.

— У тебя ведь тоже есть свои истории, а ты занимаешься чужими.

— Это проще.

— Где они в тебе умещаются?

Я указала на стеллаж с папками.

— А меня ты где хранишь?

— Видишь, «Дети Терезина», четвертый том?

— Да. А почему я в четвертом?

— Там те, кто выжил.

Вырезали и приклеили бабушку в молодости с двухэтажной прической, крепенького юного дедушку с воротничком под горлышко.

— Они жили на первом этаже, в самой большой и самой красивой квартире, а Густа с Йозефом занимали второй этаж. Я любила навещать бабушку. Она ничего от меня не требовала, никогда меня не ругала, одним словом, чистая радость.

Вырезали и приклеили любимую подругу Рут, писаную красавицу с волнистыми волосами, вырезали из сонма подруг каждую в отдельности, — не все, прямо скажем, красавицы, — но все убитые… Вырезали почетных граждан еврейской общины города, — Мауд помнила, кто в их синагоге на какой скамье сидел, соседей по дому, еще каких-то дальних родственников…

Поздним вечером на столе образовалась стопка высотой в полметра, а вокруг стола и под ним — ковер из обрезков. Ползая на четвереньках, Мауд подбирала неповрежденных, всех, даже тех, у кого отрезаны край шляпы или пара кудрей. Не может она выкинуть живых людей на помойку.

Зал имен

Утром мы поехали в Яд Вашем. В Зале имен было приемное окошко. «Вся память» в него не влезет, только по частям. Чтобы ускорить процесс, я позвала приятеля, научного сотрудника данного заведения. Мауд сдала ему на руки «всю память», спросила про место хранения.

— В принципе, каждому документу присваивается инвентарный номер, — объяснил ей мой приятель, — под этим номером он проходит сканирование, после чего помещается в базу данных. Оригиналы хранятся по шифру уложения.

— Я хочу видеть конкретное место.

— К сожалению, вход туда разрешен только сотрудникам.

— Но Лена ведь тоже здесь работает, — не отступала Мауд.

— Искусство — это другой департамент.

Пришлось звонить начальству. Позволило.

Мы попали в святая святых памяти. Полутемное помещение со стеллажами в десятки рядов, казалось, не имело ни конца ни края.

— Где будут лежать мои? — спросила Мауд.

— Здесь. Но не сразу. После обработки.

— Где производится обработка?

— В приемке.

— Где приемка?

— У окошка.

— Так зачем же мы отдали их вам?

— Чтобы я передал дежурному сотруднику.

— Где он?

— Это Катрин, девушка в окошке.

Мы вернулись к приемке с тыльной стороны.

Мизансцена со святая святых оказалась лишней, но Мауд была довольна — теперь она знает, где физически обитает память о каждом из шести миллионов. Катрин пересчитала анкеты. Их оказалось шестьдесят семь.

— Всего? — удивилась Мауд.

Катрин пересчитала снова, из уважения к пережившей Катастрофу. Шестьдесят семь.

— Ничего, что некоторые без фотографии, а некоторые с рисунком вместо фотографии? — спросила Мауд.

Разумеется, важна правдивая информация. Но это — не к Катрин. Ее дело — заполнить карту подателя и выдать квитанцию о приеме.

* * *

Вышли из Зала памяти налегке. Куда там!

— Думала, сдам и все… Нет! Они все равно тут, — постучала Мауд пальцем в седой висок.

Мы поднялись в гору и сели на автобус. Трамваев в Иерусалиме тогда не то что не было, о них даже не помышляли. Сейчас от Яд Вашем до центральной автостанции мы бы добрались за семь минут, а тогда приходилось кружить вокруг города.

Всю дорогу Мауд нудила: «Забыли сдать твоего дядю, не заполнили анкету на Ханичку Эпштейн. Да, она была не совсем в своем уме, в одиннадцать лет писала в постель. Но ведь ее убили! Могли бы и о ней сказать. Конечно, не то что она была ненормальной и писала в постель… Еще была такая Бедржишка Мендик, из двадцать третьей комнаты. Темная, неряшливая, может, даже умственно отсталая, несчастный туповатый дьяволенок… Но ведь и ее сожгли… Я бессовестная, раз помню такие гадости. Хорошо, что нашлась Рене… Сколько стоил разговор? Точно не меньше пятидесяти шекелей. А твоя работа?»

Я молчала. Мауд искала, к чему бы прицепиться, и в конце концов вцепилась зубами в носовой платок.

— Я тебя обманула, — процедила она сквозь зубы, прикрыла ладонью рот и умолкла до конечной остановки.

Автобус в Тель-Авив отправлялся через пять минут. Мауд пребывала в разобранном состоянии. Уговорить ее остаться? До вчерашнего дня все было просто и ясно. Совестливая душа, с этим непросто жить, но она справлялась… Поддаться, спросить про обман?

— Ты громко думаешь, — отозвалась Мауд. — Скажу одно — мы не сдали самого главного человека.

Я провела рукой по ее голове. Волосы как наждачная бумага.

— Позволь мне еще раз к тебе приехать. С чемоданом.

— Навсегда? — пошутила я неловко.

— На пару часов. Без ночевки.

Чемодан

Через неделю в семь часов утра я встречала Мауд на автостанции. После того как сестра одного погибшего художника назначила мне встречу в Беэр-Шеве в шесть утра, семь в Иерусалиме — это по-божески.

Мауд вышла из автобуса первой. В косынке и без чемодана.

— Он в багажнике, — объяснила Мауд. — Не хотела класть его туда, но водитель настоял. Наверное, я сумасшедшая, — хихикнула Мауд, когда багажник открылся и она увидела чемодан. — Куда он мог деться из автобуса? А я всю дорогу дрожала.

Чемодан и впрямь оказался нелегким.

— Возьмем такси. Нечего таскать на себе такую тяжесть. Хватит той, что внутри.

Дома мы водрузили чемодан на тот же стол, за которым неделю тому назад собирали в кучу память. Судя по всему, это было лишь увертюрой к опере.

За эту неделю я успела побывать во Франкфурте, подписать все бумаги, касающиеся транспортировки выставки из Иерусалима, огорчиться из‐за небольшой, относительно Яд Вашема, площади тамошнего еврейского музея и из‐за новой статьи для немецкого каталога, которую придется писать. Трудно возвращаться к пройденному. И только взявшись за статью, я поняла, что «пройденного» нет, любой материал — это тема с вариациями, а они бесконечны.

— Молнию заедает, аккуратней, пожалуйста!

Старый клетчатый чемодан поддался, и мы принялись выгружать на стол его содержимое. Сначала громоздкие предметы — бабушкину кастрюлю, она была с ней в Терезине, ее же ковш и железные кружки, раскладной деревянный стул — на нем все сидели по очереди, маленькая Ханичка очень его любила…

— А я больше всех на свете любила бабушку, но это ты и так знаешь. Вскоре после приезда в Терезин бабушка овдовела. Ей пришлось лицезреть все тяготы жизни, через которые прошла моя мама, ее единственная дочь, и мы, ее внучки. Как и все, она привыкла спать на голом полу в переполненном помещении, привыкла к голоду… Прежде дородная, она стала похожа на скелет в косынке. Кстати, это ее косынка, как увидела… Бабушка так боялась отправки на восток. Может, она умерла в поезде? Или она доехала, разделась и пошла туда… Говорят, в Треблинке их сначала заставляли бежать, они падали с ног…

Мауд обхватила голову руками.

— А вот и кукла Оленька, — сказала я, — и Мауд тотчас включилась в другую историю. Как ребенок.

На кукле была бирка с именем. С пошитой Мауд юбки сыпались обесцвеченные временем ромбики — крик терезинской моды. Я принесла микалентную бумагу — подарок реставраторов, — и запаковала куклу.

— Муж моей сестры запретил хранить Оленьку дома.

— Он тоже из ваших мест?

— Нет, из Марокко.

— Ему-то чем кукла мешает?

Мауд пожала плечами, пригладила седой бобрик.

— У меня про Оленьку есть короткий рассказ, кажется, я тебе посылала. Когда мы отправлялись в Терезин, семилетняя Карми несла в рюкзаке алюминиевый ночной горшок, фаянсовый не годился — тяжелый и легко бьется, — одежду, а главное, Оленьку. Через три года безоблачным жарким днем мы оказались вот с этим всем на пороге нашего дома. И тут Карми как завопит: «Оленькина рука опять оторвалась!» Мама нашла в рюкзаке иголку и нитку и, присев на порог, пришила руку на место.

— Надо отнести к реставратору. В Яд Вашеме большая коллекция кукол из концлагерей.

Мауд не отозвалась, она распаковывала вещи, завернутые в газету.

Серая фетровая шляпа. Вполне сохранная…

— Шляпа самоубийцы переживет века, — вздохнула Мауд.

— Папина?

— Нет. Это доброе сердце моей бабушки. Она взяла под крыло одинокого беспомощного еврея из Германии. Транспорт стариков прибыл летом сорок второго, их расселили на переполненном чердаке. Однажды вечером подшефный пришел к бабушке и попросил сберечь его единственную ценную вещь — вот эту шляпу. Наутро его нашли на чердаке повешенным. А шляпу бабушка сберегла. Она умела держать слово.

Записная книжка с мизинец, дедушкина. Одни цифры. Давление и время приема лекарств…

— Не помогло. Умер в Терезине. Дураки мы с Шимоном, тоже все записываем… Он еще и будильник ставит, чтобы лекарство не проспать.

Вторая книжечка, чуть потолще, разлинована от руки. В ней — даты и часы проведения лекций, имена лекторов, в основном по иудаизму; отец организовывал культурные программы. Это необходимо отсканировать.

Макс и Штепанка Штайнер, 1907, дедушка и бабушка Мауд. Архив Е. Макаровой.

Часы. Большой циферблат с римскими цифрами. Те самые, которые важно было не потерять…

Общая тетрадь. Дневник Мауд. Карандашный рисунок центральной площади гетто с датой, 21 июня 1943 года, девочки-модницы в одежде с множеством карманов, наброски людей…

— Так ты здорово рисовала!

— Думаешь? Нет, это просто так.

— Прочти что-нибудь из дневника.

— Наугад?

— Давай наугад.

— «Не хочу оставаться в галуте; уеду в страну, о которой могу сказать одно — она наша. Я не упертая националистка, но отказываюсь жить за чужой счет». Ля-ля-ля… «В кибуцах будет жить рабочий класс, но это будут мыслящие люди, а не автоматы. Их цель — не богатство и пустое наслаждение, а образование, труд и служение добру. Жизнь улучшится, если сам человек станет лучше». Ля-ля-ля… «И не нужны будут рестораны, салоны красоты и прочие выкрутасы, с которыми в жизнь проникают ложь, легкомыслие, зависть и прочая дурь». Видимо, я предчувствовала, что выйду замуж за Шимона. Кстати, в рестораны он по сей день не ходит. «Представляю себе Эрец как новую страну, которая справится с теми ошибками, которые мы совершили, живя среди чужих народов. Как только наш народ объединится, объединится весь мир». Ля-ля-ля… Да, неспроста я за него вышла. В Терезине я верила в сионизм, но, попав в жару и мошкару, сникла. Тут-то и подвернулся Шимон. С его непоколебимой верой в Израиль. До сего дня. «Чтобы не жить в постоянной обороне, нам нужна Родина. Ее возрождение». Но и Родина не спасает. Сидим в противогазах. То есть сидели, три месяца тому назад. «Бог, искусство, красота, добро — сегодня все это так далеко от нас. Наверное, пройдут сотни или тысячи лет, пока эти понятия настолько в нас укоренятся, что мы будем думать о них так, как сегодня думаем о вещах насущных — заработке, пище и т. п. …Имеет ли жизнь смысл сама по себе? Не человек ли призван наполнить ее смыслом?» Тут я уже похожа сама на себя. Шимон абстрактных рассуждений не любит.

Мауд тянула резину. Не для обсуждения сионистских или даже общечеловеческих идей ехала она ко мне с чемоданом. Меж тем он пустел, на дне оставалось несколько газетных свертков. Мауд наверняка знала, что в них, но никак не могла подступиться.

— Это второй дневник, я писала его уже в детском доме, куда меня после всего устроил отец, чтобы я примкнула к коллективу.

Осталось задать вопрос, и подступ к сверткам будет открыт.

— Где первый дневник?

— Я его сожгла.

— В Терезине?

— В Израиле. После того как дала Шимону слово.

— А это почему не сожгла? — кивнула я на газетные свертки.

— Увидишь, — сказала Мауд, потупив очи долу.

Пакетики. «Незабудка», 30 мая 1942 года, «Лютик», 5 июня 1942 года, «Роза», 8 декабря 1941 года… Заглянула внутрь. Пожухлые лепестки прилипли к бумаге.

— Надо показать реставратору.

— Дарю, — Мауд раскраснелась. — И что ты будешь с ними делать?

— Помещу на выставке, между пуленепробиваемыми стеклами.

— Смеешься надо мной?

— Что ты! Если позволишь, я правда это сделаю. Обещаю.

Защелка

В последнем свертке оказалась сумочка с металлической защелкой. Мауд нажала на защелку и оттуда выпорхнула фотография. Я поймала ее на лету.

Молодой мужчина с усиками и при галстуке внимательно, чуть исподлобья смотрел на меня. Точно как Мауд, изучающе-выжидательно.

— Знакомься, Герман Тандлер. Это его цветы.

Внизу рукой Мауд приписано: «Bx № 1449, 22 октября 1942, Треблинка».

— Об этом я узнала после войны. Его мать записали на транспорт, он поехал с ней, добровольно. А это наши с Германом транспортные номера. Я вышила, гладью.

Мауд погладила их рукой и положила на лицо Германа. Подумав, она приставила его фотографию к кастрюле, села на корточки и застыла.

С тех пор при слове любовь передо мной встает одна картина — Герман, приставленный к кастрюле, и Мауд, сидящая перед ним на корточках.

Оставив их наедине, я вышла на балкон. Облетела турецкая сирень. Светло-фиолетовые цветочки покрыли ковром серый бетон. Собрать и засушить?

Докурив сигарету, я вернулась в комнату. Мауд держала на ладони малюсенького фарфорового слоника.

— Герман подарил. И эту божью коровку тоже. А мышка куда-то задевалась. Он звал меня мышкой. Мауси. Вот я и задевалась. Кстати, вот и фотография, о которой я тебе говорила, с контурами на папиросной бумаге.

Герман Тандлер, 1940. Архив Е. Макаровой. Транспортные номера Мауд и Германа. Фрагмент афиши документального фильма «Встретимся», 1997. Фото Е. Макаровой.

Фото в саду. Лето 1941 года. В первом ряду — светленькая стройная мама Катерина обок с не очень веселым папой Фрицем, маленькая Карми верхом на детском велосипеде и грудастая Мауд с затаенной улыбкой. За спиной Мауд, склонившись к ней, сидит совсем другой Герман, веселый, с пышной шевелюрой, а за спиной Катерины — Дора, мать Германа. Счастливое семейство.

Бедная Мауд.

В сумочке лежал конверт. Терезинские письма Германа, на тонюсенькой бумаге.

— На просвет что-то видно, — Мауд поднесла письмо к окну, — да не очень… Не волнуйся, я их переписала, — Мауд достала из-под тряпочной чемоданной обивки листы в клетку. — Тогда мне удалось разобрать почти все. Теперь я бы не справилась. Но это дорого только мне. Для посторонних там нет ничего интересного… Он жил в мужской казарме, сотни мужчин, шум, крик… Потом он начал кашлять, заболел затяжным воспалением легких… А когда выздоровел, его мама получила повестку, и он отправился с ней. Но все же нам удавалось встречаться… И это было чистое, беспримесное счастье.

— Как вы познакомились?

— У нас дома. Герман с матерью и тетей бежали из Судет и оказались в Простеёве. Их подселили к нам. Мы считались богатыми и должны были потесниться. Ему было 24, мне не было и тринадцати. Все приходилось скрывать. Мы встречались тайно, в прихожей прятали записки в ботинок — где и когда свидание. Эх, все это детские глупости. Давай заполним анкету, ты еще хотела сделать копии, а мне нужно успеть сдать чемодан в сейф.

Дора и Герман Тандлер в верхнем ряду; Штекельмахер Катерина, Фриц, Мауд и Кармела на велосипеде. г. Простеёв, Садки, 9. Архив Е. Макаровой.

Штрихпунктирные встречи

Прошло пять лет. За это время я умудрилась побывать на разных континентах, переговорить с сотней людей, переживших концлагеря, собрать материал на несколько томов, пропутешествовать с выставкой «Культура и варварство» по скандинавским странам и поучаствовать в съемках трех документальных фильмов.

Штрихпунктирные встречи с Мауд продолжались. Оказываясь в центре Тель-Авива, я забегала выпить чайку и продемонстрировать успехи в иврите. В основном Шимону — он презирал репатриантов, которые устраивают в Израиле гетто. Я не устраивала, и Шимон проникся ко мне уважением.

— Нам это на руку, — сказала Мауд.

Что она имела в виду? Вроде бы мы все уже сделали. Меня беспокоили лишь засушенные цветы и кукла Оленька, надо показать их реставратору. Жаль, если пропадут.

— И с этим справимся.

Тон заговорщицкий. Что-то она опять затевает. Но спрашивать не стала. Пройдя школу Мауд, я научилась прикасаться к размозженным судьбам, научилась слушать и не спешить с наводящими вопросами. Я помнила про тайну в сейфе.

Правда

26 ноября 1996 года я получила от Мауд увесистую бандероль. К внутреннему конверту была прикреплена записка.

«Лена, я не писала роман, я написала правду, то, что помню, так что прости за стиль, вернее, за его отсутствие. Я пишу об этом впервые. Хочу обратить твое внимание на некоторые моменты.

Скандалы с отцом: у него была своя логика; он просил Германа не возбуждать во мне эротических чувств, по его мнению, я была маленькой, и столь ранняя связь могла бы наложить тяжелый отпечаток на мое будущее.

Герман держался очень достойно, не просил больше того, что может ему дать девочка. У него были интимные связи с женщинами, он мне о них рассказывал. Он был нормальным молодым человеком и чувствовал то, что чувствовали все: жизнь стремительно сокращается.

Встреча с Германом повлияла на всю мою жизнь, на замужество с Шимоном и даже на наших детей. Да, конечно. Такова жизнь. Твоя Мауд».

Спрятав бандероль в рюкзак, я вышла из почты. Накрапывал дождь. Иерусалим жадно впитывал в себя влагу. В кафе «Нава», где обычно собирались «терезинские девушки», никого не было, я заказала себе вина и открыла внутренний конверт. Между страницами «романа», написанного по-английски, обнаружился еще один конверт с письмами Германа, к нему прилагалось следующее послание:

«Переписка разрешалась только по-немецки, это касалось и внутренней почты. Все эти письма, за исключением записки по-чешски, которую мне передал от Германа человек по прозвищу Окс, то есть бык, написаны на швабахе, это особый немецкий язык, который я подзабыла. Почему-то я перевела их не на английский, а на чешский. Неразборчивые слова пометила точками. Не перевела я лишь отдельные записочки, в которых объясняется, почему он не может прийти, из‐за болезни или из‐за „геттошпере“ и некоторые письма с описанием болезни, это совсем неинтересно. Выбери то, что тебе покажется важным».

Что сие означает? Мауд думает о публикации? А как же Шимон?

Читая, я выпила не один бокал вина.

Зарядил дождь.

Пожилая женщина у кассы родом из Польши, о которой мне было известно, что она всю войну пряталась в погребе, дала мне зонт — кто-то забыл, так что с возвратом, — и я побежала домой. Переводить то, что прочла, на русский, а уж потом думать о том, как совместить текст Мауд с письмами Германа. В результате вышло так.

Четырнадцать историй

1. Как мы познакомились

Однажды весной 1941 года ехали мы с двоюродным братом Густой на велосипедах. А навстречу нам ехали на велосипедах молодые ребята-евреи. Мы слезли с велосипедов, и Густа познакомил меня с Германом.

Вскоре Густа сообщил мне новость: по приказу нацистов нас уплотняют, мы будем жить вместе с Германом, его мамой и тетей. Они вселились в наш дом на улице Садки, 9, а мы пока еще жили напротив — в Садки, 4.

Ровно в восемь вся наша семья собиралась за столом. Ужин. Без пяти восемь я пошла мыть руки, вымыла и, сжимая в руках полотенце, встала у окна. И увидела Германа. Он летел домой на своем гоночном велосипеде. Мама зовет: «Мауд, за стол», а я говорю: «Сейчас, сейчас, я мою руки…» По сей день запах душистого мыла и свежевыстиранного домотканого полотенца завораживает меня. Возвращает к тому дню, когда я стояла у окна, а он гнал домой на велосипеде.

2. Переезд и новые чувства

Летом того же года мы переехали в Садки, 9. На первом этаже жила старая госпожа Вольф, прежняя владелица дома. Внизу в двух комнатах — Герман с мамой и тетей. К нам наверх вела деревянная лестница, застланная ковром. Тогда Мари жила с нами — еще не вышел указ, запрещающий евреям держать домработниц. Ванная и прачечная были наверху, гостиная и кухня — внизу.

В день после переезда состоялась встреча жителей дома; на ней было решено, что дамы будут обращаться друг к другу на «вы», а мы с Германом — на «ты». Это мне понравилось.

Стояла чудесная летняя погода. Вечера мы проводили в саду. Младшая сестра меня особо не занимала. Я была детская душа в женском теле; я была взрослой не по годам, но с моей подружкой Рут мы могли еще смеяться до упаду.

Однажды вечером в саду я приникла к Герману и стала гладить и расчесывать пальцами его волнистые каштановые волосы. И вдруг меня как током ударило. Это была эротика, чистая эротика. Я потеряла голову. Ждала Германа у окна, пока он не придет с работы, а завидев, бежала открывать ему дверь. Входя, он целовал мне руку, это было так приятно… Мы дарили друг другу маленькие подарки. Как-то зимой он принес мне розу. Что делать? Вдруг родители увидят и все поймут? Я ее засушила в книге, она жива по сей день.

Рут Вайль, подруга Мауд, 1937. Архив Е. Макаровой.

Утром, перед работой, Герман разминался в гостиной. Я на цыпочках сбегала по ступенькам, и мы делали друг другу — тсс! — чтобы никто нас не услышал. Я научилась выкручиваться, лгать, чтобы только быть с ним.

Днем родителей и Карми не было дома. Как-то Герман вышел из ванной, я стояла у двери, и он поцеловал меня в губы. Я чуть не потеряла сознание. Бросилась наверх к зеркалу — посмотреть, как я выгляжу, вдруг родители что-нибудь заметят. Однажды мама нашла записку, которую я спрятала под ковриком в прихожей, и это был скандал. Я дала слово не встречаться с Германом, хотя бы на время.

3. Как я научилась изворачиваться

Как-то раз мы занимались с учителем в доме у Рут. Я не могла сосредоточиться. Наконец, урок закончился, я вышла на улицу и увидела Германа в пассаже. Он шел мне навстречу. Конец всем моим обещаниям. Помню коричневые кафельные плитки на стене пассажа. В 1995 году я была в Простеёве, зашла в пассаж, увидела те же плитки, и душа обмерла.

Однажды я отпросилась у бабушки с дедушкой, наврала, что иду к Рут заниматься, а сама уехала с Германом в Плюмов. Домработница Мари пообещала в случае чего меня выгородить. Иногда Герман навещал своих друзей, Отика или Давида, и я увязывалась с ним. Мы уходили далеко, как можно дальше, но в пределах отмеренного нам, евреям, пространства. Я не хотела, чтобы кто-то знал про нашу любовь. Даже от Рут скрывала.

Как-то раз Герман ждал меня около дома маминой двоюродной сестры Лици, где я занималась английским. Лици решила, что я пришла на «конверсейшн» и что мы вместе пойдем гулять. Сославшись на обилие уроков, я отказалась остаться на ужин. И тут Лици увидела в окно Германа! Поняв, что все это неспроста, она сообщила родителям. Те устроили мне скандал, я рыдала до изнеможения.

Жизнь моя была заполнена; учеба на дому в группе из пяти-шести человек была очень интенсивной, нам много задавали. Герман из‐за немцев не успел получить диплом; без пяти минут инженер помогал мне с алгеброй и геометрией. Мы на полном серьезе говорили о женитьбе, мне нужно было лишь немного подрасти. Наших будущих детей мы называли «циглечки» (кирпичики), чтобы никто не понял.

Мы встречались тайком; дома я сказала, что иду к зубному врачу доктору Леви, а после врача к Рут, заниматься. Рут я сказала, что иду к зубному врачу. У зубного врача я была, а после этого мы отправились с Германом в долгую прогулку, туда — по Урчицкой улице, обратно — по Брненской. И тут нас настиг сильный дождь. Я видела, как струится вода по лицу Германа, это было такое счастье — просто быть вместе. Мы шли, держась за руки, и тут нас засек приятель Хермины, прислуги в доме Рут. Он настучал на нас Рут и ее отцу, достопочтенному господину Вайсу. Пришлось изворачиваться.

4. Невинные игры

Я вспомнила еще одну вещь, которую сначала постеснялась написать, она показалась мне уж очень интимной. Это было летом 1942 года, незадолго до Терезина. В то время немцы закрыли игровую площадку Маккаби, детям некуда было деваться, негде играть и негде встречаться. К дому на Садки, 9, примыкал большой сад в форме буквы L. Одна его часть была видна из дома и со двора, а другая нет. В один прекрасный день к нам пришли Эва Мейтнер и Зузка Грюнхут, их пригласила госпожа Вольф, чтобы они поиграли на свежем воздухе. Мы все играли в прятки, Герман тоже был в саду. Я спряталась за рябину. Он подошел ко мне, и я вовлекла его в другую игру, которую сама придумала. Мы ели с ним вместе ягоды рябины, одну — он, другую — я, и так до последней, ее мы ели вместе. Попробуйте съесть с кем-нибудь вместе ягоду… К счастью, рябины было много.

5. Праздники и зимние вечера

В Рош ха-Шана и в Йом Кипур мы ходили в старую синагогу. Новую большую синагогу заняли немцы. Я пыталась читать еврейские молитвы (без всякого понятия), читать приходилось быстро, чтобы успевать за раввином и общиной.

Новый год мы справляли вместе. Повесили в гостиной большой рисунок с изображением черного кота, каждая семья приготовила угощенье. Я впервые ела соленый горох с перцем, традиционную еду судетских чехов.

Настала зима, а с нею — темные, холодные вечера. Все жители дома собирались в гостиной за большим овальным столом, мы перевезли его с Садки, 4. Родители позволяли мне сидеть со взрослыми, но в полдевятого или в девять я должна была идти спать. Отец открывал большой атлас и сообщал нам о нынешней политической ситуации — звучали названия далеких городов — Харьков, Тобрук. Потом все играли в карты, в «черную кошку». Мы с Германом часто сидели рядом, шептались или писали друг другу записки, надеясь, что никто этого не замечает. Иногда один из нас отправлялся в уборную, к которой вела деревянная лестница, и там мы встречались и тихо разговаривали.

6. Жаровцы

По приказу нацистов мы должны были сдать все драгоценности, серебро, золото, меха, радиоприемники и велосипеды! Весной 1942 года мужское население Простеёва отправили в Жаровцы в рабочие лагеря. Отправили отца и Германа. По Герману я тосковала, по отцу — нет. В субботу после обеда отец возвращался обгоревший, грязный, с мешком грязного белья.

Я тайком посылала Герману в Жаровцы письма, ответные письма передавала мне его мама. Мы гуляли с моей Рут там, где разрешено (запрещено, например, было ходить по тротуару), строили планы на будущее — что будем делать, когда вырастем, какие у нас будут семьи.

О Германе ни слова. У рельсов (до них можно было дойти) я нашла четырехлистник и послала его Герману в письме. Меня переполняла любовь, и я от всего сердца желала Герману счастья.

По субботам с двенадцати дня я стояла у двери с колотящимся сердцем, ждала, когда раздастся звонок — Герман должен вернуться из Жаровцев, и я хочу сама открыть ему дверь.

Вспоминаю прекрасный весенний вечер. В тоске по Герману я выхожу в темный сад, небо полно звезд, старая груша сладко пахнет, я прижимаюсь к ней, смотрю на почти полную луну и думаю: хоть бы Герман сейчас посмотрел на луну, чтобы наши мысли и чувства встретились!

7. Транспорты

Пришел июнь и с ним — отправка транспортов Аа-f, Аа‐g, Аа-m, Аа-q из Оломоуца и его окрестностей, включая Простеёв, в Терезин.

В доме варили, собирали в дорогу макароны, специи, домашнее сгущенное молоко. Как все евреи, родители обзавелись рюкзаками, сложили в них легкую алюминиевую посуду, немаркое цветное белье, пододеяльники и наволочки. Все шили сами, я научилась строчить на машинке — здорово, мне понравилось, и я нашила мешочки для сахара, макарон и крупы.

Герман с мамой и тетей были в транспорте Аа-g и покинули Простеёв на четыре дня раньше нас. Я пошла прощаться на вокзал. Семья Германа, мои дедушка с бабушкой, Густа с отцом… Отец одной девушки, полуеврей, не был в списке и плакал, расставаясь с ней. Я впервые увидела, как плачет мужчина.

Я попрощалась с Германом. Помню, еле шла с вокзала. Прежде я никогда не испытывала такой боли. Но вскоре, 2 июля 1942 года, мы все вместе с госпожой Вольф оставили дом на улице Садки, 9.

8. Летние каникулы на сборном пункте

В Оломоуце нас собрали в пустой школе, мы сидели, прижавшись друг к другу вплотную, с непривычки это было тяжело.

Детям было поручено чистить картошку; у меня то и дело падал нож из рук, я думала только об одном: где Герман, увижу ли я его в Терезине.

Под утро нас погнали на вокзал. Тяжелая поклажа, эсэсовцы орут. В темных переполненных вагонах мы ехали в Терезин. Меня изводила тоска по Герману. В доске вагона я обнаружила щель, сквозь нее я смотрела на Прагу, на детей, плавающих у берега Влтавы, на женщин в купальниках… Я отважилась даже подойти к перемычке между вагонами и вдохнуть свежий воздух; жандарм заметил, но не прогнал.

В Богушовицах я пристроилась к господину Самету (про него ты помнишь) и плелась за ним до шлойски [(искаж. нем., «шлюз»), место обыска заключенных], которая была в здании бывшей пекарни.

9. Шлойска и Герман

Приход или отправка транспорта происходили в полной темноте. Запрещалось включать свет и подходить к окну. Я скинула с плеч тяжелый рюкзак, села на пол и разрыдалась: к счастью, этого никто не заметил. Принесли суп. Не испытывая ни малейшего стеснения, я встала на раздачу. Помню, один старик поднес вместо миски ночной горшок. Горшок был новый, только что купленный, но все же это был горшок. В шлойске мы привыкали к Терезину. Спали в помещении, набитом людьми, дышали кислой вонью. В смрадной уборной нельзя было запереться. Голод, «шперре», запрет на выход. К счастью, рядом была Рут.

Герман не появлялся. Забыв всякий стыд, я стояла, как постовой, у дверей и высматривала кого-нибудь из Оломоуца, кого-нибудь, кто бы нашел Германа и передал ему, что я здесь и жду его.

На второй или третий день Герман объявился.

«Мауси! Вчера, к сожалению, мне не удалось прийти, поскольку я помогал на кухне, там было полно работы. Без четверти девять я прибежал к воротам, но уже было поздно. Сегодня, если не приду до обеда, то в шесть приду точно. Буду, кажется, работать каменщиком, это лучше, чем тягать мешки с углем».

Вечером мне удалось удрать из шлойски, и мы с Германом пошли к его маме в Магдебургские казармы — об этом прочтешь в его письме.

«12.07.1942. Милая Мауси! Совершенно вылетело из головы поблагодарить тебя за звезду, которую ты мне передала. Что это для меня значит, ты, конечно же, понимаешь. Верну во вторник, в полседьмого. Надеюсь, нам повезет, и, как вчера, мы снова сможем выбраться к нам, но……. в том случае, если твоя мама не будет против».

Я гордо отказалась от картошки, которую мне предложила госпожа Т. (мать Германа). Не за едой пришла.

У выхода из Магдебургских казарм нам показалось, что рядом никого нет, мы сели на ступеньку и стали целоваться. Нас увидела семья Б. из Простеёва. Я чуть сквозь землю от стыда не провалилась.

10. Расселение

Всех распределили по казармам. Мужчин — в судетские, стариков — в отдельный блок, мы с мамой и Карми попали в Q 802; там жили матери с детьми. Взрослых распределили на работы; иногда вместо мамы я ходила раздавать матрацы. Прекрасным летним днем мы шли с Рут на дровяной склад под открытым небом. Он находился за Дрезденскими казармами. На солнце грелись мамы с детишками, эта картина всколыхнула растущее во мне чувство материнства. Я жила двойной жизнью. Днем я выводила большую группу детей на прогулку, играла с ними в разные игры, занималась спортом, а вечером там же мы встречались с Германом. Сидели на бревнах, оглушенные счастьем, — мы снова вместе. И родители поняли наконец, что не в их силах запретить мне свидания с Германом; вечером, во время «геттошпере», мне удавалось на два часа уходить из блока.

Скоро меня направили работать в огород. Герман болел и родители не пускали меня к нему, боялись, что я заражусь. Я страшно по нему тосковала.

«Температура постепенно падает, думаю, еще пару дней, и я уже смогу тебя увидеть. Сама по себе болезнь не столь уж тяжелая, когда мы увидимся, я скажу тебе что-то очень важное. Только тебе… Милая Мауси! Надеюсь, ты получила все мои письма и еще несколько скоро получишь. Сегодня врач сказал, что если улучшения не будет, то через несколько дней меня положат в больницу, днем мне немного легче, а ночью не могу спать. Вчера не спал с полвторого. Если хочешь и можешь — ведь завтра ты свободна, — добеги до моей мамы в Q 209 в четыре часа дня и приходите ко мне».

Как-то вечером я пошла с девочками гулять на «Корсо» (крепостные валы) и оттуда рванула к Герману в судетские казармы. В огромном помещении было около двухсот человек. Через пять минут я летела обратно, чтобы вместе с девочками вернуться в Q 802. Мама была довольна — наконец-то я обзавелась подругами.

В одном письме Герман написал, чтобы я пришла к нему с его мамой. В то время я работала на расфасовке овощей в огороде, и мне удалось кое-что припрятать для мамы Германа. Вместе с ней и моими дарами мы отправились навещать Германа в судетские казармы.

Уходили транспорты. Уехали дядя Эдмунд с семьей, Лици, Рут с родителями, дядя Йозеф и Густа (28.07.1942).

11. Спасительная скарлатина

На наше счастье, Карми заболела скарлатиной, из‐за этого нас не внесли в список. Но получила повестку тетя Германа, и его мама хотела, чтобы они отправились втроем. Не помню уж, как вышло, что мы с Германом и Давидом оказались вместе в большом дворе, или это был сад, у верхнелабских казарм. Я и помыслить не могла, что Герман уедет, я так рыдала, что он пошел к инженеру В., у которого работал; инженер пообещал, что будет держать его при себе, не внесет в списки. Сестра его матери уехала одна.

В свободное от работы время Герман в обмен на хлеб или сахар мастерил из отходов древесины полки. Как-то вечером его мама приготовила пудинг на воде, молока не было. И мы ели из одной миски одной ложкой — здорово! Мне было приятно приходить в гости к его маме в Q 209 и ощущать себя членом семьи. Перед ночным «шпере» Герман провожает меня до Q 802, мы прощаемся в уголке, и я с бьющимся сердцем бегу домой в надежде, что завтра снова его увижу.

12. День блаженства

Ранняя осень 1942 года. Красивый день, солнце сияет в голубом небе. Сегодня мы с Германом не работаем. С утра болтаемся в дрезденских казармах. В длинной очереди из пожилых людей, недавно прибывших из Германии, стоит очень старая женщина с повязкой «слепая». Она держит миску с несколькими кусочками заплесневелого хлеба. Скоро нальют «кофе» — черную, горькую, но горячую жидкость, — это будет ее завтрак.

Мы выходим через громадные казарменные ворота на главную улицу гетто. Я чувствую себя юной, здоровой и абсолютно счастливой. Мы держимся за руки и смеемся. Навстречу идет старый еврей из Германии. «Вы брат и сестра?» — спрашивает. Мы говорим: да… Нет, мы ничего не говорим, идем и хохочем. Потому что любим друг друга, мы счастливы, нам так весело…

Подходим к «Малому бастиону». Упавшие листья уже покрыли землю, но еще видны полоски зеленой травы. Многие парочки вышли на прогулку — вопреки всем напастям нам дарован чудесный день. Но блаженству приходит конец. Откуда ни возьмись эсэсовец в черном мундире и блестящих сапогах. «Аус, аус! Вон отсюда, вон!» — орет он на нас, и мы возвращаемся на переполненные улицы гетто.

Прошло так много лет, но я ничего не забыла. Иногда думаешь: зачем все это помнить? Например, у него была маленькая щербинка на лбу… Зачем это помнить? Лучше забыть. Но как забыть?!

13. Прощание

Октябрьские транспорты увозили из Терезина стариков. Герман был единственным сыном, поздним ребенком. Мать родила его в 40 лет, значит, в Терезине ей было 65, и она попала в списки. Транспорт Bx. Герман записался сопровождать маму. Ничего не поделаешь. В наш последний вечер Герман просил меня не плакать, пора было складывать вещи и идти в шлойску. Мама взяла консервы и пошла со мной попрощаться с Германом и его матерью Дорой. Мы с Германом поклялись, что будем ждать друг друга, и он мне дал адрес, по которому я найду его после войны. Я помню его наизусть: «Берлин, Вильмерсдорф, Арвейлерштрассе, 3».

«Наимилейшая Мауси! Пишу тебе прямо перед отходом в шлойску, т. к. сейчас около 12 ночи. К сожалению, это последние строки в Терезине, но я твердо верю, что мы еще встретимся. Этой мысли я и держусь, она внушает мне силу и отвагу перенести все это вместе с мамой. Тут были всякие несуразности, в работе или еще в чем-то, но и это приходилось преодолевать. Одно счастье — я постоянно видел тебя… P. S. Бабушке целую ручки. В десять часов мы принесли чемоданы в шлойску, и я должен…… идти в канцелярию, в Судеты. Теперь уже окончательно и бесповоротно иду в шлойску. Уведомляю… в полдевятого».

«Тем, кто не едет, немедленно покинуть шлойску!»

Возвращаюсь, убитая горем, забиваюсь в угол нашей Q 802 и вдруг вскакиваю, выбегаю вон, пробираюсь в первые ряды к заградительной веревке, и как раз в этот момент около меня, прямо перед моими глазами, проходит Герман. В пальто, с рюкзаком на спине, в руке — палка, на ней висит чемодан (его изобретение), я вижу его, но он меня не видит… Письмо, написанное им уже в вагоне, перед отправкой, передал мне потом Турек Шрейбер.

«Наимилейшая Мауси! В четверть второго мы благополучно добрались до вокзала, у нас хорошее место у окна. Потерялись три наших чемодана, мы уже в вагоне, все говорят, что получим потом. Места много. Уже шесть вечера, и все еще… работает. Каждому выдадут паштет, немного сахара, соль, 60 граммов маргарина и полкило хлеба. Воду тоже приносят. Когда мы шли из Устецкой… оставили там… и нам это принесли. Куда поедем — не знаю, думаю, в сторону Остравы. Это далеко, но мои мысли будут постоянно со всеми вами. Спасибо тебе и твоей маме за помощь, надеюсь, вы будете избавлены от подобного путешествия. Мы в третьем особом вагоне, Шомодиевы — в товарном. Пока неизвестно, когда тронемся в путь, может, этой ночью. До действительно скорого свидания. Г.»

Я думала, что было бы, если бы я бросилась за ним, пошла бы с ним вместе, вот так, в чем была… Что было бы? Не знаю…

14. Письмо в никуда

Я слегла с высокой температурой. В тот день, когда я смогла подняться, уходил транспорт By. Я написала Герману письмо, заклеила его аккуратно и пошла к Зденке Блейхферд в шлойску. Зденка согласилась передать письмо Герману. В 1975 году я прочла в книге «Город за колючей проволокой», что Вх ушел в Треблинку, а Ву — в Освенцим. Выходит, мое письмо попало в Освенцим.

Через три дня Германа не стало.

Кино

Вскоре ко мне обратился режиссер документального кино, который искал интересный сюжет. Ничтоже сумняшеся я дала ему эту повесть.

Режиссер загорелся. К моему удивлению, и Мауд согласилась. А как же Шимон?

— Он болен, ему не до этого.

— Ты готова ехать в Простеёв, в Терезин, в Треблинку, в Освенцим, в Берлин?

— А в Берлин зачем?

— По адресу, который оставил тебе Герман.

— Поеду. Шимон отпустит. Фильм мы ему покажем. Одобрит — значит, все в порядке.

* * *

Что бы ни происходило во время съемок — а происходило много чего, — Мауд была спокойна. Из-за монитора, не указанного в таможенной декларации, нас не пропустили из Чехословакии в Польшу, и мы до поздней ночи простояли на границе. Потеряв всякое терпение, я вышла из машины и направилась в отдел таможенного контроля, но тут на меня набросился пограничник с пистолетом. «Ты перешла нейтральную полосу», — объяснил мне продюсер, выбежавший из машины и заслонивший меня от дула.

Мауд дорожные заминки не волновали. «Освенцим от нас никуда не уйдет, — утешала она меня, поправляя чубчик перед зеркальцем, — доедем». Вот был бы кадр, думала я, но чех-оператор дремал. Он подчинялся режиссеру, а тот — заранее написанному сценарию, в котором случайностям не было места.

В результате нас отправили в пограничный город на чешской стороне, там мы должны были получить разрешение на вывоз монитора, на что ушло несколько часов. История, как нас не пускают в Освенцим, не была заснята, хотя она прекрасно смонтировалась бы с тем, как мы туда попали, довольные, что попали не ночью, а после полудня, самое лучшее для съемок время. Оператору даже удалось заснять момент, не запланированный режиссером, — в груде чемоданов Мауд заметила чемодан той самой Зденки Блейхферд, которой передала письмо для Германа, — и закричала в голос.

* * *

В Простеёве в доме Мауд теперь был банк — и это тянуло на вестерн. Под видом съемок документального фильма три гангстера — режиссер, оператор и продюсер — привозят тихую Мауси в дом, где она жила до Терезина. Расспрашивая старушку в бабушкиной косынке обо всех несчастьях, которые ей пришлось пережить, они аккуратненько подводят ее к вопросу о том, где замурованы фамильные ценности. Но наша старушка не дура, на самом деле это она использует съемочную группу для того, чтобы проникнуть в здание банка и извлечь из тайника мешок с золотом…

Вместо этого Мауд с белым домотканым полотенцем в руках стоит у окна, поджидая, когда вернется Герман. На часах 19:45.

Мауд отрабатывала роль. То, что она написала по-английски, режиссер попросил говорить по-чешски, сугубо для аутентичности, и постоянно спрашивал меня, то ли и все ли она сказала. То и все.

* * *

Мэр города Простеёва дал в нашу честь прием, в котором участвовало минимум десять важнейших чиновников, и все они перепились. «Госпожа Макарова, не желаете вертолет?» — спросил меня один из них. Я перевела вопрос режиссеру. «Если он не шутит, то да!»

Назавтра оператор с больной головой и режиссер со здоровой — он не пил и не ел, соблюдая кашрут, — снимали Простеёв с высоты птичьего полета. После того как Мауд проехалась по центральной улице на велосипеде — этот кадр вошел в фильм, и он действительно прекрасный, она там прямо как девчонка, — ей захотелось и на вертолете полетать, но режиссер отказал: «Мы должны вас беречь».

* * *

В Терезине был кошерный ресторан, где режиссер наконец мог пообедать и выпить вина, после чего потерял свою записную книжку со всеми адресами и телефонами, — как он найдет друзей, у которых собирался остаться в Берлине после съемок? Каким-то чудом я обнаружила пропажу под ковром из опавших кленовых листьев. Мауд это потрясло, и она попросила найти в ее гостиничном номере третью пару очков. Нашла. Все, что не относилось к съемкам, забавляло.

В Берлине нам предстояло найти дом, в котором Герман назначил Мауд свидание после войны. То есть на карте дом уже был найден, осталось до него доехать. У подъезда было много кнопок и имен. Мауд долго изучала их, потом ткнула в какую-то кнопку, и раздался голос.

Реакцию Мауд трудно было предсказать заранее, и режиссер волновался. Он рассчитывал дать эту сцену в финале.

Выдержав паузу, Мауд пожала плечами и пошла к машине.

Неоднозначно.

Переснять?

Мауд отказалась, впервые.

И мы поехали обратно, уже без режиссера, в Прагу.

Всю дорогу до чешской границы Мауд блаженно спала на заднем сиденье. Я попросила оператора снять ее, он согласился.

Это и стало последним кадром фильма.

Пуленепробиваемые стекла

Шимон сдавал, режиссер спешил с монтажом. Наконец исхудавшего Шимона доставили в студию. Мауд сидела рядом с ним и 45 минут держала его за руку. Она впервые видела себя в кино.

Шимон недвижно смотрел на экран. Когда фильм закончился, он слово в слово повторил вопрос, который Мауд сама себе задала в фильме: «Что было бы, если бы я бросилась за ним, пошла бы с ним вместе, вот так, в чем была?» — и ответил: «Тебя бы не было. Я бы встретил другую женщину. Возможно, другая женщина не стала бы ничего от меня скрывать. И у нас с ней не родилась бы дочка, которая наложила на себя руки. А фильм нормальный, думаю, он тронет зрительские сердца».

* * *

После смерти Шимона Мауд раздавала вещи. Сереже достались свитера. Один из них, серый, хранится на Сережиной полке. И выкинуть не могу, и отдать некому. Что-то вроде истории со шляпой из чемодана.

К Мауд зачастили иностранные гости — фильм сделал свое дело. В Германии о ней вышла книга. И все-таки что-то не произошло, что-то важное не случилось.

Что же?

Она не написала свою книгу. В ней должны быть не только те, кого мы сдали в Зал памяти, но и Шимон, и Герман, и Яэль, и многие другие, о ком она обязана рассказать.

В течение года я получала от Мауд разные истории с непременным моралите в финале. Еврейская община Простеёва пообещала издать книгу, так что Мауд писала по-чешски.

В то время, когда она сочла, что все готово, я работала в Лос-Анджелесе над новой обширной экспозицией Фридл. «Отправь в Простеёв как есть, пусть перепечатают и соберут хотя бы по темам, а я вернусь, и мы все сделаем», — предложила я ей. Через полгода я села за ее компьютер с чешской клавиатурой, и мы довели дело до ума. Единственная моя придирка относилась к названию: «Что не сгорает в огне». Так называлась и английская версия фильма о Мауд. Куда лучше была ивритская: «Встретимся». Но Мауд огненный пафос не коробил, и я сдалась.

«Лена, без твоего таланта, без твоего желания помочь эта книга никогда бы не увидела свет. С любовью и благодарностью. Мауд», — написала она ровненьким почерком по-чешски.

— Приписать на английском и иврите? Или подождем, когда переведут?

— Подождем.

Это желание Мауд тоже исполнилось.

* * *

Осенью 1999 года венский реставратор раскрыл пакетики, разложил их содержимое на специальной японской бумаге, укрепил лепестки и стебельки, зафиксировал бумагу, в которой хранились цветы.

Помещенные между пуленепробиваемыми стеклами, они долго путешествовали по свету вместе с выставкой Фридл. На бирке значилось: «Цветы, подаренные Мауд Штекльмахер (1928 г. р.) Германом Тандлером (1917–1942) в 1941–42 гг. в городе Простеёве».

Девяностолетие

В марте 2018 года Мауд стукнуло 90. Для своих лет выглядит она прекрасно, правда, одна из дому не выходит, только с филиппинкой, которую, вопреки желанию, приставили к Мауд ее разумные дети. Но тут она сама виновата. Не была такой хорошей матерью, как ее мама, и, уж конечно, никогда не была такой хорошей бабушкой, как ее бабушка. Внуков она любит, в правнуках души не чает, но что она им может дать, если они даже суп в телефоне варят. Лук класть? Щелк-щелк, лук там.

— Умру, и все окажется на помойке, — сказала Мауд, отпирая шкаф, куда перекочевали вещи из сейфа. — Думала про Яд Вашем, но, скажу тебе по правде, хоть мне и очень стыдно, нет у меня доверия к Израилю. Здесь может произойти что угодно.

— Третья мировая война?

— Не знаю. Америка кажется надежней.

Сдадим в Америку, лишь бы Мауд была спокойна.

Я послала перечень предметов с фотографиями в архив вашингтонского музея Катастрофы. Вскоре Мауд позвонили, к ней прибудет их сотрудник, все посмотрит, и они договорятся о цене. Но как такое продавать?

— Посчитай, сколько ты заплатила за сейф, — сказала я Мауд.

— Нет, я платила за ложь. Но это не телефонный разговор.

Елена и Мауд, 2018. Фото О. Лебенсон.

* * *

Над площадью Рабина все еще парили воздушные шары. Израиль отмечал победу на Евровидении.

Ночной шум не давал спать, Мауд ощущала себя разбитой, да и выглядела неважно.

Мы устроились за маленьким столиком на кухне, как это бывало при Шимоне. Зеленая пачка сигарет «Ноблес» лежала в той же пепельнице.

— Это камуфляж, — засмеялась Мауд, когда я попросила у нее разрешения выкурить сигарету Шимона. — Пачка пустая, открой и убедись, что я говорю правду.

— Ты всегда говоришь правду.

Елена и Мауд, 2018. Фото О. Лебенсон.

— Нет. Я лгала Шимону про Германа, лгала тебе. Объятиями и страстными поцелуями такое не кончается… — Мауд бросило в краску. — Лучше бы я сказала это по телефону…

— Сколько тебе было, когда ты дала Шимону клятву?

— Какую клятву?

— Все забыть.

— Двадцать три. К тому времени я была зрелой женщиной, во всех отношениях. Могла бы оставаться честной и перед памятью, и перед Шимоном. Я поняла это, когда мы сидели в монтажной, — Мауд вертела в руках пачку «Ноблеса». Глаза, упрятанные в глубокие морщины, смотрели прямо на меня. — Если бы я тогда бросилась за Германом, мы бы погибли вместе, Шимон встретил бы другую женщину, и та родила бы ему лучезарную дочь. Одни уступительные… Хорошо, хоть между нами не останется лжи, — вздохнула Мауд и выкинула пустую пачку в мусорное ведро.

Зовите меня Эрих

10 мая 1988 года. Прага — Румбурк

Автобус петлял вокруг зеленеющих лесов и ярко-желтых полей, взбирался в горы, скатывался в низины, трясся по булыжной мостовой очередного городка с обязательной площадью и костелом, вытряхивался на очередное шоссе и прибавлял газу. Ранняя весна рисовала в окне головокружительные картины, в дневнике от них осталась однострочная запись: «10.05.1988. Прага — Румбурк. Главный хирург Терезина. Расшифровать магнитофонную запись».

Подъезжаем. Сонные пассажиры зашевелились, на конечной остановке ждали встречающие. Меня не ждал никто. Договорились, что прибуду сама. Однако пожилой кряжистый мужчина с чуть приподнятыми плечами и руками, развернутыми внутрь, судя по стойке, мог оказаться хирургом.

— Да, это я, зовите меня Эрих.

Франц Питер Кин. Портрет Эриха Шпрингера, Терезин, 1943. Фото Е. Макаровой.

Глаза восьмидесятилетнего хирурга смотрели на меня в упор. Молодые, под цвет весеннего неба, без признака старческой водянистости. Он взял меня под руку, и мы пошли. Идти было недалеко. По дороге он пытался понять, что меня к нему привело. По-чешски я понимала хорошо, но говорила через пень-колоду, так что на вопросы отвечала односложно. Доктор Шпрингер картавил, как мой дедушка, родной язык которого был идиш. Может, он знает идиш? Но это вряд ли бы помогло.

— Вы говорите по-немецки?

Мы думали в унисон, но я не знала, как будет унисон по-чешски, сказала «нэ». Чтобы как-то поддерживать беседу, я выпалила имя Фридл Дикер-Брандейс, которая была художницей и занималась рисованием с детьми в гетто… Об этом я уже умела говорить довольно складно.

Дом Эриха Шпрингера, Румбурк, 1988. Фото Е. Макаровой.

Из художников я близко знал Кина, Фритту[5], Спира[6], они приходили ко мне в операционную рисовать, а вот про вашу слышу впервые.

Жил хирург в большом доме, похожем и на музей, и на антиквариат. Картины в золоченых рамах, старинные люстры, светильники с хрустальными подвесками, в массивном буфете за стеклом хранились подарки, полученные от больных, которых он удачно прооперировал: кубки, медальоны, лошадка из клетчатой материи с синей холкой…

— Можете все трогать руками, — сказал доктор Шпрингер, — я сейчас вернусь.

Я достала из-под стекла тряпочного Пьеро с грустными глазами и колпачком на макушке и усадила его на клетчатую лошадку. Через двадцать лет я стала разыскивать лошадку, хотела показать ее на выставке Кина, но так и не нашла. Лошадка сохранилась на видеокассете, там же и доктор Шпрингер с его женой Элишкой, которая вскоре появится. Пока что явился доктор Шпрингер («Зовите меня Эрих!») в клетчатых брюках и белой футболке.

— Привычка хирурга, — объяснил он, — сменить уличную одежду. Не волнуйтесь, я не собираюсь вас оперировать. Я уже пять лет не брал скальпель в руки. Но врачом все еще работаю. Сегодня взял отпуск. Из-за вас.

Из-за какой-то неизвестно чего ищущей русской отпроситься с работы? Странно. А разве я поступила бы иначе? Любопытство сближает.

Эрих поставил на журнальный столик поднос с фляжкой бехеровки и бутылкой минеральной воды, достал из серванта три бокала и три рюмки.

— Здесь будет восседать Элишка, — указал он на высокое красное кресло с деревянными рожками, похожее на царский трон, — здесь вы, — это было что-то мягкое, проседающее даже под моим вовсе не грузным телом, — а я буду у ваших ног, в кресле-качалке. — Нежные, не правда ли? — указал Эрих на лошадку и Пьеро, прижатых к моей груди. — Вы случайно не скульптор по профессии?

— Скорее по образованию. Я уже давно ничего не лепила. А как вы угадали?

Вот интересно, стоит успокоиться, и чешский язык перестает быть препятствием.

— Но вы-то вычислили меня по осанке, — Эрих сощурился, лицо расплылось в улыбке.

У старого Шпрингера было молодое лицо, чем-то напоминающее лицо моего первого возлюбленного. Я утопала в блаженстве, глядя, как смежаются его веки, подпрыгивают вверх щеки, раскрывается рот, разъезжаются губы, — я даже пыталась вылепить его улыбку, но глина меня не слушалась. Кстати, возлюбленный, улыбку которого я так и не смогла слепить, стал хирургом, но в ту пору мы уже не были вместе.

— Хирурги и скульпторы похожи между собой, не так ли?

Пьеро упал с лошадки.

Доктор Шпрингер поднял его с пола, чмокнул в колпак и отнес вместе с лошадкой в буфет.

— Скульпторы и хирурги обладают гипертрофированной чувственностью, им необходимо все щупать, трогать, мять. Кстати, у меня есть пластилин, хотите?

Сокрушающая улыбка. В сощуре и уголках губ — хитреца.

— Поскольку вы собираетесь меня записывать, — постучал он указательным пальцем по черному корпусу магнитофона, — вам придется сидеть смирно. А вы не умеете! Игрушки я у вас отнял, их мять нельзя. Остается пластилин.

Доктор Шпрингер принес коробку.

— Производство ГДР, 12 цветов, нетронутый.

— Откуда это у вас?

— Неважно, — отрезал он.

Поаккуратней с вопросами, — сказала я себе.

— Так о чем же вы собираетесь меня расспрашивать?

— Например, куда вставить штепсель.

— Вот это уже по существу. Вам понадобится удлинитель. И скальпель. Если я не отдал последний соседу-скульптору. Он пользуется моими инструментами при лепке маленьких моделей. В России это не принято?

— В Суриковском институте у нас были стеки, а вот у Эрнста Неизвестного действительно скальпели. Я лепила из воска рельефы по его рисункам.

— Вы работали у знаменитого скульптора?!

— Это было давно. Он в 74‐м эмигрировал.

— А зачем вам Терезин?

Я объяснила. Про свою работу с детьми, про каталог, который привез мне из Праги муж с репродукциями детских рисунков из Терезина, про то, как они меня поразили…

— Детей я оперировал, может, среди них были ученики Фридл?

Эрих положил на стол скальпель, подключил магнитофон к сети. Ни одного лишнего движения. Я смотрела на его роденовские руки, и так захотелось их вылепить. Но точно не из пластилина.

— Может, я и Фридл оперировал? Нет, не помню. В отделении, которым я заведовал, было произведено 5000 операций, она могла попасть к любому хирургу. Мы оперировали все: аппендицит, грыжи, переломы. Не было выхода. Но вот больной выздоравливал, и… его отправляли в Освенцим. Если человек не мог двигаться, его вычеркивали из списка. И включали в следующий. Это было ужасно! Биться за жизнь ради того, чтобы какой-то подонок прервал ее. И с такой зверской легкостью!

Эрих раскачивался в кресле. Я разминала пластилин.

— Скорее всего, я с ней не пересекался. Ее мог бы знать Вилли Гроаг…

— Да, мне о нем рассказывала ученица Фридл. Он живет в Израиле.

Немецкий пластилин оказался твердоват, зато не таял в руках, держал форму. Черты лица доктора проступали под пальцами.

— Вы были в Израиле?

— Пока еще нет. Но собираюсь.

— Если найдете Вилли, передайте ему привет от доктора, которого он просил сделать его жене кесарево. Увидев меня в маске и со скальпелем в руках, бедняжка так испугалась, что родила сама.

Доктор Шпрингер рассмеялся в тот момент, когда я пыталась вылепить его рот. Скальпель в моих руках дрогнул, и прорезь рта вышла глубже, чем нужно. Но возник характер. Это место пока лучше не трогать.

— Я был первым хирургом в гетто. Начнем с того, что когда-то я был молодым. Когда мне исполнилось двадцать семь, я начал работать в частной немецкой клинике в Праге. Там я хорошо себя зарекомендовал и стал более или менее зрелым хирургом. Через пять лет мне стукнуло 33. Христа в этом возрасте распяли, а меня транспортом АК-2 послали в Терезин. Еврейская судьба. В Палестинах тепло, а тут декабрьская стужа, промерзшие пустые казармы. И в этом совершенно не пригодном для жизни месте мне предстояло создать больницу. С нуля. Помню нашего первого больного с гангреной. Мы, естественно, хотели отправить его в город. Как ампутировать ногу, когда нет ни инструментов, ни операционной? До нас все еще не доходило, что отсюда нет выхода. Нам сказали: нет, все делать на месте. Самим. Мы достали в слесарной мастерской пилу. Прокипятили простыни. Оперировали в ванной, это было единственное место, где можно было согреть воду. Без анестезии. Чем-то мы все же пытались облегчить боль… Зачем вам все это? — вскрикнул он.

Голова доктора Шпрингера упала ему под ноги.

— Вылитый, — сказал он с усмешкой и аккуратно вложил свою голову мне в ладонь. — Все-таки не понимаю, зачем скульптору вся эта история? Вы специализируетесь на кладбищенских памятниках?

Доктор Шпрингер ждал ответа. Я мяла пластилин в поисках чешских слов.

— Мы остановились на анестезии. На том, что вы каким-то образом все-таки пытались облегчить боль.

— Ага… — раскачиваясь в кресле-качалке, доктор Шпрингер смотрел в потолок и щурился. Словно бы там был записан текст и он пытался его прочесть. — Тогда продолжу. У врачей, прибывающих в Терезин, были какие-то инструменты. Постепенно у нас образовался перевязочный материал. И какие-то средства дезинфекции. В декабре 41‐го мы перебрались в больницу в Инженерных казармах. Если вы были в Терезине, то представляете, о каком здании идет речь.

Я кивнула. Немолодое, но и не рыхлое тело доктора утопало в кресле-качалке, придется лепить все вместе.

— Потом мы снова переехали, но уже в бывший военный госпиталь, там были операционные. Это значительно облегчало дело. С каждого приходящего транспорта мы собирали перевязочный материал и лекарства.

— Отбирали у людей? Но ведь они везли это для себя…

— Если бы я сейчас отобрал у вас скальпель, которым вы так очаровательно орудуете, это было бы необъяснимым поступком. Мне он не нужен, зачем отбирать? А там бы его конфисковали на шмоне. Чтобы служил общему делу. Кто возьмет с собой в лагерь скальпель? Догадаться несложно. Но дадут ли ему им воспользоваться? Чтобы устроиться по нашей специальности, нужна была протекция. Как известно, каждый четвертый еврей — врач. Некоторые прибывали с высочайшими рекомендациями. Один знаменитый доктор заплатил миллионы, чтобы остаться в Терезине, но его отослали «блицтранспортом», кажется, в Собибор. В нашем отделении были врачи из Бреслау, Брно, Берлина… Некоторые оставались надолго, других отправляли следующим транспортом. Многие были старше и куда опытней меня. Но такого режима не выдерживали. Был у нас, скажем, профессор Левит, известная фигура, военный врач из Праги. Все рвались к нему. Но он ничего не мог делать. Не мог работать в таких условиях. А я мог. И получил бесценный опыт. Непомерной ценой.

Лучше все-таки без кресла, оно слишком массивное и забивает саму фигуру.

— Зачем вы ломаете?!

— Вас я не трогаю.

— И правильно делаете. Я-то дров наломал… Лагерная этика, если применимо это определение к антигуманной структуре, вещь непростая. Я совершил энное число проступков, идущих вразрез с моралью. Иначе не сидел бы тут перед вами в вальяжной позе, а отправился бы в тартарары вместе с авторами тех вещей, в буфете, включая Пьеро с лошадкой. Продолжать морочить вам голову?

— Да.

— Большой подмогой явились стерилизаторы и прочие инструменты, которые доставили в Терезин из опустошенных еврейских больниц в Германии. Врачи работали зверски, по двадцать часов в сутки. Результаты были разными — хорошими и не очень. В переполненном гетто начались инфекции. Они давали осложнения. В 1942 году смертность достигла ста сорока человек в день. Их не убивали, они умирали сами. Было холодно, умирали быстро.

Долгое время мы оперировали при свечах. До сего дня не могу себе представить, как мы могли сделать столько сложных операций за день. Плюс аборты. Рожать запрещалось, а противозачаточных средств не было. Моей Элишке не повезло, и она осталась бесплодной. А мы так мечтали о детях… А вот жене Гонды Редлиха разрешили родить, а потом отправили в газ с шестимесячным малышом.

— А где Элишка?

— Появится. Как только я доскажу свою сагу. Мы оперировали и после мая сорок пятого года. С армией пришло много раненых русских, их мы тоже оперировали, пока Красная армия строила свой лазарет. Помню одного подполковника с раздробленной рукой, он подорвался на ручной гранате. Наша медсестра дала ему свою кровь и заразилась тифом. К счастью, выжила.

Утка

Послышались шаги откуда-то сверху — я не заметила, что в комнате была лестница на второй этаж. По ступенькам медленно и плавно сходила пожилая женщина в брючках и оранжевом свитере, вокруг головы вился редкий пушок, на некогда точеных пальцах, подпорченных артритом, сверкали тяжелые перстни.

— Элишка, это Лена, гостья из Москвы, — представил меня доктор Шпрингер. — Помочь накрыть на стол?

— Обед запаздывает на двадцать минут, — сказала она и взглянула на лепку.

Царственная улыбка озарила лицо с тонкими чертами.

— Эрих, вылитый, особенно поза! — всплеснула руками Элишка. — Ты видел?

— Нет, пока что я служу моделью и кормлю скульпторшу кошмарами.

— Но к чему ей твои кошмары?

— Она за этим приехала, а я угождаю дамам, — доктор Шпрингер смежил веки и принял исходную позу. — Собственно, мы дошли до сорок пятого года, так что хронологически я перед вами отчитался.

— Я еще не долепила.

— Тогда задавайте вопросы.

— Проверю утку, — сказала Элишка и плавно удалилась.

— Она об этом слышать не может, признаться, я тоже, — тяжело вздохнул доктор Шпрингер, — но говорить могу. Спрашивайте.

— Кто вам подарил Пьеро и лошадку?

— Пьеро — супруга Кина. Он изменял ей с юной красавицей, а она шила игрушки по его рисункам. Лошадку сшила жена Фритты. Потом была эта история с делом художников, Фритту, его жену и их маленького сына отправили в Малую крепость, жена умерла, Фритта погиб в Освенциме, а мальчик выжил. Из любовного треугольника Кина осталась в живых его любовница. Кин отмолил ее у Мурмельштейна[7]. Был выбор — или он и вся его семья, включая родителей с двух сторон, или она. Античная трагедия.

— Зачем они дарили вам игрушки?

— В благодарность за помощь. Сам я рядовые операции не производил, но мог хранить тайну и вверять пациенток в надежные руки. Понимаете, мы были молоды, нам так хотелось жить… Мы ничего не знали про газовые камеры и при этом страшно боялись транспортов. Человеку свойственно бояться неизвестности. Но если бы мы знали наперед, что нас ждет, никто вообще бы не выжил…

— Почему?

— Безнадежность убивает.

— Но, может быть, зная, люди бы восстали?

— Шутить изволите? — доктор Шпрингер приподнялся на локтях.

— Но были же восстания в Варшаве, в Треблинке, в Собиборе, в рижском гетто… Чем отличается Терезин?

— Действительно, чем? Как-то я никогда на эту тему не задумывался. Ну вот вам пример. Весной сорок четвертого, когда Терезин готовили к визиту представителей Красного Креста, туда просочился один еврей, который удрал из Освенцима…

— Как его звали?

— Славек Ледерер, бывший офицер чехословацкой армии. Зимой сорок третьего его в наказание за курение отправили из Терезина в Освенцим, а весной сорок четвертого он совершил оттуда побег в эсэсовском мундире, добрался до Праги, а потом к нам, уже в цивильной одежде.

— А как можно проникнуть в Терезин?

— Подкупить жандарма. Дело это рисковое. Но для человека, сумевшего сбежать из Освенцима… Первым, кому он рассказал о газовых камерах, был раби Лео Бек[8]. Тот счел Славека сумасшедшим, но, как член совета старейшин, привел его в кабинет к высшему начальству. Был вынесен вердикт: во избежание паники эта информация должна храниться в строгой тайне.

— Вы знали Славека лично?

— Да. Мы встречались и после войны. Славек пытался достучаться до прессы, но после советских танков это стало невозможно. Он умер в семьдесят втором, так и не дождавшись публикации. Как лицо, приближенное к терезинской верхушке, весной сорок четвертого я уже узнал, что делается.

— Но сначала вы сказали, что никто не знал…

— Попробую объяснить. Гонда Редлих тоже знал. Но когда разрешили взять в вагон детскую коляску, он сказал: «Вот видите, все вранье, мы скоро встретимся». В человеческом мозгу стоит предохранитель. Его вырубает смерть. Пока предохранитель работает, человек при всем его опыте и богатом воображении не может представить себе свою собственную смерть. Даже я, хирург, видевший не один труп, своей смерти не могу представить.

Доктор Шпрингер положил ногу на ногу в тот момент, когда я лепила его ступни в тапках. Но не просить же его вернуться в прежнюю позу…

— Со мной что-то не так?

Я повернула скульптуру к нему лицом.

— Все понял, — улыбнулся доктор и составил ноги. — Буду соответствовать себе, пластилиновому. Каким слепите, таким и буду.

— Еще чуть-чуть…

— То есть заткнуться, как только я буду готов?

— Доктор Шпрингер, не крутитесь, пожалуйста…

— Зовите меня Эрих! — пригрозил он пальцем и принял серьезный вид.

— Как хирург я пользовался репутацией у немцев. Оперировал их в экстренных случаях. И всегда успешно. Евреям везло меньше. Нет, я не халтурил. Но там был конвейер. Меня бы не тронули, если бы еврейский пациент умер на столе, но промахнуться, оперируя нациста, — это гибель не только моя, но и Элишки. С одним эсэсовцем высокого ранга все было на грани. Послеоперационный период вызвал осложнения, в которых я был неповинен, но поди докажи. Отправить меня они тоже не решались, я был тем, кто копался в кишках этого подонка, кстати, он выжил, но ненадолго. После войны его повесили.

— Готово!

— А у меня — нет! Мы — в аритмии. Делайте со мной что хотите, я должен досказать историю. Решили они пощекотать мне нервы — отправить на тот свет мать Элишки. Я просил Мурмельштейна вычеркнуть тещу из транспорта. «Не выйдет», — отрезал он. А его секретарь услышал и говорит мне на ухо: «Ты сглупил, не так надо обращаться. Спроси, что нужно сделать, чтобы сохранить тещу?» Я спросил. Мурмельштейн ответил: «Видишь комендатуру напротив? Карауль Рама». Комендант меня знал. Я сделал успешную операцию его личному повару. Рам вышел, заметил меня и спросил: «Шпрингер, чего хочешь?» Я сказал: «Теща в транспорте». Это было делом рискованным. Один архитектор, которому Рам задал тот же вопрос, получил ответ: «Вот и езжайте вместе». Мне Рам ответил иначе: «В девять утра приходи с Мурмельштейном в комендатуру». Пришли, и он спросил меня: «Знаешь последние новости?» Я ответил: «Не знаю. Меня волнует теща». О чем-то они посовещались, и теща осталась жива. С тем же успехом я мог разделить судьбу архитектора. От них можно было ждать чего угодно. Был у нас один пациент. Шел уставший с работы, и тут его останавливает немец и велит сложить какие-то доски. Тот не послушался — на эсэсовце не было мундира. Немец в него выстрелил. Парня привезли в операционную. «Сделай, чтобы он сдох», — велел эсэсовец. «Я врач, — мое дело лечить, — ответил я. — Вылечу, а там дело ваше». Но парень умер, он был ранен в легкое, после операции началась пневмония… Или другая история. Тот же самый Рам, который принимал на рампе новый транспорт, увидел меня и говорит: «Я приду к тебе в больницу. Хочу проверить, как вы работаете. Я поеду на велосипеде, но ты должен быть на месте раньше меня». Он едет на велосипеде — метров семьсот до больницы, — а я бегу. И прибежал первым.

— Утка готова, — послышался голос Элишки.

Доктор Шпрингер выбрался из кресла-качалки и взглянул на лепку.

— Вы мне польстили. Можете подарить?

— Конечно.

— Куда бы ее поставить?

Я предложила спрятать фигурку в морозильник. Чтоб подстыла.

— Но там же меня никто не увидит, — нахмурился доктор Шпрингер, но, подумав, рассмеялся. — Будем показывать гостям кукольный спектакль. В одно действие. Дверца открывается, а там, на месте продуктов, восседает замороженный хирург на пенсии.

* * *

Эрих резал утку какими-то особыми ножницами, тоже, видимо, хирургическими. За обедом Элишка рассказывала, что ее близкая родственница была в дружбе с Эйнштейном, что где-то в пятидесятых годах они гостили в Принстоне и встречались с ним, что Эйнштейн в преклонном возрасте прекрасно играл на скрипке. Ко всему прочему девочкой она видела Франца Кафку, но сильного впечатления он на нее не произвел, возможно, он не любил детей, а дети это всегда чувствуют. Рассказывала о каком-то Бергмане, который был женат на Эльзе, дочери Берты Фанты, тоже их родственницы, — он-то и дружил с Кафкой. В двадцатом году Бергман, как сионист, уехал в Палестину, и там они вместе с Мартином Бубером основали движение за мирное сосуществование евреев и арабов. В общем, если бы чешские евреи прислушивались к Бергману, они могли бы уцелеть. Но ведь были и такие, которые не без благословения Масарика уехали в Палестину, но, не вынеся зноя и тяжелых условий тамошнего существования, вернулись на погибель в Чехословакию. Элишка с Эрихом никогда не бывали в Израиле, но там у них есть близкие родственники, и можно было бы, конечно, поглядеть на Святую землю, но с ее здоровьем никак. Эрих дорогу бы одолел, но кто его пустит?

Все имена, кроме Кафки, были мне чужими. История, в которую я угодила из‐за Фридл, казалась непролазной. Казалась? Нет, такою она и была на самом деле. Полный хаос. Разрозненные факты, лес имен…

— О чем задумалась наша гостья?

Доктор Шпрингер положил мне руку на плечо и глянул в глаза. Улыбающееся лицо было совсем близко к моему, и меня накрыла волна отчаяния. Как это объяснить, на каком языке?

Мы пересели за журнальный столик, где нас давно уже ждали бехеровка с водой и бокалы с рюмками.

— Элишка, а ты не слышала такое имя — Фридл Дикер-Брандейс?

— Что-то знакомое. По-моему, у нас есть каталог с детскими рисунками. Лена может посмотреть на полке, где все про Терезин. А я пока принесу мороженое.

Мы с доктором Шпрингером стояли у полки, где «все про Терезин». Я сразу увидела тот тоненький каталог, который Сережа привез мне из Праги, только мой был по-русски, а этот — по-чешски.

— Возьмите себе на память! И это вам, — сказал доктор Шпрингер, доставая с полки брошюру в твердом переплете. «D-r E. Springer. Zdravotnictví v Terezínském ghettě». «Здравоохранение в Терезинском гетто». — Самиздат. Подписывать или не светиться, — усмехнулся он и подарил меня той самой улыбкой, которую мне не удалось вылепить из глины, а из пластилина — вышло.

Доктор Шпрингер недолго размышлял над автографом.

— Держите, но только осторожно, чернила свежие!

«Милой Елене от автора. Во время дружеской беседы мы вспоминали прошлое, которое никак нельзя назвать приятным. Зато какой же приятной была наша встреча!»

Подбить баланс

Вечером доктор Шпрингер повез меня на какую-то другую остановку. С той, на которую я приехала, автобусы в Прагу уже не ходили. Он ловко вел машину вдоль вьющейся дороги, через горы и долины. Навстречу заходящему солнцу.

— У вас есть дети? — спросил меня доктор Шпрингер.

— Да, мальчик и девочка.

— Вы покупаете им пластилин?

— Да.

— Вот и я своей дочке, когда она была маленькой, покупал пластилин.

Я опешила. Когда с тобой говорят на чужом языке, иногда не понимаешь, что именно не понимаешь.

— Но она уже давно не лепит. Скоро ей исполнится восемнадцать. Я завел ее с чешской медсестрой, которая младше меня на целых двадцать два года. Я никогда никого не любил так, как эту девочку. А она холодна ко мне. Осуждает. За то, что я не ушел от Элишки к ее маме. Дело даже не только в том, что она незаконнорожденная, а в том, что вынуждена скрывать имя отца. В Румбурке меня все знают.

— А что Элишка?

— Она не знает. Она бы этого не перенесла. Пришлось мне устроить их в ГДР, это рядом, по ту сторону границы, дочка заканчивает престижную школу, а ее мать работает в госпитале… Все-таки жизнь — штука непонятная, наверное, после смерти ее можно было бы как-то осмыслить, подбить баланс…

Машина въехала в какой-то город, проехала по булыжной мостовой и остановилась.

— Автобус подан, — улыбнулся мне доктор Шпрингер, — бегите!

Я влетела в автобус, и он тотчас тронулся с места.

Брошюра

В автобусе было темно, но можно было включить лампочку в изголовье. На ту пору редкостный сервис. Чтение подслеповатого самиздата — мне достался в подарок плохо пропечатанный экземпляр — заняло всю дорогу до Праги.

«В каждом большом казарменном блоке на несколько тысяч заключенных был главврач, ему подчинялся весь медперсонал. В свою очередь все, вкупе с санитарной командой по уборке трупов и работниками центральной аптеки, подчинялись начальнику отдела здравоохранения.

Организация больницы была задачей нелегкой: ни коек, ни мебели, ни столов для осмотра и операций. В багаже новоприбывших были медицинские принадлежности и лекарства — болеутоляющие порошки, таблетки против сердечных, кожных и других заболеваний. Они стали нашим основным резервом…»

Про это Эрих рассказывал.

«…В апреле 1942 года мы открыли хирургическое отделение и отделение внутренних болезней. Затем были открыты и другие отделения. Более тысячи коек стояли вплотную друг к другу… Плотность населения в гетто в то время была примерно раз в 50 выше, чем в довоенном Берлине. …При высоком проценте стариков число больных неумолимо росло, в то время как число здоровых сокращалось…

Мы сражались со смертью до последнего. Вдобавок к центральной больнице открыли вспомогательные клиники, детскую больницу, изолятор для неизлечимых больных и дом престарелых. Мест катастрофически не хватало…

… Двести сорок душевнобольных евреев, выдворенных из психбольниц, были присланы в гетто и полностью изолированы. Ухаживать за ними было непросто — многие не понимали, где они и что с ними происходит; бывали ужасные сцены и вспышки насилия. Приказом лагерной комендатуры их скопом отправили в Польшу.

…То же самое случилось с тысячью слепых…

Осенью 1943 года пришел приказ погрузить в три эшелона всех, кто прежде имел освобождение по болезни. Лишь в исключительных случаях кого-то удавалось спасти. Помню пациента, которого я накануне прооперировал по поводу язвы желудка; кроме того, у него еще был туберкулез. Мы сказали начальству, что он не переживет переезда, его оставили, и он благополучно дожил в Терезине до конца войны.

…В невыносимых условиях больным делали переливание крови, донорами часто становились врачи и медсестры, хотя сами были истощены до предела.

Не следует забывать, что в самом Терезине умерло 34 261 человек. В периоды страшных эпидемий с оперативной скоростью организовывались изоляторы…

Когда количество туберкулезных больных стало катастрофически расти, мы устроили специальные палаты на свежем воздухе. Но перед приездом комиссии Красного Креста все туберкулезные больные вместе с лечащими врачами были депортированы в Освенцим. Такая у нас была работа. Бороться за жизнь, не щадя сил, чтобы потом ее отобрали с дьявольской легкостью…»

То, что рассказывал доктор Шпрингер, по сути не отличалось от того, что он писал в 1950 году.

Съемка

Вскоре я вернулась в Румбурк с оператором по фамилии Фишер. Он согласился возить меня на машине «по старичкам», но с одним условием — не рассиживаться, работать компактно, оплата почасовая плюс бензин.

Элишка была больна и вышла к нам лишь на десять минут, но в кадре осталась.

Эрих («Зовите меня Эрих!») рассказал на камеру обо всех подарках от благодарных пациентов, включая керамические вазы и деревянные футбольные кубки, мы сняли рисунки Фляйшмана[9], Кина и Спира — в первый раз я их не заметила, — сняли лошадку и Пьеро, поговорили о медицине в Терезине — понятно, звучали все те же истории — и откланялись.

— И это все? — опешил доктор Шпрингер.

— На сегодня, — сказала я. — Оператор спешит.

— Тогда примите подарок, — сказал доктор Шпрингер и вложил мне в руки тряпичного Пьеро.

— Эрих, я не могу это взять.

— Делайте что хотите, но он ваш.

Тряпичная кукла

Пьеро поселился в Химках в прозрачной коробке из-под каких-то заграничных конфет. Уходя из дома, я оборачивала его в домотканую кукольную рубашечку, и он путешествовал на моей спине во внутреннем кармане рюкзака. Мы слетали с ним в Америку, где я показывала его всем, с кем встречалась. Естественно, разговор заходил и о докторе Шпрингере. Не все, кто пережил Терезин, вспоминали его добрым словом. Говорили, что он был груб, подчас жесток, брал взятки, пресмыкался перед начальством, оперировал нацистов. Что тут скажешь? Пьеро отомстил мне за молчание и исчез в нью-йоркском аэропорту при досмотре рюкзака. Был — и сплыл. Пропал навсегда. Как теперь смотреть в глаза доктору Шпрингеру?

* * *

Летом 1993 года я набралась отваги и поехала в Румбурк. Дверь открыла незнакомая женщина, в руке у нее был шприц, иглой вверх.

— Доктор Шпрингер болен, — сказала она. — Подождите, пожалуйста, на крыльце и скажите, как вас зовут, я передам.

В палисаднике цвели высокие мальвы, кажется, раньше их не было. И клумбы с анютиными глазками не было. Не помню, изменились ли автостанция и дорога к дому, я бежала бегом. За четыре года, что мы не виделись, я успела привыкнуть к Иерусалиму. Жила на улице Шмуэля Хуго Бергмана, читала Мартина Бубера, учила иврит — еще одна непролазная чаща…

— Проходите, — пригласила меня женщина, — у нас переобуваются.

Я сняла туфли. Низкорослая грубошерстная собака чуть не снесла меня с ног, за ней примчалась другая.

— Проходите, — повторил женский голос, — они у нас добрые, не укусят.

У нас!

Доктор Шпрингер лежал в кресле-качалке и смотрел в потолок. Женщины в комнате не было. Я подошла к нему, и он притянул меня к себе, руки у него все еще были сильными. Я села на пол, поджав под себя ноги, он гладил меня по голове и молчал.

— Ну что, беглянка, как поживает Пьеро?

— Плохо, Эрих.

— Не уберегла? Ладно. В конце концов, предмет неодушевленный. Я вот тоже не уберег Элишку. Это куда страшней. Все-таки она прознала… Тсс! — приложил он палец к губам и зашептал мне на ухо. — И у нее разорвалось сердце. От жалости… ко мне. Столько времени лгать… Эта женщина — мать моей дочери, я все ей отписал, — картавая речь с придыханьем наполняла ухо влагой. — Дочь так и не желает со мной знаться. А мать ее я никогда не любил. Не потому, что гойка. А может, и потому? По потерянному Пьеро она точно слезы лить не станет.

Доктор Шпрингер и Елена, 1994. Фото Э. Шпрингер.

— Эрих, почему бы вам не уехать? Я теперь живу в Иерусалиме…

Доктор Шпрингер выпрямил спину и, упершись все еще сильными руками о подлокотники, встал. Шаг, за ним другой…

— Ты куда? — раздался голос сверху. — Да еще и без палки!

— Не беспокойся! Я в полной сохранности. Разве что замороженный, — ответил он и отворил холодильник, где он сидел, усыпанный мелкими точечками льда.

— Я все еще здесь, — сказал он и улыбнулся прежней улыбкой.

Опершись на палку, стоящую у порога, он вышел в палисадник. Там была лавочка, ее я тоже не заметила.

— Есть план, — сказал доктор Шпрингер, усаживаясь поближе ко мне. — Объявился племянник в Тель-Авиве. Некто Фишер. У него какая-то знаменитая фармацевтическая фирма. Он был здесь и обещал прислать за мной частный самолет. Видимо, он баснословно богат. Не могли бы вы связаться с ним, чтобы как-то ускорить событие? Я бы очень хотел увидеть Израиль, умереть поближе к своим. Человек не может понять, что творит и что творится, в полном формате ему здесь жизнь не показывают, одни фрагменты. Когда Элишки не стало, я подумал, что уже пережил собственную смерть и волен не проснуться в любом месте. Желательно не здесь. Я тут один. В морозильнике.

Доктор Шпрингер и Елена, 1994. Фото С. Макарова.

С вами обязательно свяжутся

Вернувшись в Иерусалим, я зашла в аптеку рядом с домом и спросила у провизорши про фирму «Фишер».

— Что именно вам нужно, глазные капли, крем, мыло?

— Мыло.

На мыле значилась фамилия «Фишер». Но как найти самого Фишера?

Провизорша посоветовала позвонить в справочную. Оттуда меня направили куда-то еще, там я объясняла какому-то голосу, по какой причине мне нужно поговорить лично с Фишером, и, к моему удивлению, мне дали его домашний телефон. Ответила его жена. Боясь что-то напутать, я перешла на английский, коротко изложила, в чем дело, и была приглашена в гости. К самому Фишеру.

Жили они в Рамат-Авиве, в роскошном доме, но я не запомнила ни дом, ни квартиру, ни как они выглядели. Прием был радушным. Я подарила им каталог выставки «От Баухауса до Терезина» с моим именем на обложке, рассказала, что умерла Элишка и Эриху очень одиноко, что такое существование недостойно главного хирурга гетто, спасшего столько еврейских жизней, и показала кассету. Глядя на Эриха, снятого, кстати, оператором по фамилии Фишер, я сглатывала слезы, — только теперь я заметила, как он сдал. «Думаете, он перенесет полет и смену климата?» — спросила жена Фишера. «Он герой, он все выдержит, — ответил за меня доктор Фишер. — Он как никто достоин увидеть землю обетованную, необходимо использовать последний шанс». «Надо будет устроить выступление в Яд Вашем», — сказала жена Фишера. «Да. Но сначала его надо сюда доставить. Я вышлю за ним самолет». Они встали как по команде — решение принято, аудиенция окончена. Жена Фишера преподнесла мне скромный подарок — точно такое же мыло, которое я купила в аптеке на улице Шмуэля Хуго Бергмана.

Я позвонила в Румбурк сообщить радостную новость.

— И когда же ждать иерусалимского чуда?

— В ближайшее время. Если что, у меня есть номер домашнего телефона.

— Чудеса на телефонные звонки не отвечают. Такое может произойти только с вами. И только однажды.

Доктор Шпрингер как в воду смотрел. У Фишеров с утра до вечера работал автоответчик. Женский голос предлагал продиктовать номер телефона. «Спасибо, с вами обязательно свяжутся».

«Зовите меня Эрих!» — сообщила я автоответчику и положила трубку.

Доктор Шпрингер не отзывался на звонки. Видимо, он уже жил после смерти и видел жизнь в полном объеме. Частный самолет в его стереокино так и не залетел.

Губная помада

Внучатые племянники Мириам Бренер ищут еврейские корни. Я-то тут при чем? Дочитав сбивчивое письмо из Кельна (иврит не знаем, немецкий и английский — да, будем благодарны за любую помощь), я сообразила, почему оно адресовано мне.

Мы встречались с Мириам однажды, лет двадцать тому назад. Я приехала к ней из‐за работы над фильмом про кабаре в Терезине. В афише значилось имя Греты Штраус, с коим, я полагала, она и явилась на свет. Не помню, но как-то выяснилось, что она живет в Герцлии и зовется Мириам Бренер. Я позвонила ей, она подтвердила, что была в Терезине, но ни в каком кабаре не участвовала. Это ошибка. Но, если я тем не менее решу к ней приехать, она с удовольствием меня примет.

* * *

1 декабря 1997 года в одиннадцать утра восьмидесятилетняя Мириам Бренер ждала меня на автостанции в Герцлии. Маленькая, перекособоченная, в ярко-красной кофте.

Она за рулем. Она любит яркие цвета. Помада в морщинистых, но ухоженных руках ложится алыми дугами на рот. Чмок-чмок перед зеркальцем, поехали. Ее младшая сестра одевается блекло и выглядит старше. «Яркое молодит, не правда ли?»

Приехали. Мириам выкарабкалась из машины. Увидев у подъезда разбросанные рекламные проспекты, она подобрала «все это безобразие» и выкинула в контейнер.

Она страж порядка. Дома ни пылинки, все на своих местах: фотографии Праги на стенах, семейные — в серванте, ваза с цветами — на журнальном столике, ничего от богемы. Какое кабаре? На всякий случай показала ей афиши. Верно, имя ее, но Гретой Штраус она была до замужества, не в Терезине. Какое-то выступление она там видела… Ей так хочется мне помочь. Может, обратиться к… Последовал список имен, со всеми названными я уже встречалась.

Мириам расстроилась, не надо было соваться с афишами. Я сказала, что мне все про нее интересно, абсолютно все.

— Прямо-таки абсолютно все? — Мириам вскинула брови. — А моему сыну Гидеону — ничего. Я сказала ему: приходи, у меня будет в гостях женщина, то есть ты заодно узнаешь про мою жизнь. Так он вечером заехал и оставил мне этот прибор: «Пусть гостья жмет на кнопочку, а я потом послушаю».

Грета Штраус (Мириам Бренер), 1932. Архив Е. Макаровой.

Мириам Бренер и Елена Макарова, Герцлия, 1997. Фото С. Макарова

На столе стоял допотопный магнитофон.

— Не волнуйся, характер у меня легкий, удароустойчивый. Представь себе, только вышла замуж — сразу война, сразу Гитлер, Терезин, Освенцим… Ты пьешь кофе? Вот тебе спецкофе. Гидеон такой любит, я для него специально варю.

Кофе — сплошная горечь. Зато в красивой чашечке.

— Ты куришь? Гидеон тоже курит. Вот тебе его пепельница. Жмешь на кнопочку?

— Да.

— Я родилась в последний год существования Австро-Венгрии, представляешь себе? Второго января 1918 года в Брно появилась такая хорошая девочка. Смотри не на меня, на фото!

— А где фото?

— Видишь толстуху в пинетках?

— Вижу.

— Я была хорошей девочкой. Но не единственной. У меня есть младшая сестра Зузка, она живет в Брно. В Освенциме я привязывала ее к себе за ногу. Нет, давай по порядку.

Отец — судетский еврей, офицер австрийской армии, говорил по-немецки. Мама из Брно, говорила по-чешски и по-немецки. Получив серьезное ранение, отец был списан с фронта и работал на текстильном предприятии. Я выросла в Брно и, как подавляющее большинство евреев, училась в немецкой школе. В четырнадцать лет закончила немецкое реальное училище. Состояла в молодежном движении «Маккаби ха-Цаир», где кроме обычных занятий мы занимались гимнастикой, ритмикой, танцами. Останови запись, я тебе кое-что покажу.

Альбом с фотографиями. Грета летит в прыжке.

— Ну я так высоко не прыгала. Это муж пригнулся, снимал снизу.

Бабушка, дедушка, папа, мама, группы детей, девушки в белых накидках… Занятия ритмикой, все выстроены треугольниками и трапециями… Спорт — здоровье, все на кольцах, турникетах, бегут, перерезают ленту на финише, слеты, маккабиады, летние лагеря на природе…

— В «Маккаби» моим учителем был Фреди Хирш[10], ты наверняка о нем знаешь. Когда я оказалась в Терезине, он сказал: «Грета, мы ждали тебя, ты должна заниматься с детьми физкультурой».

Итак, машина времени возвращается в мои двадцать. Я вышла замуж за Герберта Штрауса и переехала в город Простеёв, неподалеку от Брно. Через шесть недель после свадьбы — тотальный призыв в армию. Мужа призвали. Думали, будет война с Германией, из‐за Судет. Но Чемберлен с этим делом разобрался, и муж вернулся. Через два месяца Гитлер захватывает Судеты. Но мы-то — в Моравии, мы молоды и веселы, нам хорошо. А Гитлеру в апреле 1939‐го стукнет полтинник. Гормональный сбой. В такой момент фанатики уже не трендят, а действуют. Тем более с Судетами вышло. 15 марта 1939 года Гитлер захватывает всю страну. Теперь, когда она целиком в его руках, можно бы и не мелочиться. Но нет. Он решил прибрать к рукам маленький заводишко, которым управлял мой Герберт. Явились гестаповцы, нашли недочеты, Герберта арестовали. Год с небольшим как я замужем, и они забрали у меня мужа! Не волнуйся, в этот раз он вернется. Тебе интересно?

Фото из альбома. Архив Е. Макаровой.

— Да.

— Глава еврейской общины нашел моего Герберта в полицейском участке Брно. Хорошо, что в чешском, но плохо, что арестован гестапо. И тут пришел на помощь еврей по фамилии Эльбат, он был связным между гестапо и еврейской общиной и спас моего мужа. «Этот парень ни в чем не виноват, что вы от него хотите?!» Через шесть недель Герберта отпустили, но немцы уже успели прихватить заводик, так что мы собрали манатки и уехали из Простеёва в Брно к родителям Герберта. У них была большая квартира, нам выделили комнату. Это уже сороковой год. Сколько времени?

— Час дня.

— Час дня? А мы еще в самом начале… Продолжать по порядку или вразброс?

— По порядку.

— Муж нашел себе работу у какого-то крестьянина, а я уехала в Прагу на курсы гимнастики, ритмики и спорта при еврейской общине. Была и легкая атлетика. Курс на десять недель. Там были разные учителя, конечно, Фреди Хирш. Танцы преподавала Мирьям Кумерман. Единственная, кто из тех учителей выжил. Ты с ней встречалась?

— Да. Ее погибший муж сочинял музыку, она передала мне ноты.

— Ничего себе! Я не знала про ее мужа и музыку… Хорошо, что кого-то мы еще интересуем. Выключи магнитофон.

Мириам решительным шагом направилась к зеркалу, поправила редкие волосенки, клубящиеся над оголенным черепом, подкрасила губы.

— Знаешь историю, как еврейские девушки сбежали с марша смерти в Прагу, и там их чехи развели по разным квартирам, раз в три дня разносили еду по разным адресам, ставили под дверью и уходили? Так вот, одна из них, кажется, Мария Шён[11], попросила губную помаду. Чех-подпольщик ей говорит: «Ты спятила, зачем тебе помада, кто тебя видит за закрытой дверью?» А она в ответ: «Я сама себя вижу, в зеркале, этого достаточно». Понимаешь?

Мириам принесла стаканы и бутылку воды. Надо пить.

Раз надо, будем. Выпили по полстакана.

— Фреди Хирш был голубым, это не пиши. Он запятнал себя и в Корчаки не выйдет. Не зачтется ему полгода работы с детьми в Освенциме, не зачтется ему участие в лагерном Сопротивлении, не зачтется ему мученическая смерть. Он принял яд, узнав, что назавтра все будут уничтожены… Но и яд его не взял. Несли в газовую камеру на носилках… Жертве надлежит быть кристально чистой. Ты это записала?

— Да.

— Ладно. Кого интересует Фреди? Идолы избраны — Анна Франк, Корчак, кто там еще?

— Лео Бек, Эли Визель…

— Эти не столь популярны. Короче, Фреди спас меня в Терезине. Устроил к детям в Дрезденские казармы заниматься с детьми физкультурой. Тех, кто работал с детьми, до определенного времени на восток не отправляли. Ой, куда-то мы не туда заехали…

— Вернемся в Брно?

— Да. После курса я вернулась к родителям Герберта, он все еще работал в деревне. Когда евреям запретили ездить на общественном транспорте, он нашел работу на строительстве вокзала в Брно, а я давала на дому уроки гимнастики для еврейских девочек. Мы отодвигали мебель в сторону и упражнялись. Еще была у меня ученица моего возраста или чуть постарше, жена главы еврейской общины Брно, к ней я ходила на дом. Милейшая женщина, прелесть какая куколка. Из Терезина их отправили «Вайзунгом». Знаешь, что это такое? Бизнес-класс. Комфортабельный вагон для еврейского начальства. В Освенциме этот вагон первым отправляли в газ. Ничего, что я забегаю вперед? Хотя поди разбери, где назад, а где вперед…

Мои родители оказались в первом транспорте из Брно в Терезин — сначала был АК-1 из Праги, потом этот, в конце ноября сорок первого. Я думала, что никогда их больше не увижу. Но еще увижу, не бойся!

В начале декабря мой дядя с женой уехали в Терезин. В январе сорок второго их депортировали в Ригу и там убили, я слышала, там расстреляли всех.

Мы остались в Брно с моей бабушкой, ей было восемьдесят четыре года. Когда в марте сорок второго пришла наша очередь, мы думали только об одном: что делать с бабушкой? В списках ее не было. Что делать? Кто будет за ней ухаживать? Решили взять с собой. Прибыли мы в Терезин в день рождения моего отца, ему исполнилось сорок девять лет. Тебе сколько?

— Сорок шесть.

Представь себе, тогда он был всего на три года старше! Но выглядел… Первые сутки мы провели в шлойске, это такое место, где все отбирают. Там я получила первый шок. И не из‐за кошмара вокруг, нет. Я не думала, что нас ждет курорт. Из-за мамы. В то время гетто еще было закрыто, дабы евреи не контактировали с местным населением. Чехов осталось раз-два и обчелся, и вот из‐за них тысячи евреев были заперты в казармах. К чему это я? А, вот! Поскольку у отца была работа в другой казарме, он мог выходить из своей по пропуску. И он привел маму в шлойску. Контрабандой. А мама… увидела корку хлеба на полу, схватила ее и начала грызть.

Мириам заплакала и вышла из комнаты. Ее не было минут десять, и я забеспокоилась. Может, хватит на сегодня? Нет, она готова продолжать.

— Пойми, раз я здесь, значит, в какой-то момент плохое закончится. Зузка, вон, выжила, жаль только рядится в тряпье! Так вот, несколько месяцев я прожила в Дрезденских казармах. До обеда у всех была физкультура, после обеда я тоже возилась с детьми. Сидела с ними, рассказывала что-то, чему-то учила, это было самое начало, первые четыре месяца.

— Какие упражнения вы делали?

— Показать?

— Да.

— Сейчас покажу. Построились в круг, маршируем.

Мириам марширует, прихрамывая.

— Руки вверх! Ты чего сидишь? Вставай! Руки в стороны, раз, два, три, четыре, машем ладонями над полом.

Вспомнились ежедневные занятия ЛФК в больнице. Никакого задора. Мириам на нас не было.

— Представь себе, я в центре, вокруг дети. Встали на носочки, подняли руки вверх, вдохнули, тянемся, тянемся — выдохнули. Мне уже на носочках никак. А ты старайся!

Мириам плюхнулась на стул, допила воду.

— Жми на кнопку. Пусть Гидеон услышит про бабушку. Она жила с нами в Дрезденских казармах. В малюсенькой комнатушке нас было пятеро: мама, я, Зузка, Лили Соботка — она живет в Кирият-Бялике — и восемнадцатилетняя сирота Хеленка Лампл из Иглавы. Матери у нее не было, а отец покончил с собой в Терезине.

Как-то мы приспособились, научились складывать пальто, класть под матрац в изголовье. Сидели как в шезлонге. Разве что не на даче. Готовить еду было запрещено. Мама часто проливала молоко, и все воняло. Нельзя было ничем отапливать. Потом я перебралась в детский дом девочек L-410, но там не работала, работала у мальчиков в L-318, занималась с ними физкультурой на воздухе. После мая в Терезине не осталось ни одного чеха, куда-то их выселили, и гетто открыли. Мы ходили гулять на валы, играли, беседовали, разминались, даже устраивали слеты и соревнования по типу маккабиады. Раз в неделю я помогала Ольге Бер из L-318 с ночным дежурством. Она прибыла в Терезин с пражским детским домом, малыши от двух до четырех лет, если не высаживать их на горшок по два-три раза в ночь, дуют в постель. Памперсов, как ты догадываешься, не было. Сделаем перерыв?

Прихрамывая, Мириам накрывает кухонный стол белейшей скатертью.

На всякий случай я перенесла сюда оба магнитофона, и, как оказалось, не зря.

— Курица могла бы быть и погорячей, верно?

Курица тоже пережженная, усохшая до костей. Но надо есть.

— Потом будет кофе и сигарета. Ничего, если я продолжу?

— Конечно.

— Сначала Герберт служил в еврейской полиции, но потом молодых оттуда попросили, и он сколачивал ящики. Помнишь большую часовню на главной площади? Там был подвал, куда привозили дерево из слесарной мастерской, и там делали ящики для упаковки взрывчатки — не саму взрывчатку, только ящики. Кроме того, он работал при разгрузке и загрузке транспортов. Сколько было транспортов… Один сюда, другой туда…

Два или три раза я была в списках, но благодаря отцу оставалась в Терезине. Поскольку он прибыл первым транспортом, у него завязались нужные знакомства среди еврейского начальства. Бабушке было восемьдесят шесть лет, и ее трижды вносили в списки. Существовал негласный закон отправлять стариков вместо молодых, и отцу трижды удалось ее отмазать! Три раза бабушка собиралась, возвращалась… Пока не померла. Ее сожгли в крематории. Мы не были религиозными, преступление перед галахой нас не пугало, мы горевали о бабушке, еще б чуть-чуть, и она бы дожила до свободы… Вскоре, увы, я поняла, как ей повезло.

