Дмитрий Викторович Хаминов

Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма

© Хаминов Д. В., 2021

© Политическая энциклопедия, 2021

Введение

История становления и развития высшего образования и научных исследований в СССР, тесно связанная с социокультурной и политико-идеологической обстановкой в государстве и обществе, и сейчас актуальная тема исследования.

Как известно, система исторического знания (образование, наука, подготовка кадров высшей квалификации, идеология, культура и т. п.) является специфической областью государственной политики и общественных отношений, благодаря которой осуществляется преемственность поколений, формируется сознание человеческой личности, ее гражданская и политическая идентичность и культура, мировоззренческие установки, нравственные ценности, чувство патриотизма и т. п.

Историческое знание в различных его проявлениях было одним из главных мировоззренческих ретрансляторов в российском обществе, обеспечивающих связь времен и преемственность поколений во всех «бифуркационных точках» развития общества и государства. Особенно ярко эта функция проявилась в кризисные периоды XX в.: после 1917 г., в первой половине 1930-х гг., во время Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы. Рельефно роль истории проявилась в один из самых неординарных, неоднозначных и интереснейших периодов российской истории – в годы сталинизма (вторая половина 1920-х – первая половина 1950-х гг.).

Сегодня в число новых исследовательских направлений входит также и изучение процессов регионализации высшего образования и науки. В связи с этим актуальным становится изучение макрорегионального, регионального, локального и даже микроуровневого опыта организации исторического образования и исторической науки в рамках научно-образовательных комплексов.

К числу особых макрорегионов России относится, несомненно, Сибирь с ее особым научно-образовательным комплексом, обусловленным специфическим социально-политическим и экономическим характером развития. Разнообразные феномены и институции социальной, экономической, культурной, политической сфер жизнедеятельности населения Сибири также имеют особенности своего развития. Зарождение и развитие сибирского научно-образовательного комплекса и отдельных его сегментов имеет ряд специфических черт. Сибирский научно-образовательный комплекс, транслируя общие, характерные для всей системы высшего образования и науки (в т. ч. и исторической) направления развития, проявляет уникальные, присущие только данному региону свойства.

Предметная область исследования настоящей монографии связана с изучением системы исторического образования и исторической науки в рамках сибирского научно-образовательного комплекса периода сталинизма. Напомним, что данный период характеризуется определенной дихотомией. С одной стороны, это время диктатуры коммунистической партии во всех сферах жизни советского общества, политических репрессий и идеологических кампаний. С другой стороны, именно в эти годы были заложены базовые институциональные основы развития исторического образования, науки, принципов взаимоотношения исторического сообщества с государством, которые определили это развитие на десятилетия вперед, в том числе сохранившись во многих чертах и до сегодняшнего времени.

Цель исследования состоит в выявлении роли и значения сибирского научно-образовательного комплекса в общесоюзной системе подготовки кадров профессиональных историков и организации исторических исследований в условиях сталинизма.

Для достижения поставленной цели в данной работе был решен ряд задач. В частности, проведен ретроспективный анализ основных этапов организации, становления и развития исторического образовательного и научного процессов в высших учебных заведениях сибирского научно-образовательного комплекса в период сталинизма; на основе историко-правового анализа официальных партийно-государственных документов, центральных и ведомственных нормативно-правовых актов, региональных и локальных документов раскрыто содержание изменений, которые происходили в системе исторического образования и исторической науки в образовательных учреждениях СССР в целом и Сибири в частности в данный период; определена модель формирования у историков как у будущей региональной интеллектуальной и идеологической элиты «правильного» мировоззрения, «правильной картины мира», что было важнейшей задачей исторического образования и исторической науки, выявлен механизм выработки у самих историков этой «картины мира», как она менялась, как она передавалась студентам, через какие механизмы и практики.

Историография темы данного исследования, ввиду своей многоуровневой природы (общегосударственный, макрорегиональный, субрегиональный, межрегиональный, региональный, локальный и микроуровень) и существенной продолжительности хронологических рамок, имеет сложную структуру. Весь историографический массив научно-исследовательской и публицистической литературы систематизируется по трем основаниям: хронологическому, предметному и территориальному.

В хронологическом аспекте периодизация изучаемых процессов укладывается в три историографических периода, которые существенно отличаются друг от друга в подходах и теоретическом уровне осмысления предмета исследования.