Воцарилась хрустящая тишина. Мириам грызла куриные косточки.

— Моветон! Гнусное наследие прошлого, но устоять не могу, — оправдывалась она.

Я рассказала ей про своих лагерных бакинских тетушек, которые обсасывали бараньи кости и спичками выковыривали оттуда мозг.

— Значит, не одна я вытворяю такие безобразия на людях. Продолжим?

Я нажала на кнопки.

— В конце сентября отправили транспорты с молодыми мужчинами. Якобы на строительство нового лагеря. Мы с родителями попали в октябрьский, шестого. «О, — думала я, — скорей бы попасть в новый лагерь и увидеть Герберта». Перед выездом я накрутила бигуди… У меня были роскошные волосы, длинные, до пояса. Не смотри на этот цыплячий пух, смотри на фотографию! Видишь девушку со склоненным лицом и струящимися по плечам волосами?

— Да.

— Это я! А это, — ткнула она себе в грудь пальцем, — не я… Где это видано, чтобы после обеда я не привела себя в порядок?

Зеркало, помада в дряблых руках, две алые дуги, готово.

— Главное, предстать пред Гербертом во всей красе! Поехали, ну!

До Дрездена поезд шел медленно, а потом и вовсе полз. Свернули на восток. Стало тревожно. Может, это не новый лагерь, что-то похуже… Пересядем за журнальный столик?

Пока я переносила магнитофоны, Мириам отлучилась. Вернулась в новой кофте, тоже красной, но с коротким рукавом. И с китайским веером.

— Тебе не жарко?

— Нет.

— Въезжаем. Поезд еще не остановился, а в вагон уже влетели капо, отобрали у нас картошку. Отец сказал: «Это не новый лагерь, мне здесь не нравится». Ну хорошо, мы же не знали про Освенцим. Я раскрутила бигуди… Поезд остановился. Ворвалась «Канада» в полосатой одежде. «Быстро, быстро, мужчины вон отсюда!» Я говорю: «Я забыла зубную щетку». «Вон! Она тебе не пригодится». Как не пригодится?

На платформе женщин и мужчин разделили. Мы стояли впятером, я, мама, Зузка, Лили Соботка и Хеленка Лампл. Мама — между мной и сестрой, ей было пятьдесят шесть, но выглядела она неважно — три года в Терезине и два дня в поезде. Менгеле сказал: «Sie hier — und Sie dort» — «Но мы хотим с мамой…» — «Nein! Links und rechts!» Мы расстались. Мы не знали, не знали… Но нам повезло.

— Почему?

— Была там одна, так она настаивала на том, что останется с мамой. Отправилась с ней в газ. Руженка Бреслер рассказывала: когда они с матерью приблизились к Менгеле, тот спросил, сколько ей лет, она сказала двадцать, а было ей четырнадцать. И тут ее мама закричала: «Тебе не двадцать!» Но Руженка уже успела перебежать на сторону живых. А так бы не было Руженки. Но тогда мы не знали про газ, не знали.

Мириам обмахивается веером.

— Ты пьешь виски?

— Могу.

— Иногда после обеда я принимаю по маленькой. Тонизирует.

Приняли по маленькой.

— Мы долго шли в кромешной тьме и в какой-то момент столкнулись с мужской колонной. Может, там был Герберт? Или мой отец? Он выглядел моложе матери. Вдруг он признался, что был ранен в Первую мировую войну? Раненых — сразу в газ…

Пришли куда-то. Нас обрили наголо, и не только голову, все волосы, во всех местах, еще там были два ящика, один — для обручальных колец, а другой — для разных. Мы стояли голые, безволосые, неузнаваемые. Я поняла, что Зузку надо привязать к себе, иначе я ее не распознаю. Нас послали в душ, мы мылились вонючим мылом. После душа нам бросили какие-то старые тряпки. Но там еще была какая-то одежда, мне даже лифчик достался, правда, очень тесный.

Опять идем куда-то. Колючая проволока, лагерь. Держу Зузку за руку. Там нам повстречались девушки из Терезина. «Вы знаете, где вы?» — спросили они. Мы сказали, нет. Лысые и полуголые, мы все еще не понимали, где мы. Они сказали: «Вы в Биркенау. Видите дым из труб? Это ваши мама с папой горят».

Мириам расплакалась, вышла. Через пять минут вернулась с улыбкой на алых устах.

— В туалете порой осеняют мысли, пардон за подробность. Знаешь, о чем я подумала? Сатанинская сила действует на всех. Ну что стоило этим девушкам сказать нам что-то человеческое или ничего не сказать? Потому что они уже были убиты, и теперь им нужно было убить нас. Закон государства мертвых. Там другие отношения знания к незнанию. Знающие сказали — «зубная щетка тебе не пригодится». Что может подумать незнающий? Эта зубная щетка не пригодится, поскольку там выдают новые. В болоте, издали похожем на лужайку, сидят знающие и затягивают туда незнающих. Механизм этого действия должен был быть предварительно изучен, иначе он бы дал осечку. У знающих, увы, осечек не было, вот в чем ужас.

После того как мне рассказали, как одна сестра пошла в уборную, а когда она вернулась, второй уже не было, я стала на ночь привязывать лифчиком Зузкину ногу к своей. Было крайне тесно, спали штабелями — ноги одного, голова другого. Наш блок № 29 выглядел точно как на фото из Яд Вашема — головы и ноги свисают с трех полок…

И опять душ. Чтобы держать в страхе. Мы не были настолько грязными. Мы стояли намыленные, кончилась вода. Два часа голые, в мыле. Там я впервые упала в обморок. Это был октябрь, холод, ладно, хорошо, пришла в себя. Какие-то девушки помогли. Знакомые или незнакомые, сказать не могу, никого невозможно было узнать. В конце концов дали воду, мы домылись и вышли из блока. Нам снова кинули одежду. Теперь сестре достался жакет, который был ей по пояс. И все. Мне опять что-то тесное, но зато трусы. В таком виде в течение нескольких дней и по несколько раз в день мы стояли на аппеле. Сестра в коротком жакете без трусов и я, запакованная в тугое тряпье, но в трусах. Так продолжалось до тех пор, пока начальница блока не кинула сестре юбку. Мне — нет, я не была настолько голой. Давай прервемся, я приму душ. Десять минут, максимум пятнадцать. И буду как новенькая.

— Хотите, продолжим в другой раз?

Мириам покачала головой.

— Нет. С этим надо кончать одним махом.

Пока она мылась и прихорашивалась, я думала про знание и незнание. Почему Мириам решилась на эту исповедь? Ведь она меня не знает, она не задала мне ни одного вопроса о том, кто и что я, хотя бы из вежливости. Сидит женщина, жмет на кнопки. Сама напросилась.

На Мириам кофта номер три, бирюзовая с блестками, помада на губах чуть темней.

— Мы остановились на аппеле и одежде?

— Да.

— Прошло десять дней. И вот аппель — стоим в шеренге по пятеро, по горькому опыту знаем, что ни в коем случае нельзя пристраиваться шестым — выведут из колонны — и конец. Отсчитали сотню. Мы оказались в сотне, и нас повели на другую сторону, через рельсы. Сказали, что мы едем на работу. Но когда нас снова отправили в душ, душа ушла в пятки. Но это был настоящий душ, и потом мы получили платья, пальто и деревянные сабо.

Шестнадцатого октября мы отбыли в битком набитом вагоне на запад. Поезд остановился на границе Чехии и Германии. Город Мерцдорф. Богемские горы. Здесь мы когда-то катались на лыжах.

Нам опять повезло. За нами на станцию прибыли еврейские парни с телегой, двоих мы знали еще из Брно, потом по Терезину, они уехали с Германом одним транспортом, может, видели его… Нет. Про отца и спрашивать не стала.

Ну ладно, это была фабрика по переработке льна. Нас спросили, кто хочет работать на транспортировке. Работа тяжелая, зато на воздухе. Мы вызвались, мы были готовы на все, лишь бы дышать. Вдесятером мы таскали из вагонов уголь, упаковывали лен в мешки, носили мешки на станцию и загружали в вагон. Знаешь, что такое льняное семя? Бабушкино средство от ячменя. Распарить, приложить в тряпочке к глазу… А тут мешок весом в 70 кг. Мы укладывали мешки по шесть, один сюда, другой туда, один сюда, другой туда. Как трупы в Биркенау. К счастью, это были мешки, а не люди. За уголь и лен я расплачиваюсь по сей день. Видишь, какая я кривая? Прямые погибли, а я прожила кривой целых восемьдесят лет.

Кстати, не принять ли тебе душ? По-моему, пора освежиться.

Не дожидаясь ответа, Мириам выдала мне полотенце и красный махровый халат, показала, где шампунь и гель. Иногда под душем меня посещают мысли, но тут я стояла под струями теплой воды как истукан.

Халат сидел на мне тютелька в тютельку.

— Кстати, тебе идет красное. Купила для Зузки, но та ни в какую. Видите ли, яркий цвет ей не по возрасту! Кстати, тебе бы и помада пошла. Хочешь попробовать?

Косметичка под боком. Зеркало тоже.

— Красота! — всплеснула руками Мириам. — Так и ходи. Оттенок я бы взяла чуточку светлей… Продолжим?

— Да.

— Что-нибудь хорошее вспомнить? Пожалуйста. После того как мы заканчивали работу, надзирательницы из эсэс говорили: «Отдохните, посидите». Представляешь? Мы усаживались, и Ханка Пик пересказывала нам роман с продолжением. Как называется книга Дафны Демольер? По-чешски — «Мертвая и живая», был еще фильм, где играл Оливье… А, «Ребекка»! В целом нам везло. Фабрика была для наемных рабочих. Наверху было помещение с трехэтажными нарами на двести или триста женщин. До нас здесь жили пленные украинки. Когда прибыла наша сотня, там уже находилось двести евреек из Лодзи и Освенцима, а незадолго до конца войны прибавилось сто евреек из Венгрии. Главное, там была душевая, мы могли мыться каждый день. Как мы с тобой! Ты пишешь?

— Пишу.

— В четыре утра открывались двери на пятом этаже, в шесть утра во дворе был аппель. В четыре с чем-то мы бежали вниз мыться, поэтому у нас не было вшей, к тому же мы могли стирать нижнее белье в горячей воде. Утром пили кофе с кусочком хлеба, вечером получали еще 250 грамм хлеба.

В январе сорок пятого наши эсэсовки сказали: «Бежим, приближаются русские». Если бы это оказалось правдой, нам бы пришел конец. Из тех лагерей, что были на востоке, две тысячи евреев бросились наутек, и всех, кроме двадцати, отловили в горах Богемии. Нам так повезло, что русские двинулись не сюда, а на Берлин! Мы остались в Мерцдорфе аж до 8 мая 1945 года.

Восьмого мая наши эсэсовки предложили бежать с ними в Америку, но мы сказали: «Нет, мы не сдвинемся с места». Они могли бы перестрелять всех нас в лесу, поди знай, что у них на уме, но, к нашему счастью, они удрали, и мы остались одни. На следующий день прибыл русский солдат на велосипеде. Пора сматываться. До границы с Чехословакией всего сорок километров. Пока мы собирались, пришла Красная армия, русские солдаты насиловали женщин, да, они это делали, прости уж.

И мы пошли. Восемь женщин с младенцем, который родился в Мерцдорфе. Лили Соботка про это лучше расскажет, я тебе дам ее адрес и номер телефона. Она принимала роды. Представь себе, Томаш живет в Австралии! Он женат, и у него есть дети. Тебе не холодно? Хочешь высушить голову феном?

— Нет.

— А бутерброд с сыром? Ничего не хочешь? Тогда идем дальше. Собственно, ради одного эпизода к Лили ходить нечего. В общем, с нами в Мерцдорфе были сестры — Эва и Вера. Эва вышла замуж в Терезине и с нами прибыла в Освенцим. Там мы полуголые должны были крутиться перед немцами. По груди Эвы они заметили, что она беременна, и сказали: «В лазарет!» Но она была умная и в лазарет не пошла. Пряталась под одеялом, пока нас не отправили в Мерцдорф.

Живот у Эвы рос, и двадцать первого марта — мы хотели, чтобы это было седьмое, день рождения Масарика, но ребенок этого не знал — родился Томаш.

Роды принимала врачиха из Латвии — еврейка Лея, которая дошла со своей дочерью до газовой камеры. Дочь у нее отняли, а саму, видимо, из‐за нехватки медперсонала, отправили на работу в лазарет. Она была чокнутая. На самом деле всем командовала Лили, профессиональная акушерка, она принимала роды и в Терезине. Все прошло нормально, хотя у Эвы так болел низ живота, что она ходила враскоряку.

Еще бы, родила здоровенного красавца! И молока у нее было на четверых. От пустых супов и худой еды — молока на четверых. Наши эсэсовки помалкивали, даже что-то принесли Эве для ребенка. И тут — Менгеле. Если не ошибаюсь, он прибыл из Гросс-Розена. «Как это я пропустил, как это случилось, что ты родила здесь?!» Услышав крик, Томаш разразился воплем. И произошло невероятное: Менгеле развернулся и вышел вон.

Эва с Верой где-то нашли коляску, так что все сорок километров Томаш ехал до границы, как датский принц. Забыла главное — отец Томаша выжил, и его родной брат тоже. Они приехали в Прагу, и мы сказали: «Ты еще не знаешь, но у тебя есть сын!» Видишь, постепенно все становится хорошо! Еще по капле виски? Наливай, а я пошла за закуской.

Мириам скрылась за кулисами и вернулась на сцену с кубиками сыра, проткнутыми зубочистками.

— Я тебе сейчас такое расскажу… смешное, но неприличное… Лучше не записывать… После родов у Эвы внутри все слиплось, и она снова стала девственницей. Муж не мог ничего с ней сделать, все заросло. Она отправилась к профессору, чтобы он переделал ее на женщину. Чтобы открыл путь. Сделали операцию. Все в порядке. Конец хороший, правда?!

Мы чокнулись — за хороший конец.

— Но и это еще не все. Вера осталась одна, ее муж-врач не вернулся, а она так ждала его, тем более Эва получила все, а она — ничего. И, знаешь, что случилось? Брат мужа Эвы женился на Вере! Сыграли свадьбу, она родила… И еще одну вещь расскажу. Только дай обещание, что не донесешь вашим красноармейцам.

— Обещаю.

— Вышли мы из лагеря и сразу наткнулись на роту русских — они пили водку, ели трефное, над землей высилась пирамида из скорлупы — они жарили яичницу. При виде нас солдат заиграл на гармошке. Они силой заставили нас танцевать. И мы танцевали. Вообрази себе этот танец черепушек, надетых на тощие тела и покрытых мхом пробивающихся волос! Не смотри на меня. Это пух! А мы были молоды, и поросль у нас была густая. Вечером одна из наших девушек, которая изучала в гимназии русский язык, объяснила русскому офицеру, что нам необходимо добраться до границы. Офицер сказал: «Переспи со мной, а то до жены еще сотни километров». Она закричала на него: «Ты что, мы из концлагеря, ты что!»

Они были пьяны в дым. Мы ввосьмером сгрудились на полу в какой-то комнате, они стали к нам ломиться. Если бы им удалось вышибить дверь или разбить окна, они бы изнасиловали нас и убили. Ешь сыр! Все идет хорошо. Скоро они стихли и захрапели. А мы двинулись в путь. Два дня — и мы в Чехословакии! Едем на поезде в Прагу по бесплатным билетам.

В Праге мы с Зузкой нашли дядю — он был женат на чешке и потому был всего три месяца в Терезине. Его жена испугалась, что мы вшивые, и велела раздеться у порога. Догола. И прямиком — в ванную. Мы решили у них не оставаться, переночевать — и в Брно. Немку из Судет, что обитала в нашей квартире, мы выставили вон. В тридцать восьмом они нас, в сорок пятом — мы их. Ничья. Тогда мы еще не понимали, как нам повезло с той немкой. Мало кому удалось вернуться в свою квартиру.

Прошло больше года, никаких сведений о Герберте. Пришла одна подруга и говорит: «Чего ты ждешь? Кого? Он не вернется. А Эрвин по тебе с ума сходит, выходи за него, будут у тебя дети, семья». Эрвина я знала с детства, он был нашим соседом в Брно. На четырнадцать лет старше меня, холостой. За него я и вышла, и у нас родилась дочь. Все хорошо.

Но тут начали донимать коммунисты. Они хотели запихать Эрвина в партию, а он твердил одно: «Я еще не изучил, что написал Ленин и что сказал Сталин». Мы стали готовиться к отъезду. В марте 1949 года мы перебрались в Израиль, так и не успев изучить партийную классику.

Я родила Гидеона. И через три дня Эрвин умер. Он был в страшных лагерях, полгода в Освенциме, в Бухенвальде… При врожденном пороке сердца. Короче, в пятьдесят шестом году я осталась с двумя детьми, старшей к тому времени исполнилось девять. Пошла в няньки, потом в интернат для умственно отсталых детей, двадцать лет занималась с ними физкультурой. Они по сей день меня помнят. Как увидят, бегут обниматься: «Мириам, Мириам!» В интернате я познакомилась с Вернером, зубным врачом, и через два года вышла за него замуж. Он был разведен, у него была дочь, и мы вырастили троих детей. Прожили вместе с 1958 по 1985 год, но и у него что-то случилось с сердцем. Уже почти двенадцать лет я одна. Но не утратила чувства юмора, нет. Ой, у меня кружится голова.

* * *

Утром позвонила Мириам и говорит:

— Я вспомнила того, из‐за кого ты ко мне приехала. Его звали Швенк[12].

Невысокий, с густыми бровями. Он играл на фисгармонии, а дети под это танцевали. Но это было не кабаре…

— Верно, это «Светлячки». Швенк играл на физгармонии, а дети танцевали.

— Тебе это как-то может помочь?

— Конечно!

— Знаешь, я пожалела, что не играла в кабаре. Я представила себе тот эпизод с пирамидой из яичной скорлупы и нас, танцующих под гармошку.

— Это кино!

— Пусть будет кино. Знаешь фамилию режиссера?

— Нет.

— НЕБОГ. Пишется слитно.

Билет на пароход в рай

Гости из Лунда

Сижу на остановке, автобуса № 22 все нет и нет, зато есть история, и ее непременно нужно смонтировать. Главному ее персонажу недавно стукнуло 92.

В 1994 году в кибуцном мемориале «Бейт-Терезин» мне на глаза попался рисунок Лео Майера. Маленькая акварель, изображающая человека в чалме и шароварах.

В то время я отбирала материал на выставку «Культура и варварство», рисунок Лео Майера не был столь выразительным, а информация об авторе совсем уж скупа: «Родился в 1900 году, депортирован в Терезин в сентябре 1943 года из Праги, отправлен в Освенцим осенью 1944 года. Погиб». Недолго думая, я запаковала рисунок вместе с сотней других.

О выставке была опубликована огромная статья в шведской газете «Дагенблатт». Некая светловолосая девушка читала ее в поезде, направлявшемся из Лунда в Стокгольм. Интересно, русская писательница открыла выставку в «Культурхусете», а светловолосая девушка писала диссертацию про Цветаеву. Она решила познакомиться с писательницей и пошла на выставку. Писательницу она там не застала. Ее внимание приковал рисунок человека в чалме и шароварах. Лео Майер?! Девушка позвонила отцу в Лунд. Тот сложил в портфель письма и семейные фотографии и поехал с женой в Стокгольм.

Когда они подъезжали к столице Швеции, я сидела на собрании, посвященном предстоящей телепрограмме на тему «Культура и варварство», съемки должны были начаться через час. Участники круглого стола обговаривали свои позиции. Моей темой была «Живая память». Модератор требовал озвучить то, что мне предстояло сказать. Репетировать я не умею: говоря, думаю, думая, говорю. Модератор свел брови в полоску, назревал конфликт, и тут меня вызвали к телефону. Знакомый голос секретарши: «Вас ждут гости из Лунда внизу, у лифта». Наверняка это ошибка. У меня нет знакомых в Лунде. Двери лифта раскрылись, и пожилой седовласый мужчина заключил меня в объятья.

— Лео Крамар, сын Лео Майера.

— Сын Лео Майера?

— Да. А это моя жена — Гунила. Мы знаем про конференцию и не отнимем у вас много времени.

Мы уселись в кафе. Лео раскрыл папку и показал мне фотографию отца в профиль, с сигаретой. Человек в чалме и шароварах и есть Лео Майер! Шутник, изобразил себя в Терезине в костюме паши. «Отца прозвали Амантус, любимец женщин. Он был личностью богемной… Я до последнего дня переправлял ему в Терезин сигареты. Он писал мне замечательные письма. Присылал списки книг, которые, по его мнению, необходимо прочесть подростку, писал по-английски, благодаря ему я стал учить язык…»

Елена Макарова и Лео Крамер, Стокгольм, 1995. Фото Г. Крамер. Архив Е. Макаровой.

На второй фотографии был изображен импозантный художник в шляпе перед мольбертом.

— Это родной брат отца, Бедя, Бедржих Майер, — объяснил Лео. Он сгинул в 1939 году. Сегодня ему было бы девяносто лет.

В конференц-зале собрался народ. Я заняла свое место на сцене. Гости из Лунда устроились в первом ряду. Когда ведущий дал мне слово, я рассказала о том, что сейчас произошло, и представила публике «живую память» в лице Лео Крамара.

Хорошее было бы начало фильма. Но что не снято, того нет.

Господин Стернфельд

И автобуса нет. Зато на остановке объявился господин Стернфельд, директор израильского киноцентра. Это судьба. На документальный фильм точно деньги найдет.

Когда-то, лет десять тому назад, мы с поэтом Барсуковым хотели продать ему готовый сценарий художественного фильма. «В три миллиона уложимся, — сказал господин Стернфельд. — Но по самым низким расценкам и при условии, что выкинем половину героев и съемочных дней. Если не выкинем — шесть миллионов, а то и больше».

Мы онемели. Вернее, онемела я. Барсуков, гений за чертой бедности, в уме зарабатывал миллиарды. Русский поэт без гроша в кармане прибыл в Израиль в разгар войны с Саддамом Хусейном. Зачем? Чтоб оказать моральную поддержку некой поэтессе, с которой он состоял в переписке. Израиль — благодатная почва для тех, кто склонен к героическим поступкам. Однако романтика войны с сиренами, противогазами и нервными поэтессами ему быстро наскучила, и он решил искать поприще. И нашел. Я рассказала ему историю Фридл. «Голливуд плачет!» — воскликнул Барсуков и переселился в нашу квартиру. Мы писали вдохновенно. «Оскар — наш», — заверил Барсуков господина Стернфельда, и тот не только заказал перевод на голливудский язык, но выбил из органа культурной абсорбции репатриантов деньги на оплату труда переводчика. К счастью, им оказался мой муж. Прочитав синопсис и полистав рукопись на английском, господин Стернфельд сказал: «Это европейско-американский фильм. Израиль войдет в кооперацию на более поздней стадии». Но ведь войдет? Получив кивок в согласие, мы отправили сценарий Арнольду Шварценеггеру и Барбаре Стрейзанд. Ее Барсуков прочил на роль главной героини. Кого должен был играть Шварценеггер, не знаю. Скорее всего, ему отводилась роль финансового директора. Ответа мы не получили. Барсуков вернулся в Москву, чтобы оттуда лететь в Голливуд и говорить со звездами лично.

Господин Стернфельд меня не узнал. Во-первых, без Барсукова. Во-вторых — прошло десять лет, в-третьих, с опухшей щекой — мне только что выдрали зуб. Я представилась. Господин Стернфельд морщил лоб — где он меня видел? А, вспомнил, сценарий про какую-то художницу… «Фридл», — подсказала я ему. И расхвасталась: выставка путешествует по всему миру, каталоги на четырех языках… В Израиле хвастовство — не порок. Так что родину я выбрала правильно. Господин Стернфельд поздравил меня с успехом. Пора переходить к делу. Я рассказала про девяностодвухлетнего художника, разумеется, гениального и никому не известного.

— На такое в Израиле денег не дадут, — вздохнул он. — Нет у нас бюджета на культуру.

Подошел автобус. Мы сели рядом. Я не отступала, и сюжет Бединой жизни разворачивался в пути, не притормаживая на светофорах.

— Бедя Майер родился в 1906 году, в Ходонине. Там же, где и Томаш Масарик, президент Чехословакии. Навещая родные края, Масарик первым делом останавливался у трактира, который держала семья Майер. Весь город сбегался. Не столько из‐за Масарика, сколько из‐за его машины. В ту пору машина была дивом. У нас отснято множество бесценного материала: Бедя за мольбертом, Бедя играет в бридж, Бедя рассказывает…

В сбивчивом автобусном повествовании господина Стернфельда насторожил один факт. По его представлениям, Масарика убили в 1934 году. Нет, Масарик умер своей смертью. Это его сына, Яна, гэбэшники выкинули из окна. Господин Стернфельд сказал, что у Масарика не было сына. Это уж, знаете, слишком!

Пообещав «чашку кофе» в том случае, если правда окажется на моей стороне, господин Стернфельд вышел из автобуса.

Вскоре он позвонил, признался в том, что спутал Масарика с Шушнигом, и предложил встретиться. В восемь вечера, на улице Шая Агнона, 8. Первый этаж, нажать на кнопку «Бар Шай». Бар Шай? Да, так зовут хозяина дома, который будет читать лекцию о Четвертой симфонии Чайковского. Он читает раз в месяц, на дому. Кофе будет, легкое угощение тоже.

До того, как я нажала на кнопку «Бар Шай», прошло трое суток, в течение которых мы отбирали материал для синопсиса.

Каша-малаша

Письмо от Лео Майера из Лунда в Иерусалим от 22 сентября 1995 года.

«Дорогая Елена! Вы, конечно, понимаете, каким невероятным сюрпризом, если не сказать шоком, явилась для меня эта встреча. Увидеть на вашей выставке рисунок отца из лагеря после пятидесяти лет полного забвения, получить этот привет не только как подтверждение реальности его существования, но и как доказательство — он продолжал рисовать до последнего часа. Но что еще сильней, я получил возможность (почти что) физического прикосновения к листу бумаги, который мой отец держал в руках. Невероятно. Спасибо Вам за все, что Вы делаете, благодаря Вам и живет память о Терезине. Посылаю биографию отца.

Лео Майер родился в Ходонине, маленьком городке в Юго-Восточной Моравии. Его отец держал таверну на главной улице неподалеку от вокзала. Майеры были состоятельными, как и большинство евреев в Ходонине. До 1918 года евреи говорили по-немецки, но после провозглашения республики перешли на чешский, для молодежи он стал родным языком.

В 1919 году по окончании средней школы мой отец перебрался в Прагу, где в 1923‐м получил диплом инженера-строителя и архитектора. В том же самом году родился и я. Впервые я увидел своего отца, будучи подростком, в 1938‐м. При этом он остался в памяти как нежный и очень заботливый отец, это я снова ощутил, перечитывая его письма ко мне полвека спустя. С моей мамой он познакомился в Ходонине во время студенческих каникул в начале 1923 года. Этот роман, при полной любви и взаимности, не был узаконен. Отец моей мамы был антисемитом и не позволил ей выйти замуж за еврея.

Последние два письма я получил от отца в сентябре 1943 года, перед отправкой в Терезин. Думаю, он не писал из Терезина, чтобы не подвергать меня опасности. После войны я получил информацию от чехословацких властей о том, что мой отец был в Терезине с 11 сентября 1942‐го (чушь!) и отправлен в Освенцим 29 сентября 1944 года, транспортом EL-1410».

* * *

В ноябре выставка из Стокгольма переехала в Лунд. Лео Крамар рассказал присутствующим об отце, а его белокурые внуки возложили цветы на подиум около рисунка. Похоже, человек в шароварах и чалме не желал оставлять нас в покое. Забытое на многие годы имя Лео Майера зазвучало снова.

* * *

18 сентября 1996 года, в день моего рождения, Лео Крамар преподнес мне подарок:

«Дорогая Лена! Вы не можете себе представить, что произошло! Весной я поместил в „Терезинском вестнике“ письмо о розыске родственников Бедржиха Майера. В один из июльских дней раздался телефонный звонок, Гунила сняла трубку — это был Бедржих, Бедя, мой дядя!!! Впервые после почти что 60 лет… Ему 90 лет, он еще в силах писать картины и учить рисованию стариков в доме, где он живет. Он женат, жену зовут Хана. Их адрес в Герцлии: ул. Анны Франк, 2. В ноябре мы с женой и дочерью будем в Израиле. И вместе пойдем знакомиться с Бедей! Так что чудеса все еще не исчезли из этого мира, в огромной мере их явление связано с Вами, вся эта череда чудесных приключений началась с выставки. Лавина сюрпризов!»

* * *

В профиль Бедя похож на кондора. Лицо в глубоких морщинах, кожа как растрескавшаяся земля, зелено-голубые глаза и огромный, как горный хребет, нос. На левом ухе с вытянутой мочкой — слуховой аппарат. Этим ухом Бедя слышит. Хана, пожилая статная красавица, ставит на стол торт. Бедя счастлив, он смотрит на племянника и повторяет: «Я его по ушам узнал! Он и в детстве был лопоухим!»

«20.11.1996. Дорогие Елена и Сергей! Вернувшись в холодную Швецию, мы тоскуем по вашей теплой солнечной стране. Но будьте уверены, мы скоро приедем снова!

Встреча с моим дядюшкой — одно из самых невероятных событий моей жизни. Этот старик настолько полон жизни, невероятная натура! Я люблю его теперь как своего отца, они так похожи! Я наслаждался каждой минутой, проведенной с ним и Ханой. Надеюсь, и он был доволен. Кровь — не водица. Жаль, что у них нет своих детей. Мне понравились его картины, как и вам, верно? Бедя подарил мне портрет моего отца, фото бабушки и золотые часы дедушки. Теперь они перейдут в наследство моему сыну Лео Третьему…»

* * *

Мы с Бедей влюбились друг в друга в тот момент, когда я попросила его показать картины, а он ответил, что стриптизом не занимается. Однако искус оказался сильней, и он повел меня в класс, где преподавал старикам живопись. Там, в каморке, и были спрятаны его картины. Чешский экспрессионизм, шагаловская яркость — трагизм за шутовской маской. Бедя рисовал пальцами. Лепил свои бутерброды из сновидений… Мир непостижим, человек непостижим, все тайна…

Я уговорила оператора Фиму съездить со мной в Герцлию. Пока бесплатно. Деньги я в любом случае найду, но снимать надо сейчас.

Бедя, потрясенный тем, что его наконец кто-то заметил и оценил, был согласен на все. На наших глазах он зачерпывал пальцами ультрамарин — Хана обеспечила его этой краской на долгие годы, и надо было ее оприходовать, — вытирал руки о фартук, щурился, хмыкал.

— Между пальцами и красками — свой диалог, борьба, поединок. Краски сами знают, где их место. Если случайно попадут не туда, их как ветром сдует с картины. У красок своя жизнь, своя душа… вкус. Красная — соленая кровь, желтая — солнце, свет, обольстительность… Я люблю контрастные цвета, они дерутся меж собой, и эта драка неожиданно приводит к гармонии: смотри, золотой Иерусалим — и огромное зеленое солнце, а тут вот красная кошка с зелеными когтями… Не знаю, что творится в душе. Узнаю, только когда беру в руки краски. Они меня оголяют. Выворачивают наизнанку. Мои картины — это я настоящий. А кому я нужен настоящий?

— Прикройся!

Бедя обмакнул пятерню в белую краску, шлепнул ею по нарисованному лицу, указательными пальцами убрал излишки с краев. Пара движений — и лицо скрыто под маской.

«Описать Бедю можно, лишь прибегнув к лексикону геологов и геодезистов: ущелья, карстовые разломы, трещины обезвоженной почвы, носовой хребет…» — этот словесный портрет я нашла в отзыве посетителя выставки «Билет на пароход в рай». Бедины глаза, зелено-голубые, слезящиеся, похожие на выпуклые линзы старинных телевизоров с их туманными видениями, — в отзыве не отмечены. Фотография этого передать не может.

Возвращаясь домой, я переписывала с кассет Бедины рассказы.

«Брат был личностью артистической. Он был поглощен архитектурой и всегда строил что-то из ряда вон выходящее, нечто футуристическое. На вилле режиссера Авербуха на Барандове были черный линолеум и лестница из стекла, это я хорошо запомнил. Авербух, малорослый еврейский толстячок, шикарно танцевал. При этом у Лео, как мне кажется, был роман с его женой. В тридцать восьмом они уехали в Америку и оттуда выслали Лео приглашение. Но тот ни за что не хотел уезжать из Праги. Ни за что. „Я останусь последним евреем Праги. Пусть меня возят в клетке и всем показывают — вот он, последний еврей Праги“.

До второго класса я рисовал скверно. „Взял бы рисунок у брата, получил бы грамоту“, — жалел меня учитель. В четвертом меня прорвало. Учитель был восхищен: „Этот жиденок творит чудеса!“

В шестом классе мне пришлось прервать учебу. Отец умер, Лео изучал архитектуру в Праге, сестра вышла замуж и уехала в Вену. Трактир достался моему отцу от маминого — тот завел его аж в 1860 году! Три поколения знали дорогу к трактиру. Если крестьянин из соседней деревни не знал, где трактир, лошадь доставляла его туда прямиком. У входа всегда стояла огромная кадка с ключевой водой, а в трактире ждало свежее пиво.

Бедя Майер, 2001. Фото С. Макарова

Я продолжал рисовать. Трактир жил своей жизнью, я своей. Я брал краски и уходил на пленэр, до обеда. Мама много с меня не спрашивала. Иной раз пошлет меня в лавку, а я встречу на дороге какую-нибудь девчонку и давай крутить амуры… Когда тебе восемнадцать, тебя занимают девушки, а не температура пива.

В войну трактир взорвали. Русские освобождали Ходонин. Сгорели все мои картины. С того времени, когда я был молодой и красивый, сохранилась лишь одна акварель, которую я подарил возлюбленной. Всем своим возлюбленным я дарил картины. Так что рисовал я много. Одна из возлюбленных вышла замуж за богатого. Им удалось вывезти в Палестину контейнер с вещами, среди прочего мою акварель и письма. Встретились мы случайно, в сорок шестом. После стольких лет, да каких лет, целая эпоха — с 1938 по 1945! Они пригласили нас с Ханой в гости. И что мы видим — мой натюрморт с маской. Подумать, уже тогда у меня были маски! Картину я выпросил в обмен на другую. Она предложила и письма забрать. Но я не согласился — негде хранить. У нас была малюсенькая комната. Натюрморт — дело другое.

Характер у Лео был замечательный. Легкий. Обожал красивые шляпы. Я донашивал за ним, он же носил новомодные. Смотри! (Бедя показывает фотографию.) На мне его шляпа! Ну разве не Амантус! Думаю, Лео угождал вкусу жен заказчиков, если, конечно, жены того стоили. У него было множество прекрасных дам. Лео любил жизнь, женщины любили его. Мать шведского Лео была студенткой. Тихая скромная чешка, он ее соблазнил. Наверное, она рада была поддаться соблазну. Женись он на ней, они с сыном последовали бы за Лео в Терезин. Хорошо, что роман не был скреплен брачными узами. Наша семидесятивосьмилетняя мама выжила в Терезине. А Лео убили, и я стал мизантропом…

В тридцатых годах я жил и работал в Праге. В издательстве Сынека выпускали подарочную серию классики с офортами. Достоевский, Мериме, Золя… Нет, Золя не было. Бальзак. Сынек знаменит тем, что впервые издал Швейка. С иллюстрациями Лады. Я иллюстрировал „Декамерона“, но он так и не вышел, слишком фривольно. Теперь другой мир, а тогда Декамерона читали тайком».

— А ты знаешь, что Сынек умер в Терезине? Я даже знаю, кто тебя сосватал в издательство.

— Кто?!

— Эмиль Голан, сын ходонинского раввина.

— Точно! Откуда ты это взяла?

Лео Майер, 1938. Архив Е. Макаровой.

— Он был печатником. Сначала в издательстве «Топик» в Праге. Потом — у Сынека. Там он начал писать статьи и репортажи, потом детские книги. Для своей дочери Эвы. Он пережил все лагеря и вернулся в Прагу. Там он узнал, что дочь и жена погибли, получил разрыв сердца и умер.

Что касается Сынека, то он в Терезине был членом жюри кружка любителей Швейка, где устраивались турниры знатоков. Как первый издатель романа он присутствовал на всех заседаниях, дремал, но в нужные моменты пробуждался и говорил по делу. Некий Ружичка, присутствовавший при этом, написал после войны воспоминания, и там сказано, что Сынек выглядел, как мокрая курица. Но он ведь не был стариком! Родился в 1896 году, а умер в Терезине в августе сорок третьего.

— Ужас!

Действительно ужас. Эта история в кино не вписывается, письма Лео — тоже. Наверное, надо было сперва писать сценарий, а потом снимать. Триста часов — это сериал. Но сериалу необходим захватывающий сюжет. История безвестного человека никого не затронет. Но ведь за ним стоит и большая ИСТОРИЯ. Начать с нее?

Большая история

В 1939 году группа чешских евреев нелегально отправилась в Братиславу, чтобы оттуда по Дунаю добраться до Черного моря и под панамским флагом уплыть в Палестину.

С тех пор Лео Крамар и искал своего дядюшку Бедю Майера, да не мог найти.

Хана: «Мы познакомились в Братиславе. Я тогда была замужем за адвокатом. Собираясь в Палестину, он заявил, что работать по профессии там не будет, пойдет учиться в иешиву. Такая перспектива меня не устраивала. И тут я увидела Бедю. В длинном кожаном пальто, на палубе. Красавец. Он не обратил на меня внимания. Там было столько девушек! Я подошла к нему и сказала: „Если мне понадобится приятель, я к тебе обращусь“».

После восьми месяцев безумного путешествия на кораблях под разными флагами уцелевшие добрались до Хайфы. Но пока они плыли, коварные британцы разработали свой план. Отправить непотопляемых жидов на остров Маврикий, в эпицентр тайфунов, в британскую тюрьму.

В эпицентре тайфунов, как и в любом другом месте, надо есть и пить. Пока не снесет, надо как-то существовать. Так вот, на Маврикии прознали, что Бедя — художник. Начальник тюрьмы снабдил его красками и заказал Мону Лизу (выйдет похоже, даст добавку к пайку). Вышло похоже. За свой труд Бедя получил не только хлеб, но и масло. Накормил молодую жену и написал еще ряд шедевров, среди них и «Дама с горностаем».

«Атлантик». Гравюра Беди Майера, 1943. Архив Е. Макаровой.

В августе 1945 года Бедя с Ханой приплыли из Маврикия в Хайфу.

Хана: «В пятьдесят шестом в пригороде Тель-Авива мы открыли детский сад на дому. Детей привозили из города, многие оставались спать у нас. Тогда не было такого изобилия продуктов, и мы завели хозяйство. Куры, яйца… У нас было восемьсот пятьдесят квадратных метров земли. Мы посадили морковь, картофель… Дети хорошо питались. Бедя до четырех малярничал, а после работы уходил с детьми на море. И так из года в год. Недавно мы были у врача, он нас узнал! Был у нас ребенком, помнит сказки, которые я рассказывала. Бедя во дворе построил качели, дом для индейцев, театр. Сцену со ступеньками для публики — соседских детей. Бедя делал кукол, но сколько их было — все выбросили… У меня были скромные мечты: дом на природе и трое детей. Своих не было, зато был детский сад! Некоторые дети жили с нами круглый год. Мы пристроили комнату. Беде к тому времени было за сорок. Это уже не возраст мечтаний».

Хана Майер (вторая слева), Бедя Майер (третий слева), 1946. Архив Е. Макаровой.

Бедя: «За сорок — это цуцик! Я и сейчас мечтаю. Но жизнь — это проза. Свою трудовую карьеру я начал с марионеток. Этим делом я увлекся на Маврикии. Столяр выделил мне угол и инструменты. Тот, кто занимался сбытом, обанкротился, все пошло прахом. Потом решил расписывать тарелки. Создать израильский фольклор. Я сделал столько тарелок с ивритскими буквами и узорами… Никто не покупал. Израильское искусство — это часы без стрелок. Это я говорю не потому, что оно меня не приняло в свое лоно, а потому, что у него нет лона, оно народилось от разных матерей».

Хана: «Твоей мечтой было жить в еврейской стране и рисовать».

Бедя: «Видимо, я не очень старался. Рисовал для себя. Я человек веселый, так по крайней мере меня воспринимают. В дурном настроении могу и ангела смерти рассмешить».

Хана: «В дурном настроении ты отправляешься рисовать».

Бедя: «Ха-ха, поэтому мои картины никому не нужны. Разве что такому же мизантропу, как я сам. Художник, который думает о покупателе, вынужден работать с оглядкой…»

Хана: «Но тебе многое удалось!»

Бедя: «Удалось! Удалось дожить до старости».

Хана: «У тебя покупали картины даже в Южной Африке! Конечно, ты вынужден был работать… Ты с утра мечтал о вечере — когда все это кончится и ты сможешь вернуться к картинам».

Бедя: «Так я и вернулся! Беру кисть, роняю краску. Много не требовал, много не получил».

* * *

Он рисует то, что снится и мнится, театр, в котором лишь маски имеют лица.

— Мы актеры. Мы думаем, что что-то делаем, на самом деле играем роль. Мне выпала второстепенная роль, да и ту я не смог сыграть как следует. В моем возрасте карьеры не делают. Даже если придет успех — на что он мне? Хвастать пред ангелом смерти? Чтобы преуспеть, надо стараться. Талант — это шестьдесят, ну пятьдесят процентов работы. А я лентяй. Шут гороховый. Я не принимаю эту жизнь всерьез!

Мне снятся яркие сны. Тень… Я выхожу из своей тени и при этом стою в собственной тени. Это как инсталляция. В моем возрасте спят немного. Час-другой. Остальное время думают. Мысли — по всему небу. Я расписываю его в разные цвета, ловлю сачком облака. Я все еще ощущаю себя ребенком, который ловит сачком облака. Розовые облака, фиолетовые облака… Сейчас, когда я стою пред вратами рая, я ощущаю полное удовлетворение, сродни эротическому…

Бедя Майер и его автопортрет с маской, 1986. Архив Е. Макаровой.

Девяностопятилетний художник подъезжает к мольберту на коляске. Одна из его последних картин называется «Адама — Адам — Дам», что в переводе — «Земля — Человек — Кровь». На красной земле в белом ореоле фигура мужчины, вверху полоса света и светило.

— Человек и земля открыты нам, вечность замаскирована. И все же мне удалось словить пару стоящих облаков в свой сачок, я доволен добычей.

Из всей этой каши-малаши Сережа выбрал страницы большой ИСТОРИИ, перевел за ночь и распечатал в режиме экономии чернил.

Чайковский и вертолеты

Окно во всю стену смотрело в ночной Иерусалим, залитый огнями. В центре гостиной на низком журнальном столике лежали книги про Чайковского и сухофрукты. Припомаженные и припудренные европейские старушки рассаживались по периметру. Судя по хохмам и репликам, они хорошо знали друг друга.

Бедя Майер. «Автопортрет с маской», 1986. Архив Е. Макаровой.

Старик Бар Шай, грузный, в запятнанной одежде, сидел рядом со стереосистемой. Мы с господином Стернфельдом — на почетном месте, подле хозяина. Пока гости собирались, один из присутствующих, уловив ухом гул вертолета (то есть уловили все, но он был самым тревожным), попросил на секунду включить телевизор. Включили, что ввело Бар Шая в тихий, но вполне очевидный гнев — к лекции о Чайковском вертолеты никакого отношения не имеют. Выключили телевизор. За окном бухнуло. Стреляли в Гило.

Бар Шай начал повествование. О предшественниках Чайковского, о Глинке — в общем, все очень интересно, популярно и, как говорят, «им пильпель». Пильпелем особо была присыпана личная жизнь композитора, которому Бар Шай чисто по-человечески сочувствовал, однако, не будь Чайковский гомиком, что в его времена было «меод каше вэ-од йотэр мэсукан», не родилась бы Четвертая симфония. Доктор послал Чайковского, пребывавшего в депрессии, в Италию, и там он написал эту симфонию и оперу «Евгений Онегин».

Неподвижность лектора имела причину — его разбил инсульт, и единственное, что осталось в сохранности, это память и интеллект. Господин Стернфельд сказал (провожая меня после лекции до угла), что Бар Шай выиграл международный конкурс знатоков музыки, что он помнит наизусть все имена Сибелиуса, кроме первого, — Ян и знает все те части и мелкие частички мелодий, которые Хачатурян покрал у Малера.

Прибывающие с запозданием гости не мешали докладчику. Мешал гул вертолетов. Бар Шай велел закрыть окна. Закрыли. Дамы принялись обмахиваться проспектами с концертов Чайковского (у Бар Шая была огромная коллекция всего, что связано с музыкальными событиями), но гул вертолетов отвлекал и при закрытых окнах.

Сделали перерыв. С пирогами и кофе. Я так и не поняла, есть ли у Бар Шая жена и есть ли деньги у директора киноцентра. Так почему бы не спросить прямо? Возраст у Шломо пенсионный, беседует со стариками о шахматах, ни слова о кино. «Какие деньги! — воскликнул господин Стернфельд. — Все на оборону, я директор без средств. Но мы попытаемся выйти на тех, у кого они есть». То есть снова к Шварценеггеру и Барбаре Стрейзанд?

Вторая часть программы состояла из прослушивания симфонии. Вылавливались мотивы и темы, партии отдельных инструментов.

Прибавляя громкость по просьбе подглуховатых гостей, Бар Шай не рассчитал, и система ухнула взрывом.

— Хорошо, что не ХАМАС, — сказал старичок в кипе, сидевший рядом со мной.

— Симан ло тов, — вставила дама в черном, воспользовавшись паузой.

Бар Шай не отвлекался. Вальс аллегро. Трагизм первой части, где, как вы слышали, были отмечены главные темы душевного беспокойства…

Все как по команде повернули головы — за окном снова грохнуло.

Вследствие инсульта движения Бар Шая были заторможенными, в нем двигался лишь ум, отвлеченный от всего побочного. И посему он продолжил:

— Вы услышите сейчас — мы находимся в финале последней части, — как гений Чайковского разрешает симфонию. Слышите? — вступают тромбоны, возвращая нас к изначальному мотиву, но в иной тональности, из тьмы сомнений к свету прозрения…

Раздались аплодисменты — мы слушали не студийную запись, а живую, из венской консерватории. С нашей стороны последовали хлипкие хлопки.

Бар Шай объявил тему следующей встречи — «Героическая» Бетховена.

Кто все эти люди?

Вертолеты перестали кружить над городом.

Мы с господином Стернфельдом шли по безлюдной улице, осталось вручить ему синопсис. Бедя живет, вдыхая кислород из трубочки, очень важно успеть, пока он жив…

Господин Стернфельд меня не слышал. Он восхвалял Бар Шая, его феноменальную память — тело разбито параличом, а ум и душа бодрствуют. Он живет лекциями. Готовится к ним. Из месяца в месяц.

— А кто все эти люди?

— Родственники в основном. И несколько бывших сослуживцев, они всегда приходят.

— Музыканты?

— Нет, бухгалтеры. Бар Шай был главным бухгалтером химкомбината.

— Химкомбината?

— Да. А кем был твой художник? Кем здесь все были?!

— Мой художник работал маляром, продавцом…

— Ну-у… — развел руками господин Стернфельд, — так чего удивляться!

Мы распрощались на углу. С синопсисом, свернутым в трубочку и торчащим, как градусник, из‐под мышки, господин Стернфельд спускался вниз по лестнице, носящей имя Сельмы Лагерлеф, а я подымалась вверх по улице Шауля Черниховского. Сельма уводила его во тьму, Шауль вел меня к свету.

Вдалеке грохнуло. Увы, это не было результатом неполадок системы Бар Шая. Минометный обстрел.

Я влетела домой и включила телевизор. По первой программе Перайя играл Моцарта, значит, все нормально. При терактах все израильские каналы переходят на прямой эфир.

* * *

Ночной Иерусалим. Мерцающая чаша огней простреливается через долину, но из нашего окна этого не видно — мы по другую сторону холма.

Звонит моя приятельница Амина, палестинская журналистка. Она училась в Москве и прекрасно говорит по-русски.

— Как ты там?! — голос у Амины бархатный, а звонит она из соседней деревни Бейт-Джаллы, откуда стреляют.

Рассказываю ей о том, как в поисках денег на фильм о старом художнике попала на лекцию старого бухгалтера, к тому же парализованного, к тому же про Чайковского, к тому же на иврите… Амина хохочет. Хохот вперемешку с выстрелами.

— Погоди, закрою окно. Теперь лучше слышно? Знаешь, Леночка, не могу уснуть… Всю ночь смотрю на часы.

— Не смотри. Этим ты только замедляешь время. Кстати, Бедя тоже не спит, считает минуты до рассвета.

— Это тот, про кого ты хочешь сделать фильм?

— Да.

— А ты-то чего не спишь?

— Пишу сценарий… «Я после потопа».

По-русски не звучит. А на иврите хорошо — ани ахарей мабуль. Русское название можно будет придумать потом, если понадобится. Если мы получим хоть какие-то деньги на монтаж. Если… Все у нас если.

Смерть Авеля

Большая ИСТОРИЯ разрасталась, и мы с Фимой колесили по стране в поисках тех, кто плыл шестьдесят лет тому назад на корабле «Атлантик». На это приключение сподвигнул нас Бедя. Разговор начался издалека.

— Я неверующий, хотя многое в моих картинах из Танаха. Давид не живет, он написан. Танах — это маска поэта, и кто за ней — неважно. Шоа нет в Танахе, но Всемирный потоп там написан. Если б я жил во времена Ноя… все это очень лично. У меня есть картины и Шоа, и рая. Рай я очень люблю. Он красиво написан. Это не Мильтон и Данте, куда красивее. Но я не так уж хорошо понимаю слова, я люблю цвета, я должен прикасаться к ним пальцами, они чувствуют, что к чему подходит. Кистью не получаются контрасты, а я люблю, чтобы краски вступали в поединок с лету. Не знаю, зачем я это делаю. Уверен, что никто мои картины не купит. Они грустные. Двадцать четыре часа на такое смотреть невозможно.

— Но ведь все равно истории из Танаха неслучайны. Наверняка неспроста возникла картина «Смерть Авеля»?

Бедя сощурился, смолк.

— Рассказать? — спросил он у Ханы.

Та пожала плечами.

— Считаешь, не стоит?

Хана улыбнулась в ответ.

— У меня в жизни был единственный друг, звали его Фриц Гендель. Мы познакомились в 1939 году на перроне в Праге и влепились друг в друга. У него — скетчбук, у меня — скетчбук. А впереди — счастливое будущее в Палестине. Мы были теми счастливчиками, кому предстояло попасть туда нелегальным путем. В ожидании парохода мы девять месяцев рисовали в Братиславе, потом на корабле, потом в Атлите, потом на острове Маврикий. В британской тюрьме поначалу было туго с искусством, но к сорок третьему у нас был свой театр марионеток, Фриц писал пьесы. Однажды в начале 1945 года мы с Ханой миловались в столярке и не обратили внимания на Фрица, который вошел, взял веревку и вышел. Мы были так очарованы жизнью, что проглядели смерть. Это написано в картине «Смерть Авеля». Безусловно, я не был к ней причастен впрямую, но безучастность — не меньшее зло.

— После того как Фриц повесился, выяснилось, что его жена, тоже, кстати, Хана, в положении. В августе 1945 года мы втроем приплыли в Палестину, а в сентябре родился Шломо.

— Где он?

— В Израиле. Живет в Срагиме, около Бейт-Шемеша, а мастерская у него в Мевасерет Цион.

Мы поехали к Шломо. Стройный, небольшого роста мужчина с окладистой бородой и пышной шевелюрой встретил нас с Фимой у ворот заколдованного сада. В глубине его был спрятан домик, а в нем — сундук с вещами, привезенный его матерью в Палестину, и шкаф с тремястами рисунками, которые нарисовали Бедя и Фриц. Сам Шломо тоже рисовал, и тоже для себя. По профессии он был садовником.

Фильму это давало пространство. Одной мастерской и комнаты Беди было бы мало. От Шломо мы получили адреса тех, кто оказался на острове Маврикий, и у них тоже были картины и рисунки Беди и Фрица. Кроме того, у них хранились нарисованные карты с маршрутом странствий и фотографии, снятые в пути. И свои истории. Их тоже было необходимо включить в сценарий.

Ловец облаков. Сценарий полнометражного документального фильма

Фильм о жизни и искусстве израильского живописца и графика Беди Майера (1906–2002) и его друга, карикатуриста и графика Фрица Генделя (1910–1945). Довоенная Чехословакия. 1939 год — бегство из фашистской Европы. Братислава. Встреча Беди с будущей женой Ханой. Долгое путешествие вплавь на кораблях по Дунаю, Черному и Средиземному морям к берегам Палестины. Оттуда по распоряжению англичан 1800 евреев-беженцев отправляются в следующее путешествие — на остров Маврикий, теперь уже в британскую тюрьму. Фриц кончает самоубийством. В августе 1945 года Бедя с Ханой и беременной женой Фрица приплывают в Палестину. Дальше обычная жизнь. В 1981 году Бедя вышел на пенсию и смог полностью отдаться тому, о чем мечтал с детства.

В фильме будут использованы:

— видеосъемки (1997–2005), сделанные в Израиле, Лондоне, Швеции, Чехии и Словакии;

— рисунки, картины, скульптуры, фотографии, документы из архивов семьи Макаровых, Шломо и Ханы Гендель, частных коллекций семьи Майер и других, а также архивов Института сопротивления (Вена), Яд Вашема (Иерусалим), Сионистского архива (Иерусалим).

Историю рассказывают: Бедя Майер, Хана Майер, Хана Гендель, Шломо Гендель, Томи Майер, Лео Крамар, Ури Шпицер и Елена Макарова.

1. Герцлия, ночь, луна, освещенный корабль во тьме — это дом престарелых.

Комната. Бедя, его жена Хана и две старушки играют в бридж. Лицо Беди крупным планом. В глубоких морщинах, как в растрескавшейся земле, два озерца — два голубых глаза, в них искрится счастье. Он выигрывает.

Голос Лены за кадром: «Мы как-то пошли с Бедей в ресторан на берегу моря. Я продала одну его картину, и мы проедали комиссионные. У Беди был роскошный платок на шее, при этом вел он себя как трактирный, возмущался официантом — небрежно обслуживает, в Ходонине его бы тотчас уволили.

Однажды в отсутствие Ханы я протерла Беде слипшиеся веки, и тут она вошла и закричала: „Ты считаешь, я плохо слежу за ним? Уходи!“ Хана была ревнива. На Бединой гравюре тридцать третьего года изображена танцующая парочка, юный художник и красавица. Когда Беди не стало, Хана велела мне забрать из дому фотографию красавицы вместе с гравюрой. Мало ли что они делают на том свете!»

Хана тасует карты.

Бедя Майер, «Танец», гравюра, 1933. Архив Е. Макаровой.

2. Мевасерет Цион, мастерская Шломо Генделя.

Шломо (водит марионетку-аиста, сделанную отцом на Маврикии): «Отец для меня — это его рисунки, скульптуры, то, что я с детства любил щупать, рассматривать, нюхать. Я начал рисовать из‐за отца, чтобы почувствовать, что он чувствовал… (показывает рисунки)».

3. Сионистский архив, Иерусалим.

Лена читает документы из архива Лео Германна об отправке корабля с беженцами из Братиславы в Палестину.

Л. Германн жене, 1939 год: «Дорогая! Сегодня наконец я получил соглашение на отправку. Сторфер уплатил грекам столько-то и столько-то паундов…»

Хана Майер, 1999. Фото Е. Макаровой.

Лена: «Если еще в эту историю провалиться… Роль англичан в ней была столь гнусной, что по сей день относящиеся к ней документы хранятся под грифом „секретно“. Хотя всем известно, что они не впускали еврейских беженцев, дабы не будоражить арабское население подмандатной Палестины. Но есть Сионистский архив, а в нем — частная переписка между организаторами сделки по переправке беженцев. Волосы дыбом встают, когда читаешь письма представителей „Джойнта“, связанных с Чешским правительством в изгнании. При том что еврейский бизнесмен Бертольд Сторфер сумел договориться с самим Эйхманом и купить на собственные деньги корабль для отправки евреев в Палестину. Ссылаясь на британские циркуляры, тамошние бюрократы тянули резину. Шла война, долгий путь вплавь становился крайне опасным. На кораблях началась эпидемия тифа, трупы выбрасывали за борт. Англичане и представители „Джойнта“ вели себя как подонки. А Сторфер — герой, ему удалось спасти 9096 жизней. Но не свою, увы. Где только он ни прятался, но его нашли и уничтожили в Освенциме.

Беде снится „Пурим в раю“, а я собираю факты, дабы убедиться в реальности истории, которая кажется сном».

Шломо Гендель, 2002. Фото С. Макарова.

4. Дом престарелых, Ришон ле Цион. Комната Ури Шпицера.

Ури молод, подвижен, весел, недавно обзавелся подругой в доме престарелых. В его комнате висят рисунки Фрица Генделя: улицы Братиславы, общежитие, карикатура на Бедю, выспрашивающего позволения у словацкого фашиста («Глинкова Гарда») на выход из общежития.

Лена: «Что мог просить Бедя у чиновника?»

Ури: «Он был в хороших отношениях со всеми. Наверное, паспорт, иначе не выйти в город».

Лена: «Как было в Братиславе?»

Ури: «Поначалу тяжело. Нас поселили в „Слободарне“ — общежитии для холостяков. Мужчины спали внизу, женщины — наверху. Я женился, но не мог жить вместе с женой. „Глинкова Гарда“ разрешала нам три часа ходить по двору или играть с ними в карты. Хорошее развлечение в медовый месяц. Но мы были молоды и объяты общей мечтой — Палестина, кибуц… Для нас это неудобство было временным, и мы легко его переносили. Страдали пожилые».

Лена: «Объясни, пожалуйста, про „Глинкову Гарду“».

Ури: «Это как СС в Германии. Вот этого повесили после войны (смотрит на рисунок Фрица, на котором изображен член „Глинковой Гарды“). Не знаю, что он потом наделал, но при нас он был в порядке. Как-то попросил убрать снег около своего дома. Я убрал — и получил пропуск на выход в город. Один раз попросил починить радио. Никто из нас в технике не разбирался, но я и еще двое вызвались. Нас угостили кофе и пирогом, что, видимо, обострило зрение. Я заметил болтающийся без дела проводок, соединил его с другим — и радио заработало».

Лена: «Как выглядела квартира?»

Ури: «Ничего примечательного. Кроме его огромной жены с отрыжкой».

Лена: «Ты помнишь имена?»

Ури: «Надсмотрщиков было двое. Стефан большой и Стефан маленький. Стефан большой был страшно высоким. И страшно тупым. Помню, евреи Братиславы устроили нам свадьбу в фойе общежития, и два Стефана за этим следили. Прошло два часа, и Стефан большой скомандовал: „Всем наверх!“ Я тайком дал ему взятку — бутылку сливовицы. Он сказал: „Оставаться на местах, продолжать праздник!“»

5. Заколдованный сад в Мевасерет Цион.

Шломо: «Бедя мне отдавал отцовские вещи постепенно. Каждый раз что-то одно. Он был мне вместо отца. Я все-таки ни от кого не могу добиться, зачем отец это сделал. Мама говорит, что он все время записывался в армию, сначала в британскую, потом в еврейскую бригаду… Но все же на Маврикий многих не брали по состоянию здоровья, и никто из‐за этого на себя руки не наложил…»

Лена: «Я в архиве набрела на воспоминания некоего Гольчи».

Шломо: «Гольчи! Я его прекрасно знал, я с детства был окружен теми, кто был на Маврикии, весь мир, как мне казалось, приехал с острова Маврикий в Палестину. Кроме моего отца. А что пишет Гольчи?»

Лена: «Фриц просил Гольчи повлиять на Хану, чтобы та отпустила его. Но потом сказал, не надо, он все сам утрясет. И тут раздался страшный крик. Кричала Хана. На следующий день Гольчи спросил у врача, не мог ли конфликт из‐за армии привести к самоубийству. Врач ответил, что причины куда глубже. На что он намекал? Как ты думаешь?»

6. Дом престарелых, Герцлия. Комната Ханы и Беди Майер.

Бедя: «Человек непознаваем, мы ничего не знаем о себе, все наши знания — это миф, мираж, сон. Мы играем роли и носим маски. Думаю, я подозревал об этом и в юности, но после того, что проделал над собой шутник и жизнелюбец, я понял, что ответы прописаны не по адресу вопросов».

Фотографии юного Фрица в компании, все с игрушками и улыбаются.

7. Дом престарелых в Ришон ле Ционе. Комната Ури Шпицера, 2004 год.

Лена: «Кто автор фотографий?»

Ури: «Эгон Розенблат. У него была фотокамера, и он снимал то, что происходило на корабле и потом на Маврикии. При первой же возможности он проявил пленку и начал продавать фотографии. У меня все в компьютере, могу прислать диск».

8. Протокол путешествия. Съемки на фоне рисунков и фотографий. 1940 год.

Из Братиславы — в Палестину.

«Четвертого сентября мы отплыли из Братиславы. Одиннадцатого сентября прибыли в румынский порт Тулча. Там нас погрузили на корабль „Атлантик“ и отправили в „Панаму“, как было написано в паспортах. По пути к греческим островам погода была хорошая. У острова Лесбос нас застал страшный ураган, корабль болтало, капитан командовал: „Всем налево — всем направо!“

Началась война между Италией и Грецией. Греки испугались и ни за какие деньги не желали везти в Палестину евреев с фальшивыми визами. Корабль встал. Якобы кончилось топливо. Тогда наши ребята арестовали капитана и сами повели судно. Меж тем матросы-греки выбросили в море весь уголь. Но мы не сдались и стали сжигать деревянные части корабля. Корабль превратился в скелет. В открытом море между Турцией и Кипром мы наткнулись на три английских корабля. Англичане снабдили нас углем и едой и проводили до Хайфы. Когда мы увидели гору Кармель, мы запели „Атикву“.

В порту Хайфы началась переброска на лодках с корабля „Атлантик“ на корабль „Патрию“. Это очень большой корабль. Мы поняли, что англичане хотят нас отправить дальше. В первый день с „Атлантика“ на „Патрию“ перебросили несколько сотен человек. На следующее утро мы грузили чемоданы, и вдруг раздался страшный взрыв. Это было 25 ноября в восемь утра. Мы посмотрели в сторону „Патрии“ — она исчезала на глазах».

9. Дом престарелых в Ришон ле Ционе. Комната Ури Шпицера, 2004 год.

Ури: «Дабы воспрепятствовать депортации прибывших из Европы беженцев, „Хагана“ решила привести корабль в негодность — подложить бомбу в двигатель. Взрыв был сильным, пробило днище корабля. Все находившиеся в порту бросились спасать беженцев — и арабы, и британские солдаты, и полицейские. Однако спасателям не удалось разгерметизировать нижние трюмы. Корабль затонул в течение пятнадцати минут. Большинство пассажиров удалось спасти, но более 250 человек погибли. Их похоронили в Зихрон-Яакове. Дети, потерявшие при взрыве своих родителей, были отданы в приют».

10. Дом престарелых, Иерусалим. Комната Ханы Гендель, вдовы Фрица Генделя.

Хана (ухоженная дама в перманенте, на пальцах — увесистые перстни): «В лагере Атлит, где нас держали за колючей проволокой, нам сообщили, что мы должны собрать вещи и быть готовыми утром к отъезду. От „Хаганы“ мы получили распоряжение сопротивляться. Англичане пытались уговорить нас по-хорошему. Но мы не сдавались. Мы разделись догола и недвижно лежали в бараках. Тогда нас стали бить чем попало. В бараках погас свет, смешались в кучу люди и вещи. Утром нас силой вывели по одному, завернули в коричневые одеяла. Состояние унижения. Некоторые из нас кричали в порту: „Евреи, услышьте нас, нас отправляют!“

Евреи — работники таможни — стояли, подавленные зрелищем: вот, оказывается, что происходит в Эрец Исраэле во время войны с немцами. Нас посадили на голландский корабль „Йоанн де Вит“. Мы были голодными. Уборщики-негры, которые выносили мусор с корабля, бросали в трюмы остатки еды, люди набрасывались на нее, как голодные звери. Через две недели мы были на Маврикии. Островное начальство поднялось на пароход. Нас не хотели принимать и несколько дней держали в порту. В конце концов мужчин отправили в тюрьму и расселили по камерам, в которых прежде содержались приговоренные к смерти преступники. А нам с детьми и стариками достались сараи с соломенными крышами. В первое время от малярии и тифа умирало за день по меньшей мере человек пять. Потом условия улучшились».

Лена: «Как вы познакомились с Фрицем?»

Хана: «В Братиславе. Фриц всех веселил, он много рисовал, учил меня ивриту, он ни минуты не сидел без дела. Он не был красавцем, но очень обаятельный, и, конечно же, я гордилась тем, что он выбрал меня».

11. Дом престарелых, Герцлия. Комната Ханы и Беди Майер.

Рисунок Беди — они с Фрицем несут Хану на носилках. На Беде — шейный платок.

Хана: «У меня была малярия. А этот маврикийский юноша работал у нас, он был влюблен в меня и постоянно приносил мне старые выпуски маврикийских новостей. Бедя обожает шейные платки!»

Бедя: «Без них меня никто не узнает! На Маврикии была выставка, в 1942 году. Кроме меня выставлялись еще шестеро, огромный успех. Даже был прием у лорда, где говорили, что еврейские художники привезли искусство на остров Маврикий».

Хана: «В один прекрасный день Бедя и Фриц решили, что будут делать кукол из дерева. Фриц такие смешные вещи рисовал, но в душе у него жила смерть».

Бедя (сидя в вальяжной позе и потрясая рукой): «У него столько всего было на уме, что голова лопалась. Мультиталант, трудяга! Успех — это труд, а я лентяй, я не хочу трудиться! Если бы я жил во времена Ноя, выглядел бы вот так! (Указывает на картину „Я после потопа“.) Нет, я не принимаю эту жизнь всерьез!»

12. Иерусалимский театр, открытие выставки, декабрь 1999 года. Бедя впервые видит каталог своих работ. Застолье, счастье, много цветов. Клоун играет на саксофоне.

Бедя («тронная речь»): «Большое спасибо, в первую очередь моей жене Хане, которая делает все, чтобы я мог рисовать в своем ателье, ателье — это громко, конечно, сказано, гм-гм. Она сделала все для того, чтобы я дожил до этих лет и сюда к вам приехал. В своем ателье я безобразничаю, но, конечно, только с красками. Иногда мне достается от Ханы за испачканную одежду. Я думал, что моя выставка состоится в галерее „Парадизо“, но тут появилась Лена и сказала, что первое испытание мы пройдем в Иерусалиме. Тогда я спросил своих шутов, которые уже двадцать лет не высовывали нос из чулана, хотят ли они выехать в свет. Они согласились, и вот мы здесь. Спасибо им, Лене и Хане».

13. Дом Томи Майера, Лондон, 2000 год.

Красивый двухэтажный дом на окраине Лондона окружен пышной растительностью и чем-то напоминает дом Шломо в Мевасерет Цион.

Высокий старик с длинными седыми волосами, похожий на индейца, показывает эскизы к декорациям, которые делал на Маврикии.

Лена, голос за кадром: «Как-то Бедя обмолвился, что после войны посылал из Израиля апельсины в Лондон. Я спросила: кому? Удачливому ученику, который перебрался с Маврикия в британскую столицу и стал там художником-оформителем. Адрес есть, но они лет сорок как не переписывались».

Томи: «Я, помесь креола с англичанкой, жил тогда на Маврикии и работал инженером по связи. Узнав, что среди привезенных евреев есть два художника, я решил учиться рисовать. По воскресениям мы занимались искусством в приемном отделении тюрьмы. Смешно, что моя фамилия тоже Майер, но пишется иначе».

Лена: «Что был за спектакль, который вы собирались поставить вместе?»

Томи: «„Сад богинь“. Сначала декорации заказали Беде и Фрицу, но они потребовали денег. А я взялся бесплатно. Однако автор либретто ежечасно менял сюжет, и „Сад богинь“ так и не состоялся».

Лена: «Хочешь посмотреть на Бедю?»

Томи смотрит на Бедю на экране телевизора.

Бедя (крупный план): «На картине Шоа у моих кукол ангельские крылья. Они сдаются ангелу смерти за просто так. Я — нет! Пусть я не выполнил предписаний режиссера, пусть упустил множество возможностей, но ангелу смерти просто так не сдамся, нет!»

14. Комната Ханы и Беди Майер, Герцлия, 2000 год.

Бедя с Ханой смотрят на Томи.

Томи (глядя в камеру): «Бедя, не сдавайся! Я тоже ничего не достиг и живу припеваючи. Жена мастерит шляпки на заказ, а я вожусь с садом, копаю, поливаю, беседую с цветами. Раз в год дарю правнукам книжки собственного производства. В единственном экземпляре».

Томи Майер, 1998. Фото С. Макарова.

15. Больница в Кфар Сабе, 2002 год.

Бедя лежит в наушниках, смотрит в глазок видеокамеры. Там — его новая большая выставка. Он доволен. Рядом хрипит старик.

Бедя: «В стране засуха, а во мне столько жидкости, я мог бы существенно повысить уровень воды в озере Кинерет, ха-ха! (Умолкает, прислушивается. В ухо ему говорят, что он очень хороший художник, и он улыбается во весь рот.) Может быть, а что может быть… Что это за рама?»

Лена: «Новая».

Бедя (возмущенно): «Моим картинам не нужны рамы!»

Бедя Майер, 2001. Фото С. Макарова.

Маги

У Беди нет денег на краски и холсты, у нас с Фимой — на фильм. При этом он продолжает рисовать, а мы — снимать. За мольбертом Бедя уже стоять не может, рисует по-пластунски.

— Шут гороховый поймал жар-птицу, — смеется он в камеру и показывает нам распухшие пальцы, вымазанные в желтой краске. — Ха-ха-ха… Когда ноги не держат тело, а руки не держат кисть, рисует голова!

В очередной раз уезжая из Герцлии, мы думаем: а будет ли следующий?

Заходит солнце. Мы выруливаем на приморское шоссе, останавливаемся у киоска с мороженым. Фима угощает — пломбир в вафельных стаканчиках.

— Красиво живем, — говорит он. — Мы маги, нас невозможно купить — нам нет цены.

В машине Фима первым делом включает радио. Он монтирует вечернюю новостную программу, и ему необходимо знать, на каком мы свете.

Шум-крик-сирена скорой помощи. Взрыв на автовокзале в Хедере.

— Может, не поедешь в Иерусалим?

— При чем тут Иерусалим?

Когда все это кончится? Не пора ли монтировать другое кино?

Страница на иврите

Мы встретились с господином Стернфельдом в обшарпанном здании министерства индустрии, от которого вскоре останутся одни стены, ампирное здание пойдет на капремонт.

— Историю надо уметь подать красиво. Если ты все еще полагаешь ее продать. Откуда столько новых героев? Не кино, а наводнение! Дай мне одну внятную страницу на иврите, — повторял он как заведенный, бегая по коридорам в поисках девушки, которая умеет обращаться со здешним видео.

Девушка нашлась, но аппарат оказался неисправным. Показывает то в черно-белом, то в цвете, но со звуком. Потея, мы пялились в экран, где Бедя учил стариков рисовать, писал картины, говорил, что живет прошлым, выжимает его на палитру, как сок из лимона… Да, именно здесь мы сидели с Барсуковым, в ту пору это был роскошный кабинет с секретаршей при входе. Но тогда речь шла об игровом фильме с миллионным бюджетом, а сейчас — о чепуховой сумме, собственно, оплате монтажной и монтажера. У Фимы из‐за никчемных моих идей солидный минус в банке.

Промо господин Стернфельд одобрил и велел идти к продюсерше Нив, прямо сейчас.

— Покажи ей видео. Сделайте вместе одну страницу на иврите и принеси мне.

Значит, пронял его Бедя? Да нисколько. В Израиле можно снять кино про любого.

— Тогда зачем страница на иврите?!

— Пусть будет. В худшем случае не помешает, в лучшем — поможет.

* * *

Нив, загорелая красотка в белой майке, удивилась просьбе господина Стернфельда. Я показала ей промо. Ее вдохновила сцена, где Бедя играет в бридж.

— Есть зацепка! Старушка, на фильм о которой я уже три года не могу получить ни копейки, тоже играет в бридж. И судьба у нее ого-го. Что, если подать на короткометражную серию? Четверо стариков играют в бридж, и разворачиваются истории…

Что-то бухнуло, посыпались стекла.

Нив переключилась с видео на первый канал. Взрыв в центре Иерусалима, на углу Яффо и Кинг-Джордж. В кафе, отремонтированном и вновь открытом после первого теракта. Я миновала его по дороге к Нив.

По скоростному оказанию медицинской помощи мы впереди планеты всей. Только вывезли раненых, а уже поступают сообщения из больниц: туда-то доставлено столько-то, по предварительной оценке состояние стольких-то оценивается как критическое, стольких-то как тяжелое, стольких-то средней тяжести… Имена погибших объявят позже.

Звонит Фима:

— Ты где?

Объяснила. Нив по городскому телефону уговаривает сына пойти к соседям и ждать ее там. Все дороги перекрыты, выехать отсюда пока невозможно.

Нив садится за компьютер.

Тот ли сценарий мы пишем?

Возвращаюсь домой пешком с готовой страницей на иврите.

На автобусной остановке стоит молодой человек в кипе.

— Автобусы еще не ходят, — говорю я ему.

— Без тебя знаю. Безобразие, перекрыли весь центр для нагнетания паники и на радость врагам.

— Когда-нибудь все это кончится, — говорю я.

— Известно когда, — отвечает он так, словно получил донесение от секретных служб.

— Когда же?

— Когда придет Мессия.

Пожалуй, и этому надо подарить сачок.

Билет на пароход в рай

Бедя умер в марте 2002 года, Хана вслед за ним, осенью.

В 2005 году в Терезине, там, где Лео Майер нарисовал автопортрет в чалме и шароварах, открылась выставка «Билет на пароход в рай». На ней кроме всего прочего экспонировалась фотография «футуристической виллы», спроектированной компанией «Абелес и Майер» и обнаруженной Лео Крамаром и его супругой Гунилой неподалеку от киностудии Баррандов, на углу Баррандовской, 60, и улицы Скальни. Дом был построен в 1934 году для Йозефа Авербуха, директора «Союза кино», и его жены Ольги.

Нынешний хозяин виллы господин Хлупачек (по-чешски «волосатый») не пустил нас внутрь, сославшись на то, что несколько дней тому назад здесь была американская группа, которая снимала кино по заказу внуков Авербуха. Тот продал виллу еще до начала войны какому-то чеху и эмигрировал со всей семьей в Америку.

У наших Майеров наследников не было. Господин Стернфельд вышел из игры. Барсуков умер, не дождавшись ни прижизненной, ни посмертной славы. Мы с Фимой перевели в цифру несметное число кассет и ждем у моря погоды. Я — в Хайфе, он — в Тель-Авиве.

Бедя ушел и унес с собой сачок.

Лео Майер, «Дом Авербуха», 1934, Прага. Архив Е. Макаровой.

Примо примиссимо

Декабрь 1997 года.

Круглолицый румяный Манци полулежит в кресле после операции на сердце, а его хрупкая, тоненькая жена раскладывает по тарелочкам малюсенькие бутерброды. Манци молча следит за ее движениями. Голубизна глаз, румяность щек — он кажется ребенком, сиганувшим с моста в реку по имени «старость».

Я объясняю, что приехала со списком людей, которые читали лекции в Терезине, мне важно узнать о них что-то помимо того, о чем они говорили. Или молчали.

— Честно говоря, мне не хочется туда возвращаться.

Он мне и по телефону сказал, что отказался участвовать в «Шоа», проекте Спилберга. Всю жизнь их никто ни о чем не спрашивал, а тут на старости лет душу перед камерой выворачивай! Я убедила Манци в том, что это не сбор показаний по опроснику Спилберга, и пообещала приехать не только без камеры, но и без магнитофона.

— Как же вам удается узнать, кто и о чем молчал?

— По названиям лекций и их содержанию. Скажем, слово «еврей» упоминается многократно, а такие слова, как «голод» или «смерть», — впрямую ни разу.

— Голодом мы вас морить не собираемся. Давайте список!

Стол накрыт, чай налит, список у Манци в руках. Жéнка подсела к мужу — следить за именами в четыре глаза. Для быстроты дела я пометила галочкой лекторов из Простеёва, откуда родом и Манци, и Женка. В этом маленьком городке была большая еврейская община и огромная синагога. Мауд показывала мне на фотографии, кто на каком месте сидел. Но палец Женки останавливается не на Простеёве.

Йозеф Мануэль, Манци, 1998. Фото С. Макарова.

— Зиги Квасневский! Он был воспитателем немецкоязычных мальчиков и предложил мне обучать их земледелию. Мы ж готовились к жизни в Палестине, правда, местность была скорее заболоченная, нежели пустынная, но базовые навыки можно приобрести на любой почве. Еще мы научились красть, у нас были вшивные карманы, был даже патент на брюки с подкладкой, куда можно спрятать огурец или помидор. У нас есть фотография Зиги, сейчас принесу. Вот он, симпатяга! Дети, правда, его доводили… Кстати, у Зиги в Терезине была жена. Как-то мы гостили в Канаде у друзей, тоже из Терезина, и они говорят, неподалеку живет Труда такая-то, назвали ее фамилию — мы хором закричали: «Это наша Труда!» Те позвонили ей, говорят: Труда, только не падай со стула — и передают мне трубку. Назавтра она приехала к нам, вдова Зиги, живая…

— А можно будет переснять эту фотографию для книги?

— Конечно, мы вам все дадим, правда, Манци? Я оставалась в Терезине до конца, кое-что удалось сохранить.

Манци молча ждал, когда Женка доскажет свою историю. Он что-то обнаружил…

— Смотри, раби Шён[13]! Сколько же он прочел лекций в Терезине…

• Суть еврейства

• Филон Александрийский — грек и еврей

• Евреи и еврейство в Египте

• Пятикнижие

• Пророчество и пророки

• Понятие искупления в иудаизме

• Религиозная жизнь в Терезине

• Социальная идея иудаизма

• Слово Божие в традиции и науке

• Наука и исследование

• Религия и конфессия

• Жизнеутверждающее мировоззрение

• Один день в Иерусалиме

• Исторические места Палестины

• Еврейский юмор

• Из лаборатории старого еврейского сказочника

• Саббатианство и хасидизм

• Афины, Рим и Иерусалим

• Еврейские секты

• Моисей и Магомет

• Моисей и Павел

• Моисей и Будда

• Традиция и наука

• Евреи и иудаизм в Египте

• Песах: практика и обычай

• Оптимизм в иудаизме

— Откуда все это?

Объясняю: один источник — отчеты отдела досуга о проведенных в гетто культурных мероприятиях, списки посылались в комендатуру на утверждение, другой — упоминания о лекциях в дневниках и подпольных журналах, третий — письменные и устные воспоминания послевоенного времени.

— Посмотришь на такой список и задумаешься: а были ли мы вообще в Терезине? Я ни одной лекции там не слышал, вообще ни о каких лекциях не знал. Но что мы с Женкой знаем наверняка, что нас поженил раби Шён!

— Это наш раввин из Простеёва. Он был убежденным сионистом, преподавал нам иврит. Он влюбился в меня и попросил раби Иосифа Гольца, моего дядю, главу общины, засватать меня. Я стала смеяться: нет, раби, ты очень хороший, но у меня есть Манци.

Раввин Альберт Шён, 1939. Архив Е. Макаровой.

Женка приносит альбом с фотографиями.

— Смотри, вот он, Альберт Шён, по-немецки, — красавец. Он и правда был хорош собой. Бедняга, — вздыхает Женка, глядя на отверженного жениха.

— Материала у нас много, — говорит Манци. — Одних только вещей оттуда… Но не сегодня. Я еще не отошел после операции… А если мы будем входить в подробности… Я вижу, тебе все интересно… Выходит так: бросаем камень — от него расходятся круги… Давай держаться какой-то линии. Вернемся к раби Шёну. В Простеёве он занял место покойного доктора Гольдшмидта. Ему было двадцать три года, и он уже получил раввинский сан. При том что был сионистом левого толка и состоял в организации «Тхелет Лаван». Мы с Женкой тоже туда вступили. Мы увивались за ним. Юноша — и духовный наставник. Нет, мне нельзя много говорить.

— Он был примо примиссимо, — продолжила Женка. — Все было при нем, а главное — юмор. Человек столь образованный, и шутник при этом, и молодой при этом — снимите шляпу.

Манци смотрит в список лекций.

— «Один день в Иерусалиме», Женка, помнишь, он ведь и нам рассказывал про поездку в Эрец Исраэль? Так что одну его лекцию мы все-таки слышали. Но в Простеёве. Зачем он вернулся из Палестины?! Сидел бы тут с нами, старенький…

— Он вернулся, чтобы перевезти нас туда, но не успел. И мы не успели. Кстати, на нашей свадьбе пела госпожа Клинке, под аккордеон. Она работала воспитательницей в детском доме, которым руководил Зиги… Я еще думала: в чем выходить замуж? Одна девушка дала юбку, другая кофту — и наряд готов. И только мы вошли туда, под крышу, только приблизились друг к другу — грянул хор, мы так расчувствовались… Потом я всю жизнь пела в хоре, боже, какие это были чувства!

Представь себе, через несколько месяцев Манци получает повестку на транспорт. Я в отчаянии, плачу и плачу. Пошла к Эдельштейну[14], главному еврейскому начальнику. Пусть вычеркнет Манци из списка! Нет. Пошла к эсэсовцу Курзави, я в его огороде работала, — и говорю: «Можно вас о чем-то попросить?» «Проси». Я объяснила, что мы только что поженились и муж получил повестку на транспорт. Пусть он отпустит меня с работы, и я поеду с ним. Он помолчал, потом сказал: «Не стану тебе помогать, когда-нибудь узнаешь почему». Так и сказал. А ведь пойди я с Манци, моих родителей отправили бы с нами. Этот Курзави не только меня, он всю мою бригаду спас от осенних транспортов. Сказал, что без нашей помощи не сможет снять урожай. После войны я так хотела повидать его, сказать ему доброе слово. Но не удалось. Его повесили.

Вилли Гроаг. Свадебное поздравление Женке Мануэль от юных садовников, Терезин, 23.03.1943. Архив Е. Макаровой.

— Человек сам по себе ничто, — Манци сел поудобнее, Женка подложила ему подушку под голову. — Редко нацисты оказывались людьми, но ведь и такое случалось. Но месть не знает пощады. И с парадоксами не считается. А ведь наша жизнь — один сплошной парадокс. Начиная с того, что ты родился, чтоб умереть. Но это парадокс глобальный. А я хочу сказать о локальном. Наш лагерь был рассчитан на смерть и при том хорошо организован для жизни. Нацисты вверили евреям город. Управляйте, составляйте списки, сами решайте, кого в какую очередь убивать. Можно сказать, евреи творили все это своими руками. Но посмотрим иначе — без головы человек ничто. А голова была — фашистская. Она все это выдумала, а мы — тело — действовали. В этом весь абсурд. Я ни в коем случае не хочу принизить Эдельштейна. Да, он стоял во главе самоуправления, но это не он, а нацисты придумали сослать евреев в Терезин. И убойные транспорты из Терезина не Эдельштейн придумал. Эйхман лично заверил его, что из Терезина никто депортирован не будет. Не будем разводить дискуссии на тему доверчивости. Не согласись Эдельштейн принять руководство гетто на себя, его бы убили, поставили вместо него другого, а задачи остались бы те же. Как безголовому телу избежать саморазрушения? Начальник тела Эдельштейн решил задействовать все органы, занять их работой. Выжить, сделать все, чтобы выжить. И тот, кто получал работу (главные позиции в основном оставались за сионистами), был занят до тех пор, пока вражья башка не ликвидировала тело физически.

Евреи были достаточно талантливы и смогли продержаться сравнительно долгое время. Наши профессора, врачи, юристы говорили по-немецки, многие — лучше самих немцев. И они умели преподносить немцам свои «проекты» так умно, что тем ничего не оставалось, как соглашаться. Например, выращивание фруктов и овощей для немцев — это был еврейский проект, благодаря которому подростки могли работать на природе, есть тайком что-то свежее. А сколько молодых людей смогло избежать осенних транспортов! Поспела свекла — ее нужно выкопать. Все было нацелено на то, чтобы сохранить для будущего еврейского государства как можно больше молодых людей.

Манци устал, и я спросила, можно ли будет прийти еще.

— Конечно. Если буду здесь…

* * *

Июнь 1998 года. Манци бодр, Женка сдала. Продлевая мужу жизнь, она как-то осунулась, сгорбилась. Мы сидим за большим столом — традиционные бутербродики, тарелки и чашки из того же сервиза.

Теперь они расспрашивают меня, что я успела за эти полгода, кого видела из общих знакомых. Я отчиталась. Наступила пауза.

— Ну, что тебе еще рассказать? Про лекторов тему исчерпали…

— Мне все интересно.

Манци, Елена и Женка, 1998. Фото С. Макарова.

— Про медальоны хочешь?

— Хочу.

— В Терезине была эпидемия медальонов. У нас с Женкой по понятным причинам они тоже были. Мне удалось пронести Женкино лицо через Освенцим, через все лагеря. У меня были добротные сапоги, купил у кого-то с рук. Не помню у кого. Обувь — это все. Без нее — гиблое дело. Я спрятал медальон между языком и внутренней обшивкой. Не помню, мы стояли под душем босиком или нет… Где-то же я прятал медальон!

Как мы мерзли в Освенциме… Начало ноября, снег с дождем. Два блока голодных и холодных существ. Помню доктора медицины Вальтера Фройда, он сразу потерял надежду. Это смерть. Может, и наш раби Шён впал в отчаяние? Все-таки он был молод, мог бы пройти селекцию.

— Его могла подвести близорукость, ты же рассказывал, что они отнимали очки, а без них он был как слепой кутенок.

— Что теперь это обсуждать… Я сказал детям: если они хотят знать историю нашей семьи, мне нужно жить до ста пятидесяти лет, ведь каждая мелочь обрастает горой воспоминаний, вот те же сапоги…

— Раньше ты говорил, что это были ботинки, — заметила Женка.

— Конечно же, ботинки! Может, я стянул их с мертвеца? Вряд ли. Такое я бы запомнил. Ботинки были невзрачными, и капо у меня их не отобрали, что-то добротное они б мигом конфисковали. Там внутри был просвет между язычком и внутренней прошивкой. Мы голыми шли на дезинфекцию, обувь опускали в раствор лизола. В этих ботинках я прошел две селекции. Дошел ли я в них до Кауферинга? Четверо суток мы шли по снегу, без воды и еды, это помню. Прибыли в Дахау, там, по-моему, ботинки на мне еще были… Оттуда пешком в Кауферинг. В них или не в них? Тогда я уже не помнил, как меня зовут. Но медальон-то здесь…

— Где?

— Перед тобой, в спичечном коробке.

Женка положила мне на ладонь металлический кругляшок, в нем еле виделось женское личико.

— В Терезине был один человек, который отливал медальоны из чего угодно, хоть из золотой ложечки, хоть из оловянной вилки, у него был специальный ящичек для плавки… Звали его Павел Гринфельд. Кстати, его брат выжил. Живет в Англии. Будешь в тех краях, навести обязательно, адрес дадим. Интереснейший парень! — Женка достает из спичечного коробка медальон с мужским лицом.

— В Женкиных руках я хорошо сохранился, — смеется Манци, — лежал себе на месте, а ты со мной по бункерам скиталась… Все-таки при прочих равных мне везло. В Кауферинге я буквальным образом провалился под землю. Это был подземный завод, одни бункеры, я и так-то был истощен, а тут заболел, умираю, как крот, под землей. А в комендатуре работала девушка, кажется из Польши или из Закарпатской Украины, и она достала мне сульфамиды. К врачу ни в коем случае нельзя было обращаться — спишет в мертвецы. Та же девушка устроила меня пилить дрова и топить помещение для нацистской школы юного бойца. Пока юных фрицев учили, как нас убивать, мы с напарником пилили на двуручной пиле. Работа де люкс! После войны хотел я отыскать эту девушку — сказать спасибо. Не получилось.

— А когда вы встретились снова?

— Я попал в Терезин весной сорок пятого, возвратным транспортом. Женка меня выхаживала в местной больнице. А в январе сорок шестого у нас родился сын. В Простеёве. Я все еще был болен, не мог ходить. Женка шила, чтобы как-то прокормить семью.

— У моего отца была картонажная мастерская на первом этаже, и там в какой-то из коробок он спрятал кучу денег. До войны мы были богатыми. Девальвация случилась, когда мы вернулись домой. Купюры сохранились как новенькие, да грош им цена.

— Мы были молодыми, мы жили будущим. Только в старости я задумался о своей семье. Например, я никогда не спрашивал маму, в какую школу она ходила, сейчас пытаюсь разузнать. И отца не спрашивал, но сохранились школьные аттестаты, в них номер школы указан. Были мы в свое время с отцом на нашем еврейском кладбище, кого мы там навещали? Сейчас нашел фотографии кладбища. Я снимал допотопной камерой беби-бокс, и фотографии вышли мелкие. Так я взял увеличительное стекло и разглядел имя деда. Вот к кому мы с отцом ходили, а я не знал, не спрашивал. Но это мы ушли в сторону от терезинских лекторов…

— Ты говорил о везенье, — напомнила Женка.

— Да! Я прибыл в Терезин из рабочего лагеря Липа. В отличие от многих, кто со мной был там, я за восемь месяцев не утратил физической формы. Потому что работал на кухне. В Терезине повезло с садоводством — работал на воздухе, возглавлял молодежную бригаду. Мы выходили за территорию гетто. Как-то раз не уследил, и несколько ребят задержались там после смены. Меня тотчас упекли во внутреннюю тюрьму гетто. После тюрьмы меня непременно должны были внести в список на депортацию. А я отсидел срок, вернулся на ту же работу и остался в гетто. Правда, ненадолго. Но тогда отправляли всех подряд, сидел ты во внутренней тюрьме или не сидел, значения не имело. Машина уничтожения — это танк, не попал под его гусеницы — живешь, попал — и нет тебя. Однажды офицер велел мне раздеться перед строем донага за то, что я положил руку в карман. Сказал: «Du weisst nicht wo du bist!» Знай, где находишься. А мог бы и пристрелить. Мы рыли траншеи для железной дороги. На каждого участок в восемь шагов. Я справлялся, но мой отец, который в жизни не держал лопаты в руках… Были такие, кто не справлялся физически, и были такие, кто пытался саботировать, из принципа. Охранники тоже были разными — одни издевались, другие — тупо сторожили. Задача у них была одна — доставить нас на место работы и вернуть в лагерь.

Вот и все. Осталось привести вещи в порядок. Сделать альбом для внуков, подписать фотографии, добавить описания мест и событий.

Я предложила помощь, но Манци отказался.

— Это будет меня обязывать. Куда проще размышлять и ничего не делать.

* * *

В 1999 году Манци покончил жизнь самоубийством. Я навестила Женку. Мы сидели за тем же столом, те же бутербродики, те же чашки.

— Его добило прошлое, — вздохнула Женка. — Он стал вспоминать дурное, и про кухню в Липе, куда устроился по блату, ни с кем не делился, съедал по два пайка. И про отца… Тот умирал на его глазах от истощения, а он оставался безучастным… И эта история с ботинками… На самом деле он снял их не с мертвеца, а с умирающего на марше смерти… Я ему говорю, Манци, а вообще почему ты, ни в чем не повинный человек, должен был там оказаться? Зря с ним спорила, талдычила про счастливую любовь, про детей, внуков и правнуков. Может, если б слушала да поддакивала, не лежал бы он сейчас за оградой… Инфекционный бокс для самоубийц. А ведь Манци против евреев никогда ничего не делал!

— Он один там?

— Нет, целый отсек провинившихся. Хоть руки на себя накладывай, чтобы рядом с ним лечь. Мы же никогда не расставались.

— Твой Манци — самый совестливый человек на свете…

— А те, которые его за ограду вынесли, — бессовестные бюрократы. Я говорила им, Манци — страдалец, он был в Освенциме. Куда там! Чтобы предать его земле, пришлось дожидаться захода солнца. Ну, пришли эти, скинули с носилок в яму, и готово, никаких молитв, — Женка сглотнула слезы и прижалась ко мне своим сухоньким тельцем. — И знаешь, кто помог мне снести это унижение? Отверженный жених. Раби Шён. Я прямо вот ощущала его поддержку. Он бы с Манци так не поступил. Его самого против еврейской традиции обратили в пепел. Он бы точно презрел закон. Ради Манци. Они-то и есть настоящие праведники. Взгляни-ка на эту парочку…

Молодой черно-белый раби Шён и пожилой цветной Манци, запаянные в металлическую раму, смотрели на нас из‐за стекла.

Звезда Давида

Карел Хутер прочел в Терезине одну лекцию — «Евреи на Ближнем Востоке». Текст не сохранился, но факт остается фактом, он ее прочел. И произошло это 13 июня 1944 года, когда войне, как думали евреи, на днях придет конец и идеи сионистов, к коим принадлежал юный Маккавей Карел Хутер, — обретут реальную почву.

Стелла Давид, полная смуглая женщина с лицом, покрытым родинками, имела прямое отношение к евреям, живущим на Ближнем Востоке, но что именно мог говорить на эту тему ее муж в июне сорок четвертого, она понятия не имеет. В Освенциме она заболела тяжелой формой энцефалита, и из ее памяти начисто стерся Терезин.

Фото из альбома. Архив Е. Макаровой.

— Меня спасла Рут, вдова Вальтера Фрейда[15]. В Освенциме она таскала меня на себе. Ты с ней встречалась?

— Да.

— Ездила к ней в Карлсруэ?

— Нет, она приехала в Прагу, мы сидели в кафе.

— И мы с тобой — в кафе.

Если это можно называть кафе, то да. Пристанционный киоск на станции Нагария, кофе в бумажных стаканчиках, посыпанные овсяными хлопьями смуглые булочки — их выбрала Стелла, они ей к лицу.

— Все это passé, — твердила она, разрезая булочку и намазывая одну ее сторону маслом. — Смотри, я помогаю в доме престарелых, на добровольных началах. Не то что я молодая, но они очень старые и немощные. И у меня есть машина. Так что я могу их свезти в магазин, на почту. Они мне так благодарны, хотя я не перевариваю благодарностей. Старушка полуслепая, их с мужем англичане не пустили в Палестину во время войны, сослали на остров Маврикий — так она просит: возьми меня в город, я хочу купить брюки. Есть один магазин, где мне дают в кредит, расплачиваюсь в конце месяца, и мне куда проще купить и привезти, потому что как начинаются поездки с рассказами… Я говорю, здесь это никому не интересно… Ей 86, ему 89 — несчастные! Никто им не помогает, и она все время плачет. Все время плачет. «Я хочу умереть, я хочу умереть», — а я слышать этого не могу! Если бы Карличек выжил и оказался здесь, его постигло бы горькое разочарование. Муж моей полуслепой старушки тоже был ярым сионистом. Полвека отпахал за идею, и что? Кому до него дело? В этой стране нужно везение. Есть у меня подруга, она утонула в море, в 85 лет. Ей повезло. Я тоже хочу утонуть в море. Завтра же. Лучше, чем болеть и плакать. Что мне еще делать? Дети есть, внуки есть, какие еще ценности могу я произвести на свет? Ходить и ныть? Кофе отвратительный, пошли в нормальное место.

Рут Феликс, 1996. Фото Е. Макаровой.

По пути в «нормальное место» Стелла рассказывала о веселой юности.

— Представь, нам все запретили, а мы хохотали, влюблялись, валяли дурака. Нам и желтая звезда не была помехой. В Освенциме не смеялся никто. Я и знать не хочу, куда делись мои родители. Убили их в лесу, в газовой камере, зачем мне это знать? Зачем мне знать, как это случилось, если я знаю, что это случилось?! Это не поможет ни им, ни мне. Сын говорит: «Тебе нужна помощь психолога». «Зачем?» — «Чтобы иначе смотреть на жизнь». Зачем? Главное, чтобы завтра не было еще хуже. А так я в порядке, голова только порой кружится… Не от успеха, отнюдь.

Мы остановились у застекленной витрины с пирожными. В этом кафе Стеллу знали, девушка за кассой отвесила ей комплимент по поводу нового платья. Посетителей не было, и Стелла попросила выключить музыку — она дает интервью, должно быть тихо.

Стало тихо.

— Что тебе сказать… Я вышла замуж за Карела в семнадцать лет. В свои двадцать он возглавлял в Брно молодежный отдел «Маккаби ха-Цаир». Мы дружили с Вальтером Фрейдом и Рут, ей тоже было семнадцать, а Вальтер был на год младше Карела. Ребята работали вместе в «Маккаби», Вальтер был фантазером, Карел — нет. Мечтать о вещах реальных он умел, а сказки рассказывать — никогда. Не знаю уж почему, но еврейская община Брно возложила на него обязанность комплектовать транспорты. Представляешь, вчера мы дружили, а сегодня он должен записать друга в список на депортацию. Домой он возвращался ночью. Отец Карела был профессором математики. Я была полной тупицей, и он учил меня алгебре на дому. Не помню, чтобы его донимал зуд сионизма, с него хватало математики. А Карел был одержим. «Наше будущее — в Палестине!» Так что мы с тобой сидим в его будущем. Выключи магнитофон, я закажу мороженое, прохладить глотку.

Подали витое мороженое в форме конуса. Стелла была довольна.

— Кроме того что он был красавцем, он был умником, в семнадцать лет он возглавил ГДУД. Быть главой ГДУДа — это и лекции, и походы, и столько всяких дел для ребят. Я работала в еврейском детском доме. Кем-то вроде культмассового работника. Детский дом в Брно был ужасный, честно тебе скажу. Но про это не пиши. Была там начальница-воровка, дети голодали, половину из них поместили туда якобы в ожидании визы в Палестину. Их родителей околпачили — отправили в Палестину, взяли с них кучу денег, наши же, евреи, и сказали, что через две недели вышлют детей. Не выслали. Сейчас с этим нечего разбираться, может, и впрямь не смогли, но все дети оказались в Терезине… и далее, как говорится, везде. Там, где я была, там, где все сгорели. Но этого я не помню, нет! Из тех детдомовцев я знаю только Грету[16] и Иегуду[17], они выжили и после войны нашли своих родителей в Палестине. Они живут в Иерусалиме, наверняка ты с ними знакома.

— Да.

— Вернемся в Брно. Ты была в Брно?

— Да.

— Тогда мне тебе нечего рассказывать, — Стелла вытерла рот, достала из сумки зеркальце, посмотрела в него, убрала на место. — Карел занимался транспортами. Я не понимаю, почему именно он должен был составлять эти проклятые списки? Да, он был исключительно ответственным человеком… И за это его наказали. В соответствии с политикой уплотнения в квартире моих родителей жили две еврейские семьи. Пришлось переехать к Хутерам, у них в то время еще никто не жил. Нам повесили занавеску. Нет, там еще жил брат Карела, Михаэль, он уплыл из Европы на том же корабле, что и мои подопечные. Шесть месяцев вплавь… Навести его в кибуце Хулиот. У него хорошая память. Например, он помнит, что мы с Карелом уступили его больной маме место за занавеской, то есть отказались от своего угла. А я была еще девочкой и очень стеснялась.

В кафе вошла молодая пара, Стелла насторожилась. Вдруг попросят включить музыку? Нет, все спокойно, сели далеко.

— В Терезине Карел был воспитателем в детском доме для девочек, вместе с Вальтером Фрейдом. Вальтер был талантлив во всем. Если бы все кончилось Терезином, я бы помнила и про кукольный театр, который устраивал Вальтер, и про лекции, — я ведь любила учиться. Но главное, мы с Карелом были вместе. Я могла у него ночевать. Как-то раз просыпаюсь и вижу: сидит мой муж на нарах и пальцем давит клопов… Первыми получили повестку мои родители. Как честный человек Карел не мог вычеркнуть их из списка. Вообрази: твоих родителей отправляют в концлагерь, и за это отвечает твой муж. Ты умоляешь его вписать кого-то вместо них, а он отвечает: «Это будет несправедливо». А мои родители были младше тебя… Погибли в Треблинке.

Все же включили музыку. Стелла бросила грозный взгляд на кассиршу. Та убавила звук.

— Поначалу я была в Дрезденских казармах, а Карел — в Судетских. Несмотря на то что наш родной язык был немецким, в Терезине мы с Карелом говорили по-чешски. Но взрыв народного патриотизма быстро угас, и я до сих пор читаю книги только по-немецки, а газеты — на иврите. Кстати, у Рут в Терезине родилась дочка, Вальтер смастерил для нее деревянную кроватку, но малышка простудилась и умерла. Больше Рут не рожала. Я оказалась более продуктивной. Пауза, мне нужно в туалет.

Когда она вышла, официантка спросила, почему меня интересует Стелла. «Интересная женщина», — ответила я. Она согласилась и, подумав, добавила: «Немного странная».

«Странная» женщина вернулась, села, убрала волосы со лба, и я увидела ее глаза, маленькие, карие, тусклые.

— Мне было двадцать два года, когда я осталась одна… Рут нашла в Брно моего дядю. Нашу квартиру и квартиру Хутеров заняли чехи. Теперь, пожалуйста, нанимай адвоката, он пойдет в архив города Брно, где хранятся все довоенные циркуляры, — там сказано, какой дом кому принадлежал. Тогда же царило полное бесправие. Когда я пришла в свой дом и заявила этим чехам, что меня зовут Стелла Барух и что я вернулась из Освенцима, — Барух — моя девичья фамилия, — мужчина ухмыльнулся в усы. «Врешь, — сказал он, — оттуда не возвращаются». Я — вру?

Стелла закатила рукав и показала мне номер у локтя.

— Видишь, как новенький. Это ж выжигали, должно было быть больно, но я не помню. Знаешь Питера Ланга из кибуца Гиват-Хаим?

— Да.

— Он был в Освенциме с моим мужем, он видел его в последний раз. Поговори с ним.

— Я говорила.

— Значит, ты все знаешь. Тогда про Эрец. В Праге я сошлась с симпатичным парнем по имени Дов, и он предложил мне нелегальную эмиграцию. Называлось это «Алия-Бэт». Англичане твердо держались квоты, но мелкими партиями по морю евреи туда переправлялись. С переменным успехом. Мне повезло. Я воссоединилась с евреями Ближнего Востока. Дов привез меня в кибуц и исчез. Я была на третьем месяце беременности. Он появился, когда мне пришла пора рожать, признался, что любит другую, но готов заботиться о ребенке. Честно и благородно. Я родила девочку, вскоре встретила Давида по фамилии Давид, он полюбил меня, и у нас родился сын. Я стала Стеллой Давид. На латыни «стелла» — «звезда». Так что я стала звездой Давида.

Стелла достала из сумки фотографии многочисленного семейства, назвала каждого по имени. Я ждала, когда же появится фотография Карела Хутера. Но она так и не появилась. Или не взяла с собой, или не было. Скорее всего, второе. В Освенциме все сжигали, в Брно после войны она была всего один день, а в дом, где могли быть фотографии, ее не пустили.

— Давид был человеком исключительным. Когда нашей дочке исполнилось сорок лет, она захотела узнать правду о своем отце, и Давид помог ей его найти. Дов, как выяснилось, дослужился до генерала Израильской армии. У дочки трое детей, и у сына — трое. Детям о Катастрофе мы не рассказывали. Так вот Рон, мой четырнадцатилетний глухонемой внук — представь, я выучилась говорить на пальцах, — стал расспрашивать меня о Катастрофе, единственный из всех. И я рассказываю ему эту историю на пальцах. Это тяжело, я устаю и быстро выдыхаюсь. А мальчик пытливый, он хочет знать еще и еще. Когда он научился писать по-английски, он связался с вашингтонским музеем Катастрофы. Они ему отвечают, так что пока можно перевести дух.

Стелла перевела дух, попросила счет.

— У меня хотели взять интервью для фонда Спилберга. Я сказала об этом сыну, а он на это: «Мама, соглашайся. Может, хоть они смогут вытрясти из тебя то, что ты сознательно в себе похоронила?» Как тебе это нравится? Начитался всякой белиберды о психологии выживания. Мол, мы прячемся от самих себя и тем самым вгоняем в депрессию окружающих.

Официантка принесла счет, я достала кошелек.

— Это показывай кому-нибудь другому, — сказала Стелла и положила карточку на блюдце. — Вдовы Давида непреклонны.

* * *

Вскоре я получила от нее письмо с ксероксом скверного качества. Карел Хутер. Здоровенный засвеченный лоб выглядел белой лепешкой, брови чернющие, вдобавок ко всему какое-то серое пятно между нижней губой и маленьким квадратным подбородком.

Я позвонила Стелле, поблагодарила ее и спросила, есть ли у нее сама фотография.

— Есть. Но величиной с ноготок. Из медальона.

— Из медальона?

— Да. А что в этом удивительного?

— Но его же надо было где-то хранить…

— Вот еще незадача! Оставила подружке-полукровке в Терезине, как правило, полукровок на восток не отправляли. С моим врожденным здоровым пессимизмом я чуяла, чем дело пахнет. Короче, пошла я туда, где делают копии, и попросила увеличить малявку. Что тебе сказать, у меня был шок. Я наконец разглядела своего Карличка. Столько лет пролежал он, покрытый пятнышком тусклой слюды… И вдруг — проявился. Глаз от такого мужчины не отвести, верно?

— Да…

— Что-то еще надо?

— Стелла, для книги придется отсканировать оригинал…

— Это я не умею.

— А что, если попросить Рона?

— Как я объясню ему на пальцах, что именно нужно?

— Дай мне его электронный адрес, я объясню. Уж если он переписывается с музеем Катастрофы, это дело он осилит.

Через месяц скан приличного качества достиг Иерусалима. Фото Карела Хутера, опубликованное на 392‐й странице английского издания книги про лекции в Терезине, при печати вышло хуже, чем фото его друга-сиониста Камило Кляйна, отсканированного с оригинала.

Я послала Стелле книгу с дарственной надписью.

Она была потрясена. Не столько самой книгой, сколько тем, что жива Рахель.

— Почему вы мне не сказали об этом!?

— Мы с вами не говорили о Камило. С Рахелью мы встречались давно. Она подарила мне последнее письмо Камило и фотографию.

— Я бы тебе одолжила медальон… Жаль, ты не попросила. Мой Карличек получился бледным… Но это не главное! Видимо, ты послала книгу нам обеим одновременно. Как только я принесла с почты бандероль, звонит Рахель, представляешь? На следующей неделе еду к ней в кибуц. С той поры, как вышла замуж за Давида, я ни разу не посещала затухающих очагов сионизма. А вдруг в разговоре с Рахель что-то еще всплывет? У тебя про Камило целых три страницы, а про моего Карличка — одна. Сможешь добавить?

Но ничего не всплыло. Зато к рассказу есть что добавить. Сдружившись на старости лет с Рахелью, Стелла смягчилась к кибуцникам и евреям Ближнего Востока. О них-то и была лекция, причем единственная, которую ее муж прочел в Терезине. Что же он там говорил?

Проделки летучей мыши

Кафе «Нава»

В конце прошлого тысячелетия Иерусалим перенес тяжелую полостную операцию. В его тело внедряли трамвайные пути. Раззявив пасти, гигантские черпаки доставали из глубины земли старую породу. Постройки, мешающие прокладке рельсов, удалялись, в обнаженные десны города вбивались штыри. Операция завершилась через десять лет. Швы зарубцевались. Город пришел в себя. Не в того себя, каким он был до трамваев, а в себя нового, куда более роскошного и удобного для перемещения. Серебристая тупоносая капсула с веселым звоном катила по рельсам центральной улицы Яффо. Что ей до домов, провалившихся в тартарары?

В одном из таких домов находилось кафе «Нава», где в пятницу днем и в некошерные праздники собирались «девушки» из Терезина. Как сейчас помню вход, рядом касса и витрина со сладостями, в глубине — широкие залы. За кассой стояла пышная блондинка родом из Польши, которая девочкой всю войну просидела в погребе.

— Красоту не пропьешь, — заметила по ее поводу Маргит, желейная дама с жабо из подбородков, самой-то ей и пропивать было нечего.

24 декабря 2005 года в «Наве» собралась бывшая чешская детвора, но без подарков. Что могут подарить друг другу старухи? Разве что свежевыжатые соки. Маргит на соки фыркала. Она — за пиво. Теперь уже, правда, безалкогольное.

— Мы и в Терезине справляли сочельник и в Иерусалиме справим! — в голосе Маргит звучал вызов, вряд ли обращенный к присутствующим, но все как по команде кивнули. Лучше ей не перечить. — А вот угадайте, девчонки, на кого я запала в Терезине? Ваши предложения! Голосуем списком?

Проголосовали единогласно — за Вилли Гроага, директора детдома девочек. Он был неотразим.

— Я бы не позволила себе положить глаз на женатого! — возмутилась Маргит.

Потягивая из трубочек разноцветные соки, притихшие «девушки» молили о подсказке. На какую букву? Какого возраста, хоть примерно? Нет, нет и нет. Кого же заначила Маргит в своей необъятной памяти? Шестьдесят лет совместных воспоминаний, сто раз все говорено и переговорено, и поди ж ты, в прошлое залетел новичок…

— Актер, писаный красавец, цыганские глаза с поволокой. Гипнотизер! Мне было четырнадцать, ему — двадцать восемь.

— Может, он появился после нас?

Маргит поджала губу. Из всей компании она единственная оставалась в Терезине до конца, остальные были депортированы в Освенцим, но выжили. С ними случилось чудо, сравнимое разве что с видением пророка Иезекииля, когда «множество сухих костей, разбросанных по полю, соединились меж собой, обволоклись жилами, облеклись в кожу, к трупам вернулся дух и они восстали из могил». Вариаций на тему того, как «к трупам вернулся дух», неисчислимое множество. Исчислимое нами записано. Мы с Сережей пытались выявить в этих сюжетах некую закономерность, но задумка провалилась в небытие вместе с ним.

— Маргитка, — сказал мне он, — подрасти лет на десять, и мы с тобой встретимся.

— Встретились?

— А вы как думаете?

— Маргитка, не томи!

— Франц Перлзе! — провозгласила она, и все оборотили взор к двери. Но новичок из прошлого не явился.

Гипнотизер

Жгучий взгляд, белоснежная улыбка. Маргит описала его точно. Про усы она, видимо, забыла, или он сбрил их в Терезине? Усы были знатными.

Новичок из прошлого участвовал в культурной жизни гетто и посему был прописан в нашей базе данных.

Франц (Фридрих, Франтишек) Перлзе родился 15 сентября 1909 года в хорватском городе Задар. Его отец Артур Перлзе родом из Праги, военврач на фронте Первой мировой, умер в 1927‐м. Мать, Маргарета Ландсберг, происходила из Северной Германии. Франц вырос в Вене. После окончания гимназии учился на юриста, но потом увлекся театром и окончил режиссерские курсы. Между делом умудрился получить образование химика. В течение нескольких лет Перлзе работал актером и режиссером в театрах Германии и Австрии. В 1938‐м, в силу известных обстоятельств, эмигрировал вместе с матерью в Чехословакию.

Франц Перлзе, 1945. Архив Е. Макаровой.

9 апреля 1943 года Перлзе был депортирован в Терезин, где получил статус «Проминент класса А». Работал в строительной бригаде. Выступал как чтец в группе Манеса[18], участвовал в спектаклях «Кавалер розы» Гофмансталя и «Жизнь, любовь и страдания Фердинанда Раймунда» по пьесе В. Штерка[19], учил детей литературе. Послевоенная судьба неизвестна.

Краткая биография составлена на основании следующих документов:

1. «Приглашение! Вторник, 30 ноября 1943 года, ровно в 20:15 в В V [Магдебургские казармы] г. Инж. Юлиус Грюнбергер и Фрау[20] — помещ. 250 — приглашаются на вечер докладов и чтения Терезинской лирики — руководитель программ Др. Феликс Носковски[21]. Участвуют: Штайнер[22], Лернер[23], Перлзе — из произведений 10 терезинских поэтов». (Adler H. G. Theresienstadt, 1941–1945: Das Antlitz einer Zwangsgemeinschaft (Терезиенштадт 1941–1945. Облик общества насилия). Tübingen: J. C. B. Mohr, 1960 (Adler 1960), с. 597.)

2. «Последовал первый акт „Кавалера розы“ Гофмансталя. Его поэзия настолько жизнерадостна и блестяща, что она воздействует даже без музыки, в особенности в здешних условиях. Гиза Вурцель[24] играла супругу маршала, Франц Перлзе — барона фон Лерхенау по прозвищу Кабан, Георг Рот[25] — Октавиана. Это трио прозвучало на нашей сцене так захватывающе и живо, как только можно было пожелать. Ликующая публика долго благодарила актеров». (Philipp Manes, Ben Barkow, Klaus Leist: Als ob’s ein Leben wär: Tatsachenbericht Theresienstadt 1942–1944. Ullstein; Berlin, 2005. Филипп Манес, дневник (1942–1944 годов, с. 281.)

Кроме того, читал в детских домах Шекспира и Шиллера. (Отчеты отдела досуга за март 1944 года.)

Странно… Родившийся в 1909 году, в Первой мировой войне участвовать не мог. Каким образом, не имея заслуг перед рейхом, он числился в Терезине «проминентом класса А»? Кого он загипнотизировал, чтобы попасть в список привилегированных?

А что его мать?

Маркета (Маргарета) Перлзе родилась 29 сентября 1880 года, попала в Терезин 18 апреля 1942 года, оттуда сразу же — в Рейовиц близ города Люблин, где была уничтожена.

Франц прибыл в Терезин годом позже. Знал ли он, что случилось с матерью? Если не знал в Праге, в Терезине узнал наверняка. Была ли у него своя семья до войны? Судя по возрасту, да. Хотя не факт.

Оказалось, факт.

Господин Палка

31 декабря, через неделю после сочельника, раздался звонок: «Меня зовут Михал Палка, я сын Франца Перлзе, — представился голос по-чешски. — Я нашел в интернете ваш сайт про Терезинские лекции…»

— Палка?

— Да. Но с протяженным первым «а». Паалка. Знаете, что это означает?

— Палку.

— Нет. Летучую мышь. Просто палка — без протяженной «а».

Разобравшись с тонкостями произношения, мы занялись заполнением послевоенных пробелов. Из Терезина Франц Перлзе вернулся в Брно, какое-то время проработал инженером-химиком на сахарном заводе, а в 1948‐м переехал в Прагу. С 1955‐го работал актером и режиссером в пражском театре в районе Хлоубетин, снимался в кино, играл в разных театрах Чехословакии, Австрии и Германии. В 1957‐м написал пьесу «Буря». Последние двадцать лет жизни играл второстепенные роли в третьестепенных спектаклях и снимался в сериалах. Исключительно в роли нацистов. Умер в Жатце в 1977 году.

* * *

В январе 2006 года мы встретились с господином Палкой в музее города Либерец, где я монтировала выставку «Билет на пароход в рай». Высокий, прямой, с непонятными глазами, прикрытыми краем шляпы, он специально приехал из Брно, чтобы со мной повидаться. Акцент на «специально». Либерец — не ближний свет. Только доехал — и уже пора назад. Даже на пароход взглянуть не успеет. У него с собой конверт с фотографиями, и если я смогу проводить его до вокзала…

Мы сели в трамвай. Я подарила ему наши с Сережей книги о лекциях в Терезине в переводе на чешский и английский.

— В английской больше упоминаний о Франце Перлзе. По-чешски книга ополовинена.

— Если это мне, то спасибо, — господин Палка убрал книги в портфель и достал оттуда драгоценный конверт.

Красавец папаша, сидя на траве, зашнуровывает ботинок, на спину ему взгромоздилась милашка в белом, неприкрытая страсть во взгляде. Сосновый лес, красавец папаша в белой одежде лежит на траве, милашка в пестром платье и шляпке сидит рядом, обняв его рукой за подбородок. Красавец папаша стоит в воде в черных трусах, она — светлые вьющиеся волосы подобраны у висков заколками — сидит в купальнике на прибрежном камне в обнимку с остроухим псом. Он ей что-то говорит, она слушает, грациозно склонив голову.

— Вскоре после войны отец ушел к этой даме. Подъезжаем, позвольте оригиналы. — Господин Палка втиснул конверт с фотографиями между книг.

Вокзал. Конечная. Просьба освободить вагоны.

Дзинь — и господина Палки нет.

* * *

Наутро письмо. «Вы посланы мне судьбой, теперь я иначе вижу своего отца. Только не зовите меня господин Палка. У вас нелады с долгой „а“».

Михал готов собрать и прислать мне все материалы, поскольку я именно тот человек, кто «пытается привести в человеческое состояние» людей, которых записали в жертвы и на этом поставили крест. Без всякой мысли о том, что они жили, думали, творили.

Неожиданный поворот.

Франц Перлзе и его жена Квета, 1950. Архив Е. Макаровой.

Михал Палка и Елена Макарова, Брно, 2006. Фото С. Макарова.

Точечное исследование

Через год мне понадобилась его помощь. Я послала Михалу фотографии и рисунки, сделанные Францем Петером Кином в Брно, и попросила его идентифицировать по ним улицы, здание школы и дом, где он жил. Я приеду, и мы вместе пройдем по всем пунктам. Михал обрадовался и поручению, и тому, что мы наконец встретимся в его родном городе.

В назначенное время Михал ждал меня у выхода из вокзала. Я узнала его не сразу. Во-первых, он улыбался, во-вторых, стоял июль, и он был в легкой клетчатой рубахе и бриджах. Зато скульптуру на главной площади я узнала сразу. С того времени, как ее фотографировал Кин, она нисколько не изменилась. Михал подвел меня к зданию с кариатидами в стиле ампир, обнаженные мускулистые мужчины с рисунка Кина все так же подпирали головами балкон. Школу, где учился Кин, Михалу опознать не удалось, групповая фотография на фоне школьного фасада оказалась плохого качества. Он пытался увеличить ее на экране компьютера — одни пиксели. Но когда нам все же удалось найти здание и даже попасть внутрь, Михал от радости перепрыгивал через ступеньку. Широкая лестница сузилась, и мы попали в коридор. В его окнах отражалась неоновая реклама универмага «Батя». Эту знаменитую стеклобетонную постройку поры раннего конструктивизма Кин рисовал отсюда и, скорее всего, на перемене. Все вокруг носятся, а он стоит у окна и рисует универмаг.

Став причастным к «точечному», как Михал его назвал, исследованию, он то и дело повторял: «И это ведь лишь один из миллионов убитых гениев…»

— Не все были гениями…

— В вашей книге приводятся 520 биографий терезинских лекторов. Объясните мне историю одного из них, моего отца. Каким образом он, не имевший баронского титула и не совершивший никаких подвигов во имя рейха, был зачислен в «проминенты»?

— Не знаю.

— У меня есть подозрение, что в получении статуса была замешана женщина, возможно, даже нацистка, которая в него влюбилась. Как это проверить?

— Зачем?

— Важно для понимания.

— То есть вы хотите понять, до чего докатился ваш отец, желая выжить?

Знаменательно, что разговор происходил в таверне, декорированной чешскими газетами времен оккупации. Гитлер, Сталин, Риббентроп, антиеврейские указы, дело Гейдриха…

— Вам было бы легче, если бы вот это все его прикончило?

Михал замер. Вилка с кусочком помидора повисла в воздухе. Похоже, я перегнула палку.

— Вы знаете, почему я уехал из Либерца через двадцать минут?

— Нет.

— Потому что на моих руках умалишенный брат. Я не могу отлучаться надолго. И в этом виноват мой отец. Вскружил моей матери голову. Она была чешкой. Я родился в 42‐м.

— Вы уцелели благодаря разводу. Иначе бы оказались в гетто.

— Я-то уцелел. Но не моя мать. Вы знаете, что такое растить ребенка одной, в войну, даже не в гетто? К тому же это была такая любовь! Мать сходила с ума. После войны отец к ней вернулся. О, счастье! В сорок седьмом году она родила младенца, с которым я и вожусь до сих пор. Отец же в сорок восьмом слинял к своей пассии в Прагу, с концами. Он сломал нам жизнь. Сначала сломали ему, потом он — нам.

— Вы виделись с ним?

— Редко. Тайком от матери. Мне кажется, он любил меня. Он написал мне письмо.

— Где оно?

Михал постучал по нагрудному карману.

— Только не сейчас. Пора в путь. В плане много объектов, лучше увидеть их засветло.

Щели

Мы вернулись к вокзалу, прошли под гулким мостом и оказались в бедной части города, где и находилась улица Сейл.

Дом № 57. Здесь жил Кин. На его рисунке здание выглядело иначе. К счастью, ворота были открыты. Мы прошли во внутренний двор и увидели торец с выступающими балконами. Тот же ракурс. Кин рисовал именно отсюда, где мы сейчас стоим.

— Эта улица мне хорошо известна, — тяжело вздохнул Михал.

— А что с этой улицей?

— Ничего. Я очень рад, что удалось идентифицировать здание.

По части других «объектов» — деталей домов или улиц в сложных ракурсах — нас ждала консультация градостроителей, знакомых Михала. Милые пожилые люди, вооружившись увеличительными стеклами, рассматривали подолгу каждый рисунок. «Возможно, улица такая-то, если смотреть на нее с угла такого-то. Это дом на горе, если смотреть на него со стороны такой-то площади», — делились они вслух своими соображениями, и Михал все записывал. Эта миссия ему явно нравилась.

Вооружившись новыми знаниями, мы двигались по маршруту градостроителей. История Кина проступала на глазах, а история красавца отца все еще таилась в нагрудном кармане.

— Почему вы сменили фамилию?

— Я? Нет, это отец. Видимо, он счел, что с Перлзе карьеру не сделаешь.

— Но ведь и с Палкой ему не шибко везло…

— Паалка, «а» протяженное!

Я исправилась.

— Кстати, в Терезине ставили «Летучую мышь». В концертном исполнении. Не повлияло ли это на его выбор?

Михал пожал плечами, в нагрудном кармане зашуршало письмо.

— Не знаю. Но расплачиваться приходится мне. Ученики рисуют на меня карикатуры… Не очень, прямо скажем, приличные. Думаю, ваш Кин тоже бы не удержался.

«Темная ночь черными складками падала на островки света. Из бесцветной монотонности стен щерились щели ворот», — сочинял Кин, возвращаясь домой после романтического свидания. Мы с Михалом, похоже, шли той же улицей с черными прорезями щелей в железных воротах. Михал всю дорогу извинялся — к себе пригласить не может, снял то, что по карману учителю географии в средней школе.

Я попросила у него письмо.

— Это не чтение на сон грядущий, отдыхайте.

Михал Палка и его друг-градостроитель, Брно, 2006. Фото Е. Макаровой.

Разорванная непрерывность

Хостел с душем в конце коридора, темный паркет, узкая кровать с белым бельем. Выходит, Михал лгал про гостевую комнату в квартире. Может, в его жизни, о которой я почти ничего не знаю, произошли внезапные изменения? С чего ему пришло в голову про нацистку, влюбленную в его отца? А что, если это правда и именно благодаря ей Францу впоследствии удалось так выграться в образ нациста? В данном киноамплуа он подвизался в ГДР, где своих за глаза хватало. Наверное, об этом говорится в письме, потому-то Михал мне его не оставил.

Я еле дождалась утра. Михал ждал меня у входа. Свежевыбритый, пахнущий одеколоном.

— Где письмо?

Он постучал кулаком по нагрудному карману.

— Можно прочесть?

— Да. Но не сейчас. Есть загвоздка. Мне нужно к брату. Справитесь в архиве без меня?

— Нет. Я поеду с вами.

Михал пытался отговорить меня, но никакие доводы не работали. Мы сели в трамвай. Долго куда-то ехали. Окраины советской эпохи одинаковы во всех странах варшавского блока. Вертикальные корпуса, горизонтальные корпуса… Что-то вроде Химок. Остановились мы у углового подъезда серой пятиэтажки. Михал воткнул ключ в замочную скважину, нагрудный карман прошуршал. Войдя в подъезд, мы поднялись на третий этаж и встали у двери с именем «Петр Палка». После некоторого замешательства Михал сказал:

— Давайте так. Вот письмо, внизу есть лавочки, там можно курить. Если что, позвоните в домофон.

Все-таки Михал решил не знакомить меня с братом, но зато в моих руках оказался вожделенный конверт.

Лавочки пустовали, выбирай любую. Как в нашем химкинском дворе по утрам.

«Возвращение. Любимому сыну Михалу. 1971 год». Восемь страниц на машинке, второй экземпляр. Странно, письмам обычно названий не дают и не пишут их под копирку. Разве что поэты… Заглянула по привычке в конец: «Никто из нас не может стать прежним, невозможно вернуть то, что было в тот момент, когда нас разлучила судьба. Дорога обратно привела бы в прошлое, а туда дороги не идут. Разорванную непрерывность склеить невозможно».

Бедный Михал!

— Елена, — послышался голос откуда-то сверху. Я подняла голову. Михал махал рукой из окна. — Все в порядке, открываю подъездную дверь!

Петруша

Странное существо с раздутой шарообразной головой и тщедушным телом сидело за столом и громко жевало что-то хрустящее.

— Это мы любим, правда, Петруша? Посмотри, кто к нам пришел!

Петруша продолжал есть.

Сцена из романа Фолкнера «Шум и ярость» — дурак по имени Бенджи и его безотказная няня-негритянка. Он ест, она радуется. Правда, фолкнеровскому Бенджи было тридцать три. Петруша вдвое старше, но на свои годы не тянет. Ни одной морщины на лице. Мысли старят.

Михал усадил меня за стол, предложил чаю. Мне же хотелось одного — прочесть письмо.

— Так-то Петруша мирный, — сказал Михал, пытаясь извлечь из его рук упаковку, которую тот, сопя и кряхтя, вылизывал.

— Встань, пожалуйста, из‐за стола и выкинь грязь в мусорное ведро!

Петруша повиновался.

— Ему нравится выкидывать. На улице тормозит у каждого мусорного бака. Подберет что-то с земли — ветку, опавший лист, трамвайный билет… и туда. Так-то он мирный. Никого не обижает. А его… жуть как. И из‐за вида, конечно, да еще эта фамилия каверзная. Больше всего на свете он любит глобус. Мы с ним по сто раз одни и те же страны изучаем… Петруша, — окликнул его Михал, — поди-ка сюда! Поздоровайся с Еленой! Она тебе глобус в подарок принесла! — Михал снял глобус с этажерки и вручил мне.

— Но это же его вещь!

— Он не понимает. Для него все новое. Представьте, вы встаете утром, смотрите вокруг и ничего не узнаете, ни своей постели, ни своей одежды… Вы никогда здесь не были… Вместе с тем он реагирует на чужую речь. А вот понимает ли свою, вопрос. Кто знает, что происходит в этой голове?

Голова у Петруши была массивной. Умалишенный земной шар, нахлобученный на стержень подставки.

Петруша аккуратно принял из моих рук подарок, поставил на стол и поцеловал в Арктику.

— Елена, мне надо отлучиться, на полчаса максимум. Петруша, садись и слушай. Можете читать ему вслух…

— Что именно?

— Все что угодно. Он любит слушать.

«…Тут мне случайно попал в руки чешский перевод ремарковского „Возвращения“. Я читал эту книгу в двадцатых годах, когда она только вышла, в оригинале. Тогда, юнцом желторотым, пережил я пору инфляции, крутого бизнеса, сексуальной свободы, невероятной жажды жизни, отрицания старых ценностей и наступления нового искусства. Убежденный левак, я не думал о том, что все это значит для развития общества, меня интересовало раскрепощение личности, и вместе со своими друзьями я свято верил в то, что уж теперь-то мы, индивидуумы, построим счастливый и справедливый мир».

— Мир, — повторил Петруша и указал на глобус.

«И вот, после стольких лет тяжелого опыта и разочарований, я снова прочел „Возвращение“. И вижу, что из всего этого произросло: новые притеснения, новое непонимание, новое лицемерие, новый истеблишмент, новые филистеры. Что ж, опять революцию? Нет, она к тому же самому бы и привела. Можно было и тогда все спокойно оставить как есть, Габсбурги с их графами и баронами были ничуть не хуже нынешней власти».

Неужели это пожилое существо с лицом младенца и телом подростка является сыном Франца? Ладно, читаем.

«Но чтение это было интересно и с другой точки зрения: тогда я не знал, что и мне будет суждено пережить „возвращение“, что я столкнусь с вещами, о которых те, кто остался дома, не будут иметь ни малейшего представления. Я и вообразить себе не мог, что однажды я буду искать „родину“, как те, кто вернулся с фронта Первой мировой, — только, пожалуй, еще безнадежней. Ведь то, что когда-то было моей родиной — немецкий театр, немецкая культура, — стало чужим, более того, враждебным. Где же искать свою родину? В Израиле?»

Петруша принялся крутить глобус. Нашел Израиль и вставил в него палец. Я осторожно провела рукой по жестким куделькам на его голове, видимо, его давно не расчесывали.

«Нет. У меня никогда не было никакого контакта с еврейством, впервые я встретился с ним в Терезине, и все было мне чуждо — его традиции, его отношение к миру, религия, полная символики и весьма странных обычаев, талмуд, кабала — мудрость и безумие в одной упаковке. С этим у меня не было ничего общего, в концлагере меня обзывали „зар“, чужой, то бишь антисемит».

— Нет стран. — Одним движением Петруша остановил земной шар, обнял его и затих.

«На какую теперь „родину“? В Чехословакию. В Брно. Не было у меня там друзей-приятелей, но была женщина с ребенком, единственная семья, которую знал. Там ли они еще?»

Петруша встрепенулся.

— Михал! — ткнул он пальцем в Чехословакию и принялся называть разные страны. Я считала, Петруша повторял за мной цифры. Синдром обученного попугая. Дошли до десяти. «Одиннадцать» он произнести не смог.

«Пятого мая пришло освобождение, потом наступило девятое мая…»

— Пять… девять…

Петруша не реагировал. То, что было секунду назад, забылось.

«…остатки моих терезинских друзей уехали домой в Прагу, в Брно, в Кралупы, датчане уехали еще раньше, осталось несколько поляков, голландцев и один бывший берлинский очень известный театральный режиссер, за ним приехала его пражская приятельница. Мои лучшие друзья, Павел Фишл, ременщик из Праги, инженер Вилем Леви по прозвищу Шурл, заведующий фабрикой в Бероуне, инженер Франта из Праги, специалист по смазочным маслам, и все остальные, были отправлены „рабочим транспортом“ в Освенцим осенью 1944 года».

— Освенцим, — указательный палец тюкнул по Польше.

Что происходит в его голове?

А в моей-то что происходит?

«Вернулся один Шурл, позже он рассказал мне, как они с „маршем смерти“ отходили от линии фронта и как Вильда Леви, обессилев, сел на землю и его пристрелили. Павел Фишл и Зденек Гольдштейн умерли от дизентерии в Иглинге или Кауферинге, остальные были отправлены в газ еще в Освенциме. Из нашей бывшей терезинской бригады не осталось никого. Странно: были мы такими друзьями, а тут все разом оборвалось — все рвались вон из Терезина, домой, домой, домой. Если был дом. Но были и те, кому некуда возвращаться — ни дома, ни родной души».

Есть ли у меня кто-нибудь?

Явился Михал с трехлитровыми бутылями воды и авоськой через плечо.

— Мы с Петрушей знаем все страны, — сказал он, — и некоторые города. Мы любим путешествовать. Сейчас сядем в трамвай…

— Нет! — вскричал Петруша.

— Вместе с глобусом…

— Нет!

— Мы обязаны посещать развивающие занятия. Иначе — интернат. А мы хотим жить дома, верно, Петруша?

С кем он остается, когда его брат стоит с указкой у школьного глобуса?

Я отпросилась на лавочку. Солнце стояло высоко, становилось жарко.

«Как сейчас вижу перед глазами старую госпожу Шпигель, зять ее был врачом в Брно, я его знал. У зятя был туберкулез, и помню, как я искал ему в скотовозе такое место, чтобы он мог прилечь. Жена ехала с ним. В Освенциме их сразу отправили в газ. А старушка осталась здесь, дожила до освобождения. Зачем? Не было у нее ни дома, ни родины, никого.

А Карл Мейнхард[26], мой приятель, известный берлинский режиссер с чехословацким гражданством! Он надеялся, что его пригласят в Берлин, где его ждет театр и слава. Но Берлин его не пригласил, жил он в маленькой комнатке на Виноградской, ходил со своей приятельницей в кафе, где собирались такие, как он, — жертвы экзистенциального краха.

Все то время, что он был в концлагере, приятельница платила за комнату, чтобы ему было куда вернуться, но и с ней он разругался. А мы-то воображали освобождение, величие момента — тебе даруется свобода! Ах, эти пошлые иллюзии! Был у него сын в Буэнос-Айресе, он написал ему, и он ответил: „Тот факт, что ты дал мне возможность учиться, вовсе не обязывает меня испытывать к тебе чувство особой благодарности“. Но он все равно уехал к сыну и умер 12 февраля 1949 года.

А я? Есть ли у меня кто-нибудь? Два года — долгий срок, к тому же мы никогда не жили вместе. Что делать? Отправиться в Брно? А что, если там никого нет? Красное Поле якобы сровняли с землей… Но если я туда доберусь, может, она уже там не одна? Стоит ли вот так сваливаться на голову, ведь это может обернуться болью и страданием для всех — чужой человек, без денег, без работы…

Я написал ей и ждал, ответа долго не было, почта еще не работала. В пятницу, думаю, это было в пятницу двадцать пятого мая, пришло письмо от Кветы. Одни укоры, все остальные уже давно дома, почему не еду. Собрал я все, что у меня было, в два чемодана. Новый костюм, который я украл со склада, обменял на детские сандалии. Костюм был на низкорослого толстячка, а я хотел что-то тебе привезти и взял эти сандалии, но, как потом выяснилось, они оказались тебе так велики, что пришлось ждать два года».

— Елена, мы спускаемся, — раздался голос «любимого сына».

Михал с авоськой и Петруша с глобусом в обнимку вышли из подъезда. В одинаковых сандалиях.

Мы сели в трамвай. По дороге братья изучали земной шар, а я читала.

«В полдень следующего дня я нашел подводу, которая ехала до Богушовиц, какая-то бумажка на выезд у меня была. В то время еще был карантин, за порядком следили чехи и русские. До конца карантина оставалось три дня. На следующий день, в субботу 26 мая, я покинул Терезин. То был один из роковых дней: сумма цифр в дате равнялась тринадцати. 04.09.1938 я в последний раз играл в театре, 09.04.1942 мою маму отправили в концлагерь, 23.08. родился ты, 04.09. меня вызвали в гестапо, я потерял работу и был вынужден носить звезду. 09.04.1943 я попал в концлагерь. А до этого в Праге я стоял последним в очереди на наш малочисленный транспорт Су и думал: если получу номер с числом в сумме тринадцать, не вернусь. И получил номер 67. А тут вот 26.05., выхожу из концлагеря. В последний раз роковое число тринадцать объявилось 19.03.1947 года, когда родился Петр. Потом оно оставило меня в покое».

«Роковые числа» сидели напротив. Уставший пожилой человек и его брат с одутловатым лицом и остановившимся в младенчестве взглядом. Жертвы экзистенциального краха.

«Был прекрасный теплый день, уселся я на край телеги и поехал к воротам. Показал чешскому солдату бумажку. Тот спросил: „Это все, что у тебя есть?“ и, покачав головой, направился к своему русскому коллеге. Тот не мог прочесть, что написано на бумажке, сказал что-то чеху, и тот меня выпустил.

Серовато-зеленые луга, запыленная дорога, по которой тащится телега, изредка попадаются люди, на них и на их домишках лежит какой-то серый налет. Свобода. И никакого ликования, тихая пустота, и мысль такая: „А правда ли все это, на самом ли деле?“ И невероятное одиночество, от которого не больно. Вокзал, маленькая затруханная станция».

— Выходим!

Мы оказались не на затруханной станции, а на Главном вокзале. Неужели Михал встречал меня здесь всего сутки тому назад?

— Возвращаемся на Сейл, — сообщил он.

Мы опять прошли под мостом, Петр в обнимку с глобусом, Михал с авоськой и я с рюкзаком за плечами. Франц Петер Кин нас бы точно приметил. У него есть серия рисунков из Брно 1935 года, на которых изображены похожие существа — с авоськой, земным шаром и сачком. Они шествуют по дороге, и от них разбегаются тени. По-чешски — Франц — Франтишек, Петер — Петр. Имена отца и сына Перлзе сошлись в имени Кина.

До дома № 57 мы не дошли. Остановились в начале улицы.

— Попрощайся с Еленой за руку, как ты умеешь, — сказал Михал брату. — И тот подал мне вялую влажную ладонь.

Иллюзии

Мы договорились, что я подожду Михала в кафе рядом с домом Кина. Ничего ближе к месту с «развивающими занятиями» не нашлось. Столиков, увы, на улице не было, курить внутри нельзя, но читать можно.

«Я достал из телеги чемоданы, расплатился за подвоз. Телега уехала, подпрыгивая на ухабах. Когда поезд в Прагу? В семь или в восемь вечера что-то едет».

Мой поезд в Прагу в 19:32.

«Было полчетвертого. Я ждал, ни о чем не думал. Просто ждал. Кто-то сказал: „В шесть будет пиво“. Выпил пива. В пиве я не разбираюсь, не могу сказать, хорошим оно было или нет, скорее всего, бурда. Не знаю также, к какому разряду отнести то ощущение: сижу живой и пью пиво в вокзальном ресторане. Событие».

Подошел официант. Заказать пиво?

— Какое желаете?

— Я в нем не разбираюсь. На ваш вкус.

— Что к пиву? Жареный сыр, чипсы?

— Да.

«Куплю себе билет. Вытаскиваю сотню, которую я два года тому назад зашил в пояс брюк. Сторублевка из Протектората, марки не берут. Но мне этого не хватит, мне надо намного больше — на чемоданы, на еду, на проезд. Неужели у кого-то есть деньги на все, откуда? В лагере было просто: миска, ложка, кое у кого и нож был. Хватало. Большего не имел, большего не просил. Справлялся.

Прибыл поезд, сдал чемоданы в багаж, остался с одним портфелем. Вошел в вагон, нашел свободное место. Вечерело, но небо еще было светлым, Терезин превратился в силуэт. Смотрю на башню костела, не знаю, думаю ли о друзьях или о чем-то, что случилось там. Нет, ни о чем не думаю, забыл и о той каморке над аптекой, где спал в последнюю ночь. Лишь смотрю и отмечаю, без радости и без грусти: это был Терезин.

Возвращаюсь в купе. Люди говорят наперебой и вполне раскованно. Свободно. Я молчу. Я ничего не знаю об их мире. Ничего — об их заботах и радостях. Один спрашивает, откуда и куда я еду. Говорю. Немного притихнув, спрашивают, как там было. Как там было? Разве объяснишь? Их смутило мое молчание, уже не беседуют так громко и непринужденно — среди них затесался чужак. Один дал мне хлеба с салом, достал из мешка, другой дал яблоко. Тут я впервые понял, что страшно голоден и что не взял в дорогу еды. Тот, кто дал мне сало, извинился, ничего другого нет. Ем».

Жареный сыр стынет на вилке. Пивная пена осела по краям кружки. Мимо столика прошла женщина, похожая на ту, к которой ушел Перлзе, светлые вьющиеся волосы подобраны у висков заколками.

«Кралупы. Смотрим в окно, я и тот, что остался в купе. Жизнь на вокзале, люди входят, выходят, кого-то ждут, давно забытая картина, муравейник свободной жизни.

„Та женщина вон там, высокая, — говорит сидящий рядом со мной, — ее отец тоже еврей, Эйснер. Может, и он был в Терезине. Вон она, видите ее?“ „Йозеф Эйснер, из турбюро?“ — спрашиваю. Он кивает. Да, точно, Пепек Эйснер, мой закадычный друг — он же был из Кралуп! Жили мы вместе в огромном помещении Судетских казарм, работали в одной бригаде. Он всегда напевал, и в строю, и во время работы: „Госпожа мамаша, красотка ваша дочь…“, и „Интернационал“, и „Красный флаг“ — при этом вздымал кулак, дразнил эсэсовцев».

Красотка уселась напротив с бокалом вина. Скорее всего, ждет кого-то. Уж точно не Михала.

«Он научил меня отлынивать от работы, научил красть и по-детски радовался, когда мне это удавалось. Как-то я заболел, лежал с высокой температурой, ни согнуться, ни разогнуться, ни сойти вниз, и Пепек стоял за меня в очереди и носил мне еду. Мы вместе переезжали из Судетских казарм в подвал Мысливецких, которые до того служили складом, на все про все нам дали полчаса. Собрали вещи, матрацы и устроили себе „комнату“ в углу огромного подвала, лежали там на полу, прижавшись друг к другу, стучали зубами от холода. На следующую ночь я прокрался в Судетские казармы и утащил оттуда двухэтажные нары. Но в наши двери их протиснуть не удалось, нужно было их сначала разобрать. Была ночь, ничего не видно, пришлось оставить нары во дворе. Я лег на матрац, набитый стружками, Пепека рядом не оказалось. Ночью я вышел во двор по нужде — кормили нас почти что одними супами — и, когда шел через двор в уборную, заметил, что на моих нарах кто-то лежит. Пепек! Во всей одежде, на голове шапка. „Чего в дом не идешь, ведь холод собачий!?“ — „Ты что спятил? — отвечает, — а если стырят? Нет уж, я покараулю, а ты иди, спи“».

Я заказала для Михала пиво с жареным сыром и пошла к дому № 57. Внутренний двор был освещен солнцем, лучи играли в окнах третьего этажа, видимо, там и проживала семья Кина. Зная адрес, это можно проверить в городском архиве. А вот как понять, почему проминент группы «А» спит на казарменных нарах? У проминентов был свой дом, приличные условия… Может ли быть туфтой оригинальный, вручную составленный список проминентов с биографиями и снимками каждого? По чьему указанию внесли туда Франца? А что, если причина кроется в его отце Артуре, военвраче немецкой армии в Первую мировую? Не спас ли он на фронте папашу Эйхмана, а тот, в свою очередь, дал указ не трогать Франца? Может, поделиться этой версией с Михалом? Нет. С таким же успехом Артур мог бы спасти и папашу апокрифической нацистки.

«Так мы потом и жили на нарах, Пепек — наверху, я внизу. И вот, из‐за нелепой истории, Пепек поплатился жизнью. Работал он тогда в бригаде Маутнера, не знаю уж почему, мы прозвали его Бен Гур. В казармах, которые мы освободили для нужд нацистов (те переправили сюда весь свой берлинский секретный архив, спасая от бомбежек), Маутнер нашел чемодан с инструментами — молотки, пилы, отвертки, напильники и прочие вещи. А это было огромной ценностью. Эсэсовцы запрещали нам иметь при себе инструменты, а то смастерим бомбу или еще какую пакость. Бен Гур послал Пепека отнести чемодан к нему домой, а жили мы по соседству. Ничего особенного в этом не было, терезинские улицы кишели людьми, и все что-то несли — мешки, чемоданы, сумки. И надо же такому случиться — Пепека остановил эсэсовец Хейндл и велел показать, что в чемодане. А Пепек немецкий знал плохо. Ему бы отвечать по-чешски, глядишь, и выкрутился бы. Сказать спокойно, что несет чемодан к начальству, но он стал что-то лепетать по-немецки и этим возбудил подозрение, ясно, что-то он скрывает. Пришлось открыть чемодан. Хейндл его конфисковал, а Пепека посадил на две недели в тюрьму.

Да, в Терезине была своя внутренняя тюрьма. Там было не так уж плохо — взять-то с нас все равно было нечего. Одно плохо: тех, кого сажали в тюрьму, отправляли в Освенцим следующим транспортом. И Пепек Эйснер попал на транспорт. Тысяча людей ожидала отправки в Женинских казармах. Я пошел прощаться с Пепеком. Плакал он, как ребенок, хотя мы еще тогда не знали, что такое Освенцим. Об этом я впервые узнал в конце войны, когда с востока в Терезин с „марша смерти“ вернулись несколько человек, они и рассказали, что тех, кто имел судимость в Терезине, сразу отправляли в газ. И вот тут его дочь, о которой Пепек мне так часто рассказывал. Окликнуть? Пока я думал, дочь Пепека, захваченная водоворотом толпы, пропала из виду, и поезд тронулся. Может, это и к лучшему. Зачем ей все это? Пусть лучше так».

— Все складывается удачно, — сообщил Михал, вешая шляпу на угол стула, — Петруша пробудет там два часа, я успею проводить вас в архив и вернуться.

— Забудьте про архив, пейте пиво! Оно, наверное, стало теплым. Жареный сыр сейчас принесут.

— Не стоило беспокоиться, — Михал отхлебнул из кружки и взглянул на рукопись. — Все еще на шестой странице?

— По-чешски быстрее не выходит.

Михал одним взмахом ножа раскроил на части тягучий сыр, покрытый жареной корочкой. Вот как нужно было поступать с этим продуктом, я же без сноровки ковырялась в нем вилкой.

«Ночью мы прибыли в Прагу. Первым делом я стал искать почту, чтобы послать телеграмму в Брно. Я всегда предупреждал телеграммой о приезде, не все любят сюрпризы, иные воспринимают их как посягательство на личную жизнь. Единственная почта, откуда можно было послать телеграмму, находилась на Индржихской. Пошел я туда и отослал телеграмму. Она пришла в Брно только в понедельник, когда я уже давно был дома. Поезда в Брно, как объяснили мне на Масариковском вокзале, ходят только с Вильсоновского. Пошел я туда. Улицы были еле освещены, но меня это не тревожило, я привык жить во тьме.

Иду по улице, которая ныне именуется „Площадью освобожденных заключенных“, как тогда называлась, не помню. Вдруг вижу: кто-то выходит из темной подворотни и направляется ко мне. Слабый свет мерцает на каске. Полицейский. Он спрашивает, что я здесь делаю, знаю ли, что запрещено выходить из дому после полуночи. Нет, не знаю, ни сколько времени, ни про запрет. Я только что из концлагеря, послал телеграмму домой, что еду. И полицейский добросердечно похлопал меня по плечу, отпустил и пожелал счастья. Слова его я давно забыл, но тон, которым он со мной говорил, до гроба буду хранить в памяти».

— Да, иногда одно движение способно изменить жизнь… — Михал следил за тем, где я нахожусь, что происходит в жизни его отца на данный момент. — Разрешите, продолжу вслух?

«Главное в любой ситуации — психологический настрой, — читал он учительским тоном. — Если бой — так бой, а значит — молниеносная реакция, твердость, любое „вольно“, любое проявление мягкости может привести к гибели. Так, в общем, я и жил все те годы, не позволяя себе такой роскоши, как проявление чувств. И тут этот полицейский — представитель государственной власти, враг номер один, который знает одно „запрещено — разрешено“, отпустил меня. Он говорил со мной как человек, как брат. У меня не было никакого сомнения в искренности его чувств, так притворяться невозможно. Слезы подкатили к горлу, и я заплакал».

— Мой слезный лимит исчерпан в детстве, — сказал Михал. — «Часто думаю, что эта встреча…» — поперхнувшись то ли пивом, то ли слезами, он громко высморкался, вернул очки на место и продолжил:

«…во многом повлияла на те решения, которые позднее приходилось принимать. Я остался здесь даже тогда, когда рухнуло все, что меня здесь удерживало; не уехал, хотя чувствовал себя чужим; я все равно считал Чехословакию своей страной, а себя чехом, хотя имел тысячу доказательств того, что „своим“ меня здесь не считают. Часто думаю, заслуга это или вина — как посмотреть — того пражского полицейского и тех нескольких слов, что он мне сказал. Ах, эти иллюзии!»

— Ах, эти иллюзии… — Михал махнул официанту. — Еще одно пиво, и едем.

— Я знаю, как добраться до архива. От вокзала на трамвае десять минут. Читайте.

На сей раз Михал со мной не спорил.

«На Вильсоновском вокзале было светло, гудела жизнь, демобилизованные ждали поезда, а может, им просто некуда было податься, народная дружина, солдаты, старушки, подремывавшие на лавках, девицы в модных платьях и с модными прическами прохаживались по перрону…

Я выяснил, что утром должен быть скорый поезд, который едет в Брно через Колин, Немецкий Брод и Йиглаву. Увидел трех немецких солдат с нашивкой „Австрия“ на униформе, таким манером они отделяли себя от немецких, которые до недавней поры были их лучшими друзьями. Простые солдаты из Вены! Я черкнул пару слов сестре и попросил одного из них передать письмо. Он пообещал, но обещание не выполнил. Видимо, в Вене его ждали неотложные дела и ему было не до письма.

Я очень устал, искал, где бы прилечь. Вернулся на Масариковский вокзал, лег на стол в багажном отделении, положил под голову портфель и уснул.

Ровно в шесть утра с Вильсоновского вокзал уходил скорый поезд. Народ брал вагоны приступом. Я был натренирован, я умел продраться сквозь любую толпу и стать первым в очереди. Так я оказался в купе, которое быстро заполнилось. Люди балаболили меж собой, но иначе, чем те, вчерашние, в общем вагоне. Не звучало радости, скорее все выставлялись друг перед другом, а один солидный, хорошо одетый мужчина страшно рассердился, что в купе до сих пор висят картины — пейзажи с немецкими названиями. Он достал из кармана перочинный нож, срезал со стен картины, выкинул их в окно, затем оглядел купе с победным видом, сложил нож, сунул его в карман и сел. Я не принимал участия в разговоре, но могу поклясться, что во время оккупации этот мужик весьма усердно лизал немцам задницу».

— В нашем народе так ничего и не изменилось. Лизоблюдство, пренебрежение к человеку как таковому. Отец все это насквозь видел. Он не умел пресмыкаться. Умел бы — стал бы звездой Народного театра, не играл бы нацистов, чтобы семью кормить.

«Гавличков Брод. Русские забрали у нас локомотив. Все на выход. Я был страшно голоден, но талонов на еду у меня не было. Спрашивал у всех, где кормят тех, кто возвращается из концлагеря. Какая-то девушка дала мне горбушку с тремя или четырьмя кусочками колбасы. Девятое мая прошло, восторги поослабли.

Кто-то сказал, что скорый вроде бы поедет в другом направлении, но придет другой, пассажирский, в сторону Брно, через Ждар на Мораве. Но только до Королевского поля, в сам город Брно поезда не ходят, все дороги разбиты. …

Поехал пассажирским. Приближался Брно. Я пошел в туалет, малость привел себя в порядок, достал из портфеля чистую рубашку и надел, нужно прилично выглядеть, чтобы Квета не испугалась, — думал я».

Михал встал. Пиво свое дело делает. Вернулся умытым, причесанным. Читаем дальше.

«Поезд остановился далеко от станции. Длинная процессия пассажиров двинулась вдоль путей в сторону города. Здесь все осталось как прежде, разрушены только два дома. Жизнь протекала нормально, словно бы никто отсюда не эмигрировал, никого не посадили и не убили. Те, кто не вернулся, были забыты. Это по-человечески: каждого волнует лишь его собственная жизнь. Природный инстинкт, механизм самосохранения дает человеку возможность не думать о тех вещах, на которые все равно нельзя повлиять и от которых он сошел бы с ума, если бы задумался над ними как следует».

— Те, кто не вернулся, были забыты… Что-то в этом роде я писал вам, помните? Что вы пытаетесь восстановить человеческое достоинство тех, кого записали в жертвы, чтобы забыть навсегда…

Красивая женщина с заколками в волнистых волосах вышла из кафе.

— Похожа на вторую жену отца, — заметил Михал.

Новенькая из далекого прошлого. Как перевести это на чешский? Голова от пива сделалась тяжелой. Даже по дружбе не стоило браться за вторую кружку.

Михал подсел ко мне.

— Дальше очень личное, вслух не смогу.

Будем читать про себя.

«Хорватская, 12. Дом выглядит по-прежнему, разве чуть обветшал. Звоню. Тесть смотрит в окно, брат Кветы открывает дверь, приглашает в дом. Подымаемся. Тетя Филиппка, согнутая в дугу, спускается к нам навстречу по лестнице, ведет за собой мальчика со светлыми волнистыми волосами, большой головой и большими светлыми лучащимися глазами. Он немного неуклюже перепрыгивает через ступеньку, говорит „пливет“ и подает мне руку. В его взгляде отражается целый мир, полный вопросов и ожидания. Сколько всего, наверное, он навоображал себе про отца, когда ему о нем рассказывали, и сейчас думает, что из этого правда в чужом человеке, который подает ему руку, целует и прижимает к себе. Ах, эти наивные иллюзии!»

Лысый мальчик протер очки. Тусклые водянистые глаза, не защищенные темными полукружьями очков, смотрели поверх страницы.

— Отсюда я уже могу продолжить вслух, — сказал Михал.

«Кветы нет, говорят, она на маевке, но с минуты на минуту должна прийти. О чем-то говорим. Звонок в дверь. Иду открывать. В дверях стоит Квета. Не та Квета, из прошлых времен, красивая, молодая, горящая, и уж совсем не Квета, которую я видел в своих мечтах, в них она с каждым днем хорошела, становилась все более красивой, все более притягательной, все более особенной. А эта Квета — постаревшая, уставшая, с осунувшимся лицом и темными кругами под глазами. Ну а я — разве похож на того, прежнего?»

— Нет, все-таки не могу, дочитывайте сами.

«У меня к тому же еще и взгляд зэковский, пустой отупелый взгляд, и серо-голубой цвет лица, как у людей, которые долго не видели солнца. Но — будь что будет, передо мной человек, с которым я готов разделить свою судьбу. Обнимаю Квету, целую. Это мгновение я тысячекратно проживал в своем воображении. Но Квета вырывается из моих объятий и говорит: „У тебя нет вшей?“ Она, конечно, права, она заботится о здоровье семьи, но в такой момент… Ах, эти иллюзии! Ладно, поднялись мы наверх…»

— Разрешите обнять вас, по-дружески… — Михал положил мне руку на плечо и закашлялся. Слезы застряли в горле. — Простите. Остался последний абзац.

Было неловко признаться, что этот абзац я прочла первым. Хотя в возврате к началу есть своя логика.

«…невозможно вернуть то, что было в тот момент, когда нас разлучила судьба. Дорога обратно привела бы в прошлое, а туда дороги не идут…»

Михал дремал, уткнувшись лбом в восьмую страницу.

Плюнуть на архив? Нет, для датировки школьных шаржей Кина мне необходимы списки учащихся немецкой гимназии с 1933 по 1935 год. Так что пора оплатить счет, предупредить официанта, чтобы тот выпроводил гостя через полчаса, — и вперед, в прошлое.

Дороги туда не ведут, но ездит трамвай.

Легкая музыка

Композитор Домажлицкий и его жена Итка

К тому времени, как мы получили деньги на фильм, умерли все, кого мы собирались снимать в Праге. Надо было искать замену.

Домажлицкий, 1913 года рождения, писал в Терезине легкую музыку. Стало быть, ему за восемьдесят… Жив ли? В телефонной книге не числится. Плохой признак. Позвонить в Союз композиторов?

Удача. Жив. Находится за городом, в Блевице, и оттуда не выезжает.

Вперед к Домажлицкому!

Франтишек Домажлицкий, 1954. Архив Е. Макаровой.

Трава подернута изморозью, рано. «Рано» по-чешски — утро, «утро рано» — завтра утром. За рулем — продюсер Алеш Комарек, субтильный близорукий юноша с нежным личиком и квадратным подбородком. Рядом — Вики в наушниках, повторяет вслух текст, Алеш исправляет ошибки в произношении.

По сценарию красавице-израильтянке по имени Вики поручена роль первопроходца. Девушка из ортодоксальной семьи, дочь раввина родом из Египта, влюбляется в фотографию героя нашего фильма, звезды Терезинского кабаре Карела Швенка, учит наизусть его песни, текст и ноты которых она якобы невзначай обнаружила в архиве Еврейского музея Праги.

Мы с Билли, режиссером из Германии, молчим на заднем сиденье, смотрим на дорогу. Въезжая в маленькие городки, Алеш сбавляет скорость и сверяется с планом. Пока все правильно. Ратушная площадь… Но в каждом городке есть ратушная площадь. Нет, это еще не Блевице. Дорога снова выравнивается, над жнивьем кружатся вороны, вангоговский пейзаж.

А вот и Блевице. Останавливаемся у высокой ограды, в ней должна быть дверца с замком, и она есть. Алеш надавил ладонью на какую-то железяку, и дверь поддалась. Мы вошли в сад, в глубине его виднелась избушка на курьих ножках. Алеш постучал в окно, и перед нами возникло сморщенное старческое лицо — Домажлицкий? — и рядом — лицо довольно молодой женщины.

К крыльцу вели деревянные ступеньки. Театральная декорация к пьесам Островского. Осень, двор, дом с крыльцом.

Первое, что спросил Домажлицкий, это как мы его нашли. Кто мы такие, его не интересовало. Алеш объяснил про Союз композиторов.

— А я думал, меня давно нет в живых, — насупился Домажлицкий.

— Прекрасный день, — вздохнула Билли, — а начнутся съемки, небо затянет, и свет будет плохой.

Однако мысль о том, что съемки когда-нибудь все-таки начнутся, была лучезарной.

— Здесь тата дрессировал лошадей, — сказала женщина, указывая из окна на желто-зеленую лужайку. — Теперь какие ему лошади! Но жокейский костюм храним, тата обязательно вам его покажет.

— Вы его дочь? — спросила я.

— Я его жена, и зовут меня Итка. — улыбка застыла на ее губах. — Это кто с вами, цыганка? — спросила она Алеша шепотом.

Цыган здесь боятся панически. А Вики темнокожая, замотана в красный платок, черные огромные глаза, большой красный рот, в ушах тяжелые серьги и пальто до пят.

Алеш успокоил Итку, и она попросила тайм-аут — ей нужно привести тату в порядок. Воспользовавшись паузой, мы отправились на «съемочную площадку». Дорога, железный забор, просторный двор, отцветают георгины и астры, хорошо для общего настроения… Лишь бы Домажлицкий не подвел.

Сюита для двух тромбонов

Пять минут — и композитор облачен в белую рубашку и коричневый пиджак. Внешность вполне примечательная — сам маленький, а голова большая, лысая, седые волосы веером распушены вокруг ушей. Рука оттопыривает ухо, чтобы лучше слышать, чтобы понять, откуда на него, когда он уже улегся умирать («Две недели не вставал», — сказала Итка), свалились такие гости и что ему с ними делать. Да, он был в Терезине, да, он писал легкую музыку.

— Швенк! — прокричала ему Вики в ухо. Домажлицкий призадумался. Но не Швенк был причиной его изумленного молчания.

— Откуда взялась эта жгучая красавица? Я в раю… Но как я туда попал, минуя похороны?

— Тата, не отвлекайся, ты помнишь Швенка, ты мне про него рассказывал!

Домажлицкий поднял брови.

— Что вспоминается вам при имени Швенк? — спросила Билли по-немецки.

— Zní! — воздел указательный палец Домажлицкий — Zní! Maly vězni… — пропел он. — Стихи Швенка, музыка — моя.

Фортуна повернулась к нам лицом, главное — действовать осторожно, не расспрашивать Домажлицкого о Швенке. Приберечь живой рассказ для съемок.

Итка раскрывает перед нами толстый фотоальбом. Шкодливый мальчик Домажлицкий анфас, вдохновенный юноша Домажлицкий в профиль, красавец мужчина Домажлицкий с красавицей женой и сыном. Оба погибли. Семейная фотография клана Домажлицких — человек сто, не меньше. Итка аккуратно вынимает из уголков снимок, поворачивает обратной стороной. Он весь исписан именами, подле некоторых стоят крестики.

— Это те, кто выжил. Когда мы с татой встретились, у него память была как у молодого. Конечно, не на все имена. Те, что назвал, я записала.

Домажлицкий берет из рук Итки снимок и после долгих напряженных поисков останавливает указательный палец на чьем-то лице.

— Мама? — и смотрит вопрошающе на Итку, не ошибся ли. Нет, угадал правильно.

Итка вышла за него двадцать лет тому назад. После развода с русским выпивохой попался непьющий еврей. У нее нет национальных предрассудков, зато есть две дочери. Тата обучил их музыке, теперь обе играют, одна на скрипке в Праге, другая на виолончели в Австралии. Исполняют и татины сочинения.

— Поставь им, пусть слушают, — велит Домажлицкий.

Мы перешли в другую комнату, расселись.

— Австралийскую? — спросила Итка угодливо.

— Нет. Отечественную.

— В исполнении оркестра чешского радио и телевидения?

Домажлицкий кивнул. И тут откуда ни возьмись примчалась белая собачонка.

— Моя Белянка, — Итка взяла ее на руки и поцеловала в нос, — моя радость.

Домажлицкий с умилением смотрел на Итку с Белянкой и на пришельцев, которые откопали его через Союз композиторов. Значит, он еще числится в композиторах. Но что хотят пришельцы? Снять кино о нем? Или о тех, кто не вернулся? Он указал пальцем на семейный альбом. Итка поняла и, не выпуская из рук Белянку, отнесла альбом на место.

— Сюита для двух тромбонов.

Домажлицкий дирижировал, утопая в кресле, Вики подпевала.

За окном — золотая осень, Белянка виляет хвостом у ног композитора. Иткины темные глаза искоса подсматривают за нами: нравится нам ее тата — или так себе? Хороший он композитор или нет, ей судить трудно. Она знает, что мы хотим снять ее мужа в фильме про Швенка, и волнуется за последствия: вдруг он ничего, кроме песни, не вспомнит?

— Все равно будем снимать, — успокоили мы Итку.

— Тата у нас был наездником! Однажды прискакал в жокейском костюме к зданию госбезопасности, в каком это году было, тата?

Домажлицкий выпятил губу и развел руками.

— Вскоре после танков, в семидесятом, кажется.

— Еврей-жокей! — Итка смеялась, вспоминая. — И говорит мне: «Итка, щелкни, как я восседаю на Серке».

— Это был Темка, а не Серок, — поправил Домажлицкий.

— А по-моему, Серок.

— А я говорю — Темка.

Итка ушла в другую комнату, вернулась с фотографией.

— Это кто по-твоему, тата?

Домажлицкий свел брови.

— Темка!

— С татой лучше не спорить, — подмигнула нам Итка, — тот еще экземпляр! По сей день куражится — разгуливает по нашей глухомани в шортах и с тросточкой. — А все-таки объясни режиссеру по-немецки, зачем ты прискакал к зданию госбезопасности, чего тебя туда понесло?

— Да надоели дураки за полвека, — ответил он по-чешски, а Алеш перевел на английский. Вики смеялась.

— Итка, узнай у господина продюсера, чья это продукция.

— Немецкая, — ответил Алеш.

— А красавица откуда?

— Из Израиля.

— Об этом — никому! Вокруг антисемиты.

— Где антисемиты, в Блевице? — переспросила Вики.

— Да где их нет, — ответила Итка за мужа.

— Около нашего дома — огромное еврейское кладбище, — сообщил Домажлицкий. — При коммунистах никому до него дела не было, закрыли — и забыли. А теперь сторожку вместе с кладбищем выкупили наши соседи, развели там немецких овчарок, выкорчевали надгробные плиты, превратили сторожку в царские хоромы, разбили сад с качелями, устроили бордель! — Домажлицкий рассказывает, Алеш переводит. — Но хитрые! Скорее всего, кто-то их надоумил не трогать надгробия около забора. Чтобы место считалось историческим памятником и охранялось государством. Вскоре эти проходимцы стали гидами. Раз в неделю «кладбище» открывается для посещения, а в остальное время там бордель.

На Вики рассказ произвел такое впечатление, что она готова была немедленно бежать на кладбище с молитвенником, но Билли пресекла ее порыв. Прибережем эту сцену для фильма.

Моя девчонка

Домажлицкий получил признание в 1934 году, когда его песня «Хольчичка ма», что значит «Моя девчонка», стала хитом. В Блевице мы усадили его за пианино. Он вдохновенно играл свою «Хольчичку», а Вики ему подпевала, держа перед собой чешский текст, переписанный ею со слуха ивритскими буквами. Домажлицкий восхищался. Так быстро выучить чешский язык могут только евреи — теперь он за Израиль спокоен.

К съемкам Итка превратила захламленную комнату в кабинет прославленного композитора. Ноты Домажлицкого, афиши с именем Домажлицкого, пластинки, буклеты, фотографии самого Домажлицкого — все художественным образом расставлено и развешано. Тата был в белой рубашке и при галстуке, Итка в розовом костюме из букле.

В честь Домажлицкого выстрелила в воздух пробка шампанского. Билли сказала, что чувствует себя как на свадьбе, а я представляла, как Итка после съемки демонтирует кабинет композитора, переодевает его в домашний халат… Зубы в кружке, сморщенное лицо в окне.

В Прагу Домажлицкий был доставлен в жокейском наряде. Те, кто знал Швенка или выступал у Швенка и дожил до того дня, когда мы получили деньги, устроили Домажлицкому настоящую овацию. Итка смотрела на тату влюбленными глазами.

На сцене пустого театра, арендованного для съемок, Домажлицкий с Вики исполняли песню Швенка «Под зонтом». Они появились из‐за занавеса под ручку, Домажлицкий с хлыстом в правой руке и с кепи на лысине, Вики — в платье невесты. Подняв высоко черный дырявый зонт, Вики пела про то, как хорошо им под зонтом вдвоем, а он пел о том, что обещает переносить ее через все лужи, и в конце — дуэтом — о том, что уютно под зонтом, словно в домике своем… Пережившие Катастрофу смеялись и плакали.

Радиозапись

Через полгода я навестила Домажлицких в Праге.

— Кончились Блевицы! — вздохнула Итка. — Каждый день скорая.

Домажлицкий узнал меня с трудом. Узнав, обрадовался.

— Где испанская красавица? Испанская красавица… — задумываясь, Домажлицкий уходил в себя, как подлодка в океанские воды, и приходилось долго ждать сообщений со дна. — Испания.

— Тата, ты имеешь в виду рапсодию?

Тата воздел палец, поднялся и пошел в свою комнату. Мы с Иткой — за ним. Он жестом повелел нам сесть и нажал на клавишу магнитофона. Испанская рапсодия, сочинение композитора Домажлицкого. Судя по качеству, это была радиозапись столетней давности. Композитор слушал и дирижировал.

Прощаясь со мной, Итка пожаловалась:

— Его ничто не интересует. Целыми днями слушает свою музыку.

А что, если пристроить его на израильское радио? Редактором музыкального канала была Грета Клинсбергер, прошедшая все то же, что и Домажлицкий, но потерявшая меньше, одну лишь младшую сестренку Труду. Копии ее терезинских рисунков я привезла Грете из Праги, и они по сей день висят в ее спальне. Грета была готова ознакомиться с сочинениями Домажлицкого, но вкус у нее строгий, никаких поблажек во имя тяжкой судьбы.

Катастрофический хит

Где-то через год мы встретились с Иткой на пристани «Кампа». Катер вот-вот отчалит — продолжительность прогулки сорок минут.

— Если б не кассета, — Итка сунула мне в руку пакет, — тата меня бы не отпустил.

— Зря ты проболталась, вдруг из этой затеи ничего не выйдет…

Плывем под мостами Праги, весна, все в цвету, а Итка рыдает.

— Знала бы ты, что это за монстр! Двадцать лет надо мной и моими детьми измывается. По любому пустяку скандалит. Одна дочка сбежала, вторая чуть с ума не сошла. Он же сгноит, если что не по нраву. Посмотри, на кого я стала похожа! А ревнив! А подозрителен! Стоит нам с дочкой закрыться в комнате, и он тут как тут — распахнет дверь и стоит, руки в боки, — Итка хлебнула воды из пластикового стакана, отерла рот рукавом. — Представляешь, думает, что мы втихаря решаем, как его со свету сжить.

Тут я возьми и скажи:

— Отрави его, Итка.

— Да ты что?! — замерла она со стаканом у рта. — Он ведь такое пережил, он всех потерял, всех, и жену-красавицу вместе с ребенком… Я бы сдалась на месте. Нет, он у меня молодец. А заскоки — это со страху. Ведь когда вы снимали фильм, он собрался и все вспомнил. Нет, мой тата — это водевиль!

Развеселую Итку я проводила до автостанции. Подошел автобус и увез ее в Блевице, где ее поджидал герой воображаемого водевиля.

* * *

Испанскую рапсодию Грета не дослушала — ни в какие ворота! Я поставила «Хольчичку», и она застыла.

— Эту песню мне пела мама со смешнючим немецким акцентом. Передай Домажлицкому, что его хит прозвучит в день Катастрофы. Разбавит горестную память.

Я позвонила Итке поздравить всех нас с победой.

— Не траться зря, — вздохнула она. — Тата умер в тот момент, когда мы с треклятой кассетой плыли на катере. Бог меня наказал. Нельзя говорить гадости.

Итка сопела в трубку.

— Если бы люди умирали только из‐за того, что кто-то говорит о них гадости…

— Ты хочешь сказать, что я в этом не виновата?

— Нисколько. Ты, как могла, продлевала ему жизнь.

— Ладно, — сказала Итка. — Пусть тату услышат в вашей еврейской стране.

И тату услышали.

Мало того, произведения Домажлицкого включили в обязательный терезинский репертуар как пример бескомпромиссности творца. Он никогда не изменял своему жанру и даже в трагических обстоятельствах сочинял легкую музыку.

Stand-up comedy

Маргит

Номер телефона госпожи Зильберфельд я получила от сотрудницы архива Яд Вашема в ноябре 1989 года. Но с предупреждением — на нее не ссылаться.

Ссылаться ни на кого не пришлось. Стоило сказать, что я занимаюсь историей детских рисунков, на меня обрушился поток брани и неудержимого кашля.

— От разговоров с невеждами у меня повышается давление, это приводит к приступам удушья, охо-хо-хо-хо-хо… Видите, какая реакция! У меня астма, — простонала госпожа Зильберфельд в трубку. — Воцарилось молчание. Я решила выждать. — Так что вам нужно? — спросила она уже совсем другим голосом.

Маргит Зилберфельд и Елена Макарова, 1990. Фото С. Макарова.

Я назначила ей свидание в гостинице «Бат Шева», где остановилась наша российская группа «исследователей Катастрофы». Госпожа Зильберфельд была заинтригована — что еще за группа такая?! — и согласилась прийти в четыре.

* * *

В четыре ноль-ноль раздался стук в дверь. В комнату, тяжело дыша и охая, вкатилась толстая тетка с гримасой отвращения на лице. Лицо как из сырого теста, нижняя губа вывернута наизнанку, глаза сощурены. Повелев распахнуть окно настежь, она плюхнулась на кровать и принялась махать руками. Словно попала в клоаку, а не в нормальный гостиничный номер. Отмахавшись и отфыркавшись, она спросила, чем может служить, и, не дождавшись ответа, взяла с тумбочки фотографию пражского еврейского класса до войны, вгляделась:

— О, это я, Маргит, это Лилька, Рутка, Милка…

Я схватилась за карандаш.

— Не спешите! Дайте выпить воды! Вода у меня с собой, но дайте мне ее выпить! Маргит еле дошла до стола, достала из сумки пластиковую бутылочку и, утолив жажду, встала руки в боки и задышала открытым ртом.

— Где ваша группа? Чью память вы приехали потрошить? Из-за вас я не буду спать неделю!

Мой чешский выводил ее из себя, английский раздражал. Она устроила мне экзамен по истории Терезина. Знаю ли я про госпожу Маргот Кербель?

— Нет.

— А вот я знаю! Я увидела ее впервые на ступеньках нашего детского дома L-410. Она выдергивала нитки из какой-то полотняной ткани. Она шила брюки, работала в Терезине швеей, нежная, милая. Шила из барахла красивые вещи, заботилась о том, чтобы мы хорошо выглядели. И старательно учила чешский язык. В отличие от некоторых. Однажды, уже в Иерусалиме, я купила платье, и его нужно было подшить. Продавщица вызвала швею. Это была Маргот. Она пережила Освенцим, вышла замуж за чудного человека и приняла христианство. У них был скотчтерьер, жили они в монастыре, в Эйн-Кареме. Муж умер, она сошла с ума, говорила на полном серьезе, что на бойлере слой желтой пудры, это ей подсыпают монашки, чтобы отравить. В Терезине, в ненормальной жизни, она была нормальной, а в нормальной жизни — спятила. Понимаете, к чему я клоню?

Детские рисунки Маргит не интересовали. Уроки Фридл она не посещала. Она — человек театра. Что я знаю про театр в Терезине?

Две книги, чешская «Театр в Терезине» и английская «Музыка в Терезине» — лежали рядом с подушкой.

— Свинтус! — Маргит потрясла в воздухе английской книгой. — Я нашла сотню ошибок, отправила автору сего труда десятистраничный список, — и что вы думаете? Молчок. Ни слова благодарности. — Где-то тут есть фото Швенка, — Маргит чмокнула себя в пальцы, пробежалась щепоткой по гребню страниц и застыла. — Вот он! Какая у него была улыбка, какую грусть излучали его глаза…

— Он ваш родственник?!

Маргит подарила меня долгим пронзительным взглядом, после чего начала говорить и говорила долго, не останавливаясь, не делая пауз.

— О, Швенк! Ма-арвелос! Перголези, Опера-буфф. Представьте: он играет немого слугу, не зная немецкого! Я за кулисами, мне четырнадцать лет, мне поручено ответственное задание — в нужный момент выпихивать Швенка на сцену. Сцена, можете себе представить, такусенькая, весь реквизит — бревно на шарнире, детская качалка. Марион Подольер[27], марвелос контральто, в роскошном платье от Франтишка Зеленки[28], он все создавал из ничего, костюм Марион — из ночной рубашки, которую мы нашли в тряпках из мертвецкой. Марион сказала Зеленке: «Франтишек, я не могу дышать!» Франтишек взял ножницы — р‐р‐раз — и глубокий вырез… Понимаете, что случилось, — Марион выходит к публике, кланяется, и… грудь ее ну не то чтобы полностью обнажается, этого бы я не сказала, врать не стану, — но декольте завидное. Я рассказываю все, как было, другое дело — меня некому проверить, Зеленку убили, Швенка убили, всех убили, а те, кто остался, могут врать напропалую, что и делают, кстати, без зазрения совести… — госпожа Зильберфельд глотнула из бутылки, вытерла лоб носовым платком. — И вот Подольер возносится на качалке, а Берман[29] — марвелос баритон — кстати, он все еще поет в Национальном театре Праги, — внизу, и они с Подольер поют дуэтом. Швенк — посредине, жонглирует малюсенькими катышками из хлеба, они попадают ему в рот и исчезают, на обратном пути он ловит рукой воздух, хлеб-то проглочен, — отталкивает небрежным жестом воздушный катышек, но спохватывается и продолжает одной рукой жонглировать, а другой шарить по карманам, пытаясь найти там еще один хлебный катышек, но нет… О, Швенк, я обожала его, обожала… Он сочинял на ходу. Например, Томми Полак — ах, Томичек! — нашел зонт. А это было время эпидемии вшей. Кошмар, они сыпались на тебя дождем. Так Швенк стоял под зонтом и рекламировал его как «Новейшее средство борьбы со вшами». Неповторимо! Все эти аксессуары — драные зонты, ночные рубашки, вышитые крестиком, достались нам от старушенций из Вены и Берлина. Старушенции! Они были младше, чем я сейчас, и сгорали в Терезине за месяц. Нам перепадала их немыслимая одежда — панталоны эпохи Франца Иосифа с дырой посредине, чтобы не снимать, когда идешь по нужде, шляпы с перьями… Майн Готт! Словно они ехали на курорт в Баден-Баден… Швенк! Непроницаемо серьезный, мы смеялись до икоты, а Цайлайс[30]! А Бейчек[31], маленький мальчик, Швенк выпускал его на сцену, и тот устраивал настоящий stand-up comedy.

Карел Швенк, 1939. Архив Е. Макаровой.

Иржи Зюсланд (Цайлайс), 1941. Архив Е. Макаровой.

…Нет, это нельзя повторить, it’s gone, it’s gone, it’s gone — все в прошлом! А Труда[32]! У нее вечно отрывались пуговицы, таких нерях я в жизни не видывала, но актриса! В «Последнем велосипедисте» она выходит на сцену, говорит мечтательно: «С утра я думала, что будет дождь, а поглядите, развиднелось». Швенк изо всех сил с ней заигрывает, а она все про погоду да про погоду… Кстати, Труда в Праге, умирает от рака. У нее был плохой слух, и, когда нужно было петь, она открывала рот, и Швенк пел за нее… it’s gone, it’s gone, it’s gone!

— Маргит, вы потрясающая актриса!

— С астмой, — замахала она руками, — и с такой фигурой?! Хотя я метила в актрисы. Поступила в Праге в театральное училище, но в 1948 году отчислили. Те из нас, кто чудом выжил, попали под статью «непролетарское происхождение». Сколько нас вернулось из концлагерей, и куда? Дома заняли чужие, вещами нашими пользовались чужие… Кроме непролетарского происхождения, нам ничего не принадлежало.

* * *

В 1949‐м Маргит приехала в Израиль, вышла замуж за Зильберфельда, работала официанткой в кафе «Нава». Живут они тесно, гостей не приглашают. Есть кошечка Муци-пуци, самая хитрая из всех иерусалимских кошек, и Зильберфельд — самый эрудированный из всех иерусалимских библиотекарей. Знает десять языков, умен как сто чертей и ревнив как Отелло!

В 1990 году мы всей семьей переехали в Израиль. Выставку «От Баухауса до Терезина» в Музее искусств Яд Вашема, которую я курировала, высоко оценила местная пресса. Маргит была горда нашей дружбой. И при этом постоянно упрекала меня в том, что я беспардонно влезла в ее жизнь, что я ее пользую, что из‐за меня она лишилась сна и тому подобное. При этом она ревновала меня ко всем выжившим и, чтобы не оставлять меня с ними наедине, устраивала демарши.

Как-то прихожу я в кафе «Нава» к назначенному часу. Но вместо терезинской Эвы, с которой у меня было назначено свидание, сидит Маргит в новом ситцевом платье в мелкий цветочек, с оборочками и рюшечками. Серые стеклышки глаз смотрят мимо.

— Где же Эва?

— Она не придет, — победоносно заявляет Маргит. — Я ее отговорила. Ты бы спросила меня сначала, стоит ли говорить с Эвой, я бы сказала — нет. Про Терезин она ничего не помнит. Ее депортировали в мае 1943 года в Освенцим. Там отшибает память. Мне бы точно отшибло.

Там Маргит не была. Не хлебнула сполна. Проштрафилась. Не пригласят ее в Яд Вашем стоять с факелом в руках. Она неполноценная жертва Катастрофы. Хотя именно из‐за нее она не стала актрисой. Талант, как сырое тесто, растекся по противню, да пирог не спекся. А у тех, кто лег «передком», спекся. Но к падшим она не принадлежит.

— Им нужно, чтобы их слышали все, — шипит Маргит по-чешски, указывая головой в сторону громогласных хабадников. — Моя религиозная бабушка составила бы им компанию, но Бог наплевал на ее праведность.

У Маргит натянутые отношения и с Богом, и с людьми. Она никого не жалует, кроме Бонди (так зовут ее высокого носатого мужа в черной шляпе, под которой обитает банк данных по всем областям науки и культуры), он единственный, самый-самый и т. д., и т. п.

Я сказала Маргит, что нашла в Праге фотографии Швенка и его стихи, довоенные и терезинские.

— Зачем тебе это?

— Ты влюбила меня в Швенка.

— И дальше что?

— Напишу пьесу. Или сниму фильм, еще не решила.

Маргит замахала руками.

— Даже не пытайся! Знаешь про Восковца и Вериха? Эти два комика создали в Праге перед войной политическое кабаре. Они стояли перед занавесом и вели диалог, очень смешной. На злобу дня. То же самое — кабаре Швенка. Невозможно воспроизвести. Например, он выходит и начинает рассказывать о том, что только что случилось. А в лагере все время что-то случается. Скажем, он вышучивал деятельность отдела по работе с молодежью. О чем это было? Не помню. Сплошная импровизация. Неповторимая. Повторялись только песни, например «Хола Хоп, друзья мои»…

Маргит поет. Жаль, что диктофон не на столе, стану доставать, замолкнет.

— Слышишь, это марш, уже в самом этом жанре таится политическая подоплека. Он же не пел «Дунайские волны»! Я была без ума от швенковских «Актуалий». Представления давались раза три в неделю. В Магдебургских казармах. Чудесный маленький театр, куда втискивалось от ста пятидесяти до двухсот человек. Люди стояли, сидели, я была по ту сторону, в реквизиторской. Я обожала это, обожала каждую секунду, проведенную там.

Терезин был — ее, театр был — ее, и Швенк был — ее.

— Маргит, ты звезда, твое место — на сцене!

— Фу, фу, фу! Звезд я в Терезине навидалась. Даже танцевала с ними пародию на гитлерюгенд. Камилла Розенбаум[33], великая балерина, я и еще одна блондинка, не могу вспомнить ее имени. Но с ужасной судьбой. После войны влюбилась в русского офицера, жила с ним, и он ее убил. Разрезал ножом на куски.

— Да, мы, русские, такие… Нож в руки…

— Не передергивай! Хочешь, чтобы толстая корова с одышкой танцевала на сцене?! Это всех умилит, особенно нашу злорадную примадонну, госпожу Шён!

Маргит закашлялась, задышала, как жаба, кадыком. Имя Навы Шён вызывало приступ астмы. Благо, волшебный спрей в кармане. Оросив распахнутый рот струей из флакончика и все еще давясь кашлем, она просипела:

— Эта бездарь переспала со всеми, включая самого Мурмельштейна. Жирная образина! Он пользовал ее и потому держал при себе, а всю ее семью отправил в Освенцим. Тем же способом она и на израильскую сцену пробилась. Кокетка! Назвала свою книгу «Хотела бы стать актрисой». Кем же она стала тогда?!

Человеческий голос

Наву я полюбила с первого взгляда.

В 1990 году в ее хайфской обители был накрыт стол, и мы все, Хуберт, муж Навы, Вилли Гроаг, мой муж Сережа (ни Сережи, ни Хуберта, ни Вилли уже нет на свете), Миша с камерой (теперь он в Бостоне), пили чай из голубых чашек в белый горох. Потом гуляли вдоль голубого моря, Нава в голубом платье, Вилли в голубой рубашке — все было голубым.

Нава Шён, 1990. Фото С. Макарова.

Чешская книга Навы захватила меня с первых страниц.

«Израиль, Хайфа, 1987 год. Вот уже сорок лет я пытаюсь найти ответ на вопрос: была ли потребность в культуре источником творческой активности или все проще — творческие люди просто не могут не творить. Наверное, и то и другое.

Общая еврейская трагедия сузилась до трагедии личной: немцы запретили мне играть. Немцы отняли у меня театр. Без театра я не могу и не хочу жить. Я должна играть.

Вспоминается один из первых вечеров в Терезине. Сидим на полу. Вернее, на голой земле. Вытоптанная земля, на которой мы поначалу спали без тюфяков и матрацев. Мы знакомимся. Ты откуда? Кто по профессии? Когда выяснилось, что я актриса, сразу попросили: „Выдай-ка чего-нибудь!“ Я обрадовалась. Я знала на память два тома стихотворений и десяток монологов из разных пьес.

Новость об актрисе быстро разнеслась по лагерю. Вечером, после работы, я устраивала представления в казармах. Я мыла вонючие уборные, а в уме собирался текст вечерней программы. Не думаю, что жажда творчества возникала в Терезине от желания уйти от окружающей реальности в иллюзорный мир. Правильнее было бы сказать, что в творчестве находила выражение наша воля — не поддаваться, любой ценой продолжать дело жизни.

Столь ли важно, что дома у меня были все удобства, а здесь я лежу на земле или на досках? Важно, о чем думаешь, лежа в мягкой уютной постели или на досках, — я думала о балладах Вийона. Немалую роль тут играл возраст. Мы были молоды. В двадцать лет необходимо творить, любить, в двадцать лет голод и тяжелый труд переносятся легче.

Возвращаясь памятью к тем временам, я понимаю, сколь абсурдно было выступать в Терезине с пьесой Жана Кокто „Человеческий голос“, где все действие происходит в парижском будуаре. Роскошная постель, телефон. От него тянется шнур в несколько метров. Женщина говорит по телефону с возлюбленным, который решил ее бросить. Шнур — как пуповина, через которую она с ним связана. И вот она ходит с трубкой у уха по комнате, лежит на постели, сидит на полу. Полуторачасовой монолог. Чокнутая молодая актриса с пылом и страстью прощается с возлюбленным на терезинской сцене. А передо мной сидят те, кто был насильно отнят у своих любимых, те, кому и расстаться-то не дали по-человечески. И вот чудо: публика слушает, не шелохнувшись, и — рукоплещет. Она благодарна мне за духовное переживание, за то, что я всколыхнула в них.

Тогдашнее население Терезина состояло из евреев Центральной Европы. В первую очередь из Чехии, затем из Германии, Австрии, Голландии и Дании. Люди из средних слоев населения, со своими культурными пристрастиями и запросами, посещение концертов и театров было одним из них.

О культуре Терезина написаны десятки книг. Боюсь, что читатель, который там не был, может подумать: а было ли там вообще что-нибудь, кроме концертов и спектаклей? Ах, да, Терезин. Прекрасное место. Война — и такая идиллия! Оазис покоя и искусства. Но все же те, кто хоть немного изучил историю, знают, в каких нечеловеческих условиях мы „творили культуру“. Нас называют героями без оружия. Не думаю, что мы были героями. Какие там герои! Нам было двадцать лет, вот и все.

В первые месяцы я составляла программы из того, что помнила наизусть. Стихи чешских поэтов, французская поэзия в переводе Карела Чапека. Наше поколение между двумя войнами зачитывалось поэзией Рембо, Аполлинера, Риктуса, Бодлера, Кокто.

„Якобы жизнь“ — вот одно из представлений о Терезине. Таков и подзаголовок к изданию дневников Редлиха. В чем проявлялось это „якобы“? Склонившись над миской с жидкой бурдой, которую актеры местного кабаре назвали „Бесконечной симфонией“, люди давали друг другу рецепты заморских блюд. Светские дамы распускали перья, хвастаясь бывшим богатством и прислугой. Всем, что было и не было. Как в терезинском анекдоте, где такса говорит: „Это было в те времена, когда я в Праге была сенбернаром“.

При этом люди театра видели реальность, они жили здесь и сейчас, и воображение помогало им создавать искусство из реальности.

Прежде я никогда не занималась постановкой пьес по литературным текстам. Как поставить рассказ? В Терезине мне пришлось делать это, и не однажды. С этой точки зрения Терезин был „Моими университетами“. Огромное желание жить, все превозмогающая воля, — вот то основание, на котором мы балансировали между жизнью и смертью. Мы творили на пределе возможностей и тем утверждали жизнь».

Аполлон Бельведерский

Чета Зильберфельд являлась в кафе загодя. Я никогда не опаздывала, чтобы не вызвать преждевременного гнева. Маргит найдет, за что на меня обрушиться, но лучше, чтобы это произошло не сразу.

Черная шляпа, огромный нос, мундштук с пластмассовой сигаретой — это Бонди. Он бросил курить двадцать лет тому назад, но от «соски» так и не отучился.

— В детстве Бонди был таким уродом, что родители стеснялись выйти с ним на улицу. Будапешт, город аполлонов бельведерских, можно подумать! Я забрала к себе эту поганку, взгляни и скажи честно — встречался ли тебе мужчина интересней моего Бонди? Отелло!

— Маргитка, не шали!

Маргит закинула одну руку за спинку дивана, другую уперла в колено, уставилась на меня. Я должна получить свою дозу презрения. Для профилактики.

За соседними столиками говорят по-венгерски и по-немецки. Здесь Маргит в свое время дефилировала с подносом, а ее коллега, еврейка из Польши, все еще стоит за барной стойкой. Перейдя из разряда обслуживающего персонала в клиенты, Маргит глаз не спускает с молодых официантов, отчитывает и поучает, но и щедро награждает чаевыми.

— К твоему сведению, блондинке так и не удалось получить немецкое пособие. Где взять доказательство, что она всю войну просидела с братиком в погребе? Искать свидетелей? Абсурд. А мне за Терезин выдали. Иначе я бы с работы не ушла. На нашу пенсию и Муци-пуци не прокормить.

Я разложила перед Маргит копии скетчей художника Лукаша[34], нарисованные на репетициях. Маргит надела очки и попала в свой Терезин.

— Готт зай данк! Это же Мишка, Франтишек Мишка[35]! «В том же самом, но наоборот» он играл Цезаря, а Цайлайс — Антония. Цайлайс лежал на катафалке для развозки мертвецов и шевелил пальцами ног, а Мишка, возвышаясь над ним, произносил знаменитый монолог Цезаря на идише, не идиш-идише, а Швенки-идише… Мы просто падали… Подольер! Это же Марион Подольер в «Ля серва падрона»! Посмотри, та самая ночная рубаха, с вырезом… Где ты это нашла?!

— В Яд Вашеме.

— Везет тебе! Меня в запасники не пускают.

— А ты просила?

— Еще чего! У них свои авторитеты, примадонна Шён…

Хорошо, что в этот момент Маргит увидела портрет Зеленки, и приступ астмы прошел стороной.

Поцеловав указательный палец, она приложила его к саркастической физиономии, — тонкие губы дугой, глаза под тупым углом к носу, — о, Зеленка!

— Европейская знаменитость! Он работал в Освобожденном театре с Восковцем и Верихом. С его приходом в Терезин, кажется летом 43-го, началась новая эра. Костюмы и декорации к «Женитьбе» Гоголя, «Брундибару», к кабаре Швенка, грим, свет, сотни скетчей… Ему было лет сорок, но мне он казался старым… Погоди, — Маргит отпихнула мою руку, подкладывающую новый лист. — Это точно Швенк! Mein Gott! Но какой плохой рисунок… Он выглядит гораздо старше и, я бы сказала, крупнее. Он ведь был маленьким, такой типчик, ничего особенного… Увидишь — полюбишь. — Маргит помахала рукой официантке. — Три бокала совиньона! — О, Гонза Фишер[36] в «Женитьбе». Он сломал руку, и ему пришлось играть в гипсе. Видишь, не вру, рука на привязи… Кстати, он жив. «Женитьба», марвелос! Марвелос! Я ходила на «Женитьбу» трижды, из‐за Цайлайса, — он играл Подколесина. Это был театр Густава Шорша[37], адепта вашего Станиславского. Шорш тоже казался человеком солидным. Недавно высчитала, сколько ему было. Двадцать четыре! На своих спектаклях он всегда сидел с носовым платком во рту, в зеленом свитере, дырки и колтуны из шерсти, напряженно следил за происходящим, не вынимая платка изо рта. Он был очень странным, высокий, худой, большой орлиный нос, очень глубоко посаженные глаза, чуб, спадающий постоянно на глаза.

— Маргит, напиши книгу!

— Я?!

— Лена надорвется, если будет писать обо всем этом, — заступился за меня Бонди.

— Между прочим, ее никто не просит, — огрызнулась Маргит.

Две тысячи девятьсот восемьдесят пять дней

Нава умирает и воскресает на глазах. Как-то мы стояли на автобусной остановке, и она упала в обморок. Я отвезла ее на скорой в больницу, а через два дня встретила на концерте. Птица-феникс.

После смерти мужа Нава перебралась из Хайфы в Кирьят-Йеарим, то бишь в Лесной поселок, где живет ее религиозная дочь. Рядом, в арабском поселке Абу-Гош, иногда происходят музыкальные фестивали, а в Лесном поселке молятся и плодятся, для этого не нужны ни театр, ни кино. Поэтому Нава часто ездит в Иерусалим. Полчаса — и она у нас дома.

В Лесном поселке у Навы своя комната в дочернем доме, с отдельным входом с улицы. Из Хайфы она привезла сюда любимый синенький шкафчик — все, что осталось от пражского детства. Чешский фольклор впритык к холодильнику, больше и девать его некуда.

Нава в узеньком темно-зеленом платье с белым кружевным воротничком — фигура девичья, а лицо постаревшее, да еще и серо-бурый парик на голове, — достает из синенького шкафчика голубые чашки в белый горох, а я — диктофон. Рассердится — уберу. Сейчас не до этого. Она разливает чай. В молодости она могла делать сто дел разом, теперь нет. Чай спитой, из одноразовых пакетиков, использованных, наверное, раз пять, не меньше. Нава экономит на всем. Ее кекс — самый дешевый из кексов. С малюсенькими цветными мармеладинками. Она покупает сразу три — скидка десять процентов. Кекс не портится, гости редки, до смерти ей трех кексов за глаза хватит.

— Нава, расскажи про Хуберта!

— Это еще зачем? Ты же читала мою книгу!

— Хочу записать твой рассказ с голоса, пожалуйста…

— Про то, как Хуберт носил Марии еду в Праге? Бери кекс! Представляешь, уже не могу вспомнить, как я очутилась в Праге. Может, в книге написано? Ладно, дома посмотришь. Кажется, это было в сентябре 1945 года, но я не очень уверена. Пришла пешком? Приехала на поезде? Или на машине? Как бы то ни было, я вернулась. Квартиру помню, а как попала туда, не помню. В ней жила моя сестра Мария, одна из тех пятерых девушек, которым удалось сбежать из Освенцима по дороге с работы в лагерь. В январе 1945 года. Вообрази! Они шли ночами в лютую стужу в зэковской одежде и деревянных сабо. Только молодость может решиться на такое безумство. И им повезло. Их не успели поймать до того, как они попали в какой-то пустующий дом, где в шкафу на плечиках висела теплая одежда, а внизу на полочке стояли сапоги и ботинки. Одетые в цивильное, они добрались до Праги. Дали знать о себе подпольщикам. Марию на каком-то чердаке спрятал сын известного художника Славичека. А еду носил мой Хуберт, тогда он еще не был моим, понятно.

— А как он знал, куда нести еду?

— Ему отправили шифрованное сообщение.

— Кто отправил?

— Понятия не имею. Может, сын Славичека? Нет, он только предоставил помещение, сестра была там одна. Слушай, вспомнила! Связной Дворжак. Высокий, статный чех. Значит, не вся память с волосами ушла. Жаль, не упомянула его имя в книге. Или упомянула? Это же его рассказ про Марию и помаду. Он недоумевал: зачем ей взаперти? Да чтобы зеркалу нравиться. Где мы остановились?

— В послевоенной квартире.

— Там было столпотворение! Немцы удрали из Праги, я застряла в Терезине. Из-за тифа русские учредили карантин. Когда я наконец вырвалась оттуда и узнала, что Мария жива… Мы встретились в огромной квартире, которую сестра и ее подружки захватили без спросу. От эсэсовской семьи остались не только рояль и кухонные принадлежности, но холодильник и даже шуба. Спали повсюду — на полу, на рояле, я спала на составленных стульях под шубой из песца с серо-голубым отливом.

* * *

Нава дефилирует по комнате, крутит в руке телефонный провод из пьесы Кокто. Блестит лицо, напитанное увлажняющим кремом, подбородок вздернут.

— Старость плюс грим — это нокаут. Но стоит припомадиться — и волоком тянет на сцену… Что-то мы никак не доберемся до Хуберта… Одни преамбулы. Вскоре Мария вышла замуж за актера, и их вдвоем пригласили в Ческе-Будеёвице. Репертуарный театр. Первая ее роль — Агафья Тихоновна из «Женитьбы» Гоголя. Подумай, в Терезине она играла ту же роль, а когда ее отправили в Освенцим, спектакль отменили. Ей не было замены. Это кино. В двух сериях. Представь, вот она на терезинской сцене, вот она в Освенциме, на марше смерти, побег, Прага, она взаперти, после победы она узнает, что никого из всей семьи не осталось, — о том, что я выжила, она узнала только летом, — потом эта квартира — любовь — опять театр и опять «Женитьба»! Увы, не у гениального Шорша, а у режиссера соцреалистического толка. Смирение, апатия. Не тюрьма, но и не свобода.

Вторая серия. Сестра-актриса, то бишь я, уезжает в Израиль в 1948 году сразу после коммунистического переворота. Там она учит иврит, живет в кибуце, мечется, хочет на сцену, с кем-то спит, рожает девочку. Жара, пальмы, кибуцные распорядки, в голове звучит чешский, рот вяжет иврит, постоянная жажда. Пафос победившей страны. И снова Кокто! Опять она ходит с телефоном по сцене, опять объясняется с возлюбленным, только теперь не на чердаке, не перед рафинированной европейской публикой, а в кибуцном клубе. Перед ней загорелые молодые евреи — рабочие и колхозники. На сцене она страдает от неразделенной любви, а в жизни любви нет. Так, случайные связи.

Мария в Ческе-Будеёвице тоже рожает девочку. Ее муж-чех вступает в компартию. Она, бесстрашная, теперь боится переписываться с сестрой. До начала шестидесятых. В августе 1968 года у нее обнаруживают рак груди.

Сестра, то бишь я, впервые летит в Чехословакию. Аэропорт, автобус до центральной станции, автобус в Ческе-Будеёвице. Чужой дом, родная сестра. «Возьми меня на море, в Югославию…» Перед смертью Мария просит сестру встретиться в Праге с Хубертом. Хороший человек. Носил ей еду во время войны, рисковал жизнью.

После похорон сестра, то бишь я, возвращается в Прагу и встречается с Хубертом. Они сходятся сразу. На календаре — 19 августа. В ночь на 21 августа приходят советские танки. Хуберт провожает Наву до границы. Звучат обрывки фраз из пьесы Кокто: «Алло! Если нас разъединят, перезвони мне сейчас же… конечно… Алло! Нет… Я слушаю… В портфеле… Все письма, твои и мои…» Нава и Хуберт переписываются две тысячи девятьсот восемьдесят пять дней. Финальный кадр. Пятидесятилетняя Ассоль стоит на пирсе, корабль из Кипра заходит в Хайфский порт. Хуберт сходит с трапа. Любовь непобедима.

Хорошо, что уцелела эта запись. Звучит как радиопостановка.

Они прожили вместе двадцать лет. Иврит Хуберт не выучил, с Навой и ее друзьями говорил по-чешски. Однажды я видела Хуберта, собирающего в кибуце Гиват-Хаим сосновые шишки. Высокий, с седой шевелюрой и белой бородой, он напоминал лесного царя. «Отовариваюсь, пока Нава на собрании, — Хуберт потряс мешком перед моим носом. — Вернемся, растопим камин и будем наслаждаться огнем и шипением шишек».