Первый историографический период (вторая половина 1920-х – первая половина 1950-х гг.) относится, собственно, к самому периоду сталинизма и совпадает с хронологическими рамками предмета исследования. Таким образом, историография изучаемого вопроса формировалась параллельно со своим же предметом. Это сложное время с точки зрения внутриполитических процессов и социально-экономического развития страны, это период идеологического диктата, политических репрессий и идеологических кампаний, в которые в полной мере были вовлечены советские историки. При этом за короткий период система отечественного исторического знания прошла путь от радикальных экспериментов, трансформаций и своей фактической ликвидации в 1920-х гг. до возрождения и новой институционализации исторического образования и реабилитации самой исторической науки в начале 1930-х гг. и тем более в годы Великой Отечественной войны. За эти десятилетия были выработаны основные подходы государственно-партийных органов и самих ученых-историков к роли и месту исторического образования и исторической науки в системе советской высшей школы, к их значению для социокультурной и политико-идеологической жизни страны.

Второй историографический период советского времени, находящийся уже за пределами самого сталинизма, охватывает вторую половину 1950-х – начало 1990-х гг. В свою очередь, он подразделяется на два этапа: вторая половина 1950-х – середина 1980-х гг. и годы перестройки.

Первый этап начинается с оттепели, с появления новых возможностей и направлений исследований. У самих же историков появляется возможность взглянуть на развитие исторического образования и исторической науки в годы сталинизма с критической точки зрения. Продолжение данный этап получил в годы развитого социализма (со второй половины 1960-х гг.). Он характеризуется также появлением в зарубежной историографии (прежде всего, в англо язычных работах американских и английских советологов) исследований, связанных с предметным полем данного исследования.

На втором этапе в годы перестройки происходит политическая и идеологическая переориентация ряда историков, их подходов к исследованию самой истории, смена исследовательских парадигм.

В годы перестройки определяется круг новых историографических проблем и вопросов для отечественных историков. Вместе с переосмыслением исторического прошлого, поиском новых форм и методов исследований, новых тем и направлений, исследованием белых пятен появляются и новые историографические сюжеты, связанные с историей исторического образования и исторической науки в СССР, преимущественно на новой источниковой основе.

Политика перестройки позволила отечественным исследователям более критично подойти к рассмотрению традиционных сюжетов. Эти исследования выдержаны, как правило, в рамках традиционной советской историографии, но в них в то же время нашли отражение критика политики КПСС и плюрализм мнений. Региональные историки в меньшей степени были вовлечены в эти процессы, о чем свидетельствуют их публикации.

Работы отечественных исследователей советского периода, несмотря на их идеологическое наполнение, внесли существенный вклад в изучение истории высшего исторического образования и отечественной исторической науки в СССР, и частично на региональном уровне. За этот период в научный оборот были введены многие документы, накоплен значительный эмпирический материал, началось формирование целостной картины исторического образования и исторической науки в высшей школе.

Зарубежные исследователи-советологи в своих работах, основываясь на доступных им источниках и литературе, предпринимали попытки решения важнейших проблем существования в условиях тоталитарной и авторитарной моделей советского государства таких важных общественных институтов, как высшее образование и наука[1], в т. ч. исторического образования и исторической науки, особенностей их развития, их соотношения с идеологией, выявления степени и форм влияния на историческое образование и науку партийно-государственных механизмов и т. п.[2]

Третий (постсоветский) современный историографический период охватывает современную историю России. Это время нового подхода к предмету исследования, новых исследовательских парадигм, появления новых вопросов и постановки новых проблем, новых источников. По объему историографического материала и разнообразию направлений я считаю этот период самым насыщенным и результативным в отечественной и зарубежной историографии тематики настоящего исследования.

Период сталинизма стал наиболее интересен в современной историографии XX в. как общероссийского, так и регионального уровня.

Темами, связанными с историей государственной идеологии, стали вопросы по изучению идеологических кампаний, проводившихся в первое послевоенное десятилетие (период позднего сталинизма) в СССР, в которых историки были одними из основных участников (как со стороны пострадавших от этих кампаний, так и со стороны проводников репрессивной политики)[3]. Так, в монографии В. В. Тихонова и его докторской диссертации[4] рассматриваются направление, динамика и содержание идеологических «проработок», которые в значительной степени зависели от ситуации внутри самой локальной корпорации советских историков (групповых, институциональных и индивидуальных конфликтов, карьерных амбиций, социальной психологии поколений историков и т. д.). При этом в его работах обозначаются и относительно позитивные последствия идеологических кампаний (так, именно они дали мощный толчок развитию историографических исследований в СССР).

В работах современных историков (Л. И. Пыстиной, В. Н. Казарина, С. Г. Сизова, Е. С. Гениной и др.) комплексно были изучены проблемы, связанные с отношением власти и сибирской интеллигенции (как в общесибирском, так и в региональном и в локальном аспектах); вопросы реализации партийно-государственной идеологии в этих отношениях и влияния идеологических кампаний и политического климата (в т. ч. событий, последовавших после XX съезда КПСС – оттепели) на деятельность научно-педагогических работников, в т. ч. и на сибирских историков второй половины 1940-х – начала 1960-х гг.[5] Тесно связаны с вышеназванной тематикой исследовательские работы, посвященные проблемам интеллектуальной истории, проблеме «историк в контексте социума», взаимоотношениям историков с властью в условиях идеологических кампаний периода позднего сталинизма, написанных на материалах высшей школы сибирского макрорегиона[6].

Зарубежные работы исследователей-русистов на протяжении 1990–2000-х гг. традиционно были посвящены вопросам влияния советской идеологии и политики на культуру, образование и науку в СССР, но все больше они начинают концентрироваться на наиболее популярном в зарубежной историографии периоде сталинизма. Исследования зарубежных историков оценивают суть и содержание советской политики в отношении ученых, научно-образовательных институций СССР раннего периода, советской культуры и формирования новой советской идентичности[7]. Все больше появляется работ, посвященных положению истории и историков в переходные периоды общественно-политического развития страны, историческому ревизионизму и т. п.[8]

В своем предметном аспекте массив исследовательской литературы связан с работами, посвященными общим и специальным (частным) вопросам развития исторического образования и исторической науки в советский период. Общие вопросы включают в себя изучение системы исторического знания в структуре всей советской высшей школы; изучение организационной структуры самого исторического образования и исторической науки, направления деятельности, специальных вопросов и отдельных аспектов развития исторического знания и т. п. Специальные (частные) вопросы затрагивают отдельные аспекты развития исторического знания, корпорации историков, биографии ученых-историков и т. п.

Территориальный аспект историографии связан с проблематикой регионализации и локализации вышеобозначенных процессов, т. е. с изучением предмета настоящего исследования на следующих уровнях: общегосударственном (общесоюзном или в рамках РСФСР); макрорегиональном (Сибирь), субрегиональном (Западная Сибирь и Восточная Сибирь), межрегиональном (объединение нескольких регионов по единому признаку, основанию для классификации, например национальные регионы Сибири), региональном (конкретный сибирский регион как административный субъект), локальном (город и локальное сообщество историков), микроуровне (историческое структурное подразделение научно-образовательного учреждения).

Проанализировав общее состояние изучения вопроса, рассматриваемого в монографии, можно обнаружить, что в отечественной историографии изучению организации высшего образования и науки вообще и исторических в частности не уделялось должного внимания. Проблема заключалась в том, что эти сюжеты считались советской и до недавнего времени постсоветской историографией второстепенными и мало значащими для познания глобальных исторических процессов. Исключением являлись лишь специальные работы (историко-партийной направленности в советский период или юбилейной тематики в современный), связанные с историей крупнейших образовательных и научных учреждений (истории вузов, факультетов, кафедр, персоналий), и единичные работы, посвященные описанию отдельных отраслей или направлений высшего образования и науки.

Не были пока опубликованы обобщающие работы по истории высшего исторического образования и исторического знания в связи с социокультурным и политико-идеологическим развитием государства и общества. Вместе с тем долгое время оставался абсолютно вне сферы внимания вопрос об изучении опыта организации высшего образования и науки по отдельным региональным научно-образовательным комплексам влияния их развития на общероссийские процессы. Не приходится здесь говорить о большом числе обобщающих работ по отдельным отраслям знания в регионах, в т. ч. исторического характера. Сибирь в этом отношении не была исключением из общей ситуации, сложившейся в советской и современной историографии.

Проанализировав общие направления и состояние современной историографии исследуемого вопроса, можно констатировать, что означенная в монографии научная проблема не получила в историографии комплексной разработки. Имеющиеся на сегодняшний день работы, посвященные развитию исторического образования и исторической науки в советской высшей школе, касаются в основном общероссийской тематики или определенных ее аспектов (властеотношения, идеология, корпорация историков и т. п.). Другая крайность современной отечественной историографии связана с сугубо региональным, локальным уровнем или даже микроуровнем исследования (конкретных вузов, их структурных подразделений, персоналий и т. п.).