Вскоре после Бархатной революции я случайно встретила Хуберта в пражском кафе. Он ругал каких-то журналистов и писал опровержения в прессу. Наву чешские события не занимали. Она ждала Хуберта в Хайфе, где он принадлежал ей безраздельно.

Умер он внезапно, от тромба, в 1995 году. Вскоре у Навы обнаружили рак, но медицина продвинулась, Наву спасли, и она подчинилась расписанию, предписанному судьбой. Все «терезинское» сдала в кибуцный музей, все театральное — в архив при Иерусалимском университете, где она как волонтер переводила чешские тексты на иврит. Иногда я за ней заезжала. Однажды нас застукал Бонди. Не знаю, зачем он сообщил об этом Маргит, но она позвонила и сказала: «Предательница, я разрываю с тобой всяческие отношения».

Ворота праведников

Если верить еженедельнику, наши отношения восстановились 8 июня 1996 года.

— Бонди в больнице «Шаарей Цедек» на восьмом этаже. Он отказывается от еды. Две ложки мороженого, одна черешня — и роток на замок. Зайди к нам, может, он тебя послушает?

Обязательно зайду. Тем более что я в той же больнице. Только на шестом этаже — в отделении геронтологии. Этого, я, разумеется, Маргит не говорю.

Нава лежит пластом. Рука привязана к кровати, чтобы не ерзала под капельницей. Маленькое личико без зубов, лысая голова в седом пушке. Спит? Нет, глаза открыты, увидела меня, улыбнулась.

Заглянула русскоязычная медсестра, попросила отвезти больную на рентген. В шабат дефицит санитаров.

Пытаюсь привлечь внимание медсестры к одной из больных в четырехместной палате. Понятно, тут все тяжелые, но все-таки Нава знаменитая актриса, играла в «Габиме», в войну была в концлагере, ставила пьесы, выступала в спектаклях.

— У нас тут история пластом лежит, — вздохнула она. — А «Шаарей Цедек» — это «Ворота праведников», и все больные для нас равны.

В январе 1945 года Нава ночами дежурила в терезинской богадельне. Ее задачей было стаскивать мертвецов с нар и выносить на улицу. Есть у нее такая запись в дневнике:

«Старуха в нечистотах. Стонет. Умирает. Кричит, злобится, мечется, борется со смертью. В моих глазах она уже мертва. Я стою подле нее, жду, когда все это кончится, чтобы ее вынести. Но она не желает сдаваться. Размахивает руками и ногами, колотит ладонями по нарам, злится, проклинает все на свете. А я смотрю и смотрю, и вдруг ловлю себя на мысли: „Вот это я когда-нибудь сыграю на сцене. Когда-нибудь я буду играть такую роль. Нужно все запомнить. До мельчайшей подробности…“ При этом старуха извивается, молотит руками в воздухе. „Нава, стыдись, ты отвратительна. Нет в тебе сострадания, у тебя на уме один театр. Ты не человек!..“ Да, я сама себе противна. Это правда. Я правдивая актриса».

Везу «правдивую актрису» на просвечивание. Халат распахнут, одной груди нет, все тело в шрамах от операций, кожа на руках — темный пергамент, пятна запекшейся крови и свежие ранки. Обо что ни заденет руками — сдирается кожа.

Ее тошнит. Санитарка поспевает вовремя, убирает за Навой, переодевает в чистое, завозит в кабинет. Просвечивать прозрачного человека…

Жду ее в коридоре, думаю про Мурмельштейна и Иосифа Флавия.

Флавий избежал гибели при восстании Бар Кохбы. Укрылся у римлян, написал книгу «Иудейская война». Мурмельштейн — единственный из трех глав еврейского руководства, дождался освобождения в Терезине, после войны жил у римлян, какое-то время работал в библиотеке Ватикана, где написал книгу о евреях Терезина.

Наву вывезли. Ждем заключения рентгенолога.

Рассказываю ей о том, что Мурмельштейн в тридцать седьмом году издал книгу про Иосифа Флавия.

— Это история для романа. Пиши. Слушай, тут одна корова всем рассказывает, что я спала с Мурмельштейном за то, чтобы он меня в Освенцим не отправил. Неправда. Мне с ним было хорошо в постели. Ой, ой, скорей!

Наву снова рвет. Где уж тут писать романы!

Рентгенолог вынес заключение, вызвал санитара. Мы довезли Наву до палаты, медсестра попросила меня на время процедуры выйти в коридор.

— Иди, — машет мне рукой Нава, — я буду читать. Нарыла между талмудами чешскую книгу.

* * *

Отелло дышит в зеленую маску, плотно обтягивающую его огромный нос. Беззубый рот и огромный нос — нечто вроде горного ландшафта Иерусалима.

На одеяле — венгерский журнал. Зильберфельд — еврей из Будапешта, вывезенный оттуда в 44‐м в Эрец Исраэль транспортом Кестнера. За большие деньги.

Маргит вяжет кофточку кому-то, кто еще не родился. Или Зильберфельду ко дню перерождения.

— Муци-пуци принесла котят, таскает их в зубах по комнате.

На иврите Маргит говорит о кошке с некоторым пренебрежением, на чешском — ласково.

Пустой рот произносит что-то по-гречески. Маргит выпячивает губу, запевает, Зильберфельд подхватывает, под маской. Дуэт праведников. По сравнению с шестым этажом — полная идиллия.

— Кстати, ты знаешь, что Нава здесь? — Маргит буравит меня взглядом из-под сползших с переносицы очков.

Я молчу.

— Никто ее не навещает… Но сама я к ней больше не пойду, много чести. Вчера была, и она сказала: занимайтесь лучше своим мужем. Видела такую мымру?!

— Когда человеку плохо, он что хочешь скажет.

— Законно, — подтверждает господин Зильберфельд. — Я тоже как ляпну, так Маргит — у‐у‐у-ху!

— Лежи и дыши! — говорит Маргит. — Совершенно невозможный!

Зильберфельд воздевает палец.

— Знаете ли вы, уважаемые госпожи, что является наивысшим удовольствием? А наивысшее удовольствие — это слушать, как о тебе говорят. Неважно что. Лишь бы говорили.

* * *

Через пару дней Нава уже прохаживается по коридору в казенной бело-голубой пижаме в цвет израильского флага.

— Слушай, вывези меня отсюда на воздух.

— На коляске?

— Вот еще дурь! На лифте.

Хочу взять ее под руку — не дается. Держится прямо, выправка, статность — все при ней.

Усаживаемся на скамейку. Нава продыхивается и говорит про книгу Франтишека Лангера, которую нашла в куче «харабурды», видно, какой-то чех помер. И в книге чех помер. Но продолжает жить. По профессии он переплетчик. И ему продолжают носить в работу книги, жена продолжает варить ему его любимый гуляш с кнедликами… В другом рассказе умирает девочка, и ее матери отдают коробку с прахом. Женщина не может жить с дочкой в коробке, зарывает ее в саду под кустом, и от души отлегает. В земле свой простор.

— Мне уже все равно, жить или умереть. Отдалась врачам, пусть делают, что хотят. Нет, ты только посмотри на этих царей земли, — указывает Нава на группу евреев в черной одежде и черных высоких шляпах. — Не понимаю и не желаю понимать. Настроили поселений… Отгородились заборами. Чтобы никого не знать, кроме себя. Я говорю внуку: «На свете столько разных людей…» А он на полном серьезе отвечает: «Евреи важней всех. Так сказал Элохим». Ты думаешь, их волнует Израиль? Нисколько! Все, молчу. Я вообще не хочу жить в таком мире.

— А в каком ты бы хотела жить?

— В том, где ценна личность, а не национальная принадлежность. В Терезине, при всей скученности, евреи не превращались в однородную массу. Какие это были яркие характеры… При Оре я стараюсь молчать. А тут, глядя на царей земли, разворчалась. Кстати, эта Маргит тоже метит в праведницы. Приходила меня проведать. С конфетами.

— Нава, не сердись ты на нее, она хорошая. И у нее блестящая память.

— Вот этим недугом я не страдаю. Сыграла сто тридцать ролей и ни слова не помню. А какая-то корова помнит все пьесы и все чужие роли, в том числе и мои.

Похороны Небывшего

Вскоре Бонди не стало. Его похороны однажды уже состоялись в моем рассказе двадцатилетней давности. Рассказ назывался «Похороны Небывшего». Там провожали в последний путь старого библиотекаря Абрама Давидовича Иерусалимского. Та же картина, на кладбище явились семь человек. Видимо, такова судьба библиотекарей — жить и умереть невидимками. Если бы книги могли ходить, на похоронах библиотекарей было бы не протолкнуться. У ямы, в которую сбросили с носилок тело Зильберфельда, стояли Маргит, мы с Сережей и четверо соседей. Чтобы сказать кадиш, пришлось звать мужчин с чужих похорон.

Последующие семь дней Маргит, как полагается по еврейскому закону, сидела шиву. Ее дом был открыт всем, кто желал выразить сочувствие. Маленькая комната с двумя большими кроватями по обе стороны зарешеченного окна, журнальный столик у телевизора, стеллаж с книгами в коридоре…

— Куда девать литературу на венгерском? Чешскую и немецкую я сама разберу, ивритскую и английскую… Теперь ты понимаешь, почему я не приглашала тебя в гости? Мы — швицеры, мы выходим в свет наглаженные и нафуфыренные, мы распускаем перья за порогом. Но приходится возвращаться. Теперь уже одной…

Мы пили лимонную водку и курили тонюсенькие ментоловые сигареты.

Не знаю, как это сочеталось с астмой, но за волшебный спрей Маргит не хваталась и окна настежь не распахивала. Судя по всему, она испытывала не дефицит воздуха, а дефицит внимания.

Подвыпив, Маргит призналась, что у нее был роман, платонический, разумеется, с неким Л. Бонди она бы сроду не изменила. Разве что Францем Перлзе, но под гипнозом.

— Маргитка, не шали!

— Ах, Бонди…

Я рассказала Маргит про встречу с сыном Франца Перлзе, разумеется, подчеркнув ее главенствующую роль, — силой своей памяти вызволяет новичков из прошлого, забытых всеми — из небытия.

— Ах, Бонди… Как вызволить его из небытия… Теперь меня держит здесь лишь его преданность Святой земле… Положа руку на сердце, я так и не полюбила Израиль. Бонди не желал расставаться с Иерусалимом. Поездки в Европу были для него каторгой, и он с удовольствием отпускал меня одну в пансионат Тшебонь.

О, Тшебонь! Оттуда за ней в Вену посылали шофера, в пансионате ее готовы были принять в любое время суток — ее чешский язык всех потрясает, она пронесла его нетронутым через всю жизнь, ее чешский не замаран сленгом и омерзительными аббревиатурами. Госпожа Чокова, хозяйка пансиона, сдувала с нее пылинки.

— Мы были богатыми… Ах, какой дом был у нас в Ческе-Будеёвице! Угловой, на центральной площади. Напротив — приемная доктора Фляйшмана, он лечил кожные заболевания. Моя мама была его пациенткой. В Терезине он стал второй фигурой в организации здравоохранения. Потрясающий врач, поэт, художник… И очень одинокий. Жесткий. У него не было друзей. Может быть, потому, что как врач он должен был принимать жесткие решения. Его ничем нельзя было растрогать. Иногда он приходил в комнату, где я жила, и спрашивал девочек: «Маргитка здесь?» И ко мне: «Маргитка, пойдешь со мной?»

Карел Фляйшман, 1940. Архив Е. Макаровой.

Опять мы оказались в Терезине, где она была по-настоящему счастлива, где ее жизнь обрела форму и смысл. Все последующее было пародией на «Актуалии».

Крепостные валы. Фляйшман рисует Маргит, а она поет ему чешские народные песни.

— Я никогда не заговаривала первая, стеснялась. Это была очень странная дружба. Осенью сорок четвертого года Фляйшмана включили в списки. Как видная фигура в гетто, он мог избежать отправки. Но унижаться не стал. Предложил моей маме занять помещение, где он жил с еще одним доктором. Это была настоящая комната — стол посредине, лавки по бокам, и четыре самодельных кровати. Мы переехали туда с мамой и обоими дядюшками. Главное, в комнате остались всякие вещи: недорисованная картина, письма, разные бумаги, фотографии, дневник… Вне всяких сомнений, он знал, куда едет и чем это кончится. Он был горбат, одно плечо выше другого, и немолод. По тогдашним стандартам. Три его фотографии, фото его жены, письма и стихи я отдала Эриху Кону. Единственное, что я спрятала, был дневник.

Терезин был и остался самым ярким событием жизни Маргит. За любым именем тянулась история, порой длинная, порой короткая. Стоило упомянуть про рукописи семитолога Воскина[38], как она достала мой же каталог, открыла его на странице, где опубликована фотография из пражской еврейской школы, ткнула пальцем в девочку с косичками, сидящую в нижнем ряду, — Тамар Воскин.

— Она соблюдала в Терезине кошер. Тихая девочка. В наших занятиях участия не принимала, но относилась благожелательно. Доктор Воскин принадлежал к так называемой Талмудкомандос. Группа высокообразованных евреев разбирала в библиотеке еврейские книги, которые доставляли в Терезин со всего рейха. Между святыми книгами попадались сказки и романы, и Тамар приносила их в нашу комнату.

— Как в «Шаарей Цедеке»!

— При чем тут «Шаарей Цедек»?!

— Там, если порыться средь святых книг, можно найти Франтишека Лангера, на чешском.

— А венгерские не попадались?

— Не помню.

— Скоро вся наша здешняя Европа перемрет. Никому больше не понадобятся венгерские авторы. Все будет на иврите. Ах, Бонди, хорошо, что ты этого не увидишь…

Нава и Маргит

Дочь не смогла забрать Наву из больницы, попросила Сережу. Нава сопротивлялась, не надо ей никакой машины. Она и в завещании напишет: «Отвезти на кладбище в общественном транспорте». Час будет ждать автобуса, но в такси не сядет, а если упадет в обморок, в больницу доставят бесплатно.

— Эх, любила я водить, — говорит Нава, глядя в окно на Сережу, садящегося за руль. — Помнишь, как мы гоняли вдоль моря с ветерком? Тут тоже вид хорош, да не тот, квартира хороша, да не та. Я — не та.

— Нава, скажи, что я могу для тебя сделать?

— Ну, ты и Густав Шорш! — хохочет Нава. — Как-то мы ехали с ним на машине и во что-то врезались. Я вылетела в кювет. Густа подбегает ко мне: «Нава, скажи, что я еще могу для тебя сделать?» Я говорю: «Сначала отвези в больницу, а там посмотрим». С тех пор, как что-нибудь не так, Густав спрашивает: «Нава, что я еще могу для тебя сделать?» А я отвечаю: «Густав, еще не пришел тот момент, когда я бы чего-нибудь захотела». Хотя однажды, еще в Праге, он ставил пьесу, в которой я мечтала играть, но он уже пригласил другую актрису. Пойду, думаю, и скажу: «Густав, возьми меня на эту роль!» Да гордость не позволила.

— Нава, как ты думаешь, Густав тебя слышит?

— В эти байки не верю. Главное, я его слышу. И вижу отчетливо.

— В зеленом шерстяном свитере?

— Откуда ты знаешь про свитер?

— Маргит рассказала. Еще что во время репетиций он держал во рту носовой платок.

— Вот и писала бы воспоминания… Но характер мешает. От этой полиции нравов даже до моей Оры долетают гадкие слова в мой адрес.

— Она тебе завидует. Ты осуществилась, а она — нет.

— И поэтому всем рассказывает, что я пробилась на сцену передком? Ладно, успокой эту корову. Скажи ей, Нава — бездарь, что недалеко от истины. Если сравнить меня с Марией. В Терезине она была нарасхват — играла у Шорша, у Швенка. А я — так себе, читала со сцены, ставила спектакли. Но самой талантливой была наша матушка. Из-за нас, четырех девчонок, ей пришлось бросить сцену. Погибла, так и не сыграв главной роли. И отец туда же, и младшие сестры… Может ли это потешить эго госпожи Зильберфельд?

Густав Шорш, 1941. Архив Е. Макаровой.

* * *

Маргит в реабилитационном центре. Мне сообщили об этом из «Бейт-Терезина», попросили навестить.

Здание реабилитационного центра на Эмек Рефаим найти было столь же просто, как и потеряться в нем. Я заблудилась в лабиринте вышивок, аппликаций из бумажных салфеток и лакированных деревяшек, созданных больными, восстанавливающими свои немолодые силы в светлом храме здоровья. Комната Маргит оказалась в другом крыле. Еще одно иерусалимское чудо — громадность вросших в недра земли построек, которые одной своей частью находятся на минус четвертом этаже, а другой — возвышаются над склоном.

Увидев меня с букетом, Маргит поджала губы. Она не желает со мной говорить.

Ее оскорбил наш фильм про кабаре в Терезине. Сама она его не видела, но люди, мнению которых она доверяет, считают это издевательством над Катастрофой.

Я промолчала.

— Ты продалась немцам, ты сделала деньги на светлой памяти моего Швенка! Нет, мне нельзя волноваться…

В общем, с Маргит все в порядке.

— Что передать в «Бейт-Терезин»?

— Ты хочешь сказать, что это они тебя послали сюда?

Не дождавшись ответа, Маргит велела передать следующее: она собиралась в Тшебонь, и у нее остановилось сердце. Она была одна в квартире. Не помнит, как оказалась в больнице. К счастью или к несчастью, светило израильской кардиологии завел заглохший мотор. Так что все в порядке, все в порядке, все в порядке, — твердила она, с каждым «все в порядке» повышая голос.

Согласно еврейской традиции, навещающий больного принимает на себя долю его болезни. От Маргит я получила по полной, так что новых визитеров до выписки не понадобится. Ей удалось угодить в больную точку. Фильм. Он действительно не удался. Но по другой причине. Во время монтажа выяснилось, что у нас с режиссершей было разное видение. Мой фильм был театром, где пожилые люди, которые, как Маргит, всю жизнь мечтали об актерстве, получили бы возможность играть. На сцене была гора из костюмов, в них можно было переодеваться. В последнюю секунду Маргит, которая и навела меня на мысль, что «Актуалии» Швенка невоспроизводимы, отказалась от съемок. Но ведь сами попытки воспроизвести невоспроизводимое — это и есть кино. Бабушки переодевались в зайчиков и белочек, играли проституток и сутенеров из песни «Пять этажей», которую написал Швенк на слова Беранже, а в перерывах между съемками болтали в гримерке про всякую ерунду. Мы смеялись и плакали в монтажной, я думала: вот это кино! Но режиссерша вырезала театр, досняла интервью, и Швенк пропал.

Выставка

Зимой 2001 года в помещении театрального музея Иерусалимского университета открылась выставка «Театр в Терезине». Солидная часть экспозиции была посвящена Наве. Во-первых, она передала музею свой личный архив, во-вторых — это была последняя возможность дать Наве слово.

Она угасала быстрей, чем создавалось театральное пространство выставки по скетчу Зеленки и издавался каталог на трех языках в виде газеты, озаглавленной по одному из кабаре Швенка «Да будет жизнь или танец вокруг скелета». Лицо и руки Навы покрылись темно-коричневыми пятнами, без слухового аппарата она не слышала и читала с трудом, сквозь какие-то особые очки.

«Бейт-Терезин» разослал приглашение тем немногим, кто еще был способен посещать «катастрофические» мероприятия. Маргит в том числе.

Почему не от меня лично?

Это был ее первый вопрос по телефону. Я выслушала все претензии без возражений. Молча. Можно сказать, взяла Маргит измором. Выпустив пары, она пообещала прийти. Но на открытии она не скажет ни слова!

Вслед за ней позвонила Ора. Мама просила передать, что если явится та корова, которая распространяет о ней гнусные сплетни, то на открытии она не скажет ни слова. Что делать? Ничего. Открытие пройдет, а выставка останется жить.

На удивление собралось много народу. Первый ряд занимали почетные гости, Маргит в их число не входила по протоколу. Безобразие! Кроме Навы, она была единственной в этом зале, кто знал Швенка. Цитатами из ее воспоминаний были исписаны настенные панели. Я поднялась к Маргит и села рядом.

— Ступай на место, — прошипела она мне в ухо.

Культурный атташе Чехии открыл выставку. Он произнес весьма путаную речь о том, что Терезин стал модной темой и может создаться впечатление, что люди там только играли и пели, и т. д. И надо прислушаться к голосу выживших…

Выжившие молчали. Нава не подошла к микрофону. Маргит, как Шорш во время репетиций, держала во рту носовой платок. Пришлось отдуваться мне, рассказывать о феномене Терезина, о Наве Шён (та кивнула, все захлопали) и, конечно же, о Маргит (та не кивнула, но все захлопали).

— Удачная выставка, куда лучше кино, — похвалила она меня. — А за Наву не волнуйся, она стожильная. И все сечет. Она заметила, что села рядом со мной, и потому не выступила. Назло нам. Положа руку на сердце, мне это было приятно.

Благодеяние

На стене двухэтажного дома висела траурная табличка. Нава умерла сегодня, 3 августа 2001 года в одиннадцать часов утра. То есть полтора часа назад. Сиделка-филиппинка вечером сказала мне, что Наве лучше, утром можно будет ее навестить. Вот я и приехала.

Оры в комнате не было. Тетки в платках и париках возились на кухне — вскоре после похорон начнется шабат, нужно успеть приготовить еду. Толстуха с безумным взглядом шинковала капусту.

— Умереть в канун шабата — это мицва, — сообщила она мне. Мицва означает благодеяние. Смертью в праведный час покойный ублажает Всевышнего.

Я спустилась в комнату Навы. На ее стуле сидела тоскливая сиделка.

— Придется возвращаться на Филиппины за новой визой, — вздохнула она.

У нее отношения с религиозным евреем, но раввинат тянет, не дает перейти в иудаизм. Билет дорогой, еще подарки всем покупать. Разрешил бы раввинат, хоть завтра вышла бы замуж и никуда бы не уезжала.

На полке стоял старый альбом с фотографиями, мы с Навой частенько в него смотрели. Мама шикарная. Отец статный, в военной форме. Четыре нарядные девочки.

— Еврейские невесты, — вздохнула филиппинка, — подрастут и выйдут замуж. Без всяких хлопот.

На кладбище Нава ехала бесплатно, но не на автобусе, а в пикапе похоронного общества «Хевра Кадиша».

— Маме было так тяжело, сколько раз падала и как расшибалась, — говорила Ора в машине. За рулем сидел ее муж, мы с филиппинкой сзади. — Нава, дай мне яду, — просила она, а я умоляла ее потерпеть, не вытворять над собой ничего такого, иначе как я ее похороню? Она услышала Всевышнего и совершила мицву.

— Мама, ты будешь еще раз смотреть или мы ее закрываем? — раздался телефонный голос.

— Закрывайте, — велела Ора.

Маленький сверток — то, что осталось от Навы, — лежал на носилках, носилки же стояли на высоком подиуме. Раскачиваясь и заикаясь у несуразной этой скульптуры, раввин произнес слова о бренности живого. Усопшая прожила достойную жизнь и умерла в канун шабата. Это мицва.

Слева стояли женщины, справа — мужчины.

Муж внучки Навы говорил по-английски о духовной силе и стойкости. Внук раскачивался и плакал. Просил у бабушки прощения от себя лично и от всей семьи в целом.

И тут вдруг является та самая Эва, с которой Маргит в свое время так и не дала мне встретиться, мол, ей память отшибло. Оказывается, Эва с отшибленной памятью приходилась Наве родственницей. Крупнолицая, в цветастой одежде и с ярко накрашенными губами — цветной кадр в черно-белом кино, — она подошла к свертку и сказала по-чешски: «Нава, ты все сделала правильно. Ты великий человек! Пусть они читают свои книги, а мы будем читать твои».

Наступил кульминационный момент. Тетка с диким взглядом, та, что шинковала капусту на кухне, поднесла к Ориной шее острый нож. Ора не шелохнулась. Сделав надрез на вороте платья, тетка убрала нож в карман.

Работник похоронной службы поднял руку, четверо мужчин взялись за рукоятки и быстрым шагом понесли носилки со свертком.

— Их шеф похож на Харона, — шепнула мне Эва по-чешски, — впрочем, река Стикс давно обмелела.

Вышивка крестиком

Звонок от Маргит.

— Я знаю, что Нава умерла. Но я еще жива. Может, зайдешь?

Жара. Я еле доплелась до Маргит. Долго звонила в дверь. Может, она спит?

Нет, она одевалась. В такую жару, пардон, она ходит нагишом.

Я пристроилась у вентилятора. Маргит подала прохладительное — грейпфрутовый лимонад с кубиками льда. Она жаловалась: на коллег Бонди, которые так и не забрали венгерские книги, на соседку — обещала купить лекарство, взяла деньги и как сквозь землю провалилась, на бессонницу и воспоминания — сколько всего уйдет с ней в могилу…

— Давай я буду приходить и записывать на магнитофон.

— Ночью?

— Могу и ночью.

— Да, вот тут ляжешь, на бондиной постели… — Маргит всхлипнула, но тут же опомнилась — волноваться ей нельзя. — Как прошли похороны?

Я рассказала, упустив самую пикантную деталь церемонии — явление Эвы.

— Что ж, — поджала губы Маргит, — не умеешь воспитывать детей, не заводи. В своей книге она открыто описала любовные похождения, опозорила собственную дочь. Бедная девочка росла в кибуце, отца своего не знала, а мать не заполучить — все по театрам да по театрам. Отца она нашла в собственном муже, пусть он и ортодокс, но заботливый. И ее любит. Наву он выносил с трудом, что вполне объяснимо. Теперь и она в покое, и Ора не разрывается меж строптивой матерью и добропорядочным семейством. Я умру скромно, как Бонди. Раздашь мою библиотеку по людям…

— А дневник Фляйшмана?

— Не получишь! Это я унесу с собой в могилу.

Может, она выдумала про дневник? Вряд ли. Все, что она говорила и чему я порой не верила, впоследствии подтверждалось или документами, или рассказами очевидцев.

— Маргит, зачем хоронить дневник?

— Из вредности.

Краска прилила к лицу. Она положила таблетку на кончик языка, запила соком.

— Ты еще узнаешь, что такое быть старухой… — Маргит продела нитку в иголку. — День тянется долго, чтобы не изводиться, вышиваю крестиком. По всем правилам, на пяльцах, нитками мулине.

— Маргит, не лучше ли тебе взяться за книгу?

— Так Нава же написала! Например, про Курта Геррона[39]. Того самого, что до войны играл с Марлен Дитрих и в «Трехгрошовой опере», а в Терезине поставил «Карусель» и, увы, не по своей воле, стал режиссером нацистского пропагандистского фильма. Ей удалось оклеветать и его. Видела фильм «Тотентанц»? Помнишь, что она там говорит? «Геррон выслуживался перед нацистами, стоял перед ними на коленях…» Чушь! Мои дядюшки были записаны на тот же транспорт, что и Геррон. Им удалось отвертеться. Протекция. Но они своими глазами видели его перед отправкой. Он шел в элегантном пальто, небрежно накинутом на плечи. Отправлялся в душегубку как король. Он сроду бы не унизился перед комендантом Рамом, не стал бы просить пощады у ничтожества. Кто был для него Рам? Плебей! Встреть он его в старые добрые времена, плюнул бы вслед. Дядюшки знали: если через пятьдесят лет меня спросят о Герроне, я скажу правду. Но кто меня спросит? Кто я такая? Официантка на пенсии. Кто спорит, горько, что нацистам удалось принудить Геррона к работе над фильмом. Скажу честно, я мечтала сниматься! Подвела арийская внешность. Только высунусь, а уже кричат: «Уберите блондинку!» Помню, для фильма мы, дети, исполняли песню из «Кармен». Этого нет в фильме.

Маргит отложила вышивку, обмахнулась китайским веером и умолкла. Что-то она там себе думала, тишком.

— Но вот Рильке я впервые услышала в исполнении Навы. Это было прекрасно, — улыбнулась Маргит сомкнутым ртом. Раньше она губы выпячивала. — У нее была исключительная дикция. Когда саму ее не видишь, можно подумать, что ангел с небес вещает…

— Маргит!

— Что «Маргит»? Вон стежок из‐за тебя пропустила!

— Ответь, зачем тебе в могиле дневник Фляйшмана.

— Я уже ответила. Потому что я злая.

— Это не ответ.

— Хорошо, напомню тебе историю, как мы с Томми Полаком — я его обожала! — прятали рисунки художников. Они работали в Магдебургских казармах на первом этаже, а я — на чердаке, в отделении театрального реквизита. Томми был сыном профессора, того самого, что с Якубовичем и Зеленкой создали до войны Музей уничтоженной расы, тоже, кстати, по заказу нацистов. Томми был моим боссом. Он влетел в реквизиторскую, сунул мне в руки огромную папку и велел отнести наверх. Я завернула папку в одеяло и спрятала на чердаке под балками. После войны мы с мамой привезли ее в Прагу. Я впервые увидела то, что сторожила на чердаке, и чуть не чокнулась. Я знала всех этих людей. Миниатюрные работы Петера Кина, наброски, какие-то бумаги Фляйшмана и Фритты — все это я сдала в еврейскую общину. В 1978 году на выставке я увидела шесть работ из той папки. После чего инженер Кон написал статью о том, как он спасал рисунки. Понимаешь, почему я злюсь?

— Дался тебе этот Кон! Благодаря тебе сохранились бесценные вещи.

— Не подлизывайся, — Маргит зубами перекусила красную нитку. — В молодости я думала, как ты. Я хотела опубликовать дневник Фляйшмана и обратилась за этим к Шварцу. Тот сделал копию, украл из дневника несколько станиц и напечатал в «Вестнике». Без моего разрешения и уж, конечно, без упоминания моего имени.

— Но дневник-то он тебе вернул?

— Все, больше ты ничего от меня не услышишь, и дневник я тебе не покажу. Позволь уж мне самой решать, с кем мне делить гробовую постель.

Маргит запрокинула голову, накапала лекарство на язык, вот, мол, до чего я ее довела. Если бы люди мира, как поется в песне, на минуту встали и хором выразили Маргит сердечную благодарность за спасение рисунков, за контейнер ценнейших воспоминаний, — успокоило бы это ее душу?

— Я провалилась по всем статьям. Помнишь песню Швенка про пять этажей? — Маргит отложила вышивку в сторону, подперла щеку ладонью. — Девушка моет ступеньки, ее подмечает богатый жилец, соблазняет, развращает, бросает, она попадает на панель, влюбляется в сутенера, тот проматывает все ее денежки, и в конце концов потасканной жизнью старушкой она возвращается в тот же дом и моет те же ступени. Эту песню исполняла в кабаре Нита Печау. Знаешь, как обошлась с ней жизнь? Ните было под тридцать. Прекрасный альт. Блондинка, хорошенькая, чуть приземистая. Пережила Освенцим. После войны ее взяли в театр. Первый спектакль — выбегает счастливая — ее сбивает автобус. Все. Она поднялась лишь до второго этажа. А я уже спустилась с пятого на первый и завтра перебираюсь в дом престарелых. С дневником Фляйшмана. Так что прощай!

Что ж, как говорит Фляйшман: «Жизнь соткана из противоречий. Выручает смирение. Назовите меня ослом, и я отвечу: „И-а“».

Путеводитель потерянных

На ступеньках около тель-авивской железнодорожной станции Хагана сидит человек непонятного возраста в шапке и очках в черной оправе. Поза эмбриона, колени прижаты к телу, голова наклонена. В руках — что-то вроде книги, собранной из газетной рвани, рядом — еще не пущенный в дело бумажный хлам и обгрызенные карандаши. Он пишет вдоль, поперек и поверх газетных столбцов. Кружки, квадратики, точки, овалы, крестики — над этой тайнописью он трудится уже много лет. Сидит на ступеньках, поглощенный делом, никого не видит, ничего не слышит. Может, глухонемой? Однажды я подошла совсем близко к нему. Он замер.

— Это книга? — спросила я его.

Он чуть приподнял голову и приставил руку к уху. Я повторила вопрос. Он кивнул.

— Как называется?

— Путеводитель потерянных. Трактат Рамбама.

— Это огромный труд!

Он качнул головой, лизнул грифель, наставил жирных точек поверх центральной колонки.

Газетный Рамбам сжимался и разжимался под натиском карандаша. Трактат, полный тайных смыслов и написанный в XII веке на арабском языке ивритскими буквами, обрел нового толкователя.

* * *

Маргит ушла в затвор. Мой друг-садовник, который ухаживает за культурными насаждениями в доме престарелых, пытался до нее достучаться, но она не открывает дверь. По словам уборщицы, она не выходит из комнаты даже в столовую. Еду ей приносят. Чем же занята она целыми днями? Читает, вышивает крестиком, что-то пишет. Опровержение на книгу «Хотела бы стать актрисой»? Мемуары, в которых ни слова лжи? А что, если она, как пристанционный талмудист, зашифровывает дневник Фляйшмана?

Ни того ни другого уборщица знать не может.

Нава Шен, 1968. Архив Е. Макаровой.

О природе смешного

Посудина

Ольга Хоускова, щупленькая старушка в очках, непомерно увеличивающих зрачки, некогда была влюблена в Пепека Тауссига[40]. Он же был влюблен и в нее, и в ее сестру-двойняшку одновременно. Познакомились они в «Театре никчемных дарований». Ольга была фотографом, именно благодаря ей мы знаем сегодня, как выглядел создатель театра Карел Швенк и его пристрастный критик Пепек Тауссиг. Негативы снимков и письмо Пепека, обращенное к Ольге, попались мне в руки в архиве Еврейского музея Праги.

«Любовь моя! Посылаю тебе первую часть заметок о Чаплине. Возможно, они тебя не позабавят, но, думаю, и не разочаруют. И все-таки грустно видеть, до чего я докатился… Думал выявить истоки юмора — от первых его проявлений в разных видах искусства, хотел исследовать, откуда взялись шедевры современного комического искусства и как старые комические элементы соединяются с новыми. После потери конспектов стало ясно, что я вряд ли когда-нибудь смогу это сделать. Пришлось перепрыгнуть в настоящее. К несчастью, я не смею слишком полагаться на доморощенные суждения (не знаю истории клоунады, а большинство фильмов смотрел лишь однажды, да к тому же ребенком). Приходится доверяться тем авторам, которые звучат наиболее убедительно… Эти заметки — лишь жалкое подобие того, к чему я стремился».

Йозеф (Пепек) Тауссиг и Ольга Хоускова, 1939. Архив Е. Макаровой.

— А где первая часть заметок?

— Не знаю… Я все сожгла, когда в профашистской чешской газете «Влайка» меня обвинили в пособничестве жидам и коммунистам. Пепеку со мной не везло, — вздохнула Ольга. — Ни при жизни, ни после смерти. Летом 1945 года меня нашла некая Милка, приятельница Пепека. Она сказала, что он оставил ей мой адрес, на всякий случай. Милка знала место, где Пепек закопал свою рукопись «О природе смешного», но боялась ехать туда одна. Скорее всего, эту рукопись вы и ищете.

— Вы ее откопали?!

— Разумеется. Она оказалась в посудине для стерилизации медицинского оборудования. Посудину мы передали чешке Ярмиле, вдове брата Пепека, единственной выжившей из огромного клана Тауссигов.

— Отдали, не открывая?

— Ну нет! Мы убедились в том, что все сохранно. Не отдавать же ошметки.

— И где эта родственница?! Она тоже была Тауссиг?

— Понятия не имею. Какой нынче год?

— 1995‐й.

— Может, умерла… Не смотрите на меня осуждающе… Мы были молоды, мы чтили память погибших, но не могли всецело принадлежать прошлому. Теперь, через полвека, об этом можно только сожалеть. Простите.

Я возвращалась от Ольги с наивной уверенностью, что найду Ярмилу Тауссиг в телефонной книге. Ан нет. Никто из моих чешских знакомых о ней не слышал.

Сережина находка

Дома я изложила эту историю Сереже. Он сел за компьютер и попросил меня не стоять за его спиной. Он этого не любит. Вскоре раздался победный клич: «Смотри сюда!»

«Из интервью с Иржи Веле, январь 1988 года. Прага. Приближенная Сланского, Ярмила Тауссиг… Потоучкова, молчит по сей день. Характер жуткий. К ней лучше не соваться…»

— Это ты переписывал?

— Вернее сказать, переводил для тебя с немецкого кассету Иржи Веле, про Ярмилу было в самом конце.

А что было на другой стороне?

Мы нашли кассету. Продолжения не было. И Иржи Веле на свете не было. Дожив до Бархатной революции, он свернулся в подкову — позвоночник перестал ему служить — и через три месяца умер. Иржи Веле страдал каким-то особым заболеванием, не позволявшим ему сидеть. Стоять он мог, лишь опираясь на костыль или на плечо жены, маленькой горбатенькой еврейки из Венгрии с одним легким и постоянным сипением в гортани. Разговоры за барной стойкой были овеяны ароматом кофе «далекого венгерского детства». Скорее всего, реплика «лучше к ней не соваться» относилась к кому-то из гостей, интересовавшихся процессом Сланского, по которому проходил Иржи Веле. Хорошо, что я не выключала диктофон, но плохо, что не перевернула кассету. Возможно, мы бы знали куда больше.

— Главное, у тебя теперь есть имя «Потоучкова» и определенный контекст, — радовался Сережа. «Сущность смешного» была темой и его жизни. Разве что он в ней практиковал, а Пепек — теоретизировал.

Досье

Прага, 28 октября 1995 года. Поезд в Брно отправляется с Главного вокзала в три, на часах два. К семи успею.

В круговерти подготовки к съемкам мне никак не удавалось позвонить Ярмиле, хотя телефон ее я раздобыла в первый же день по прилете в Прагу.

«Потоучкова слушает! Что вам всем от меня нужно?» Видно, и впрямь характер жуткий. Да и голос как у скрипучей телеги. Выслушав мою путаную чешскую речь, она ответила, что у нее воспаление тройничного нерва и она не желает, чтобы ее беспокоили попусту, да еще на ночь глядя. Но я не отступала. И она сдалась. «Ано», — проскрипел голос, — то есть «да», приезжайте.

С рюкзаком, куда я успела впихнуть папку с «досье», я добежала до нужной платформы, влетела в вагон, и поезд тронулся. Секунда в секунду.

Поезд Пепека уходил из Терезина 28 октября 1944 года в пять утра. И тоже без опоздания.

Я уселась в пустом купе, у окна был столик, и я положила на него досье. Три часа на подготовку к беседе с Ярмилой. В немилость я уже впала, главное — не попасть впросак.

«Пепек Тауссиг не числился в списке последнего терезинского транспорта. Он записался добровольно — сопровождать родителей. В Освенциме он прошел селекцию. Родители — нет. К Рождеству он получил наряд — мыть полы в бараках. В одном из них он нашел томик Рильке. „В лютый мороз мы стояли с ним по обе стороны колючей проволоки, отделявшей мужской лагерь от женского, и Пепек читал мне `Песнь любви и смерти`, — рассказывала мне старенькая, но все еще статная Квета, примеряя на себя новое пальто в центральном универмаге. — В него влюблялись все — талант, ум, исключительная внешность, но главное — искрометный юмор!“»

Пепек пережил марш смерти, еле дотянул до трудового лагеря Флоссенбург, где скончался от истощения 20 апреля 1945 года, за три дня до освобождения лагеря американской армией.

* * *

На следующей станции купе заполнилось рабочими в спецовках, рядом со мной уселся истошно кашляющий мужчина. Коклюш? Чахотка? Я вышла в тамбур, прошлась по вагону, свободных мест у окна уже не было. Вернулась.

«Склонность к юмору и розыгрышам Пепек получил в наследство от отца и старшего брата Франты. Семейное предание гласит, что однажды Франта, бросив учебу в Праге, отправился развлекаться в Париж. Развлекаться там оказалось нетрудно — знай плати! Скоро Франта оказался на мели и захотел домой, но у него и на билет не осталось. Последний франк он потратил на уникальный аттракцион, где показывали „самую толстую женщину в мире“, весила она, как утверждалось, 420 кг. Франта сфотографировался рядом с гигантшей и послал родителям фотографию с письмом, где объявил о своей помолвке и намерении привезти невесту домой. Отец ответил поздравительной телеграммой и деньгами на обратный проезд. О новости узнал весь город. Народ толпился на перроне — всем не терпелось взглянуть на уникум. Франта появился без невесты, и толпа разочарованно загудела. Обняв сына, отец повернулся к толпе и объявил: „Друзья, мы просим прощения! Ничего не поделаешь — невеста не поместилась в вагон!“»

Записано со слов Ольги Хоусковой. Переспросить Ярмилу!!!

— Это на каком языке? — поинтересовался кашлюн.

Я ответила.

В вагоне воцарилась тишина. Прошло пять лет после Бархатной революции, но рабочий класс, который с 1968 года проявлял полное согласие с режимом и не любил обязательные уроки русского языка и литературы просто потому, что не любил учиться в принципе, теперь нагонял упущенное. Долой русских! Не нравятся они нам. Мне, в свою очередь, не нравилось, что он кашляет в меня, как в носовой платок, и что ему на это «выкашлять», то есть по-чешски наплевать.

В рюкзаке нашлись салфетки. Дружеский жест расположил его ко мне, и он разговорился. У него воспаление легких. Но не заразное. Только кашляет с кровью. Врач велит лежать, а жена гонит на работу. Он работает сдельно, бюллетень не платят. Все заговорили о медицине и женах. Он раскашлялся. Пятна крови расползлись по белой салфетке.

«Свою семью Пепек описал в лирической саге. Прадедушка-коробейник бродил с набитой сумой по долинам и взгорьям Чешско-Моравской Высочины — живописного края, вдохновившего многих художников и поэтов. Распродав товары, прадедушка возвращался домой усталый. Набродившись, он осел и открыл текстильную мануфактуру. Пестрые разноцветные шарфы и платки шли нарасхват, предприятие процветало. Отто, отец Пепека, был скорее юмористом, чем бизнесменом, и пустил дело на самотек. Доходы упали, рабочих пришлось увольнять, но на семью денег хватало. Отец был блестящим рассказчиком и мастером розыгрышей, так что в Глинско, родовом имении Тауссигов, веселье било ключом.

Пепек уехал в Прагу. Высшее коммерческое училище и работа в банке его не привлекали. Его любовью была сама Прага. Он писал о ней рассказы и статьи, он рисовал ее и фотографировал. Его не волновали мысли о надвигающейся катастрофе.

Сташа, сестра-двойняшка Ольги, в 1939 году уговаривала Пепека ехать в Лондон. Там они могли бы пожениться, в Праге — нет. Из-за нового закона, запрещавшего еврею жениться на нееврейке. Пепек заверил Сташу, что приедет, и та отбыла в Лондон.

„В то время он завершил работу над книгой с фотографиями Праги и говорил только о ней, — вспоминает Ольга. — Мы шли по Петршину, и он повторял как заведенный: `Не могу я оставить Прагу. Сташа это знает, она поймет`“.

Меж тем Герда, сестра Пепека и Франты, вышла замуж за британского коммерсанта и переселилась в Лондон. Мать уговаривала сыновей и мужа последовать за ней, но те — ни в какую: Франта, редактор коммунистической газеты „Руде право“, его дело — бороться с фашизмом, Пепек не мог без Праги, а Отто не желал покидать родные могилы в Глинско».

Спросить Ярмилу про Герду!!!

— Вы журналистка? — спросил кашлюн.

— Нет.

— Жаль, а то бы описали, как мы живем. Кино! Сплошное кино! — и опять закашлялся.

«В феврале 1941 года арестовали Франту. Как особо опасный преступник, он содержался в одиночной камере. Ему не давали свиданий и вскоре расстреляли».

Расспросить Ярмилу!!!

Йозеф (Пепек) Тауссиг, 1939. Архив Е. Макаровой.

— У нас ошибки тоже красной ручкой подчеркивали, чтоб стыдно было. Школу я не закончил. Техникум бросил. Неуч. А ручищи во!

Руки у него были огромные, а лицо мягкое, как блин, по которому прошлись ножом: прорезали щели для глаз, глубокую вмятину под нижней губой, вялые скулы — видимо, особо не старались.

— Только бы до койки дойти… — выкашлял он слова, — но ведь не дадут прилечь… Не дом, а тюрьма…

«Однажды я ночевала у Тауссигов в их доме в Глинско, — рассказывала Ольга Хоускова. — В столовой, где я спала, настенные часы били так громко, что я не выдержала и остановила маятник. Госпожа Тауссиг учинила скандал: „Как же мы успеем починить часы — ведь у нас повестки на транспорт!“ Потом к ним пришли две соседские девочки и затеяли спор, брать ли на транспорт кукол, не займут ли они слишком много места. Будто не в концлагерь собираются, а в дом отдыха».

Где была тогда Ярмила? Спросить!!!

«5 декабря 1942 года Тауссиги прибыли в Терезин. Пепек получил работу в отделе по снабжению. Работая по 10 часов в день, он успевал навестить родителей, обсудить с Карелом Швенком постановку кабаре, предложить Норе Фриду[41] заново и немедля перевести „Тиля Уленшпигеля“ для театральной постановки, проведать ребят в детском доме, сочинить сатирические куплеты в очередной выпуск их журнала „Ведем“, прочесть им лекцию о русской литературе».

«Лекция Пепека была очень информативной, — писал Петр Гинц в рубрике „Реферат по культуре“. — Он сообщил нам массу интересного не только о Гоголе, но и об эпохе, которая его сформировала. Мы возлагаем большие надежды на цикл лекций о русской литературе».

* * *

От больницы кашлюн отказался наотрез. Домой — и все тут. Его шатает. Идем под ручку к трамвайной остановке. Едем долго, от трамвая до дома еле тащимся. Жена в ярости выталкивает меня за дверь.

Темнеет. Звоню Ярмиле из телефонной будки, говорю, что потерялась. Извиняюсь. Все же она смилостивилась и объяснила, как попасть к ней с того места, откуда звоню. Опять трамвай, опять вокзал. Оттуда еще один трамвай. Спрашиваю у рядом сидящей девушки, сколько ехать до моей остановки. Недолго, она предупредит.

Первая встреча с Брно как-то не складывается. Чтобы не нервничать, уткнулась в критический разбор Пепека. Кабаре Швенка: «Все то же самое, но наоборот».

«Можно и должно обвинять Швенка в том, что он переходит на личности, но такой была традиция и греческой комедии. Функция терезинского кабаре во многом та же, что и античной комедии. Здесь и там эффект достигается средствами никак не новыми. Контраст между нелепой фигурой в длинных подштанниках и хорошо оформленным мускулистым телом. Долгие приготовления к выходу на сцену завершаются тем, что отменяют спектакль. Если „Акробаты“ — это пародия в широком смысле слова, то в „Балладе“, где в оригинальной форме собраны танец, музыка, свет, костюмы и текст, отточен каждый элемент, и это делает вещь очень убедительной. Швенк — музыкант, этим объясняется органичное соединение музыки и текста в его кабаре. Еще в Праге его „Театр никчемных дарований“ был единственным, где во всех программах звучала его музыка. Финальный марш „Все возможно“ на слова и музыку Швенка — мелодичный и боевой. Но если понять, что из всего, что здесь создано, в том числе и из всех спектаклей Швенка, останутся одни песни…»

Кстати, тут Пепек не угадал. От съемок первого нацистского пропагандистского фильма уцелело восемь с половиной минут с фрагментами из кабаре Швенка. А песен нет…

«Старо-новое кабаре Швенка — это пародия на всевозможные клише, будь то слезливо-сентиментальное хоровое пение у костра, претенциозное поведение примадонн, „художественные“ эффекты, к которым стремятся самодеятельные хоры, или контраст между сенсационными новостями, заявленными в киножурнале, и невзрачным видом самих картин, которые демонстрируются публике. Насмешка над образом идеального солдата, существующего в мечтах всех генералов и в военной пропаганде…»

— Вам сходить через одну.

«…Швенк великолепно пародирует опереточный оптимизм, эротические сцены и тупой юмор (при этом он пользуется геттовским сленгом). Достается и опере, которую во вступительной лекции разбирают на винтики, дабы слушатель понял смысл музыкального произведения и текста либретто, а также уяснил себе механизм воздействия шумовых и прочих звуковых эффектов на поведение человека в жизни и на сцене».

Ярмила и ее «Героини»

Дверь открыла старуха-капуста, голова еле виднелась из платков и шалей, которыми была обмотана вся ее фигура. «Постелено», — указала она пальцем на раскладушку. Набравшись духу, я спросила про рукопись «О природе юмора». «Конфискована при обыске», — отрезала Ярмила. «А вы не пытались ее искать?» — «Где?! Они все сожгли! Все, что я бережно хранила. „Сагу о семье Тауссигов“, многостраничный текст о Гашеке и даже книгу Пепека, изданную под псевдонимом Йозеф Крк. Они все сожгли! Проходите, ложитесь».

Белоснежное белье… Как на него ложиться? Ярмила куда-то делась. Я сняла брюки и свитер и легла на раскладушку посреди большой комнаты.

Когда она вернулась, я спросила, чем она занимается в свободное время.

— «Пишу». — «Можно почитать?» — «С вашим чешским?» — возмутилась она и ушла. Вернулась с серой самиздатской рукописью и настольной лампой. — «Верхний свет оставить?» — «Не обязательно». — «Да или нет?»

Как тут не вспомнить Иржи Веле!

— Вам знакомо имя Иржи Веле?

— Будем читать или сплетничать?

* * *

«Ярмила Яновская. Героини». Желтая бумага, экземпляр точно не первый. Название, прямо скажем, не изысканное. Устроившись под лампой (Ярмила прицепила ее к изголовью раскладушки и погасила верхний свет), я принялась за первый рассказ. Начинался он с того, как в феврале 1942 года узниц тюрьмы Панкрац везли в концлагерь Равенсбрюк. Юные вдовы — Ярмила, Хильда, Божена, Луиза — держались вместе. Почти прозрачная аптекарша Божена не отходила от москвички Луизы, которая считалась самой красивой из коминтерновок. В Равенсбрюке юные вдовы поселились вместе. Хильда стала центром притяжения чешских, польских, немецких и голландских арестанток. Все ходили к ней за советом. Ярмила снискала к себе уважение одним тем, что была подругой лагерной пассионарии.

Из них четырех страшнее всего страдала от голода Луиза, и Хильда, несмотря на голодные обмороки, делилась с ней последним. За любую провинность наказывали суточным голодом. Еврейкам, привезенным из Освенцима и помещенным в отдельный блок, такое наказание устанавливали на четырнадцать дней. А они и без того были истощены до крайности. Хильде удалось уговорить местных голодающих на добровольное пожертвование. «Это святой хлеб, это жизнь, которую мы подарим! Тот, кто попробует украсть хлеб, удостоится смерти». От ворот до еврейского блока было сто пятьдесят метров. Хильда пошла первой и не устояла. Убить ее саму, раз она съела хлеб?! Ярмила объявила подруге бойкот. Проголодав неделю, Хильда, едва держась на ногах, понесла еврейкам хлеб. Но Ярмилу и это не примирило. Через шесть лет они встретились на улице в Праге. Ярмила извинилась перед Хильдой за свою жестокость. Теперь-то она понимает, что нельзя осуждать голодного, нельзя отпускать его одного в ночь, нельзя оставлять его один на один с непреодолимым искушением. «Вдвоем мы с тобой донесли бы хлеб до соседнего блока».

«Да, мы оказались за гранью бытия. Но я по сей день ощущаю на себе твой взгляд. Режущий как сталь… Нет милосердия в аду. А я оттуда так и не выбралась». Вскоре она отравилась газом.

Ярмила стояла рядом и смотрела на меня не стальными, а теплыми голубыми глазами. В одной руке у нее был банан, в другой — стакан с чаем.

— Если это не единственный экземпляр, дайте мне его с собой в Прагу, у меня есть подруга-редактор, пусть прочтет. Это необходимо опубликовать.

— Желаете позавтракать в десять часов вечера?

— Не откажусь.

Мы сели за стол. Завтраком, видимо, считалась «Бехеровка», которую Ярмила, глядя на меня в упор, разливала по малюсеньким рюмочкам. Глаза ее сделались прозрачными.

Я спросила, почему ее арестовали. Наверное, зря. Лучше было бы говорить о Хильде, писателям приятно, когда интересуются персонажами, а не их жизнью. Но ведь она не считает себя писателем… Или считает?

— А что вы вообще знаете из истории Чехословакии? Или вас интересует только «Природа юмора»? — спросила Ярмила, высвобождаясь от платков. Раскутанная, она выглядела моложе.

— У вас очень сильно написан образ Хильды.

— Да, вы ведь родом из СССР, такой характер вам вполне может быть близок, — Ярмила накрыла своей ладонью мою. — Давайте я покажу вам, что у меня есть, а сама займусь едой.

Ярмила достала из шкафа старую папку, развязала тесемки. Фотографии, документы…

Франта выглядел взрослым, серьезным человеком. История с толстой клоунессой как-то совсем с ним не вязалась. Наверное, я перепутала и Ольга говорила про Пепека.

— Нет, это был Франта, — рассмеялась Ярмила. — Он тут на себя не похож. Скорее всего, прикидывался. С Тауссигами никогда не поймешь, шутят они или говорят взаправду. Домашняя библиотека делилась пополам — на классическую и юмористическую. Стоило взглянуть на книги, и сразу становилось ясно, откуда они черпали свой юмор.

Франта был невероятно хорош собой… Не такой, конечно, вечно сияющий, как Пепек, но шутить умел. Мы познакомились, когда он, будучи секретарем моравской компартии, пытался создать единый антифашистский и антивоенный народный фронт. В тех условиях — это смертельный риск. Вошли немцы, партия ушла в подполье…

* * *

Оставив меня наедине с бумажным прошлым, Ярмила шебаршила на кухне. Прага. 14 июня 1938 года. Фасад Староместской ратуши заслоняет собой огромная толпа. Родители, братья и сестры со стороны жениха и невесты, разношерстная молодежь, пожилые родственники седьмая вода на киселе… Франтишек Тауссиг берет в жены Ярмилу Яновскую. Через пять месяцев Гитлер захватит Судеты. Пока же все веселы и беспечны.

Франта Тауссиг — редактор газеты «Независимая политика».

Приказ местного ЦК партии: подготовить документы на выезд в Англию ввиду грозящей опасности. Ответ Франты: «Такую чушь мог выдумать только трусливый дурак из центрального отдела. В опасности находятся все, кто борется против Гитлера, я не являюсь исключением».

— Яичница с луком — предел моих кулинарных способностей, — улыбнулась мне элегантная дама со сковородой в руке.

Ярмила переоделась в серое платье ручной вязки, пристегнула к широкому вороту золотистую брошь. — Бери сколько хочешь, я терпеть не могу, когда мне, пусть и от щедрого сердца, положат в тарелку столько, что и съесть не могу, и выкинуть жаль.

Я смотрела на Ярмилу во все глаза, пытаясь привыкнуть к ее новому облику. Конечно, это не Ярмила со свадебной фотографии, но и не та тетка, которая с порога указала мне на раскладушку. А если бы я не спросила ее, чем она занимается в свободное время?

— Ты хотела знать, почему я была арестована дважды, верно? Начнем с первого ареста. В 1939 году по настоянию Франты мы развелись — он не хотел подвергать меня двойной опасности. Франта переехал в Прагу, и я за ним. Мы продолжали жить вместе и вместе сражаться с фашизмом. Его взяли в феврале, меня — в июне. Все из‐за того стукача, которого Франта взял в свою подпольную типографию печатником. Он заложил всех. 12 февраля 1941 года гестаповцы ворвались в типографию и взяли всех, кто там находился. Франты там не было. Его выдал под пытками один из его друзей-подпольщиков. Двадцатого февраля Франту взяли. Поскольку мы с ним были разведены, свиданий не разрешалось. Двоюродная сестра Франты носила в тюрьму Панкрац чистое белье, а взамен получала кровавое. Я его отстирывала. Десятого июня посадили двоюродную сестру, а одиннадцатого — меня. Как же они его мучили… Все белье в крови… «Жил я недолго, но счастливо», — написал он мне в последнем письме.

Франтишек Тауссиг, 1940. Архив Е. Макаровой.

Ярмила Тауссиг (Яновская), 1995. Фото Е. Макаровой.

О том, что Франту убили, я узнала в тюрьме Панкрац. Моя подруга, у которой тоже убили мужа, где-то раздобыла газету «Новости» от первого сентября. Там было сказано, что «между приговоренными к смертной казни был Франтишек Тауссиг, редактор из Праги». В 1945 году в Равенсбрюке нас освободила Советская армия. В Брно я не вернулась. Осталась в Праге. Франта, которого я безмерно любила, погиб как коммунист. Заняв в скором времени ответственное место в партийном аппарате, я с придыханием следила за успехами СССР, но погибать за коммунизм не собиралась. Как ответственная за дисциплинарный порядок в ЦК я стала получать сигналы о шпионах и врагах народа, — ими оказывались наивернейшие партийцы, мои друзья. В какой-то момент я не выдержала и пошла заступаться за них к главе комиссии партконтроля. Это насторожило бдительного товарища. А когда напали на Сланского, с которым меня связывали самые добрые отношения, я выступила с речью в его поддержку на заседании ЦК. В тот же день, когда Сланскому завязали глаза и надели наручники, я была арестована тайной полицией. Готвальд сказал обо мне так: «Тауссиг, красивая сучка!» Есть чем гордиться!

— То есть это было страшнее Равенсбрюка?

— Да. В противостоянии фашизма и коммунизма мы оказались жертвами. После войны палачами стали коммунисты. Для меня это было полным крушением. Я пыталась покончить с собой, перерезала себе вены, истекала кровью, но так и не умерла, потом решила повеситься… Тоже не удалось. Про девять лет кошмара, с ноября 1951‐го по лето 1960-го, рассказывать нет сил, прости. Соберусь с духом — напишу. Не говоря уж о том, что я прошла как женщина… И… — Ярмила осеклась и умолкла. — Пора спать.

Пора-то пора, да вот никак не уложить голову на подушку. Может, когда-нибудь изобретут такие подушки, которым можно будет на ночь сдавать все свои мысли? Пока этой цели служит дневник.

«28.10.1995. Абсурд. Пепек, заключенный фашистского концлагеря, погибший как еврей, написал труд о чешских писателях Чапеке и Гашеке. А чехи-коммунисты, к которым он себя причислял, уничтожили этот труд и посадили в тюрьму жену его брата, который был убит фашистами за коммунистическую деятельность».

Утром Ярмила отвезла меня на такси до вокзала.

— Немыслимо таскаться с таким рюкзаком, да еще и я тебе добавила…

Мы стояли на платформе в обнимку. Я пообещала ей, что перед отлетом завезу рукопись подруге-редактору.

— Она обязательно вам позвонит, если что, ее телефон у вас есть.

— Иди, я помашу тебе в окошко.

Мартин

Прошло полгода. В круговороте подготовлений ко второму туру съемок фильма про кабаре я, к своему стыду, забыла про Ярмилу. Но ее «Героини» меня не забыли. Вечером, перед отлетом в Израиль, в номере зазвонил телефон. Приятный мужской голос назвался Мартином и сказал, что ему необходимо меня увидеть. Прямо сейчас. Но я улетаю. Он на машине, он отвезет меня в аэропорт.

Буквально через десять минут раздался стук в дверь. На пороге стоял высокий голубоглазый мужчина с книгой под мышкой. Он извлек ее оттуда как термометр и подал мне. «Ярмила Яновска. „Героини“».

— Вы не представляете себе, что произошло! В восемьдесят лет у нее вышла первая книга… Она перестала кутаться в платки… она вам тут написала: «Милой Лене, изменившей жизнь».

До самолета оставалось два часа. Мартин взял чемодан, я — рюкзак, и мы пошли.

Понятно, почему Ярмила прервалась на полуслове. Она попала в тюрьму, когда у нее был маленький ребенок… Этот вот, стоящий передо мной в лифте.

— Вы знаете, мама в тюрьме писала для меня сказки. И иллюстрировала. Она вам не показывала самодельную книжку?

— Нет. Мы провели вместе всего несколько часов.

И все же интересно, почему она и словом не обмолвилась о том, что у нее есть сын? Но ведь и я не рассказывала ей про своих детей… Правда, она меня об этом не спрашивала. Но ведь и я ее об этом не спрашивала…

Елена Макарова и Ярмила Тауссиг (Яновская), 1996. Фото С. Макарова.

По дороге в аэропорт я успела узнать многое. Когда Ярмилу посадили, Мартину исполнилось три года и два месяца. В 1954 году ее осудили на двадцать пять лет. В том же году отец Мартина получил развод и женился на другой, в новой семье было двое детей. Мартин считал вторую жену отца своей мамой. В первый год отец читал Мартину сказки, которые Ярмила писала для него в тюрьме, но, когда Мартин подрос, он пресек переписку. Сыну коммуниста не следует знать о том, что его мать отбывает наказание как враг народа, это не сослужит ему добрую службу. Чтобы как-то унять боль, Ярмила сочиняла для Мартина длинную сказку «Král Bumbác a Návětřačtí». Самодельную книжку с иллюстрациями ей удалось передать на волю, но Мартину ее не показали. В 1957 году отец отпустил Мартина погостить в Оломоуц к своей сестре, и та сказала девятилетнему мальчику, что у него есть другая мама, которая живет в Пардубицах, но папе эту тайну выдавать нельзя. Мартин был потрясен. Когда отец уходил на работу, он рылся в фотографиях, рассматривал всех женщин, прикидывал, какая из них могла бы быть его мамой. 29 мая 1960 года он наконец ее увидел.

— В нашей маленькой пражской квартире на кухне был радиоприемник. 22 мая 1960 года шел отборочный матч чемпионата Европы по футболу. Чехословакия — Румыния. Когда мы забили в первый раз, я закричал и разбудил маленького брата. Папа стоял в дверях. Я думал, что он будет меня ругать, но нет, он предложил мне прогуляться. Йозеф Масопуст забил гол на восьмой минуте, игра только начиналась… Я расстроился, но пошел. Все цвело. Папа сказал: «Ты можешь увидеться со своей мамой через неделю. Она уже на свободе». Мы вернулись. Между тем Властимил Бубник забил второй гол, румыны — ни одного. В воскресенье папа привел меня на улицу Ритиржска, там находилась Пражская гигиеническая станция, где он работал. Во дворе была галерея, разделенная зарешеченными дверями. Мы шли с одной стороны, а какая-то женщина — с другой. Как нам поздороваться, как пожать друг другу руки, когда между нами — запертая дверь? Я оббежал двор по кругу и вошел с маминой стороны. Мы коснулись друг друга. Впервые после восьми с половиной лет. И втроем пошли на прогулку. Петршин! Это и по сей день мое самое любимое место в Праге. Когда вы вернетесь, пойдем туда вместе, дайте слово!

Елена Макарова и Ярмила Тауссиг (Яновская), 1996. Фото С. Макарова.

— Пепек тоже там любил гулять. Он фотографировал Петршин для своего фотоальбома.

— Он существует?

— Да. В архиве редких книг Национальной библиотеки.

— Вы открыли для меня Америку! — всплеснул руками Мартин. Достав чемодан из багажника, он держал его на весу. Чтобы не пачкать. Одет с иголочки, аккуратный, интересно, сам-то он кто?

— Я даже не спросил вас, куда вы летите?

— В Израиль.

— Завидую. Там я еще не был…

В самолет я влетела последней. Достала из рюкзака книгу Ярмилы. И прочла ее до конца.

Двадцать три года спустя

Аэропорт Бен-Гурион. Самолет из Праги только что приземлился. Мартина ждать как минимум полчаса. Чего только не произошло за это время… Ярмила снялась в нашем фильме о кабаре. Танцевала на сцене, а в кулуарах показывала пожилым терезинским дамам приемы тайчи. Правда, при монтаже режиссерша почти все эти кадры вырезала. Вышла книга «Král Bumbác a Návětřačtí», к сожалению, с чужими иллюстрациями. Мартин стал деканом факультета социологии и как приглашенный профессор объездил весь мир, баллотировался в президенты, но не добрал голосов. Ярмила старилась долго и умерла в девяносто семь лет. В память о ней и Пепеке мы с Мартином совершили долгую прогулку по Петршину. Что еще? А вот что! В Лондоне обнаружилась Герда, сестра Пепека и Франты. Оказалось, что она мать Питера, нашего закадычного друга из Лондона, но каким-то образом он никогда нам о ней не рассказывал — и мы свели Питера с Мартином. Однако Герда отказалась его принять. В чем дело? Та самая двоюродная сестра Герды и, соответственно, Пепека и Франты, не только носила чистое белье в Панкрац и забирала грязное; однажды она передала в тюрьму пирог от Ярмилы, не зная, что внутри него спрятана записка. Пирог полицейские взяли себе, и, собираясь его откушать, наткнулись на записку. Сестру взяли, пытали, но отпустили. Может быть, ее действительно спасло то, что она не знала о записке? После войны эта сестра нашла Герду в Лондоне и рассказала ей о подлой Ярмиле. «Эту тварь и ее отпрысков на порог не пущу», — постановила тогда Герда.

Мартин Потоучек, 2010. Фото Е. Макаровой.

Будучи в Лондоне, мне удалось смягчить гнев Герды. Без особых усилий, кстати. Лондонская леди — следы родства между сухоньким личиком и вечно юными лицами ее братьев уже не просматривались — склонила голову в чепчике и сказала: «We should meet!» Нам надо встретиться. Питер чуть не упал на месте. Кто к кому поедет — девяностолетняя Ярмила в Лондон или девяностодвухлетняя Герда в Прагу? «I should see her». Я должна ее увидеть. «Если умру в самолете, развейте прах в небе». Интересно, как она себе это представляла?

Увы, мы с Сережей не смогли выбраться на встречу, но Мартин и Питер прислали красочное описание.

Кафе «Париж». Шик, ар-нуво, позолота — все для гостей столицы, коими Герда и Питер являлись. Ярмила начала было возмущаться нуворишами, но Мартин обнял ее, и она растаяла. Говорили о Глинско, о библиотеке в родительском доме, поделенной на два отсека, вспоминали историю с остановившимися часами, про Франту с циркачкой. Страшного не касались. Мартин писал, что впервые присутствовал на встрече, которая изначально была определена как первая и последняя, то есть единственная, и ждал откровений. Питер писал, что было трогательно до слез. Обе — как с разных планет. Беседа шла через Мартина, он переводил Герду на чешский, а Ярмилу — на английский. Главное, мама больше не держит зла на Ярмилу, — писал Питер.

Долгократная жизнь.

* * *

Забрать машину и выехать из аэропорта оказалось делом нескорым. Мартин никогда не ездил на автомате, и ему надо было убедиться, что все в порядке и мы не застрянем в пути. Когда наконец машина двинулась с места, мой гугл заговорил по-русски, надо было перевести его на английский. На первой же бензоколонке мы разобрались с телефоном и, успокоившись, решили выпить кофе. На воздухе, за высоким круглым столом. Мартин улыбался улыбкой Ярмилы. Я — улыбкой своей мамы. Или Сережиной…

— Расскажи, как ты пишешь прозу.

— Нормально. Начинаю, продолжаю, заканчиваю, откладываю на время, перечитываю, редактирую.

— Но для себя-то ты пишешь план… Или нет никакой предварительной структуры?

— А что?

Оказывается, Мартин решился взяться за книгу, которую Ярмила так и не успела написать. Он никогда не занимался беллетристикой, ему нужна моя помощь. Именно в организации структуры.

— Зачем она тебе? Ведь есть уже структурированный продукт — диссертация Иветы Витковой «Семья Тауссиг-Потоучек при тоталитарном режиме»! Там все изложено по пунктам. С постоянными ссылками на вашу беседу. Есть и документальный фильм «Страж идеалов», где все идет по заведомому сценарию. Кстати, о вашей первой встрече с мамой в фильме ты рассказываешь иначе.

— А что я там рассказываю?

— Что ты с разбегу бросился к ней на руки, хотя вообще не знал, кто она такая, что ты преподнес ей букет из полевых цветов, что сфотографировал лавку, на которой вы сидели…

— Странно, про цветы я не помню…

— Вот именно! В резервуарах нашей памяти происходит форменная чехарда. Возраст отдаляет от первоисточника. Мы начинаем тиражировать легенды.

— Совершенно верно, поэтому мне и нужен скелет.

— А ты напиши книгу для себя, свободно! Попробуй подойти к делу не как социолог, доктор таких-то наук и без пяти минут президент республики, а как Мартин.

— Но если нет скелета, на что наращивать мышцы?

— И что ждет сосудисто-сердечную систему?

— Про нервную и думать страшно!

Мы еще долго смешили друг друга. Даже тот факт, что машина не завелась, не омрачил веселья. Мартин что-то включал и выключал, читал инструкцию, поворачивая туда-сюда ключ, главное — без нервов, нас никто нигде не ждет. Мы спокойны. Главное, терпение!

Магическое слово завело мотор, гугл заговорил по-английски, и мы помчались в Хайфу.

— Помнишь, мы ходили с твоими аспирантами в 25-километровый поход по моравским лесам и ты потерял портфель?

— Да с тобой голову можно потерять, не только портфель.

— Меня поразило твое спокойствие, в портфеле — все документы, кошелек с деньгами, а тебе хоть бы хны!

— По-моему, мы чуть ли не сразу его нашли. У ручья. Ты же знаешь, что «потоучек» — это ручеек, то есть портфель был дома.

И мы — дома.

Мартин ходит по комнатам, смотрит в окно на море, изучает устройство квартиры. Типично или не типично оно для Израиля?

А я накрываю на стол и размышляю о замысле Мартина. Я все еще там, в его детской истории. Пишу за него книгу, которую он собирается писать за Ярмилу…

— Ты помнишь, о чем ты говорил с мамой в первую встречу?

— Хвастал! Вот получу значок «юного гида по Праге» и буду водить за собой гостей столицы, прибывших на вторую национальную Спартакиаду.

— И что мама?

— Улыбалась молча. У нее были разные настроения. Тяжелые тоже. Она старалась скрывать их от меня. Чтобы не покалечить своего единственного ребенка… Представь, идеалы растоптаны. Жить негде. Она не реабилитирована. Это случится лишь в январе 1968 года, через неделю после ухода Новотного, тогдашнего первого секретаря ЦК. Без реабилитации она могла работать лишь чернорабочей, на это не прокормить двоих. Она, гордая, просила отца о материальной помощи. Мне было жаль ее, но я ее побаивался. Временами она казалась чужой, и меня охватывали сомнения в том, что она моя мама.

* * *

Мартину удалось приручить машину. Праздные путешественники, мы колесили по стране, смотрели на лежащих в Мертвом море аргентинских толстух и тощих служителей культа с крестами-поплавками, отплывающими на цепочках от тел, фотографировались на фоне цветов, пробивающихся сквозь поры окаменелой почвы, кормили красавца петуха в монастыре Святого Герасима, а вечерами пили на балконе вино и говорили о несуществующей книге. Мне бы это мешало. Мартину — наоборот. Для него этот труд являлся финальным аккордом жизни. Фашизм и коммунизм, фанатизм и оппортунизм — все в одной упаковке.

— Но таких семей было множество, — возражал он сам себе. — Кому нужна именно моя? Разумеется, полностью без личной составляющей не обойтись. К примеру, мы с подружкой купили билеты в Париж на 22 августа 1969 года, а 21 августа, в годовщину оккупации Чехословакии, нас арестовали на Вацлавской площади. Мирная демонстрация — и три недели тюрьмы. Вместо Парижа. Арест внес смятение в чувства, мы разошлись. Система вламывается в личную жизнь. Все уходит корнями в этот конфликт. Проблема экзистенциального выбора: остаться с любимым отцом или с незнакомой женщиной, которая вдруг оказалась твоей мамой. Поначалу она работала на конвейере чугунолитейного завода в Оломоуце. А я жил на даче у дяди в Есениках, видел ее лишь по выходным. Она вбегала в дом и осыпала меня страстными поцелуями. Я отшатывался в испуге, а она еще крепче прижимала меня к себе. У нее никого, кроме меня, не было.

— То есть ты сознательно принес себя в жертву?

— Нет, просто я с детства был мужчиной, — рассмеялся Мартин. — Мама это быстро раскусила. Позже я привык за ней ухаживать, приносить кофе в постель, подавать пальто, вставлять рожок в туфли, когда у нее отекали ноги и ей было трудно разуться. Но к чему это? Зачем об этом писать? Она все еще мечтала построить социализм с человеческим лицом. И построила бы, если бы не советские танки. У нее, как ты знаешь, была сумасшедшая энергия и неистребимая вера в возможность построения на земле справедливого общества.

— Тут ты в нее!

Мартин задумался, подпер щеку рукой.

С литературой как с жизнью. Искала рукопись «О природе смешного», нашла Ярмилу и Мартина. А что, если «Природу смешного» не сожгли и она лежит на полке в архиве СТБ или ФСБ и покатывается со смеху?

— Давай объявим «Природу смешного» в уголовный розыск! Сядем с тобой в поезд Прага — Брно, рядом с нами окажется отпрыск того кашлюна, которого я отводила домой…

— Какой еще отпрыск кашлюна? — спросил Мартин, разглядывая полку с чешскими книгами. Одну он у меня уже одолжил и, кажется, подбирался к следующей.

— Случайный персонаж. Из той истории, которая могла не произойти, но произошла. И застряла в памяти.

Мартин кивнул. Кажется, его загипнотизировала нужная книга.

— «Чешская культура во времена Протектората»… Можно взглянуть? — Мартин никогда ничего не брал без спросу.

— Конечно.

Он взял книгу в руки, и из нее выпала фотография. Подымая ее с полу, он почему-то не спросил, можно ли на нее посмотреть. Впился глазами и замер.

— Откуда у тебя это?!

Мартин держал на ладони себя трехлетнего, сидящего у Ярмилы на закорках. Пирамида.

— Такой я ее не помню.

Мальчик вырос, а выражение лица не изменилось: глаза светятся, рот сомкнут. А у юной матери улыбка разверстая, абсолютно счастливая.

— А ведь это после Равенсбрюка и незадолго до второго ареста… Как она попала в эту книгу?

— Вот об этом и напиши.

Я отсканировала фотографию и отправила Мартину на телефон.

Дзыньк, и файл открылся.

Мартин Потоучек и Ярмила Тауссиг, 1951. Архив Е. Макаровой.

Соната

Любовь и музыка

Впервые Эдит влюбилась в шесть лет. В сына компаньона своего отца по свадебному бизнесу. Мальчика звали Герберт Полак, у него был волшебный сундучок для показывания фокусов.

— Кстати, когда я родилась и гости пришли на смотрины, жена отцовского компаньона воскликнула: «Такого ребенка я в жизни своей не видала!» При том что у нее уже был Герберт с фокусами!

Второй раз Эдит влюбилась в одиннадцать лет в композитора Вальтера Кауфмана. Ему в ту пору было пятнадцать, и они играли в четыре руки. Позже Вальтер дирижировал своими произведениями, Эдит исполняла их с оркестром на бис.

Свадьба Эдит Краус и Карела Штайнера, 1933, Прага. Архив Е. Макаровой.

— Вальтер с родителями приходил к нам каждый день. Помню, у нас был граммофон, и мы с ним танцевали. Я любила его много лет. Но он не был тем, за кого бы я вышла замуж. Он легко менял женщин. В конце концов он женился на племяннице Кафки, а я в двадцать лет вышла за тридцатишестилетнего Карела Штайнера, инженера-шахтера.

Впервые он увидел меня на сцене в Карловых Варах, когда мне было одиннадцать, а ему — двадцать семь. Увидел — и сказал своим друзьям, что на мне женится. Чтобы я не встречалась с Карелом, отец отослал меня на лето к своему брату. Он хотел, чтобы я стала знаменитой пианисткой, он не видел меня в роли замужней женщины. Но мы все равно встречались в лесу, тайком. Я была для Карела ребенком. Он все за меня решал. Он был широко образованным, хорошо играл, но музицировать я с ним не могла. Он был очень романтичным, писал песни, стихи, в каждом письме — новое стихотворение. Письма я недавно уничтожила, не хочу, чтобы кто-либо читал их. Карел влюбился в меня с первого взгляда, а я любила Вальтера…

Представь, мы встретились с ним в Блумингтоне, штат Индиана, где он преподавал. Ему было около семидесяти. Я исполняла его сочинения, но уже какие-то не европейские, с индийскими специями… Я играла, и передо мной проносились картины жизни, как в рамках по стенам развешанные.

Мне восемь, учительница музыки, еврейка Берта Симон, приходит к нам домой в 9:30 и спрашивает: «Ты играла сегодня?» Днем я занималась у нее. Муж ее, гобоист, играл в курортном ансамбле — гой с бородой. Мы звали ее Бабака, а его Бабакариш. Она была потрясающая: после трех лет занятий я играла сольные концерты с оркестром. Она носила платья до подбородка. У меня было два дома — мой и Берты Симон. Она была уже старой, когда учила меня.

Мне одиннадцать. Я выхожу на сцену под аплодисменты публики. Тугой бант, повязанный мамой, сжимает голову в тиски. Симфонический оркестр встает, в публике мой будущий муж Карел, но я этого еще не знаю. Никаких предчувствий вообще, только любовь и музыка. Афиши и рецензии на мои выступления не умещались в одном альбоме. Мама завела второй, для Берлина.

Мне тринадцать, я живу в Берлине, поскольку небезызвестная Альма Малер порекомендовала меня Шнабелю, написала ему открытку о том, что слышала выдающуюся маленькую пианистку, и Шнабель взял меня и учил практически бесплатно. Отец мной гордился. В Карловых Варах он всем клиентам рассказывал про талантливую дочь. В том числе баронессе Делакруа, которая жила в Берлине. Эта милая женщина поселила меня у себя. У нее был партнер по шахматам. Когда он уезжал, я играла с ней. Я жила у нее совершенно свободно. В 1928 году я переехала от нее в семью Зюсапфелей, сам Зюсапфель владел издательством Берц, у него была вилла. От счастья кружилась голова. На афишах с рублеными готическими буквами — портрет сосредоточенной девочки. Но уже без банта.

Эдит Краус, 1923. Архив Е. Макаровой.

Вырезки из газет: Мариенбад, 05.08.1925; Пльзень, 1925; Карлсбад, 1925; Карлсбад, 04.08.1925. «Георгий Бакланов. Соло на фортепиано юной пианистки Эдит Краус». Архив Е. Макаровой.

И вот я играю музыку Вальтера, приправленную индийскими специями и пряностями, и вижу свою красавицу мать. Она умерла, когда мне еще не исполнилось восемнадцати. Папа был старше мамы. Он сделал ей предложение в весьма экстравагантной форме: «Фрейлин, если вы не выйдете за меня, я застрелюсь». После смерти мамы я уехала в Прагу. Мне было восемнадцать, я сняла комнату на Виноградах. Который час?

Эдит Краус, 1925. Архив Е. Макаровой.

Четкость переходов

В свои девяносто пять Эдит ослепла, но влюбляться не перестала. Сейчас — это Томи Спенсер, очаровательный вдовец с долгой и, конечно же, невероятной историей жизни. Его мы и ждем сегодня. Чем же он пленил Эдит? Всем. Джентльмен, всесторонне образованный, последний из живущих на этой земле людей ее круга, не считая Алису Зомер, но она в Лондоне и она не джентльмен. Он напоминает ей и первого мужа Карела, погибшего в Освенциме, и второго, Арпата, повесившегося в Израиле на шелковом галстуке… Оба из Вены, оба воевали в английской армии. Нет, все-таки Арпат не из этой оперы. Иная харизма. Успешный бизнесмен с сетью магазинов, торгующих дорогими итальянскими галстуками, он не был пропитан музыкой, как Карел и Томи.

Все-таки главная причина влюбленности — музыка. Некогда Томи управлял симфоническим оркестром врачей, мало того, в детстве он учился у того самого композитора Виктора Ульмана[42], произведения которого Эдит исполняла в Терезине. Томи помнит его по детству. Нервный мужчина ходит по комнате из угла в угол, курит и сбрасывает пепел куда попало. В Терезине курить запрещалось. Как же он с этим справлялся? Этого Эдит не знает. Она знает, что там он сочинил бессмертную оперу «Император Атлантиды», основал «Общество новой музыки», где Эдит исполняла его новорожденные сонаты. Невероятно, что все это сохранилось, даже обзоры музыкальных событий. Из двадцати четырех один посвящен ей — пианистке Эдит Штайнер-Краус.

— Кстати, удалось перевести на русский то, что писал обо мне Ульман?

— Да.

— Прочти вслух, интересно, смогу ли я что-то понять через чешский?

— Ты помнишь, что там было по-немецки?

— Да, — Эдит склоняет долу невидимые очи.

— «Die prachtvolle E-dur-Sonate op. 6, mit der uns Edith Steiner-Kraus diesmal beschenkte, mag aus nicht viel späterer Zeit stammen: sie sprudelt eine um die andere Herrlichkeit aus sich heraus, sie ist in Form, Invention, Stil und Satz von unbegreiflicher Reife». А как по-русски?

— «Великолепная соната ми-мажор опус 6, которой нынче одарила нас Эдит Штайнер-Краус, может относиться к чуть более позднему времени: она стремительно разбрызгивает вокруг себя великолепные образы, один за другим, она поражает нас зрелостью формы, изобретательностью, стилем и композицией». Там еще дальше было: «Все те качества, за которые Рельштаб хвалит игру Мендельсона: легкость руки, уверенность, завершенность и четкость переходов, огонь и фантазия — присутствуют в игре Эдит Штайнер-Краус. Вряд ли можно вообразить эту сонату более прекрасной, будь она даже исполнена юным Мендельсоном».

— Я поняла, это следующий абзац: «Was Rellstab an Mendelssohns Spiel rühmt: Leichtigkeit der Hand, Sicherheit, Rundung und Klarheit der Passagen, Feuer und Phantasie — es sind Eigenschaften, die auch für die Interpretin, für Edith Steiner-Kraus gelten können. Man kann sich diese Sonate, vom jugendlichen Mendelssohn vorgetragen, kaum schöner denken».

Эдит помнит все наизусть, ноты — для проформы, она в них не заглядывает. Не заглядывала. За рояль она уже не садится. Болезнь рук. Но преподавать до недавнего времени могла — это было счастьем. Тот, кто с раннего детства занимается музыкой, обладает особой памятью, — заверяет меня Эдит, хотя я знакома с разными музыкантами, но таких, чтобы помнили наизусть прозу, поэзию и целые партитуры, не встречала.

— Я слепа, как Гомер, и на сем завершается сходство, — вздыхает Эдит. И спохватывается: — Он сказал тебе, что приедет после двух?

— Да.

— А сейчас сколько?

— Два.

— Если он не появится, сможешь позвонить ему через пятнадцать минут?

— Конечно.

— А ты видела брошюру, которую Томи написал о терезинских врачах-музыкантах?

— Да. Очень хорошо оформлена, толковое предисловие. Я снабдила его фотографиями и документами.

— Ты наш клад! Помнишь, мы познакомились из‐за рисунка Фридл? Я искала что-то на обложку для нового диска Ульмана, и ты выбрала мне пастель с магнолиями… Я в них влюбилась. Представляешь, в нашу первую встречу с Томи я подарила ему тот самый диск, а он мне — горшок с магнолиями из сада. В его кибуце разводят разные цветы. Но что толку слепой ехать в такую даль? Впрочем, меня туда никто не приглашал. Невероятный Томи — он готов провести три с половиной часа за рулем, лишь бы поговорить со мной о Вене, о поэзии, о музыке, которую мы оба любим больше жизни.

В ожидании

С Томи мы знакомы давно. Мальчиком он занимался у Фридл рисованием в Находе, где его родители снимали дачу. Я навещала его в кибуце Саса, когда со шведской компанией мы снимали фильм про Виктора Ульмана, а недавно была там по просьбе его дочерей — им нужен был совет по подготовке выставки рисунков Томи в кибуцном культурном центре.

И вот тут-то начинается грустное, то, чего не знает Эдит. Томи умирает. В Иерусалим он, увы, приезжает не к ней, а в больницу Адаса, где ему делают химию. И он не садится за руль, не едет три с половиной часа, только чтобы ее увидеть и поговорить о высоком. В больницу его возят дочери, поочередно. И обе протестуют против его походов к Эдит. Во-первых, совсем недавно они похоронили мать, во-вторых, больному эмоциональные встряски не показаны, в-третьих — ожидание сжирает время.

— Где это видано, чтобы на мобильный телефон отвечал не Томи, а его дочери? — возмущается Эдит. — Ревновать к слепой девяностопятилетней даме — крайняя степень пошлости.

Тонкий профиль, поджатые губы, светлые глаза под вуалью мелких морщин — Эдит похожа на свою детскую фотографию в альбоме, за которую плененный ее красотой фотограф не взял денег. В нее и сейчас можно влюбиться.

— Ты хочешь уволить меня с должности связной?

— Нет, что ты! Но предоставь и мне право возмущаться вслух.

Свадьба Эдит Краус-Штайнер и Арпата Блоди, 9 августа 1946 года, Прага. Архив Е. Макаровой.

* * *

На столе лежат четыре старинных альбома с фотографиями, оригиналы я отсканировала и распечатала на А3. Когда Эдит еще что-то видела, мы смогли за несколько вечеров пройтись по всем тамошним людям. Рядом — список главных действующих лиц.

Эдит Краус-Штайнер с мужем Арпатом и дочкой Хавой, 1948, Прага. Архив Е. Макаровой.

Муж: Steiner Karel 11.03.1897 — Терезин, 10.08.1942 — 28.09.1944, Освенцим.

Отец: Kraus Gustav 18.05.1878 — Терезин, 20.07.1942 — 22.10.1942, Треблинка.

Вторая жена отца: Kraus Ida 07.01.1871 — Терезин, 20.07.1942 — выжила в Терезине.

Эрнестина, мать Карела Штайнера, его сестра Эли и Эдит Краус-Штайнер, Карлсбад, 1936. Архив Е. Макаровой.

Эдит Краус-Штайнер и ее муж Карел в Берлинском парке Тиргартен, 1935. Архив Е. Макаровой.

Мать мужа: Steinerova Arnostka 14.05.1876 — Терезин, 06.07.1942 — 19.10.1942, Треблинка.

Сестра мужа: Steinerova Эльза 06.01.1900 — Терезин, 06.07.1942 — 25.08.1942, Малый Тростинец.

Отец мужа: Steiner Jindrich 01.10.1873 — Терезин, 06.07.1942 — 19.10.1942, Треблинка.

Сестра отца: Krausova Matilde 01.05.1889 — Терезин, 02.07.1942 — 28.07.1942, Барановичи.

Сестра Эдит: Wantochova Alice 23.05.1907 — Терезин, 30.01.1942 — 01.04.1942, Пяски.

Муж сестры Эдит: Wantoch Frantisek 20.12.1892 — Терезин, 30.01.1942 — 01.04.1942, Пяски.

— Пятнадцать минут прошло?

— Нет еще.

— А сколько прошло?

— Пять.

— Ждем еще десять.

— Так что же было в штате Индиана? Ты успела поговорить с Вальтером по душам?

— Нет. У него тоже была ревнивая жена. А я была с Арпатом. Вот кто никогда меня не ревновал. По-моему, это чувство у него вообще было атрофировано. Кажется, лифт остановился… Кто-то идет!

Эдит Краус-Штайнер и ее муж Карел, 1937. Архив Е. Макаровой.

* * *

В дверях появилась вьетнамка с таксой Вашеком. Она спустила его с поводка, и тот со всех своих старых ног бросился к хозяйке, вскарабкался к ней на руки и заскулил. Недавно он перенес полостную операцию, рана уже зажила, но чувствует он себя неважнецки. Буквально поседел от страха. Старик стариком. Эдит общается с ним исключительно по-чешски, на иврит, английский и немецкий он не реагирует.

— У нас с Карелом в Праге была собака со странным именем Руки. Из-за немецких указов мы должны были отвести ее в пункт приема еврейских животных, но Карел нашел какую-то чешскую семью, и они согласились взять Руки. Тот упирался, выл человеческим голосом… А Вашек останется со мной до конца. Только непонятно, чьей жизни. Не пора ли звонить?

— Да. Заодно покурю.

— Ты не хочешь, чтобы я слышала разговор?

Эдит не проведешь.

Спустившись во внутренний дворик, я набрала Томи. Ответила старшая дочь. Папа еще под капельницей. Привезу его где-то через час. Если ты у Эдит, постарайся, чтобы она его не задерживала.

* * *

В просторной гостиной, где прежде не смолкала музыка, где устраивались домашние концерты и прославленные пианисты ждали своей очереди у рояля, висела гробовая тишина. Стейнвей с его белозубой пастью, спрятанной под крышку, походил на катафалк.

— Что он сказал? — заслышав шаги, Эдит привстала с кресла.

— Через час он будет здесь.

Эдит приуныла. Но ее легко отвлечь.

— Помнишь, как в Карловых Варах ты велела официанту зажарить маленький грибочек?

Стояла золотая осень, Эдит была в коричневом пальто с запахивающимся воротом, мы шли под ручку, и я заметила опенок.

— Ты еще колебалась, срывать не срывать… И вот приезжаем на такси в шикарный ресторан — Эдит улыбается до ушей, — и я говорю официанту: зажарить! Помнишь его невозмутимое лицо? Положил грибок на поднос и ушел.

— А потом вернулся и спрашивает…

— Подать на закуску или ко второму? Я ему — на закуску. Официант несет поднос, на нем — большая тарелка, а в середке — скуксившийся опенок.

Помню победоносный взгляд Эдит: мол, изгнали нас из дому, получайте. Детская месть.

Тогда в ресторане Эдит рассказывала мне про Арпата. Не про галстуки, нет, про то, как они встретились. Арпат Блеви происходил из словацкого города Сеницы. Когда ему было семь, семья переехала в Вену. После прихода Гитлера Арпат сбежал в Лондон, служил там в армии освободителей и ранним летом 1945 года добрался до Праги. Родители погибли, и он разыскивал своего брата, который был женат на Герте-арийке, близкой подруге Эдит. Именно к ней пришла ночевать Эдит, вернувшись из Терезина. И вот одним волшебным утром раздался звонок. Эдит открыла дверь. Перед ней стоял очень симпатичный солдат. Любовь. К счастью, в доме у Герты было пианино, и в первую ночь она играла для него сонату Равеля.

— Который час?

Не помню, который был час, но Эдит решила, что пора приводить себя в порядок, накрывать на стол…

— Yes, — ответила вьетнамка.

— Она хоть иногда разговаривает? — спросила я Эдит по-чешски.

— Не волнуйся, мне есть чем себя занять. Будь она разговорчивой, вряд ли нашлись бы общие темы для беседы.

* * *

Эдит, одетую в красивое платье, не помню уж, какое именно, вьетнамка усадила в кресло. Вашек примостился на подстилке у ее ног.

— А ты рассказала Арпату про Терезин? Вообще, как это было?

— В постели? Нет! Я истосковалась без любви. С Карелом нас разлучили в сентябре 1943-го…

— Но ведь семьи не разлучали…

— Да. Я тоже была в списке. Пошла к Цукеру[43], он был меломаном, а его жена пела в лагерной опере. У нее был приятный голос. Я спросила Цукера, как быть. Он сказал: «Тебе туда лучше не ехать». И вычеркнул из списка. Как это было в газовых камерах? Это преследует меня. Страшные мысли. Страшное чувство — нет воздуха. Я думаю о тех, кого знала. Про Цукера тоже. И про его жену с приятным голосом. И про папу, и про сестру, и, конечно, про Карела. Хотя в Терезине мы встречались редко. Девочки — налево, мальчики — направо… Что я могла сказать Арпату? Скорее я была счастлива не говорить об этом. Надо было все начинать сначала. Карел уговаривал меня родить, но я боялась. У моей сестры был тяжелый характер, а у сестры Карела — некрасивое лицо. Что если наш ребенок характером пойдет в мою сестру, а внешностью — в его сестру? Нет, лучше пусть у нас не будет детей. Ну а потом Гитлер взял Судеты, и мысль о потомстве отпала сама собой.

Когда мы встретились с Арпатом, мне было тридцать пять. По тому времени я считалась старой первородкой. Надо было срочно рожать. Мы родили девочку, я хотела назвать ее Евой, но Арпат настоял на Хаве, он был сионистом. Когда Хаве исполнилось два года, мы переехали в только родившуюся страну Израиль. Кстати, лет двадцать тому назад мы с Хавой посетили Сеницы и нашли там старушку, которая убирала в квартире родителей Арпата. Так вот, она сказала, что Арпат в детстве был ангелом, при том что ему дали имя венгерского царя, который уж точно ангелом не был.

— А что все-таки случилось с Арпатом?

Эдит поджала губы. Вьетнамка неаккуратно их намазала, помада просочилась в мелкие трещинки у рта и размазала контур.

— Что не так? — Эдит провела пальцем по кромке нижней губы.

Вьетнамка принесла салфетку и стерла помаду с указательного пальца.

* * *

Старый Вашек храпел на подстилке. С горестным выражением лица Эдит вслушивалась в его дыхание. Тяжелая музыка. С тех пор как мы с Эдит под ручку и с Вашеком на длинном поводке ходили «на шпацир» в ботанический сад, минула всего пара лет. Вашек бегал резво, Эдит была зрячей и восхищалась каждым цветочком.

Эдит Краус-Штайнер, Елена Макарова и пес Вашек, 1999. Фото С. Макарова.

Раздался телефонный звонок. Эдит схватила трубку. Нет, не Томи. Алиса Зомер из Лондона. С ней они говорят подолгу, то по-английски, то по-немецки. В Терезине они играли на одном инструменте, но по очереди, установленной отделом досуга. У Алисы погиб муж, а она с сыном избежала депортации. Как и Эдит, ее спасла музыка. В отличие от Эдит, она в свои сто с чем-то еще музицирует и даже плавает в бассейне. Мы с мужем недавно навещали Алису в Лондоне, она варила нам сосиски и с живейшим интересом расспрашивала обо всем на свете. Об Алисе сняли фильм, который получил то ли «Оскара», то ли какую-то другую престижную награду.

— У меня Лена, мы ждем Томи… Я на громкой связи.

— Mit der Nadel in den Hintern kann man hier nicht überwintern!

— Алиса, ты права, с иглой в заднице не перезимуешь! Так сказал профессор Клаузнер, когда у меня было импетиго и он делал мне переливание крови…

— У тебя тогда в заднице согнулась игла… ха-ха-ха! Помнишь его террариум с маленькими ящерицами? В концлагере, ха-ха-ха! А что наш роман? Или любовь слепа?

— Нет, дорогая, слепа я, а любовь на подходе!

Комментариев из Лондона не последовало. Эдит поцеловала трубку и положила ее на рычаг.

— Алиса умеет радоваться! По ней сама жизнь — подарок. Пережила столько смертей, даже смерть своего сына, и продолжает хохотать. А я все чего-то жду и волнуюсь… Томи сказал, что какой-то чех написал книгу о его отце и что он не может ее прочесть по-чешски. Он тебе ее давал?

— Давал.

— История с отцом — пожизненная травма для Томи.

Эдит умолкла: кажется, остановился лифт. Нет, послышалось.

* * *

Отцом Томи был поэт Хуго Зоненшайн по кличке Сонка. Анархист, троцкист, соучредитель австрийской и чешской компартий, коминтерновец. Вместе с женой он был депортирован в Освенцим как политический заключенный. Жена погибла, Сонка выжил, вернулся в Прагу, был осужден на двадцать лет как троцкист и коллаборационист гестапо, умер в тюрьме. Томи был уверен, что отец погиб из‐за вражеских наветов. Пытался публиковать его стихи и прозу в немецких изданиях. Личностью Сонки заинтересовался известный немецкий историк и литературовед Юрген Зерке, он доказал, что Хуго Зоненшайн не был коллаборационистом, но тут возник чешский историк, который подверг исследование Зерке сомнению. Чтобы успокоить Томи, я перевела ему лишь те доводы, которые свидетельствуют о предвзятости чешского исследователя, и Томи намеревался написать разнос.

— А сама-то что думаешь? — спросила Эдит.

— Думаю, что для Сонки жизнь была театром. Время брутальное и роль брутальная. Например, есть документы о том, что Сонка встречался в Москве с Чичериным, наркомом иностранных дел при Сталине, писал ему отчеты о коммунистах Чехословакии, свидетели рассказывали, что в Освенциме он делал массаж Менгеле, сдувал с него пылинки. Что заложил коммунистов гестапо. То, что отрицал Зерке, чешский автор утверждает на основании документов, которые Зерке, возможно, не смог прочесть по-чешски.

— Ужасно. Ужасно, что с нами сделали… Жертвой быть проще. Совесть не мучает ни тебя, ни твоих детей… Хотя и тут все неоднозначно. Спасает музыка. Кстати, фортепианный концерт Мендельсона, о котором писал Ульман, я играла в зале ратуши. В октябре 1991 года я снова посетила зал и увидела, что там все те же самые красные обои и большая изразцовая печь. Большинство концертов я сыграла именно в этом помещении. А первый — в Магдебургских казармах, осенью 1942 года. Единственные ноты, которые я взяла с собой в Терезин, были ноты «Хорошо темперированного клавира». К сожалению, я положила их в чемодан, который больше никогда не увидела.

— А как ты играла с Эугеном Кляйном[44] в четыре руки, ведь для этого недостаточно одного пианино?

— Ну, во-первых, перед визитом Красного Креста нам доставили новый концертный рояль. Для «Кармен» в нашем распоряжении были два пианино, еще был рояль в кинозале, пианино в кафе и в комнате для репетиций в Магдебургских казармах. Один хороший рояль разрешили привезти Эпштейну, который одно время был еврейским старостой. И у «министра экономики» Мерцбаха было хорошее фортепиано, на котором я могла упражняться. Иногда я заставала супружескую пару за завтраком. Они ели колбасу и сыр — то, что я могла «есть» разве что глазами. А теперь и глазами есть не могу… По-моему, час уже прошел…

Франц Эуген Кляйн, 1939. Архив Е. Макаровой.

— Нет, еще десять минут.

— Наш джентльмен все еще в пробке… Кстати, ты знаешь, в кого была влюблена Алиса в Терезине?

— Нет.

— О, чего-то ты все-таки не знаешь! В Курта Зингера[45]. До войны он заведовал в Берлине еврейской культурой. У него были связи с нацистом высокого ранга, который многое ему позволял. Он дирижировал оркестром врачей в Берлине, какое-то время работал директором государственной оперы, написал знаменитую книгу о профессиональной болезни рук у музыкантов. Мне она, увы, не помогла… Алиса в него влюбилась. Играла на его похоронах в Терезине.

— Спорное доказательство любви…

— Он был пожилым человеком, она боготворила его, но не флиртовала. А я с Эугеном Кляйном флиртовала. При том что у него была ангельская жена. Мы гуляли с ним на валах около пекарни… Он дирижировал итальянскими операми и играл на пианино. Когда давали оперу, вначале входила его белокурая женушка, ставила ноты на рояль, потом появлялся он. Черные волосы блестят от бриллиантина, черный костюм, желтый галстук. Его мать была художницей, училась у Кокошки. Она выжила, вернулась в Вену. Я была ей как дочь. Навещала ее. Пока мы не уехали в Израиль. Ужасно терять детей. И это случилось со многими. Осенью 1944 года в Освенцим не отправляли тех, кому было за шестьдесят пять. А в сорок втором, наоборот, транспорты стариков. А в сорок третьем — слепых… Поди разбери, зачем все это было вообще…

Эдит умолкла. Прислушалась. Лифт остановился на шестом этаже. Это уж точно Томи.