Необходимо остановиться на территориальных рамках предлагаемого исследования. Для большинства исследователей Сибирь, в соответствии с ее современным административным статусом, – это Сибирский федеральный округ, при этом к ней примыкает еще и Тюменская область, имеющая трансграничное положение, но в административном отношении исключенная из ареала Сибири, однако исторически, экономически и в социально-культурном отношении наиболее к ней близкая. Второе обстоятельство связано с тем, что исследователи не включают Якутию (Якутскую АССР) в территориальные границы Сибири в силу исторической специфики этого уникального региона в политическом, административном, экономическом, культурном и иных отношениях. Ее историческая обособленность как в советский период, так и на современном этапе дает основание говорить о том, что Якутия не входит ни в историко-географическое, ни в хозяйственно-экономическое, ни в социокультурное пространство Сибирского или Дальневосточного регионов, представляя собой особый, самобытный регион.

В данной монографии в конкретные территориальные рамки Сибири (как макрорегиона) входят субъекты РСФСР (в современном их состоянии), которые были связаны с организацией исторического образования, проведением исторических исследований в вузах (университетах и педагогических институтах). Автором выделяются и особые субрегионы, имеющие специфику в развитии на их территории исторического знания, – Западная Сибирь и Восточная Сибирь. Также определяются территории регионов как национально– или территориально-государственные образования и отдельные локации – города данных регионов (административные центры или наиболее крупные и значимые города). Для Западной Сибири это – Алтайский край (Барнаул), Кемеровская область (Кемерово и Сталинск-Новокузнецк), Новосибирская область (Новосибирск), Омская область (Омск), Республика Алтай (Горно-Алтайск), Томская область (Томск и Колпашево), Тюменская область (Тюмень). Для Восточной Сибири – Иркутская область (Иркутск), Красноярский край (Красноярск и Енисейск), Забайкальский край (Чита), Республика Бурятия (Улан-Удэ), Республика Хакасия (Абакан). Поскольку на всем протяжении советского периода в Кызыльском педагогическом институте не велась подготовка историков и не было систематических научных исследований (научная деятельность была сосредоточена в Тывинском НИИ языка, литературы, истории), данный регион здесь не рассматривается.

Исходя из обусловленных целью задач данного исследования, их решение было определено в соответствии с четырьмя методологическими уровнями: первым – метатеоретическим уровнем, определяющим историческое мировоззрение автора, основу его научного подхода к предмету исследования; общенаучными принципами исследования второго уровня; специальными методами исследования (в т. ч. историческими) третьего уровня; четвертым уровнем (теория среднего уровня), связанным напрямую с предметом данного исследования.

На первом методологическом уровне исследования в качестве исторического мировоззрения автор определил теорию модернизации.

Модернизация в России до сих пор зачастую трактуется в рамках традиции линейной модели, т. е. как переход от традиционного общества к современному. Лишь в самое последнее время в научном сообществе наблюдается отход от упрощенных схем, признается многовариантность модернизационных процессов, отказ от изображения модернизации в виде простой замены традиционной социальной организации новой.

Исходя из этого, исследовательский приоритет следует признать за идеей множественности модерностей. В нашем же случае наиболее перспективным путем видится не простое представление научно-образовательных институций результатом модернизационных процессов, но рассмотрение их в контексте уникального отечественного опыта преодоления традиции, самобытность которого заключается в причудливом сочетании элементов архаики и модерна, мера присутствия которых на разных этапах и определяет социально-историческую динамику.

Усилить эвристический потенциал данной теории и сгладить прямые углы ее европоцентричных положений способна концепция центр-периферийных отношений, которая позволяет, с одной стороны, более наглядно показать логику и механизмы трансплантации различного рода модерновых институций в странах, не относящихся к ядру европейской цивилизационной ойкумены, с другой же – детально продемонстрировать структурную и смысловую трансформацию их внутреннего пространства на региональном уровне.

Исключительность географической специфики североевразийского пространства, его трансграничный и кросскультурный характер обусловливают целесообразность привлечения к теории модернизации не только концепции центр-периферийных отношений, но также и концепта так называемой внутренней колонизации, дающего широкую ретроспективную панораму выстраивания центром структурных уровней внутренней периферии, раскрывая тем самым социокультурное содержание политико-административных практик по освоению собственной страны.

Основу источниковой базы исследования составили неопубликованные документы и материалы, абсолютное большинство которых впервые вводится в научный оборот. Она сформировалась в процессе изучения широкого круга архивных источников и материалов, выявленных автором в процессе работы в сибирских региональных архивах. Помимо неопубликованных архивных материалов, автором был привлечен ряд других важных для раскрытия предмета исследования источников (центральная и региональная периодическая печать, источники личного происхождения и т. п.).