Тюльпаны расцветут через пару недель

Звонок в дверь. Вьетнамка открывает. Высокий исхудавший Томи с тяжелой кадкой в руках, из нее торчат побеги тюльпанов. Вьетнамка взяла у Томи кадку, поставила на стол.

Томи подошел к Эдит, нагнулся, чтобы приложиться к руке, и чуть не упал.

— Я принес вам тюльпаны, они расцветут через пару недель, — сказал Томи. — Думал принести вам что-то благоухающее, но ростки зацепили взгляд. Ведь мы смотрим в будущее, правда, дорогая?

При слове «дорогая» Эдит привстала в кресле, потянулась к Томи, голос был близко. Если бы Эдит была зрячей, можно было бы уйти по-английски, но пришлось об этом сообщить.

— А как же чай? — спросила она из вежливости.

Я сослалась на дела.

Томи проводил меня до лифта. Снова спросил про чешскую книгу, я заверила его, что это дребедень, он сказал, что это была последняя химия и больше он в Иерусалим не приедет. Попросил присматривать за Эдит, понятное дело.

Пришел лифт, Томи поцеловал меня в щеку и помахал на прощание.

* * *

Тюльпаны расцвели в день смерти Томи. Эдит трогала пальцами лепестки. Последний роман завершился тем же, что и все предыдущие.

— Ничего иного жизнь нам не предоставляет, — вздохнула Эдит.

Я уговорила ее выйти на улицу, посидеть на лавочке в парке. Весна в разгаре, все благоухает. К моему удивлению, Эдит согласилась. Вьетнамка поведет на поводке Вашека, а мы с ней, как всегда, не спеша пройдемся под ручку. Хороший план. В честь Томи.

Эдит в темных очках и Вашек с перевязанным брюхом попали из беззвучной квартиры в парк, где шумела детвора и нещадно трещали дрозды. Мы с Эдит дошли до первой скамейки и сели, вьетнамка с Вашеком отправились «на шпацир».

— Когда похороны? — спросила Эдит.

— Завтра утром.

— Ты поедешь?

— Да.

— А я буду присутствовать только на своих похоронах, в качестве объекта. Или субъекта? В долгой жизни есть один существенный недостаток: ты теряешь всех. Кроме, к счастью, детей, если они есть и все с ними в порядке. В конце концов ты остаешься сама, но ведь такой ты и родилась на этот свет… Надо быть слепо влюбленной в жизнь, чтобы это принять, — Эдит обняла меня и, указав пальцем в небо, сказала: «Я все еще жду оттуда письма с разъяснением. Как только получу, дам знать».

Эдит Краус-Штайнер отмечает свое столетие, май 2013. Фото Е. Макаровой.

Ave Maria

12 октября 2012 года в Иерусалимской Синематеке состоялся просмотр документального фильма «Радуйтесь музыке», снятого немецкими кинематографистами. Девяностодевятилетняя Эдит c царственной улыбкой принимала поздравления. 15 мая мы справляли ее столетие, в честь чего был дан грандиозный домашний концерт в присутствии культурных атташе Австрии и Германии. 3 сентября Эдит ушла в мир иной. В наушниках звучала шубертовская Ave Maria.

— Над ней смилостивились небеса, — прогремел в трубке голос Алисы Зомер, которая позвонила мне, чтобы узнать, почему Эдит не отвечает. — Умереть с Ave Maria в наушниках — это бонус. Она боготворила немецких романтиков. А я — ха-ха-ха — в свои сто десять — ха-ха-ха — встаю с постели — и за Баха. С ним и застыну у клавиш… В некрологе напишут: «Терезинские пианистки Эдит Краус-Штайнер и Алиса Зомер-Герц наконец-то скончались. От любви к музыке». Ха-ха-ха!

Через пять месяцев Алиса воссоединилась с Эдит. Не знаю, слышно ли там ее громогласное «ха-ха-ха», — в моих ушах оно звучит, не смолкая.

Карусель

Эмерсон, Нью-Джерси. Осень 1990 года. Черный рояль в гостиной, в окне деревья в золотой листве, листва крупная, на ее фоне лицо Мартина Романа выглядит как сухофрукт.

После войны Мартин приехал в Америку, играл в ночных клубах, там пели роскошные певицы — их у него полный альбом. Мы рассматривали фотографии белозубых красоток в декольте, а Мартин Роман рассказывал, что женщина, которую он любил больше всех на свете, не прошла селекцию. Он долго жил один, потом женился, жена умерла, на старости лет пришлось обзавестись компаньонкой, она преподает вокал.

Милая пожилая леди пригласила нас к столу. За обедом, весьма скромным, Мартина посетили тяжелые воспоминания.

Мартин Роман, 1980. Архив Е. Макаровой.

«Фрицек, звезда терезинского джаза, не прошел селекцию. Он стоял прямо передо мной, и Менгеле отправил его в газ. Пришла моя очередь. Менгеле спросил, кто я по профессии. Услышав ответ, он велел принести скрипку. Любил, сволочь, музыку. За мной стоял Кока. Я что-то сыграл и передал скрипку Коке, без спросу. — „И этот — музыкант?“ — Не дожидаясь ответа, Кока начал пилить смычком по струнам, и Менгеле отобрал у него скрипку. Но жить оставил. Кока был в хорошей форме, не то что тщедушный очкарик Фриц».

Я попросила Мартина сыграть что-то из его терезинских сочинений.

— «Карусель»?

Мартин преобразился — видимо, его давно никто не просил играть. Этот шлягер исполняла Анна Фрей[46], она тоже выжила. Я навещала ее в Вене, в доме престарелых, притащила с собой кучу рисунков и театральных плакатов, но она уже ничего не помнила.

— А вы помните Анну Фрей? — спросила я Мартина.

— Еще бы! Узколицая красотка в шляпке, съезжающей на одну бровь… Голос слабенький, брала публику экстравагантным видом.

Я не стала рассказывать про старушку Фрей, про то, как она настойчиво пыталась запихнуть мне в рот дольку яблока. Благо Мартин не утратил ни ума, ни памяти.

— Вы ему понравились, — заметила компаньонка Мартина, провожая меня до автобусной остановки. — Он редко садится за инструмент, а уж на людях — никогда.

— Кто-то его навещает?

Пока пожилая леди думала над моим вопросом, пришел автобус.

* * *

Будучи в Нью-Йорке двумя годами позже, я позвонила Мартину Роману. Он обрадовался. — Приезжайте, покажу вам фильм «Свинг под свастикой».

Теперь наше свидание проходило не в гостиной с роялем, а в его комнате. Рядом с постелью стояли ходунки, пахло лекарствами. Похоже, компаньонка его оставила. Об этом лучше не спрашивать.

Мартин включил телевизор, кассета в нем уже была, видимо, он смотрел этот фильм в стационарном режиме.

На экране, причесанный и величественный, он рассказывал о своей жизни, а здесь он сидел рядом со мной, осунувшийся, сгорбленный, запивал очередные таблетки — стакан в руке дрожал.

— Смотрите! Сейчас он войдет!

Я обернулась на дверь.

— Нет, сюда смотрите!

В комнату вбежал толстяк и бросился Мартину в объятия. — Кока! Кока! Ты жив!

Мартин, сидящий рядом со мной, повторил: «Кока, ты жив!»

Фильм запечатлел встречу Мартина Романа с Коко Шуманом — первую после освенцимской селекции. Не сыграй они на скрипке…

— Заткните уши, сейчас мы с Коко будем исполнять блюз. По настоянию киношников. Кока еще туда-сюда, а я — ни в какие ворота. Руки еле ползут по клавишам. Попросил вырезать — «Что вы, в этом вся суть — музыка продлевает жизнь…» Старички в строю!

Мартин умолк. Теперь он слушал себя, рассказывающего о себе.

«Я прибыл в Терезин из голландского лагеря Вестерборк весной 1944 года. Там у нас было варьете».

На экране документальные кадры: девушки со звездами на груди весело пляшут, Мартин жарит на фоно. Голос за кадром: «Варьете всем составом было депортировано в Освенцим». Странный комментарий. Словно бы девушек сняли со сцены и — в вагон. А ведь в каждом транспорте из Вестерборка было минимум тысяча человек, все евреи, но далеко не все музыканты.

«Фрицек[47] в Терезине получал через местных жандармов „заказы“ и нотную бумагу от знаменитого пражского джазиста Карела Влаха. Он записывал на ней свои аранжировки и по тем же каналам переправлял в Прагу. Известная джазовая композиция „Доктор Свинг“ тоже была написана Фрицеком в Терезине.

Я взял на себя управление ансамблем „Гетто-свингерс“ и пополнил состав музыкантами из Голландии и Дании. В звездную пору оркестр включал в себя три скрипки, два саксофона, три трубы, тромбон, аккордеон, контрабас и ударные. За пианино, когда и если нам его выделяли, сидел я. Летом сорок четвертого, во время съемок нацистского пропагандистского фильма, мы играли на центральной площади. Хитом стала мелодия Гершвина „I Got Rhythm“. Фрицек Вайс, терезинский Бенни Гудман, исполнял соло на кларнете».

Мартин Роман руководит музыкальным ансамблем, Терезин, лето 1944. Архив Е. Макаровой.

Под Гершвина идут документальные черно-белые кадры. Музыканты в белых рубашках, темных брюках, черных галстуках. На всех — звезды. Мартин Роман дирижирует оркестром.

— Сейчас слушайте внимательно и скажите мне, кто этот человек!

«Осенью 1944 года Фрицек сопровождал отца в Освенцим. 10 часов вечера. Дождь. Менгеле командует — направо-налево. Фрицек Вайс стоял передо мной. Менгеле послал его вместе с отцом направо, я бросился за ним, но Фрицек отогнал меня. Дождь, серость — я вижу, как он уходит».

— Ян Фишер, из Праги. Он мне тоже это рассказывал.

— Но ведь за Фрицеком стоял я…

Мартин нажал на пульте «стоп».

— Зачем режиссеру понадобился ваш Ян Фишер? Только потому, что он моложе меня?

— Но ведь он мог стоять перед Фрицеком…

— Действительно. Это мне не пришло в голову. Я был внутри…

Дрожащим пальцем Мартин нажал на пусковую кнопку. До конца фильма оставалось пять минут. На фоне веселого парафраза, сочиненного Фрицеком на оперу Красы[48], Мартин и Коко сдвинули бокалы с шампанским — и застыли.

— Конец, — сказал Мартин, — дальше пойдут титры.

* * *

Зимой 2000 года на конференции в Вупертале мы с мужем делали доклад о лекциях в Терезине. После перерыва был объявлен концерт. Коко Шуман и компания. Кругленький, голубоглазый Коко бодро прошагал по сцене с гитарой, вслед за ним — четверо джазистов из Германии, самые что ни на есть немцы.

Коко вел — лакированные ботиночки отбивали ритм. Хорошо сыгранный квартет подхватывал тему, народ хлопал, Коко кланялся, возвращался под аплодисменты публики. За ним гуськом шли высокие немцы.

После концерта он долго вытирал круглый лоб платком — взмок, устал, растроган. Потом мы сидели в кафе, и я рассказала, как мы смотрели с Мартином Романом фильм про их встречу.

— Он вклеил вашу фотографию в альбом, вы замыкаете собой парад знойных красавиц… Интересно, куда делись его вещи? Впрочем, какая разница… — Коко воздел палец с золотым перстнем, сложил губы в трубочку, насвистел мелодию из «Карусели». — Мартин, за тебя! — Мы сдвинули бокалы и застыли.

Дальше пошли титры:

«Джазовый гитарист Коко Шуман, настоящее имя Хейнц Якоб, родился в Берлине в 1924 году и умер там же в январе 2018-го. Выступал с Марлен Дитрих, Эллой Фитцджеральд и прочими знаменитостями. В фильме принимал участие Сергей Макаров, родившийся в Старой Русе в 1939 году и умерший в Тель-Авиве в 2016‐м».

Я еще здесь.

Коко Шуман и его джаз-банд, 1974. Архив Е. Макаровой.

В Сан-Ремо никаких новостей

Привет, я Морен, и Адольф Аузенберг — мой дядя. Я нашла на вашем сайте его краткую биографию, где упомянуто даже имя моей бабушки. Невероятно, мы родились с ним в один день, я хочу знать о нем все! Некоторые истории я слышала от своей матери, его родной сестры. Была бы благодарна за любую информацию, которая может пролить свет на жизнь моего дяди. Пожалуйста, свяжитесь со мной! (Имейл, мобильный телефон, вашингтонский адрес, — все приложено.) Большое спасибо!

Письмо от Морен получено в 2006 году, а поисками информации о Дольфи (так он подписывался, и так звали его все друзья и близкие) я занималась с 1990 года. Неужели найдутся какие-то документы, фотографии или даже письма?

* * *

В пражском телефонном справочнике «Золотые страницы» было несколько Аузенбергов, я попала в точку с первого раза.

«Мы живем на окраине, нас трудно найти, — отозвался на просьбу о встрече скрипучий голос. — Моя жена Аничка встретит вас на конечной остановке автобуса. Она маленькая, седенькая, в правой руке будет держать газету».

Сейчас и не вспомнить, куда я ехала, на каком автобусе, но маленькая женщина с большой газетой в правой руке ждала меня на условленном месте.

Пригород Праги, осень, отцветают большеголовые георгины и астры. Мы с Аничкой движемся гуськом по узкой тропинке между заборами, от земли тянет сыростью. «Примите во внимание, что Курт болен и быстро утомляется».

* * *

Долговязый старик в коричневой фланелевой пижаме при галстуке. Очки в темной оправе с толстыми стеклами сидят на узкой переносице.

Мы расположились в большой гостиной, я положила на журнальный стол папку с копиями терезинских рисунков Дольфи. Курт молча рассматривал рисунки и качал головой. Аничка смотрела не на рисунки, а на мужа, не слишком ли волнуется. В конце концов, Дольфи не вернешь.

— Я никогда этого не видел, — сказал Курт, положив очки на стопку рисунков, — для меня это — открытие. Шок.

При слове «шок» Аничка встрепенулась.

— Но ведь вы знали, что Дольфи учился на художника!

— Знал, конечно. Но в Терезине мы практически не встречались. Я работал в техническом отделе, Аничка в прачечной. Прибыл я из Брно второго декабря транспортом G 668. Копал могилы, пока не построили крематорий. Когда вешали шестерых, копал ямы. Ночью. У нас были маленькие лампочки, над нами поставили виселицу с шестью веревками. Это было страшное начало. Как проминента класса «А» меня освободили от транспорта. Я работал в садоводстве, затем — в техническом отделе в Магдебургских казармах. Вспомнил, Дольфи там написал большую картину, два метра на полтора, — голубое море, солнце, пальмы. Радостный, оптимистичный пейзаж…

Курт Аузенберг, 1946. Архив Е. Макаровой.

Курт сложил рисунки. Руки у него тряслись, но они тряслись и до этого. На всякий случай Анечка померила давление. В норме. Можно продолжать. Я спросила про семью.

— Мой отец Рихард был пражским часовщиком. В семье было десятеро детей, двое умерли, восемь выжило. Родного брата отца звали Юлиус. Он женился на арийке, Хильде, и у них родилось двое сыновей, Дольфи и Эрих. Эрих был старше Дольфи, он умер до войны. Нет, он покончил с собой.

Юлиус прожил долгую жизнь. В лагерях не был, работал в знаменитой кинофирме «Фокс-фильм». Преуспевающий продюсер, среднего роста, округлый, интеллигентный, шармантный, с прекрасным чувством юмора. Главным его детищем было кино. Помню, как-то в Берлине, еще до войны, он завел меня в одну из своих многочисленных комнат, там у него была парикмахерская, личная!

После войны Юлиус приехал в Прагу, позвонил мне и попросил соединить его с министром информации. Он спятил! Как я могу соединить его с министром?

— Он не спросил вас о Дольфи, когда звонил? Он вообще-то знал, где вы были?

— Точно сказать не могу, но думаю, что знал. Нет, про Дольфи не спрашивал.

Курт еще много рассказывал, но уже не о брате. В 1945 году его назначили руководить строительством газовой камеры — Курт пометил на плане Терезина, где именно это должно было быть, но затея, к счастью, не осуществилась. Запомнился его рассказ о том, как в начале мая 1945 года он сбежал из Терезина в Прагу, как шел по пустынному городу без звезды. Трамваи не ездили, немцев уже не было, а русские еще не вошли. Потом он вернулся в Терезин — посмотреть, как там его Аничка. Русские были истощены, кони еле двигались. Приходили поезда с живыми трупами, началась эпидемия брюшного тифа, русские женщины-врачи сражались с тифом, многие погибли.

На прощание Курт подарил мне свою желтую звезду на ржавой булавке и формуляры протоколов об изъятии еврейского имущества, включая кошек, собак и ручных птиц.

* * *

Елена, я запуталась. Я выросла в католической семье… Мне очень любопытно знать, кто вы, что вы, каким образом вы связаны с Терезином, короче, я скоро вам позвоню. Морен.

Но она не позвонила. Через десять минут — новое письмо.

Дорогая Елена, не знаю, что сказать. У нас есть какие-то копии работ Дольфи и несколько книг про Терезин. Еще есть фотографии моего дяди в молодости, но очень мало. Моей маме Элли было очень трудно говорить о чем-либо, связанном с войной. В результате — такой пробел. Например, я понятия не имела о Курте Аузенберге. Эта новость стала для меня шоком. Я считала, что моя сестра, брат и я были единственными, кто остался от нашей семьи. И то, что, оказывается, был кто-то еще, живой, а я его не знала, вызвало во мне слезы. Вот уже почти два года, как умерла моя мать, и теперь вдобавок к этой печали я не смогу передать ей новость про Курта. Я обязательно позвоню вам. Спасибо большое за ваши слова и быстрый ответ. Попытаюсь отправить вам фотографию Дольфи с этим письмом, надеюсь, что сработает.

Благословляю вас за все, что вы совершили, и за ту любовь, которой наполнен ваш труд.

P. S. Это фото моей матери и Дольфи.

Юный весельчак в клетчатой рубахе и шортах так похож на портрет Дольфи, нарисованный в Терезине Кином! Пошлю Морен рисунок Кина.

* * *

Елена, я нахожусь в некотором ошеломлении, пытаясь совместить то, что вы мне прислали, с тем, что я знаю. Мою бабушку звали Хильда Ферлинг, она вышла замуж за Юлиуса, и я всегда подозревала, что там был какой-то развод или что-то, потому что моя бабушка ничего о нем не рассказывала, кроме того, что он был продюсером компании «Фокс-фильм». Она куда чаще вспоминала о встречах с легендарным Томом Миксом, звездой ковбойских фильмов, нежели о Юлиусе. Мне говорили, что Эрих то ли в автомобильной катастрофе погиб, то ли от гриппа. Еще был брат Вальтер, который умер молодым. Моя мать была самой юной, ее звали Эльжбетта [надеюсь, я написала правильно], здесь ее звали Элли. Мне сказали, что Дольфи был влюблен в женщину и вместе с ней оказался в Терезине, что он был социалистом и художником и что он много чего делал с детьми в Терезине. У нас есть копия афиши какого-то спектакля, который там был поставлен. Моя мать обожала его и рассказывала много историй о безобразиях, которые они в детстве учиняли вместе, как доводили гувернантку… и прочие шалости…

Моя мать Элли была замужем за адвокатом по фамилии Фройнд, от этого брака у меня есть брат Питер. Мой отец был американцем. Мои родители встретились в Париже и поженились там до того, как я родилась в 1952 году. У меня также есть сестра Дейдре, которая на одиннадцать месяцев младше меня. А брат Питер на двенадцать лет старше. Он профессор социологии, моя сестра — учитель, а я психотерапевт.

Спасибо за то, что вы рассказали. Если вспомните что-то еще, буду благодарна.

Вот уж никогда бы не подумала, что Морен — психотерапевт. Про женщину, с которой прибыл Дольфи в Терезин, явная путаница, есть история про девушку, из‐за которой он попал в Освенцим… Ее я записала за Лукашем.

* * *

Окруженный атрибутами иудаики — мраморными големами, бронзовыми семисвечниками, могендовидами, вышитыми чехлами для хранения Торы — Лукаш восседал в высоком черном кресле, похожем на траурный трон, хотя таких, кажется, не бывает. Грузный старик с лицом-холодцом и слезящимися прозрачными глазами.

Франтишек Лукаш, 1993. Фото Е. Макаровой.

Франц Люстиг жил и старился под именем Франтишек Лукаш. После войны еврейские фамилии не котировались, тем паче на фронтах идеологических, где подвизался Лукаш. Как режиссер-документалист он освещал события культурной жизни в новостных киножурналах. Бархатная революция дала евреям свободу, искусство и предметы еврейского культа, пережившие на полвека своих хозяев, стали пользоваться особой популярностью. Лукаш не вернулся к своей еврейской фамилии Люстиг, как это сделали многие его друзья. Он поступил иначе — открыл первый «Салон иудаики» в еврейском квартале Праги на Майзловой улице.

Поводом для нашей первой встречи послужили карикатуры на терезинских актеров за подписью «ФЛ», которые недавно обнаружились в архиве Яд Вашема. Некоторые, в том же стиле, были без подписи.

— Покажите рисунки! — Лукаш пробежался глазами по лицам. — Да, все мои, включая неподписанные. Я рисовал во время репетиций. Где вы нашли это?!

Я объяснила про Яд Вашем.

В магазин то и дело заходили покупатели, в основном иностранцы, и Лукаш спросил меня, чем еще может быть полезен.

— Мы собираемся снимать фильм про театр в Терезине, и именно эти ваши рисунки нам крайне важны. Не могли бы вы вспомнить, какие именно это были спектакли и кто изображен на рисунках?

— Я стар и дремуч, — сказал он, — но попытаюсь. Встретимся вечером у нас дома, о времени договоритесь с моей дочерью Катей.

* * *

В шесть часов вечера я была у Лукаша. «На Здеразы», 9, — двухэтажная вилла в центре Праги. Паркетные полы, ковры, старинная мебель и уникальная коллекция средневековой скульптуры. Деревянные крашеные Марии с Христами, святые Агнешки, Барбары безрукие и Иезулатко в маленьком домике-скворешне. Еврейскую ветвь представляли старинные металлические люстры и массивные семисвечники. В холле, переходящем в длинный коридор, висели работы лучших терезинских художников.

Лукаш сидел в кресле вишневого цвета. На столике рядом с креслом лежали рисунки, сигареты и пепельница. Он опознал многих актеров, но далеко не все постановки. Имена актеров подписал на оборотной стороне. Указав мне жестом на стул, — садитесь, — он спросил, с кем еще я встречалась в Праге по данной теме. Я перечислила всех, даже тех, кого Лукаш уже числил в мертвых. И, не знаю уж зачем, похвасталась утренней встречей с Куртом.

— Вы посещали проминента Аузенберга? — в голосе Лукаша прозвучало осуждение. — Что он знает про театр? Он умел только ямы копать! Зачем вы к нему ходили?

— Из-за Дольфи.

Франтишек Лукаш, 1993. Фото Е. Макаровой.

Лукаш опустил голову, сморгнул слезу, вытер глаза носовым платком. Что-то пошло не так. С терезинскими стариками надо держать ухо востро, отношения между ними сложные, порой удается их примирить, но это, как говорят нынче, отдельный проект.

— И что же поведал наш проминент?

— Хотите послушать? Я кое-что записала.

— Надеюсь, у меня вы попросите разрешения, и, если вы его получите, то дадите слово не включать магнитофон с моим голосом в доме у проминента… Он сказал вам, что я жил с его братом в одной комнате?

— Нет, он вас не упоминал, он сказал, что в Терезине виделся с Дольфи редко.

— Ну да, он же ямы рыл и чуть ли не газовую камеру собирался там строить… — хмыкнул Лукаш и выдул в воздух кольцо сигаретного дыма. — Я был в Освенциме, знаю, как это работает.

Катя принесла на подносе чашечки с кофе и два печенья: «Угощайтесь!» Все это время Лукаш молча смотрел на меня, видимо, взвешивая, достойна ли дама, посетившая ненавистного ему проминента, разговоров о Дольфи. Я же тихонько грызла печенье, и Лукаш сдался.

— Мы жили все в одной комнате, художник Лео Хаас с женой[49] и Дольфи. Магдебургские казармы, второй этаж. Рыжий, веснушчатый весельчак… У него было большое будущее. Ты видела, как он рисует? Размашистая линия, пара точных деталей — и абсолютный характер. Как-то, разыгрывая из себя факира, он взял расческу и проткнул ею щеку. Уверял, что не больно. Кровь пустить — плевое дело. Насколько я помню, он был сыном известного продюсера. Тот женился в Берлине на актрисе и переехал с ней в Париж. Когда в Прагу вошли немцы, Дольфи гостил у отца. Потом каким-то образом оказался в Италии, откуда пытался уехать в Лондон, обращался за помощью к отцу, но тот и палец о палец не ударил. Кстати, в Терезине ему было неплохо. Какое-то время он работал в техническом отделе, ему заказывали декорации к спектаклям. Это ведь он нарисовал огромное панно для детского павильона, для съемок фильма.

— А что на нем было?

— По-моему, жирафы, может, слоны еще… Почему ты спрашиваешь? — Лукаш плавно перешел на «ты».

— Я видела эскиз в Яд Вашеме. Но не сделала копию. Жирафов точно помню.

— У Дольфи было больное, но очень любвеобильное сердце. Он постоянно влюблялся. Последней его любовью была медсестра. В нее он влюбился весной 44-го, что-то у него серьезное было с легкими, и он попал в больницу. Это была очень красивая медсестра, я ее нарисовал — дай-ка мне вон ту книжицу…

Елена Макарова, Катежина, дочь Франтишека Лукаша, Франтишек Лукаш, 1995. Фото С. Макарова.

Франтишек Лукаш, 1993. Фото Е. Макаровой.

Я взяла с полки тонюсенький каталог и подала ему.

— Вот она. У нее были на редкость тонкие черты лица. Мой рисунок не передает и доли того очарования, которым обладала эта сестра милосердия. Она получила повестку первой. Дольфи записался добровольно. Как сын матери-арийки, он не подлежал депортации. Но его просьбу немедленно удовлетворили.

— Она тоже погибла?

— Да. Жаль, я не подписывал имена тех, кого рисовал.

Я тихо ненавидела Юлиуса. И, как выяснилось, зря. Его приемный сын, кинодокументалист Томаш Фантл, с которым мы встретились в 2000 году на конференции в Вупертале, рассказал, что вскоре после войны его мать вышла замуж за Юлиуса Аузенберга. Они с матерью пережили Освенцим. Отец его там погиб, и мать повстречалась с Юлиусом, который стал для Томаша прекрасным отцом, от него он унаследовал любовь к кинематографу. Кстати, во время войны Юлиус в кино не работал. Последний его фильм отмечен 1935 годом.

Адольф (Дольфи) Аузенберг с сестрой Элли, 1934. Архив Е. Макаровой.

Адольф (Дольфи) Аузенберг, 1939. Архив Е. Макаровой.

* * *

Вместе с переводом я послала Морен фотографии Лукаша, Дольфи и Курта.

Морен тотчас откликнулась:

Елена, какое счастье видеть эти лица… Одна, где Дольфи в профиль, мне знакома, видимо, у нас тоже такая есть. Смешно — у моей матери были действительно большие уши, и, глядя на фотографию Курта, я сразу это вспомнила. Как грустно, что у меня не было возможности встретиться с Лукашом.

К краткому письму прилагались открытки от Дольфи, написанные по-немецки.

Хильде Аузенберг: Концлагерь Ораниенбург, 24.12.1944.

Значит, Дольфи пережил селекцию в Освенциме и, по крайней мере, еще два с половиной месяца был жив.

…Прошло много времени, и вот я объявился снова. Я в порядке, здоров. Был счастлив получить от тебя посылки. Пожалуйста, скорей напиши мне, хочу знать, как ты. Желаю тебе и твоим друзьям счастливого Рождества и Нового года. Обнимаю и целую, твой Дольфи.

Все-таки Морен странная… Ищет информацию, а она — у нее в руках.

Открытка Хильде из Сан-Ремо, июнь 1939 года.

В Сан-Ремо никаких новостей. Солнце тут не такое жгучее, как я думал. И в иной день вода слишком холодна, чтобы плавать. Папа мне ответил — я послал ему детальный расчет, и надеюсь, он скоро сможет поехать в Лондон. В любом случае пока мы тут в подвешенном состоянии. Все еще не получил ответа от Элли, может, что-то с адресом? Она переехала? Напиши ей, пусть поскорее отзовется, мне нужен от нее адрес Блюменталя, он мне сможет помочь. Я здоров и все время о тебе думаю. Целую, Дольфи.

Что за история с Лондоном? Может, Лукаш напутал, и вовсе не Дольфи, а его отец туда собирался? Оказывается, Хильда жила в Праге на улице Градежинской, там же оказалась и я в августе 1968 года, когда в Прагу вошли танки. Но Морен это ни к чему.

Открытка Хильде из Терезина от 23 мая 1944 года.

Надеюсь, вы получили от меня бланк на посылку, так что жду. К счастью, я выкарабкался из легочной болезни без дурных последствий, выгляжу хорошо, даже несколько прибавил в весе. Живу в одной комнате с верными друзьями, они обо мне заботятся, и это поддерживает мои физические силы. Шлю тебе еще один бланк для Лео Хааса, если сможешь, помоги. Поцелуи и объятия. Дольфи.

Чтобы послать посылку в Терезин, нужно было иметь при себе специальный бланк в виде почтовой открытки со всеми данными узника. Такие бланки узникам выдавали раз в три месяца. Но кому отправить запрос? Видимо, у Хааса на воле никого не осталось, и Дольфи попросил мать помочь.

Эх, как я понимаю Морен, так бы хотелось показать эти открытки Лукашу… Но его не стало в 1998 году, а Курта еще раньше. Пошлю Морен последний отрывок, имеющий косвенное отношение к Дольфи.

* * *

«Марта была терезинской зазнобой, в нее влюблялись все до единого», — рассказывала мне ее подруга Вера.

«Как-то раз стою на лестнице, смотрю, незнакомый парень, подходит ко мне и берет под козырек (Вера вскочила и взяла под козырек, Марта смеется: „Точно, точно он!“): „Я Заксл, пришел жениться на вашей подруге“. И женился! Стали они с Мартой жить вместе, в каморке размером в собачью конуру. Вытянешься на нарах — упрешься пятками в стену. И был у Заксла друг Дольфи, так он принес с собой цветной мел и на разных языках написал: „Не ставить ноги на стену!“, а сверху нарисовал море, горы вдалеке, парусные лодки… Рыжий, веселый…»

К рассказу был приложен список погибших родственников.

Аузенберг Бедржих (1884), Аузенберг Аманда (1901), Аузенберг Герда (1929) — депортированы из Праги в Лодзь 16.10.1941. Аузенберг Теодор (1885) депортирован из Праги в Лодзь 26.10.1941; Аузенберг Мария (1890) депортирована из Праги в Лодзь 03.11.1941.

Аузенберг Гертруда (1907) депортирована из Праги в Терезин 30.07.1942, оттуда 25.08.1942 в Малый Тростинец; Аузенберг Рихард (1880) депортирован 03.08.1942 в Терезин, оттуда 25.08.1942 в Малый Тростинец.

Аузенберги Ида (1886) и Адольф (1914) депортированы из Праги в Терезин 12.02.1942; оттуда Ида депортирована в Замошть 28.04.1942, про Дольфи вы знаете.

* * *

Елена, мне страшно. Я сижу в луже слез. Как я благодарна вам за информацию и за вашу преданную память. У меня нет слов, но есть молитва, и я буду молиться так, как умею. Чтобы собрать максимум информации, мне понадобится некоторое время, поскольку ящики с бумагами все еще не разобраны. Думаю, у моей мамы не было возможности взять все с собой. Она вернулась в Прагу однажды, чтобы забрать бабушку Хильду в Америку.

Настанет время, и я смогу должным образом посвятить себя этой истории. Я работаю в школе в Сиэтле, и я беседовала с директором о показе копий рисунков Дольфи, которыми мы располагаем. Буду держать вас в курсе и думать о том, что мы могли бы сделать вместе в более широком формате. Пожалуйста, простите, что я столько пишу, но мне бы очень хотелось узнать про вас. Я уверена, что вы многое пережили. Благословляю вас, Морен.

Осушив молитвой лужу слез и укрепившись в духе, Морен исчезла из виду. Но не из фейсбука. Она продолжает вести школьный практикум по теологии и психологии, у нее появилась очередная внучка. Неразобранный «ящик с бумагами» ждет своего часа.

Корделия

Как быть Корделии?

Любить и молчать.

Шекспир. Король Лир

Корделия Эдвардсон, корреспондент газеты «Свенска Дагбладет», удостоена литературной премии Италии за книгу, написанную на шведском языке. Эту новость мне сообщила поутру моя итальянская подруга, переводчица русской литературы.

«Она живет в Иерусалиме, рядом с тобой, это твоя тема, она была в Терезине и Освенциме. Возможно, она еще не знает, что получила премию, это было вчера, срочно нужно интервью — поговори с ней, я быстренько переведу и опубликую в центральной прессе». Подруга прислала мне несколько абзацев из разных мест книги, которые она перевела для меня с итальянского, чтобы было за что зацепиться в беседе с новоявленным лауреатом.

1. «Девочка была наполнена серой пустотой. Нет ничего. Никого, ни человека, ни вещи, ни жизни и еще нет смерти… в этом сером тумане ничего не было, даже боли. Боль может прорастать только в человеческом мире, утопающем в человеческих слезах».

2. «Это — царство лагерей, на пороге смерти, царство пустоты и ничто — в отличие от того царства, которое описано в мифе об Орфее».

3. «В начале было слово, а в конце был пепел».

Средневековая мистерия. Серая пустота, серый туман, пепел… Серость, обнаруженная в средостении сферы немецким художником Рунге… Бог, определенный средневековым философом-сапожником Якобом Бёме как Великое Ничто… Глядя на сверкающую под солнцем серую металлическую набойку, Бёме вдруг понял, что свету необходима тьма, а тьме — свет. Долгое и витиеватое рассуждение на тему контрастов приводит философа к неожиданному выводу: предмет, вышедший из своего обычного состояния, не может найти дорогу обратно, то есть к самому себе.

Тогда Иерусалим — это точно город философа Бёме. В нем легко выйти из привычного состояния, но непросто в него вернуться.

* * *

Узкая улица Агадем с односторонним движением свернута подковой. В определенной точке этого полукружья и проживала Корделия, статная седовласая женщина в платье до пят.

Корделия Эдвардсон, 1994. Архив Е. Макаровой.

Ее королевское обличье заставило меня устыдиться. В ушах Корделии — массивные серебряные серьги, мои — пусты. Явилась в замызганных джинсах, неприбранная.

Скажу сразу: еда была очень вкусной — артишоки, мясо с картошкой (мясо лежало сырым на разделочной доске — две порции, у нас дома из‐за кошки такой номер не прошел бы никак). Жарилось мясо при мне. Картошка с грибным соусом. Плюс взбитые сливки с клубникой, тоже приготовленные заранее и вынутые из холодильника в нужный момент.

Поначалу Корделия расспрашивала меня о России и о том, что я думаю про русских в Израиле. Моя задача — взять интервью у писателя, книгу которого я не читала, совершенно справедливо оценивалась ею как вздорная.

— Конечно, я могу что-то рассказать, но это отнимет столько времени… О чем вы, собственно, собираетесь писать?

— Понятия не имею. Может, о том, как вы выглядите, какая у вас квартира, какой вы приготовили ужин… Но этого, конечно, мало…

— Тогда спросите меня о чем-нибудь конкретно.

— Мне неловко спрашивать. Я вообще боюсь спрашивать.

— Понимаете, когда у писателя берут интервью по поводу его книги — задают вопросы по тексту, на них проще отвечать.

— А если о вашей жизни?

— О жизни — нет, это все очень сложно… В моей жизни все настолько запутанно, нет ни сил, ни желания туда погружаться… Давайте это оставим.

Она употребила вместо английского ивритское слово «коах» — сила. И еще несколько ивритских слов — «любовь», «жизнь».

— Да, давайте оставим… Если бы я могла прочесть вашу книгу…

Корделия переворачивает мясо на сковороде. Кажется, она готова делать что угодно, лишь бы отдалить нашу беседу. С другой стороны, она обещала дать интервью, ведь это я сообщила ей о премии, которую она получила за итальянское издание книги.

Разложив мясо по тарелкам, Корделия взглянула на меня и сжалилась:

— Расскажу. Я родилась в 1929 году в католической семье, в Германии.

— А при чем тут Швеция?

— Это как раз просто. Шведский консул в конце войны подписал соглашение с Германией по поводу евреев. По этому соглашению можно было забрать в Швецию такое-то количество евреев. Я попала в число тех, кого взяли. Хотя все были уверены, что я умру — у меня был тяжелый туберкулез.

Мы едим и пьем вино, Корделия раскраснелась, разговор потихоньку входит в нужное русло, и от этого нам обеим не по себе. Лучше бы встретились просто так!

— Когда вы туда попали?

— В Швецию?

— В Терезин.

— В марте сорок четвертого. Но ненадолго. Потом Освенцим и другие лагеря.

— Транспорт из Германии в Терезин в марте сорок четвертого?

— Нет, давайте оставим это!

— Я просто хотела знать дату. Я знаю, что практически всех немецких евреев вывезли в Терезин в сорок четвертом…

— Вы правы, но у меня был испанский паспорт… И поэтому меня взяли позже. Ой, да не пишите вы обо всем этом!

— Не буду.

— Это такое слоеное прошлое и все в дырах…

У Корделии — шведские интонации: фразы начинаются с отрывистого придыхания.

— Моя мама была католичкой. Бабушка тоже. Она была замужем за евреем, чья семья приняла католичество. Моя мама ничего не знала о еврействе. Бабушка умерла, когда маме было десять лет. Я была рождена вне брака, и это был жуткий скандал. В буржуазной семье.

Мой отец был очень известным ученым и социал-демократом, что было весьма необычно для того времени. Он был евреем, но я не думаю, что этот факт что-то тогда значил для мамы. Он был абсолютно далек от еврейства. И он был женат. Моей маме советовали узаконить отцовство, чтобы получать на меня какие-то деньги. Отец подтвердил формально свое отцовство. Что и привело потом ко всем моим несчастьям. Порой наше стремление вести себя достойно приводит к плачевному результату. Таким образом, я имела мать-полукровку и отца-еврея… Хотя была рождена и воспитана в исключительно религиозной католической семье. К тому же после той скандальной истории моя мама вышла замуж за католика, высокого блондина, чистейшего арийца. У них родилось трое детей. Из-за меня могли пострадать все. Меня нужно было как-то изолировать от семьи — и мама нашла мне опекуншу-еврейку. В сорок третьем году за хорошие деньги мне достали испанский паспорт. Испанцы очень старались помочь евреям, но в данном случае и это не помогло…

— Значит, вся ваша семья выжила?

— О да! Но мама давно умерла, отчима тоже нет в живых. Их дети живут в Германии.

— Они знали что-то о вашей истории?

— Возможно… Но скорей всего, узнали из моей книги.

— И какова была их реакция?

— В нашей семье все было настолько сложно… Никто вообще не мог об этом говорить. В конце концов, кому-то надо было решиться и нарушить молчание.

Зазвонил телефон. Корделия извинилась: она должна ответить, это по работе.

Пока она говорила, я просматривала ее журнальные статьи на английском. Одна была посвящена отношению немцев к Катастрофе. Корделия беспощадна: Германия, по ее мнению, еще не «сидела шиву» («шива» — от слова «шева», семь; семь дней в доме покойного сидит его семья, и все приходят ее навещать). Германия слишком быстро стала сытой и процветающей страной, выплачивающей деньги за нанесенный ущерб. Немцы так и не поняли, что сотворили; именно поэтому они считают, что можно просто откупиться.

Во второй статье обсуждается арабо-израильский конфликт: «После Освенцима евреи, во всяком случае некоторые из них, решили, что цена, которую они заплатили за принадлежность к своей нации, непомерно высока. Возникло государство Израиль, и еврейский народ стал таким же, как любой другой. Теперь им volens nolens приходится испытывать чувство вины за притеснение арабского народа. Не особенно приятная ситуация, но такова реальность. Не у многих в Израиле есть моральная сила признать, что евреи, перестав быть мучениками, становятся мучителями. Говорить о том, что евреи, которые столько страдали, должны быть особо чувствительными к страданиям ближних, абсолютно бесполезно и даже глупо. Кто-то и вправду стал более чувствительным к чужой боли, кто-то — наоборот. Страдание действительно меняет человека, но очень часто — не в лучшую сторону…»

Корделия возвращается с книгой Шауля Фридлендера «Quand vient le souvenir», по-нашему «Когда приходят воспоминания». Об этом романе она говорила мне по телефону. Так хорошо ей никогда не написать, увы.

— Читайте вслух, — указывает она на подчеркнутую карандашом фразу, — а я посторожу кофе. Стоит отвернуться, выкипит.

«Мы поколение, отмеченное недоверием и скептицизмом. Все, что осталось нам, — противоречия и разрушенная вера (вера в руинах?). Во что мы до сих пор верим? Я хочу это знать. Я хочу знать, куда я иду и за что сражаюсь. Я отказываюсь быть вечным Исааком, восходящим на жертвенный алтарь, не спрашивая и не интересуясь, зачем это».

Кофе готов, разлит по чашкам. Мы снова сидим напротив, она — родом из Германии, я — из России, говорим по-английски, а не на иврите, Фридлендера читаем в переводе с французского на английский, при этом я думаю свои русские мысли, а она — свои шведские. Более того, ее родной язык — немецкий, но стихи и прозу она пишет по-шведски.

— Когда вы приехали в Израиль?

— В войну Судного дня. И после этого решила остаться в Израиле. А сейчас здесь, в Беэр-Шеве, живет и мой сын, единственный из всех детей…

Корделия показывает цветную фотографию — сын с дочкой, оба красивые.

— Посмотрите, у них совершенно одинаковое выражение лица, это просто невероятно! Его жена из йеменских евреев…

— Сколько же у вас детей?

— Было пятеро. Один сын умер от рака, когда ему было десять лет. Это было ужасно. Он был особенным ребенком… Двое сыновей в Швеции, дочь в Германии. Один сын — адвокат, у него тоже есть дети, дочь не замужем, она работает в институте массажа и гимнастики и еще в библиотеке… Давайте-ка лучше я покажу вам квартиру. Это чудесный дом. Я купила его по баснословно низкой цене. И все время перестраиваю.

Мое внимание привлек рисунок на стене.

— Это мой сын… тот, который умер. Его рисовал мой муж, он был хорошим художником… Еще кофе?

Мы возвращаемся к столу. Корделия устала. И мне пора.

— У меня очень напряженная работа. Я журналист и должна увидеть, понять и описать все, что происходит вокруг, максимально правдиво, убедительно и в сжатой форме. Уложиться в тридцать строк, или в двухминутный радиорепортаж, или в минутное телеинтервью… Быть журналистом в наше время — это огромная привилегия… да, впрочем, во все времена.

— А это не мешает писать прозу?

— Нет. Журналист — это гражданская миссия, а писатель — никакая не миссия, он пишет потому, что не может не писать. Конечно, ему хочется опубликовать то, что получилось в результате, но, если не выйдет, он все равно будет писать. А журналист — нет. Не станет же он делать репортажи, интервью, статьи, чтобы складывать их в ящик?!

— Как журналист вы пишете про Катастрофу?

— В исключительных случаях. И моя книга, которую вы не читали и за которую я получила премию, о чем от вас и узнала, — это не книга о Катастрофе. Если бы меня попросили порекомендовать толковые книги о Катастрофе, свою я порекомендовала бы в последнюю очередь. Кому интересно, что, когда я попала в Терезин, мне было четырнадцать лет и что, когда меня перевели из какой-то тюрьмы в детский блок, у меня были вши?

Чтобы увидеть в непреклонной дочери короля Лира вшивую туберкулезную еврейскую девочку, надо ждать перевода книги на английский.

— Помните из «Короля Лира»: «Как быть Корделии? Любить и молчать». Я не любила. Старалась смолчать, но не смогла.

На том мы и расстались. На обратном пути, желая срезать угол, я заплутала. Но ненадолго.

* * *

Дома я прочла стихотворение Корделии Эдвардсон в переводе со шведского на английский. Теперь переведу его на русский, с тем чтобы потом его перевели на итальянский. Хотя вряд ли мое интервью опубликуют, да еще в центральной прессе.

Ты зовешь меня

и я иду

переполненная желанием невыносимым

этот спрятанный от всех маленький парк перед театром

море белых весенних нарциссов

их наивная доверчивость

и безрассудство водяных лилий

букет для невесты или саван.

Офелия, сестра моя,

ответь, как быть Корделии?

Интервью перевели на итальянский язык и опубликовали.

Прошло несколько лет, и мы встретились с Корделией в «Элит-кафе» на углу улицы Агадем. Она подарила мне книгу «Burned child seeks the fire», что в переводе с английского означает «Сожженный ребенок ищет огня».

Теперь, когда все легко найти, я узнала, что девичья фамилия Корделии была Хеллер и что умерла она в Стокгольме в октябре 2012 года. Узнала и про мать Корделии, писательницу Элизабет Лангессер, внутренним спором с которой пронизана книга. Оказывается, Лангессер — автор трех романов, десятка повестей и рассказов и полторы сотни стихотворений, лауреат немецкой литературной премии им Бюхнера (1951); писала в духе магического реализма. До 2012 года существовала и литературная премия ее имени, но последний лауреат Барбара Хонигман (2012) в своей благодарственной речи камня на камне не оставила от Лангессер. Она припомнила ей письмо Геббельсу с просьбой не исключать ее из тогдашнего Союза писателей и предательство старшей, незаконнорожденной дочери Корделии.

Магический реализм.

Везунчик

В январе 1995 года в Москве со студентами еврейского семинара мы устроили выставку про Терезин. На семинар прибыл Ави Коэн, израильский полковник в отставке. Этот весельчак обучал студентов еврейским народным танцам и играл на губной гармошке, инструменте, который вряд ли может быть причислен к народным. Оказалось, что у образцово-показательного израильтянина вся семья была в Терезине и научил его играть на губной гармошке старший брат, которого прежде звали Хорст, а в Израиле — Цви.

Вернувшись из Москвы, я навестила Цви в кибуце Маабарот. Подтянутый, высокий, в белой рубашке — типичный выходец из Германии, он вел меня к дому вдоль хлопковых деревьев. Гладкоствольные деревья с острыми конусообразными колючками производили на свет белые ватные комочки — те, в свою очередь, были упакованы в коричневую кожуру и удерживались на ветвях благодаря крепким черенкам. Я попала сюда в тот момент, когда коричневая кожура лопнула, земля покрылась белой ватой, а воздух был полон пушинок, от которых приходилось отмахиваться. За хлопковыми деревьями следовала апельсиновая роща, за ней — пруд, окруженный диковинной субтропической растительностью. Работоспособность окружающей природы местные старожилы сравнивают с легендарной работоспособностью выходцев из Европы: «От восхода до заката возятся в навозе, а обедают в чистой одежде за столом, накрытым по европейским стандартам: белоснежная скатерть, матерчатые салфетки, тарелки под первое и второе, графин с водой, сияющие бокалы».

Цви Коэн, 1995. Фото Е. Макаровой.

Стол к моему приходу накрыт не был, но графин с водой стоял, стаканы были и салфетки белые, но бумажные. Мы устроились у большого окна с видом на хлопковые деревья, и я включила магнитофон.

— Рассказывать?

— Да.

— Ави говорил, что тебя интересует Терезин.

— Не только.

— Тогда начну с Берлина. Жили мы в пятиэтажном доме, на последнем этаже. Единственные евреи во всем здании. После того как меня однажды ударили на улице, я перестал выходить из дому. И так продолжалось два года. Родители были на работе, а я сидел один и читал книги. В начале 1943‐го Берлин снова начало трясти, но во время бомбардировок евреям запрещалось спускаться в бомбоубежище, право на это имели только арийцы, так что я затыкал уши и прятался под кровать. Предусмотрительные родители сложили чемоданы: большой папин, средний мамин, маленький — мой. Когда приходили за евреями, времени на сборы не давали.

В мае сорок третьего пришли. Я услышал шаги, испугался. Это были они. Неужели заберут меня одного, без родителей… Было одиннадцать утра. Я открыл дверь. Громилы! Может, они и не были такими огромными, просто я был маленьким. Один вошел в комнату, второй остался у двери. Тот, что вошел, заметил на столе губную гармошку и велел играть. Я знал разные песни, и, конечно, нацистские. Сыграл марш гитлерюгенда, понравилось, еще какой-то их марш, понравилось. Воспользовавшись этим, я попросил разрешения позвонить родителям. Пусть они вернутся домой, и тогда мы уйдем вместе. Нацисты согласились. Но при условии, что я буду играть до тех пор, пока они не придут. Я играл, во рту все пересохло, звуки делались фальшивыми, они молчали. Но стоило родителям переступить порог, как начался крик. Шнель, шнель, цюрюк… Мы спускались с лестницы под дулами винтовок, но вместе и каждый со своим чемоданом.

Цви поставил на стол кувшин с апельсиновым соком.

— Мы выжили, втроем, — сказал Цви, разливая сок по стаканам. — Редкий случай. За это стоит выпить. Спиртное мы не потребляем, придется чокнуться этим.

Чокнулись.

— Нашу семью записали в швейцарский транспорт, слышала о таком?

— Слышала. Но не от тебя. Расскажи.

— В конце января 1945 года Совет еврейских старейшин объявил набор — тысяча двести евреев едут в Швейцарию. Это была афера Гиммлера. И Эйхмана. Кстати, от него я получил под зад коленом за то, что стоял у него на дороге. Эйхман уничтожил миллионы евреев, а я отделался персональным пинком.

— Везунчик!

— Судя по всему, так и есть. Перед отправкой нам велели снять с себя желтые звезды. Все испугались: как на такое отважиться? Тогда на нас стали кричать. И люди послушались, стали срывать звезды с одежды. Ничего не случилось. Никого не убили. Пятого февраля мы выехали. В дороге не разрешали открывать окно, но кормили прилично. Как я потом вычитал из книг, Гиммлер предложил Красному Кресту сделку: за каждого из нас Германия получила товары на сумму тысячу долларов. Представь, одна лишь наша семья подарила рейху товаров на три тысячи долларов. Не хило!

За обогащение рейха мы съели по ватрушке, которые испекла жена Цви по болгарскому рецепту.

— У нее славянские корни. Кстати, у нее был альбом со старинными фотографиями, так ее дед восседает там с русским царем, с тем, которого убили большевики вместе со всей семьей.

— А почему «был»?

— Мы все передали кибуцному архиву. Не знаю, что делают большие музеи, но, если бы я был куратором, а не работником кибуцной фабрики по производству медицинских товаров, я бы каждый год устраивал по выставке. Вот, например, там хранятся фотографии моей семьи. Это целая экспозиция!

Первый экспонат — набожная бабушка Анна с дедушкой Куртом. Тот был типичным австро-венгром: любил пиво, свинину и Франца Иосифа. При этом они вырастили четверых детей и прожили жизнь во взаимной любви и согласии. И вот они попали в Терезин. Бабушка умерла через пару месяцев, дедушка вслед за ней. Скажешь: «Ну и что? Они же были старыми!» А что, старый человек должен умирать с голоду на завшивленном матрасе? Валяться голым на погребальном возу? Быть сожженным в лагерном крематории вопреки еврейскому закону о погребении? За то, что ел свинину? Но бабушка-то не ела…

Так вот, в ноябре 1944 года меня вызвали и велели приготовиться к секретной акции за пределами гетто, а именно ликвидации останков из крематория. Пепел содержался в картонных коробках величиной примерно двадцать на двадцать сантиметров, каждая была подписана: номер, имя, даты рождения, депортации и смерти. Тысячи коробок. Их надлежало погрузить на грузовик и вывезти к реке Егер. Там нас поставили на конвейер, мы должны были открывать коробки и высыпать из них пепел в воду. Не помню, куда девали сами коробки. Вообще все это походило на страшный сон, и я бы, наверное, по сегодняшний день считал, что мне это приснилось, если бы не одно обстоятельство. В моих руках очутилась коробка бабушки Анны. Я остолбенел, я не мог ее открыть, не мог высыпать ее прах в воду. Меня стали подгонять, и я бросил коробку в воду. Никто не заметил. Через какое-то время пришла очередь дедушки Курта. Видимо, из‐за того, что он умер раньше бабушки, их коробки не стояли рядом. Что делать? И тут в памяти пронеслась одна история — в 1933 году дедушку посадили в тюрьму в Ораниенбауме. Ему было семьдесят два года, а по тогдашним законам тюремному заключению подлежали лица в возрасте до семидесяти лет. Мама устроила скандал в полиции: «Где это видано, чтобы немцы нарушали законы?!» И деда выпустили. Набравшись духу, я выбросил дедушку в воду вместе с коробкой. Обошлось. Потом я переживал, что они уплыли порознь и в бурливой реке не найдут друг друга.

Первый экспонат готов.

Теперь отец. Он был единственным евреем-портным, имеющим звание мастера. Портной высшей квалификации. Он организовал ремесленное училище для еврейских подростков-правонарушителей, дабы они не смешивались с прочими правонарушителями, и учил их портновскому ремеслу. «Что же мы будем без тебя делать?!» — возмутился глава еврейской общины Берлина, когда отец сообщил ему, что подал на визу в Шанхай. Отец остался. И так мы попали не в Шанхай, а в Терезин.

Об этом курорте родители не имели ни малейшего представления, но знали, что деньги помогают везде, и папа зашил их в свое пальто. В шлойске, там, где шмонают новоприбывших, отцу велели сдать деньги добровольно, пригрозили тюрьмой. В Терезине, чтобы ты знала, была внутренняя тюрьма, откуда сурово провинившихся отправляли в Малую Крепость, а средне провинившихся вносили в список ближайшего транспорта на восток. Папа спокойно снял с себя пальто и сказал: «Ищите! Найдете — будут ваши». Они разрезали пальто на куски, прощупали все швы и, ничего не обнаружив, швырнули тряпье ему в лицо; отец взял его и ушел. С деньгами. Все же он был портным высшей квалификации.

За окном темнело. Цви принес тарелку с крупным лиловым инжиром.

— Утренний урожай, угощайся! А я расскажу тебе, как меня спасла сказка братьев Гримм. В декабре сорок четвертого, если мне не изменяет память, я увидел, как нацисты жгут бумаги. Их было шестеро. Они заметили меня и вынули пистолеты. И тут я вспомнил, как в сказке кролик зигзагами убегал от преследователей. Я стал петлять и ушел от пуль.

Ты знаешь, что я нашел себя в нацистском пропагандистском фильме? Во время представления детской оперы «Брундибар» я сижу в первых рядах. По блату. Поскольку я иногда играл в опере на губной гармошке. Да, я еще был одним из тех детей, кому велено было говорить: «Мы не хотим шоколада, не хотим сардин». Но в фильме этого нет.

А теперь скажи, зачем тебе все это? Ты же из России, там своих историй пруд пруди. В нашем кибуце много выходцев из России, но еще той, старой закваски, я в детстве слушал захватывающие рассказы белогвардейцев… Хорошо, сегодня ты послушаешь меня, завтра еще кого-то, а что с этим дальше делать? Каков конечный продукт?

В голосе Цви звучало родительское беспокойство. Что бы такое сказать в ответ? Главное — не умничать, тем более на иврите. Как многие, пережившие катастрофу, Цви обзавелся обширным семейством — лицами детей и внуков был облеплен весь холодильник.

— Например, документальный фильм… Однажды во время съемок фильма про кабаре в гетто Вера Лишкова сыграла на губной гармошке, которая спасла ей жизнь в Освенциме.

Цви тотчас принес свою:

— Такая?

— Нет. У Веры была маленькая, с мизинец величиной.

Цви приготовился играть, но я его зачем-то остановила. Зачем? Потому что не досказала историю.

— Так вот, в Терезине в Веру был влюблен некий Йожка. Перед депортацией он подарил ей свою любимую губную гармошку, и она научилась на ней играть. Потом и она оказалась в Освенциме. Во время селекции Менгеле заметил, что Вера что-то сжимает в руке. Завидев губную гармошку, повелел: «Играй!» Она сыграла, и Менгеле не отправил ее в газ.

— А если бы Йожка не подарил свою любимую вещь, он бы выжил, а она бы без нее погибла, — сказал Цви, — выходит, ее спасла его любовь, — Цви дунул в губную гармошку и сказал: — Не будем впадать в фетишизм. А то дураки решат, что губная гармошка — панацея от всех бед. Хотя в моем случае так и выходит. Еще одна, наверное, уж последняя на сегодня история в некотором смысле тоже связана с этим инструментом. Мы с одним мальчиком, моим тезкой, тоже Куртом, но из Вены…

* * *

«Курт из Вены». Подпись детской рукой на рисунке. На нем — круглолицый человек в шапке с козырьком, похожей на ту, что носили жандармы в Терезине, печка, горы на горизонте, в центре — стол со сковородой и падающей набок чашкой, из которой идет пар, и пустая тарелка с чинно лежащими справа от нее столовыми приборами. Тарелка, ложка, вилка и нож четко прорисованы — они или привезены из дому, или отпечатались в детской памяти. Да, там еще была маленькая чашка на полке…

— Ты меня слышишь?

— Прости, я действительно отвлеклась.

— Ничего страшного, это, увы, короткая история, могу повторить. С Куртом мы жили в одном детском доме. Голос у него был необыкновенный, и мы стали выступать вместе. Я играл на губной гармошке, а Курт пел, иногда нам давали за это добавку супа. В мае сорок четвертого я попал в больницу, и доктор Шаффа[50] — это был ангел, он спас столько детей, а сам погиб, почему о нем никто не пишет? — так вот, доктор Шаффа держал меня в больнице и после того, как температура спала, хотя обязан был выписать. Так он спас меня от майского транспорта. Когда я вернулся в детский дом, Курта уже не было.

— А ты не помнишь его фамилию?

— Нет. Знаю, что он был из Вены.

— Курт Хакер?

Цви задумался.

— Может, и Хакер. А откуда ты знаешь?

— Мне недавно попался его рисунок.

— Там была его фамилия?

— Нет. Было написано: «Курт из Вены».

— Так откуда же взялся Хакер?

— Раз он был депортирован в Терезин в составе одного из венских транспортов, он должен быть в Памятной книге. У меня есть все четыре тома. Последний — Венский. Вот я и искала среди 11 800 имен Курта, которому, судя по рисунку, могло быть лет десять, самое меньшее. Мальчики младше десяти, как правило, с Фридл не занимались, а это рисунок с урока.

— А кто такая Фридл?

— Учительница рисования в Терезине.

— Курт у нее занимался? Как-то это мимо меня прошло… Кстати, у меня тоже есть Венская памятная книга.

Цви достал с полки том в голубой суперобложке. Новенький, нетронутый, он казался куда тоньше моего, растрепанного.

— Ты хочешь сказать, что просмотрела все четыреста шестьдесят две страницы?

— Да.

— А зачем?

— Чтобы найти Курта, который нарисовал этот рисунок.

— А что на нем?

Я рассказала.

— Круглое лицо — да, и шапка его, с длинным козырьком. Это головной убор времен Австро-Венгерской монархии. Эрцгерцог Карл такую носил. И вот что я еще вспомнил — мы собирали в эту шапку пожертвования. У проминентов. Знаешь, кто такие проминенты? Инвалиды и герои Первой мировой войны. Они находились на особом положении. Жили семьями в домах напротив Судетских казарм, и мы к ним захаживали. Они обожали Курта вместе с его эрцгерцогской шапкой, он пел, они плакали. Я скромно аккомпанировал. Заработанное честным трудом — что нам там давали: печенье, сушки, изредка мармелад, — Курт прятал в шапку, а шапку водружал на голову. Сушки мы сразу сгрызали, а остальное приносили ребятам. Жаль, что ты не взяла с собой рисунок… Хотя кто мог знать.

— Хакер, Курт, — Цви ткнул указательным пальцем в страницу шестьсот шестьдесят один, перешел на четыреста третью. — Родился в 1932 году, старше меня на полгода. Может быть… Депортирован из Терезина в Освенцим 18 мая 1944 года… Точно, я тогда лежал в больнице. Это он!

Цви поднес ко рту гармошку. Незамысловатая песня без слов длилась долго, но голоса слышно не было, как ни взывал к нему Цви из забытья. А может, он слышал Курта и потому возвращался все к той же мелодии? Не знаю. Это было что-то неповторимое. Даже магнитофон вырубился. Я не успела заменить кассету.

* * *

Цви вез меня на машине к автобусной остановке. Свет фар бежал по апельсиновой роще и пруду, по стене здания завода по производству медикаментов, добрался до шлагбаума, и мы выехали из кибуца. «Маабарот» в переводе на русский означает переезд. Или переход. Это отглагольная форма. Перейти через что-то, жить дальше. ПЕРЕ-жить.

В щадящем режиме

Добавочное время

20 февраля 2002 года я прилетела в Кливленд. В аэропорту меня встретил негр с табличкой. Он вез меня по незнакомому городу и рассказывал, что обратился в мусульманство и что его отец, христианин, не может ему этого простить. На вид ему было за пятьдесят. Обратившийся в мусульманство привез меня в гараж какого-то строения, там ему чья-то рука протянула ключ от железной двери, она распахнулась.

Лифт остановился на втором этаже. По коридору бродили припомаженные старушки, толстенные негритянки пылесосили открытые настежь комнаты. Когда освободится гостевая во втором доме престарелых, где проживают Фурманы, меня туда переведут. С этими словами мне был вручен ключ от комнаты и чемодан, о котором я успела забыть.

В комнате размером с кровать — розовое покрывало, розовые пуфики — было душно. Окно, задернутое тяжелой серой гардиной, не открывалось. «Психоаналитики — люди странные», — сказала мне Эрна Фурман в Атланте, имея в виду не себя и Боба, а чету психоаналитиков из Терезина. — Рослые, с отрешенными лицами, они выглядели «как астронавты». Эрна с Бобом астронавтами не казались, однако то, что они заранее не предупредили меня о шофере и доме престарелых, казалось странным.

Я спустилась на первый этаж. Просторные рекреации, мебель под старину, камин, оплетенный вечно плодоносящими восковыми виноградными лозами, бусинки виноградин… Прогуливаясь по пустынному помещению — куда задевались старушки и горничные с пылесосами? — я ощущала себя героиней американского фильма про полноценную старость. У застекленной стойки для консьержа стоял одинокий вазон с ярчайшими пластиковыми лимонами, грушами и яблоками. Чем бы поживиться?

«Мэм, в ваше проживание включен завтрак, — объяснила мне откуда ни возьмись появившаяся темнокожая горничная в белом фартуке и белой наколке. — Завтрак бывает утром, а сейчас девять часов вечера».

Время вспять. Полет из Израиля в Кливленд дарит пассажиру десять часов, и, если не возвращаться, они приплюсовываются к общему сроку жизни. Подарок невозвращенцу от межконтинентальных авиалиний.

За пределами дома престарелых был обнаружен город, что неожиданно удивило. Чувство удивления запомнилось, сам город — нет. Посмотрела картинки в гугле, не узнала ни одной улицы, ни одного здания. Хотя Боб возил нас с Эрной в театр, где я свалилась с кресла в бельэтаже, и в полутемный шумный ресторан, и в институт Ханы Перкинс с иконостасом из знаменитых психоаналитиков с портретом Эрны в центре. Кафе, в которое я направилась, выйдя на свободу, постигла та же участь забвения. Что я там ела, тоже. В рюкзаке у меня был лэптоп с переходником для всех стран мира. Так что, видимо, я выбрала столик рядом с розеткой и уткнулась в чтение.

Доктор Баумел… Впервые я столкнулась с этим именем в докладе Фридл «О детском рисунке»: «У одного ребенка возник дом с наглухо закрытыми окнами и дверьми, одиноким цветком, платьицем и мебелью; все без связи, без пространственных отношений друг с другом. Этот ребенок прибыл из дома сирот, где с детьми крайне жестоко обращались, их держали взаперти, у них отобрали и спрятали все вещи, включая деньги. В Терезине у ребенка появились добрые воспитатели, и его рисунки изменились. Возник уютный столик с лампой, в комнате на стене висит картина. Вещи связаны воедино, их много. Вместо сухих штрихов появились линии, имеющие толщину и наполненность (не отрывисты). Также в лучшую сторону изменились и другие дети. Как было замечено любимой детьми воспитательницей, дом (по словам доктора Баумел, дом всегда означает самого ребенка) на первом рисунке отправлен в самый угол, его двери закрыты, окна пусты, линии имеют депрессивный наклон. На втором рисунке, после того как ребенок пришел в себя в условиях благоприятного обращения, дом вернулся в центр, на окнах появились занавески, на двери — глазок, на лугу — цветы, и даже солнце нарисовано не так бегло, как на первом рисунке».

Единственное упоминание, да и то в скобках. Поиски выдали скупую и неутешительную информацию. Гертруда Баумел, д-р мед., психолог. Родилась в 1898 году в Праге. Летом 1942 года с мужем Франтишеком (судя по дате, он был младше Гертруды на восемь лет) и пятилетней дочерью Яниной они были депортированы из Праги в Терезин. Там Гертруда основала приют для душевнобольных детей. Семья Баумел погибла в Освенциме осенью 1944 года.

Ни в одной из книг Эрны, посвященных таким темам, как смерть ребенка, гибель родителей, мать, которая не может быть матерью, кризисы в развитии ребенка, родительство и его «подводные камни», становление личности и пр., — не упоминается имени Гертруды Баумел. Ее лекции по детской психологии Эрна посещала и конспектировала и даже сохранила, а вот имя вылетело из головы. Когда я произнесла его вслух, Эрна согласилась — да-да — и добавила: «Главное, что Гертруда не турнула меня с лекций, они не были предназначены для подростков». Но ведь и Фридл нигде не упомянута… Ведущий психоаналитик Америки, она ни словом не обмолвилась о том, что с ней произошло. Мало того, из траурных речей по поводу ее кончины и из некролога, составленного ее коллегами из института Ханны Перкинс, где она провела чуть ли не полвека, выпал целый период — с 1938‐го по 1945‐й. «Мне удалось устроиться таким образом, чтобы мое прошлое не мешало ни мне, ни моей работе, ни моему браку, ни моим детям, ни моим отношениям с людьми», — объясняла она мне в Атланте. Но вернувшись оттуда, написала иное:

«Дорогая Елена Макарова, я пишу, дабы поблагодарить Вас (и, пожалуйста, передайте мою благодарность оператору Ефиму) за те невероятные двадцать часов, которые мы провели вместе в мире Терезина, воссозданного Вами и через Вас на выставке. И еще спасибо за все те усилия, которые Вы приложили к тому, чтобы уберечь мои рисунки от дальнейшего распада. Я знаю, Вы сделали это не только для меня, но и для себя, для своей работы и для тех, кто, возможно, заинтересуется этим в будущем. Что касается меня, я поняла, что наша встреча, обмен мыслями и чувствами стали для меня этапом для перехода на новый уровень осмысления лагерного опыта, и один из шагов в этом направлении — говорить с Вами… <…> Следующая проверка покажет, как обстоят дела, но я знаю, что жить мне осталось недолго, так что время — главный фактор. Нравится нам это или нет!»

К этому письму было приложено еще одно, написанное Эрной немецкой диссертантке в 1991 году.

«…Как видно, у Вас нет ни малейшего представления о том, что может чувствовать человек, которому предлагают вернуться в прошлое с его травматическими переживаниями, не говоря уж о том, чтобы делиться этим с чужим человеком. Каждый несет в себе прошлое и борется с ним в себе. Напоминания об этом более чем болезненны. Я знаю, что многие, пережившие концлагеря, с радостью делятся своими переживаниями, фактически упиваются ими. Люди по-разному справляются с травмой, и Вы должны осознавать, что от тех, кто готов перед вами исповедоваться, вы получите лишь ту информацию, которой они пользуются для самозащиты. Против того, что на самом деле весьма болезненно. Чаще всего ими движет желание и необходимость „говорить“, рассказывать „всю правду“, воздвигать памятники и, что еще горше, рекламировать себя. Из естественного желания стать кем-то, компенсировать ужасающий внутренний ущерб от бытия никем. Бытие никем изничтожает, и никакое исследование или анкетирование не способно это уловить. Вы, может быть, знаете, что предметы размываются, когда подносишь их на ладони к самому носу. …Сама постановка вопросов отражает Ваше невежество, некоторые из них носят попросту неделикатный характер…»

Письмо — острастка. С одной стороны — для перехода «на новый уровень осмысления лагерного опыта» ей необходим собеседник в моем лице, с другой стороны — я должна быть крайне деликатной в постановке вопросов. Мы договорились, что я прилечу через неделю после ее химиотерапии и что режим нашего общения будет щадящим. Первая часть договора выполнена.

Язык психологов мне дается туго. Обычное слово «перенос» в их лексике означает «бессознательное перемещение ранее пережитых чувств и отношений к одному лицу на другое». Мне, чтобы это понять, нужен пример. Скажем, я занималась с одной девочкой, и она рисовала принцесс в профиль с волосами до пола, потому что из‐за лишая ее коротко стригли; через двадцать лет ко мне пришла глухая девочка, которая рисовала точно таких же принцесс, но лишая у нее не было. Видимо, бессознательно я стала работать с глухой девочкой как с той, что была с лишаем, и ничего путного не вышло. Это и есть перенос. В общем, я мыслю образами, а Эрна — понятиями.

Что такое «аутоэротика»? Сережа не нашел ничего лучше, чем объяснить мне этот термин через спор Юнга с Фрейдом. Последний считал, что художник обладает инфантильно-аутоэротической личностью и посему его творение субъективно, а Юнг считал, что творец ни аутоэротичен, ни гетероэротичен, а сверхличен и даже бесчеловечен, ибо в своем качестве художника он есть свой труд, а не человек. Туманно… А Эрна понимала это в свои шестнадцать лет — это же ее рукой записано:

«Маленький ребенок аутоэротичен и сексуально чувствителен, не только в области гениталий, но и по всей поверхности тела. Мы находим в ребенке все известные виды „извращений“, которые в ходе его развития „фиксируются“. Например, аутоэротика, любовь к сестре-брату или родителям (т. е. инцест), со временем перестают связываться с половой сферой, равно как и любовь к животным, проходит отвращение к выделениям кала, мочи и телесным запахам (пот, сера в ушах, слизь и пр.). Однако в результате злокачественных неврозов и депрессий мочеиспускание в постели и мазание калом возвращаются… Аутоэротика как фиксация нарциссических неврозов…»

Сережа перевел мне с немецкого терезинские конспекты Эрны: «Позитивную педагогику», «Комплекс неполноценности», «Страх преодоления», «Индивидуальную психологию д-ра А. Адлера», «Влияние Терезина на психику нормального ребенка», «Психические расстройства», «Подростки, лишенные опеки, и трудовое воспитание» и «Психологию новорожденного». Все эти темы освещены в книгах Эрны.

«Ребенок дышит, кричит (способность к молчанию наступает только потом), заметны рефлексы хватания и Моро-рефлексы (атавизмы), он сосет, кашляет, чихает, глаз реагирует на изменения света, ухо довольно восприимчиво, слух развит лучше, чем у взрослого, обоняние развито сильней, чем у взрослого, он чувствует вкус, способен осуществлять ритмичное мускульное движение (дрыганье ногами, мимика)».

«Психология новорожденного»… Дети кричали, у них обоняние развито сильней. Молчание наступило только потом.

Заскрежетали стулья. Их вставляли друг в друга и куда-то несли. Кафе закрывается?

«Не волнуйтесь, мэм, мы готовимся к джем-сейшену».

* * *

До ноября 2001 года Эрна была для меня неприступной скалой. А тут я вдруг отважилась и позвонила ей. Пригласила на открытие выставки Фридл в Атланте. Она ответила, что рассмотрит мое предложение и, возможно, примет его. Жить ей осталось недолго, так что терять нечего. «Похоже, вы страдаете нарушением сна, — в ее голосе звучал смех, и я увидела перед собой ее улыбчивую фотографию. — По моим часам в Иерусалиме два часа ночи».

В назначенное время мы с моим другом, кинооператором Фимой, стояли в аэропорту Атланты у табло прилетов. Узнав, что Эрна прибудет на выставку, Эдит Крамер тоже решила прилететь. Ее самолет из Нью-Йорка приземлялся на сорок минут позже Кливлендского. Эрна оказалась красивой, высокой, чуть сутулой дамой с обворожительной улыбкой. Услышав, что мы с Фимой говорим между собой по-русски, она и вовсе растаяла: «Я знаю по-русски, кто-то из моей семьи из Одесса». Боба, мужа Эрны, привезли на коляске. Притопала розовощекая Эдит — с рюкзачком и ярко-синей палкой. В Париже она сломала ногу, и тамошние эстеты подобрали ей палку под цвет «сентябрьского неба в полдень». Живя в Америке, Эдит с Эрной встретились лишь однажды на какой-то конференции в 1972 году. Вскоре после того как Эрна написала рецензию на книгу Эдит «Арт-терапия с детьми».

Эрна Фурман (Поппер), 1988. Архив Е. Макаровой.

Где эта рецензия? В директории «Эдит Крамер» нет… В «Эрне Фурман» — нет. Меня охватила паника. В такие моменты помогает вино, я заказала бокал, выпила, и искомое нашлось.

«Уважаемая мисс Крамер! …В мае прошлого года журнал Psychoanalytic Quarterly попросил меня написать рецензию на Вашу книгу… Я неохотно согласилась, поскольку была занята, однако соблазнилась идеей занятий искусством с детьми. …Когда же взялась за книгу, я была глубоко взволнована ее эстетикой и правдой, а также ощущением, что все это мне знакомо. Наконец я поняла, каким образом мне это „знакомо“. Через Фридл Дикер-Брандейс. И это повлекло за собой воспоминания о времени, проведенном с ней. Затем я стала читать дальше и дошла до места, где Вы описываете Вашу с ней связь, и я была вне себя от радости и, должна признаться, от волнения.

После окончания войны я не встречала никого, кто знал бы Фридл или знал о ее работе или работал, как она, — и поэтому я никогда никому не рассказывала, как много она для меня значит. В юности я провела почти три года в Терезине, одна, вся моя семья была убита.

Я всегда любила рисовать и была очень рада, когда получила от кого-то сообщение, что Фридл собирается проводить художественные занятия в группе. Это было как раз в моем детском доме (я работала вожатой), в занятиях приняло участие много детей разного возраста. Мы встречались раз в неделю в течение долгого времени, и каждый урок был замечательным, после него возникало чувство, что жить все-таки стоит. Фридл научила меня гораздо большему, чем искусство (хотя она учила меня и искусству), — тому, что я храню как особое сокровище. Но она также помогла мне разобраться с помощью искусства с теми проблемами, которые я переживала наедине с собой и своим лагерным опытом, она помогла мне тем, что была добрым и вдумчивым человеком, эта ее особенность была чем-то невероятным в той среде. Я не знаю, что с ней произошло. Знаю, что мои рисунки были среди тех, которые выставлялись после войны, некоторые до сих пор хранятся у меня. Мне становится горько при одной мысли о том, что я не имела возможности сказать ей, как много она для меня значит и насколько важна моя связь с ней и в некотором отношении — моя идентификация с ней. Мне и сейчас нелегко об этом говорить.

Особое спасибо и за Вашу книгу и за то, что она пробудила во мне. Излишне упоминать, что, когда я согласилась написать рецензию, я не рассчитывала на такую эмоциональную встряску, но она того стоила».

А ведь в 1972 году несложно было узнать, что произошло с Фридл…

В Атланту Эрна привезла два альбома с рисунками, выполненными ею на занятиях с Фридл, и я впервые смогла увидеть, как строился курс обучения. Бесценные альбомы крошились в руках. В столь же плачевном состоянии были конспекты лекций. «Ну и что, — сказала она, — все умирает, я тоже умру». Повезло лишь календарям с ежедневными записями событий культурной жизни, смертей, транспортов и попыток самоанализа. Они были из добротной бумаги, и я рискнула снять с них ксерокс.

Позже мы с Сережей насчитали, что за два с половиной года юная Эрна посетила в Терезине шестьсот двадцать одно культурное мероприятие, включая уроки, лекции, семинары и практические занятия. На первом месте — уроки русского (92), затем следуют занятия психологией и педагогикой (83), графологией (64), искусством (56), экономикой (49) и латынью (48), а также английским, французским, физикой, математикой, правом, музыкой и физкультурой. В лагере она прочла сто сорок семь книг на чешском, немецком, русском, английском и французском языках — художественную прозу и поэзию: Гете, Роллана, Золя, Пушкина, Тургенева («Записки охотника» отмечены дважды), Л. Толстого, Маяковского, Твена, Моруа, Немцову и пр., а также книги по философии, психологии и религии. Кроме того, она посетила двести культурных мероприятий, половина из них приходится на лето 1944 года. В 1943 году она четырежды ходила на «Фауста» (представление игралось частями), а в 1944‐м дважды слушала «Реквием» Верди, посещала концерты пианистов Гидеона Кляйна[51], Бернарда Каффа[52], Эдит Штайнер-Краус и Алисы Зоммер-Герц.

Все это, как она говорила в Атланте, было напрочь вычеркнуто из памяти. Но, собираясь на выставку Фридл, она стала просматривать содержимое чемодана, который всякий раз давала себе слово выкинуть: детям это не нужно, «они об этом не знали, не знают и, надеюсь, знать не будут», — и увидела, что в нем есть что-то ценное. Ей захотелось отделить «это ценное» от обстоятельств, в которых оно создавалось. «Но ведь у вас такие хорошие рисунки, видно, чему вас научила Фридл, — возразила ей Эдит, — и портреты детей выразительные, и имена подписаны, для Лены это может стать новым материалом для исследования».

* * *

Тревога перед предстоящей беседой сузилась до размера замочной скважины, в которую никаким боком не вставлялся ключ. Дом престарелых спал. Ни одного светящегося окна. Розовая комната стала пределом моих мечтаний. Я обошла дом и, несколько успокоившись, — все же утро наступит, вернулась к парадной двери. Там был звонок. Темнокожая красавица открыла дверь. Я предъявила ей ключ. — «Все правильно, он от вашей комнаты, доброй ночи, мэм».

В горле пересохло. Из кафе я прихватила минералку, но как ее открыть? Разве что об батарею. Бутылка фыркнула, выплеснула шипучую струю на розовый пуфик. Постель была мягкой, невесомое пуховое одеяло, огромные пуховые подушки… Добрая ночь не наставала. Включила свет, открыла лэптоп. Что дальше?

«Неврозы деприваций. Депрессии у малышей.

По большей части они являются результатом недостаточной материнской любви, часто — раннего отнятия от груди или резкого перехода в новую незнакомую среду. Проявляются различным образом, например: 1) поведение „все назло“; 2) тщеславный эгоцентризм…

…Пралогическое мышление детей и первобытных народов (магические связи, сказки, Бог, фантазии о рае, библейские сказания). Изначальные представления о могуществе. Потребность в немедленном исполнении желаний».

Похоже, я еще не минула стадию пралогического мышления. Не иначе как магические связи закинули меня в розовый храм дома престарелых города Кливленда. Дойдя до «компромиссов между эго и либидо», я закрыла лэптоп и выключила свет.

* * *

Во время завтрака (я его проспала и доедала кашу за престарелыми) мне вручили записку от Боба. Он приедет за мной в два часа дня. Как временный арестант дома престарелых, я поглядывала в сторону сокамерников, играющих за дальним столом в карты: дамы кокетничали, кавалеры петушились. Престарелый альянс между эго и либидо.

21 февраля 2002 года. «Как вы думаете, сколько мне осталось жить?»

От Эрны только что ушли студенты, и она что-то дописывала за большим столом в гостиной. Поставив точку, она подняла на меня глаза, но из‐за стола не встала.

По совету Сережи я взяла с собой два диктофона, для большей уверенности купила в аэропорту третий. Эрна молча следила за тем, как я жму на кнопки, говорю раз-два-три, ставлю на повтор, прослушиваю — вечный страх что-то потерять, даже когда терять нечего. Эрне, к счастью, мои тревоги были неведомы, единственное, на что она отвлекалась, — это на птиц в окне, жалела, что не увижу их загородный дом, там столько птичек!

— Нажмите на волшебные кнопки и позвольте мне кое-что вам объяснить до того, как мы начнем. Я дала своим дочерям обещание, что, когда мы с Бобом умрем, за ними останется право следить за тем, что проникает в прессу, и аннулировать информацию, которую они сочтут неприемлемой. Теперь все принадлежит им, а не мне. Что до меня, у меня тоже есть то, о чем я хочу говорить и о чем предпочту умолчать. Я все тщательно обдумала. Мне действительно многое важно сказать, но я не собираюсь обнажаться.

— Весь материал мы с Сережей перепишем с диктофона и вышлем вам.

— Отлично. Это даст мне возможность добавлять и сокращать по своему усмотрению. Когда я получу материал?

— После открытия выставки в Токио.

— В мае?! Это поздно. Как вы думаете, сколько мне осталось жить?

Это уже не та Эрна, с которой мы провели чудесное время в Атланте. Как ответить на такой вопрос? А она смотрит на меня и молчит.

— Начнем с детства? С Вены?

— Нет, начнем с конца. Он произойдет, по моим медицинским расчетам, в июле, самое позднее в августе. Прикиньте, сколько времени останется на вычитку… И в каком я буду виде. Текст должен быть мною завизирован, в противном случае мои дети не дадут разрешения на публикацию.

Но ведь желанием Эрны было говорить со мной, я не приехала писать книгу…

— Вы предпочитаете следовать хронологии?

— Да. В вашей семье соблюдали еврейские традиции?

Где шпаргалка с вопросами? Не оставила ли я ее в своем доме престарелых? Нет, лежит в рюкзаке.

Я отпросилась покурить. Все предусмотрено — пепельница на балконе приготовлена. Пригревало солнце, чирикали птички. А на душе скребло. Текст должен быть завизирован… я не собираюсь обнажаться… Скорее всего, дело в дочерях. Они опасаются за ее здоровье, мало ли как повлияет на Эрну наша беседа… Мое дело — слушать.

— Я выросла в Вене, в семье атеистов. Мама была суеверна, но не религиозна. Никто из семьи, начиная с бабушек и дедушек с обеих сторон, не числил себя в иудеях и не принадлежал к еврейской общине. Мы были евреями по национальности, не по расовому цензу. Я всегда возражала против «выбора по крови», ибо это именно то, что провозглашал Гитлер, и то, что поссорило меня с Израилем.

По тому, как все началось, вопросником пока можно не пользоваться.

— А что насчет Библии?

Маргарита, Карел и Эрна Поппер, 1939. Архив Е. Макаровой.

— Это единственная книга, которую я взяла в Терезин, Новый и Ветхий Завет вместе. Я люблю ее читать. В ней все человеческие чувства, все человеческие отношения, весь их драматизм.

— Как вы думаете, вера помогает справляться с мыслью о неизбежности смерти?

— На самом деле, вера — это не про смерть. А про жизнь в обществе. Про принадлежность. Мне вспоминается Анни Катан, которая на самом деле привезла меня в Штаты. Она была из Вены, ее муж — из Голландии. Как евреи, они всю войну прятались под чужими паспортами. В Америке они примкнули к тамошнему психоаналитическому движению. Анни жаловалась — не может найти для своей тринадцатилетней дочери нормальный кружок танцев. Все или для католиков, или для протестантов, или для иудеев. Люди ищут, куда бы примкнуть, к чему прислониться. Может, я не ощущала такой необходимости?

Появился Боб, высокий, в голубой рубахе, погладил Эрну по плечу. Точно так же он вел себя в Атланте, когда мы снимали фильм. Если Эрна в чем-то сомневалась, она подымала на мужа глаза, и тот поддерживал ее кивком.

— Как ваши родители нашли друг друга?

— Через семейный бизнес. Модная женская одежда, вышивка, кружева, вязка. Товары на экспорт. Как представитель компании отец познакомился в Вене с мамиными родителями, владельцами сети модных магазинов. Он был старше мамы на шестнадцать лет. Когда они поженились, маме было двадцать один, а я родилась в июне 1926 года, когда ей было двадцать два. Выйдя замуж, мама приняла чехословацкое гражданство. Отец был патриотом. Отвоевав Первую мировую, он оставался в армии и после войны, когда восточная часть страны была присоединена к Чехословакии. До тридцать восьмого года мы жили в Вене, но часто ездили в Лужу, городок в Чешско-Моравской возвышенности. Семья отца владела обширными землями. Недавно я продала часть, кое-что оставила детям. Насколько я помню, семья отца торговала разными сортами муки из зерна с наших полей для выпечки хлеба и пирожных. Это было частью арендной платы. Нам также принадлежала обувная фабрика. Всем заправляли мать отца, трое ее дочерей и двое сыновей. Потеряв мужа — он умер, когда моему отцу исполнилось восемь, — она взяла дело в свои руки. Это был характер! Но папу вырастила не она, а чешская крестьянка-кормилица. Кого он любил, так это ее. И она его. Когда он вернулся с фронта, няня в приливе чувств целовала его сапоги. Абсолютная любовь. Чешская крестьянка — родина-мать. И конечно, когда Гитлер оккупировал Австрию — аншлюс тридцать восьмого года, — отец настоял на переезде в Чехословакию.

— Вы любили бывать в Луже?

— После Вены оказаться на природе — да, это чудесно. Но любовью я бы это не назвала. Любовь была у отца. В первом письме после войны он писал мне: «Передай наилучшие пожелания моей Родине…» В 1948 году он к ней вернулся.

— Вы обещали показать альбом.

Боб тотчас явился с альбомом. Вот так слух! Может, он караулит за дверью?

Фото юных родителей. У отца Карла темные глаза под навесом густых бровей и усики под Гитлера, у матери Маргариты тонкие губы, глаза с большими белками и маленькими зрачками, она похожа на актрису немого кино Асту Нельсон. Карл смотрит прямо на фотографа, Маргарита же, прижавшись темной копной волос к его щеке, — вбок.

— Мама была чрезвычайно умной, но эмоционально незрелой. У нее были золотые руки, не было ничего, чего она не умела бы делать. Вышивка тамбуром, кружевные сеточки, вязка, шитье всякого рода. Она писала инструкции для женских журналов. В то время многие учились шить и вышивать, это являлось частью женского образования. Отец был художником, он придумывал модели, а мама их создавала и объясняла подписчицам, как делать выкройку, где убавить, где прибавить. В зависимости от габарита.

— У нее был особый дар обучать?

— Не думаю. Научиться таким вещам несложно. Сейчас на это нет спроса, значит, нет и учителей.

— Вас занимала в детстве работа ваших родителей?

— Еще как! Меня с малолетства держали в курсе дел. Когда родители получали какой-то особый заказ, меня посылали в кондитерскую за разными вкусностями. Ко мне относились как к восприемнице. Если бы ничего не случилось, я пошла бы по маминым стопам. Обожаю вязать… Моя работа в целом заключается в интенсивном слушании. Вязка разряжает напряжение, особенно когда вяжешь автоматически. Думаю, моя мать вязала бы и будучи слепой. И я могла бы. Сейчас не могу. Из-за боли. Обидно, я вязала свитера, варежки, шапки…

— То есть ваши родители жили и работали вместе?

— Да. В некотором смысле, как мы с Бобом.

Боб тут как тут. Эрна воздела глаза к мужу, точно как Маргарита. Но Боб не был индифферентен, как Карл, он нежничал.

Маргарита и Карел Поппер, 1927. Архив Е. Макаровой.

— Родители являлись для меня образцом семьи. Супруги, объединенные общим делом… Это случается не во всех браках. Я думаю, мы хорошо сработались с Бобом за почти пятьдесят лет. Союз моих родителей, наверное, тоже бы не распался… Извините…

Эрна закашлялась. Боб подал ей ингалятор. Перерыв? Нет, продолжаем.

— Что вы помните из раннего детства?

— Очень много. Я помню вещи в последовательности, год за годом. Несомненно, это самый важный период жизни, хотя он и не запечатлен ни в моих книгах, ни в статьях.

— Почему?

— Я не пишу о том, что моя мама поступала так-то или так-то и посему со мной произошло то-то или се-то, я конденсирую опыт. Одну историю, произошедшую со мной во младенчестве, я, разумеется, знаю понаслышке. Когда мне было шесть месяцев, мама тяжело заболела. Решили, что ее ослабило грудное вскармливание, и ей запретили прикладывать меня к груди. Заботу о нас обеих взял на себя отец. Потом подозревали туберкулез, и мама несколько лет сидела на бессолевой диете. Чем она на самом деле болела, неизвестно. Как бы то ни было, ей стало лучше. А вот это происшествие я хорошо помню. Думаю, мне было года четыре. Дом, где жили мои родители, бабушка и дедушка, обслуживала горничная-венгерка. Говорила она только по-венгерски. В углу большой комнаты стояла большая изразцовая печь. Наверняка у вас в России такие тоже есть. Это было зимой, горничная возилась с печью, и, очевидно, что-то пошло не так. Короче, на моих глазах пламя вылетело из печи, и ее охватил огонь. Помню ее, охваченную огнем. И соседку, которая оборачивала ее в постельное белье моих родителей. Папа пытался помочь… Ее отвезли в больницу, где она умерла.

— Это была ваша первая встреча со смертью?

— Родители не сказали мне, что она умерла. Они были крайне обеспокоены тем, что я явилась свидетелем жуткого зрелища, и обратились к педиатру. Чтобы загладить тяжелое впечатление, родители по совету врача отвезли меня на курорт — сменить обстановку. Глупый совет, на самом деле.

— Если бы к вам обратились с таким вопросом?

— Такие вещи нельзя прессовать в памяти, они должны проговариваться.

— Вы думаете, что, спрессованные в памяти, они остаются травмой?

— Да, но неосознанной. Иногда, впрочем, и осознанной. Обычно мы пытаемся плохое обернуть в красивую упаковку, это проще. После войны отец так много говорил о счастливых временах, которые вот-вот наступят. Увы, все оказалось не так, к этому он не был готов.

— Расскажите о своем отце.

— У него было прозвище Англичанин. Оно возникло задолго до того, как он уехал в Англию и начал говорить по-английски. Его называли так потому, что он держался обособленно. По характеру общения венцы мало чем отличаются от евреев. В обществе не возбранялось привирать, сплетничать, за спиной говорить одно, в лицо — другое. Мой отец этого не выносил. Для него его личное пространство было его целостностью, воздухом, необходимым для дыхания. А маме нравилось заводить знакомства, посещать собрания. Она была далеко не так требовательна, как отец. С парой, с которой мама дружила довольно длительное время, папа в одночасье разорвал всяческие отношения.

— Что случилось?

— Из-за экспортного бизнеса отцу приходилось много бывать за границей. Чаще всего в Германии, но также и в Югославии, Голландии, Бельгии… Мамины друзья попросили папу перевезти валюту через границу. Что незаконно. Сам факт, что они обратились к нему с такой просьбой, был недопустим. Отец считал, что от людей, вознамерившихся совершить нечестный поступок, надо держаться подальше: рано или поздно ложь обнаружится в чем-то другом. Возможно, Англичанина он заслужил своей прямотой, бескомпромиссностью. Вот и я чую запах лжи за милю.

— Заподозрив ложь, вы разрываете отношения?

— Нет. В моей профессии много мошенников. Больше, чем честных. Бывает трудно отличить одних от других, но так, увы, обстоит дело не только с людьми моей профессии. Это не значит, что я не могу находиться с лжецами в одном помещении. Я их игнорирую.

— Если я вас правильно понимаю, ваш отец рвал отношения с людьми, а мама?

— Мама была слишком зависима от окружения, ей нужно было, чтоб ее любили, она пыталась всех мирить. Ведь удалось же ей звать матерью свою тетю и хранить эту тайну до моих двенадцати лет.

— А что случилось с ее матерью?

— Она умерла, когда моей маме было восемь лет, отец женился на ее сестре, у евреев такое было принято.

— Фридл потеряла свою мать в детстве, обстоятельства ее смерти неизвестны.

— Важно знать обстоятельства.

— Есть история о том, как Фридл встретила женщину в парке и привязалась к ней. Вскоре отец Фридл на ней женился. Когда Фридл было за тридцать, она нашла в Праге сестру своей матери и вышла замуж за ее сына Павла, то есть за своего кузена.

— Люди находят друг друга самым невероятным образом. Как в испанском фильме «Любовники за полярным кругом». Видели?

— Нет.

— Там действие происходит в Рованиеми, на севере Финляндии. Первая мировая война, Вторая мировая война; люди теряются, но случай сводит их снова. Продюсер сделал этот фильм в память о своем отце, который выжил и от которого он, очевидно, узнал о том, как это происходит.

— Предопределение?

— Не знаю. Могу предположить, что такие вещи происходят в поле бессознательного, мозг регистрирует сейсмические волны и заводит нас изнутри. Возможно, в этих фантастических совпадениях что-то и основано на предчувствии, на сопряжении совсем как бы не относящихся друг к другу явлений, — что-то где-то прочли, кто-то что-то сказал, и — раз, сработало. Кстати, приемные дети во время психоанализа часто выражают беспокойство по поводу инцеста. Вдруг они заключат брак с тем, о ком мало что знают, а потом выяснится, что это их брат, сестра или отец.

— Вы знаете такие случаи?

— Да… Если это подтверждается, брак расторгают по закону. Во время анализа открываются разные чудеса — например, пары находят друг друга за тысячи миль от места, где живут, — и никакого понятия, зачем они вообще туда ездили. Вы можете уловить эти сигналы предчувствий в бессознательной отрывочности рассказа, в передаче тех особых ощущений, которые их туда привели. Я писала об этом в своей первой книге «Ребенок теряет родителя». Это скрупулезное исследование. Я вам дарила свою последнюю книгу о материнстве. Она начинается с другого конца, с потери матери. Потеря матери… это конец.

На этой сакраментальной фразе был объявлен перерыв.

Солнце ушло, птички не чирикали. Стало прохладно. Я курила, поеживаясь, лень было идти за пальто. Но Боб мне его принес, накинул на плечи и вышел, затворив за собой дверь. Эрне, больной раком легких, сигаретный дым явно ни к чему. Хотя в Атланте она сказала, что любит этот запах — он напоминает ей отца.

В гостиной никого не было. Я решила проверить диктофоны. Слышно, но не очень разборчиво. На третьем, который был ближе к Эрне, запись получше, но тоже не идеальная.

Вошла Эрна, уже не такая напряженная, как вначале, но и не такая, как в Атланте.

— Какую школу вы посещали в Вене?

— До школы еще был детский сад Монтессори. Как ни странно, когда я приехала в Кливленд, я обнаружила, что в Цинциннати, недалеко отсюда, живет «тетя Хильда», моя первая воспитательница из того детсада. История о том, как она бежала из Европы, — это роман. О, вспомнила ее фамилию. Адельберг! Когда мне было четыре года, я возмечтала подарить маме самодельную атласную подушечку для втыкания иголок. Тетя Хильда научила меня, как сделать ее пухлой. Помню, как мы вдвоем начиняли ее ватой. Еще мы вместе делали игрушки из «драгоценных» материалов. Бусинки, стекляшки, шарики, кусочки мрамора… Помню, как она научила меня завязывать бантик. У нас была кукла, набитая опилками и похожая на запеленатого младенца. Ее надо было связать крест-накрест и прихватить снизу, именно так завязывают бантик. С детьми в Терезине я часто пользовалась приемами, позаимствованными у тети Хильды.

— Как вы впервые столкнулись с антисемитизмом?

— У меня была подружка по фамилии Людер. На венском диалекте это что-то вроде «упрямицы». Как многие австрийские школьники мы выезжали на неделю в Альпы кататься на лыжах. Людер сломала лодыжку. На обратном пути я ехала с ней в одном купе, чтобы за ней ухаживать. В течение шести недель Людер была в гипсе, и я почти каждый день навещала ее на дому, рассказывала, что мы изучали, делала вместе с ней уроки и относила тетрадки с выполненными заданиями в школу. Из чистой любви. Настало время, когда она уже могла вставать, и ее родители сказали мне, что было бы лучше, если бы я к ним не ходила.

— Каково вам было это слышать?

— Мир треснул. И это была только первая трещина. Тринадцатого марта вечером Гитлер торжественно въехал в Вену, а утром я, как всегда, отправилась в школу. Как ученица я была на хорошем счету, мои работы выставлялись на школьной художественной выставке, меня награждали за хорошую учебу, постоянно ставили в пример. И вот я вхожу в класс — и все кричат: «Вон отсюда, еврейка!» Это было жутко. Я возвращалась домой одна, я еле передвигала ногами, внутри меня что-то сломалось. То, что сломалось, было тем барьером самозащиты, который говорит самовлюбленному существу, что такого с ним случиться не может. Болезнь, клевета, пытки — не про тебя, это тебя никогда не настигнет. И тут — настигает, барьер взят. Для США таким барьером стал Вьетнам. Мы не непобедимы. И затем одиннадцатое сентября — второй звонок: мы не всемогущи, такое может случиться и с нами. Горе, которое постигает других, может постичь и тебя. Крушение нарциссического барьера.

— Что это была за школа?

— Гимназия. В 1938 году мне было двенадцать, вернее, одиннадцать с половиной. И следующий нарциссический слом, но затянувшийся на долгие годы, случился, когда я получила повестку на транспорт. Той ночью я осознала: да, и такое может случиться со мной, сила, которая дает стимул жить, находится внутри человека. Я научусь стоять за себя.

— На каком языке вы говорили?

— По-чешски — только с крестьянами и фабричными рабочими в Луже. С высшим классом — по-немецки. Поэтому чешского мама не знала. Она к нему не прислушивалась. Когда мы переехали в Прагу, это стало для нее двойной травмой. Разлука с мужем, чужой язык…

— А как все же вы оказались в Праге?

— В 1938 году, после аншлюса. Отец был уверен, что в Чехословакию Гитлер не войдет. В ноябре тридцать восьмого, когда Гитлер взял Судеты, мама впала в панику, и отец решил перевезти нас в Лондон. Он уехал туда весной тридцать девятого, через несколько дней после оккупации Чехословакии. Как человек обстоятельный, он должен был подготовить почву для нашего переезда. Он смог добраться до Бельгии, где его немедля арестовали. Из тюрьмы его спас наш бельгийский представитель по бизнесу. Мы с мамой все лето готовились к Лондону, продавали и прятали вещи, отъезд был назначен на первую неделю сентября. И тут Гитлер захватил Польшу…

— Но ведь и после этого еще можно было уехать, была нелегальная еврейская эмиграция, многое решали деньги…

— Деньги и страховые полисы моих родителей хранились в Швейцарии и в других странах Европы — мы с мамой остались без гроша в кармане.

— То есть отец уже ничем вам не мог помочь…

— Не знаю. Что случилось, то случилось. Мама пала духом, зимой ей стало совсем худо. Мы жили в пустой нетопленой комнате, по утрам в умывальнике замерзала вода. Я поступила в коммерческое училище, которое было филиалом гимназии. Записавшись, не знала, примут меня или нет. По тогдашним порядкам в классе мог быть только один еврей. По счастью, им я и оказалась. Это была суровая школа. Ели мы в кухне под названием «супная», меня постоянно знобило, кожа покрывалась какими-то болячками, руки деревенели от холода. Но вернусь к маме. Когда мне было двенадцать лет, она рассказала, что бабушка, которую мы оставили в Вене, не была матерью моей матери. Я спросила ее, почему она так долго скрывала это от меня? Она сказала, что боялась, что я не полюблю ее, если узнаю, что она не настоящая. По какой-то причине мама винила себя в смерти собственной матери. Когда мы переехали в Прагу, мама была в том возрасте, в котором умерла ее мать, и она видела в этом роковое предзнаменование. У нее случился нервный срыв. Позже я многократно сталкивалась с таким явлением в своей практике. Например, к нам приходят за помощью родственники ребенка-сироты, они встревожены, с ним что-то стало неладно… Начинаем искать причины и видим — ребенок достиг того возраста, когда умерла его мать. И его настигает паническая атака. Это одно из тяжелых последствий утраты матери. Когда мать умирает рано и когда ребенок сам становится родителем, многое пересматривается.

— Как вы думаете, история с вашей матерью повлияла на тему вашего исследования?

— Возможно. В принципе, я внесла научный вклад и в области, далекие от темы материнства, но, оглядываясь назад, у меня нет сомнений, что она являлась ключевой в годы становления. Извините…

Эрна вышла, вернулась с двумя стаканами воды. Руки у нее тряслись. Сделать перерыв? Она покачала головой. Голова тоже тряслась, или мне показалось? Выпив воды, она сказала:

— Я выжила благодаря тому, что умерла моя мать.

— То есть ее смерть подарила вам жизнь?

— Да, история повторилась!

— Это случилось в Праге?

— Нет, она умерла в Терезине. От паранойи. Еще в Праге ей чудилось, что ее пытаются отравить евреи, и она звала немцев на помощь. В конечном итоге мне пришлось госпитализировать ее в психиатрическую больницу в Бохнице. Потом в Прагу приехал мой дедушка, взял ее из больницы с тем, чтобы увезти в Вену, но не смог. После его отъезда мне пришлось госпитализировать ее повторно.

— Сколько вам было лет?

— Четырнадцать. Вы не представляете, через что мне пришлось пройти… После нескольких дней, проведенных с тетями и бабушкой в Храсте, я вернулась в Прагу, но тут меня вытурили из училища как еврейку. Я попала в Еврейский приют. Модерное здание «На Летне», недалеко от Градчан и Стромовского парка. Руководила детдомом Ленэ Вейнгартен[53]. Она сразу пришлась мне по душе. И я ей. Не знаю уж почему. И она сделала для меня замечательную вещь — позволила сесть у ее кровати и говорить. Я говорила, она слушала. Оказывается, она работала у Анны Фрейд в Вене. Не думаю, что Ленэ повела себя так только из‐за того, что сотрудничала с Анной Фрейд. Она прониклась моей болью и слушала всей душой, это именно то, в чем я нуждалась.

— Что вы говорили Ленэ Вейнгартен?

— Прежде всего о матери. Чтобы госпитализировать ее, мне, девочке, пришлось обращаться к оккупационным властям, иметь дело с немцами. Мама была уверена, что именно они спасут ее от евреев, они же говорят на ее родном языке…

— Зачем надо было обращаться к оккупационным властям?

— А вот это оставим!

Стоило Эрне возвысить голос, Боб тут как тут. Эрна улыбнулась ему сквозь зубы. Они были чуть длинноватые и белоснежные — работа качественного дантиста. Боб сообщил, что через час наступит файф-о-клок, обслуживание он берет на себя. Эрна чмокнула себя в пальцы и подняла их вверх. Воздушный поцелуй был послан, но Боб к тому времени успел удалиться.

— В письме, которое я отправила отцу на день рождения, ни слова не сказано о маме, хотя писала я его спустя две недели после ее повторной госпитализации. Он боготворил ее, они очень любили друг друга.

Эрна нервничала, лучше сменить пластинку.

— А как выглядела Ленэ Вейнгартен?

— Моего роста, худая, широкобедрая. С вытянутым аскетичным лицом. Не особенно красивая. Когда слушала, склоняла голову. И я так делаю, настраиваясь на эмоциональный контакт. Ленэ купалась в общей с нами ванной, голышом. Может быть, она считала, что это прогрессивно и психоаналитически обосновано? Я даже мать свою не видела обнаженной и очень смущалась. Девочки учредили вечернее пятиминутное затемнение, можно было подмываться не стесняясь. Позже я узнала, что они сделали это по просьбе Ленэ. Приют оказался для меня правильным местом. Там я нашла поддержку, обрела друзей. К тому же я заканчивала старший класс, и возможность совмещать учебу и работу была для меня спасением. В тесноте и шуме я читала «Анну Каренину», невероятно важную для меня книгу.

— Вы были в этом приюте до конца?

— Нет. В сорок первом году наше здание заняли немцы, а нас перевели в детский дом для мальчиков на Виноградах, улица Бельгийска. Ленэ тоже перешла туда. Это был тяжелый год для евреев. Одни запреты. Никакой школы. Зато приходили лекторы. С огромной любовью вспоминаю Эмиля Саудека, переводчика Шекспира. Его великолепные доклады о Шекспире и развитии кино. Он не был евреем, он рисковал жизнью: если бы его обнаружили у нас, он был бы отправлен в концлагерь. С Саудеком мы поставили «Сон в летнюю ночь», я играла в спектакле. Библейские песни Дворжака… Там было много музыки.

— Вы работали?

— Да. Уборщицей и швеей. У меня появилась новая подруга — еврейка из Германии. Она была очень музыкальной, прекрасно пела. Знала наизусть классические оперы и оперетты. И Курта Вайля. От нее я услышала много песен Лотты Леньи, помню, как она пела арию Аси из «Пер Гюнта». Она была швеей, мы вместе латали детскую одежду, а я вдобавок получала музыкальное образование.

— Вы упомянули про запреты…

— Их было несметное множество. Например, запрещалось носить кожаные ботинки. Вы представляете чешскую зиму и понимаете, что значит лишиться нормальной обуви. Я, из семьи владельцев обувной фабрики, страдала от обморожения.

— Ваша фабрика имела отношения к знаменитому Бате?

— Нет, мы производили сырье для обувной промышленности. А Батя был первым, кто торговал готовой обувью. На самом деле я помню, как купила свои первые туфли в его огромном фирменном магазине в Брно. До этого вся обувь производилась на заказ. Еще у меня была меховая муфта, но мех евреям тоже не разрешали.

— Вы носили желтую звезду?

— Да. И с этим связан один случай. Как-то ранним вечером мы с моей взрослой подругой Дитой, переводчицей с иностранных языков, у которой я училась английскому и французскому, — возвращались с физкультуры. Дита уговорила меня пройти через парк, куда евреям вход запрещен. Кто-то заметил звезды и донес. Нас вызвали в полицейский участок. Привод в полицию был наказуем отправкой в концлагерь. Но тогда мы как-то выкрутились. И еще один случай. Зимой среди бела дня я возвращалась с работы, за мной нога в ногу следовал немецкий офицер. Я была в ужасе. Он вошел за мной в приют, спустился в подвал, где была кухня и где меня ждал обед, когда я опаздывала. К счастью, там оказалась Ленэ. Он подошел к ней, и они о чем-то говорили вполголоса. Вроде бы ничего страшного, но меня трясло, пока он не ушел. Оказывается, я ему понравилась, и он хотел меня заполучить. Ленэ его отговорила. Были и другие испытания. Где зло причиняли евреи. Я постоянно температурила, считалось, что из‐за гланд, и хирург еврейской больнички взялся их удалить. Первые надрезы он произвел под анестезией, но тут анестезиолог ушел, я закричала, и кровь залила зеркальце хирурга. Он был в ярости, он резал по живому. Тогда я впервые поняла, что садизм универсален, такой хирург мог быть в любом месте, в любой стране, в любом народе. Садизм — неотъемлемая часть властной воли. Так что к тому времени, как я оказалась в лагере, мне было много чего известно.

— А про любовь? Вы помните свою первую любовь?

— Да. Войтех Гехт, физик, четырнадцатью годами старше меня. Мой дед был знаком с семьей Гехт по Вене, это они помогли ему попасть в Прагу, чтобы забрать мою мать из психиатрической больницы. К Гехтам он маму и перевез. Так мы познакомились с Войтехом. Он сочувствовал мне всем сердцем, и я принимала это за любовь. В Терезин я взяла письма, которые Войтех посылал мне в Прагу уже из Словакии, куда семья Гехт переехала. Чемодан по дороге потерялся. Я так переживала… особенно из‐за писем. Спустя год какой-то человек разыскал меня в детском доме. Он работал в отделе конфискованного имущества и, наткнувшись на пачку писем с моим именем, отдал ее мне.

— О чем он вам писал?

— Честно говоря, не помню. Но его письма меня очень поддерживали в последний год в Праге.

— Как сложилась жизнь Войтеха?

— Все Гехты, четверо братьев, ушли в партизаны. Самый старший, Андрей, был членом Чехословацкой компартии с «человеческим лицом». Во время процесса Сланского все братья были арестованы, а Андрей, как мне помнится, убит. Про Войтеха не знаю. После путча 1948 года переписка с агентами мирового империализма стала опасной.

— Когда вы были депортированы в Терезин?

— В октябре 1942 года, позже прибыли три мои тети и бабушка. Когда поезд остановился на станции, мать пустилась в бегство, но евреи ее поймали. Опять они! В Терезине маму определили в дом для душевнобольных. Она таяла на глазах, не только разум, но и тело не могло этого принять. Умерла она в тридцать восемь лет, в тот день, когда я получила повестку на транспорт[54]. На нас обеих. И я пошла к еврейскому старосте.

— Якобу Эдельштейну?

— Думаю, это был он. Во всяком случае, я пошла. Перед его дверью стояла огромная толпа. Дверь охранялась, проникнуть в кабинет было невозможно. Я сказала охраннику, что обязана увидеть его… и вошла. «Что вам надо»? — спросил он. Я ответила: «Мне шестнадцать лет, я хочу жить. Я не готова ехать, вы обязаны вычеркнуть меня из списка». Он смотрел на меня ошеломленный. Потом сказал: «Почему бы тебе не подождать? Я с этим разберусь». И отослал меня ждать в какое-то место, где, как ни странно, я была одна. Я редко бывала одна. Потом ко мне подошел человек и сказал, что получил сообщение от Эдельштейна. Он изучил мое дело, и, поскольку моя мама умерла сегодня, я приобрела статус, который позволяет мне остаться в Терезине. Вот что сделала для меня мама.

— А где были тети и бабушка?

— На ледяном чердаке. Вы бывали в Терезине и можете себе представить казарменные чердаки зимой… Три мои тети со стороны отца были старыми девами, у всех была фамилия Поппер[55]. Через три дня после смерти мамы две тети получили повестки, а третья, Элла, — нет. По причине болезни. Сейчас это звучит дико. Но в январе сорок третьего из больниц еще не забирали. Под предлогом острого приступа ревматизма сердца мне удалось устроить тетю Эллу в больницу, где я нашла докторшу, у которой был дигиталис. Лечение подарило моей любимой тете Элле год жизни. Она умерла, когда ей было за сорок[56]. День ее смерти помечен в календаре крестиком. Пока тетя Элла была в больнице, бабушка, которой к тому времени было за восемьдесят, оставалась на чердаке с чужими людьми. Я заботилась о ней, отдавала часть своего пайка. Бабушка была крепкого здоровья, в нормальных условиях она дожила бы до ста, но сдалась и умерла, ничем на самом деле не болея[57]. Вещи покойных улетучивались тотчас, но я успела ухватить бабушкино одеяло. И отдала его Руди, когда он отправлялся в Освенцим.

— Когда вы начали работать в Терезине?

— Сразу, в октябре сорок второго. Мы прибыли всем детдомом. Сначала мальчики и девочки были вместе. Видимо, так размещают новоприбывших, но потом нас разделили. И сразу посадили на карантин. Скарлатина. Пенициллина не было, скарлатина считалась опасной болезнью. Три недели изолятора. Я жутко боялась заразиться. Скарлатину я не подцепила, зато у меня были гепатит и дизентерия. Гепатит — это кошмар. При гепатите нужна строгая диета. Но в лагере выбирать не из чего. Мы и без того голодали.

— Вы были в больнице?

— Нет. Меня сразу определили вожатой к маленьким мальчикам в детдом L-318. Помните мой рисунок комнаты с трехэтажными нарами? А теперь представьте: вы на самом верху, у вас понос, слабость, озноб — и нужно слезть по лестнице, добраться до уборной, а она одна на всех и занята. Крайне неприятно.

— Гепатит заразный, верно? Вы могли всех заразить…

— Многие и заразились. Таков был постоянный фон жизни. Был период, когда у меня были ужасные фурункулы по всему телу. Это продолжалось месяцами. Импетиго, признаки туберкулеза, тяжелый артрит, воспаление тройничного нерва… Серьезные болезни. Помню, у одного ребенка была астма. Я никогда не видела астматиков, понятия не имела, что с этим делать.

— Когда дети болели, плакали, что вы делали?

— Не помню, чтобы многие дети плакали. Знаете, мы жили в постоянной тесноте, ни на минуту не могли остаться наедине с собой. Это сдерживает эмоциональную реакцию. У меня были мальчики от шести до восьми или девяти лет — относительно спокойный возраст. В последнюю лагерную зиму, когда большинство детей уже депортировали, прибыли дети из разных стран. В моей группе были дети из Голландии. Во всяком случае, я помню детское недовольство, гнев, злобу, но плакали мало.

— Вы наказывали детей?

— Нет. Но могла сказать строго: «Так делать нельзя», «Мне это не нравится», «У нас такое не принято», «Нехорошо поступать так с другими» и т. п. Однажды я очень разозлилась на одного мальчика и ударила его. Он меня спровоцировал, и я вышла из себя. Лучше бы я этого не делала. Я, конечно, извинялась перед ним… Меня никогда не били, и я никого не била. Но случилось и это… То есть нет такого, что не может случиться со мной. Возможно, не все чувства удается пережить в полном объеме, но они в нас, мы знаем их вкус. Поэтому я не думаю, что проникнуть в травму другого человека можно лишь при условии, что ты сам перенес подобную травму. Достаточно знать ее вкус.

— Какова была ваша основная работа в L-318?

— Стирка. Стирка и стирка… грязные простыни, одежда. В грязи заводится кишечная палочка, и вот — эпидемия дизентерии. Когда я заболела всерьез, меня заменили. Но только встала на ноги — мне дали группу мальчиков. И помощницу. Она спала в том же доме, но в другой комнате. Я постоянно стирала. Зимой белье негде было сушить. Но люди испытывают лишения повсюду, не только в лагере. По сей день я говорю Бобу: сегодня великолепный день, можно мыться в горячей воде сколько угодно. Полная ванна горячей воды — это роскошь. Не многие могут себе это позволить!

— Вам удавалось высыпаться?

— Когда не было эпидемий, я спала нормально. Такое случалось, но не каждый месяц.

— Когда вы ходили на лекции и концерты, кто оставался с детьми? Некоторые воспитательницы говорили мне, что им редко удавалось спать ночью.

— Слушайте, я понятия не имею, что происходило в других детских блоках. Мы существовали достаточно обособленно. Хватало своих забот. Вожатые работали посменно, я — всегда с утра.

— У вас был врач в доме?

— Да, в изоляторе на втором этаже, где работала моя подруга — медсестра Хедди. Руди, которому я отдала бабушкино одеяло, был ее возлюбленным. Мы звали его Мистер Бывший. Ему было за сорок, то есть он родился на рубеже веков и прожил в империи Габсбургов до совершеннолетия. Они с Хедди обожали друг друга. Ужасно, что их убили. Так вот, больных детей мы водили в изолятор, он был на другом этаже, вверх по лестнице. Врачей было двое, один вполне себе милый, но не компетентный. Хотя лекарств было так мало, что и компетентный мало чем мог помочь. Второй считался светилом. Кажется, Шварцкопф, но я не уверена. Шварц с чем-то. Помню, он сообщил нам, что началась эпидемия энцефалита. Мы стояли с Хедди перепуганные, а он разглагольствовал о том, какие меры предосторожности он бы принял, находясь на воле. Ничего конструктивного.

— В каких случаях отправляли в больницу?

— При затянувшейся дизентерии, при высокой температуре по непонятной причине, с заболеваниями, которые трудно диагностировать.

21 февраля 2002 года. Файф-о-клок

Мы перешли в смежную комнату. На стеклянном журнальном столике стояло три хрустальных бокала с ломтиками лимона. Виски с содовой без закуски, но и без пластмассовых фруктов.

Боб с Эрной в обнимку сидели на диване, я — напротив. Ощущение инобытия, которое не покидало меня с первой минуты, усиливалось белизной пустых стен. Ни картин, ни фотографий. Эрна спросила, как я отношусь к тому, что КПП на границе все еще закрыт для въезда палестинцев. Их дочь Татьяна, встреча с которой предстоит вечером, переводит деньги палестинской стороне. Если бы Израиль смог понять, что перед ним не враг, а люди, ни в чем не повинные… Я молчала. Не было смысла говорить о терактах, они и без меня о них знают. Террористы во главе с Арафатом, взращенные в семидесятых годах на полигонах СССР, вырастили себе новую смену, деньги, которые Татьяна жертвует палестинскому народу, присовокупляются к заграничным счетам Арафата. Знали бы, какому досмотру я подверглась на их паспортном контроле, раздели чуть ли не до трусов: «После того что случилось в Америке одиннадцатого сентября, мы вынуждены проявлять особую бдительность… Сорри, мэм».

Нависла тишина. Боб перевел беседу в другое русло. Вчера они не смогли меня встретить, поскольку нужно было срочно принимать меры в отношении смертельно больного ребенка. Действуя строго по протоколу, медперсонал делает его еще более беспомощным, а себя — еще более могущественным. Лишение всяческих удовольствий истощает либидо. Для удержания жизни необходим фактор удовольствия. Каким бы ни был диагноз Маргариты, она умерла в лагере, утратив вкус к жизни. А нам продлевает жизнь виски с содовой. Боб опустил голову и уткнулся носом в пучок волос на Эрнином затылке. На родительской фотографии Эрна была в позе Карла, а Боб — в позе Маргариты. Предки Боба, первые поселенцы Новой Англии, прибыли в Америку в 1620 году. Это — фундамент американской аристократии. «Что фундамент — это точно», — усмехнулся Боб и, приложив руку к груди, поклонился дамам.

Эрна разрумянилась, повеселела. Не хотелось окунать ее в прошлое, но она нырнула туда сама.

— Интересно, собираясь на выставку в Атланту, я перечитала конспекты госпожи Баумел. Помнится, тогда мне все это казалось туманным, кажется, я записывала механически, но ведь невозможно пересказать текст, который не понимаешь, невозможно конспектировать туман. Видимо, неосознанно я готовилась к будущему. Иначе бы на эти лекции не ходила. Они ни в коей мере не предназначались для подростков.

— И что вам открылось при прочтении?

— Я увидела фундамент, на котором произросла. Мало того, некоторые фразы из конспекта про новорожденных я едва ли не буквально цитирую в одной статье…

— Я тоже заметила сходство.

— Не выдумывайте, вы же не знаете немецкого…

— Сережа мне перевел все конспекты.

— За вами не угнаться. Так, что там у нас по списку?

— Как проходил обычный день?

— Это зависело от обстоятельств. Скажем, умывание было обязательным. Но не все чистили зубы, зубных щеток не хватало. В коридоре была умывальня, рядом с ней — туалет. В умывальне две раковины. У нас были тазики, куда мы наливали воду. Мы старались греть воду для ванны раз в неделю, но не всегда получалось. Затем одевались и завтракали. Нам выдавали одну буханку хлеба на всех. Двадцать два ребенка — значит, надо поделить хлеб на двадцать два одинаковых кусочка. Потом родители решили, что будет лучше, если ребенок получит четвертушку хлеба на три дня. Примерно три восьмых буханки. Затем они подумали, что лучше, если бы дети получали четверть хлеба на три дня. Что-то вроде трех восьмых буханки. Хоть так режь, хоть этак, одно и то же, но я выполняла все просьбы. На завтрак давали сахар, иногда повидло из свеклы, красное и жутко невкусное. Была кухня, где готовились кофе и какое-то питье. Помню молоко голубоватого цвета, ни капли жира. Сегодня сказали бы: здоровая пища.

— А какой был паек у вас?

— Я была вожатой, с точки зрения пайка — положение никудышное. Работа с детьми как тогда, так и сейчас не дает материальных преимуществ.

— Дети получали больше?

— Тут дело в качестве. Часть еды была практически несъедобна. Любимый день — это когда давали нечто вроде пельменей с кофейным соусом. Слышали о таком чуде? От кофейного соуса пельмени точно вкуснее не становятся. Но можно было их запечь, и получался рулет, это было не только съедобно, но и вкусно. Я так делала для бабушки и тети Эллы.

— У вас была печь?

— Да. Вы видели ее на одном из моих рисунков. Время от времени нас снабжали углем, к тому же мы знали места, где его можно было украсть. В худшие дни нам давали что-то вроде каши из зерна, не употребляемого человеком в пищу. Что-то абсолютно безвкусное. Мне приходилось умолять детей: «Ну, еще ложку, еще ложку…» Потом был гуляш из требухи: желудок, кишки, глотки. В каком-то соусе. И картошка. Можно было что-то сварганить и из картошки, но дети не стали бы жертвовать кожурой. Она им нравилась. Самый ненавистный день назывался репой. Она была вареной, старой, вонючей и, что самое отвратительное, гнилой.

— Вы говорили о нарушениях цикла. Отчего они происходили?

— Известно, что менструации зависят от гормонального строя и эмоционального состояния. Это одно из физиологических явлений, напрямую завязанных на психомиметике. Знаете, сколько бездетных беременеют сразу после усыновления, хотя до этого пытались годами? У меня прекратились менструации после вторичной госпитализации мамы. Гинеколог назначил лекарство, я стала прибавлять в весе, но по назначению оно не сработало, и в лагере у меня месячных не было. После войны все возобновилось. Так случилось со многими девушками.

— Некоторые выжившие говорили, что немцы специально подбавляли в хлеб какую-то гадость, которая нарушает цикл.

— Думаю, это домыслы. У меня прекратились месячные еще до резкого ухудшения питания. Это связано со стрессом.

— А что про секс?

— Пары прятались под одеялом. Помню, как одна женщина сказала летом: «Не представляю, как можно этим заниматься в жару, да еще и под одеялом!» В основном пары устраивали затемнение, что-то вроде того, что девочки устраивали для меня в приюте. Люди договаривались, была очередь, каждый час в определенную комнату приходила пара.

— Мне говорили, что сексуальные чувства там усилились….

— Не знаю. Мужья и жены жили порознь. Вы думаете, запрет подстегивает чувства? «У нас есть комната с трех до четырех», — как могут супруги договариваться на таких условиях? Но, возможно, это лучше, чем ничего.

— Те, кто были в то время юношами, рассказывали, что им хотелось попробовать секс до того, как их отправят на восток.

— Возможно. Но это не про меня.

— Вы сами учили детей чтению и счету?

— Приходили педагоги по разным предметам, что-то я проводила сама, а иногда все — когда никто не приходил.

— Какие были предметы?

— Чтение, арифметика, география, история и рисование, если находилось, чем рисовать. Вечером мы играли в прихожей, пели, как-то развлекались. И еще одно: у нас был ежевечерний ритуал добавления дней. Ребенок, который в этот день себя особенно хорошо вел, становился «избранником». Решала не я, вся группа. «Избранник» получал почетное право поставить на дверном косяке отметину — добавочный день. Это было дело полезное.

— Почему?

— Видите ли, вычеркивая дни в календаре, мы вычеркиваем часть жизни, мы ее сокращаем и, подходя к концу года, впадаем в тревогу — что там дальше? А тут наоборот — дни прибавляются! Каждый ребенок рано или поздно получал возможность добавить свой день. Мы провели в этом помещении чуть больше года, и в конце мне приходилось поднимать детей на руках — отметины уже добрались до притолоки.

— Вернемся к Ленэ Вейнгартен…

— Что еще про нее сказать… Она была коммунисткой, как многие образованные люди того времени. Госпожа Плачек, например. Она и ее муж были связаны с Эдельштейном. Когда я прибыла в лагерь, Ленэ меня им отрекомендовала. Они преклонялись перед Ленэ. В экстремальной ситуации могли бы вмешаться и в мою судьбу.

— Не они ли вмешались, когда вы были в списке?

— Не исключаю такой возможности. В конечном счете Плачеки были депортированы и убиты. Помню, как мы прощалась… Другой коммунист, с которым я познакомилась через Ленэ, был инженер Васерман[58]. Какое-то время они с женой жили в СССР, больше всего их впечатлила борьба советских людей с дискриминацией. Это они рассказывали мне еще в Праге. По просьбе Ленэ я помогала им при сборах в Терезин — штопала одежду, складывала белье и тому подобное. Обычно на подготовку давали три дня, так что я еще много чего узнала про большевиков. Помню, мы обсуждали разницу между интернационализмом и национализмом. Когда русские войска вошли в Терезин, Васерманы подняли красные флажки, у всех были чешские, а у них — советские. Да, вот еще что про Ленэ. Она занималась еврейскими детьми из Белостока. Они прибыли в Терезин среди ночи. Их повели в душ. Они кричали и упирались. Видимо, знали о газовых камерах.

— Вы видели их?

— Однажды. Когда провожала Ленэ. На поезд. Детей и наших воспитателей увозили в специальном поезде, якобы Красного Креста. Ленэ звала меня с собой, она могла бы мне это устроить. Я отказалась. Как-то подозрительно… Теперь мы знаем, куда их увезли. Ленэ была убита. Все были убиты.

— По статистике — тысяча двести шестьдесят детей и пятьдесят шесть терезинских воспитателей и медсестер, в их числе и Отилия, сестра Кафки. В книгах сказано, что в Терезине все они находились в отдельном бараке, куда никого из чужих не впускали; волонтеры, которые вызвались на помощь, также не имели права покидать барак.

— Не думаю, что Ленэ была с ними в бараке. Из ее рассказа я поняла, что ее попросили сопровождать детей за границу, она была горда — ей доверили высокую миссию… Задохнуться в газовой камере… В феврале 1945 года объявили еще один транспорт Красного Креста. На сей раз пункт прибытия был озвучен: Швейцария. Люди рвались туда, особенно те, чьи семьи проживали за границей. В моей группе был рыжеволосый мальчик. Не помню его имени, но я очень любила и его, и его мать. Она сумела записаться и звала меня с ними, она могла бы протащить меня по блату. Однако от Ленэ не поступало никаких сведений, и я решила не рисковать. Но тут я ошиблась.

— Зачем вы прослушали столько лекций о народном хозяйстве?

— Чтобы после войны сдать экзамен в коммерческое училище. Лектор был известным экономистом, это повышало шанс. К тому же все мы остались без денег и имущества, хотелось понять, какие надо будет предпринимать шаги на воле. А вот латынь мы учили из чистого удовольствия, без всякой надобности, она не входила в школьную программу, ею никто не пользовался. Я тоже читала лекции, аж по психологии. Мы собирались в какой-то комнате, там я еще рисовала девушек с натуры.

— Вы влюблялись в Терезине?

— Да. В инженера Гроссмана[59], мужчину значительно старше меня. Это не были сексуальные отношения, но эротика присутствовала.

— Можете описать его?

— Еще бы! Среднего роста, смуглый, темно каштановые волосы, серые глаза, широкий рот. Он был химиком. Компания, в которой он работал до войны, производила тот самый газ. Он был слишком осведомлен. У меня были дурные предчувствия, когда мы прощались.

— У него была семья в Терезине?

— Жена. Но она жила отдельно, хотя, как лицо значительное, Виктор мог бы получить разрешение на совместное жилье. Скорее всего, их брак распался еще до лагеря. Мы с Виктором посещали лекции по тестам Роршаха. Это был наш общий интерес. У меня есть записи… Одна короткая, другая длинная, застенографированная, но ее я уже не могу прочесть, хоть и сдавала экзамен по стенографии.

Эрна встала, и тотчас появился Боб. Ему было поручено принести календари и рисунки. Поплевывая на указательный палец, Эрна перелистывала странички. Так она и в Атланте делала.

— Ну вот, подростковый самоанализ: «Этот год начался в полном одиночестве, которое скрашивала учеба, и достиг своего зенита в счастье и любви. Верю, этот год будет одним из самых прекрасных». Да… В конце сентября Виктор был депортирован, а мне удалось удержаться в Терезине…

— Каким образом?

— Я ужасно много работала, отвечала за весь детский дом…

— Но это никак не могло стать причиной…

Эрна просматривала рисунки, что-то искала.

— Да, вот они, закат солнца и наши фигуры. Так и лежат рядом. Это — мой, а это — Виктора. Почти одинаковые. Мы рисовали, когда бывали вместе. Кстати, его жена попала в Терезин возвратным транспортом весной 1945 года. У нее был брюшной тиф, и я ее выхаживала. Я стирала ее белье и не заразилась. Знаете, одни болезни к вам липнут, другие нет.

— Где вы черпаете жизненные силы?

— В себе. Осознание, что это может случиться с тобой, — это как впрыскивание адреналина. Помогает и при летальном исходе. В октябре сорок четвертого я снова получила повестку. На этот раз дело происходило так: комендант Рам сидел в большой комнате за одним концом стола, а мы, женщины и мужчины, проходили перед ним. Входили в одну дверь, выходили из другой.

— Где это было?

— Смутно помню, кажется, в L-318… В то время наш детский дом должен был освободить помещение для немцев. Скорее всего, у меня все смешалось. Во всяком случае, Рам остановил меня. Он заговорил со мной на венском диалекте, у меня хватило ума ответить тем же. Я не говорила на этом диалекте с детства. Когда знаешь, что это может случиться с тобой, можно пройти и смертельный экзамен.

Эрна умолкла, видимо, думая о том, что этот экзамен ей уже не пройти, но к неминуемому провалу тоже надо готовиться. Она готова отвечать на поставленные вопросы. В щадящем режиме. Мне определена роль слушателя по делу, но не собеседника. В каком-то смысле мы поменялись с Эрной местами. Как психоаналитик я не имею права спросить ее напрямую о том, каким образом удалось ей вытеснить из памяти всех, кому она обязана жизнью.

Она сидела, склонив голову, как Ленэ, настраивалась на эмоциональный контакт.

— О чем вас спрашивал Рам?

— Здорова ли я. Что я сделала, чтобы прибавить в весе. Почему-то это его интересовало. На самом деле полнота часто является следствием скверного питания. В негритянских гетто тоже страдают ожирением. Плохая пища неправильно усваивается. Вы жиреете и при том постоянно голодны. Меня изводила сама жажды еды. Пару раз у меня были голодные галлюцинации… как это ни смешно, я бредила салями. У меня была цинга, из‐за дефицита витамина С зубы так расшатались, что я могла вынимать их изо рта руками. А так… взрослела, как все подростки. Умственное развитие опережало эмоциональное, чувства я подавляла. В отношениях с Войтехом, а затем и с Виктором не было секса, я искала отца, а не жениха. То, что я была интеллектуалкой, следует из перечня лекций и прочитанных книг… А вот день смерти мамы помечен одним крестиком. Ни слова. За три года я сделала всего две записи, и обе — в попытке самоанализа. Хотите послушать?

— Да.

«Мне везет, я человек внутренней дисциплины, это помогает держать равновесие, физическое и душевное. Я могу абстрагироваться от того, что творится вокруг. Например, в этом году в начале сентября я провела одни из самых счастливых дней на холодном жутком чердаке в безостановочно тяжелой работе, — и мне было легко. Почему? От предвкушения встречи с Виктором. Думая о нашей вечерней прогулке, я ощущала себя физически крепкой, доброй, красивой. …Прежде я считала себя законченной материалисткой, но теперь поняла, что я — идеалист, в основе моей тепло, женственность, вероятно, даже нежность, порой доходящая до аффектации, что меня саму поражает. Мне чужд интерес к мужским видам спорта, играм, математике, соревнованиям — фактически, к любой игре. Моя суть — в стремлении к независимости, в саморазвитии, в способности раскрывать себя. Как ни странно, меня всегда привлекали мужчины мудрые, чувствительные и сердечные, а не физически сильные, амбициозные и самоуверенные».

— И этот мужчина перед вами! — Боб отвесил нижайший поклон. — Машина подана.

По дороге в ресторан Боб огласил расписание на завтра: утром он заедет за мной, и мы все отправимся в институт Ханны Перкинс, потом Эрна будет отдыхать, вечером — театр. Зато следующий день ничем не занят, и перед моим отлетом еще пару часов. Эрна сказала, что завтра будет видно, понадобится ли ей столь долгий отдых между двумя мероприятиями, спросила, так ли все идет, как я планировала. Я опешила. Меня впервые о чем-то спросили. Конечно, я безмерно благодарна за доверие. «Взаимно», — сказала Эрна.

* * *

Ресторан гудел. Явилась Татьяна. Крепкое рукопожатие, отцовская улыбка. Хау ду ю ду? В приглушенном свете я ее не разглядела. Высокая, светлые волосы — вот и все. Она села рядом со мной, чтобы смотреть на родителей, — в кои-то веки удалось освободить вечер для полноценного общения, залетным гостям везет больше. Говорить в потемках при таком шуме было невозможно. «Отец тоже смертельно болен, не только мама», — раздалось у самого уха. Неужели меня не насторожил тот факт, что в Атланте его везли с самолета в коляске? Но потом-то он бодро передвигался, без всякой коляски… Да, ее родители умеют держать себя в руках. То есть передо мной на красных стульях сидели люди, которые вот-вот умрут и при этом с удовольствием поедают картофельную запеканку в грибном соусе. Поддержка либидо… Далее Татьяна сообщила, но уже громко, что в Иерусалиме произошел теракт, взорван автобус, и что палестинцев можно понять… К тому времени в Израиле была глубокая ночь, ни дети, ни Сережа в автобусах не ездят, но можно ведь оказаться рядом… Некогда угнетенные легко становятся угнетателями, евреи пользуются своей безнаказанностью, потому что… далее следовала цепь логических заключений вроде того, что немцы спасут мир от евреев, поскольку говорят по-немецки, и сводилось все к тому, что интифада — это цветочки, грядет освободительная война, которую Израиль сам на себя навлекает. На осторожное замечание Эрны о том, что я человек русской культуры, Татьяна отпарировала: «Не русской, а советской. Русским аристократам, каким был твой дядя Саша, в Израиле делать нечего. Это — третий мир, потому Советский Союз туда и валит».

Как представитель третьего мира я вышла с сигаретой на воздух. Не пора бы Татьяне узнать, где и от чего умерла ее бабушка Маргарита?

На обратном пути Боб поблагодарил меня за проявленную сдержанность. Они несколько опасались этой встречи, но все прошло как надо, и лично мне они очень сочувствуют — сообщение про теракт не может не взволновать. Послезавтра будет встреча с Лидией, которая, несмотря на всю занятость, желает быть представленной.

22 февраля 2002 года. Вы услышите других, когда научитесь слышать себя

Из института Ханны Перкинс, который, как я говорила, напрочь стерся из памяти, Боб отвез меня в дом престарелых и через два часа за мной вернулся.

Эрна сидела принаряженная — зеленый костюм, белая блузка. Я пойду в театр как есть. Меня это не волнует, волнуют диктофоны. Поменять местами? Что это даст? Я достала из кармана шпаргалку. Начнем.

— Какой период вы считаете наиболее значимым для вашего становления?

— Я взрослела в Вене, взрослела в Праге, взрослела в Терезине. Взросление. Внутри и снаружи. Как и сейчас, в старости. Попытка справиться с жизнью. Холокост не поглотил меня, но глубоко затронул. Я не желала применять его уроки. Возьмем Солженицына. Как писателю ему было необходимо переосмыслить то, что он испытал, иначе боль разорвала бы его изнутри. Я же избрала то поле деятельности, в котором главное — не переносить на пациентов свой опыт, дать им возможность осмыслять свое, а не мое. Умея управлять собой, проще оказывать душевную помощь. Этому я научилась. А вот ваши родители, как я понимаю, нет. Они — поэты, они позволили себе обрушить на маленькую девочку весь свой эмоциональный багаж. Они сдали его вам. В камеру хранения. Образно говоря, ваш опыт, хоть и не концлагерный, мог стать вашим внутренним концлагерем. Но не стал.

— Почему?

— Потому что вы сублимировали его через Фридл, через ваши книги и выставки. Будь вы на моем месте, чего я вам не желаю, вам бы не удалось абстрагироваться.

— Вы учились слушать людей? Или это врожденное?

— Вы услышите других, когда научитесь слышать себя. В противном случае вы будете или вламываться в мир пациента, или отражаться в нем. Как с собственными детьми. Хотя тут присутствует фактор личной заинтересованности. В общем, будете вламываться — вы их деформируете, будете отражаться — навяжете свой взгляд на вещи. Своих я от этого оградила. Была и прозаическая причина, по которой я удерживала себя от трансляции лагерного опыта. Дело в том, что в американцах это вызывает садистическое возбуждение. Как вы думаете, что показывает канал истории большую часть времени? Гитлера, Вторую мировую войну, бомбардировки… Зрелище! Возбуждение на вегетативном уровне не ведет к осмыслению. Приведу пример. В Англии я какое-то время нянчила двоих детей известного математика Дирака. В его доме устраивались культурные вечера, и как-то пришел Илья Эренбург и завел разговор о блокаде Ленинграда. «Какой ужас! — воскликнула гостья из Америки. — У них не было даже крахмала, что бы я делала с мужниными рубашками!» Вот вам восприятие американки.

— Но ведь дурость — не национальный признак…

— И да и нет. Америка не испытала ужасов войны. До одиннадцатого сентября американцам никто ничего не сделал. Они-то делали — Хиросима, Вьетнам, но в самой Америке на протяжении целого века не разорвалось ни одной бомбы!

— Вы говорили, что не нужно быть травмированным самому, чтобы понять травму другого… Тогда это не так?

— У Америки был вековой шанс построить общество потребления. Отсутствие крахмала — самое страшное, что можно себе представить.

— Но ведь столько просвещенных людей оказалось в Америке после того, как к власти пришел Гитлер…

— Во-первых, Америка отбрыкивалась от них, как могла, вы это знаете по истории, во-вторых, кто этих эмигрантов слушал? Кто?! Вот почему события 11 сентября стали концом света! С нами такого не может случиться! Но раз случилось, а мы общество ответственное, компенсируем денежным пособием. При потере родителя первой ступени среднему американцу положено сто пятьдесят тысяч долларов. А среднему мексиканцу — пятнадцать тысяч долларов. Жизнь американца в десять раз ценнее жизни мексиканца. А моя мама так вообще ничего не стоила.

Боб с подносом и бокалами прошествовал в смежную комнату. Эрна посмотрела на часы. Двадцать минут у нас еще есть.

— Расскажите про встречу с отцом.

— Как вы помните, я отказалась ехать швейцарским транспортом, но, чтобы подбодрить мать рыжего Гонзы, я попросила ее разыскать в Англии моего отца. То есть таким образом я хотела сказать ей, что не сомневаюсь в благополучном исходе мероприятия. Скорее всего, именно мать Гонзы уведомила отца о том, где я нахожусь. Весной в Терезин, кажется через Красный Крест, стали приходить посылки. Лишь некоторые были именными. Я помогала при разгрузке. На одной из них был папин почерк. Этот почерк ни с чьим не перепутаешь. Видимо, — подумала я, — он просто так отправил в лагерь посылку. Благородный жест.

— Там было письмо?

— Нет, стандартная посылка с колбасой и сыром.

— А имя отправителя?

— Не уверена, не помню. Я узнала его почерк. Почерк художника. Он учил меня красиво писать, помогал мне, когда я начала рисовать красками пейзажи и геометрические фигуры, водил по выставкам. Однажды он соткал огромную скатерть с изображением «Тайной вечери» Леонардо. Лишь позже я увидела репродукции этой картины, но в детстве она была для меня сказкой из разряда Степки-растрепки… К сожалению, скатерть пропала… Давайте пока на этом остановимся.

* * *

Файф-о-клок. К виски с содовой подана тарелка с разными сырами, хлеб, масло и порезанные на дольки яблоки. Вместо ужина. Боб извинился передо мной за то, что я не буду сидеть вместе с ними в партере, нашелся один билет, — и тот — в амфитеатр. Эрна предложила мне воспользоваться их домашним телефоном, все-таки был теракт. Они в порядке, Сережа мне написал, он знает, что я беспокоюсь. Эрна подняла тост за здоровье заботливых мужей: Сережа с Бобом обязательно бы подружились. (Может и подружились, но не здесь. Боб умер в августе 2002 года, а Сережа — в 2016‐м. Важен ли там срок прибытия? Если нет, то Сережа, скорее всего, подружился бы там с Боккаччо.)

Мы вернулись в гостиную, я нажала на кнопки.

— Когда вы встретились с отцом?

— Летом сорок шестого в Англии. Отец пытался вывезти меня из Праги, но для этого нужно было заручиться деньгами, которых у него не было. Его самого поддерживала состоятельная чешская семья, с которой он свел знакомство во время войны. Но сначала был Гренобль. Спонсировала поездку студенческая организация. Оттуда я поехала в Монпелье к сводной сестре моей матери — ее семья выжила во Франции во время войны и тогда же встретилась с Сашей Романовским в Париже. Об этом потом. Из Кале я плыла на пароходе, и мы попали в шторм. Всю дорогу меня выворачивало наизнанку, как и всех, впрочем. В Дувр прибыли поздно, до Лондона я добиралась поездом и приехала измученная. Отец ждал меня на вокзале.

— Вы его узнали?

— Конечно! По сравнению со мной он изменился не столь разительно. Я-то была ребенком, когда он нас оставил. Помню, как мы в Вене ходили с мамой встречать его на вокзал… Я говорила вам, что он часто отлучался по делам бизнеса. Папа был самым высоким, и, стоя на платформе, я ждала, когда над толпой, прущей из всех вагонов, появится его голова. В Лондоне я тоже высматривала самого высокого человека. Но таких там оказалось много. В общем, как-то мы нашлись. Отец снимал квартиру в частном доме у очень хорошей семьи. Позже я там останавливалась. Он жил бобылем. Состоял в Фабианском обществе, где его окружали достойные, культурные люди с социал-демократическими воззрениями. Англия в ту пору была иной, там вольно дышалось, люди были приветливыми до невероятия.

— Вы говорили с отцом о том, что произошло?

— Он не спрашивал. Но, думаю, догадывался, через что я прошла. Иначе не сказал бы с ходу такую фразу: «Первая мировая война отличалась крайней жестокостью, но все забылось». Сработал защитный механизм, глушитель памяти. Даже от прежних его рассказов о войне остались лишь анекдоты да армейские шутки. Он был совершенно отдельным человеком. Заядлый курильщик, он крутил самокрутки как фокусник. Совал руку в карман пальто, и она появлялась оттуда с сигаретой. Этому, кстати, он научился на Первой мировой.

— Вы на него похожи.

— Разве что формой лица.

— Чем он занимался в Англии?

— Чертежным делом. Он всегда умел находить применение своим рисовальным навыкам. Некоторое время работал в компании, производящей реактивные двигатели.

— Вы говорили, что в детстве отец был для вас всем. А когда вы встретились снова?

— Нет. Всем он уже точно не был. Он заботился обо мне, одаривал вещами. И очень надеялся, что я забуду все плохое. Ведь он же забыл Первую мировую войну… якобы. Он хотел, чтобы я поставила крест на прошлом, жила без оглядки. Поэтому он ни о чем меня не расспрашивал. Не забывайте, что к тому времени мне было девятнадцать. В этом возрасте у девушки скорее складываются доверительные отношения с матерью. Откровенничать с отцом я не могла. Скорее, мы защищались друг от друга. Я — в силу возраста…

— А он — как «англичанин»?

— Да. Но все началось задолго до Англии. Молот проехался по всем, все жизни раскололись, одни — пополам, другие — вдребезги. На скрепление, сборку осколков, поиски потерянных частей ушла бы не одна жизнь. Проще начать по новой. Впасть в беспамятство. Не страдать.

— То есть выбрать путь отца?

— В каком-то смысле так и произошло. Возможно, если б не ваш звонок про выставку в Атланте, все оказалось бы на помойке… Судьба распорядилась иначе.

— А как распорядилась судьба с вашим отцом?

— Он помог мне получить визу на длительный срок, а сам в начале 1948 года уехал в Чехословакию. А там — переворот, к власти пришли коммунисты. При всем желании он оттуда бы не выбрался. Но он и не хотел. Рыбачил, разводил цветы и выращивал фруктовые деревья на шпалерах…

— В Праге?

— Нет. Он вернулся в родные места. Чешско-Моравская возвышенность. Городок Ждар. Неподалеку от Лужи, Храста и Скутеца. Живописные места со средневековым замком у реки Сазавы. Там он арендовал полдома у семьи Якеш. Жену Якеша он знал в девичестве, к тому времени, когда он вернулся, она была взрослой женщиной…

— Вот это история!

— Да. Сначала он оставил нас с мамой в Чехословакии, а через десять лет, которые по замесу событий тянут на все сто, вернулся туда же и прожил там один до самой смерти, верный своей любви к чешской няне-кормилице. Мы с Бобом лет десять тому назад посетили его могилу.

* * *

В театре мы сдали в гардероб верхнюю одежду и разошлись — они в партер, я — в амфитеатр. Где-то посреди далекого театрального действия, на которое мои соседи слева и справа взирали в бинокль, я услышала стук. Это был стук моего собственного тела. Однако тело оказалось сообразительней меня, и пока я размышляла о том, что произошло, оно уже сидело на месте. В антракте мы встретились с Эрной и Бобом в кафе, они делились со мной впечатлениями об игре актеров, это были какие-то кливлендские звезды, но кто-то из них не так хорошо играл кого-то, и это было досадно. Меня же восхищали другие актеры — Эрна и Боб. Люди при смерти — и переживают за чью-то неудачно сыгранную роль.

23 февраля 2002 года. Крещение огнем

После завтрака Боб забрал меня с чемоданом из дома престарелых. Гостевая комната освободилась, как и обещал мне по дороге из аэропорта водитель-негр, обратившийся в мусульманство. Боб занес в комнату чемодан, к счастью, он был легким, и велел явиться к ним через час. На кухне стояли кофемашина и банка с молотым кофе. Белые треугольники фильтров лежали рядом. С чашкой американо и сигаретой я вышла на крошечный балкон. Комната для гостей располагалась в торце дома, построенного в виде раскрытой книги, и на каждой ее странице жил человек или семейная пара, которой в скором времени надлежало покинуть этот свет. Это может случиться и с тобой. Давать волю воображению не хотелось.

Боб открыл мне дверь, сказал, что Эрна неважно себя чувствует, нужен наищадящий режим. После ланча, который он сам приготовит, сделаем передышку, а там решим по состоянию.

Эрна и впрямь была бледной, даже какой-то осунувшейся. Поймав на себе мой взгляд, она указала на диктофоны. То есть — продолжаем.

— Расскажу то, что обещала в Атланте, помните мою запись в календаре по-русски: «Крещение огнем»? Так вот, с той поры, как нас освободили, я перешла на русский. В Терезине свирепствовал брюшной тиф. Русские установили карантин, из лагеря удалось сбежать лишь тем, кто сообразил воспользоваться неразберихой первых дней. Я оставалась жить в детском доме, на первом этаже, у меня был свой угол, отгороженный фанерой, и я могла себе позволить спать под одеялом голышом. И вот просыпаюсь от какого-то прикосновения и вижу — мертвецки пьяный солдат приставил дуло пистолета к моему горлу. Не шевелясь, я начала говорить с ним по-русски, сказала, что мы пережили страшное время в концлагере, что я осталась одна, без семьи, и, наверное, он тоже. Он отвел руку, сунул пистолет в кобуру. И начал говорить о том, как тяжело столько времени находиться вдали от родительского дома. В конце концов, он пожелал мне всего хорошего и ушел. Когда понимаешь, что перед тобой не зверь, а человек, пусть и спятивший, можно попробовать договориться — делать-то все равно нечего. Главное, найти верный тон, и человеческое поднимется со дна. Но тоже не всегда. На одном из пунктов питания, устроенных русскими, я увидела страшную картину: один бывший заключенный убивал другого. Люди, сошедшие с ума от голода, теряли человеческий облик. Русские пытались их разнять, но безуспешно. Тогда же я была свидетелем еще одной страшной истории — евреи-заключенные линчевали немца, они оторвали ему уши, отрезали нос, они бросали его в костер несколько раз, пока он не сгорел дотла. Это было видно из окна L-417, где мы жили с детьми. Я попросила русского прогнать их отсюда, ведь полный дом детей за этим наблюдает. Он сказал: «Евреи „рассчитываются“ с немцами, ничего не поделаешь». Люди любой национальности могут быть и убийцами, и жертвами. Психика человека подчас не способна справиться с давлением, оказываемым на нее брутальными обстоятельствами. Мы думаем, что стоит обстоятельствам улучшиться, улучшатся и люди. Нет. Для того, чтобы превратиться в нелюдей, никаких концлагерей не нужно. Поразительно, какие внутренние силы требуются иногда только для того, чтобы сдержаться, когда ты находишься рядом с малышом, который не слушается. Непослушание ребенка может пробудить во взрослом садистическую ярость, нередко она приводит к насилию, а иногда и к убийству. Я видела людей, которые и мысли не допустят причинить боль своему соседу или коллеге по работе, но дай им беспомощное дитя — и вся их агрессия выплеснется наружу. Беспомощность провоцирует садизм.

Эрна умолкла. Долгая речь утомила ее, но я не смела перебивать.

— У вас кончились вопросы?

— Нет, может, сделаем перерыв?

— Скажу, когда понадобится. Спрашивайте.

— Вы помните комиссию Красного Креста? А съемки фильма? Участвовали ли ваши дети в пропагандистской акции?

— Мы были наготове, дети ждали, пока комендант СС войдет с апельсинами, чтобы воскликнуть: «О, дядюшка Рам! Опять апельсины…» Этому их было легко обучить, поскольку апельсины были для них чистой абстракцией. Члены комиссии вошли в комнату с пустыми руками и вышли. Так что мы репетировали зря.

— А как проходил пересчет в Богушовской котловине?

— Нам сказали, что пока нас будут считать, мы должны стоять смирно в своей колонне.

— Я читала дневники, где дети описывали этот ужас: немцы с собаками, дождь, колонны вымокших насквозь людей, старики падали в обморок, а главное — никто не знал, чем это кончится.

— Эти картины я стараюсь не держать в памяти. Зато помню «Реквием» Верди, каждую ноту. Музыка — это мое.

— Эдит Краус узнала себя на вашем рисунке и была счастлива. У нее очень плохое зрение, и она долго рассматривала рисунок в увеличительное стекло.

— Она живет в Иерусалиме?

— Да.

— Передайте ей от меня поклон и великое почтение.

— Обязательно! В своем календаре вы упоминаете хрестоматию…

— Это запись после войны. Мы с одной девушкой, полагаю, из Украины, изучали русскую литературу по хрестоматии. Это была очень хорошая книга в мягкой обложке, не думаю, что она у меня еще есть. Также я занималась математикой и физикой, потому что после войны мне нужно было получить аттестат зрелости. На самом деле два аттестата. Второй — из коммерческого училища, где изучались бухгалтерский учет, стенография и прочее. В дополнение ко всему я поступила в Карлов университет.

— Судя по вашим записям, вы не сразу попали в Прагу…

— После Терезина я работала в реабилитационном центре в Олешовице. Для детей это было столкновение с совершенно иной реальностью. Не гетто и не дом, что это? Помню, мы гуляли по огороду, и я показала им клубнику. — «Где? Мы не видим». Они не знали, как выглядит клубника. Или история с маленькой девочкой и радио. Оно работало двадцать четыре часа в сутки — звучали имена, постоянно кто-то кого-то искал, шли сообщения о выживших, иногда играла музыка. И вот эта девочка залезла за радио, и оттуда послышались такие слова: «Оно маленькое, как все эти люди в нем помещаются?» Дети не имели представления об элементарных вещах.

— Как эти дети выжили? Они были от смешанных браков?

— Возможно.

— Говорят, что из детей младше двенадцати лет выжило чуть больше ста.

— Я не знаю статистики. Из L-318 осталось трое, они были со мной в Олешовице. Кто-то из наших подопечных потом оказался в Англии. В 1945 году небольшая группа под началом Анны Фрейд собирала по лагерям сирот войны и отправляла их туда через Голландию. Питер Харрингер — из их числа. Обязательно навестите его! Он вам это расскажет лучше меня. Когда я тоже оказалась в Англии, Анна Фрейд часто звонила мне и спрашивала о специфических проблемах, которые возникали у воспитателей с этими детьми. Ее беспокоила их неадекватная реакция на определенные слова, фразы, жесты, и она полагала, что у меня для всего найдутся объяснения. Далеко не все было понятно и мне. Некоторых детей я видела в Терезине, когда им было от трех до пяти, но с ними не работала.

— Это были дети чешско- или немецкоязычные?

— Думаю, они были носителями чешского языка. Но проблема была не в самом языке, а в их поведенческой реакции. Например, привязанность к ложке. Они постоянно держали ее при себе. Позже, когда дети выросли, они стали осмыслять свой опыт. Некоторые воспоминания были с их, разумеется, позволения опубликованы. Вы можете прочесть, что писала об этом Анна Фрейд в «Психоаналитическом исследовании ребенка»… Есть еще работа Эдит Гемрой, которую я бы вам посоветовала: «Анализ ребенка — жертвы концлагеря». У многих детей был жизненный опыт взрослых людей, и трудно было понять, что является свойством характера, а что привнесено тяжелыми обстоятельствами.

— Вы обещали рассказать про русского дядюшку Романовского.

— Дядя Саша! Я его обожала. Белогвардейская община в Париже звала его «Месье ле принц». Мы посещали его с Бобом в пятьдесят шестом году. Его окружали графы и эрцгерцоги. Помню, как один из эрцгерцогов подробно объяснял мне, где именно закопаны его фамильные драгоценности: в летнем поместье, у большого дуба рядом с сараем. Должно быть, они были закопаны еще во время Первой мировой войны. И вот теперь — в пятьдесят шестом, он полагал, что драгоценности ждут его под дубом… В одном из моих календарей есть день с пометкой «Храст» — это городок, где у моих тетушек и бабушки был дом, там они жили до Терезина. В конце календаря приведен список имен, кому были оставлены на хранение наши вещи. И точное описание того места, куда тетя Элла закопала фамильные драгоценности. Вы когда-нибудь откапывали закопанное?

— Нет.

— Драгоценности были закопаны в 1942 году, а в Храст я приехала в воскресенье 28 октября 1945 года. Они оказались глубже и дальше от места, указанного тетей. Я уверена, что ее указания были точными, ведь она своими руками зарывала ящик в землю. Представьте себе, земля подвижна. Так что бедолага-эрцгерцог ничего бы не нашел под дубом, да и самого дуба могло уже не быть на месте…

— Что случилось с вашими драгоценностями?

— Я оставила их на хранение друзьям отца, чете Якеш. Когда папа вернулся из Лондона, он у них проживал. Они были людьми честными, но когда жена Якеша умерла, драгоценностями завладел их сын. Папы тоже вскоре не стало, и сын Якешей присвоил все себе. А ведь часть денег тети Эллы ушла на его образование… Знаете, выросшие в нужде часто считают, что имеют право на чужое имущество.

— Как складывалась ваша жизнь в Англии?

— Через месяц после прибытия я поступила на работу в детский дом Рут Томас.

— Как вы узнали про этот детский дом?

— По объявлению. Моя виза не предоставляла возможностей для выбора. Уход за детьми — да. И я поехала на собеседование. Этот детский дом находился на попечении Британской ассоциации детского образования или что-то в этом роде, Рут Томас была там главным психологом. Она уделяла внимание каждому ребенку, обсуждала с воспитателями его характер и поведение, это очень нам помогало. Для меня это было как возвращение к моей терезинской должности. Рут посоветовала мне изучать аналитическую психологию. Но где? Курс у Анны Фрейд уже начался. А курс Клейниана в клинике Тависток должен был вот-вот открыться. Я поехала на собеседование в Лондон. Забавно, женщина, которая со мной говорила, именовалась миссис Поппер. Несмотря на волшебное совпадение и успешную беседу миссис и мисс, из этой затеи ничего не вышло — там нельзя было совмещать учебу с работой. И в конечном итоге к лучшему. В 1947 году в Вестерхаме я начала готовиться в психоаналитики. В конце года я посещала вечерние лекции в Лондонском университете, так что после работы я садилась в автобус и возвращалась к полуночи. В Лондон я окончательно перебралась в сорок восьмом и начала зарабатывать на жизнь. Два года преподавала в начальной школе, затем начала работать в детской консультационной клинике в Западном Суссексе. Коллега Анны Фрейд, Кейт Фридлендер, основала сеть таких клиник для новой национальной службы здравоохранения. В 1952 году я получила квалификацию детского психоаналитика и педагога по психоанализу детей. На ту пору с меня хватило, я чувствовала, что могу двигаться дальше и без ученой степени. Позже я училась у Анны Фрейд и притом каждый день работала.

— Какая у вас была зарплата?

— В школе и клинике нормальная. А в первое время — четыре фунта в месяц. За эти деньги можно было пойти в кино. Или купить чулки.

* * *

Боб объявил перерыв. Он слышал, что русские любят столоваться на кухне, так что ланч накрыт там. Рядом с тарелками лежали коробочки с лекарствами. У моей мамы была такая же — на неделю, в каждом дне — по четыре лунки. Эрна с Бобом одновременно запили таблетки водой, одновременно поднесли ложку ко рту, одновременно заели суп хлебом. Говорили о визите Лидии этим вечером, при ее занятости она способна уделить мне лишь двадцать минут. Она хочет знать подробности по поводу реставрации рисунков. Я объяснила, что заниматься этим будут японские специалисты, дело дорогостоящее, к счастью, его оплачивает Центр Визенталя. Но рисунки уже принадлежат не Эрне. Нужно написать: «Архив семьи Фурман». — «Хорошо, напишем». — «Все это желательно объяснить Лидии». — «Объясню». — «Лучше, если бы Центр Визенталя обратился к нам с официальным письмом». — «Так обратился же! Без разрешения Эрны мы не могли бы договариваться с японскими реставраторами». — «Вернее было бы адресовать запрос Татьяне и Лидии». К горлу подступает ком. Ведь эту вставную экспозицию на выставке Фридл в Японии я задумала, чтобы спасти рисунки и альбомы Эрны…

Кровать в гостевом номере была удобной. А мысли тяжелыми. Если дочери не дадут разрешение на реставрацию, рисунки погибнут. Что бы ни говорила Эрна, ей нужен результат. Смонтированный фильм, который мы снимали в Атланте, и книга в виде интервью. Но, зная своих дочерей, она понимает, что они будут чинить препятствия. Именно с этого и началась беседа.

* * *

Не получив от Боба никаких предупреждений, я пришла в назначенное время. На столе лежали рисунки с портретами детей из английского детдома. Для выставки они никак не подходят, останутся нереставрированными.

Вошла Эрна, придвинула папку с рисунками к краю стола и села в кресло.

— Вы хотите поговорить о рисунках?

— Если это имеет для вас смысл…

— Конечно!

— Это Тедди, мальчик из Англии. У нас было около тридцати детей в детском доме. В течение первого года мы обитали в полностью изолированной местности, в Пьюси, неподалеку от Солсбери. С этими детьми у меня сложились близкие долговременные отношения. Ну конечно, они знали, что такое радио и что такое апельсин. Там были проблемы другого рода. Скажем, один мальчик был незаконнорожденным, так это называлось тогда, а теперь — ребенок матери-одиночки. У него были врожденные признаки сифилиса. Он был очень хорош собой, я была им очарована. Этот мальчик никогда не жил в семье, кочевал из дома в дом. Кажется, он никогда не общался с особями мужского пола. Единственные мужчины, которых видели дети в Пьюси, — это почтальон и молочник. Да и то издалека. В дом они не заходили.

— А что было с Тедди?

— Нежеланный ребенок. Родители не принимали его, он отвечал им тем же. Его поведение дало им повод избавиться от Тедди. А мальчик хороший, вдумчивый. Я умоляла его мать приехать, повидаться с ним. Ответ его матери на мое письмо помню наизусть: «Я нахожусь под врачом, я должна делать, что он велит, и не могу приехать». «Я нахожусь под врачом» — это специфически британский оборот речи, такого в Америке не услышите. Для нас он имеет двойной смысл. Мать «под врачом» и отец Тедди были нищими и необразованными, к тому же — садомазохистами: то жуткие скандалы, то всплески безумной страсти.

— Откуда мать Тедди знала, где искать помощь?

— Наверное, поспрашивала людей, кто-то посоветовал ей Британскую гуманистическую ассоциацию, в управлении которой была опека. Попасть в такой дом непросто. Рут Томас проводила психологический осмотр, чтобы понять, показан ребенку такой дом или нет. Постоянных контактов детей с родителями было куда меньше, чем в лагере. Хотя родители наличествовали и могли навещать детей в любое время, мы общались по переписке. Дети были нежеланными, их мало кто навещал. В Терезине все было наоборот. Там родители приходили сами. Некоторые каждый день, обычно вечером, перед сном. Конечно, были и дети-сироты, у кого-то была тетя, у кого-то один родитель…

— Сколько всего детей было у вас на попечении?

— В Терезине?

— Да.

— Там была ротация. Одних увозили, других привозили. Я называла число двадцать два, столько помещалось у нас в L-318. Потом нас перевели в L-417… Это было очень тяжело: только привыкнут друг к другу — опять транспорт… Я изо всех сил поддерживала в них веру, что это ненадолго, что скоро кончится война и мы будем вместе. Я говорила от чистого сердца, я не представляла, что детей могут убить.

— Но вы же знали про детей из Польши, с которыми уехала Ленэ.

— Откуда я могла знать, что с ними сделали? То, что от Ленэ не приходило никаких сообщений, наводило на страшные мысли… Но дети — это в голове не укладывалось. Я могла себе вообразить толпы бесхозных детей в деревне Макаровцы во время Первой мировой войны… Тоже ведь ужас. Дети — жертвы любой большой войны. Но представить их в газовой камере… Впервые я узнала об этом ранней весной сорок пятого, когда в Терезин стали приходить эшелоны так называемых возвратных транспортов. Детей в них не было. В одном из вагонов была мать Иво, мальчика, чей портрет есть в моем альбоме, он был из моей группы. Так мы узнали о газовых камерах. То есть все мои дети, с которыми мы добавляли отметины на дверной притолоке, задохнулись…

— Вы говорили, что в лагере видели разных матерей… И что мать Иво…

— Да, она не пошла с ним в газовую камеру.

— Но ведь никто не знал, что означала эта селекция… Вы только что сказали, что не могли себе такого представить…

— Я видела, как она общалась с Иво. Она куда лучше была осведомлена о том, что происходит рядом с ним, чем о том, что делается в его душе. Случившееся в Освенциме не было внезапностью. Когда она увидела меня в Терезине, она опустила глаза и прошла мимо. Она страдала как Анна Каренина, которая не могла быть Сереже настоящей матерью. А ведь в этом не было никакой ее вины. Некоторые женщины — матери, некоторые — нет. Отношения матери с ребенком формируются еще до рождения. Не знаю, что там у них было с Иво. Приведу другой пример. Мне помогала ухаживать за детьми мать Гонзы, он был в моей группе. Они с Гонзой души не чаяли друг в друге. Как мой отец с няней-кормилицей. В Освенциме она от себя Гонзу не отпустила. Инстинкт материнства — один из самых мощных, он не предполагает раздумий. Кстати, история с Иво и его матерью позже легла в основу моей книги.

— Позвольте мне заступиться за мать Иво, Камилу Розенбаум, она была пражской балериной, которая в Терезине стала воспитательницей в детском доме для девочек, и они ее обожали.

— Забота о чужих детях, в особенности о подростках, не похожа на заботу о своем, притом маленьком ребенке.

— Там была совсем другая ситуация. Камила удочерила в Терезине талантливейшую Эву Вольфенштейн, ученицу Фридл. По рассказу очевидицы, которая была с ними на селекции, Эва вырвала Иво из рук Камилы и перевела на свою сторону. Ночью в бараке Камила кружилась с воображаемым ребенком на руках, как привидение. Танец смерти… После войны она родила двух дочерей, с одной из них я дружу. В поисках материалов о Камиле одна из них приехала ко мне из Англии. Она рассказывала, что они выросли в полном неведении о том, что у них были брат и приемная сестра, и я показала ей ваш рисунок Иво.

Эрна резко поднялась со стула и, не глядя в мою сторону, вышла. Лучше б я молчала. Когда она вернулась, на щеках горели два красных резко очерченных овала. Где Боб?

— Я в порядке. Эта информация не меняет сути дела. То, что я увидела в Терезине, и то, что узнала потом, совпадает.

Диктофоны поскрипывали в тишине. Странный звук. Я промотала назад пленку на том, что стоял под рукой. «Эта информация не меняет сути…» Записалось.

— А вообще людям свойственно заблуждаться. Доктор Катан рассказывал нам, что в Голландии, где он скрывался всю войну, был лишь один человек, который не заблуждался. Это его пациент-параноик. Тому было очевидно, что немцы вторгнутся, и единственное, что нужно делать, — бежать. Спасаться бегством. Мою мать тоже следует причислить к параноикам. Она не заблуждалась, она не хотела в Чехословакию, не верила, что там будет мир, она рвалась в Лондон, она знала, что двери перед нами захлопнутся и убедила в этом отца. Останься он с нами, он бы погиб. Те, кто не заблуждался, воспринимали сложившуюся ситуацию как беспросветную. Какой она и была.

— Сумасшедшие видят реальность напрямую, без фильтров.

— Да, как маленькие дети. Нормальность рефлективна, но не адаптивна. В пошатнувшейся реальности мы теряем координацию. И легко обманываемся.

— Это вы поняли в лагере?

— И тогда, и сейчас, в беседе с вами. Я вижу, что многие мои реакции на лагерную действительность надо рассматривать сквозь призму обычного подростка. Но есть и другое, то, что имеет отношение исключительно к моему личному опыту. С этим я не сумела справиться ни в Терезине, ни после, и вот провожу последние дни в растерянности… Заметьте, у меня неординарный опыт.

— А бывает ординарный?

— В этом столетии было много трагедий, много геноцидов и холокостов. Мы не единственные. Посмотрите на Руанду! Посмотрите на армянскую трагедию. Я думаю, что трагический опыт является неотъемлемой частью как истории человечества, так и истории любого отдельно взятого человека.

Эрна села на тот же конек, что и ее дочь Татьяна: обе пытаются объяснить мне, что евреи — не единственные страдальцы на свете. Во-первых, я этого не говорила, во-вторых, по иудейским законам я не еврейка, семья моей армянской бабушки бежала из Тегерана в Баку, где я и родилась. Вернемся к географии.

— Каким образом вы оказались в Штатах?

— Университетскую степень я получила в пятьдесят первом году, психоаналитическую подготовку завершила годом спустя. Анна Фрейд порекомендовала меня Анни Катан, и та пригласила меня в Штаты работать. Получить туда иммиграционную визу в те годы было почти нереально: список ожидания на двадцать лет. Можно было уехать на два года в Канаду, а оттуда в Штаты, но я не хотела этого делать и отправилась в американское посольство с рекомендательным письмом из Америки, в котором говорилось о моей редкой квалификации. В то время в Штатах специалистов моего профиля практически не было, и американцы просили для меня особой визы, которая давала бы возможность преподавать в медицинской школе. В американском посольстве творилось что-то невообразимое. Вас заставляли раздеваться, бегать с одеждой в руках с этажа на этаж, из комнаты в комнату. Вы должны были поклясться, что вы не проститутка, и так далее, и так далее. Это было унизительно. Американский консул сидел во главе стола, смотрел на тех, кто входил, задавал пару вопросов и, взмахнув рукой, отправлял на выход в другую дверь. Шествие перед Рамом…

— Дежавю.

— Именно так! Рама ублажил венский диалект, а консула — чешский язык. Обнаружив, что я из Праги, он спросил, на какой улице я жила. И все. Я вышла победительницей и с этого смотра дарований. Мне разрешили иммигрировать.

— Как вы считаете, есть ли закономерность в том, что те подростки, которым посчастливилось выжить, стали учителями, воспитателями и врачами?

— Моя коллега из Англии Ханси Кеннеди обсуждала со мной тот же вопрос, и я сказала, что мой опыт приблизил меня к тому, кем я хотела стать. Дело не в том, сколько я там прослушала лекций, а в том, что я научилась понимать важные вещи. На это Ханси заметила, что мне свойственно помнить только хорошее. Что ж, «спасибо фюреру за наше счастливое детство!». У вас за то же благодарили Сталина. Я бы сказала, что мне повезло, я не жила в самообмане и не считала стремление к счастью наивысшей целью. Я была научена тому, что надо пытаться выжить и выжать из этой попытки наиценнейшее. Чтобы не умереть, нужно очень хотеть жить. Разумеется, оружие или болезнь убивают и тех, кому очень хочется жить… В основе своей мы все одинаковы. Но мы не должны действовать одинаково, и тут следует быть осмотрительным. Чтобы не поддаться массовому психозу. Удивительно, с какой скоростью в это скатываются нации и народы…

Эрна закашлялась, где Боб с ингалятором? Я заглянула в спальню. Он сидел в кресле и храпел с открытым ртом. Увидев меня, он вскочил и быстрым шагом двинулся в гостиную. Я стояла как вкопанная, глядя, как Боб поднимает Эрну за подмышки и прижимает спиной к себе. Видимо, это не тот кашель, который снимается ингалятором. Эрна ловила ртом воздух, казалось, она вот-вот задохнется. Мы вместе довели ее до кровати. Боб открыл окно настежь.

— Так лучше? — спросил он ее.

Я вышла из комнаты. На столе лежала папка с послевоенными рисунками Эрны. Чтобы чем-то себя занять, я перекладывала их реставрационной бумагой, которую привезла с собой. Вскоре кашель затих, из спальни не доносилось ни звука.

Уснула. Боб взмок, волосы, гладко зачесанные к затылку, висели сосульками. Случившееся я не должна принимать на свой счет, — объяснил он, — так протекает болезнь. Но они уже приноровились справляться вдвоем: то он летит с катушек, то она. Хуже, когда это происходит одновременно. В любом случае к приходу Лидии они будут в форме.

* * *

В семь часов вечера в гостиной был накрыт стол. В семь ноль пять раздался звонок, Боб с Эрной бросились к двери. Вошла она, высокая, строгая, в роговых очках. Сказала, что ей не нравится, как они выглядят, что не стоит в таком состоянии приглашать в дом постороннего человека и с порога доверять ему свою жизнь. Говорилось это на пороге. Мало того, тотчас явилась и Татьяна, которую не ждали. Боб побежал на кухню за прибором. Татьяна — без очков и с лицом более округлым — села рядом с Лидией. Стол был огромным, но Лидии мешали диктофоны, она противница любых записывающих устройств. Я сложила диктофоны в рюкзак. Что ж, Эрна не хотела вовлекать детей в свою историю, и это ей удалось. При этом она оставила за ними «полное право следить за тем, что проникает в прессу, и аннулировать информацию, которую они сочтут неприемлемой». Советского цензора, отправившего верстку моей книги под нож, я в глаза не видела, а этих вижу перед собой. Непонятно, что лучше.

С меня потребовали объяснений, на что сдалась японцам выставка про Катастрофу. Я отшутилась: отреставрировать рисунки вашей матери. Нет! С точки зрения Лидии, Центр Визенталя таким образом выкачивает деньги из могущественного Икеды и с его помощью занимается сионистской пропагандой. Они с Татьяной изучили историю Икеды, в его приходе двадцать миллионов буддистов, у него в руках огромный капитал, он содержит музей искусства, университет и, как у всякого тирана, у него есть свой музей подарков. Катастрофа развязала израильтянам руки, и, как жертвы, они могут хапать то, что плохо лежит, в том числе исконные палестинские земли. Это я слышала в литинституте во время ливанской войны. У нас учились палестинцы, и профессор по научному коммунизму велел мне, как единственной еврейке на курсе, встать и просить у них прощения. Тогда я не встала, и меня временно исключили из института, а теперь мне хотелось встать, но я не могла себе этого позволить. Из-за Эрны. Кажется, она боится своих дочерей больше самой смерти. Дождавшись, когда они заговорят о чем-то, меня не касающемся, я откланялась.

* * *

Кофемашина выплюнула кофе в посудину, я перелила его в стакан и вышла на балкон. Светилось несколько окон, кто-то из кандидатов на тот свет еще бодрствовал. В том, что рассказала Эрна, оставалось много невнятного. Щадящий режим не позволяет вопросов в лоб. Скажем, неужели она, психоаналитик, не видит, что ее мать была психически больна изначально, — история с отлучением от груди из‐за никому не понятной болезни, бессолевая диета из‐за подозрения на туберкулез… И что ее отец армейской закалки в какой-то момент просто сдался. Семейная жизнь травмировала его настолько, что он всю жизнь прожил бобылем. С посылками тоже странность… Оставшиеся на воле получали от родственников или знакомых запрос из Терезина, что давало им право отослать именную посылку. Никаких других посылок туда не отправлялось. Была история с сардинами, но там пришел мешок с консервами на весь лагерь, их распределяли старосты. Неужели ни Эрна, ни три ее тети, ни бабушка не знали, где находится Карл? Вряд ли он от них скрывался. Если она считает, что главное — сделать правильные выводы из лагерного опыта, почему она, анализируя детей, попавших в детские дома и приюты, не воспользовалась своими рисунками из Терезина? Отрицая отца, — а нота эта все-таки звучала, — она приняла его модель поведения: все забыть, выращивать фруктовые деревья на шпалерах. Превращение живого, открытого всем ветрам дерева, в плодоносящее распятье на стене…

Раздался стук в дверь. Боб пришел пожелать спокойной ночи и договориться про завтра. Не хочу ли я до отлета скатать за подарками для детей? Или предпочитаю оставшееся время провести с ними? Они с утра свободны.

24 февраля 2002 года. В каждом из нас есть и тюрьма, и бескрайнее поле свободы

— Будем прощаться, — сказала Эрна и протянула мне обе руки. — Спасибо за терпение и желание помочь. Смешно, порой я ощущаю себя с вами, как с Ленэ Вейнгартен, хотя вы почти на четверть века меня младше. Лена, Ленэ…

На лице Эрны прыгали солнечные зайчики, и она отмахивалась от них ладонью.

— Мы с Бобом обсуждали вчерашнее… И пришли к выводу, что нам поздно учиться на собственных ошибках. Но мы сделаем все, чтобы девочки вас не третировали. Они — прекрасные врачи, прекрасные мамаши, но у них свои пунктики. Во всяком случае, они их открыто озвучивают… Вы хотите включить диктофоны?

— Если вы не против…

— Вы ведь пришлете мне распечатку целиком?

Я поклялась детьми.

— Давайте начну я. Помните, я говорила вам про маленькую подушечку, которую я вышивала для мамы? Чувство удовлетворения от осмысленной деятельности — это у меня с раннего возраста. Я обожала работать с детьми. Ради самого процесса. Видимо, я унаследовала это от родителей. Мы не рождаемся такими, это то, чему учатся и чему, увы, уже не учат. Родители, которые вынуждены были тяжело трудиться во имя собственных детей, инстинктивно защищают их от испытаний, через которые сами прошли. Темнокожий журналист Уильям Распберри, выступая в университете Вирджинии, сказал: «Мы дали нашим детям все, чего у нас не было. Но мы не дали им того, что у нас было, — наших моральных ценностей». Как это верно! Однако пережитое в детстве унижение и связанная с ним обида помнится всю жизнь. Естественно, нам хочется оградить детей от негативного опыта. Камилла Розенбаум тоже пыталась это сделать, и теперь ее дочери ищут правду по миру. Но если брать выше, в каждом из нас и своя тюрьма, и бескрайнее поле свободы. Или мы ходим по докторам и в группы поддержки, или мы пытаемся осмыслять данный нам опыт самостоятельно. Возьмите Солженицына. Тот всю свою жизнь отдал на то, чтобы рассказать, в первую очередь самому себе, о том, что случилось с его страной. От Первой мировой войны, на которой был его отец, и далее. Мне нравятся воспоминания Лидии Чуковской про Солженицына, как он скрывался у них на даче и шагал туда-сюда, как в камере. Те, кто побывал в лагерях и тюрьмах, утверждают, что их спасало умение уходить в себя, писать, если есть на чем, а нет — сочинять в уме, перечитывать в уме книги. Но возьмем Толстого, который в таких местах не был и при этом блистательно описал опыт травмы — раннюю потерю матери, а затем отца. То, что создали Солженицын и Толстой, продиктовано внутренней необходимостью, а не условиями жизни. И это делает их произведения универсальными. Будучи в концлагере, можно продолжать мечтать о ночных клубах, но тогда это ввергает в депрессию. Надо искать что-то иное, брать из того, что есть. Даже перед лицом смерти. Поэтому я и позвала вас к себе. Из внутренней необходимости… Начать процесс. Я знаю, вам под силу довести его до конца. Материал у вас в руках: фотографии, рисунки, календарики, конспекты, письма…

Все это время меня не покидало чувство, что Эрна если и видит бескрайнее поле свободы, то из окна своей тюрьмы — эта свобода снаружи, не в ней. Произошел перелом, чему послужил вчерашний вечер. Она вдруг увидела, что выросло из ее инстинктивного желания — защитить собственных дочерей. Капля пробила крышу.

Словно бы читая мои мысли, Эрна, человек «внутренней дисциплины», заключила меня в объятья. В глазах стояли слезы. «Нежность, доходящая до аффектации». Появился Боб и обнял нас за плечи. Три грации в минуту молчания в память о жертвах Катастрофы.

Файф-о-клок было решено перенести на двенадцать, а в пять, когда мой самолет уже будет в небе, они выпьют по второму разу. За то, чтобы все состоялось.

— Вы в полете потеряете десять часов, а мы себе прибавим пять. Как в игре с отметинами, помните?

— Помню.

В аэропорт меня вез тот же шофер, размышлял о том, не пожалеть ли ему родного отца и не вернуться ли в христианство, раз уж перед Богом все равны… Вот он приходит в мечеть, опускается на колени, упирается в пол лбом — и видит не Бога, а лицо своего отца. Хмурое. И так все эти дни. С той минуты, как он доставил меня в дом престарелых по указанию мистера Фурмана. Процесс идет. Идет-то идет, а к чему приведет? Этого никто не знает.

* * *

В мае токийские реставраторы, облаченные в белые скафандры, реставрировали рисунки Эрны, сама же Эрна реставрации не подлежала.

«Как вовремя мы встретились, — писала она мне, — та неделя была единственным просветом. Сейчас это было бы мне не под силу. Но я сделаю все возможное, чтобы дочитать тексты».

Эрна успела все дочитать до конца. В конце июля, за две недели до смерти, она дала нам добро на издание книги.

Когда не стало и Боба, мы с Сережей послали Татьяне и Лидии письмо соболезнования. И тут началось что-то несусветное. Меня обвинили в краже какого-то кольца — оно исчезло из дома в мое присутствие — и в присвоении оригиналов, которые на то время находились в Японии на экспозиции. Если я не откажусь от своей цели раструбить по миру о еврейском прошлом их матери, они подадут на меня в суд. Несколько издателей, которым понравилась книга, вынуждены были от нее отказаться. Лишь через четыре года нашелся смельчак в Роттердаме. Книга вместе с фильмом вышла в Голландии в 2007 году. Она называется «Ways of Growing Up», что означает по-русски — «Пути взросления».

Мишлинг

Здравствуйте, меня зовут Мэтью Харрингер. Мой отец — Питер Харрингер. Я только что узнал, что он упомянут в вашей книге «Ways of growing up: Erna Furman 1926–2002». Каким образом можно достать эту книгу? Ее нет ни в одном онлайн-магазине. Довожу до вашего сведения, что мой отец скончался на этой неделе (11 июня 2018 года) в Модесто, Калифорния. Ему было 84 года.

Спасибо за внимание. Надеюсь на отклик.

Я запаковала книгу и пошла на почту. Стоя в очереди, получила еще одно письмо от Мэтью.

Привет, Елена! Разбирая папины вещи, я наткнулся на копию вашего с ним интервью. Я не поверил своим глазам, я никогда этого не видел. Спасибо вам. Какое счастье, что вам удалось разговорить его, тем более в ту пору, когда у него было все в порядке с памятью. Не понимаю, почему мне никогда не приходило в голову записать его рассказы?

Питер Харрингер с Фридой Биттер в берлинском зоопарке, 1941. Архив Е. Макаровой.

К письму была приложена ссылка на статью в местной новостной газете; сообщалось, что умер Питер достойно, в окружении близких, что у него было два хобби — фотография и путешествия, в которые он отправлялся с сыновьями Мэтью и Тодом. В конце жизни Питер нашел еще одного своего сына, Сина Кимбла, но встретиться с ним, увы, не успел. Син и его семья (десяток заковыристых имен) присутствовали на похоронах.

Стоит ли отправлять книгу, в которой приводятся отрывки из полного интервью с Питером, которое теперь есть у Мэтью?

Книгу я не отправила. Напротив почты, на углу улиц Пророков и Герцля, то есть в точке схода иудаизма с сионизмом, располагалось кафе. Резвый официант принял заказ, и тотчас явился с капучино. Я закурила, хотя Питер не выносил сигаретного дыма. Ладно, до того света не долетит.

Встретились мы с Питером вопреки его желанию. В августе 2002 года умерла Эрна Фурман, и я, оказавшись у своих друзей в Сан-Франциско, решила навестить «штучную личность». Друзей уговаривать не пришлось. Я позвонила Питеру. И получила отпор.

— Пилить сто пятьдесят миль от Сан-Франциско, чтобы увидеть старого мизантропа? Разумеется, я помню Эрну. Жаль, что умерла. Тогда она именовалась Поппер. Это единственная тайна, которую я бы мог вам выдать, да и ту уже выдал, по телефону. Рисунков в Терезине не рисовал, никакого вклада в концлагерную культуру не внес.

Я заплатила за кофе и двинулась к автобусной остановке.

А мы с друзьями — в Модесто. Тогда не было ни вейса, ни гуглмэп, и мы долго плутали.

Питер ждал нас на улице. Он не улыбнулся нам улыбкой американца. Молча провел в холл, зашел за стойку бара, принял заказы: кофе без сахара, с молоком, без молока. Он плохо спал, весь день убирал квартиру и мечтал об одном — поскорее от нас избавиться. Однако сумбурная экскурсия по многочисленным экспонатам его жизни продлилась до позднего вечера. Рассказывая все вперемешку, Питер виртуозным образом держал в памяти все сюжетные линии. Мы слушали его в комнате, в саду, в машине, в мексиканском ресторане, в копировальном центре. «Я интересуюсь прошлым, но не живу им», — повторял он при каждом удобном случае.

Вернувшись в Сан-Франциско, мы получили от Питера письмо, которое начиналось так: «Я чувствую себя страшно виноватым — говорил только о себе… Сейчас полпервого ночи, а я все думаю о сегодняшнем дне. На самом деле я не такой уж черствяк, как это может показаться с первого взгляда. Просто я научился держать себя в узде. Но с вами мне было так тепло, что я потерял контроль».

Все, что рассказал Питер, мы распечатали и отослали ему по электронной почте. Когда ему надоедало исправлять наши ошибки письменно, он звонил в Израиль из Модесто. Без учета десятичасовой разницы во времени. Устная правка «прошлого» не отменяла настоящего. За это время Питер успел разойтись с негритянкой Марлен, соседская кошка Толстуха успела родить пятерых котят, а голубка — высидеть на террасе двух птенцов.

Питер Харрингер, 1938–1940. Архив Е. Макаровой.

А я за это время успела добраться до дому и включить компьютер. Хотелось взглянуть Питеру в лицо, по фотографии в некрологе я его не узнала. Увы, поисковая программа выдала лишь его детские снимки. Все остальные файлы с наименованием «Питер Харрингер» были вордовскими. Последний по дате назывался «П. Х. Вспышки».

Вспышки так вспышки.

Открыв файл, я уткнулась глазами в одно предложение, вернее, в два: «Взрослые волнуются, когда не знают, куда их ведут. А дети любят путешествовать».

Волновался ли Питер перед смертью? Как это происходило?

Судя по некрологу, в котором семья «благодарила замечательных сотрудников медицинского центра CCU за то, что они с огромным сочувствием заботились об усопшем», отправка Питера на тот свет произошла куда благополучней его появления на этом. Хотя что мы знаем?

Мы знаем лишь то, что рассказал нам Питер осенью 2002 года в Модесто.

Тетя Фрида и дядя Фриц

Я родился в 1934 году в Бреслау, Позенштрассе, 40. Прекрасный город, восемьсот лет истории, столица Силезии. Теперь это Польша, по-немецки там не говорят. Моя мать от меня отказалась. Мало того что родила вне брака, еще и от еврея. Она сдала меня в семью Битнеров, набожных бездетных католиков. Медсестра тетя Фрида и дядя Фриц, не помню, кем он был. Мы целые дни проводили в костеле. После войны тетя Фрида служила домработницей у самого епископа и умерла в девяносто семь лет.

Отец

Мой отец был будапештским евреем, оформителем витрин. Звали его Мартон Розенфельд. Он погиб. Я ездил в Освенцим. Обнаружил в архиве пять убитых Мартонов Розенфельдов, но лишь один — из Будапешта. Мне распечатали документ. Особенно потрясли меня в Освенциме волосы… Не знаю, сколько времени там был мой отец. Я провел там сутки.

Мать

Мать осталась в Бреслау, вышла замуж за нациста. Он был инженером и получал посылки со свастикой от Шпера, индустриального магната-нациста. После смерти мамы я нашел серебряную свастику в ее вещах. У меня есть и фотография Гитлера, которую сняла или она, или ее муженек. Думаю, она на меня и донесла. Отец мой нигде не числился. Хотя, как я теперь знаю от австралийского дядюшки, она сама была полукровкой, но до самой смерти отказывалась это признать.

Берлин

В 1939 году тетя Фрида и дядя Фриц привезли меня в Берлин. Поначалу я жил в каком-то детском доме. Там, если ты себя плохо вел, брили наголо. Не думаю, что это был еврейский детский дом, нет. Им заправляли монашки. Мы жили в кельях, где ужасно воняло потом. У меня осталось такое воспоминание о монашках: кто свят, тот потеет. Они спали за занавесками. Я обмочился, и меня наказали. Представьте себе берлинскую зиму, собачий холод, пустую комнату без мебели. Окна открыты настежь, и ты держишь мокрую простыню над головой, пока она не высохнет. В Берлине, зимой! Мы спали на соломе, по ней прыгали блохи.

Мать Питера Харрингера со своим мужем Вольфом, 1941. Архив Е. Макаровой.

Потом, не помню уж как, я оказался в маленьком горном городишке Брезниц. Мне было тогда лет пять, помню, нас учили писать на дощечках. Если все было правильно, мы переворачивали дощечки и рисовали на них танки и свастику. Утренним приветствием было «Хайль Гитлер!».

Перед тем как фотографировать на паспорт, меня коротко подстригли, чтобы не было видно кудрей, чтобы я был, как ариец. Но меня все равно записали в мишлинги и обязали носить желтую звезду!

Монастырь на Оливерплац

Мишлинга нужно прятать. Тетя Фрида и дядя Фриц забрали меня из Брезница. В Берлине у них была связь с монастырем, куда меня и поместили. Из огромного сонма монашек я выбрал себе Каритас. Она отвечала мне взаимностью и долгое время меня прятала. Иногда даже брала с собой в город. Я был один такой в монастыре. Но, видимо, в какой-то момент держать меня там стало опасно, и тетя с дядей устроили меня в приходской сиротский дом «Марии-заступницы». Там мне как-то раз пришлось делить уборную с двумя маленькими девочками. Мы болтали ногами в воде, а я дергал за веревку. Это было весело.

Куриная печенка

Но и там оставлять меня было нельзя. Дядя и тетя отдали меня одной женщине. Ой, выключи магнитофон! Ее звали Эсти Шмидт. Она жила на Прагерплац, 15. Ей было лет сорок, может, чуть больше. Разведенка, жуткая тетка. Она жила в солидном доме, с портье. Она заставляла меня есть куриную печень с желчью. Кошмарная гадость! Она была садисткой, о да! Еще она заставляла меня с ней мыться. Ничего сексуального, нет, просто я должен был сидеть с ней в ванной. Ох и уродина же она была! Она возлежала на диване, а я по ее велению ползал вокруг, собирал крошки с ковра и расчесывал ворс металлическим гребнем. Потом меня от нее забрали. Я очень обрадовался, когда узнал, что она погибла во время бомбежки в 1944 году.

Ангел непорочный

Меня перевели на Ксантерштрассе, 19, у собора Св. Людвига. К Курту Кольбену, еврею-католику. Вторая — то есть второй — Эсти Шмидт. В доме жили его сестра, жена и дочь Рената, лет тринадцати. Как-то я пошел в костел на исповедь, а когда вернулся, Рената меня спросила: «Ну, как ты теперь себя чувствуешь?» Я сказал: «Как ангел непорочный». И тут Кольбен ударил меня с размаху мухобойкой. Дьявольская натура. Они заставляли меня работать и не давали есть. Все посылки от тети Фриды они забирали себе, а мне давали тонюсенький кусочек хлеба с маргарином. И это все. Я был страшно нервным, мочился в постель. Сейчас это успешно лечат. Мне же тогда устроили электрошок, вещь ужасно болезненную. Еще Кольбены узнали у какого-то врача, по-видимому, тоже садиста, что если положить деревянные колоды под задние ножки кровати, чтобы я лежал с запрокинутой головой, то я не буду мочиться в кровать. Мне тогда было лет шесть или семь. На ночь они привязывали к моей спине скребок. Стоило повернуться, как он в меня вонзался. Казалось бы, достаточно. Но нет, они еще кое-что придумали: перед тем, как выдать мне тоненький кусочек хлеба, они посыпали его солью якобы для удержания жидкости в организме. Но я был смышленым и соль сдувал. Скоро они это заметили и стали втискивать соль в хлеб. Нет, этих людей я не любил.

Питер Харрингер и Рената Кольбен, Берлин, 1942. Архив Е. Макаровой.

И вот однажды я проснулся — дома было непривычно тихо. И не знаю почему, я вдруг понял: они не вернутся. Их больше нет. Не знаю, как случилось, что я остался один. Тут я начал вытворять всякие безобразия. Пошел на кухню, там у них была потрясающая посуда — и принялся ее колошматить. Потом вошел в комнату, где были книги. Мне не разрешали читать, а читать я очень любил. Потом стал прыгать на диване, на том, к которому не разрешали прикасаться. Произведя ряд разрушений, я отправился на Оливерплац к сестре Каритас. Она дала мне яичницу — это было блаженство! Я не мог поверить своему счастью! Она куда-то позвонила, чтобы кто-то меня забрал, с этим человеком мы куда-то шли, ехали в автобусе, кто-то другой меня перехватил, мы снова ехали трамваем, автобусом, метро — по всему Берлину. В конце концов я оказался в еврейской семье Якобсонов.

Игрушечный поезд

Мюнцештрассе, 10, рядом с Александерплац. Якобсона звали Салли, а его жену Ильза. Этот дом и поныне там. Они были милыми и очень бедными, хранили капусту под кроватью. Якобсону было лет пятьдесят, он служил офицером в Первую мировую войну. В Терезине он повесился. В конце войны мы, дети, выкидывали коробки с пеплом в реку. За дополнительный паек. Когда я расчищал крематорий, мне в руки попала коробка с прахом Якобсона. Ильзу я несколько раз видел в Терезине. Потом она уехала в Англию, и с концами.

В январе 1943 года я пришел домой из еврейского попечительского отдела. Я ходил туда вместо школы. На двери была печать, как при аресте. Дверь была открыта. Тетя Ильза стояла в одной комбинации, а вокруг ходили какие-то люди. Там были и еврейские помощники, пособники эсэсовцев. Я спросил, можно ли мне взять с собой игрушечный поезд, подарок тети Фриды и дяди Фрица. Они разрешили. Разрешили надеть на себя все, что хотим. Мы надели по три пары нижнего белья, четыре рубашки и два костюма.

Адъютант Эйхмана

Нас привели на Ораниенштрассе. Знаете, кто такой Брюнер? Адъютант его величества Эйхмана. Он лично меня допрашивал. Я навсегда запомнил время — три утра. Когда ты маленький, ты помнишь, что такое три утра. На столе Брюнера лежал пистолет. Когда я второй раз вошел в его кабинет, вместо пистолета на столе лежало яблоко.

Брюнер спросил Якобсона, в каком чине тот воевал. Якобсон ответил. Он воскликнул: «О, мы коллеги!» Он спросил, у кого я жил до Якобсонов. Я ответил: «У Кольбенов». «Кольбены? Знаю, мы их поймали при попытке к бегству. Пытались смыться в Австрию и прихватили с собой персидские ковры. Мы поставили их к стенке и расстреляли». Я сказал: «Отлично!» Когда тебе причиняют столько зла, ты добра не желаешь. Для ребенка все очень просто. Нас поместили в подвал с еще одной семьей, каждому выдали по тонкому ломтику хлеба — сквозь него можно было читать! — с чем-то вроде повидла.

Из Берлина в Литомержице

Через два дня или две недели мы пошли на станцию и оттуда поездом доехали до Литомержице. Оттуда километров пять до Терезина. По дороге нас дразнили мальчишки. Я уверен, что им было завидно. Взрослые волнуются, когда не знают, куда их ведут. А дети любят путешествия.

Терезин

В конце января мы оказались в Терезине. Было холодно, жутко холодно. В шлойске страшно воняло — тьма народу, почти одни старики, и все кричат… Мы ели хлеб, откусывая передними зубами, по чуть-чуть. Потом слюнявили пальцы и подбирали крошки. Думаю, я был единственным ребенком в транспорте. Всего нас было человек сто. Меня потрясло количество мертвецов. Их провозили мимо, одного за другим.

Учеба

По-моему, одного нашего учителя звали доктор Бореш, а другого Орнштейн. Мы что-то писали по заданию, а они исправляли ошибки. Не очень интересно. Мы учили еврейские буквы. Помню госпожу Левин, немецкую еврейку. Она обучала ивриту. Помню одну букву вроде нашей «эйч». Один раз мы пошли в душ, и с нами была госпожа Левин. Полуголая, большая. Она учила нас ивритским песням. Помню, надо было цепляться мизинцами и петь, не знаю, что это значит.

Эрна Поппер

Мне она очень нравилась. Она заведовала детским домом. После войны мы возобновили контакт, но это уже была другая Эрна, холодная и вечно усталая. Расскажу вам историю, которую Эрна не знает. Когда дети ложились, она вешала одеяло, чтобы от нас загородиться, раздевалась догола и мылась. Мы обнаружили в одеяле дырки и подглядывали за ней. Ох, она была красивая!

Голод

Ты встаешь голодным и ложишься голодным. Мы ели все, что только можно: траву, мороженую морковь, которую находили в земле. Недавно соседка тети Фриды прислала мне извещения о посылках, которые приходили в Терезин на мое имя. На некоторых за меня расписывался Якобсон, на некоторых стоит «Петр». В извещении сказано: «Я счастлив и здоров, посылка дошла в полной сохранности». Судя по извещениям, тетя Фрида послала на мое имя около сотни посылок. Я получил 33. И все равно голодал. Наверное, они были маленькими.

Быт

Уборные были ужасные. Узкая доска на краю глубокой дыры. Воняло или лизолом, или дерьмом. Зимой еще было терпимо, экскременты замерзали и можно было прямо на них сидеть. Летом приходилось хуже. Рассказывали, что какой-то старик провалился в дыру и утонул в дерьме.

В Терезине была умывальня на пятьдесят мужчин. В апреле 1945 года пришел транспорт женщин из концлагеря. Я не знал, что их поведут в мужскую умывальню, и пошел туда. Женщины заорали: «Пошел вон!» Они были голые. Я закрыл глаза, сказал, что хочу вымыть руки. Но, конечно, подсматривал.

Приключения

В Терезине все, что ни найдешь, большая ценность. Например, я нашел проволоку и по ней влез на высокое дерево, смотрел оттуда на барак, где жили пожарные. Потом я ездил в Терезин, искал этот барак, но не нашел.

Будучи по природе большим любителем приключений и случайных находок, я однажды обнаружил гигантских размеров коробку с очками и коробочку с тюбиками, в них были разные мази. Мы сперли несколько тюбиков и пытались мазью чистить ботинки. Нам и в голову не приходило, откуда взялись эти очки и тюбики. Из нескольких очков мы вынули стекла и пользовались ими как увеличительными. Ловили на них солнечные лучи и палили муравьев.

После войны в подземных тоннелях мы нашли рулоны фотопленки, с помощью стекол от очков мы ее прожигали, нам нравилось, как она шипит.

Одно время в здании L-318 располагалась комендатура, там жил комендант. По-моему, Зайдл. В один из чудесных солнечных дней мы решили его проведать. В комнате, где прежде жило столько детей, стояла двуспальная кровать. На столе лежала кобура, а в ней десять патронов. Схватил я их и слышу шаги на лестнице. «Стоять, смирно!» Боже, какой страх. Охранник дал мне пинка под зад, и я бросился наутек. Карри, с которым мы шли на дело, слинял. Я показал патроны Ирке Блоху по кличке Блоха (он потом умер от перитонита). Тот взял молоток и стукнул по гвоздю, наставленному на капсюль. Никакого эффекта. Я сказал: «Слабак, бить не умеешь». И ударил как следует. Раздался взрыв. Я взглянул на Ирку: «Ой, у тебя кровь на рубашке!» А он мне отвечает: «Да, с твоих пальцев». С тех пор я фейерверков не устраиваю.

Вспышки

Память как яркие вспышки. Например, мне запомнилось больше то, что происходило зимой. Словно в Терезине учредили одно время года. Запахи… Все время что-то жгли…

Помню Эльфриду Зеттер из Австрии. Имя девочки и ее историю. Мать хотела удушить ее подушкой, но подушка лопнула, и из нее вылетели перья. Эльфрида боялась перьев.

Себя, поющего на какой-то сцене по-чешски: «Цыганка, цыганка, маленькая цыганка…» Помню циркача по имени Саттлер — сильный, мог на груди держать пианино. Очень большой. Когда ты маленький, все выглядит большим.

Крошечные рубины в слюде. У нас были маленькие ручки и ими было ловчее доставать из слюды махонькие камешки.

Запах аэрозоля. Когда пришли датские евреи, их опрыскали аэрозолем. Они ужасно воняли, их можно было выследить по запаху.

Подземные тоннели. Двое парней вышли через них, украли где-то гуся и вернулись. Мне часто снятся тоннели. Это было в конце войны.

Пересчет в Богушовской котловине, как все стояли… кошмар.

Кусок мыла, который я получил от чешского жандарма. Я стоял у шлагбаума, жандарм разжал кулак, и у него на ладони лежал кусок мыла. Он мне подарил его просто так. С тех пор я люблю жандармов.

Приезд Красного Креста. Вот тупицы! С тех пор я в Швейцарию ни ногой.

Съемка фильма. Я там в трех сценах. На качелях-лодках, с мячом и в почтовом отделении. Женщина выдавала посылки. Получая посылку, я должен был скривить рожу — фу, какая маленькая посылка! Мне нравилось играть в кино, что-то новое.

Книжку, которую я сделал в Терезине, пропала в Америке.

Маленькие свечки, с которыми мы ходили по вечерам. Нужно было держать их прямо, чтобы не затухали.

Прививки против дифтерии. Нас выстроили в ряд и одной и той же иглой делали уколы. На следующий день у всех вспухли руки. Нам вскрыли нарывы. Это было так больно, сестрам приходилось нас держать, чтобы мы не вырвались во время процедуры. У меня остался шрам. Еще нам делали прививки против скарлатины, уколы в грудь. А так я в Терезине не болел. Я был закаленным.