Использованные письменные источники в исследовании разнообразны. Они представлены законодательными и подзаконными нормативно-правовыми актами общегосударственного уровня, документами и материалами организаций ВКП(б), материалами научных исторических дискуссий на страницах центральных изданий, делопроизводственной документацией и материалами ведомств и учреждений регионального и локального уровня, материалами центральной, общесибирской, региональной, местной и вузовской периодической печати, источниками личного происхождения (мемуары, письма, автобиографии), научными трудами, рецензиями и отзывами историков сибирских вузов.

К официальным документам и материалам общегосударственного уровня относятся законодательные и иные нормативно-правовые и подзаконные акты высших, центральных, отраслевых и иных органов государственной власти РСФСР и СССР по вопросам организации общего и высшего образования и науки, в т. ч. исторического образования и исторической науки. К ним относятся законы РСФСР и СССР[9]; совместные и специальные постановления [также совместные с ЦК ВКП(б) – ЦК КПСС] ЦИК и ВЦИК, Совета народных комиссаров и Советов министров РСФСР и СССР[10], в т. ч. связанные с преподаванием истории в школах, подготовкой кадров историков, историческим образованием и наукой[11]; профильных наркоматов, министерств, ведомств, управлений и иных учреждений (приказы, распоряжения, инструктивные письма и т. д.)[12], которые регламентировали организацию системы высшего образования и науки в стране, саму научную и учебную работу в вузах и т. п.; положения и типовые уставы высших учебных заведений СССР[13].

Законодательные и иные нормативно-правовые и подзаконные акты публиковались в сборниках советского законодательства и в ведомственных изданиях (собраниях, известиях, бюллетенях и т. п.), например, в Сборнике декретов и постановлений Рабоче-Крестьянского правительства по народному образованию; Известиях ЦИК СССР и ВЦИК; в Собрании законов и распоряжений Рабоче-Крестьянского правительства СССР (СЗ СССР) – с 1924 по 1937 г. [c 1938 по 1992 г. Собрание постановлений Правительства СССР (СП СССР)]; в Ведомостях Верховного Совета СССР (ВС СССР); Бюллетени Народного комиссариата по просвещению РСФСР и т. п. Часть их была опубликована в специальных сборниках основных постановлений, приказов и инструкций по высшей школе СССР[14].

Исходя из специфического предмета исследования и учитывая особый характер организации исторического образования и исторической науки, большую вовлеченность их в политико-идеологические процессы советского государства и общества, специальное внимание в исследовании было уделено директивным документам и иным материалам идеологического характера партийных органов ВКП(б) – КПСС по вопросам идейно-политического воспитания населения, организации высшего образования и науки в целом и исторического образования и исторической науки в частности. Партийные документы [постановления и решения съездов ВКП(б) – КПСС, постановления партийных пленумов ЦК ВКП(б) – ЦК КПСС и т. д.] всегда находили отражение в деле организации исторического образования, проведении научных исследований и т. д. Это напрямую относилось и к тематике исследований, и к содержанию образовательного процесса, и к структурным изменениям в системе организации научно-образовательного процесса, изменениям в политико-воспитательной работе и т. п.[15]

Политико-идеологические публикации представителей высшего партийно-государственного руководства[16] и программные материалы научного и политико-идеологического характера на страницах центральных идеологических изданий компартии и партийно-государственных органов, таких как журнал «Большевик» (с 1952 г. – «Коммунист») – теоретический и политический журнал ЦК ВКП(б) – КПСС, задачей которого было давать широкой партийной массе руководящий информационный материал: статьи, обзоры, критика, библиография и т. д., и специальных исторических изданий (журналы по отдельным отраслям исторического знания – история СССР, всеобщая история, история КПСС, этнография, археология и т. д.) были важным средством воздействия на высшую школу СССР и на историков – это были ретрансляторы официальной позиции политико-идеологического руководства для страны и регионов. Эти публикации имели программный характер для региональных историков, они были своего рода эталоном для построения учебного, научного и воспитательного процессов. В переходных условиях резко меняющейся политической обстановки эти работы становились важным инструментом воздействия на историков периферии при отсутствии новых учебных планов, программ, дисциплин, учебников и пособий и т. д.