Конец войны

Я пробыл в Терезине двадцать семь месяцев. Пришли русские и давай командовать. «Стой, стрелять буду!» — это были первые слова, которые я от них услышал. Летом после войны мы плавали в реке, вдруг слышим: «Банг!» Это русские солдаты гранатами рыбу глушили. Еще мне русский солдат дал папиросу. Они обожали детей! Я затянулся и чуть не задохнулся.

Помню случай: мы, дети, влезли на крышу и увидели огонь и нациста, которого избивали палками, кидали в костер, снова вынимали, били, опять кидали, пока он не умер. Чешские жандармы принесли носилки. Прибыл священник. Реванш. Одним стало меньше. Не делай другим плохого, и они не будут делать плохого тебе.

Кончилась война, и первое, что мы сделали, — выкинули звезды. Жаль, я не сохранил свою. Вместо нее у меня на груди был чешский флажок.

Во владениях барона

Из Терезина в замок Олешовице мы ехали на тепловозе. Нас, детей, поселили в дворницкую. Это был рай! Настоящие матрацы и никакой вони. Вскоре нас перевезли в Каменице. Я думаю, там прежде собирался гитлерюгенд. Дворцы и замки принадлежали барону фон Рингхоферу. Он владел тремя замками — в Олешовице, Штирине и Каменице. Каким-то образом чехи получили эти замки под рекреационный центр для детей — жертв войны. Штирин — фантастическое место, полностью разграбленное Советской армией. Шкуры тигров и леопардов, статуи и пр. По ночам мы слышали перестрелку, все еще шла охота на фашистов.

Заболел мой лучший друг Ирка. У него были страшные боли в животе, он плакал, хотя был таким терпеливым. Я посоветовал ему пойти в уборную и потужиться. Но это не помогло. Его увезли на машине в Прагу, и он умер от перитонита на операционном столе. Мы все так плакали!

В Штирине нас опросили, кто куда хочет. Я слышал от тети Фриды, что моя мать, возможно, живет в Англии. Другие дети попросились в Палестину.

Англия

Мы прилетели в Голландию, где нас накормили. Потом перелетали Ла‐Манш. Всех укачало. В то время мой английский исчислялся десятью словами, одно из них — велосипед. В результате у нас появился велосипед, один на двенадцать мальчишек. В сентябре 1945 года мы прибыли на север Англии, в Виндермир. Там польские евреи чуть насмерть меня не забили за то, что я был ненастоящим евреем. В Англии одни считали меня чехом, другие — немцем, то есть нацистом: говоришь по-немецки — нацист.

У квакеров

Какое-то время я жил в Виндермире, потом переехал в Баткомб-Корт, в Сомерсете, около Бристоля. Там я пошел в школу. Первым делом нужно было выучить английский. Думаю, я пробыл там год или два. Школу финансировали квакеры и Фостеровский опекунский родительский фонд для детей — жертв войны. Английский продвигался полным ходом, я много читал вслух. Я считал себя самым симпатичным ребенком на свете — у кого еще такие темные густые вьющиеся волосы! К сожалению, я страдал сильной близорукостью. Школу я ненавидел. В пятнадцать я ее бросил и пошел работать. Зато я здорово говорил по-английски!

Сексуальный опыт

Жил я в доме Леи Менсон, в пригороде Денхама, дому было лет четыреста. Владелицу звали леди Аквис. Сначала работал на фабрике. В пятнадцать лет по шестьдесят часов в неделю. Четырнадцать пенни за час. После года работы получал фунт за час. Я стал учиться в вечерней школе машинописи и стенографии. В то время я много понаписал, но забыл все символы и так и не смог прочесть того, что написал.

Первый сексуальный опыт был у меня с помощницей старшей воспитательницы, ей было двадцать четыре, а мне четырнадцать. В 1990 году я посетил Денхам и нашел ее. Сказал, что приехал, чтобы сказать ей спасибо. Старушка покраснела.

Подстригать газон ножницами

В семнадцать лет меня выперли из Денхама и отвезли в Лондон. Высадили у молодежного общежития, принадлежащего армейской церкви. Притон гомиков и воров. Я снял комнату у Симонсов на Вестовер-роуд. Они были милые, но туповатые. И сын у них был набалованный, ленивый донельзя. Однажды я его подбил на одно дело — подстригать газон ножницами. Миссис Симонс, похоже, это не вдохновило, но я был в восторге.

Архиепископ и бутылки

В Лондоне я попытался устроиться певцом в ночной клуб «Ле тро клоше» — не вышло. Но я старался! Потом работал в Денхамской киностудии в программе «Два городских кино». Продержался шесть недель. «Муллард электроникс» взял меня на работу — там занимались электроникой для флота. В «Легких напитках Клэйтон» мыл бутылки. Затем работал в той же фирме в коммерческой фотографии. Снимал архиепископа Кентерберийского в момент коронации принцессы. Затем «Бегли и Компания», производство стеклянных бутылок. Бутылки для джина и утки для мочи. Я проверял готовые партии. Работал подмастерьем на заводе листовой штамповки для авиакомпании «Мартин-Бейкер». Изготовляли сиденья для самолетов. Часто я находил работу случайно. Кто-то позовет на пиво, разговоришься — и уже приглашают на работу. От одной я отказался. Пришел к новому знакомцу по адресу, а это морг. Нет, подумал я, сюда — ни за какие деньги.

Женитьбы, разводы и дети

Однажды пошел я в кино на фильм с Сьюзен Хейвуд. Спускаюсь в антракте с балкона, а навстречу мне — милое создание. И фигура, и прекрасные темные волосы, и осиная талия. «Вы вылитая Сьюзен Хейвуд», — сказал я ей. Она улыбнулась. Я достал бумагу и записал свой телефон. Сказал, что работаю в «Университи моторс» на Пикадилли, 80. Мы продаем машины марки «Веспас», «МГС» и «Бристоль». Короче, она мне позвонила. Сказала, что у меня мощная энергия. Вскоре она забеременела. Она утаила от меня возраст, оказывается, она училась в школе. Ее папаша пригрозил судом, и я быстренько женился. У нас родилось два сына, Тодд Битнер и Мэтью Пауль. Я дал им христианские имена, на всякий случай. Потом жена тяжело заболела. Но выжила и развелась со мной, отобрав детей через суд. Затем еще два неудачных брака. Последняя моя подруга-мулатка недавно меня бросила.

С Тоддом и Мэтью мы очень дружим, часто созваниваемся, иногда вместе путешествуем. Они славные ребята, но я не хочу им мешать.

Так что остались мы с котом. Старый персидский кот, ему семнадцать лет.

Дом в Америке

В Америке мне пришлось поначалу работать дровосеком. На выходные все разъезжались, а я оставался один. Однажды съел на спор пять стейков, после чего не мог дышать. Никогда не ел столько мяса. Работал диктором на радио. Мог всю ночь напролет катать девчонок, а с утра — работать. Однажды, правда, не выдержал. Сел в восемь утра за микрофон, сказал несколько фраз и… свалился.

Свой дом я построил на муравьиной куче. Включу пылесос — и все муравьи там. Так постепенно и вывелись. У нас рядом продали дом. Там жили две сестры, немки, старые девы. Английского не знали, газет не читали, такая грязь у них была, ужас… Потом одна умерла, а вторая продала дом за двадцать пять тысяч долларов. Оттуда ко мне прибежал таракан. Я его раз пылесосом — и все. Больше у меня тараканов не было.

Обожаю готовить, обожаю мясо. Спросил у врача — как же так, ем столько мяса, и у меня низкий холестерол. Он говорит: «Скажите спасибо своей маме». Пожалуй, это единственное, за что ее стоит поблагодарить.

Встреча с матерью

Мне было лет двадцать, когда я наконец напал на ее след. Она жила в Гамбурге. Я купил в Лондоне костюм и вперед. Позвонил с вокзала. Она говорит: «Это Вольф?» Вольф — ее муж, нацист. Я говорю: нет, это я, твой сын. Она ахнула: «Что ж, когда-то это должно было произойти». Я пришел. В Европе принято угощать гостей. Она не предложила мне поесть. Дала бокал вина. Потом явился Вольф. Я хотел угостить его сигаретой, но он отказался — курит только немецкие. Мать сказала, что Вольф рано ложится спать, пора откланиваться. Я остался в Гамбурге, нашел какую-то грошовую работу. Один раз мама дала мне пятьдесят марок. И один раз купила шелковый галстук за пятнадцать марок. На что галстук, когда живешь впроголодь?!

Второй раз я увиделся с матерью после смерти Вольфа. Она очень изменилась, но по-прежнему не хотела говорить о прошлом. На Рождество она регулярно посылала нам посылки. Подарки внукам, в красивых обертках. Я навещал ее в Германии, она приезжала на две недели в Калифорнию. Когда она умерла, я приехал в Мелк. Поразила бедность и неуют. Может быть, все украли, растащили. К концу жизни она относилась ко мне хорошо и внуков любила. Вообще я никого не сужу. Зачем? Справедливости на свете не существует. Посудите сами — женщину в «Макдональдсе» облили горячим кофе, и за нанесенный ей ущерб она получила миллионную компенсацию. А я провел двадцать семь месяцев в заключении и получил за это три тысячи долларов.

Шерше ля фам

Гарем возлюбленных идей

Губки бантиком, брюки в стрелочку. Иржи Франек идет в Карлов университет читать лекцию о том, почему Чехословакия и СССР больше не любят друг друга. Портфель, в котором он столько лет таскал гвозди и гаечные ключи, отмыт и начищен до блеска.

Сквозь очки в роговой оправе смотрит он на свою вновь свободную Прагу с ее певучим барокко и кокетливым рококо, с ее шпилями ратуш, похожими на виолончельные грифы, с ее садами, неспешно взбирающимися в гору, лабиринтами узких улочек, вплетающимися в площади и разбегающимися по трамвайным линиям, с ее воздушными мостами, перекинутыми через Влтаву… Все та же Прага, но очнувшаяся после многолетней комы.

Русская литература, шерше ля фам. В нее влюбил Франека профессор Айзингер, учитель еврейской гимназии в Брно. Потом они оказались в Терезине, где Франек (в ту пору Иржи Фришман) помогал ему, воспитателю детского дома мальчиков, с переводами классиков русской поэзии. Не будь Айзингера, не вступил бы Иржи в подпольную компартию в Терезине (русское и советское во время войны стало синонимом), не стал бы после войны русистом, исследователем Шолохова, не потратил бы столько лет на изучение фикции.

* * *

Добравшись в мае 1945 года до родного города Високе-Мито близ Пардубиц, двадцатитрехлетний Фришман оказался в СССР. Над его домом развевались красные флаги победы. Внутрь его не пустили солдаты, объяснили по-русски, что это — их место, что они только что выперли из города немчуру и ждут дальнейших приказов.

Куда идти? На кладбище. Лечь меж могил и уснуть. В Терезине, где он пробыл год, ему не давали спать клопы и блохи, в Освенциме, где он пробыл полгода, ему не давали спать плачущие дети и смрад из труб, по пути из Освенцима в концлагерь Шварцвальде спать было невозможно, то бежишь, то лежишь, стиснутый живыми и мертвыми телами в товарняке, в Шварцхайде спать не давала бомбежка — в апреле сорок пятого, во время двухнедельного пешего хода до Варнсдорфа, удавалось покемарить в домах, оставленных немцами. В ночь на восьмое мая поезд с остатками выживших прибыл на железнодорожную станцию Литомержице, близ Терезина. Вагоны разгружали представители Красного Креста. Опять в Терезин? Нет! Дорога из Литомержице была запружена советскими танками. До Праги его довезли солдаты, от Праги до Пардубиц — поезд, оттуда грузовик. Это он помнит. А вот путь от дома до кладбища — нет. Но как-то он там оказался. Иначе его бы не нашла Зденка, которая в погожий майский день пошла проведать усопшую бабушку и наткнулась на живого человека, свернувшегося клубком на черной сдутой покрышке.

Живой, но не невредимый.

* * *

Весна 1992 года. Столовая при еврейской общине. Талончики на обед, скоростная официантка, выплескивающая суп из плошек в тарелки. Иностранцы за этот непринужденный сервис платят вдвойне. А я плачу, как чехи. Говорю по-чешски и вообще примелькалась.

Иржи и Зденка расправились с едой и вытирают рты салфетками. У них все синхронно. Пока сухопарая сутулая Зденка мажет перед зеркальцем губы, круглолицый Иржи, прикрыв рот салфеткой, орудует зубочисткой.

Есть люди, которых знаешь всю жизнь, хотя познакомился с ними всего пару лет назад. А есть люди, с которыми прожил всю жизнь, но ближе они от этого не стали.

Франек — из первой категории. Зденка при нем.

— Ты просила прислать фотографии, зачем? Хочешь писать про меня статью? Или роман? Про незначительную личность, оставшуюся в памяти примечаниями к чужим текстам?

— Не прибедняйся, — говорит Зденка, — у тебя много авторских публикаций.

— Неужели? Какие, например?

— Из недавних — статья про Карела Полачека[60] в новом еврейском журнале. Он был в Терезине, Лене будет интересно.

— А если бы не был? Думаю, русской писательнице еврейско-армянского происхождения, живущей в Израиле и думающей по-чешски, будет полезно изучить творчество великого чешского писателя. Даже если бы он не был убит как еврей.

— Но он был, — не отступает Зденка, — и потому твоя статья будет вдвойне интересна.

— Чтобы написать десять страниц, я целый год собирал материалы. А у Лены раз — и готово. Она — лайнер, а я старая бричка.

— Не забывай, она моложе тебя на целых тридцать лет.

— Если быть точным, на двадцать девять. Для учительницы чешского языка и литературы, даже такой квалифицированной, как моя любимая жена, цифры ничто. Но для нас, историков…

И так они могут препираться часами.

— Расскажи про Полачека!

— Что ж, это тоже очень известный писатель. Почти как ты. Остроумный. Неустаревающий. Шутил он и в Освенциме… Правда, недолго. Иржи достал из портфеля журнал, открыл на том месте, где лежала закладка, и прочел вслух:

«…Несколько человек идут на казнь. По дороге к виселице одного из них по крайней мере разбирает желание вытворить что-нибудь этакое напоследок. Если казнь задержится на десять минут, между жертвами возникнут интриги; если на четверть часа — палач получит от кого-нибудь из них донос. Через полчаса среди жертв объявится доброволец — ассистент палача, и он будет вне себя от счастья, когда палач похвалит его, пусть даже и с петлей на шее».

— Это такой наш типично чешский юмор, — заметила Зденка. — Макабрический. Кстати, после того как огласили списки тайных агентов, происходит ровно та же история. Одна надежда на президента-абсурдиста. Ты читала Гавела?

— Гавел в Терезине не был, — сказал Иржи. — Зачем Лене его читать?

Опять начинается. Я напомнила Иржи про фотографии.

Иржи Франек, 2000. Фото Е. Макаровой.

— Сейчас-сейчас, я клал их в Полачека.

— Рассеянный, как все профессора, — в голосе Зденки звучала нескрываемая гордость.

— В Полачеке меня нет, значит, остался дома…

— Поищи себя в портфеле, — расхохоталась Зденка.

— О, нашелся! Видишь, какой я тут нарядный! — Иржи протягивает мне снимок, где он стоит навытяжку в форме и фуражке. — Регулировщик железнодорожного движения, статуэтка!

— Та еще статуэтка… Жеребец! Дамы так и увивались. Ждут поезда, делать им нечего… С семидесятого по восемьдесят девятый я лопалась от ревности.

Иржи Франек, 1970. Архив Е. Макаровой.

— Зденка, уймись! Ну кто влюбится в светофор?

— Я! Красавец-мужчина одним движением руки останавливает движение целого состава… Да еще с палкой в руке. Это же секс-шоу!

Зденка безнадежно ревнива. Ее лицо, как старая тряпочная игрушка с лампочками-глазами, загорается при виде опасности. Внутренний светофор включался и в моем присутствии.

Как-то жарким летом они пригласили меня поплавать. И привезли на пляж нудистов.

Меня это смутило. Я с детства панически боюсь скопления обнаженной разновозрастной натуры. А тут еще и разнополая…

Пока мое воображение перелистывало сборник расстрельных фотографий, Франеки скинули одежды. Передо мной предстало тощее тело Зденки с отвислой грудью и венозными шишками, я увидела яму в бедре Иржи, увидела… Ну и что? Не знаю. Мне сделалось не по себе. Франеки, напротив, были веселы и довольны, ждали, когда я, наконец, разденусь, чтобы вместе нырнуть в реку. Лежа на животе, я стянула с себя одежду и поползла к воде. «Вставай, — велела Зденка, — мы ж не на расстрел тебя ведем».

Иржи Франек, Елена Макарова и Зденка Франек, 1992. Фото С. Макарова.

Вода была обжигающе холодной. Иржи и Зденка уплыли вдаль, а я бросилась на берег и прикрылась майкой. На этом дело не кончилось. Откуда-то взялась лодка. И вот мы плывем по сверкающей реке — Иржи гребет, Зденка поет, а я сижу в майке, свернувшись калачиком. Мою закомплексованность Зденка приписала советскому воспитанию, там человек рождается в мундире и в нем же помирает. Я не стала спорить. Главное, испытание пройдено, опасности я не представляю, можно отключить светофор.

— Еще что-нибудь будете, не по талонам? — спросила официантка, убирая тарелки.

Иржи не отказался бы от яблочного штруделя. И чашечки кофе. Со сливками.

— Ты и так уже ни во что не влезаешь, — вздохнула Зденка.

— Общепит — штука такая: съел и тотчас забыл, что съел, — сострил Иржи.

Иржи ел штрудель, мы со Зденкой курили. Курить тогда можно было везде.

— Бросай, пока не поздно, — поучала меня Зденка, выдыхая дым, — а то превратишься в одну сплошную морщину, будешь как я.

— У меня был гарем возлюбленных… — сказал Иржи, облизывая ложку, — …идей, понятное дело. Светлое коммунистическое будущее, где одни фуршеты и все бесплатные. Ради этого я вступил в Терезине в подпольную компартию, а в Освенциме пудрил подросткам мозги на тему неизбежного поражения фашизма и победы социализма.

— Но в сорок восьмом году ты все же стал подозревать, что что-то не так.

— Да. Поэтому в пятьдесят втором, после процесса Сланского, я быстренько сменил еврейскую фамилию на чешскую.

— Сначала объясни Лене, что это был «антигосударственный заговор коммунистов-оппортунистов еврейской национальности»! С твоей фамилией тебя бы поперли с кафедры славистики. Не забудь, у нас было двое детей, я работала учительницей в школе.

— Правильно. Можно сказать, что мы прожили прекрасную жизнь, сидим в еврейской столовой, питаемся со скидкой и дышим кисло-сладко.

— Господин копчик распоясался и требует меня в постель, — сказала Зденка, потирая поясницу. — Я вас оставляю. Трудитесь и не шалите!

Вычеркнуть «Фауста»

Зденка ушла. Я достала из рюкзака папку. Иржи первым делом посчитал страницы.

— Пять. Примерно как в Екклезиасте. Читай.

«Вера и Иржи сидели за одной партой в еврейской гимназии в Брно. На всей территории Протектората это было единственное место, где евреи могли получить аттестат зрелости. Вера приехала из Праги, а Иржи из городка Високе-Мито близ Пардубиц».

— Лена и Иржи сидят за одним столом в еврейской столовой. Иржи из Праги, Лена из Иерусалима… Увлекательно, прямо скажем. Только при чем Вера? Откуда она взялась?

— Я созванивалась с ней в 1989 году, без всякой связи с тобой. Она сказала, что училась в еврейской гимназии в Брно и пообещала мне фотографии для статьи. Мы встретились в метро. Худышка в газовом платочке, вправленном в ворот серенького пальто… Она спешила в больницу к сестре. То ли из‐за мимолетности встречи, то ли из‐за газового платка, она казалась бестелесной.

— А что за фотографии?

— Вальтера и Веры.

— Вместе?!

— Нет, по отдельности. Но снятые в один день одним и тем же фотографом.

— Понятно. А почему ты усадила нас с Верой за одну скамью?

— А вы сидели на разных?

— На одной. Да какая разница, где кто сидел! Надо было не сидеть, а уносить ноги. И сколько же было нас, идиотов, профукавших последнюю возможность из‐за аттестата зрелости…

— Вас было четырнадцать.

— Откуда ты это взяла?

— Из интервью, которое ты дал Стивену Дину в 1987 году.

— Ты и его знаешь?

— Да.

— Потрясающе. Ты напишешь нашу историю. Прежде мы никого не интересовали, мало того, мы ничего не знали друг о друге. Кто-то остался здесь, кто-то уехал — невозможно было собрать информацию, сравнить между собой рассказы о тех же событиях…

«Все педагоги были евреями, кроме химика. Выжил один преподаватель физкультуры. И четверо учеников, Иржи и Вера в их числе. Учащиеся были столичными штучками, знали, что такое сионизм и коммунизм, свободно владели французским и немецким. Иржи приходилось наверстывать. Особенно тяжело давался ему иврит, благо оценок за него не ставили.

Иржи вырос среди католиков и евангелистов и долго ничего про евреев не знал. Он считал, что у чехов три религии, последняя по счету — иудейская. Вальтер Айзингер тоже вырос в маленьком городке под названием Подивин, но там был большой еврейский квартал, хедер и синагога. Вера в божественный промысел, которую он в детстве черпал из библейских книг, позже превратилась в веру в социальную справедливость. Вдохновленный советскими идеями, он углубился в изучение марксизма и русской литературы. Его любимыми поэтами были Лермонтов, Есенин, Маяковский, а духовным наставником — Лев Толстой.

Иржи жадно впитывал в себя все эти премудрости и вздыхал по Вере. Она была рядом, хорошенькая, кудрявенькая, но сердце ее было отдано кумиру. Она была влюблена в Вальтера, а Иржи — в его идеи».

— Зденка меня прикончит, — сказал Иржи и снял очки. Без брони в темной роговой оправе он выглядел беззащитным.

— Но у вас же не было романа!

— Ты хочешь, чтобы я это прочел? — спросил Иржи, водружая очки на место. — Тогда не отвлекай меня всякими глупостями.

«Летом 1940 года Вера сдавала Вальтеру экзамен по чешскому языку. Сочинение на тему „Расцвела яблоня“. В мае 1941 года еврейскую гимназию закрыли, и Вальтер вернулся к родителям в Подивин. Последовавшие вслед за этим полгода страшных лишений оказались, как ни парадоксально, самыми счастливыми в жизни Веры. Тайные встречи с Вальтером на конечной остановке трамвая. Прогулки по садам и лесам. Наверное, когда смерть бродит по пятам, любовь обретает особую силу.

Вера Сомер, 1939. Архив Е. Макаровой.

В мае 1941 года еврейскую гимназию закрыли, аттестата зрелости никто не получил. Но все получили повестку на транспорт. Правда, в разное время, поскольку депортировали по регионам, скопом.

Иржи вернулся домой. Мать была одна, отец умер еще в 1933 году, брат где-то работал электриком. В этой маете он дочитывал „Фауста“, по которому намеревался писать сочинение в гимназии, жалел обманутую Маргариту и мечтал о Вере».

— Ты страшный человек, — схватился Иржи за голову, — ты вообще понимаешь, что ты пишешь? Какое сочинение?! Мать болела, есть было нечего, брат, как все евреи-мужчины, выслан на принудительные работы…

— Вычеркнуть «Фауста»?

— Нет! В том-то и дело, что это правда. Знаешь, почему я читал «Фауста»? Из-за Вальтера и Веры. Он был 1913 года, а мы с Верой — 1922. Зрелый мужчина и целомудренная девушка. К тому же у него косил глаз. А я был хорош собой. Мы все поголовно были очарованы Вальтером, в каком-то смысле он и был нашим Фаустом… И все же я и мысли не мог допустить, что между ним и Верой были иные отношения. Поразительно, откуда берутся такие догадки? Но не путай факты с вымыслом. Это не роман! Дай ссылку. «Из интервью с таким-то тогда-то». И пометь сегодняшним днем.

«В январе 1942 года, накануне депортации, Вальтер писал Вере: „…Я прощаюсь с тобой в полной уверенности, что мы еще встретимся, но не в Терезине, а на воле, когда снова станем свободны. И тогда, моя возлюбленная Вера, осуществится то, о чем я так мечтаю!.. Я всегда буду думать о тебе, мысли о тебе будут моей утренней молитвой, когда я встаю, и вечерней, когда ложусь. Память о тебе будет бальзамом, исцеляющим раны… Но если случится, моя дорогая Вера, что я не вернусь, ты свободна от всех данных мне обещаний. Я только хотел бы, чтоб тот, кому ты отдашь свою руку и сердце, смог любить тебя так или почти так, как любил тебя я“».

Официантка убрала пустую посуду, вслед за ней и скатерть. Нас вежливо попросили.

Салат «Капрезе»

Таверна «Тоскана» была в двух шагах от Староместской площади. Старинный погреб с арками кирпичной кладки. В огромном помещении не было никого, кроме официантов, которые тотчас подали нам меню.

— Цены для иностранцев, — вздохнул Иржи, — днем дорогие рестораны пустуют. Знаешь почему? Потому что все иностранцы на экскурсии в Терезине. Выгодный бизнес. Комфортабельные автобусы. Отвертишься, пришьют антисемитизм. …Ну что, какой проект пропиваем? Немецкие деньги на чешское кабаре?

Не помня, что врала в прошлый раз, придумала ЮНЕСКО. Звучит убедительно.

— А что в ЮНЕСКО?

— Проект про музыку в Терезине.

— За тобой невозможно угнаться!

Кстати, вранье это стало близким к правде в ноябре 1995 года, когда я приехала в Париж смотреть помещение именно для этого проекта, но он не состоялся из‐за убийства израильского президента Рабина.

Мы взяли бутылку красного вина и салат «Капрезе».

— Давай статью. Без пол-литра и впрямь не понять, к чему ты клонишь.

Тарелка с ломтиками белого сыра и помидоров с листиками базилика выглядела аппетитно. Иржи ел с наслаждением, я курила, озадаченная замечанием. К чему я клоню? Пусть дочитает до конца. Хотя конца там нет.

«Вера оказалась в Терезине в сентябре 1942 года. К тому времени там уже вовсю работали детские дома, организованные еврейской администрацией. Вальтер возглавлял „Едничку“, комнату № 1 в доме L-417, где жили подростки. В придачу к папе Вальтеру, в которого, так же как в Брно, были влюблены все ребята, у них появилась молоденькая мама Вера».

— Ну, мамой я бы ее не назвал…

— В то время тебя в Терезине не было.

— Но скоро я там появлюсь…

Иржи склонился над текстом. Зря я все это затеяла… Но кто тогда укажет мне на ошибки?

«В декабре 1942 года Иржи с братом Франтой и мамой Ханой прибыли в Терезин. В казарме, куда их поселили с братом, спать было невозможно: холод, вши, клопы, блохи. Брат работал на разгрузке транспортов. В январе мать получила повестку на восток, Франта поехал с ней. Поезд ушел. В подавленном состоянии духа Иржи возвращался в казарму. И тут ему встретилась сияющая Вера. На светлых, выбивающихся из-под капюшона кудряшках искрились снежинки. „Пошли к нам, — предложила Вера, — Вальтер будет рад“. — „А ты?“ — спросил Иржи Веру. — „Я тоже, конечно, но главное — Вальтер“.

Иржи отказался от предложения Веры и устроился вожатым в Ганноверские казармы. Скаутский опыт помог ему собрать восьмилетних и десятилетних мальчиков в группу. Работать удавалось, спать — нет. По тем же причинам. Иржи сдался и пошел к Вальтеру. Вера его не любит и не полюбит, глупо ревновать. Вальтер взял его в помощники и поместил в комнату, где жили вожатые. Там можно было отоспаться».

— Все не так, — покачал головой Иржи и разлил по второй.

— А как?

— Я не устраивался в Ганноверские казармы. И встретил на площади не Веру, а другую соученицу из Брно, она погибла. Так вот: та попросила меня помочь ей с трудными мальчишками, и я согласился. Но не из чистого альтруизма. Вожатых не гоняли на общие работы. Кстати, ты небрежно отнеслась к моей беседе со Стивеном Дином. Во время интервью Зденка сидела рядом, что прямо следует из ее реплик в тексте. Так что про Веру я и словом не обмолвился.

— Вычеркнуть Веру?

Свадебный балдахин

В таверну ввалилась компания шумных итальянцев.

— Экскурсия в Терезин завершена, — съязвил Иржи.

— Но тут еще две страницы…

— Нет, наша продолжается. И в главном ты права — я был влюблен в Веру и страшно страдал. Чувства, не нашедшие выхода, вытеснила общественная активность. Ну и голод, он все обостряет, — дожевав последний ломтик сыра, Иржи уставился в меню. — Хлебцы с чесноком… Зденка была бы против. А я обожаю чеснок, особенно зажаренный в масле. Или это неподъемная трата для ЮНЕСКО?

На сей раз официант был занят итальянцами и не явился по первому зову.

— Так что, вычеркнуть Веру?

— Не знаю. Теоретически тут нет откровенной лжи. Думаю, всепоглощающая любовь Веры к Вальтеру лишала меня возможности трезво оценить его взгляды. Кумир в квадрате. Или даже в кубе. Объясню почему. Кумиром Вальтера был профессор Бруно Цвикер[61]. Он тоже преподавал в нашей гимназии и тоже оказался в Терезине. Умнейшая личность с радикальными взглядами. Он принял меня в компартию. В Терезине была подпольная коммунистическая ячейка. Прознай об этом еврейское начальство, мы бы оказались во внутренней тюрьме гетто, оттуда нас бы отправили на восток… Хотя нас и так туда отправили… И все же, не будь Веры, я, несмотря на все ослепление коммунистическими идеями, не вступил бы в партию. Во имя Веры я был готов участвовать в вооруженном восстании, а как член подпольной коммунистической ячейки — посещать тайные сходки. Но никакого восстания на повестке дня не стояло. Собирались мы на первом этаже в L-417. Восемь или десять безоружных заговорщиков. Помню дощатые нары, стол, скамейку и печку. Огромное впечатление произвела на меня речь Бруно Цвикера о неизбежности поражения фашизма и победы социализма. Лекция была долгой, главным было заключение: «Вторая мировая война стала логическим завершением Первой. Выступив против своих западных союзников, немцы продемонстрировали беспомощность капитализма. Они начали войну вопреки своим собственным интересам. И поэтому не смогут ее выиграть. Невозможно околпачить историю». Эти слова я запомнил наизусть, подбадривал ими детей в Биркенау, а в пятидесятых годах впаривал идеи Цукера в умы студентов. Где мы? Все еще в Терезине?

— Да. На свадьбе Веры и Вальтера.

«В апреле 1943 года Вальтер и Вера сыграли свадьбу. Не на свободе, как мечтал Вальтер, но с „семейным правом“: в случае депортации их отправят вместе, одним транспортом. Иржи присутствовал на обряде бракосочетания».

— Вот это точно ложь! Я лежал в больнице. Как раз незадолго до их свадьбы я получил повестку на транспорт. Чтобы избежать отправки, нужно было что-то сделать. Например, укол молока. Актриса Нава Шен согласилась и сделала мне укол в бедро, в женской уборной. Поднялась температура, нога распухла. Хирург вытащил из нее килограмм творога.

Подали хлебцы. Иржи поднес тарелку к носу, повздыхал от удовольствия и уткнулся в текст.

«Магдебургские казармы, помещение № 118, сцена терезинского театра. Одиннадцать часов, мягкий свет апрельского утра. Около пятидесяти молодых людей стоят среди потухших прожекторов и театральных декораций, изображающих операционную. Юноши в шляпах, взятых напрокат, в темных костюмах, тоже одолженных, выглядят как выпускники школы на групповом снимке. Жених, молодой человек, что-то громко обсуждает с товарищами. Невеста, семнадцатилетняя девушка, час тому назад сняла с себя тренировочный костюм, а через пару часов, уже как замужняя дама, будет в спецовке возить по улицам Терезина катафалк с ящиками, матрацами и досками.

Два серебряных подсвечника, чаша с „вином“, черный кофе, три раввина, свадебный балдахин. Первый раввин ищет спички и не может найти, у второго и третьего тоже нет спичек. Мужчины шарят по карманам — нету. Наконец молодая свекровь, мать жениха, привычным жестом заядлого курильщика выуживает коробок из кармана. Невеста и жених — под балдахином, раввин произносит молитву на иврите, жених повторяет. Второй раввин поет псалмы, третий на немецко-ивритском наречии бормочет что-то про совместный жизненный путь и брачные обязательства, как того требует еврейский обычай. Театр, комедия, третьестепенные актеры, операционная на сцене — бесконечный сюрреализм терезинской жизни. Две горящие свечи в тяжелых подсвечниках; молодые люди подбрасывают в воздух не только жениха, но и (о ужас!) невесту». П. Счастный[62]. «Ведем», 1943 год.

— Хороший перевод, — похвалил меня Иржи. — Если так пойдет, сможешь и за Кундеру взяться. Видишь, тут есть сноска на источник, а где-то не было. За этим надо следить. Это я тебе говорю, как сносочник высокой пробы. Кстати, Пепек Счастный тоже был в нашей ячейке. В Освенциме он прыгнул на проволоку под током.

— Ужас.

— Пепек так и написал — «О, ужас!», только по другому поводу.

— По какому?

— Вот я и не понял. Вера не была толстой. Она была тоненькой, застенчивой. Может, боялась выпасть из рук? Однажды и меня так подбрасывали, это было неприятно. Но я-то и впрямь был толстяком. Зденка откормила. На всю жизнь вперед. Кстати, не оплатит ли ЮНЕСКО кружку пива?

Иржи пошел к стойке, дал поручение и проследовал дальше. Оставшиеся страницы можно было не читать. Там должно быть все правильно. Разве что Иржи укажет на недостающие сноски.

— Вспомнил! — Иржи вернулся с огромной пивной кружкой в руках. — После свадьбы Вера навестила меня в больнице. Принесла кусочек бухты, так назывался у нас пирог из моченого хлеба, пропитанного маргарином и посыпанного сверху несколькими крупинками сахара. Я было подумал, что она хоть чуть-чуть, но все-таки влюблена в меня, но она, светясь счастьем, сказала: «Теперь нас с Вальтером разделит только смерть». Что, собственно, и случилось.

Дунув на пиво, Иржи сделал большой глоток и уставился в текст.

«Пятнадцатого и восемнадцатого декабря 1943 года в так называемый „семейный лагерь“ было отправлено 5004 человека. Пятнадцатого — Иржи. А восемнадцатого — Верины родители, старшая сестра и бабушка».

— Эта связь совсем уж непонятна. Верину семью я не знал.

Иржи Франек, 2000. Фото Е. Макаровой.

— Они все погибли, кроме сестры, которая была старше Веры на десять лет. Дальше про Освенцим и «семейный лагерь», частично из книг, частично из твоего интервью со Стивеном Дином. Можешь не читать.

— Нет уж, прочту.

Семейный лагерь

Я заказала еще одну порцию «Капрезе», под пиво. Молчаливое чтение сопровождалось хрустом с причмокиванием и тяжкими вздохами.

«Освенцим делился на два лагеря: А — Освенцим и Б — Биркенау. В Биркенау был лагерь Б1, женский, и Б2, где были мы, мужчины. Б2 делился на Б2а, Б2б, Б2в и Б2 г. Возле нас был цыганский лагерь Б2в и смешанный лагерь Б2 г. Наш „семейный лагерь“ Б2б находился в центре большого лагеря, где-то 300 квадратных метров. Было небезопасно разговаривать с кем-либо из Б2а или Б2в, эти лагеря были от нас отделены. При всем том была жуткая теснота — там, куда можно было бы поместить тысячу людей, поместили десять тысяч.

В лагере была большая улица, в начале улицы — ворота, охраняемые эсэсовцами. Возле ворот — тюремная кухня, за ней — жилые бараки. Барак был 20 метров длиной, посередине труба, с обеих сторон — печи.

Поскольку „семейный лагерь“ был создан как алиби на случай визита представителей Красного Креста, узники не были обриты наголо и не носили арестантскую одежду. Их чуть лучше кормили и разрешали писать открытки на волю, правда, по заданной схеме. Дети пели в хоре, а в 1944 году даже посещали концерты женского симфонического оркестра под управлением Альмы Розе. Ходить было недалеко: так же как и „семейный лагерь“, „филармония“ помещалась прямо против крематория.

„Семейный лагерь“ просуществовал с сентября 1943‐го до июля 1944 года. Заселение и ликвидация проходили в два этапа. Сентябрьский транспорт из Терезина в Биркенау (5007 человек) был уничтожен 8 марта 1944 года, на Пурим. Пятого марта узникам было велено написать открытки и пометить их двадцать вторым марта. Тридцать семь мальчиков были отобраны Менгеле для проведения опытов.

Декабрьский транспорт сорок третьего и майский сорок четвертого года прошли селекцию в июле. Из семи с половиной тысяч человек тысяча двести были отобраны на работу в трудовые лагеря, остальные шесть тысяч триста узников были уничтожены в газовой камере 14 июля 1944 года.

Иржи работал воспитателем у Фреди Хирша. Тот добился того, чтобы два барака были отданы детям. Выходить не разрешалось, лишь в редчайшие моменты и на несколько минут. Была жуткая погода — холод, вечная зима…

В Терезине дети со временем утратили чувство опасности, что могли — воровали, что могли — прятали. В Освенциме, под постоянной завесой смрадного дыма, они боялись, кричали по ночам. В группе Иржи было пятнадцать мальчиков. После завтрака начиналась учеба. Все старались быть „нормальными“ и учить нормально. То есть дать детям всестороннее образование. Иржи преподавал чешский язык (там были только чешские дети), а также историю, географию, математику на уровне седьмого класса общеобразовательной школы. Час математики, час чешского языка…

Учебным пособием служила память. Иржи знал наизусть множество стихотворений, чуть ли не всего Маху, отдельные стихи Врхлицкого, Бжезины, Волкера и Незвала, и он решил сделать для детей книгу для чтения. Из упаковочной бумаги, пакетиков и свертков. Даже ножницы сумели сделать. Чудом была и доска для занятий, которую они сделали из картона и даже покрасили. Но где достать чернила? Они были только у лагерной администрации. Однако нашелся умный еврей, который умел делать нечто вроде чернил из угольной пыли. В антологию входило пятьдесят стихотворений. Это было огромным делом — по той книге дети изучали чешскую литературу, правописание и даже природоведение. Иржи пополнял антологию до тех пор, пока лагерь не ликвидировали».

— А что сестра Веры, ты с ней тоже встречалась?

— Нет. Только с Верой, да и то на бегу.

«29 сентября 1944 года Вальтер Айзингер в составе второго мужского транспорта был депортирован в Освенцим. Женщин не брали, но обещали, что они поедут позже, после того как мужчины построят новый лагерь на востоке.

Вера записалась на первое октября. Селекцию она прошла, осталось найти Вальтера. Между женским и мужским лагерем — колючая проволока под током, никакой возможности ни получить, ни послать весточку».

— Там не было ничего, что можно хоть с чем-то сравнить, — сказал Иржи и умолк. — Словно ты попал в чью-то галлюцинацию. Я хотел убедиться, что мне это не привиделось, и в семьдесят втором мы поехали туда со Зденкой, на машине. В музее, в горе чемоданов за стеклом, я пытался найти свой, — у меня его украли во время селекции, — но их было столько… Зденка нервничала, я нет. Это не тот Освенцим, где я был, там не было добротных зданий. Было пасмурно, что типично для низинного места. Оловянное небо. Мы шли и шли. И тут я увидел деревянный барак. Наш. И деревянную щеколду. Подергал ее, дверь открылась. «Боже мой, я еще умею открывать затворы»… И я стал рассказывать Зденке: «Здесь мы лежали на нарах, тут была уборная, самое теплое место, но засиживаться не разрешалось. Тем не менее один венгерский еврей репетировал там с детьми „Оду к радости“. Заслышав детские голоса, поющие по-немецки, нацисты умилялись. Они любили Бетховена. В чем последний не виноват. В озерце поодаль — я его никогда не видел, потому что наш лагерь был обнесен высоким забором — квакали жабы. На табличке значилось — сюда сбрасывали пепел из крематория. Я никогда не задумывался, куда девался пепел.

Мы шли и шли. Вот здесь нам дали новую одежду, здесь мы проходили дезинфекцию… — и дошли до рампы… И я куда-то провалился. Бедная Зденка отвезла меня в больницу, там, как она рассказывала, милая докторша, кстати еврейка, уверяла ее, что это нервный шок. Но, когда меня исследовали, это оказалось энцефалитом. Можешь себе такое представить? В Освенциме у меня был энцефалит, но я не ложился в больницу — оттуда один путь, в трубу, — и перенес его на ногах. Через тридцать лет возвращаюсь в Освенцим, чтобы убедиться, что я там был, и заболеваю возвратной формой энцефалита. Говорят, такого не бывает. А со мной случилось. Так что, когда тебе говорят, что такого не бывает, не верь. Все, абсолютно все может быть. Но это — лженаучные соображения, им тут не место. Историческая статья, пусть даже и беллетризованная, должна зиждиться на выверенных фактах».

Иржи допил пиво и доел хлебцы. Я выкурила все сигареты. Что у нас дальше?

«Вальтер погиб. По словам Зденека Орнеста[63], в Освенциме он поник духом, потерял веру в человечество. Но, может, это случилось из‐за того, что он потерял Веру?»

— Бедный Зденек, — вздохнули мы хором.

— Когда человек в лагере бросается на проволоку под током, это понятно. Но когда тебе посчастливилось выжить, и ты средь бела дня летишь из окна под колеса поезда… Я очень его любил.

— И я.

«Вера пережила все, и Освенцим, и Маутхаузен. После освобождения она вернулась в Прагу. Ждала чуда. Вдруг Вальтер не погиб, ведь и такое бывало, — считавшиеся по слухам мертвыми оказывались живыми. Но чуда не произошло. Ни с Вальтером, ни с родителями Веры. В сентябре пришло письмо из жатецкой больницы. В нем сообщалось, что ее старшая сестра Власта жива. Вера поехала в Жатец, нашла Власту в хирургическом отделении. Она оказалась калекой. И Вера посвятила свою жизнь сестре. Замуж она так и не вышла. Не нашелся тот, кому бы она решилась отдать свою руку и сердце».

— И это все?

— Нет. Я еще собиралась написать про тебя, послевоенного. О том, как вы ходите с Верой по одному и тому же городу, но по разным траекториям.

— Не знаю, — пожал плечами Иржи. — Только не обижайся. Но пока это сыро и никуда не ведет.

Легкость бытия

Удрученная, я провожала Иржи до дому. Цвела сирень, ее благоухание было разлито в воздухе. Где-то, наверное, цвела и Верина яблоня, но в темноте, да еще и в самом центре города, ощутим был лишь запах сирени.

Франеки жили неподалеку от Народного театра, на улице Бетлемской, в старинном доме с пятиметровыми потолками. Главным достоянием Иржи была домашняя библиотека. Он сам строил полки, сам расставлял книги. Работа регулировщика навела его на мысль о порядке движения, и он с ритмичной монотонностью работал над упорядочиванием собственной жизни, которой, собственно говоря, и была библиотека. Полки он мастерил пять лет, книги расставлял год. Не знаю, насколько удобно доставать с пятиметровой высоты авторов на букву «А», но настенный ковер, сотканный из разноцветных книжных корешков, выглядел волшебно.

Видимо, книги чуют друг друга. В начале 1990 года на первом этаже их дома открылся ныне знаменитый на всю Прагу книжный антиквариат с баром при входе.

У антиквариата мы и остановились. Как джентльмен, Иржи хотел взять реванш.

— Это, конечно, не таверна на деньги ЮНЕСКО, — сказал он, — но пилюлю подсластим.

Мы пристроились в уголке, и знакомый продавец, по совместительству бармен, не задавая лишних вопросов, подал Иржи кружку пива. Мне уже не хотелось ничего. Чтобы не нарушать компанию, заказала грог.

— Знаешь, если твоей целью было обратить мое внимание на бедную Веру, можно было сказать напрямую.

— Прости. Но, честное слово, я не знала про твои взаимоотношения с ней, просто я увидела это прозрачное одиночество, и почему-то мысль о Вере привела меня к тебе, вы и учились вместе…

— Все же ты въедливая писательница. — Иржи сдул пену на край кружки, отхлебнул пива, снял очки и потер двумя пальцами переносицу. — Ладно, дело было так. Узнав, что Вальтер погиб, я искал информацию о Вере через всех друзей и знакомых. Безрезультатно. Как только Зденка поставила меня на ноги, я поехал в Прагу. Иду по Пшикопу, а она идет мне навстречу. Словно бы мы уговорились о свидании. И именно такая, как ты ее описала, прозрачная, бестелесная. По-моему, в том же газовом шарфике. Но без пышных кудряшек. Видимо, волосы еще не успели отрасти. Она мне обрадовалась. Еще бы, я был тем, кто знал Вальтера, мало того, боготворил его. Мы сели на скамейку. Я взял ее за руку. Она дрожала. Я положил ей руку на плечо. Она сидела как вкопанная, говорила, не глядя на меня, одними губами, и только про Вальтера.

Я вернулся в Пардубице и признался Зденке, зачем ездил в Прагу. Хотел, чтобы она меня пожалела, по-женски. Но она сделалась неприступной. Тогда-то я понял, что такое ревность. Она слепа, она не отличает прошлое от настоящего.

Дверь отворилась, и в магазин вошла Вера. То же пальтишко, тот же шарфик газовый.

Такого не бывает.

Меж тем Вера прошла мимо нас в глубь магазина. Спросила у продавца-бармена, есть ли книга Кундеры «Невыносимая легкость бытия».

— На данный момент нет.

— У меня есть!

Иржи встал и двинулся вглубь магазина.

Я сидела как вкопанная.

— Когда тебе говорят, что такого не бывает, не верь. Все, абсолютно все может быть, — донесся из глубины голос Иржи. — Я подарю тебе «Легкость бытия», у меня есть лишний экземпляр. Сейчас принесу, я живу в этом же доме, на втором этаже…

В этом рассказе мне уже делать нечего. Разве что оставить на столике сто крон за подписью ЮНЕСКО.

Прогулки с самоубийцей

Какое множество людей

Стоит у одного свиданья.

Григорий Корин

Список материалов: коричневый лист крафта длиной в шестьдесят страниц, уголь, сангина, тушь, гуашь, старые наброски, письма, журнальные и газетные публикации, стоп-кадры из фильмов и театральных постановок, открытки с видами, расплавленный воск, апельсиновый сок, засушенные листья, зубная паста, тряпки, бечевка, цветные нитки и слезы.

Братья. Штрихпунктирный набросок углем

Мой отец ушел на войну в восемнадцать лет. Пока он, воздушный стрелок одиннадцатой Новороссийской дивизии, освобождал Одессу, Зденек Орнест был в концлагере Терезин; пока отец кружил над Балтикой, Зденека везли из Терезина в Освенцим.

Отец не был истощен физически — летчикам давали шоколад. Зденек после всего весил тридцать два килограмма при росте 1.82. После войны отец вздрагивал от контузии, Зденек кричал во сне.

Брат отца Петр, поэт и тоже солдат, был повешен в Чигирине как еврей в 1942 году. Брат Зденека, поэт, погиб в Праге в 1941 году, его задавила немецкая санитарная машина. От брата отца осталось несколько стихотворений, а от брата Зденека — четыре тома.

Третий брат отца, Миля, тоже воевал, только во флоте, и прожил потом довольно спокойную жизнь, без контузий и внезапных вздрагиваний. Третий брат Зденека, Ото, работал во время войны в лондонском Би-би-си, после войны вернулся в Прагу, где дожил, не без приключений, до глубокой старости.

В послевоенном СССР и в прокоммунистической Чехословакии еврейские фамилии стали помехой, хотя по логике вещей должно было произойти ровно наоборот. Зденек и Ото, родившись Орнштейнами, превратились в Орнестов, мой отец родился Коренбергом — стал Кориным. Поэтический псевдоним не спас его от посмертного забвения. Иржи Орнштейн с псевдонимом Ортен погиб в двадцать два года, но в литературе остался.

Прага, 1968. Альбом для набросков

«Приезжайте, посмотрите на нашу свободу», — уговаривала Милуша моего отца в 1968 году. Это было у нас дома, в Химках, на малюсенькой кухне, которая Милуше была явно тесновата, впрочем, ей все было тесновато — и платье, и громкий голос, помещенный в узкую гортань.

«В Прагу они приехали в конце июля 1968 года, — вспоминала Милуша Задражилова в 1991 году в журнале „Мировая литература“. — Без вещей, но с настоящим русским самоваром. Седовласый поэт с задумчивой, чуть насмешливой улыбкой, с глазами, полными ветхозаветной тоски, и пятнадцатилетняя темпераментная черноволосая девушка с внимательным взглядом будущего художника и прозаика. Прибыли налегке — в сумке Лены было два альбома для набросков, которые быстро заполнились рисунками пражских улиц и лицами посетителей погребков на Малой Стране, между ними было и лицо Яна Палаха. Григорий Корин вез для своих друзей самодельную рукопись стихов».

Зденек Орнест, 1988. Фото Е. Макаровой.

В 1968 году русский язык в Праге вызывал икоту и тошноту, а по-чешски я не говорила. Ян Палах выручал. Приставленный ко мне Милушей, он молча сидел в кафе, а я рисовала. Альбом, черный графит, люди-скульптуры. В январе 1969 года Ян Палах сжег себя на Вацлавской площади. Я взялась за чешский язык. В знак солидарности. И в знак протеста.

При виде советских танков папа хотел выброситься с балкона. Я еле удержала его, схватив за рубаху. Потом папа схватил меня за рубаху — не разрешил мне бежать из Праги с парнем-югославом, который согласился перевезти меня в багажнике своей машины через границу. В панике и неразберихе первых дней удрать удалось многим, я бы удрала. «Но тогда твою маму возьмут в заложники», — пугал меня папа. Когда мы вернулись, мамы дома не было, она ушла к другому поэту. Папа запил. Я написала повесть о событиях в Праге. Это единственная вещь, которую я не могу найти в машинописи, сохранились амбарные книги с неразборчивым почерком, все это я перепечатала в 1969 году по свежим следам. И наверняка переиначила. Да и зачем это мне? Я и так помню. Мы жили на Виноградах, неподалеку от дома радиовещания. Соседка напротив была из переживших Катастрофу. Самолеты летали низко, танки грохотали, и она постоянно стучала нам в дверь. «Это немцы?» — спрашивала она. «Нет, это русские», — объясняли ей. «Русские освободили нас в Терезине», — говорила она и уходила, успокоенная, однако через полчаса возвращалась. «Это немцы. Надо собирать вещи?» — «Нет, это русские». — «Это немцы. Русские так себя не вели». — «Нет, это русские, не беспокойтесь, они приехали вас защищать». — «Зачем меня защищать?» — «На всякий случай». — «Ну да, мало ли что, а вдруг опять придут немцы?»

Мы не смогли уехать двадцать четвертого августа, как значилось на билетах. Главный вокзал был оккупирован советскими войсками, солдаты спали на полу, меж ними бродили цыгане.

Милуша посоветовала папе связаться с советским посольством в Праге. Папа позвонил. Ему ответили: «Не беспокойтесь, пока мы здесь, вашей жизни ничто не угрожает». Нам достали билет до Варшавы. Вечером мы сели в поезд. У меня в руках были два ценнейших подарка — игрушечный кот и пластинка Битлз. Я не выпускала их из рук даже во сне. В кафе на железнодорожной станции в Варшаве мы ели с папой острое харчо, а поляки говорили: «Мы у себя такого не допустим. Чехи — трусы. Мы будем биться до последней капли крови!» «А что Варшавский пакт?» — петушился папа.

Кинотеатр «Юбилейный». Стоп-кадры

В сентябре 1968 года меня исключили из школы за антисоветскую пропаганду — на общешкольном собрании я выступила против вояки, который говорил о бескровной победе над империализмом в Чехословакии. Я сидела дома и слушала Битлз в обнимку с чешской кошкой. Через пару месяцев по просьбе нашей классной руководительницы — учительницы истории — мне разрешили посещать уроки математики, химии и физики. Гуманитарные — нет. Рядом с нашей математической школой был кинотеатр «Юбилейный», где я проводила время, отданное изучению истории, английского, русского, литературы, обществоведения и почему-то черчения. В кино все заканчивалось счастливо. Были, правда, и невнятные финалы, но с привкусом надежды.

А что Зденек Орнест? Не знаю. Тогда мы не были знакомы.

В кинотеатре «Юбилейный» не показывали фильмы с его участием. Он не был кинозвездой, играл в театре, а в кино исполнял эпизодические роли. В 1951 году, когда я родилась, он играл агента гестапо в фильме по пьесе Фучика.

В 1960 году, когда я преспокойно жила в Баку и ходила в третий класс, Зденек исполнял главную роль в пьесе Людвига Ашкенази «Гость», влюблялся в свою будущую жену Алену, студентку мединститута, и из гестаповца превращался в еврея Эмиля Калоуса, пережившего Катастрофу.

«Сказать, кем я хотел быть? Зубным техником. Сказать почему? Когда я увидел, сколько зубов повыбивали… там, знаешь… тогда я сказал себе: „Эмиль, если ты отсюда выберешься, стань зубным техником. И дела тебе хватит до самой смерти“. Но у меня тряслись руки, и меня не взяли».

В 1961 году у Зденека и Алены родилась дочь, а меня папа увез в Москву, где мама училась на высших литературных курсах. В общежитии Литинститута нас не прописали, и я попала в интернат. Там меня лупили и душили за фамилию Коренберг, там меня не приняли в пионеры за то, что я дотронулась до святыни — паровоза Ленина на Павелецком вокзале. «Тварь, подрастет и на мавзолей плюнет!» Что я и сделала, кстати.

Забирая меня из интерната, папа обнаружил в моих вещах алый галстук с надписью: «Воевода без народа, ты запомни навсегда, пусть оно тебе напомнит обо всех твоих грехах».

Я долго болела, врачи посоветовали вывезти меня на природу. Так я оказалась в поселке Внуково, в доме у толстой старухи по имени Зинаида Семеновна, которая беспрестанно пела: «Не вспоминайте меня, цыгане, прощай, мой табор, пою в последний раз!» Ее худющая седовласая мать проживала в каморке на чердаке. Завидев меня, она подымала вверх скрюченный указательный палец, приговаривая: «Поди сюда, детка». Но «детка» не шла, боялась. Еще во дворе жили две собаки, черная Дамка в будке и рыжий мохнатый Малыш без привязи. По сей день помню запах тающего снега.

В 1962 году Зденек играл главную роль в пьесе Милана Кундеры «Владелец ключей». Действие пьесы происходило во времена фашистской оккупации. Зденек-персонаж был поставлен перед выбором: предать, чтобы выжить, или не предать и погибнуть. Как герой древнегреческой трагедии, он впал в амеханию бездейственных рассуждений: «К счастью, мир — это лампочка, которую можно выключить. Закрыть окно и закрыть глаза… Довольствоваться малым. Такова суть. Человек для меня уже давно не звучит гордо. Он звучит жалобно. Как плач. Тем печальней для нас. Мы думаем по наивности, что не история владеет нами, а мы — историей. Мы непрестанно живем иллюзией, обманом. Мы живем не для себя, для тех, кто придет. И те, кто придет, опять живут для тех, кто придет после них. Выходит — все живут тем, чего нет».

В 1962 году я оказалась в загородной больнице на станции Турист, где провела два года.

Зденек продолжал играть. Пьесу, в которой он исполнял роль мятежника, сняли с репертуара сразу после премьеры. Как выяснилось, она критиковала не мелкие огрехи социализма, а систему в целом. Зденек продолжал играть: королевича в детских сказках, принца Арагона в «Венецианском купце», в пьесах чешских классиков, распевал своим чарующим голосом шлягер «Портобелло роуд» в американском мюзикле Нэша «Блошиный рынок».

Я же, проведя два года в загородной больнице, оказалась в новом интернате, где меня не били, но и не держали за свою. После отбоя я отправлялась в уборную с чешской, кстати, книгой «Модрене умени», усаживалась на доску, которой был прикрыт неработающий унитаз, и, вдыхая запах хлорки, изучала течения в изобразительном искусстве двадцатого века. «Модерне умени» защищало меня от бойкотов, яблочных очисток под подушкой, грязной швабры под одеялом. Повторяя про себя чешские слова — podoba, skutečnost, tvorba, — я выметала всю эту дрянь с постели и сладко засыпала.

Человек и его время. Газеты с отпечатками пальцев, вымазанных в угле

После августа 1968 года начался февраль 1948-го. Время вернулось вспять на двадцать лет, люди же продолжали жить в соответствии с календарем.

Но не все продолжали жить. После февральского переворота 10 марта 1948 года Ян Масарик, министр иностранных дел Чехословакии, сын президента Первой Республики и единственный беспартийный член правительства Готвальда, был обнаружен мертвым. Он лежал во дворе под окном здания Министерства иностранных дел. Убийство было организовано начальником УКР МГБ СССР Михаилом Белкиным, непосредственным исполнителем был младший оперуполномоченный Бондаренко. Дальше все шло по сталинскому пути: процессы над ревизионистами, в большинстве своем еврейского происхождения (дело Сланского), происходили параллельно с уничтожением еврейского антифашистского комитета. Там и здесь — смертные приговоры.

Готвальд превратился в памятник Сталину, за вычетом приземистости и усов.

Оттепель в СССР подарила Чехословакии несколько лет передышки. Госбезопасность ушла в отпуск, но не за свой счет. Вздремнула цензура. Брежнев всполошился. Распоясавшийся народ надо было поставить на место.

Все, кому удалось бежать из Чехословакии после августа шестьдесят восьмого, сбежали.

Зденек о побеге не помышлял. Мало того, они с Аленой купили новую квартиру в хорошем районе. Окна их спальни выходили на узкоколейку. По ней с шумом проносились товарняки, но всего лишь два раза в день. Ночью было тихо, и Зденек, уходивший из дому рано и возвращавшийся поздно, слышал шум поезда только по выходным. По утрам его необыкновенный голос звучал в радиопьесах, вечерами он играл в театре. Помимо того, он был занят в телепостановках и киносериалах, и, судя по статистике, отыграл в пятидесяти трех фильмах. Засыпал Зденек как убитый, но кричал по ночам. На тумбочке у кровати лежало снотворное. На случай, если его пробудит крик.

В начале семидесятых из СССР стали отпускать евреев. «Русскому интеллигенту там делать нечего», — сказали родители, и я осталась. Ждать почтальоншу. По утрам я прилипала носом к стеклу — вдруг она принесет письмо, где будет сказано: «Катись на все четыре стороны — ты свободна!» Там и только там, вдали от мрачной мастерской Суриковского института, вдали от напряженных от трезвости скульпторов, проверяющих по отвесу крепость стояния опорной ноги, я смогу стать собой. Я мечтала жить в Иерусалиме, думать на разных языках, путешествовать по миру, сидеть в ночных кафе Парижа, танцевать в свободном, а не в загробном мире, короче, я мечтала о том, что презрительно называется «легкой жизнью».

Со Зденеком дело обстояло иначе. Он не очень-то рвался жить, но хотел играть. Кого угодно и где угодно, не взирая на идеологию, оплотом которой как раз-таки и являлись театр, радио и телевидение. Одно неосторожное слово — и ты выброшен со сцены в жизнь. С последней он готов был расстаться, но только после того, как выполнит обет, данный погибшим друзьям, авторам терезинского журнала «Ведем».

Журнал «Ведем». Ксероксы страниц, рисунки пером

Восьмисотстраничный подпольный еженедельник «Ведем» — детище терезинской «Республики ШКИД» — был создан подростками комнаты № 1 детдома L-417. Из ста пятнадцати еврейских «шкидовцев» выжили пятнадцать. Первый номер журнала вышел 8 декабря 1942 года, последний — 30 июля 1944-го. В журнал писали около тридцати ребят и три воспитателя, они подписывались псевдонимами, инициалами или прозвищами. Среди них был и Зденек Орнест.

«Ведем» сохранился благодаря другому Зденеку — Тауссигу, сыну кузнеца. Он был единственным «шкидовцем», дожившим до освобождения в Терезине. Профессия кузнеца в лагере была востребованной и сохранила жизнь всей семье. В 1944 году, после осенней депортации в Освенцим, детдом распался, и «Ведем» был спрятан в кузнице.

Когда война кончилась, в Прагу вернулось четыре «шкидовца». Двое из них эмигрировали после событий 1968 года, двое остались: Зденек Орнест и Курт Котоуч.

В 1967 году Зденек Орнест обратился в Северочешское издательство с просьбой издать «Ведем». Издательство согласилось. Разумеется, о факсимильном издании речи не шло, текст надо было перепечатать, а рисунки сфотографировать. Зденек отнес журнал Марии Рут Кшижковой, которая в то время занималась литературным наследием его брата Иржи Ортена. Экстатически влюбленная в творчество Ортена, она сошлась с Ото Орнестом, старшим братом Иржи и Зденека, приняла иудаизм и родила дочку Эстер. Став, таким образом, членом семьи, Мария взяла на себя перепечатку «Ведема». Ради погибших, ради справедливости она три месяца просидела над рукописью, и чем дальше, тем страшней становилось ей при мысли о том, как их везут, ведут, заводят, как, раздетые догола, они задыхаются рядом с голыми родителями, сестрами, братьями, друзьями…

Когда все было готово, издательство попросило сократить объем текстов на треть. Курт и Зденек были готовы убрать свои статьи и стихи, оставить произведения тех, кто погиб. Но из видных авторов «Ведема», кроме них, погибли все. Нужен был иной принцип отбора. Спасай, Мария! Целый год они втроем доводили рукопись до требуемого издательством объема, составляли статьи и комментарии.

В 1972 году «коллективный труд» зарубили. «Эта книга не увидит свет до тех пор, пока Израиль не прекратит агрессивную политику в отношении палестинского народа», — гласило редакционное заключение.

В 1977 году Ото Орнест передал отрывок из «Ведема» в Париж, где он был опубликован в чешском журнале «Свидетельство». Ото был арестован и приговорен к трем с половиной годам заключения за подрывную деятельность — передачу запрещенных литературных произведений за рубеж. Во время допросов Ото никого не выдал. Но, будучи сломлен физически и психически, он поддался давлению властей и выступил на телевидении с публичным осуждением своей деятельности. Помилование президента сократило тюремный срок на год.

Мария рассталась с Ото, вернулась в лоно церкви «Чешских братьев» и вступила в круг правозащитников. «Хартия-77». Благодаря ей «Ведем» распространялся в самиздате. В 1988 году я купила его с чьих-то рук.

В Терезине за самиздат не преследовали, немецкую комендатуру не интересовало, чем занимаются подлежащие истреблению подростки, но в Праге семидесятых Зденек и Курт как авторы самиздата формально подпадали под статью «распространение запрещенной литературы». У Курта должность была неприметная — референт отдела графики в Народной галерее. Тоже, конечно, идеологическая структура, но куда ей до театра, радио и телевидения! Как герой из пьесы Кундеры, Зденек встал перед неразрешимой дилеммой: продолжать борьбу за издание журнала или затаиться, переждать, временно не общаться с Марией. Да, ему повезло, он выжил. Но не затем, чтобы отвечать за прошлое. И перед кем? Перед теми же антисемитами, перед той же нелюдью? Из-за них лишиться театра?

Зденек перестал навещать Марию. Как и Ото, кстати. Она осталась одна с тремя детьми и со своим любимым поэтом Ортеном — мертвый не предаст. И молилась за его братьев Ото и Зденека: пусть оставит их страх, пусть не мучит их совесть.

Язвами угнетенное тело плачет,

Побитое семя.

Безумным галопом по нему скачет

Жестокое время.

Сердце об утлые ребра ковчега

Бешено бьется.

Из скорлупы, из темницы на волю

Выскочить рвется.

Это он, Зденек, писал в «Ведеме». «Выскочив из темницы на волю», он снова угодил в тюрьму, где был комендантом и узником одновременно.

Хунвейбиновская страна. Рисунок углем, фотографии из семейного альбома

Мой отец до конца дней ощущал личную вину за август шестьдесят восьмого. Это зло совершила его страна, там были его танки.

Так шли они: две легковушки

Светили куцым огоньком.

За ними следом — танки, пушки,

Укрыты тьмою и дождем.

Так шли они, глуша моторы,

Лязг гусениц, колес глуша,

Моторизованные воры

У городского рубежа.

Так шли они, пока в брусчатку

Не ткнулся гусеничный ход…

А это — после возвращения из Праги:

Я иду землею майской

По расквашенной стерне,

По своей родной китайской

Хунвейбиновской стране,

Самой лучшей, самой доброй,

Справедливейшей из всех,

И считаю свои ребра,

Весь разделан под орех.

Не один я так скитаюсь

В шестьдесят восьмом году,

Как по новому Китаю,

Где, не знаю, пропаду.

И какому хунвейбину

Мне за август отвечать,

За тесак, вонзенный в спину

Праге в светлую годину,

За бесправную тетрадь?

О, Россиюшка, Россия,

Твои танки расписные,

Твои руки ножевые,

Твои дали горевые.

Папина жизнь шла через пень-колоду. Ребенок, говоривший до семи лет только на идише, мечтал быть русским, мечтал быть поэтом, как его повешенный в Чигирине брат. Он кричал вместе со всеми «Засталиназародину!», он был готов отдать свою жизнь за победу, он мечтал быть частью великого дела и великой культуры. По словам Кундеры, он жил тем, чего нет.

Помню, как мы читали с папой, тогда еще в рукописи, второй том воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам. Полушепотом, как два сектанта. Там есть глава о свободе и своеволии. О стремлении своевольного человека к самоудовлетворению, личному счастью. И Надежда Яковлевна спрашивает: а кто обещал человеку, что он должен быть счастлив? Совершив краткий экскурс в историю культуры и религии, она доказывает, что счастье на этом свете никому не предписано.

То есть мне, в ту пору восемнадцатилетней девушке, предстояло смириться с невозможностью счастья — оказывается, дело не в проклятой эпохе, а в том, что человеку никто ничего не обещал. Но можно ли быть счастливым в горле мясорубки, в ожидании, когда чья-то рука возьмется за ручку и провернет тебя на фарш? Нет! Но ведь во все времена убивали и распинали, несправедливость царила всегда. Мучения, смиренно принятые, — это пропуск в рай. Там наша бестелесность будет кружиться в вальсе, там вечная любовь, а значит, и счастье, которого не обрести на земле.

Папа мечтал о посмертной славе и верил в загробное блаженство.

А Зденек? В запредельности он не верил, но мечтал ли о славе, искал ли счастья?

Написала и растерла ладонью. Осталось угольное пятно.

За чертой. Фотокопия страницы из еженедельника

«20 лет. 1968–1988 годы.

Шереметьево. Впервые за чертой. Заграница должна начаться сразу, да все те же бумаги, бесконечный контроль. Тупые рожи… Невозможно как нервничаешь. Чемодан встал на ленту транспортера. Бегу за ним, но он исчезает из виду.

За пределом — пределы.

Наконец-то самолет! В него попадаешь сразу, вместе со всеми, кто летит в Прагу. Потеряться нельзя.

Летела с армянами. Они не знали, что их католикоса зовут Вазген. Ругали хозрасчет. Интересовались только тем, что можно купить на кроны и марки. Мои кроны рассматривало тридцать человек.

Наконец-то Прага.

Фридл.

Гостиница по европейским стандартам.

Спать хочется».

Да, когда двадцать лет подряд пытаешься уехать за границу, заполняешь анкеты, фотографируешься на иностранный паспорт сначала одна, потом вместе с сыном, потом снова одна, сидишь в приемной ОВИРа и получаешь стандартный отказ — «ваша поездка нецелесообразна», — этот полет можно назвать судьбоносным. Таким он и был на самом деле.

Еврейский музей. Зарисовки графитом

В 1988 году Еврейский музей располагался на Яхимовой улице. Меня усадили в комнате при молодой чиновнице, ее задачей было приносить и уносить папки с детскими рисунками.

Два толстых еженедельника хранят зарисовки и записи того времени. Судя по тому, как подробно перерисованы рисунки, процесс был долгим. Сорок пять папок, в каждой — сто рисунков. Чиновница уговаривала остановиться на шестисот. Я не согласилась. Она не покидала комнату ни на секунду, если ей нужно было отлучиться, приходила сменщица. Музей был чуть ли не единственным местом в Праге, где часто появлялись иностранцы и соответствующие органы бдели денно и нощно. Мои друзья по шестьдесят восьмому году клялись, что там стучит каждый второй, что всех по очереди тягают в органы и расспрашивают про каждого иностранца.

К паранойе — болезни тоталитарного режима — у меня был стойкий иммунитет. К тому же я была настроена оптимистично. Ну кто из нас мог представить, что советская система рухнет? Еще недавно на праздновании своего дня рождения я перечисляла все страны мира, которых никогда не увижу. В алфавитном порядке. А теперь сижу в Праге. Значит, и у них все рухнет. И очень скоро. Чего опасаться?

Каждый день в восемь утра я являлась в Еврейский музей, в пять музей закрывался. Обедала я в еврейской общине. Кроме того, ездила в Терезин («28.01.1988. Мертвый воздух. В казармах — дух смерти. Кусочки рельсов, все заросло»), в Гронов и Наход, где некогда жила Фридл, в Румбурк, где все еще жил главный хирург гетто, в Брно, где все еще жили ученицы Фридл. Не знаю, как мне удалось охватить все это за двенадцать дней, но ежедневник не врет.

Например, 25 января 1988 года мы с Милушей навестили дом на Виноградах, где я прожила с папой целый месяц. Он располагался неподалеку от Чешского радио, и поэтому с двадцать первого августа в нем происходили сходки сторонников Дубчека и Свободы — Урбана, Лопатки и других. Папа читал пражский цикл Цветаевой — здесь готовились передачи для радиостанции «Свободная Прага». Но раздались шаги командора, радио захватили. Свободный голос умолк.

«Мы, ни о чем не догадываясь, приехали в Прагу вечером двадцатого августа, — пишет Генрих Бёлль Льву Копелеву 21 сентября 1968 года, — хотели как следует рассмотреть чешское чудо, а когда проснулись двадцать первого рано утром, тут-то и началось! Почему-то нам не было страшно, но это, разумеется, „действовало на нервы“ — видеть доведенных до крайности чехов, а напротив них — бедных, невиноватых, таких же доведенных до крайности советских солдат! Это было безумие, и мы, конечно, все четыре дня думали, что вот-вот „начнется“ — это была дьявольски задуманная чистая война нервов между пражанами и советскими солдатами».

Теперь, когда информация стала доступной, кажется невероятным, что такая грандиозная военная операция могла кого-то застигнуть врасплох.

«В целом численность введенных в Чехословакию войск составляла: СССР — 18 мотострелковых, танковых и воздушно-десантных дивизий, 22 авиационных и вертолетных полка, около 170 000 человек; Польша — 5 пехотных дивизий, до 40 000 человек; ГДР — мотострелковая и танковая дивизии, всего до 15 000 человек (по публикациям в прессе, от ввода частей ГДР в последний момент было решено отказаться, они играли роль резерва на границе, а в Чехословакии находилась оперативная группа ННА ГДР из нескольких десятков военнослужащих); Венгрия — 8-я мотострелковая дивизия, отдельные части, всего 12 500 человек; Болгария — 12‐й и 22‐й мотострелковые полки общей численностью 2164 человека и один танковый батальон, имевший на вооружении 26 машин Т-34».

Господин Орнест. Портрет на линованной бумаге

27 января 1988 года в 16:30, как записано в ежедневнике, в комнату, где я рассматривала рисунки, вошел статный мужчина в темном пальто и, обращаясь к чиновнице, сказал:

— Я пришел за госпожой Макаровой.

Голос завораживающий, вид таинственный, детектив из какого-то сериала.

Чиновница расплылась в улыбке.

— Господин Орнест, присаживайтесь.

Господин Орнест присел и уставился в мой рисунок.

— В этом помещении когда-то был сиротский приют для еврейских детей, — сказал он. — А теперь архив мертвецов…

Чиновница съежилась.

— Мы тоже рисовали, — сказал господин Орнест. — Я — нет, но Петр Гинц, Гануш Гахенбург, Бедржих Гофман были настоящими художниками… Мы в «Едничке» устроили Вацлавскую площадь. Мустек, трамваи… Водичкова улица, музей… Наш воспитатель Вальтер Айзингер сказал: «Наш дом был и будет первым».

— А что такое «Едничка» и где эта стена? — спросила я по-русски. По-чешски я тогда не говорила, но читала и многое схватывала со слуха.

— «Едничка» — это комната № 1 в нашем детском доме L-417. Сейчас там музей чехословацкой милиции.

Раз он понял мой вопрос, значит, как-то договоримся.

— Я вчера была в Терезине и хотела попасть внутрь здания L-417, но меня заловили милиционеры и заставили смотреть кино про их доблестные подвиги, я была одна в зале.

Господин Орнест расхохотался. Чиновница тоже. У него был заразительный смех. Интересно, откуда он про меня узнал?

— Я тоже милиционер. Увидев красивую женщину, входящую в Еврейский музей, тотчас навел справки.

— И у нас есть красивые женщины, — заметила чиновница.

— Разумеется. Но я выбрал эту и хочу пригласить ее в кафе. Госпожа Макарова, — резкий поворот в мою сторону, — не откажете в любезности?

Заманчивое предложение. Судя по тому, как пялилась на него чиновница, человек он известный, и не только тем, что был в Терезине. Вдруг он видел Фридл? Мальчики с ней тоже рисовали…

За спиной памятника Яну Гусу в ту пору было кафе, а сейчас сувенирный магазин «Кафка». Господин Орнест помог мне снять шубу, потребовал у официанта вешалку, повесил ее на плечики и набросил сверху свое пальто.

— Висим на крючке в обнимку, — рассмеялся он и отодвинул стул от столика.

Я села.

— Зденек Орнест, знаменитый актер, — пожал он мне крепко руку и задержал в своей. — Не трусь, я выбрал тебя в сестры. Никакого флирта. Просто любовь.

— Вы репетируете роль?

— Как ты догадалась? Это слова из пьесы, которую я сегодня играю. Я за рулем и не могу пить на брудершафт. Так что будем на «ты» неофициально. В понедельник вечером у меня нет спектакля, и мы сможем закрепить наш союз по всем правилам.

— Это тоже из пьесы?

— Частично. А вообще-то пьеса дурацкая. Расскажи о себе.

Рассказывая, я упомянула шестьдесят восьмой год и Яна Палаха. Видимо, я говорила громко, и Зденек поднес указательный палец к моему рту. Русская речь и слово «танки» не прошли мимо слуха посетителей кафе, и они обернулись на голос. При Палахе я рисовала молча.

— Я бы не отважился себя сжечь, проще отравиться или на худой конец броситься под поезд, — произнес Зденек шепотом. — Но тут нужна была прилюдная акция. Впрочем, к делу это не относится.

— К какому делу?

Зденек не ответил. Он молча пил сок, я — вино. Куда-то девалось веселье.

Я спросила про Фридл. Разумеется, он знал о ее существовании, но в Терезине ее не видел. Или видел, но не обратил внимания. Ее хорошо помнит Рая, его первая любовь.

— А теперь к делу. Ты — тот человек, который выручит нас из беды. Это не из пьесы, правда. Помоги опубликовать «Ведем». В Москве. Мне сказали, что ты русская писательница. Может ваше издательство обратиться к Гусаку с официальным предложением издать «Ведем»? Пусть узнают, как еврейские дети переводили в лагере Пушкина, Лермонтова, Есенина… Ты могла бы это сделать, Лена? Это колоссальная литература… Исторический и культурный памятник. Как владельцы, мы имеем полное юридическое право передать тебе «Ведем». Тогда мы обожали все русское. «Путевка в жизнь»! В «Едничке» меня прозвали Мустафой, по имени главного героя. В журнале я подписывался «Орче», или «Мустафа», или «Фа». Лена, прошу тебя, подумай! Здесь мы уже пооббивали пороги разных издательств, все посылают подальше. Им нужно, чтобы слово «евреи» было вычеркнуто.

Прогулки по Праге. Рисунок сангиной на салфетке

Мы встречались со Зденеком каждый день, вплоть до моего отъезда. Он приходил первым, я издалека видела его фигуру в длинном темном пальто. На фоне памятника Яну Гусу он выглядел как оттиск в миниатюре. Полтора часа до начала его работы в театре мы то слонялись по центру, то отмерзали в кафе.

В мой весенний приезд — поезд Москва — Прага прибывал на Главный вокзал рано утром — Зденек поджидал меня на платформе с букетом первых фиалок, и его счастливый смех прокатывался эхом по вокзалу.

В пору, когда цвели акации, мы гуляли по Летнему саду (по-чешски «Летна»), взбирались по крутым холмам на Градчаны, обходили вокруг гигантского собора Святого Витта, спускались по бесконечным ступенькам к Нерудовой улице, а оттуда через Малостанскую площадь к Влтаве, там была чудная лавочка под развесистой, нежно-зеленой ивой. Зденек читал мне свои терезинские стихи. Его голос обладал гипнотической силой. Благодаря ему я стала понимать чешский.

Ты выпьешь солнца свет и запах лета,

Ты выпьешь мира гнев и воздух воли,

Ты выпьешь острый эликсир Вселенной,

Ты выпьешь и покой и суету.

Впитаешься в любовь и в губы женщин,

Впитаешься в свеченье рек и неба,

Впитаешься ты в речь дерев и пташек,

Впитаешься ты в дождик и в зарю.

Ты станешь думать, станешь вслух молиться,

И петь, и зарифмовывать псалмы,

И поедом себя ты станешь есть,

И так в мирской потонешь красоте.

— В четырнадцать лет я был сентиментальным юношей, любил Есенина, красивых девочек, природу и звезды. Но настоящим поэтом был Гануш Гахенбург. Послушай:

Кто я такой?

Какого племени, роду?

К какому я принадлежу народу?

Кто я — блуждающий в мире ребенок?

Что есть Отечество — гетто застенок

Или прелестный, маленький, певчий край —

Вольная Чехия, бывший рай?

— С Ганушем я дружил еще в детском доме в Праге, отца у него не было, а мать, женщина легкого поведения, работала в баре гостиницы «Эспланада». Он был не от мира сего… Без Айзингера он бы пропал. Тот вдохновил Гануша на переводы, помню его «Парус» Лермонтова… Айзингер прививал нам любовь к литературе, учил отличать вечное от временного. Не путать Гете с Гитлером. Немецкое с фашистским. Вот только разницы между русским и советским не видел.

Куратор. Рваная бумага, расплавленный воск

Я продолжала смотреть рисунки, только теперь в кабинете заведующего отделом иудаики. Без надзора. Сама ходила за папками, сама возвращала их на место.

Когда я оставалась одна — заведующий преподавал в университете или встречался с кем-то в еврейской общине, — в его кабинет никто не входил. Кроме куратора. Для него я была подарком — понимала особенности детского рисунка, подмечала то, на что он не обращал внимания. Он сопровождал меня в поездках и даже пригласил к себе домой, где жил один со слепой мамой, которая во время войны была в Равенсбрюке и дружила с Миленой Ясенской. С ее чемоданом она вернулась из лагеря. Комната куратора напомнила мне кабинет профессора Эфроимсона — весь пол в бумагах, к столу вела узкая тропка. Весной мы ездили вместе с его мамой на дачу. Что-то вангоговское было и в пейзаже, и в согбенной фигуре его мамы, выдирающей сорняки наощупь. Куратор был явно ко мне неравнодушен — еще бы, нас свела Фридл, но на людях, в музее, обходил стороной.

Запись в дневнике, апрель 1988 года.

«Все очень неудачно складывается. Это кафкианское пространство. Такое страшное! Здесь все всего боятся. Куратор боится, что из‐за меня его не выпустят на конференцию в Израиль. Почему? Приехала из Италии Хильда, подруга Фридл, и мы встречались с ней на квартире главного раввина. А там все прослушивается. Так зачем же он ходил со мной? Мог бы встретиться с Хильдой отдельно. Ведь он прекрасно знает, что я общаюсь с Урбаном, ближайшим другом Гавела. „Здесь страшней, чем в Терезине. Многим страшней“, — сказал куратор. Кажется, у меня просветлело в голове, или, наоборот, затмилось сознание. Я поняла, что реальность — это то, что я игнорирую, проношусь мимо нее, взираю на нее с высокомерностью везучего человека, который смотрит сверху на копошение трусов, страшащихся собственной тени. Теперь жизнь поставила меня в такую ситуацию, при которой, чтобы не создавать неприятностей, мне лучше уехать, не входить в их мир, который совсем недавно казался моим, я притязаю зря. Я должна отказаться от своей идеи, все бросить и уехать отсюда, оставить Фридл и детей на попечение местных специалистов.

Странно. Вот так, наверное, чувствовала себя Фридл в эмиграции. Кто не свой — чужой. Свободомыслящий человек — эмигрант по определению. Заведующий отделом иудаики упредил меня быть осторожнее в выборе знакомых, кого-то беспокоят мои вечерние встречи, его просили мне это передать. Кто просил? Господи, я думала, что после совка, двадцати лет невыезда, я больше не столкнусь со всем этим! А тут, пока я перерисовываю рисунки, убиваясь горем над каждым, все та же паранойя. Письмо Сереже, где я описывала все, что здесь творится, исчезло со стола… Но я не сдамся. Доведу все до конца, у меня есть духовный помощник — Зденек Орнест».

Не знаю уж, что было в том письме, сохранившееся звучит бодро.

«Сереж, тут настоящая весна. Все цветет, холмы цветные, у подножья желтая акация, словом — немыслимая красота. Я как-то сразу растерялась. Много трудностей. В музее суета. Директор, в связи с приездом иностранцев, объявил военную тревогу по бдительности. Ни с кем ничего! Я тоже иностранец, увы! И, как сказал куратор, на сегодня — хуже проклятых (имея в виду иностранцев из капстран).

Из всего самое ценное — вчерашняя встреча со Зденеком Орнестом. Он помнит Карела Швенка! Мало того, они вместе были в Освенциме, и Швенк дал Зденеку кусочек хлеба. Еще, оказывается, Густав Шорш увел девушку у брата Зденека, Иржи Ортена, поэта. Такие у нас теперь с тобой семейные сплетни…»

Собачья история. Копии детских рисунков

Про Швенка Зденек рассказывал мне в шикарном ресторане «Голем». Мы сидели, как король с королевой, на высоких стульях со спинками выше головы, а вокруг суетились вышколенные слуги. Фойе украшали устрашающие керамические големы.

Зденек не спешил, он уже отыграл спектакль. А у меня с собой были копии рисунков ребят из его «Еднички».

— Где ты все откапываешь?! Гануш Кан, неужели и он рисовал? Это был гениальный математик… Член «Академии „Ведема“». Маленький щуплый, в очках, типчик! Говорил исключительно на философские темы. А я играл в футбол и выжил.

— Ты не только в футбол играл, ты писал стихи, пел в детской опере…

— Арию собаки. Гав-гав-гав!

Зденек запрокинул голову к потолку и заскулил по-собачьи. Подскочил официант.

— Все в порядке, — успокоил его Зденек, — я вывел собаку на улицу.

В то время как официант направился к двери взглянуть, там ли собака, Зденек заскулил снова.

Официант вернулся к нашему столику, Зденек умолк и сделал серьезное лицо. Глаза, разделенные узкой переносицей, смотрели на меня не мигая. Официант пожал плечами, Зденек ухмыльнулся. Ему нравилось разыгрывать обслуживающий персонал, это я за ним заметила.

— Знаешь, как-то во время оккупации я пошел в кино, а оно все никак не начиналось. И вдруг раздался голос: «Пока этот еврей не покинет зал, кино не начнется». И все заорали, указывая на меня: «Еврей, еврей, вали отсюда…»

— И поэтому ты стал актером?

— В отместку? Кстати, может быть, и так, — Зденек уставился на рисунок Лауби. — И у него мальчик с собакой на поводке. И у Кумермана… И у Хофмана… Собачий день.

— Это уроки на тему…

— А какая была тема?

— Наверное, зависимость. Фридл об этом не писала, но сложила «собачьи» рисунки вместе. Видимо, что-то произошло в вашей «Едничке», и Айзингер ее позвал. Кстати, сейчас в Праге близкая подруга Фридл, она привезла ее письма, в одном из них тоже про собаку и хозяина. Сейчас тебе покажу, это по-немецки, ты поймешь.

— Красавица с бездонным рюкзаком, — Зденек провел рукой по моему лицу, достал очки из нагрудного кармана и прочел подчеркнутый абзац с русским переводом поверх машинописи: «Хозяин идет, а собака бежит в ту точку, где он в данный момент находится, и они никогда не приблизятся друг к другу. Это сюжет для романа, как у Кафки, не хватает только настроения, побуждающего творить…»

— Известная парабола, — усмехнулся Зденек. Губы у него были тонкие, и когда он улыбался, они сливались в линию. Не в прерывистую и дрожащую, а в уверенную и четкую. — Это твой почерк сверху?

— Нет, я не знаю немецкого. Жена раввина помогла.

— Бедная девочка, — погладил меня Зденек по голове, — как же тебя угораздило заняться Фридл? К тому же и немецкий непростой. Высокий стиль. Зато она привела меня к тебе! Мертвые приводят к живым. Знаешь, я вспомнил…

— Фридл?

— Нет. Про собаку на поводке. Как-то во время эпидемии тифа нам велели убрать полки над нарами, мол, это дополнительный источник инфекции, и мы в «Ведеме» разразились петицией, что мы тоже дети, хоть и выглядим взрослыми, в чем повинен Терезин. И, как все дети в мире, мы тоже имеем право на собственную крошечную жилплощадь, у всех детей на свете есть свой угол, а у нас — нары семьдесят на тридцать! Все дети живут на свободе, а мы — как собаки на привязи…

— Так и написано?

— Да, именно так и написано. Посмотрю, в каком номере была опубликована эта петиция, может, тогда-то Фридл и задала тему про собаку и хозяина? — Зденек снова впился глазами в рисунок Лауби. — Он был хилым ребенком, чем только не болел. Айзингер пытался его закалять, да без толку. Его красотка мать перепечатывала «Ведем» до конца 1943 года. Потом их депортировали. Руди погиб, а его мать выжила. Метцл… Он и рисовал как курица лапой… Прочту в его честь стихотворение Рембо…

Звучит завораживающе, смысла уловить не могу. Хотя по-чешски я понимаю Зденека лучше всех.

— Так вот, Метцла спросили о главной идее этого стихотворения, и он отрапортовал: «Антифашистская».

Зденек смеялся, я подхихикивала за компанию.

— Кумерман тоже рисовал?! Ну, это уже за гранью воображения. Представь себе огромного волосатого Тарзана, — с этими словами Зденек поднял плечи к голове и скорчился, как обезьяна. — Он брился и гулял с девочками. Его похождения не отличались особой романтикой, но нас возбуждали. В последний раз я видел его в Освенциме, выглядел он неважно… Где наш официант, где наша рыба? Гав-гав-гав, у‐у‐у‐у‐у‐у‐у…

На вой сбежались повара. Оказывается, официант забыл передать заказ на кухню.

— Видимо, он боится собак, — сказал Зденек. — Вот у нас в Терезине обслуживали попроворней ваших големов!

— Через пятнадцать минут все будет готово, — склонили головы повара. — Не желаете «Бехеровку» за счет заведения?

— Желаем!

Подали «Бехеровку».

— За големов! — раскатистый смех Зденека прокатился по ресторану. — Так вот, про Швенка. Он готовил гуляш под дождем… Какая-то девочка держала над ним зонт, а он тушил мясо из воздуха, из оплеух, из ничего, из пустоты… и посыпал специями… Я был его фанатом, видел все его кабаре, и не один раз. Кстати, он взял к себе в кабаре нашего Бейчека, Гануша Бека. Это был прирожденный стендапист, обаятельный нахал! Бейчек мог десять минут стоять перед занавесом, не произнося ни единого слова, и все покатывались со смеху. Он мог свести знакомство с кем угодно. Представь себе, сам комендант гетто однажды одолжил ему велосипед. Швенк был гением и умел распознавать это свойство в других. В Освенциме они были с Айзингером в одном блоке. Он узнал меня: «А, — говорит, — брундибарова собака!» — и дал мне кусочек хлеба. Ни Швенку, ни Бейчеку я в подметки не годился, а вот сижу теперь и жду, когда принесут рыбу. Но зато — вместе с тобой. Нам хорошо вместе, правда? Во всяком случае, мы не полностью одиноки в своем одиночестве. Дай, Джим, на счастье лапу мне… Кажется, так у Есенина?

— Помнишь наизусть?

— Да. «Дай, Джим, на счастье лапу мне! / Такую лапу не видал я сроду. / Давай с тобой полаем при луне / На тихую, бесшумную погоду».

— А дальше?

Я читала, Зденек сглатывал слезы.

— Люблю тебя, сестричка. Ношу тебя в себе, — постучал он ладонью по нагрудному карману. — Нет, оттуда ты выпрыгнешь. Вошью тебя под кожу.

Ком в горле. Рисунок пером на открытках с видами

Из письма Сереже:

«Сегодня опять видела Зденека. Здесь прелесть в том, что можно встретиться на сорок минут, выпить кофе или пива, все близко, все рядом. Зденек привез меня на вокзал, так что я со всеми удобствами добралась до поезда. Очень жаль, что не смогла пойти на спектакль, где он играет главную роль… Когда бы ни легла спать — встаю в шесть утра и хорошо себя чувствую. Европейский режим мне подходит, особенно весной.

Переписываю детей по алфавиту. Остановилась на букве J. На самом деле „художников“ было не так-то уж много, около шестисот. Теперь можно подсчитать, сколько рисунков у каждого. Думаю, еще неделя — и я закончу первый раунд работы над рисунками. Сегодня всю ночь не спала — стоял ком в горле, видимо, переутомилась. Некоторые люди в музее (директор и еще кое-кто) считают меня агентом, это очень забавно. Интересно, за кем я тут шпионю.

Из „Ведема“ прочла еще сорок семь страниц. Это очень хорошие, очень нужные тексты. В них — время. В субботу пойду к Рае Энглендер, Зденек был влюблен в нее в Терезине. Ее мать была воспитательницей, а Рая — активной художницей. Затем пойду к Котоучу, одному из авторов „Ведема“.

Милуша считает, что всего этого слишком много, что надо сделать перерыв, но мне, как всегда, дорог каждый час. Теперь у меня есть слайды, есть и пленки с картинами Фридл и рисунками.

С другой стороны, здесь настоящая весна, вернее, лето. Двадцать два градуса тепла, все уже расцвело. Надо сказать, встаю я в шесть утра, до 8:30 читаю „Ведем“, потом иду в музей. Очень интересно, но и трудно быть здесь. Например, мое советское гражданство везде воспринимается однозначно. По-русски лучше не говорить. Значит, ничего не спрашивать. При моем топографическом кретинизме это трудно. Рената предложила помощь с переводами. Я хожу к ней в Славянскую библиотеку, набитую потрясающими книгами, и там мы час-полтора переводим. Милуша тоже добра ко мне, но она постоянно дает понять, что я не должна занимать людей своими проблемами…

Все время чувствую свою вину — оставила вас, изучаю что-то призрачное… Еще в большую тревогу впадаю, когда чувствую, что ничего не смогу из этого сделать. Что тону в обилии всего. Пишу тебе по дороге в Гронов. Прекрасные места. Все похоже на пейзажи Фридл. Наверное, перед Терезином это был ее последний покой…

В этот приезд я чувствую себя очень одинокой, вместе с Фридл и детьми. Выручает Зденек. Он вообще самый богатый человек эмоционально — любит шутить, а когда я сникаю, насвистывает мелодию из „Брундибара“. Хочу записать на магнитофон. Зденек обещал вывезти меня на природу, когда у него не будет репетиций, а двадцать шестого иду на его спектакль, он сказал, что для него это своего рода эксгибиционизм, но я не знаю, что это такое».

Смешно, в свои тридцать семь лет я не знала слова «эксгибиционизм».

На сцене. Стопкадры, тряпки, клей

В спектакле «Двенадцать разгневанных мужчин» Зденек играл роль того единственного судьи, который не признавал вины юноши, приговоренного остальными судьями к смертной казни за убийство. Казалось, Зденек из кожи лезет, чтобы убедить героев пьесы и полупустой зал в торжестве земного правосудия.

Из театра мы поехали на «Баррандов», взять какую-то кассету, которую Зденек забыл.

В машине молчали, он не хотел спрашивать меня про спектакль, я не хотела говорить.

— Ну а сама-то пьеса понравилась? — подал голос Зденек.

— Не очень.

— Да будет тебе известно, это мировая классика. В фильме мою роль играл Генри Фонда. Ладно, напиши для меня хорошую пьесу…

— А ты — книгу про Терезин.

— Да, я бы смог описать все два года, в деталях — где кто спал, на каких нарах, про Айзингера, тысячу историй. Мария отредактирует. Пустит в самиздат. Запрещенная литература о погибших еврейских детях… Об уничтоженном мире. На нас не нашлось справедливого судьи. Зато теперь я его играю.

— Зденек, поехали к Марии!

— Прямо сейчас?! Хочешь сыграть мою роль на сцене? Тогда тебе придется доказывать, что я никого не убил. А я убил. Так что даже у тебя ничего не выйдет. Среди трусов мужского рода лишь я один — честный борец за справедливость… Которой нет.

Зденек резко притормозил, уткнулся лбом в руль. Мотор заглох. Дворники перестали смывать дождь с лобового стекла. Где мы, куда заехали? Темень, ливень.

— Антракт. Мальчику приснился страшный сон — Зденек привалился ко мне, я обняла его, и он засопел. Снятие с креста. «Пьета Ронданини» в горизонтальном формате. Дыхание стало легким, а тело тяжелым, локоть Зденека вдавился мне в живот, но я боялась пошевелиться. Дождь то барабанил по стеклу, то тек бесшумно. Время Зденека остановилось, мое — нет. Чем закончится эта пьеса-двухрядка? Жизнь или театр…

Зденек пошевелился. Открыл глаза, выпрямился, тряхнул головой.

— Мотор! Вторая сцена!

Зажглись фары, заработали дворники, открылся город. Высокие дома. Видимо, это и есть киностудия «Баррандов», где нужно взять кассету. Улица, по которой мы ехали, была по-московски широкой.

— Подождешь минуту в машине?

Не дождавшись ответа, Зденек вышел, взял из багажника зонт и направился быстрым шагом к торцу высокого здания. И правда, вернулся через минуту, сел за руль. Поехали.

— Кассета — тебе. На память о плохом актере и скучном спектакле.

— Мы едем к Марии?

— Прекрати! — в голосе скрипел лед. Как зимой, под подошвами.

Весенний ливень окатил нас с ног до головы. Мы пулей влетели в шумное, прокуренное помещение, плюхнулись на лавку. Зденек стер салфеткой капли сначала с моего лица, потом со своего, снял с меня куртку, повесил на гвоздь, а сверху — свой плащ.

Он был голоден, я нет. Он хотел пива — я нет.

— Берем один гуляш с кнедликами, одно пиво, одну «Бехеровку». Или лучше бокал моравского?

— Бокал моравского.

— Запьем спектакль, — вздохнул Зденек, — обидно, что на сцене я тебе не понравился… А для меня эта пьеса — утешение. Играю и верю в справедливость. Два часа в день. Умножь на пять раз в неделю. Целых десять часов в неделю я верю в справедливость! За это стоит выпить.

За это и выпили, и тотчас подоспела еда.

Зденек ел гуляш с кнедликами, а я себя, поедом. Зачем сказала, что мне не понравилась пьеса?

— Не переживай, — Зденек погладил меня по плечу, — это театр виноват. Средненький. Серенький. Но и в хороший непросто собрать публику. Люди сидят у телевизора в тапочках, смотрят дешевые сериалы. Играть стало трудно, заполняем зал провинциальными экскурсантами. У них в программе дневные рейды по пражским универмагам, а по вечерам — театр. Полгруппы, а то и больше, торчит в пивной, а мы, как августы, навязываем им культуру. Противно! Они сидят уставшие, с полными сумками, посапывают в тепле и жуют свою колбасу… Заметила?

— Нет.

— Правильно, ты же за мной следила, я это чувствовал, — Зденек сощурился и свел губы в полоску. — И я тебе не нравился! Будешь кофе?

— Да.

— Здесь он паршивый. Пошли в бар.

Дождь лил. Зденек достал зонт из багажника, раскрыл его и высоко поднял над нами. Мы шли по воде аки посуху.

— Хорошо под зонтом вдвоем, хорошо с любимой гулять, хорошо через лужи сигать, под зонтом, под зонтом, мы, как в доме, под дождем, ла-ла-ла, фью-фью-фью, — напевал он и присвистывал.

В баре было тихо. Зденек заказал ирландский кофе, с алкоголем.

— Знаешь, чья это была песня?

— Нет.

— Швенка.

— Споешь мне ее на магнитофон?

— Сейчас? Нет. Ты все еще наказана. Влюбленный судья был бы рад обжаловать приговор. Но честь профессии… Да, чтобы тебя успокоить, скажу, что статья твоя в прекрасном переводе так и лежит в «Младом свете». Несколько раз я звонил в редакцию. Там все очень вежливые и осторожные. В конце концов, замглавного ответил мне, что перепечатывание статей из советских журналов нынче не приветствуется. Так что «Да здравствует социализм и антисемитизм!». Чокаться не будем.

Речь шла о статье про Фридл, опубликованной в перестроечном «Огоньке». Милуша перевела ее и предложила в журнал, где работал ее либеральный знакомый. Не прокатило.

— Знаешь, сестричка, иногда мне кажется, что сам факт того, что нескольким евреям удалось уцелеть, до сих пор никому не дает покоя. Вот убили бы всех! Из-за таких, как я, нацистский лозунг «возврату не подлежит» не осуществился на сто процентов.

В бар вбежали девушки. Промокшие до нитки, они сгрудились у стойки в ожидании горячего грога.

— Господин Орнест! — воскликнула девушка в сером свитере. — Я только что видела вас в театре, это было потрясающе, можно с вами сфотографироваться?

— А я слушаю вас по радио, — сказала девушка в черной кофте, — обожаю ваш голос. Можно и мне с вами сфотографироваться?

Аншлаг! Зденек сиял.

Кто-то дал мне фотоаппарат. Нажать на кнопку, и все будет.

Зденек встал, девушки в разноцветных свитерах и джинсах окружили его. Во время фотосессии был спешно выпит грог и выкурены сигареты. Я только и успевала переводить кадр и нажимать на кнопку.

Они куда-то спешили, подсчитывали кроны, чего-то им недоставало.

— Бегите, мы разберемся.

— Господин Орнест…

Сраженные наповал неожиданной щедростью, девушки оторопели.

— Бегите же!

Хлопнула дверь, смолк щебет, и Зденек сказал:

— Видишь, ради того, чтобы доказать тебе, что я не последняя бездарь, пришлось нагнать массовку. А если бы мы поехали к Марии, роль справедливого судьи досталась бы другому актеру. Не такому знаменитому, как я. Ха-ха! Я заслужил грог.

— Как ты будешь вести машину?

— Оставлю здесь. Утром заберу. Или расстанемся на этой веселой ноте?

— Как хочешь.

— Тогда берем грог. И пирожное.

Мы остались.

— Ты слышала про союз антифашистских борцов?

От грога бросило в жар. Веселье ушло. Какой-то неожиданный поворот темы.