Трансграничное положение между историческими источниками и историографическими работами занимают публикации в центральных отраслевых исторических журналах. Они были призваны проводить последовательную и целенаправленную идеологическую политику в отношении историков и идеологических работников.  Появившиеся в довоенный период и получившие развитие в послевоенные годы центральные издания (специальные журналы по отдельным отраслям исторического знания) на своих страницах в передовых статьях публиковали материалы научных исторических дискуссий, которые являлись составляющей и органической частью государственно-партийной идеологии[17]. Эти статьи имеют важное значение для изучения предмета нашего исследования, т. к. эти материалы были положены в основу учебной, научной и политико-воспитательной работы с научно-педагогическими кадрами, студенческим контингентом и аспирантами советских вузов. Эти издания специально были направлены на то, чтобы через научные публикации сформировать определенные идеологические и политические модели и формы политико-воспитательной работы.

Так, на страницах журнала «Вопросы истории» проходили научные дискуссии, связанные с обсуждением вопросов периодизации истории СССР[18], периодизации истории капиталистических отношений в России[19], о формуле «наименьшее зло»[20] и т. д.

Основной массив источникового материала при работе над монографией был получен из неопубликованных документов и материалов сибирских региональных архивов. Они составили большую часть всех источников. В архивах были исследованы директивные документы, материалы, инструкции, протоколы заседаний, результаты проверок деятельности исторических структурных подразделений вузов на местах партийными органами ВКП(б) – КПСС (республиканских, краевых, областных, городских, районных, университетских, в т. ч. и первичных, и иных организаций и комитетов), а также организационно-распорядительная и делопроизводственная документация, регламентирующая и отражающая деятельность вузов и исторических структурных подразделений (факультетов, отделений, исторических кафедр и кафедр общественных наук, лабораторий, музеев и т. п.): планы, отчеты, протоколы заседаний, материалы проверок, справки и т. п.

Все архивные материалы, использованные при работе над монографией, по содержанию и по субъекту фондообразования, можно разделить на четыре основные группы. Первую группу составляет делопроизводственная документация территориальных (региональных и локальных) партийных организаций, органов власти и их отраслевых подразделений. В эту группу входят документы и материалы, относящиеся к деятельности партийных комитетов и органов советской власти общесибирского и субрегионального уровня [например, Исполнительный комитет Западно-Сибирского краевого Совета депутатов трудящихся, Восточно-Сибирский краевой комитет партии, Сибирский краевой комитет ВКП(б), Западно-Сибирский краевой комитет ВКП(б) и др.], регионального уровня [губернские, областные и краевые комитеты ВКП(б) – КПСС) и местного, локального уровня (городские и районные комитеты ВКП(б) – КПСС]. Сюда же относятся и разного уровня специализированные ведомства по управлению народным образованием и наукой в Сибири, регионах и на местах (например, отдел народного образования Запсибкрайисполкома, отделы народного образования, науки и учебных заведений, культуры и тому подобные структуры исполнительных комитетов краевых и областных комитетов КПСС и проч.).

Территориальные партийные комитеты и органы государственной власти разных уровней призваны были, с одной стороны, проводить политику высших и центральных органов (партийных и государственных) во вверенных им регионах, городах, районах и т. д., а с другой стороны, они осуществляли «обратную связь» между учреждениями и организациями своих регионов и локаций с центром. В этой тесной связке они и осуществляли свои полномочия, управляя и организуя работу научно-образовательных учреждений. В силу особого значения исторического образования и науки в системе высшей школы, особой роли истории и историков в политико-идеологической жизни советского общества, партийно-государственные органы держали под особым контролем деятельность региональных исторических структур. Благодаря большому количеству отчетов по итогам проверок, справок, докладных записок и иных материалов, связанных с контролем за деятельностью исторических институций и историков, аккумулировавшихся в этих органах и учреждениях, сегодня исследователь имеет возможность взглянуть на положение провинциального исторического образования и исторической науки с точки зрения их взаимоотношений с властями (как с региональными, так и с центральными), актуализируя проблему «историк и власть», выявить их позицию по отношению друг к другу, определить наиболее проблемные аспекты в этих взаимоотношениях. Благодаря этой группе источников появляется возможность реконструкции системы приемов и методов руководства, воздействия и влияния партийно-государственных органов власти на региональных историков и развитие научно-образовательных процессов в этом сегменте высшей школы.

Вторую группу составляет делопроизводственная документация научно-образовательных учреждений Сибири и их структурных подразделений, а также их партийных комитетов и первичных партийных организаций ВКП(б) – КПСС. К этим учреждениям относятся сибирские вузы (университеты, педагогические и учительские институты), научные учреждения (общесибирские и региональные институты, такие как Институт истории, филологии и философии СО АН СССР, Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский отделы Русского географического общества, комплексные научно-исследовательские институты языка, литературы, истории национальных субъектов Сибири) и их структурные подразделения (факультеты, кафедры, отделения, проблемные лаборатории, отделы, музеи и т. д.).

Это наиболее крупная по объему и по фактическому информативному потенциалу группа из всех представленных архивных документов и материалов. В нее входит массив делопроизводственной документации, которая сопровождает весь образовательный и научный процесс в вузах и научных учреждениях. Сюда же включены протоколы общих и закрытых собраний, отчеты, справки, характеристики на членов ВКП(б) – КПСС и прочая документация, связанная с деятельностью партийных комитетов и первичных партийных организаций, которые действовали в непосредственном контакте с самими историками (профессорско-преподавательским составом, научными сотрудниками и студентами).

Эта группа источников представляет собой существенный массив фактологического материала, привлеченного исследователем для восстановления содержательной картины большинства основных процессов, происходивших в высшей школе и научных учреждениях Сибири. Документы этой группы источников характеризуются подробностью изложения и повествования, позволяют восстановить многие события вплоть до мельчайших деталей. Особенно ценны материалы партийных организаций, которые, неся, разумеется, идеологический и политический подтекст, тем не менее досконально раскрывают суть происходящих явлений в образовательной и научной жизни, разбирают персональные дела с точки зрения не только личностных качеств, но и профессиональных. Наиболее насыщены подробностями, оценочными характеристиками и иными важными и интереснейшими аспектами внутренней жизни вузов и их структурных подразделений документы наиболее острых и трагических периодов (вторая половина 1930-х гг. и первое послевоенное десятилетие периода идеологических кампаний).

Третью группу составляют материалы и документы общественных организаций, объединений и школ партийного просвещения сибирских регионов. Напрямую эти структуры не относились к научно-образовательному комплексу регионов, однако выполняли важные социальные и политико-идеологические функции. В их деятельности самое активное участие принимали историки, зачастую входя в руководящие органы этих структур. К ним относятся, к примеру, Томский комитет ученых по содействию промышленности, транспорту и сельскому хозяйству в военное время, действовавший в годы Великой Отечественной войны, областные и краевые высшие партийные школы и университеты марксизма-ленинизма при региональных партийных комитетах и др.

Материалы данной группы источников открывают для исследователя возможность взглянуть на деятельность историков вне их академической и педагогической среды. С одной стороны, это общественная составляющая жизни провинциальных историков, а с другой – именно историки формировали значительную часть этих организаций и учреждений. В большинстве своем они определяли научно-просветительскую повестку и направления деятельности. Благодаря анализу этих документов выстраивается картина их взаимоотношений с региональным и локальным социумом.

Четвертую группу документальных источников составляют личные фонды сибирских историков – виднейших представителей научно-педагогического сообщества региона, организаторов высшего исторического образования и исторической науки Сибири. Например, фонды З. Я. Бояршиновой (ГАТО. Ф. Р-1863), И. М. Разгона (ГАТО. Ф. Р-1838); Ф. А. Кудрявцева (ГАИО. Ф. Р-2698), М. А. Гудошникова (ГАИО. Ф. Р-2703); М. И. Рижского (ГАНО. Ф. Р-2124), З. Г. Карпенко (ГАКО. Ф. Р-1261); В. А. Данилова (ГАТюмО. Ф. Р-2334); М. Б. Шейнфельда (ГАКК. Ф. Р-2378) и др.

Эти фонды представляют большой интерес для исследования обозначенной в монографии проблемы с двух позиций. Во-первых, материалы этих фондов позволяют проследить развитие «научной лаборатории» провинциального историка, генезис его как ученого и педагога. Они дают представление о путях формирования его научного направления и школы в разные периоды истории нашей страны и при разных условиях. С другой стороны, некоторые материалы личных архивов (неопубликованные письма, записки, в целом переписка с другими историками Сибири и иных регионов СССР) позволяют получить представление о профессиональных контактах сибирских историков, установить тот круг вопросов, которые объединяли или, наоборот, разъединяли сообщество сибирских историков, определить формы коммуникации и сотрудничества внутри корпорации и т. п.

Газетные материалы были выявлены автором в архивах, региональных библиотеках и библиотеках сибирских вузов и информационных центрах сибирских субъектов, а также большая часть газетного материала в настоящее время размещена в открытом доступе в сети Интернет: материалы центральной[21], ведомственной[22], общесибирской (в т. ч. межрегиональной)[23], региональной и локальной печати[24], а также университетских и институтских многотиражных газет[25].