— Им куда ближе заключенный, которого осудили за покупку яйца из-под полы, чем мы. Ладно, оставим судейскую тему. Тебе и без меня хватает переживаний. Я-то смотрю со стороны, а ты в этом живешь, вся твоя жизнь этим пропитана.

— Чем?

— Ты по натуре человек жертвенный, склонный к самоотречению. И тему себе такую выбрала. А я тупо через все это прошел, как баран. Но как подумаю про «Ведем», гнев накатывает.

Зденек рассчитался за массовку, мы вышли, пересекли трамвайные пути и встали у балюстрады. Дождь утих. Зонт превратился в трость. Никаких любимых, никаких домиков… Влтава была темна, лишь вдалеке, у самого перешейка, проплывал освещенный катер. Бархатный голос Зденка звучал под сурдинку.

— В Дахау, когда нас уже освободили, но еще держали на карантине, чешское начальство из зеков вызвало нас получать носки. Когда до меня дошла очередь и я назвал свое имя — Орнштейн, они так заорали, что я вылетел из очереди. Это было одним из первых потрясений на свободе, — Зденек грудью навалился на перила и сплюнул в воду. — И червь этот будет грызть меня вечно. Прочти Ортена, — сказал он, помолчав. — У Марии полное собрание его произведений.

— Позвони ей.

— Не сходи с ума!

Мы перешли дорогу, я остановилась у телефонной будки.

— Диктуй номер.

Зденек продиктовал.

Мария не отвечала. Зденек перевел дух.

— Съезди к ней, замолви словечко за жалкого труса. Она влюблена в моего мертвого брата… Он и вправду великий поэт. И, по-моему, непереводимый. Опять дождь…

Зденек нажал на рукоятку зонта, и над нами с треском раскрылся шатер. Он читал мне что-то прекрасное, скорее всего, философское, связанное с природой и умиранием, но, завороженная звучанием голоса, я не уловила смысл.

Невечная вечность. Коллаж из засушенных листьев

Канун еврейского нового, 5779 года. Сколько лет простоял на полке подаренный мне Марией четырехтомник Ортена, а в нем и то стихотворение, которое Зденек читал мне на мосту.

Co je to příroda? Až potkáš slepá zřídla,

až vory uvidíš a vítr počne hrát

na suché kostlivce, ztracené pro mučidla,

zeptej se jich. Odpovědí ti snad.

Nebudou proklínat. Jsou nástrojem. Jsou ze strun,

jež podvolují se něžnému tlaku hvězd.

Krásné je, nežárlit na milující sestru.

Nežijí, zdá se: zmlkli pro bolest.

Jen jejich hrudní koš, přeplněn tíhou tlení,

se lidsky, zdaleka, s výčitkou zachvívá:

což můžeš odcházet a štkát, že světla není,

když námi rozžhavená hoří duše tvá?

Иржи Ортен и Нава Шен, 1939. Архив Е. Макаровой.

Пытаюсь перевести:

Что суть природы той? Родник слепой заметя,

узрев пропащий плот и слыша, будто ветр

играет на сухом измученном скелете, —

спроси у них. Авось дадут ответ.

Не проклянут они, касанью звезд подвластны,

как нежному смычку покорная струна.

Сестру любимую не ревновать — прекрасно.

Не живы, знать: испили боль до дна.

Грудная клетка их под натиском распада

вздымается вдали, трепещет по-людски:

Как можешь плакать ты, что света нет, коль нами

Раскалена, душа твоя горит?

Что-то между подстрочником и стихами. Злюсь, что рядом нет мамы. Для нее я бы сделала дословный перевод. Она знала материю слова, его изнанку и перед. Как мне без нее продраться сквозь туман чешского символизма, где родник — источник жизни, но не она сама, поэтому и слепой; где плот — не плот, а символ перемещения души в иное царство; где ветер — дух, играющий на музыкальном инструменте, который есть скелет, сухой, безжизненный, сгинувший… Кто даст ответ? Авось, звезды? Увы — «они не живы, кажется, смолкли». «Zřídlo» — горячий источник, восходит к общему корню с «жерлом» — горлом. То, в чем душа-голос. Тогда становится понятен образ «грудной клетки» — это скелет, плот (из бревен), что-то вроде ксилофона. По-чешски «snad» — «может быть», этимологически близко к «знать». Говорят же по-русски: «Спроси — знать, ответят». И вот ответ: «Как можешь плакать ты, что света нет, коль нами / Раскалена, душа твоя горит?»

Курт Котоуч и Мария Рут Кшижкова, 1994. Фото Е. Макаровой.

Головоломно.

Дневники Ортена переводить проще.

«25.01.1940. Что, если вечность не вечна? И кто поручится, что душа, оторвавшись от тела, будет жить вечно?»

«28.04.1941. Облака уж давно проснулись, а розе некого напоить — вспоминаешь ли ты тот день? Тогда я впервые понял, что любишь меня, и понял, как проясняется все в голове после любви (соития). Бог мой! Пишу это затем, что теперь (может быть, на мгновение) знаю, до какой степени отнята была у меня способность отдаваться…

Сюрпризы не оставляют. За мной следит тайная полиция. Приду домой, а там мешок с разбитыми вещами, но еще не вечер, еще подожду. Хотелось бы обойтись без сюрпризов. Читаю понемногу „Мертвые души“, сам жив. И наоборот».

«29.04.41. После обеда.

На самом деле было полно неожиданных сюрпризов. Меня все еще трясет, я был на волоске от опасности, мало того, должен был снова увидеть Кошмар, услышать, как он читает мои стихи устами, из которых сочится яд. Ах, время жизни, когда закончишься? Доколе сердцу терпеть безостановочное битье?

…Эх, жить бы в Царской России, иметь, скажем, восемьдесят душ и ездить в город дважды в год. Иду слушать „Реквием“ Дворжака».

«Реквием» Дворжака. Коллаж из обрезков нотной бумаги

Трансляция из костела в Остраве. Тревожное начало.

Барабаны, скрипки, мужской хор. Пробирает до мурашек. Колкая вера. Так называется и стихотворение Ортена.

Это страшная вера, в ней, как в клетке,

О, Господь мой, о, мой предсказатель,

Дай мне поверить в верность твоих весов,

Гирьки-то ты и так при себе носишь.

Лакримоза. Сопрано и скрипки.

* * *

Так ничего и не стало. Боже, я потерял Тебя,

Тебя, у которого права нет помечтать, ибо и так все знаешь.

И это пока еще не обо мне. — О будущем тех развалин,

В коих Себя погребешь. О ночи, которая будет дниться.

О длани Твоей, над ней занесен бич,

Тебя бы спасти нам, да куда до Тебя нам!

Жизнь соткана из смерти, и Ортен то беседует с ней напрямую, то взывает к верховному Ткачу.

Плач Иеремии

(2-я строфа)

Ушел за облака и скрылся за водою,

Чтобы не слышал, что тебе кричу,

А я прострелен криком, я — в ночи,

Уснуть я не могу, а вдруг ты позовешь.

Светила ж не было, оно, Господь, угасло.

Всеобщий подключатель солнца спалил мороз,

Иззяблись все Твои, тела дрожали их

От жутких воплей, утробным диким плачем.

Молюсь до ночи, молю былое,

Молюсь искрами, из которых бьет огонь,

Ну, хоть однажды пусть оставит тревога,

Пройдет мой гнев на всю эту симфонию,

Пусть злоба отринет, Твоя злоба, Господь,

Уж стань ты добрым, и тогда поймешь,

Что мы за Тебя страдаем, не за царство некое,

За Тебя, за Тебя умираем, но уже в небесах.

Тесна земля поэту. На что ему Лондон, коль не слышна в нем чешская речь? Смерть назначила Ортену свидание в Праге, не примет приглашения старшего брата. Что уж случится после этого с его матерью и младшим братом, знать не дано. Свидание тет-а-тет. Не на фабрике смерти, куда угодит его младший брат Зденек.

Божественный женский голос, смешанный хор.

Последняя строфа 7‐й элегии.

Так молод, так жутко молод и зрел не впервые,

Смеюсь до крови и плачу каплями крови,

Оставленный Богом и Бога оставив,

Пишу вам, Карина, не зная, жив ли.

Тревожные скрипки успокаиваются. Ангельский хор забивают барабаны. Тишина.

Мужской хор. Женское сопрано.

Зденек хотел, чтобы я прочла Ортена. Ему нужен был посредник в наших беседах о смерти. В Бога он не верил. Жизнь, порубленная на куски на конвейере смерти, обесценилась, и Зденек свысока взирал на муравьиную возню человечества, которое нисколько не изменилось с той поры, когда он шлепал босыми ногами по снегу. Звенели выстрелы, ползущие вздрагивали и замирали в красной луже. Зденек шел вперед.

Виноват!

Виноват за вонь, что воняет,

За пустую тоску по Отцу,

За стихи, да, и это знаю, за вчера утерянную любовь,

За холод и тишину, за землю, полную бед,

За небо, за Бога, который урезал мне дни —

Гляди в мертвый рай!

Литавры. Заупокойное пение.

Утром 4 ноября 1990 года Зденек просил Алену разыскать меня. Она дозвонилась до Израиля, но я была в Америке. Услышав тревогу в ее голосе, Сережа отправил мне факс с номером телефона. Никто не ответил.

Потоки воды нечистой. Рисунок углем и зубной пастой

«А у нас мерзкий ноябрь, туманный и пробирающий до костей, постоянно мерзну, — пишет Зденек 16 ноября 1988 года. — Сейчас Прага уже не так красива, как в тот твой приезд. Работы невпроворот, репетируем „Уленшпигель“ Горина, на мой взгляд, дохловатую и неинтересную для нашего зрителя пьесу. Тут и репертуар виноват, играем скучные пьесы. Где найти другой театр?»

* * *

На черную землю падает, падает снег,

На черную землю в кровавых потеках

Ложится лениво, и лишь ветерка набег

Изредка снег подгоняет и кружит высоко.

Снег покрывает землю ковром молодым, —

Всю ее гниль и старье, и наше сиротство, —

Все исчезает разом, как сон. И с былым

Время текущее приобретает сходство.

Мрак отступает и отдыхает глаз:

Ложится на снег солнечная позолота.

Голод притих, так изнуривший нас,

и успокоилась в наших костях ломота.

Но все это лишь на мгновенье — и белизна,

И полный вдох, и волшебный дурман искристый.

Падает снег, и видим мы из окна,

Как превращается он в потоки воды нечистой.

Это терезинское стихотворение Зденека перевела мама. Как бы в ее переводе прозвучал Ортен?

Курт и Зденек. Двойной портрет в раме из бечевки

«Как давно я тебе не писал, и по глупой причине — машинка была сломана. Поскольку твой чешский все еще на стадии совершенствования, я тебя пожалел — будешь там еще разбирать мои каракули — и не стал писать от руки. Я снимаюсь в чешско-французском фильме про Казанову, играю графа Вальдштейна, еще играю в нескольких телефильмах, что-то делаю на радио… Надеюсь, ты получила наши с Куртом фотки, не знаю, тот ли формат (на паспорт). Не знаю, где ты, дома или за границей, помню, ты собиралась уезжать, хорошо, если бы что-нибудь мне написала. Пишешь, что можешь устроить приглашение к вам на выставку. Я бы с удовольствием приехал, но мне нужно знать дату хотя бы за два месяца вперед, чтобы театр успел перепланировать репертуар на время моего отсутствия. Напиши поскорей, мне очень бы хотелось приехать. Как движется работа? По плану или поезд сошел с рельс?»

Зденек Орнест и Курт Котоуч, 1989. Фото Е. Макаровой.

В декабре 1988 года поезд еще и не встал на рельсы. Брезжила мечта — устроить в Москве выставку работ Фридл и детских рисунков из Терезина. У нас-то перестройка, нам теперь все можно! Параллельно я работала над переводами из «Ведема». Чем глубже я погружалась в текст, тем больше накапливалось вопросов. Зденек и Курт Котоуч отвечали мне на них устно, при встрече.

Елена Макарова и Курт Котоуч, 2000. Фото С. Макарова.

Помню, как солнечным утром мы сидели в квартире у Милуши. Посреди дремучих книжных полок на разваленном кресле стоял магнитофон, и братья по цеху — седовласый, несколько женоподобный Курт и сухощавый, большелобый Зденек — вели диалог. Был ветреный день, лучи света гуляли по комнате. Курт надел темные очки.

— Ну ты и фраер, — рассмеялся Зденек.

— Я после операции катаракты.

— На этом пора остановиться, ты и так вырезал из себя ряд жизненно важных органов!

— Мустафа, не балаболь!

— Референт, начинай!

— Я еще и Святым был.

— Помнишь, кто тебе дал эту кличку?

— Ты.

— Заметь, я с детства отличался проницательностью.

— А я — последовательностью. Референта я сам себе придумал. И всю жизнь прослужил референтом.

— Референтом у Святого!

Дома, сидя в наушниках и слушая их болтовню, я смеялась в голос. Пожилые люди, пережившие незнамо что, ведут себя как мальчишки из «Еднички». Референт требует от Мустафы стихи в номер, а тот ждет музу и тянет резину. На этой же пленке Зденек поет свою партию из оперы «Брундибар» и песни Швенка. В статью голос не вставишь. После всех переписываний, переводов и сокращений осталось несколько абзацев.

Курт: «В L-417 была спальня для педагогов и воспитателей. Тот факт, что Айзингер спал с нами на нарах, говорит о нем больше, чем любые слова. Это были чудесные минуты, после ужина или после отбоя, когда мы лежали и каждый что-нибудь рассказывал. Айзингер был отменным рассказчиком, мы готовы были слушать его часами».

Зденек: «Вечерами после работы мы собирались вместе (вечером все равно никуда нельзя выйти); мы либо играли, либо устраивали соревнования, либо просто беседовали. Часто профессор приглашал к нам лекторов. Карел Полачек рассказывал о русской классике, Пепек Тауссиг — о кино, Густав Шорш — о театре (одновременно учил читать стихи с выражением). К нам приходил слепой скульптор Бертольд Орднер[64], который творил шедевры из ржавой проволоки (до сих пор вижу его слезы, как он плакал, ощупывая хлеб, который мы ему подарили); приходила немецкая певица Клемке, поющая со смешным акцентом арию из „Проданной невесты“. Профессор приглашал к нам людей с самыми разными политическими взглядами. Он не боялся посеять смуту в наших мозгах, он хотел, чтобы мы научились думать».

Курт: «Мы любили в нем вдохновенную отвагу, душевную стойкость, столь необходимую в шатком лагерном быту. Айзингер не задавался вопросом, переживет он все это или нет, он заявил: „После войны защищу докторскую“. Мы все хотели походить на него, самого лучшего профессора в мире, который читал нам лекции о философии Махатмы Ганди, переводил стихи, играл в футбол, спал вместе с нами на нарах, пел арии из „Проданной невесты“, был по уши влюблен в свою терезинскую жену Веру — он был одним из нас, мы смеялись и плакали вместе».

Зденек: «Айзингер мог вести себя, как уличный мальчишка. Например, вскоре после моего прихода в „Едничку“ — в ту пору, когда наша комната была реорганизована в Вацлавскую площадь, — к нам пожаловала инспекция СС. Мы все должны были выстроиться, а Айзингер — отрапортовать. Копируя жесты инспекторов СС, он разыграл перед нами уморительное представление. Мы с трудом удерживали смех. А нацисты ничего не замечали, и это было еще смешней.

В последний раз я видел Айзингера в Освенциме. Я с трудом узнал его — желтое пергаментное лицо, запавшие глаза. „Что ты теперь скажешь, профессор?“ — спросил я. Профессор провел рукой по моему лбу, ладонь соскользнула и упала на колени. „Иди, Зденек, иди, это конец“».

Февраль 1989 года. Обрезки старых газет, залитые апельсиновым соком

«Привет, Лена! Я еще здесь. И могу засвидетельствовать, что твой чешский обретает форму. Я понимаю, что ты ищешь точных сведений. Но поверь, невозможно сказать наверняка, например, когда и где погиб проф. Айзингер; Курт Котоуч слышал, что его застрелили во время марша смерти. А я говорил тебе, что он умер вскоре после той встречи. Как именно это произошло, не скажет никто.

У меня собачья память. Некоторые (например, Рая, моя первая любовь в Терезине) вообще не хотят вспоминать, не хотят возвращаться в прошлое, пусть это тебя не удивляет. Со мною — случай особый, из‐за „Ведема“, а так, с посторонними, говорить об этом не люблю. С тобой — совсем другое дело, и ты прекрасно знаешь, почему.

А что твой отпуск? Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?»

Нет.

Заботы о будущей выставке поглотили меня целиком, ведь я никогда ничего подобного не устраивала. Но была заряжена. И потому убедительна. Чиновники одобрительно кивали. Анатолий Алексин поставил размашистую подпись под письмом в Комитет защиты мира. После публикации в «Огоньке» появились заказы и из других популярных журналов.

В Праге было неспокойно. Пятнадцатое января, в день двадцать пятой годовщины самоубийства Яна Палаха, полиция жестоко разогнала мирную демонстрацию, а двадцать первого февраля Вацлава Гавела упекли в тюрьму за подстрекательство к беспорядкам.

В феврале 1989 года я приехала в Прагу отбирать работы.

На Староместской площади, против памятника Яну Гусу, громыхала маршевая музыка. Я закрыла окно в кабинете, где на полу лежали детские рисунки из Терезина.

Музыка все гремела, что-то неотвратимое, гибельное звучало в ее солдафонских ритмах, казалось, что мы с детьми все в том же Терезине, маршируем по команде и что это никогда не кончится. Я сидела на полу одна, сотрудники ушли на антидемонстрацию против социализма, против русских, я просилась с ними, но меня не взяли.

Когда под вечер я уходила из музея, Староместскую площадь покидали последние роты, поливальная машина объезжала Яна Гуса, смывала грязь и мусор. Поспешно разбирались трибуны. Вся эта бутафория в точности напоминала историю с посещением Терезина Красным Крестом. Там за ночь перекрасили город, дали названия улицам, выстроили эстраду и детскую площадку и, как только Красный Крест покинул гетто, все разобрали. Бедные дети, еще вчера игравшие на площади в игрушки, высунулись утром в окно, а там — ничего.

И здесь на следующий день — ничего.

Кожура. Рисунок апельсиновым соком на белой скатерти

Я шла по мосту. Ветер сшибал с ног. «Стань уж, Господи, добрым, пусть освободят Гавела, пусть издадут „Ведем“!» С мантрой, застрявшей в окоченевшем мозгу, я сбежала с моста на набережную, еще пару шагов — и я в кафе «Славия».

Зденек ждал меня при входе, у гардеробной.

— Я так соскучился, — прошептал он мне на ухо и крепко прижал к себе. — Тут творится что-то невообразимое…

Он снял с меня пальто, мы прошли в зал и сели за столик у окна, обычно они всегда были заняты. «Славия» пустовала. Сонный тапер клевал за роялем.

По Влтаве что-то плыло, можно было, прижавшись лицом к стеклу, следить за тем, как перемещаются вдалеке огоньки.

— Когда-нибудь в юности мы будем плыть с тобой в белых одеждах на океанском корабле, ты будешь чистить для меня апельсин, и мы будем бросать оранжевые корки в синюю воду…

— …провожать их ленивым взглядом, смотреть, как они набухают и тонут… Ах, как это было бы прекрасно… Но! Вскоре нам пришло бы в голову, что не всем на свете доступны апельсины, что люди стоят за ними в очередях, а мы тут корками разбрасываемся!

— Тогда бы мы сварили из них варенье…

— …и накормили бы им всех страждущих!

Зденек расхохотался, и я вслед за ним. Мы смотрели друг на друга и смеялись.

— Ну хватит! — перевел дух Зденек, и его накрыло. В глазах — иголки, узкая нить рта. — В нашу политику не ввязывайся. Иначе «Ведем» не выйдет никогда, слышишь? — Его лицо слепилось с моим, хотя мы сидели друг против друга. — Я боюсь за тебя.

— Ты боишься за себя.

— Я знаю, кто за тобой следит, — Зденек прошептал мне на ухо имя. — Это опасный человек. Ты везде с ним ходишь, везде ездишь, потому что он написал каталог про Фридл и потому что много о ней знает. Но он и о тебе уже много знает. И информирует соответствующие органы.

— Чепуха! Ты просто ревнуешь.

— Нет, я не просто ревную. У меня собачий нюх, — Зденек повел носом. — Что-то я не чувствую запаха апельсинового сока… А мы его хотим. И вина хотим. И пирожных. И кофе. Мы все хотим!

Подбежал официант, принял заказ.

— Будь у меня время, я бы сам тебя повсюду возил. Как бы мне хотелось быть с тобой, болтать, каждый на своем языке, и при этом прекрасно понимать друг друга, — Зденек гладил меня по головке, как маленькую. — Упиваюсь твоей неподражаемой жизненной силой… Может, все-таки приедешь ко мне в Карловы Вары в июле? Прошвырнемся по колоннаде, будем пить прекрасное вино и играть в беззаботных родственников, старшего брата и младшую сестру…

— А что насчет извечной еврейской грусти?

— Разбавишь армянским весельем…

Официант подоспел вовремя.

Зденек поднял тост за веселье. И задумался.

— Вот что, пусть еврейская грусть вьется шлейфом за армянским весельем… Репетируем! Встали и пошли. Ты впереди, шаг, небольшое приседание, шаг, небольшое приседание, я держусь за шлейф …

Пожилой тапер следил из-под руки за нашим шествием.

— Господин Орнест!

— Я самый, — рассмеялся Зденек, и тапер замер. Что-то произошло. Глаза-иголки, рот в полоску. — Когда-то, — произнес Зденек и сделал долгую паузу, — нам сюда был вход запрещен. Но все это позади, дружище, — похлопал он тапера по плечу. — Продолжайте, а мы станцуем. Теперь здесь можно все! И ничего нельзя.

Тапер заиграл, Зденек обнял меня, мы танцевали.

— Что это было?

— Расскажу, — Зденек дышал мне в ухо. — В мае 1939 года мой брат Ото прибыл в Прагу и отправился вот сюда, где мы сейчас с тобой танцуем. На стене был плакат: «Евреям вход запрещен». Такие плакаты в ту пору еще были редкостью, их вешали лишь ретивые. Ото выпил кофе, расплатился, вышел и принял решение — бежать из этой страны немедленно. Нельзя оставаться там, где тебя унижают. А мы остались. Чешский язык, чешская литература, гениальный мой брат Иржи Ортен… Знаешь, что он родился тридцатого августа и умер тридцатого августа, в двадцать два года? Какие цифры и как подогнаны! Потом пошли другие цифры — депортированы в Терезин тогда-то, в Освенцим тогда-то… Зато мы с тобой танцуем — с этими словами Зденек убрал руку с моей талии, достал из кармана брюк денежную купюру и вложил мне в ладонь. — Сделай милость, передай таперу.

Я отнесла деньги, тапер криво улыбнулся, но взял. Ничего не понятно.

— Зденек, ты обещал мне рассказать про свое детство, помнишь?

— Здесь и сейчас?

— Да.

— Хорошо. Закажу целую бутылку, оставлю машину на стоянке и поеду домой на такси. Наутро буду злым, как волк. Этого ты хочешь? Лучше давай погрустим молчком и в конце концов смиримся. Потому что все это жизнь… Даже если с нее хочется плакать… — Зденек зачем-то помахал таперу, тем же жестом подозвал официанта, заказал вина. — Товарищ личный биограф, доставай магнитофон и слушай. Зденек Орнштейн, которого мы имеем честь видеть за праздничным столом, родился в 1929 году в городе Кутна-Гора. У его родителей, Берты и Эдуарда, к тому времени были еще два сына. Ото, он родился в тринадцатом, и Иржи, он родился в девятнадцатом. Мать играла в любительском театре… Выпьем за нее!

Выпили.

— На взрослые представления нас, детей, не пускали, но мама, вернувшись из театра, играла все роли за себя и за партнеров. То изобразит пьяницу, — Зденек встал и прошелся шаткой походкой вдоль столиков, — то капризную невесту, — это твоя роль! Выпяти губу, покрути талией, молодец, нет, нужно еще потренироваться, повторяй за мной.

Невеста у Зденека получалась скорее брезгливой, нежели капризной. Тапер, наблюдавший за нами, корчил смешные рожи. Зденек показал ему жестом — неси бокал, нальем. Тапер явился с бокалом.

— Спасибо, господин Орнест.

— На здоровье, — ответил Зденек чинно и налил ему вина. — У вас нет при себе душещипательной истории? Эта прекрасная дама охотится за пожилыми мужчинами, с которыми в далеком прошлом происходило что-то экстраординарное. Надеюсь, и у вас найдется, что ее позабавит.

Тапер смущено откланялся.

— А если бы он и впрямь стал рассказывать? — спросила я Зденека.

— Знаю, кому предлагать, — сощурился Зденек. То ли хитро, то ли сердито.

— Кстати, мой папа тоже имел привычку ни с того ни с сего привязываться к людям.

— О, расскажи про свое детство!

— Продолжим про твое. Пожалей сестричку, ей трудно расшифровывать записи, где все вперемешку.

— Жалею и всерьез, — Зденек приставил нож к переносице. — Рекламируем негнущиеся усы из металла, просты в уходе, не мешают при приеме пищи… Прости. Детство — это мама. Звали ее Бертой, это я уже говорил, она прекрасно пела и потрясающе читала стихи. Ото и Иржи участвовали в семейном театре. У нас была огромная книжная библиотека, даже две: у мамы своя и у папы — своя. Я был счастлив до семи лет. До того, как умер папа. В одночасье, от лейкемии. Ото в то время жил в Праге, работал актером и режиссером чешской и словацкой драмы. После смерти отца Иржи тоже уехал в Прагу, его взяли на временную работу в фирму «Кредитон», архивариусом. Что-то из сказок Гофмана. А я остался с матерью в Кутна-Горе. Про то, как Ото уехал, и про то, почему Иржи остался, я тебе уже рассказал, когда мы танцевали. Повторить?

— Не надо, я запомнила.

— А вообще к интервью надо готовиться. Записывать вопросы в столбик, — сказал Зденек, вперившись взглядом в большие настенные часы.

— Погоди, я еще хотела тебя спросить про Иржи…

— Что именно?

— Он покончил самоубийством?

— Нет! От кого ты слышала такие глупости?! Он пошел за сигаретами, и его сбила немецкая «скорая помощь». Несчастный случай. Но потом как еврея его отказались принять в городскую больницу, отвезли на периферию, где был плохой уход, и через два дня он скончался. В больнице я не был. Маму долго не пускали на похороны — в то время для поездки в другой город нужно было особое позволение. Евреям, разумеется. Иржи сожгли в крематории в Страшнице. Туда я пришел пехом, с воспитателем. Оба — со звездами. Около часа ходу. Погода была хорошая, это я помню. Там была мама, и много друзей Иржи, все — при звездах. Когда мы шли с воспитателем по городу, на нас косились. Зато в крематории — все свои.

Зденек сделался мрачным, позвал официанта.

Тот примчался пулей, вынул из фартука линованный блокнотик, наставил циферок карандашом.

— Столько не наскребу, — сказал Зденек, и тот застыл с раскрытым ртом. — Но дама заплатит, для иностранцев это сущие гроши. Впрочем, погодите… — жестом фокусника Зденек извлек портмоне из заднего кармана брюк. — Честь дамы спасена!

— А это из какой пьесы? — спросила я его, когда мы вышли на улицу.

Зденек молчал, стиснув зубы.

Мы подошли к реке. С высокой балюстрады тоже можно было бросать в воду оранжевые корки. Правда, в темноте было бы не видно, как они тонут.

— Я был злым ребенком, — сказал Зденек. — Доводил маму. Ортен не мог мне этого простить. Он отвез меня в Прагу и сдал в детский дом. В дневниках отзывался обо мне скверно. Писал, что в моей душе столько зла, сколько он не видал ни в одном человеке.

Судный день. Ксерокопии, забрызганные красной гуашью

И это я прочла только что. Но уже не под «Реквием» Дворжака. В тишине Судного дня.

«25.07.1940. Хотелось бы, чтобы мой младший брат когда-нибудь прочел эту страницу. Сейчас, в свои двенадцать лет, у него столько зла в душе, сколько я не встречал до сих пор ни в одном человеке. Угрожает мне и маме смертью, жутко обзывается, обещает на нас донести, усмехается и ненавидит самой кошмарной эгоистической ненавистью. Например, говорит маме спокойным тоном: „Через девять лет ты уже будешь в гробу“. Мне: „Умри, я плюну на твой гроб“. Любых целей, даже самых мизерных, он добивается деспотическим образом, дословно — переступая через труп, — и ни малейшей попытки пробудить в себе какое-то чувство. Или сочувствие.

Прочти это, узнай, каким ты был, и устыдись, глубоко устыдись. Если бы ты смог посмотреть на себя, у тебя глаза бы разболелись. Ты отнимаешь у меня мечту о ребенке, хотя сам ты уже не ребенок, а несчастный образ тех взрослых, которых именуют злыми. И ты, мой брат, не видишь этого в себе. Но что будет, когда увидишь?»

Хлестко. И остальные записи, ранние и поздние, подверстываются сюда же.

«25.12.1939. Сегодня я понял, сколько обиды может быть в детском сердце. Два дня тому назад читал маме стихотворение, посвященное ей, пытался возродить между нами внутренний диалог. Пустая попытка. Читая, делал паузы, после каждой строфы спрашивал себя, можно ли это воспринимать на слух, не теряется ли смысл и т. п. При этом присутствовал мой младший брат, и в тайне души я читал это ему, потому что помнил себя в том же возрасте, и от сглатываемых слез дрожал голос. Кончилось все так, как кончается обычно: мама плакала, мне было стыдно, а мой брат задавал детские вопросы. В раздражении этот одиннадцатилетний мальчик наговорил мне столько гадостей, что я еле удержался, чтоб не дать ему по губам. <…> На самом ли деле он таков, неужто то, что он творит бессознательно, и есть его натура, которую невозможно изменить?»

«09.05.1940. Недавно вернулся из Кутна-Горы. Туда-сюда, можно в дороге читать, конечно, но от этого еще больше устаешь. Мама все еще молода, по-детски непосредственна и загадочна. Живет в своих приключениях без всякого чувства жалости в отношении себя, без ощущения одиночества. <…> Младший брат — подросток, в этом возрасте дети больно ранят. Мама, как это было и со мной в его возрасте, пытается не замечать ни его зависти, ни его предумышленности, ни его озлобления. Это нехорошо, это зло, но кто знает, почему с ним так? Мама провожала меня в слезах, махала в окно, казалось, что вижу ее в последний раз».

В декабре 1940 года Иржи отвез одиннадцатилетнего Зденека в еврейский приют на Виноградах — в то время это было единственным местом в Праге, где можно было получить образование и воспитание.

«02.01.1940. Мой брат начинает быть мне близким. Расплакался, когда ехал с ним под вечер в трамвае. Скучает по маме. Тем лучше. Говорил с ним о маме.

18.02.1941. После обеда говорил с братом, которого изводит тоска по маме. Хотелось как-то ему помочь, да, как видно, не вышло. Выдержит ли он, будет ли когда-нибудь благодарен той детской мальчишеской печали?»

Выходит, мы со Зденеком в одном и том же возрасте скитались по интернатам. Нигде нас не понимали, мы везде были чужими. Чувство отверженности с годами прошло, но горький привкус остался. Играя в старшего брата и младшую сестру, мы запивали его вином, заедали пирожным.

Квитанция № 194. Мешанина из склеенных рукописей и документов

Перед отъездом в Москву я отправилась к Урбану за документами Гавела — мы договорились, что я передам их в международный ПЕН-клуб. Куратор, имя которого прошептал мне на ухо Зденек, вызвался меня проводить. Меня это не насторожило. Человек, который все знал про Фридл, не мог быть доносчиком. Мало того, он добился разрешения директора на вывоз работ Фридл и рисунков детей в Москву. Теперь, когда у меня в руках была подписанная начальством бумага, я могла напрямую договориться и с Комитетом защиты мира, и с Центральным выставочным залом. Плюс ко всему, куратор организовал встречу с послом Чехословакии, и тот согласился доставить оригиналы в Москву диппочтой. Будь куратор стукачом, стал бы он так активно помогать с выставкой?

Получив от Урбана документы Гавела и видеокассету с разгона демонстрации на Вацлавской площади, мы поехали к Милуше паковаться. Куратор помог мне аккуратно сложить ксероксы всех рисунков и текстов из «Ведема», а документы Гавела посоветовал вынуть из конверта и распихать между ксероксами. Я так и сделала.

В Шереметьево таможенник придрался к моей шубе — почему она не вписана в декларацию? Это натуральный мех, он представляет ценность, которую надлежит указывать. Подошла строгая таможенница, велела открыть чемодан. Я открыла. С невероятной проворностью она выудила из кипы бумаг те самые страницы, кассету не взяла. Мне выписали квитанцию, узенькую полоску, по формату напоминающую терезинскую повестку на транспорт.

«Составлено Красильниковой М. В. Пограничный пункт Шереметьево-2

Квитанция № 194

Выдана гр. Макаровой Е. Г.

Печатный матер. на чешском языке 8 (восемь) экземпляров.

В том, что принадлежащие материалы, задержанные по акту № 194 от 03.03.1989 могут быть получены в/изъяты на проверку по предъявлению настоящей квитанции.

Представитель пограничного контроля».

Я уже готова была идти, но тут подошел мужчина в какой-то другой форме и потребовал от меня письменного объяснения, от кого и кому я привезла материал, запрещенный к перевозке. Под видом того, что я член Союза писателей и занимаюсь историей Чехословакии, я потребовала немедленно вернуть мне бумаги, которые нужны для работы над книгой.

«Об этом мы еще поговорим, пока можете быть свободны».

Это прозвучало угрожающе. Надо предупредить куратора, чтобы был осторожен.

Сережа меня уже заждался, и, когда я объяснила ему, что произошло, он сказал: «Чепуха, скорее всего, ты на что-то не так отреагировала. С тобой такое случается».

Я предъявила квитанцию.

Как только мы добрались с Сережей до дому, я позвонила куратору. Он бросил трубку.

И все равно я не могла поверить Зденеку.

Вскоре Сережа сообщил мне новость — звонил какой-то чиновник, бумаги проверены и могут быть отданы мне в Шерметьево-2 в таком-то кабинете.

Что значит «могут быть»?

Сережа поехал со мной.

Кабинет оказался за паспортным контролем, куда нас молча препроводили чиновники.

За столом сидели двое в штатском. И началось. На первых порах вежливо: от кого и кому привезены эти бумаги. Я молчала. Посыпались угрозы. Они знают про меня все, они знают про меня больше, чем я сама о себе знаю. Своим поступком я подрываю мост чехословацко-советской дружбы, — и опять по кругу — от кого и кому… Поняв, что от меня ничего не добиться, они стали угрожать Сереже: если он не воздействует на свою жену, ее ждут крупные неприятности. Сережа молчал. Тогда они сказали, что знают о моем плане про выставку. Это похвально, но рискованно. Общество «Память» начеку. Лучше не выходить из дому после одиннадцати вечера. Так, во всяком случае, они советуют.

Я потребовала отдать мне бумаги.

Нет. Бумаги останутся при них.

Мы с Сережей сочинили пафосное письмо в «Огонек», Коротичу.

«Недавно я вернулась из Праги, где была в командировке. Мое пребывание там совпало с прискорбным событием: судом над выдающимся чешским драматургом Вацлавом Гавелом и его друзьями — участниками правозащитного движения, протестующими против застойной политики нынешнего чехословацкого руководства. Репрессии против инакомыслящих в ЧССР вызывают возмущение во всем мире. Наша пресса обходит эти события молчанием. В лучшем случае. В худшем — распространяет информацию, искажающую суть происходящих в ЧССР процессов. Мол, теперь это не наше дело, пусть сами разбираются.

В августе 1968 года мне, шестнадцатилетней школьнице, довелось быть свидетельницей нашей „братской помощи“. Вернувшись из Праги, я написала об этом повесть. Руководитель творческого семинара в Литинституте по-отечески посоветовал мне ее сжечь. Разумеется, я его совету не последовала.

Перемены, происходящие в нашей стране, напоминают тот процесс демократизации в Чехословакии, который был жестоко подавлен нами в августе 1968 года. Зачистку производило новое руководство Чехословакии, тоже не без нашего активного участия. Что же происходит теперь? Чехи и словаки, вдохновленные нашей перестройкой, вышли на демонстрацию с аналогичными требованиями, их разогнали водометами и слезоточивым газом.

Палах покончил самосожжением. Это был его протест против вторжения наших войск. Мы молчали об этом событии двадцать лет тому назад, молчим и сейчас. Яна Гуса за его попытки отстаивать свободу сожгли на костре, Палах сжег себя сам. Времена меняются. Но цинизм всесилен. Кладбище, на котором захоронен прах Яна Палаха, закрыли „по техническим причинам“. Все дороги к городку Вшетаты были перекрыты, поезда и автобусы проезжали мимо, не останавливаясь, жители городка должны были предоставлять свои паспорта, чтобы им дозволили добраться до дому. Вскоре после демонстрации на Вацлавской площади начались аресты.

„Руде право“ от двадцать третьего февраля публикует лживую статью под названием „Кто такой Вацлав Гавел“, где аргументами в политической дискуссии служат его дядя-фабрикант и негодяи-родственники, которые наставили маленького мальчика на путь борьбы с социализмом. Знакомые методы. Так в недавние времена были ошельмованы ныне признанные лидеры нашей перестройки.

Чехословацкий народ взирает на нас с надеждой. Наши перемены вдохновляют людей, уставших от лжи и демагогии. Наша моральная поддержка демократического движения в Чехословакии могла бы хоть отчасти искупить вину за 1968 год. События, происходящие в Чехословакии, требуют гласности. Только честность и открытость способны снова сдружить наши народы».

Написала письмо Милуше, попросила ее предупредить кого надо, и Зденеку.

«Дорогой Зденек! Прочла весь „Ведем“, но все же пишу по-русски. Чтение — это пассивная практика. Умная Мария, очень хорошо все собрано. Увидела по-другому Курта Котоуча. Какая это ранимая душа! Кажется, он мало изменился. Стыдно, что не успела встретиться с ним в последний раз.

При случае передай ему от меня огромный привет. И Марии!!!

Перевела твои стихи. Когда появится время, сяду за Гануша Гахенбурга.

Дома все нормально. Я вернулась с приключениями: надеюсь, обойдется без последствий.

Мечтаю об однодневных каникулах. Эти каникулы, наверное, заключались бы лишь в одном — на один день перестать думать. Стать японцем. Смотреть на дерево и ничего не думать. Или на камень. Но таких каникул, наверное, не дождаться. В конце концов, сон — это тоже вид такого небытия, к которому часто стремлюсь…»

Никому не скажу. Черная тушь, размытая слезами

«Прага. 03.05.1989. Лена, сестрица моя, привет! После твоего письма я наконец вздохнул спокойно. Я с ума сходил от Милушиных намеков на какие-то происходящие с тобой неприятности. Хватило и тех историй в Праге, от которых у меня заходился дух. Я так волновался за тебя! Это твое странное настроение (скорее, нервное расстройство) в тот вечер, когда мы сидели в кафе… Я испугался тоски, звучавшей в твоем письме, и попросил Милушу, чтобы она тебе позвонила; просто боялся, что с тобой происходит неладное».

Увы, Зденека и на сей раз не подвел собачий нюх.

1 мая я вышла проводить подругу до остановки. Для этого надо было пересечь поле, ведущее от Окружной дороги, где стоял наш дом, и выйти на Ленинградское шоссе около моста через канал «Москва». Это было после одиннадцати вечера. На обратном пути мне навстречу выбежал мужик с криком: «На берегу лежит старушка, она сломала ногу, помоги дотащить ее до шоссе!» Понятно, я бросилась на помощь. Мы бежали к месту бедствия, и тут он резко остановил меня, напялил на меня черную шапку и поднес что-то острое к виску. Конец. Никакой выставки. Остался ровно месяц до открытия. Сделают без меня, перепутают Соню Шпиц с Анной Шпиц… Он же кинул меня на лавку, стянул с меня брюки, раздвинул ноги и навалился всем телом. Но почему-то не убил, а поволок куда-то и сбросил вниз. Ледяная вода. Стянув с себя шапку, я увидела с обеих сторон огромные скользкие камни. Я — в аккурат между. Промазал! Соню с Анной не перепутают.

Не помню, как выбралась из воды, мокрая одежда облепила тело, обуви не было, ближайшим жилым местом был дом престарелых, я еле дошла до него, постучалась в дверь, но никто не открыл. Оттуда я бегом бежала на шоссе, пыталась поймать машину. Никто не остановился. Милиция была далеко, но я все-таки решила до нее дойти. Больше всего я боялась, что насильник знает, где наш дом. Сережа с Федей — в Париже, в квартире три девочки — наша общая дочь и ее взрослые сводные сестры. Из милиции меня выперли — нечего шастать по ночам, обуйся сначала, какая дача показаний! Я попросила воды, милиционер подвел меня к крану — пей.

Когда я наконец оказалась дома, там было тихо. Все спали. Меня трясло. Я наполнила ванну горячей водой. Отогревшись и успокоившись, я подумала: «Если это насильник — надо принимать меры, и немедленно, если подосланный органами исполнитель — молчать, никому ни слова».

* * *

С выставкой все двигалось: уже был опубликован небольшого формата каталог, сделаны панели и фотоувеличения, даже подписи под рисунками. Объявилась и диппочта. Содрав сургучную печать со здоровенного мешка, я обнаружила там не рисунки, а дипломатическую переписку. Я немедленно позвонила в посольство, чтобы прислали за мешком курьера и привезли работы из Еврейского музея. Нам надо успеть их оформить… Во избежание международного скандала за мешком прибыли тотчас. На следующий день прибыл контейнер. Он действительно стоял в посольстве уже десять дней.

Я распаковала первую работу. Это был «Допрос» Фридл. Лицо с оплеухой — белая лепешка масляной краски — и руки в крови. Мы смотрели друг на друга, пока я не заплакала.

Открытие выставки 1 июня 1989 года. Белый лист, прожженный сигаретой

За несколько часов до открытия директор выставочного зала на Крымской набережной, шустрый, маленького роста еврей, отозвал меня в сторону. На нем не было лица.

— Вас ждут у меня в кабинете, — сказал он, и след его простыл.

Их было двое, они предложили присесть, я отказалась. Некогда.

Они не задержат меня надолго — в первую очередь, они лично хотят поздравить меня с успехом мероприятия международного значения, которое послужит укреплению дружбы между нами и Чехословакией. Мост между нашими странами нерушим, о чем свидетельствует прибытие посла и других официальных лиц на открытие выставки. И с этим они тоже хотели бы меня поздравить. Осталось лишь уточнить про первое мая. Они знают, что у меня произошел тяжелый инцидент с главарем общества «Память».

Испытующий взгляд. Долгая пауза.

— Ничего подобного. Если вы знаете обо мне больше, чем я сама о себе знаю, поставьте себе неуд. Мне пора. Меня ждет посол.

Они развели руками, мол, простите. Хотели помочь. Но раз дурные сведения не подтвердились, они с удовольствием поставят себе неуд. Увидимся на открытии!

Я побежала в туалет, сунула голову под кран. Волосы намокли, по красному платью растеклись струйки. Что ж, я дождалась ответа. В момент, когда вот-вот должно было состояться то, о чем я мечтала. Удар под дых. Меня трясло. Как предстать в таком виде перед публикой? С платьем решилось просто. В туалет забежала моя школьная подружка, и я предложила ей махнуться. Не моргнув глазом, она стянула с себя черное платье, а я отдала ей свое, с подтеками. «Возьми себя в руки», — велела она строго.

В зале было уже много народу, в том числе посольского и зарубежного. Я нашла Сережу, который увлеченно беседовал с Хильдой и ее подругами из Германии, отвела его в сторону и попросила стоять у меня за спиной, когда я буду произносить речь.

— Подпереть — это завсегда, — рассмеялся Сережа. — Но после того что ты тут сотворила, волноваться за слова…

Сказать? Нет. Все прошло. Но в этой стране я уже не останусь.

Милада и «Трабанты». Рисунок пером на засохшем кленовом листе

В начале октября 1989 года, после того как выставка побывала в Москве, Риге и Вильнюсе, я приехала в Прагу сдавать дела. Был поздний вечер, Зденек уехал в другой город на съемки, звонить никому не хотелось, и я с чемоданом на колесиках пошла гулять по Малостранской. Проходя по маленькой уличке Снемовни, я услышала позывные Би-би-си и подумала: интересно, кто там живет? Радио звучало из окна на втором этаже. Старинный дом XIV века был не заперт, я поднялась на второй этаж и позвонила в дверь. Дверь открыла милая женщина чуть старше меня. Я сказала, что ищу комнату — на неделю. Она согласилась, не задумываясь. Пригласила меня к столу, а сама пошла на кухню готовить ужин.

Мы вспоминаем этот момент по сей день. Как говорит Милада, с ней что-то тогда случилось. Она как огня боялась незваных гостей и никогда никому не сдавала квартиру. Но ведь и со мной что-то случилось — я тоже никогда не звонила в чужую дверь с просьбой о ночлеге.

Я сбегала за вином в магазин на площади. Звенели трамваи, светилась булыжная мостовая. Полчаса тому назад колеса моего чемодана застревали между камней, теперь же я бежала на Снемовни окрыленная. Я буду жить в самом любимом районе Праги, в уютном доме с деревянным потолком, среди картин и книг!

К тому же оказалось, что Милада работает корректором в крупном издательстве. За ужином я рассказала ей про «Ведем», и она обещала в понедельник поговорить с директором, он еврей, его должно пробрать.

Ночью мы пробудились от жуткого грохота. Булыжная мостовая сотрясалась под колесами машин.

Милада побежала на разведку.

Оказалось, сотни немцев из ГДР едут на трабантах к зданию посольства ФРГ просить политического убежища.

— Посольство — напротив нас, у Лобковицкого дворца. Уже вся площадь заполнена. Холодно. Люди лежат на мостовой, надо отнести им горячего чаю. И какой-то еды.

Сколько немцев… Мы были не единственными, кто пробирался узкими тропками между лежащими. Милада с кем-то говорила, а я разливала чай по кружкам и коричневым пластмассовым чашечкам. «Данке шён». — «Битте шён».

Под утро на площади появилось много полицейских, возможно, они бдели и ночью, но мы их не заметили.

В семь утра Милада ушла на работу и вскоре позвонила мне оттуда — директор нас ждет.

Я поехала к Марии, на счастье, она оказалась дома, но уговорить ее надеть красивую шляпку и отправиться вместе со мной в престижное издательство, где работает моя подруга Милада, оказалось непросто. Опальная Мария боялась за директора издательства, из‐за нее он может потерять работу.

— Найдет другую.

— Но он же еврей, ему это будет вдвое сложней…

— Идем и все!

И мы пошли.

Директор был мил, угощал нас кофе, позволил курить в его кабинете — тогда с этим было просто, выслушал нежнейшее щебетание Марии о далеко идущих планах — издать «Ведем» не только в Чехословакии, но и в СССР, я подтвердила, что ведутся переговоры, Милада присовокупила к списку ГДР.

«За другие страны отвечать не берусь, — сказал директор. — Но за себя отвечаю. Если и как только наша ситуация улучшится, я издам „Ведем“».

Мы решили обмыть это дело в баре. Попивая «Бехеровку» — на всякий случай Мария приспустила поля шляпки, — мы перешептывались о трабантах и заверяли друг друга в том, что издание «Ведема» не за горами. Что-то витает в воздухе.

Надо непременно сообщить об этом Зденеку. Но он же на съемках! Можно позвонить Алене. Она передаст.

Тогда в барах разрешалось звонить со стойки, деньги за переговоры включались в счет. Я написала на бумажке номер и подала официанту. «Зденек вернется через три дня», — ответила Алена голосом секретарши. Рассказывать про новость расхотелось.

Чужой язык. Фотографии, закапанные воском

В музее все было по-старому. Куратор встретил меня приветливо, похвалил за московский каталог и дизайнерскую работу — он видел фотографии с открытия выставки, присланные в музей из посольства. Он даже пригласил меня поездить по заброшенным еврейским кладбищам вместе с коллекционером иудаики из Тель-Авива.

Кладбищенские территории, некогда отданные под развитие мелких производств, пустовали. Замшелые надгробные плиты были усыпаны опавшими листьями. Седовласый курчавый израильтянин убирал их с камней руками в перчатках. В кладбищенской тиши звучали молитвы моего деда-иудея — бормотание переходило в нечто подобное пению, стихало, вновь повторялось. Может, израильтянин просто читал имена, выбитые на плитах? Мой дед на иврите только молился, а для человека из Тель-Авива это был обычный язык.

Зденек Орнест, Иржи Броди и Курт Котоуч, 1988. Архив Е. Макаровой.

На одном из кладбищ какая-то старушка сгребала листья граблями. Израильтянин протянул ей долларовую бумажку, и она попятилась. Сообразив, что к чему, он подал ей кроны. Их она приняла с благодарностью, перекрестилась.

Мы вернулись в Прагу.

Зденек был на съемках. Я так ждала его, чтобы рассказать о том, что произошло, но рядом оказался израильтянин, и именно на него, человека случайного, я обрушила всю эту историю. Помог английский — на чужом языке рассказывать легче.

Он выслушал меня и сказал: «Нельзя жить в стране, где тебя изнасиловали». И добавил: «Я сделаю все, чтобы вывезти тебя и твою семью в Израиль».

Кого только не насылала Фридл в мою жизнь, чтобы дать мне возможность осуществиться, стать собой, снять с себя бремя ответственности за танки и за решения безмозглого правительства. Сколько лет я ждала почтальоншу с письмом, дарующим свободу, а получила ее из рук коллекционера иудаики из Тель-Авива.

«Зачем висеть вместе?» Бечевка, налепленная на скотч

Зденек опоздал на семь минут. В последнюю минуту решил ехать не на машине, а на метро. И не рассчитал время.

Мы шли, взявшись за руки, и я рассказывала про встречу с директором издательства, про Марию, которая благодаря «Ведему» вышла в свет. Про свет надежды.

— Я устал жить надеждами, — Зденек повесил плащ на крючок, взгромоздился на высокий стул. — Это уже не приносит радости. Когда-то я радовался — вот, дождался свободы. А теперь меня гложут сомнения. Имею ли я право на эту свободу претендовать?

Я накинула на плащ свою куртку. Зденеку это не понравилось.

— Есть же свободный крючок рядом. Зачем висеть вместе?

Мы никогда не посещали с ним винные погреба. Неприятное место, запах прокисшего вина вперемешку с табачным.

— Давай пересядем, — предложил он, потирая спину.

Перешли в комнату с обычными стульями, но еще более душную.

— Вроде получше, — перевел дух Зденек и, не спрашивая, что я хочу, заказал два коктейля. Мы посасывали из трубочки кроваво-красную жидкость со льдом. На дне были вишни.

— Я вернулся из странствий в весе пера. Тридцать два кило при росте метр восемьдесят два. В Праге резко набрал вес и перегрузил позвоночник. Заниматься собой противно. Хожу в спортзал, как на плаху. О, наконец-то мне удалось испортить тебе настроение!

— Ты играешь в сериале плохого мальчика?

— Люблю тебя, прости, — Зденек поцеловал мне руку. — А вот себя ненавижу. Ты думаешь, я нормальный? — Зденек придвинулся ко мне, его лицо пылало, а глаза были холодными. — А что, если ты имеешь дело с убийцей?

— Продолжаешь играть в «Двенадцать разгневанных мужчин»?

— Нет, — Зденек подпер ладонью подбородок, поглядел на меня искоса. — Как прошла выставка? Куратор произнес тронную речь? Москва оплатила ему билет? Так что же было в Москве?

— Все остались живы, это главное.

— А вот у меня не все остались живы…

Увидев официанта, он оживился:

— Еще по коктейлю. — Втянув в себя разом полбокала кровавой жидкости, он больно сжал мою руку. — А теперь о том, кто по моей вине не остался в живых. На вечернем аппеле сообщили: утром все должны быть на станции. Кто не встанет или упадет по дороге, будет застрелен. А в нашем блоке — одни доходяги. Страшная ночь стенаний и молитв… Были там еще два юных брата-близнеца. Проныры! Уведут цыган в газ — они тут как тут, подбирают вещички. Я не любил их. Тогда у меня еще было понятие о том, что дозволено, а что нет… Не смотри на меня так!

— Как?

— Сочувственно. Я этого не достоин. От нашего блока до станции было около пяти километров. Стреляли в любого, кто поскользнулся или замешкался… Не помню, как я оказался в открытом вагоне, нас навалили друг на друга, три-четыре дохляка в одной упаковке… Я не мог дышать, я пытался спихнуть того, кто на мне лежал. Я кусал и щипал его, пока он не свалился. И тогда я увидел — это был молодой человек. Он прохрипел и стих. Мне было тошно смотреть на труп, и я попросил близнецов оттащить его в сторону, те согласились, за хлеб. Хлеба у меня не было. Видишь, я не только сравнялся по мерзости с близнецами, я превзошел их. Они питались падалью, но никого не убивали. Зато теперь я знал, что выживу, любой ценой. Ну что, поверила? — Зденек смотрел на меня в упор и смеялся, смеялся до слез. — Испугалась, ты правда же испугалась?

— Правда.

— Значит, получилось. Я хотел тебя испугать. И еще подсыплю перца, для мелодрамы. Под нашими окнами проходит железная дорога. По ней ездят товарные поезда. Страшно?

— Нет.

— Вот и хорошо. Теперь и мне нестрашно. Король-распутник танцует со Смертью, и Она душит его в своих объятьях… Представление заканчивается, приходите завтра в 12 часов. Вход свободный.

— Что это?

— Так кончалась пьеса Гануша Гахенбурга «Ищем пугало». Он успел ее дописать. Хотя из‐за него задержали поезд. Она приложена к «Ведему», не подшита. Напомни об этом Марии и Курту. В ней я бы сыграл Смерть. Так что выставка? Как поживает «Ведем»? Давление, температура, пульс?

Перекресток. Рисунок углем на шестидесятистраничном крафте

В январе 1991 года мы с Аленой стояли у железнодорожного переезда. «Не знаю, что ему вдруг стукнуло, — проговорила она после долгого молчания. — Когда ты прибежала ко мне в поликлинику с уговорами сменить квартиру, я, как ты помнишь, рассмеялась. Казалось, что я знаю его как облупленного. Подумаешь, разыграл перед тобой спектакль, он же был мастером этого дела. Любому мог мозги запудрить. И так ведь все хорошо складывалось, новая роль в пьесе Гавела, договор на издание „Ведема“»…

Я слушала Алену и вспоминала стихи четырнадцатилетнего Зденека.

На распутье

Не обо что душе опереться, некуда телу волочь меня,

Некуда двинуться, негде посеять семя.

Я, над собою склонившись, стою на распутье,

Из-под ног уходит земля, гнетет меня бремя.

Тысяча незнакомцев зовут меня издалека,

Да руки достать не могут, хоть все мое око видит,

Дикое одиночество меня рассудка лишает,

Все ждут, когда колокол вечность пробьет.

К чему на ладонях мозоли и опаленные лица,

Ждущие старости, чтоб помереть в свой час?

К чему увяданье и жалобное рыданье,

Леность и безразличье — что они есть для нас?

Кому мои просьбы направить, кому себя вверить?

Где мне искать спасенья, во что мне верить?

На кого положиться и кто ко мне возвратится?

Кто смилуется надо мною и доверится мне?

Кто даровал нам жизнь, чтобы мы в ней жили?

Зачем умирать должны, когда жить охота?

А чтоб наши шаги стихли еще до похода,

Звонит по нам колокол, а мы не хотим умирать.

Склоняюсь сам над собою. Куда себя отнесу я?

Где я сейчас и где я буду потом?

Я еще здесь. И все еще на распутье.

Не знаю, за что же должен я жизнь отдать.

Где я? Обрывки бумаги, клей

В 1991 году я увидела макет «Ведема». Но где же пьеса «Ищем пугало»? Зденек предупреждал меня, что она не была подшита к журналу.

Пьеса нашлась. Каким-то образом она перекочевала в папку с пьесами Иржи Ортена. Ее включили в сборник, а нарисованная Ганушем Гахенбургом обложка, рукописный перечень действующих лиц и две первые страницы пьесы пошли на форзац.

В том же году я попросила свою знакомую, у которой был доступ к секретным архивам, проверить личность куратора. Да, он работал на органы, у него была своя кличка.

В 1993 году вышел «Ведем» с предисловием Вацлава Гавела.

Мария подарила мне книгу с дарственной надписью: «Дорогой подруге Лене Макаровой с благодарностью за то, что она сотворила, дабы эта книга увидела свет».

После выхода «Ведема» по-чешски и по-английски мы с Сережей взялись за русское издание. Оно было совсем иным. Первый том состоял из дневников, второй был посвящен детям и учителям гетто Терезин. Кроме «Ведема» я перевела еще четыре детских подпольных журнала.

Второй том был издан на чешском языке Томашем Бергманом в 2009 году на его собственные средства. Верующий католик, он считал своим долгом донести эту историю до чешского читателя.

Новый директор Еврейского музея Праги, которого я знала еще в пору его диссидентства, наложил на Томаша Бергмана штраф в семь тысяч евро за использование материалов без разрешения. Я написала письмо, предлагая директору переиздать книгу. Тираж к тому времени был раздарен библиотекам и распродан лишь частично, чтобы покрыть расходы на печать.

Нет. У Еврейского музея нет материальных возможностей переиздать эту книгу, однако штраф должен быть уплачен.

* * *

Не обо что душе опереться, некуда телу волочь меня…

Душа Зденека вылетела из окна. Вагонное сцепление волокло за собой его тело.

Где я сейчас и где я буду потом?

И на это есть ответ.

Во мне. А когда меня не станет — в этих буквах, вшитых под кожу.

Примечания

1

Франц Петер (Франтишек Петр) Кин родился в Варнсдорфе 1 января 1919 года. С ранних лет рисовал, писал стихи и прозу. Получив аттестат зрелости в Брно, он в 1937 году переехал в Прагу, где учился живописи в Академии художеств и работал художником-оформителем. Попытка эмигрировать в Америку в 1939 году не увенчалась успехом. После оккупации преподавал на курсах промграфики, организованных еврейской общиной. В 1940 году женился на Ильзе Странской. 4 декабря 1941 года прибыл в Терезин, где работал в графической мастерской. В Терезине Кин нарисовал около тысячи рисунков, написал четыре пьесы, одна из которых, «Марионетки», была поставлена в лагере, цикл стихов «Чумовой город», положенных на музыку Гидеоном Кляйном, и либретто к опере В. Ульмана «Император Атлантиды». Депортирован в Освенцим 16 октября 1944 года, погиб. Мою книгу на русском языке «Франц Петер Кин. Сон и реальность» можно прочесть здесь: https://issuu.com/nattily/docs/kien_page.

2

Фридл Дикер-Брандейс родилась 30 июля 1898 года в Вене, училась в частной школе Иттена, затем в веймарском Баухаусе (1919–1923). В 1922‐м начала преподавать студентам «Вводный курс» Иттена. Работала в разных областях искусства: скульптуре, графике, живописи, дизайне и сценографии. В 1934 году, после правого путча в Вене, была арестована за «подрывную деятельность». После освобождения из тюрьмы эмигрировала в Прагу, где в 1936 году вышла замуж за своего кузена Павла Брандейса. В 1938 году супруги переехали в Гронов, откуда 17 декабря 1942 года были депортированы в Терезин. Там Фридл преподавала детям рисование, используя методику Баухауса. 29 сентября 1944 года Павла депортировали в «новый рабочий лагерь», а 6 октября 1944 года Фридл добровольно последовала за мужем. Лагерем оказался Освенцим-Биркенау, где Фридл погибла 9 октября 1944 года. Пять тысяч рисунков, выполненных детьми на занятиях с Фридл, вошли в сокровищницу мировой культуры. До недавнего времени произведения самой художницы оставались в тени. Ныне, благодаря моей монографии и выставкам в разных странах мира, они получили признание. Роман «Фридл» издан в 2012 году в издательстве «Новое литературное обозрение».

3

Эгон (Гонда) Редлих родился 18 октября 1916 года в Оломоуце, Моравия. В 1930‐х — лидер молодежного сионистского движения в Чехословакии. Депортирован в Терезин из Праги 4 декабря 1941 года. Член совета старейшин гетто, ответственный за организацию жизни детей и подростков. В Терезине вел дневник на иврите и по-чешски. Преподавал иврит. Писал пьесы. Депортирован в Освенцим 28 октября 1944 года вместе с женой Гертой и полугодовалым сыном Даном. Все погибли. Дневник Э. Редлиха целиком опубликован в первом томе книги «Крепость над бездной. Терезинские дневники» (далее — КНБ-1).

4

Гертруда (Труда) Гроаг родилась 28 декабря 1889 года в Забре-на-Мораве, Моравия (ныне Хохенштадт, Австрия). Выйдя замуж за Эмо, Труда занималась воспитанием детей, а также литературой, садоводством и рисованием. 4 июля 1942 года депортирована в Терезин с мужем и сыном Вилли. Работала медсестрой в больнице для стариков, где написала цикл стихов «Песни медсестры», а также воспитательницей в детском саду. В Израиле — соцработник и скульптор. Труда Гроаг умерла 7 июля 1979 года в Кирьят-Тивоне. Эммануэль (Эмо) Гроаг родился 25 мая 1886 года в Оломоуце. Владелец завода по выработке солода. Одаренный карикатурист и рассказчик. С Гертрудой у них было трое сыновей — Ян, Лео и Вилли. Дом Гроагов в Оломоуце посещали такие знаменитые люди, как Людвиг Витгенштейн, Карл Краус и др. Ян и Лео успели эмигрировать в Палестину. Эмо, Труда и Вилли были депортированы в Терезин 4 июля 1942 года, где Эмо работал плотником и учителем труда, а также устраивал юмористические чтения для больных, стариков и инвалидов. В 1949 году Гроаги репатриировались в Израиль. Эмо умер в Хайфе 19 мая 1961 года.

5

Бедржих Фритта (Тауссиг) родился 19 сентября 1906 года в Вишнове близ города Фридланта. В 1928 году переехал в Прагу. В начале тридцатых жил в Париже. В 1934 году графика Фритты экспонировалась на международной выставке карикатур в Праге. Фритта сотрудничал с сатирическим журналом Simplicus, а с осени 1934‐го до лета 1935 года был главным редактором сатирического журнала Der Simpl. В 1936 году Фритта женился на Ханси (Эдите Фантловой). В 1936–1937 годах супруги какое-то время жили в Париже и путешествовали по Западной Украине, где Фритта рисовал еврейские местечки. 22 января 1941 года у них родился сын Томаш (Томми). 4 декабря 1941 года Фритта прибыл в Терезин. Ханси с Томашем последовали за ним 2 июля 1942 года. В лагере он возглавил графическую мастерскую при техническом отделе. В свободное от работы время Фритта рисовал. 22 января 1944 года Томми получил от отца в подарок книжку. «Эта книжка — первая в длинной череде книг, которые я задумал для тебя нарисовать», — было написано в посвящении. 17 июля 1944 года Фритта был арестован по «делу художников» и помещен в Малую крепость, а 26 октября 1944 года депортирован в Освенцим, где погиб 8 ноября. Ханси умерла в Малой крепости в феврале 1945 года. Уход за Томми взяла на себя Эрна, жена художника Лео Хааса. Томми и Эрна были освобождены в Малой крепости в мае 1945 года. Подробно о Б. Фритте рассказано в четвертом томе книги «Крепость над бездной. Искусство, музыка и театр в Терезине» (далее — КНБ-4).

6

Йозеф (Йо, Джо) Эдуард Адольф Спир родился 26 июня 1900 года в Цутфене, Голландия. Он был одним из самых популярных голландских иллюстраторов и карикатуристов. В 1930‐х годах рисовал карикатуры для газеты De Telegraaf, а также писал тексты для рекламы. В 1930 году Йо Спир с Дж. Фейтом выпустили в свет иллюстрированное издание об истории какао — «Что Колумб привез с собой» — для знаменитой шоколадной фабрики Droste Chocolate в Гарлеме. В 1938 году Спир вошел в десятку самых популярных голландцев. Во время оккупации он был арестован за карикатуру на Гитлера, интернирован с женой и тремя детьми на виллу Бучина в Детинхеме, там же содержались девять других выдающихся голландских евреев со своими семьями. Затем Спиров депортировали в транзитный лагерь Вестерборк, где художник расписал стены в детской больнице. 22 апреля 1943 года семья прибыла в Терезин. Спир был задействован лагерным начальством в проектах «Приукрашивания» и на съемках нацистского пропагандистского фильма. После войны Спир с семьей вернулся в Голландию, где до отъезда в Америку в 1951 году иллюстрировал еженедельный журнал Elsevier. В издательстве Elsevier вышли его книги «Это не наша, а их вина — записки об аннексии» (1945/1999), воспоминания о Терезине «Все, что увидели мои глаза» (1978) и др. Свои произведения он завещал муниципальному музею родного города Цутфена. Умер в Америке 21 мая 1978 года.

7

Беньямин Мурмельштейн, раввин, родился 9 июня 1905 года в Лемберге (ныне Львов). Окончил философский факультет в Вене. Диссертация «Адам: Подход к мессианскому учению» (1927). С 1931 года — главный раввин венской еврейской общины. С 1940‐го вице-президент венской еврейской общины, с 1942-го — вице-президент Совета еврейских старейшин в Вене. Автор комментария к «Шулхан аруху» (1935), книг «Иосиф Флавий: его жизнь и „Еврейские древности“» (1938), «Еврейская история: кочующий народ» (1938). Депортирован в Терезин из Вены 29 января 1943 года с женой Маргаретой Гейер. Член совета старейшин гетто, с 28 сентября 1944 года — еврейский староста. Освобожден в Терезине. После войны обвинен в коллаборационизме, но оправдан литомержицким судом в 1947 году. Уехал в Италию, где был коммерсантом. Автор книги «Терезин, образцовое гетто Эйхмана» (1961). Умер в Италии в 1989 году.

8

Лео Бек родился 23 мая 1873 года в Позене/Лиссе, Германия, в семье раввина. В 1891–1897 годах учился в раввинской семинарии. Либеральный раввин в Оппельне (1897–1907), Дюссельдорфе и Берлине (1912–1942). Главный раввин германской армии (1914–1918). Президент немецкого отделения «Керен ха-Йесод». Президент Ассоциации раввинов Германии и более ста отделений «Бней Брит». Советник Министерства культуры Пруссии, член, затем президент Совета евреев Германии. Друг и соратник философов Г. Коэна, М. Бубера и Ф. Розенцвейга. С 1939 года — главный раввин Берлина и глава Государственного союза евреев Германии. Депортирован в Терезин из Берлина 28 января 1943 года. Получив статус проминента, вначале работал чернорабочим, при этом выполнял функции раввина и преподавателя еврейской традиции. Позже — член и председатель совета старейшин. Освобожден в Терезине. Автор многих книг и статей по теологии и иудаизму, в частности: «Суть иудаизма» (1936), «Изменения в еврейском мировоззрении» (1942), «Этот народ: жизнь евреев» (1955, 1957), «Бог и человек в иудаизме» (1958), «Иудаизм и христианство» (1958) и «Народ Израиля» (1964). Умер в Лондоне 2 ноября 1956 года. Подробно о нем в третьем томе книги «Крепость над бездной. Терезинские лекции» (далее — КНБ-3).

9

Карел Фляйшман родился 22 февраля 1897 года в городе Клатовы, Богемия. Врач, писатель, художник. Окончил гимназию в Ческе-Будеёвице, затем медицинский факультет в Праге. В 1925 году вернулся в Ческе-Будеёвицы, где открыл свою клинику кожных болезней. Член авангардистского течения «Линия», входил в редколлегию альманаха «Линия», где печатал свои рассказы, эссе и графику. Автор ряда романов, в частности: «Возвращение» (1933), «Палец на карте» (1936), «Люди в приемной врача» (1937). Депортирован в Терезин из Ческе-Будеёвице 18 марта 1942 года. Работал заместителем заведующего, а затем заведующим отделом социальной помощи. Депортирован в Освенцим 23 октября 1944 года. Фляйшман оставил после себя обширное литературно-художественное наследие. Единственная посмертная выставка его произведений прошла в Праге в 1984 году. Подробно о нем — в КНБ-3 и КНБ-4.

10

Альфред (Фреди) Хирш родился 11 февраля 1916 года в Ахене, Германия. Учитель физкультуры. Идеолог молодежного сионистского движения в Ахене, Франкфурте и Дрездене. В 1935 году эмигрировал в Чехословакию, где работал под началом Эгона Редлиха в молодежном крыле «Маккаби». Депортирован из Праги 4 декабря 1941 года в Терезин, где заведовал детской спортивной секцией. 6 сентября 1943 года депортирован в «семейный лагерь» в Освенциме, где был старшим воспитателем детского блока и участвовал в Сопротивлении. Узнав о предстоящем массовом истреблении детей 8 марта 1944 года, совершил попытку самоубийства. Погиб в газовой камере.

11

Мария Шён (Весела) родилась в Праге 17 января 1922 года. Сестра актрисы Навы Шён. Депортирована в Терезин 27 июля 1942 года. Сыграла в Терезине много разных ролей, в том числе Агафью Тихоновну в «Женитьбе» Гоголя. Депортирована в Освенцим осенью 1944 года. В январе 1945‐го совершила побег с марша смерти. После войны играла в театре Кладно и Ческе-Будеёвице. Умерла в Ческе-Будеёвице в августе 1968 года.

12

Карел Швенк родился в Праге 17 марта 1917 года. Актер, режиссер, писатель и композитор, создатель «Театра никчемных дарований» в оккупированной Праге. Депортирован в Терезин 24 ноября 1941 года. Звезда терезинского кабаре. В начале 1942‐го для мужского населения Судетских казарм Швенк устроил два представления — «Талон на еду потерян» и «Да будет жизнь!» с завершающим «Терезинским маршем». Его пело все гетто. Пьесу «Последний велосипедист» запретили после генеральной репетиции. В целом Швенк дал триста спектаклей в гетто, где выступал как режиссер, актер и композитор. 1 января 1944 года депортирован в Освенцим, оттуда в рабочий лагерь Мойзельвиц, около Лейпцига. Погиб во время марша смерти в апреле 1945 года. Подробно о нем — в КНБ-4.

13

Альберт Шён родился 29 ноября 1913 года в Простеёве, Моравия. Выпускник раввинской семинарии в Братиславе. Получил раввинский сан в возрасте 23 лет. Раввин в Простеёве. Член движения «Тхелет лаван». Депортирован в Терезин из Угерского Брода 31 марта 1942 года. Член группы Манеса. Духовный лидер религиозной молодежи. Служил на свадьбах и похоронах. Организатор программы «Ханхала». Депортирован в Освенцим 29 сентября 1944-го. Погиб. Подробно о нем — в КНБ-3 и КНБ-4.

14

Якоб Эдельштейн родился 25 июля 1907 года в Городенке, Галиция. Родители — владельцы магазина деликатесов. Учился в школе барона Хирша в Городенке. Жил в Теплиц-Шенау (Теплице). Активный член сионистских организаций «Тхелет лаван», «Хехалуц», «Хатарбут». В 1930 году переселился в Остраву, женился на Мириам Оллинер. С 1934‐го работал в Праге. В 1937 году ездил в Палестину, налаживал каналы эмиграции для чешской алии. С приходом нацистов служил «посредником» между немецкими властями и чешскими евреями. В период оккупации — начальник пражского еврейского эмиграционного отдела, заместитель начальника еврейской общины. Прибыл в Терезин из Праги 4 декабря 1941 года вместе с еврейскими лидерами с «ознакомительным визитом». В Прагу никто из них не вернулся. Первый еврейский староста гетто. Арестован 13 ноября 1943 года по обвинению в содействии побегу заключенных из Терезина. 15 декабря 1943 года депортирован в Освенцим. Расстрелян 20 июня 1944 года. Подробно о нем — в КНБ-1 и КНБ-3.

15

Вальтер Фрейд родился 25 мая 1917 года в Вене. Учился на инженера в Брно. Изучал еврейскую историю. Сионист, инструктор в «Маккаби». Депортирован с женой Рут в Терезин из Брно 31 марта 1942 года. В Терезине возглавлял детдом девочек L-410 (1942–1943). Ставил с детьми спектакли, изготавливал марионеток для представлений. Депортирован в Освенцим 29 сентября 1944 года. Погиб. Подробно о нем — в КНБ-3 и КНБ-4.

16

Грета Хофмейстер (Клингсбергер) родилась в Вене в 1929 году. В июне 1938 года, через несколько месяцев после воссоединения Австрии с Германией, вместе с матерью и младшей сестрой Трудой перебралась в Брно. В том же году родителям Греты удалось нелегально переправиться в Палестину, а Грета и ее сестра Труда остались в еврейском детском доме в Брно — родителей заверили, что их дети будут отправлены в Палестину следующим рейсом. В марте 1942 года все дети из еврейского детского дома в Брно были депортированы в Терезин. В октябре 1944 года сестры Хофмейстер были депортированы в Освенцим. Труда погибла, а Грета прошла селекцию и в январе 1945 года была направлена в Германию, в рабочий лагерь Эдеран. В апреле 1945 года она снова оказалась в Терезине, где дождалась освобождения. Пробыв год в Праге, она уехала в Палестину к родителям. Училась вокалу в Иерусалимской консерватории, пела в известных хоровых ансамблях, работала в ежедневной музыкальной радиопрограмме «Голос Израиля». Живет в Иерусалиме. Подробно о ней во втором томе книги «Крепость над бездной. Я — блуждающий ребенок: дети и учителя концлагеря Терезин» (далее — КНБ-2).

17

Иегуда Бакон родился 28 июля 1929 года в Моравской Остраве. 22 сентября 1942 года депортирован в Терезин, оттуда 15 декабря 1943 года в Освенцим. Освобожден в Грунскирхене. Оставшись после войны круглым сиротой, Бакон эмигрировал в Израиль. Получил высшее художественное образование в академии «Бецалель», где позже преподавал. Произведения Бакона выставляются в Израиле и многих странах мира. Живет в Иерусалиме. Подробно о нем — в КНБ-4.

18

Филипп Манес родился 16 августа 1875 года в Эльберфельде, Германия. Изучал торговое дело в Берлине. Объездил Германию и разные европейские страны в качестве фотокорреспондента «Нового общества фотографов Берлин-Штеглиц». Во время Первой мировой войны служил полковым библиотекарем и книгопродавцем, вел дневник. Был ранен, награжден Железным крестом второго класса. После войны владелец книжного магазина, журналист, торговец пушниной. (В 1910 году получил в наследство семейную меховую фирму, дело ликвидировано в 1939‐м.) Член Палаты немецких писателей, исключен из нее в 1935‐м на основании «расовой непригодности». Депортирован в Терезин из Берлина 23 июля 1942 года с женой Гертрудой. Руководитель Службы ориентации. Основатель лекторской группы в рамках отдела досуга, на счету которой свыше пятисот лекций и чтений. Оставил тысячестраничный дневник о жизни в Терезине. Депортирован в Освенцим 28 октября 1944 года с женой. Оба погибли. Подробно о Ф. Манесе — в КНБ-1 и КНБ-3.

19

Вильгельм Штерк родился 28 июня 1880 года в Будапеште. Прозаик и поэт, автор либретто для австрийских театров («Все дороги ведут к любви», «Наивное сердце», «Полуночное танго», «Война женщин» и др.). Депортирован в Терезин из Вены 6 января 1943 года. В Терезине написал пьесу в стихах «Любовь, страдания и смерть Фердинанда Раймунда», играл в спектакле. Работал в отделе досуга, принадлежал к группе Манеса, был активным членом евангелической общины гетто. Депортирован в Освенцим 9 октября 1944 года. Погиб.

20

Юлиус Грюнбергер (13.07.1900–12.10.1944) и его супруга Ирма Эдита (23.04.1913–12.10.1944).

21

Феликс Носковский родился 21 марта 1886 года в Бреслау, Германия. Антрепренер, театральный режиссер. Работал в ведущих театрах Европы. Импресарио русской балерины Тамары Карсавиной. Арестован нацистами в 1941 году и помещен в берлинскую тюрьму «Моабит», депортирован в Терезин из Берлина 16 июня 1943 года. Работал медбратом в клинике. Принимал участие в культурной жизни, проводил вечера поэзии. 2 июля 1944 года умер в Терезине от туберкулеза. Подробно о нем — в КНБ-3.

22

Анна Штайнер родилась 15 января 1891 года. Комическая актриса. Депортирована в Терезин из Лейпцига 25 мая 1943 года. Актриса в группе Манеса. Освобождена в Терезине.

23

Бедржих (Фридрих) Лернер родился 14 апреля 1906 года. Депортирован в Терезин из Табора 16 ноября 1942 года. Играл в декламационном театре Ф. Манеса. Депортирован в Освенцим 28 сентября 1944 года. Погиб.

24

Гизела Вурцель (р. 15.04.1902), выжила в Терезине.

25

Иржи (Георг) Рот родился 3 февраля 1920 года. Актер. Депортирован в Терезин из Праги 20 ноября 1942 года, в Освенцим отправлен 28 сентября 1944-го. Погиб.

26

Карл Мейнхард родился 28 ноября 1875 года в Йиглаве, Моравия. В 1898 году переехал в Берлин, где они с Рудольфом Бернауэром организовали свой театр. После 1927 года работал режиссером в берлинском театре им. Лессинга, театре «На Кениггрецерштрассе» и др. В 1933 году вернулся в Прагу. Депортирован в Терезин из Праги 24 октября 1942-го. Работая ассенизатором, поставил в Терезине несколько спектаклей, среди них — оперу «Император Атлантиды». Освобожден в Терезине. Эмигрировал в Аргентину. Умер в Буэнос-Айресе в 1949‐м.

27

Марион (Хильдегард) Подольер родилась в Берлине 21 февраля 1906 года. Певица (сопрано). В конце 1930‐х переехала из Берлина в Прагу. В 1940 году В. Ульман посвятил ей опус № 30 («Книга песен Хафиза»). Депортирована в Терезин 12 сентября 1942 года. Пела в «Волшебной флейте», «Реквиеме» и «Служанке-госпоже». Репетировала роль Девушки в «Императоре Атлантиды». Выжила в Терезине, после войны жила в Лондоне.

28

Франтишек Зеленка родился 8 июня 1904 года в городе Кутна-Гора, Богемия. Архитектор, дизайнер и театральный художник, автор более ста пятидесяти архитектурных проектов. Оформлял спектакли в Народном театре и «Освобожденном театре» в Праге. В 1942 году готовил по приказу нацистов экспозицию «Музей уничтоженной расы» в здании пражской синагоги. В Терезине — с 13 июля 1943 года с женой Анной и сыном Мартином. Глава секции театральных художников в отделе досуга, оформил около двадцати спектаклей. 19 октября 1944 года депортирован в Освенцим вместе с семьей. Все погибли. Подробно о Ф. Зеленке — в КНБ-4.

29

Карел Берман родился 14 апреля 1919 года в городке Инджихов-Градец, Южная Богемия. Оперный певец (бас), профессор вокала в Академии искусств в Праге. Закончил Пражскую консерваторию. Депортирован в Терезин из рабочего лагеря Липа 6 марта 1943 года. В гетто — чернорабочий. Организовал хор, выступал во многих концертах, исполнял вокальные произведения, написанные в Терезине, в том числе партию Смерти в опере «Император Атлантиды». Депортирован в Освенцим 28 сентября 1944 года. После освобождения в Блеххаммере вернулся в Прагу. С 1953 года — солист Национального театра в Праге. Многократно записывался на радио и телевидении. Гастролировал в Европе и Японии. Умер 11 августа 1995 года в Праге.

30

Иржи Зюсланд по прозвищу Цайлайс родился в Праге 3 января 1920 года. Актер. Учился в театральной школе Э. Ф. Буриана, играл у Швенка в «Театре никчемных дарований». Депортирован в Терезин 24 апреля 1942 года. Играл в кабаре Швенка и у Шорша в «Женитьбе». 1 октября 1944 года депортирован в Освенцим, прошел селекцию, пережил марш смерти и умер в жатецкой больнице 12 мая 1945 года. Подробно о нем — в КНБ-4.

31

Хануш Бек родился в Праге 12 сентября 1928 года. Депортирован в Терезин 28 апреля 1942 года, оттуда в Освенцим 28 сентября 1944 года. Погиб. Подробно о нем — в КНБ-2.

32

Гертруда Поппер (Яна Шедова) родилась в Угерске-Градиште 26 февраля 1920 года. Известная актриса театра и кино. Депортирована из Праги в Терезин 14 декабря 1941 года. Играла в кабаре у Швенка и в «Женитьбе» Шорша. Освобождена в Терезине. 20 лет играла в Словацком театре (1963–1983), снималась в разных фильмах. В пражском театре «Рококо» при ее участии была поставлена пьеса по мотивам «Последнего велосипедиста» К. Швенка. Умерла в Праге в 1995 году.

33

Камила Розенбаум (Ронова) родилась 28 августа 1908 года в Вене. Балерина и хореограф. Депортирована в Терезин 22 февраля 1942 года. Воспитательница в детском доме для девочек, хореограф спектакля «Светлячки», танцовщица в кабаре Швенка. Депортирована в Освенцим 23 октября 1944 года, оттуда в Эдеран и в Терезин, где дождалась освобождения. Потеряв мужа, сына и приемную дочь в Освенциме, Камила в Праге вышла замуж за Отто Хуго Гута (07.06.1905–26.09.1972), также бывшего терезинского узника, потерявшего семью в Освенциме. У них родились дочери Марианна и Катя. Камила умерла 26 июля 1988 года в Праге. Подробно о ней — в КНБ-2.

34

Франтишек Лукаш (Франц Тауссиг) родился 24 мая 1911 года в Праге. Учился живописи и рисованию у Я. Кутмана и Р. Вейриха. Получил высшее образование как график и архитектор. Участвовал в выставках Союза художников в галерее «Манес» (1933–1935). Из картин того периода сохранилась лишь «Марсельеза». Прошел Терезин, Освенцим и другие лагеря. После войны работал главным художником областного театра в Кладно, затем, с 1946 года, режиссером короткометражных фильмов в студии «Прага» и на телевидении. С 1966 по 1971 год у Лукаша было восемь персональных выставок в галереях и музеях Праги, Терезина, Моста и Кромежиша. Выставка в честь 75-летия Лукаша прошла в Галерее чехословацких писателей в 1986 году. Умер в Праге 17 сентября 1996 года. Сегодня Лукаш известен своими короткометражными фильмами о художниках и искусстве.

35

Франтишек Мишка родился 27 августа 1919 года. Депортирован в Терезин 4 декабря 1941 года, играл в «Женитьбе» и других спектаклях. Депортирован в Освенцим 28 декабря 1944-го, освобожден в Бухенвальде. После войны вернулся в Прагу, стал профессиональным режиссером, до 2000 года работал в театре Баден-Бадена, Швейцария.

36

Ян (Гонза) Фишер родился 19 июля 1921 года в Праге. Актер и режиссер. Учился в немецкой гимназии в Праге. Депортирован в Терезин из Праги 4 декабря 1941 года. Работал на строительстве канализации и крематория, по состоянию здоровья переведен в отдел досуга. Играл в разных спектаклях. Депортирован в Освенцим 28 декабря 1944 года. После войны вернулся в Прагу. Работал в разных театрах, был исполнительным директором знаменитой «Латерны магики». В 1998 году опубликовал автобиографическую книгу «Шесть прыжков в будущее». Живет в Праге.

37

Густав Шорш родился 29 января 1918 года в Хожице, Богемия. Театральный режиссер, актер. В 17 лет руководил в школе группой риторики, которая была награждена Чехословацким обществом классической культуры. Учился драматическому искусству в Пражской консерватории и на курсах философии в Карловом университете. Перевел Титуса Лукреция Кара, играл главные роли в театре при консерватории. Соучредитель театра D34. Принимал участие в постановке пьесы «На дне». В 1939 году Шорш стал ассистентом известного чешского режиссера Карела Достала в Народном театре. С 1941 по 1942 год был заключенным рабочего лагеря «Чешская Липа». Депортирован в Терезин 22 декабря 1942 года. Возглавил сектор чешского театра в отделе досуга. Поставил несколько спектаклей, в том числе «Марионетки» Кина и «Женитьбу» Гоголя. Депортирован в Освенцим 16 октября 1944 года. Расстрелян нацистами в концлагере Фюрстенгрубе в январе 1945 года. Подробно о нем — в КНБ-4.

38

Мойжиш Воскин (Нахартаби) родился 16 декабря 1884 года в Крыму. Специалист по древним семитским языкам в университете Галле. Посещал Палестину. После прихода Гитлера к власти бежал в Прагу, основал семинар для раввинов. Работал в пражской еврейской общине как специалист по ивриту. Депортирован в Терезин из Праги 13 июля 1943 года с женой Таней и дочерью Тамарой. В Терезине возглавил кружок по изучению иврита, основал комиссию по оценке ивритских неологизмов для описания реалий гетто. Вел дневник на иврите. Депортирован в Освенцим с семьей 19 октября 1944-го. Все погибли.

39

Курт Геррон (Герзон) родился 11 мая 1897 года в Берлине. Режиссер, продюсер и актер. Играл с Марлен Дитрих в фильме «Голубой ангел», играл Макхита в «Трехгрошовой опере» Б. Брехта и т. д. В 1935 году бежал из Берлина сначала в Париж, затем в Амстердам. Депортирован в Терезин из Вестерборка 26 февраля 1944 года. Глава секции кабаре в отделе досуга. Режиссер нацистского пропагандистского фильма «Еврейское поселение». Депортирован в Освенцим 28 октября 1944 года. Погиб. В 2013 году был опубликован русский перевод романа Шарля Левински «Геррон».

40

Йозеф (Пепек) Тауссиг родился 1 декабря 1914 года в Глинско, Богемия. Учился в Высшем коммерческом училище в Праге. Работал в Коммерческом банке. Получил диплом о высшем образовании в Теплице. В 1940 году вместе с друзьями из общества «Молодая культура» занимался крестьянским трудом в деревне Миловы. В 1942 году помещен в трудовой лагерь в Моравской Остраве. Депортирован в Терезин из Праги 5 декабря 1942 года. Работал в отделе перевозок. Депортирован в Освенцим 28 октября 1944 года, умер во Флоссенбюрге 20 апреля 1945 года. Подробно о нем — в КНБ-2 и КНБ-3.

41

Нора (Норберт) Фрид родился 21 апреля 1913 года в Ческе-Будеёвице. Изучал историю литературы, получил докторскую степень в Карловом университете в Праге. Депортирован в Терезин из Праги 8 июля 1943 года. Автор пьес для молодежи. Постановщик пьесы «Царица Эстер». Депортирован в Освенцим 28 сентября 1944 года, оттуда в Дахау-Кауферинг. Освобожден в Аллахе. После войны занимался журналистикой, занимал пост культурного атташе Чехословакии в Мексике и США. Его перу принадлежат книги «Меч архангела» (1953), «Мексиканская графика» (1955), роман «Ящик с жизнями» переведен на одиннадцать языков. Умер в Праге 18 марта 1976 года.

42

Виктор Ульман родился 1 января 1898 года в пограничном городе Чески-Тешине. Выдающийся композитор. Офицер Первой мировой войны. Учился композиции у А. Шенберга в Вене и А. Хабы в Пражской консерватории. Автор опер «Падение Антихриста» и «Разбитая кружка». Дирижер в Новом немецком театре в Праге и в Оперном театре Усти-над-Лабой (1927). После краткого пребывания в Цюрихе, Вене и Штуттгарте вернулся в Прагу. Депортирован в Терезин 8 октября 1942 года. Работал в отделе досуга. В лагере им созданы три сонаты для фортепиано, скрипичный квартет, три песни для баритона и фортепиано, вокальный цикл «Человек и его день», «Две китайские песни» и три песни на идише для голоса и фортепиано, мелодрама «Песня о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» (для чтеца и фортепиано), тринадцать песен для детского, женского и мужского хоров, а также опера «Император Атлантиды, или Смерть отрекается». Опера была подготовлена к постановке в начале 1944 года, но запрещена к постановке советом старейшин. Организатор «Студии современной музыки», где исполнялись произведения, созданные в лагере. Автор 26 эссе о музыкальной жизни в Терезине. Депортирован в Освенцим 16 октября 1944 года. Подробно о нем — в КНБ-4.

43

Отто Цукер родился 3 октября 1892 года в Праге. Строитель, архитектор, музыкант. Награжден боевыми и гражданскими знаками отличия. Архитектор здания «Улльштейн» в Берлине. Один из ведущих сионистов Чехии. Занимал ключевые позиции в пражском отделении «Керен ха-Йесод», «Палестинском бюро» и в пражской еврейской общине. Депортирован в Терезин из Праги 4 декабря 1941 года с женой Тамарой, певицей. Возглавлял комиссию по преобразованию Терезина в еврейское гетто. Заместитель старосты в совете старейшин, ответственный за культурные мероприятия отдела досуга. Депортирован в Освенцим 28 сентября 1944 года. Погиб.

44

Франц Эуген Кляйн родился 29 апреля 1912 года в Вене. Композитор и дирижер. С 1932 по 1938 год — музыкальный руководитель театральной группы «Милый Августин» в Вене. После 1938 года дирижировал оркестром венского Культурного союза. Депортирован в Терезин 10 октября 1942 года с женой Сюзанной. Дирижировал итальянскими операми. Сочинил оперу «Стеклянная гора», но ее запретили к постановке. Рукопись оперы пропала. Депортирован с женой в Освенцим 16 октября 1944 года.

45

Курт Зингер родился 11 октября 1886 года в Беренте (Западная Пруссия). Видный невропатолог, музыковед, пианист, дирижер. В 1913 году организовал в Берлине хор врачей и до 1938‐го дирижировал им. В 1927–1933 годах работал в городской опере Шарлоттенбурга, затем возглавлял Берлинский еврейский культурный союз. Автор книги о профессиональных заболеваниях рук у музыкантов, а также книг «Музыка и характер», «Хоровая музыка Брукнера», «Духовное воздействие музыки» (1927). Эмигрировал в Голландию. Депортирован в Терезин из Вестерборка 22 февраля 1943 года. Организатор и дирижер вокальных и инструментальных выступлений в гетто, автор критических статей на тему музыкальной жизни Терезина. Умер 7 февраля 1944 года. Его бюст выставлен в холле Немецкой оперы в Берлине. Подробно о нем — в КНБ-4.

46

Анна Фрей родилась 15 ноября 1906 года в Вене. Певица (сопрано), актриса кабаре. В 1934 году вышла замуж за доктора Ледерера из города Мост. В 1942 году он погиб в Маутхаузене, а Анна с сыном была депортирована в Терезин 9 июля 1942 года. Участвовала во многих мероприятиях отдела досуга. После войны пела в театре г. Теплице, позже вернулась в Вену. Умерла в 1994 году.

47

Фриц (Фрицек) Вайс родился 28 сентября 1919 года в Праге. Кларнетист, аранжировщик и композитор, до войны играл у знаменитого джазиста Карела Влаха. Прибыл в Терезин 4 декабря 1941 года, играл в джазовом квинтете и в ансамбле «Гетто-Свингерс», а также в камерных ансамблях и оркестре К. Анчерля. Депортирован в Освенцим 28 сентября 1944 года. Погиб. Подробно о нем — в КНБ-4.

48

Ганс Краса родился 30 ноября 1899 года в Праге. Изучал композицию и дирижерское искусство у А. Землинского. В 1921 году окончил Немецкую музыкальную академию в Праге. Хормейстер Немецкого театра в Праге. Изучал композицию в Париже. Автор «Оркестровых гротесков для соло-баритона» (1920), «Струнного квартета», «Симфонии для камерного оркестра» (1924) и «Песни для альта». Автор оперы «Дядюшкин сон» по мотивам произведений Достоевского, оперы «Лисистрата», кантаты по мотивам псалмов для хора с оркестром «Земля Господня». В 1933 году награжден Государственной премией ЧСР за достижения в области искусства. Автор музыки к спектаклю по пьесе А. Хофмейстера «Юноши играют» (1934). В 1938 году написал детскую оперу «Брундибар» (либретто А. Хофмейстера). Депортирован в Терезин из Праги 10 августа 1942 года. Возглавлял музыкальную секцию в отделе досуга. Восстановил по памяти инструментальную и вокальную партитуры «Брундибара» и поставил оперу с детьми в Терезине. Там же им созданы «Пассакалия и фуга», «Танец для скрипичного трио», «Тема с вариациями для струнного квартета», «Три песни для баритона, кларнета, альта и виолончели». Депортирован в Освенцим 16 октября 1944 года. Погиб. Подробно о нем — в КНБ-4.

49

Лео (Леопольд) Хаас родился 15.04.1901 года в Опаве (горная Силезия). Учился в Академии художеств в Карлсруэ, затем, с 1921 года, у Эмиля Орлика в Берлине. Лео много путешествовал по Европе, до прихода нацистов жил и работал в Опаве. В 1938 году переехал в Моравскую Остраву. 17 октября 1939 года в составе рабочей бригады был отправлен на строительство концлагеря в Ниско близ города Люблина. 13 февраля 1940 года лагерь был распущен, Хаас вернулся в Остраву. В сентябре 1942 года был арестован гестапо, а 1 октября 1942 года депортирован в Терезин вместе с женой Эрной Давидович. Поначалу работал на строительстве железной дороги, затем в графической мастерской. Арестован 17 июля 1944 года по «делу художников» и помещен в Малую крепость, откуда отправлен в Освенцим как политзаключенный. Освобожден в Эбензее 6 мая 1945 года. Его жена Эрна дождалась освобождения в Малой крепости. После смерти Эрны (1955) Лео Хаас переехал в Восточный Берлин, где работал художником в сатирическом журнале, на киностудии ДЕФА и на телевидении. Умер 13 августа 1983 года. Подробно о нем — в КНБ-4.

50

Гануш Шаффа родился 29 июня 1907 года в городе Тшебич, депортирован 4 октября 1944 года в Освенцим, погиб.

51

Гидеон Кляйн родился 16 октября 1919 года в Пжерове, Моравия. Композитор, пианист. Выпускник музыковедческого и философского факультетов Карлова университета в Праге. Владел многими языками. После успешного окончания в 1939 году мастер-класса по фортепиано изучал композицию у А. Хабы. С 1939 по 1941 год был лишен работы, выступал на домашних концертах. Депортирован в Терезин из Праги 4 декабря 1941 года. Глава инструментальной секции в отделе досуга. Организатор многочисленных концертов в гетто. В Терезине создал «Трио для скрипки, альта и виолончели», «Фантазию и фугу для струнного квартета», «Сонату для фортепиано», два Мадригала, цикл песен «Старая народная поэзия для мужского хора», а также фортепианное переложение колыбельной «Мальчик мой, куда ты летишь». Депортирован в Освенцим 16 октября 1944 года. Умер 27 января 1945 года в Фюрстенгрубе. Подробно о нем — в КНБ-4.

52

Бернард Кафф родился 14 мая 1905 года в Брно. Пианист. Учился в Брно, Вене и Берлине, концертировал как солист во многих городах Европы. Преподавал в Брно и Вене. Депортирован в Терезин из Брно 5 декабря 1941 года. Выступал на вечерах фортепианной музыки вместе с Гидеоном Кляйном. Депортирован в Освенцим 16 октября 1944 года.

53

Хелена Вейнгартен (р. 21.06.1906), депортирована в Освенцим 5 октября 1943 года. Погибла.

54

Маргагета Поппер (р. 03.05.1904), умерла в Терезине 16 января 1943 года).

55

Поппер Франтишка (р. 20.05.1883) и Ирма (р. 18.05.1895), депортированы в Освенцим 20 января 1943 года. Обе погибли.

56

Элла (Гизела) Поппер (р. 24.04.1899), умерла в Терезине 22 декабря 1943 года.

57

Яна (Йоанна) Поппер, урожд. Шек (р. 19.01.1857) умерла в Терезине 23 февраля 1943 года.

58

Вассерман Эманнуэль (1904 г. р.), Вали (1905 г. р.) и их дочь Эльжбета (1938 г. р.) выжили в Терезине.

59

Виктор Гроссман (р. 03.12.1903). Депортирован 22 марта 1943 года в Терезин, 28 октября 1944 года — в Освенцим.

60

Карел Полачек родился 22 марта 1892 года в Рыхнове-над-Кнежноу, Богемия. Известный чешский писатель. После 1912 года работал в адвокатской конторе. В Первую мировую войну воевал в австро-венгерской армии на Сербском и Галицийском фронтах. Писал сатирические статьи о чешской буржуазии для чешского молодежного журнала Hej rup! а также для газет Literarny noviny и Lidové noviny. Сотрудник Lidové noviny до 1939 года. Первая книга «Дом в предместье» вышла в 1928 году. За ней последовали: «Нас было пятеро», «Главное судебное разбирательство», «Михелюп и мотоциклетка», «Трактир у каменного стола», тетралогия «Районный город», «Герои идут в бой», «Подземный город», «Все распродано» и «Мужчины в офсайде». Редактор сборника «Еврейские анекдоты». Работал в «Книжной комиссии» при пражской еврейской общине в отделе регистрации конфискованных книг. Депортирован в Терезин из Праги 5 июля 1943 года. В гетто работал дворником, а также советником в суде. Депортирован в Освенцим 19 октября 1944 года. По некоторым сведениям, прошел селекцию и был отправлен в трудовой лагерь Гинденбург, где умер 21 января 1945 года. Подробно о нем — в КНБ-3.

61

Бруно Цвикер родился 26 февраля 1900 года в Шебетове, Моравия, в еврейской ортодоксальной семье. Коммунист. Ученик профессора Блага, основателя чешской социологии. Декан философского факультета в университете Брно. С 1939 года преподавал в еврейской гимназии в Брно. Депортирован в Терезин из Брно 8 января 1942 года. Воспитатель в доме для мальчиков L-417. Член подпольной коммунистической организации в гетто. Депортирован в Освенцим 1 ноября 1944-го. Погиб. Посмертная публикация «Социология трудовой занятости» состоялась в 1946 году.

62

Йозеф (Пепек) Счастный родился 16 сентября 1916 года в Немецком Броде. Редактор. Работал в издательском доме в Праге. Депортирован в Терезин из Праги 27 июля 1942 года. Воспитатель в детском доме мальчиков L-417. Писал в Терезине статьи в журнал «Ведем». Депортирован в Освенцим 28 сентября 1944 года. Погиб.

63

Зденек Орнест (Орнштейн), известный пражский актер, родился 10 января 1929 года в городе Кутна-Гора, 4 ноября 1990 года покончил жизнь самоубийством.

64

Бертольд Орднер родился 28 ноября 1889 года в Вене, в юности потерял зрение. Работы из проволоки выставлялись в разных странах. Депортирован в Терезин 11 сентября 1942 года. Жил в Кавалерских казармах. Освобожден в Терезине. Интервью с ним опубликовано в журнале Vedem. Подробно о нем — в КНБ-2.

Content

Елена Макарова
Путеводитель потерянных Документальный роман

От автора

Графиня

Осколки древних амфор

Мауси

Зовите меня Эрих

Губная помада

Билет на пароход в рай

Примо примиссимо

Звезда Давида

Проделки летучей мыши

Легкая музыка

Stand-up comedy

О природе смешного

Соната

Карусель

В Сан-Ремо никаких новостей

Корделия

Везунчик

В щадящем режиме

Мишлинг

Шерше ля фам

Прогулки с самоубийцей

Примечания