Периодическая печать стала ценным источником в ходе работы над монографией. В этих материалах, освещающих, например, процесс складывания новой научно-образовательной системы начала 1930-х гг., откладывалась важная фактологическая, содержательная, иногда оценочная информация о некоторых аспектах развития исторического образования и исторической науки в Сибири, что не находило порой отражения в других видах источников, таких как делопроизводственная документация или тем более официальные материалы и нормативно-правовые акты. На страницах региональных и местных изданий, которые являлись, в первую очередь, средствами идеологического воздействия общесибирских, региональных и местных партийно-государственных органов власти, размещались статьи, материалы, заметки, касавшиеся политико-идеологического состояния высшей школы, научных, просветительных и культурных учреждений, особенно в период политических репрессий конца 1930-х гг. и во время идеологических кампаний второй половины 1940-х – начала 1950-х гг.

В газетах публиковалась информация о наиболее общественно значимых, резонансных событиях из жизни конкретного региона или Сибири в целом – обзоры научно-исследовательской и образовательной деятельности историков того или иного вуза, информация о наиболее важных научно-образовательных мероприятиях (конференции, симпозиумы и т. п.).

Специальный вид источников, использованный при написании данной работы, составили источники личного происхождения (мемуары и автобиографии). В этот комплекс источников вошли воспоминания студентов, аспирантов и историков, учившихся и работавших в исторических подразделениях сибирских вузов в разные периоды. Мемуары посвящены двум аспектам. Первый связан с личными воспоминаниями и переживаниями авторов о событиях, которые случились в прошлом с ними лично[26], второй аспект мемуаров связан с воспоминанием авторов о выдающихся историках – ученых и педагогах[27].

Важную роль в освещении профессиональной деятельности историков, общего политического и идеологического контекста играют и немногочисленные мемуары историков столичных и центральных городов страны[28]. Они позволяют оценить обстановку в определенных периодах, значимых для развития исторического образования и исторической науки (идеологические кампании позднего сталинизма).

Отметим, что советский период не оставил после себя сколько бы то ни было значительного массива мемуаристики как самих сибирских историков, посвященной вопросам, связанным с развитием исторического образования и исторической науки в этом регионе, так и воспоминаний о выдающихся сибирских историках их соратников, коллег, учеников. Лишь со второй половины 1980-х гг., но особенно в 1990-е и 2000-е гг. стало появляться большое количество мемуарных работ (в основном это были отдельные статьи и очерки) сибирских историков о себе и о коллегах-сибиряках. Огромное количество воспоминаний опубликовано в сети Интернет на сайтах исторических подразделений сибирских вузов, научных институтов, специализированных исторических порталах и т. д.

Такое количество работ мемуарного жанра в последний период объясняется тем обстоятельством, что к этому времени во всех сибирских вузах сформировались и развились собственные крупные исторические научные школы и направления, заслуженным авторитетом в научном сообществе (сибирском и российском) стали пользоваться крупнейшие сибирские историки послевоенного периода, некоторые к этому времени уже скончавшиеся. В 1990–2000-е гг. стали уходить из жизни представители первых генераций сибирских историков, наиболее яркие ее представители, которые сформировали сибирскую научно-педагогическую школу. Все это подвигало их коллег и учеников к написанию собственных мемуаров о пройденном периоде, о наиболее ярких и насыщенных страницах истории высшего исторического образования и исторической науки, о людях, о своих учителях.

Структура монографии обусловлена поставленными задачами и построена по проблемно-хронологическому принципу.

Монография издана при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации в рамках реализации Программы «господдержка социально значимой литературы».

Глава 1. Социокультурные и политико-идеологические конструкты исторического образования и исторической науки в высшей школе периода сталинизма: общие замечания

Феномен советского общественного сознания характеризуется (как и в любом другом обществе любого периода) прежде всего тем, что основные его смыслообразующие элементы формировались не только и не столько объективными обстоятельствами социальной реальности, сколько идеологизированным властно-политическим дискурсом. В свою очередь, результаты этого воздействия оказывали решающее влияние уже на сам социальный контекст, определяли направленность социальных практик по воспроизводству социального идеала и в конечном итоге задавали основную траекторию эволюции всей советской системы.

Система высшего образования и науки относилась к ведущим приоритетам советской государственной политики, именно она отвечала за подготовку управленческих кадров высшей квалификации, формируя элиту нового общества – советскую интеллигенцию, которая в перспективе должна была стать опорой партийно-государственной системы. Именно поэтому приоритетной задачей первых двух десятилетий советской власти стало идеологическое воспитание всех участников образовательных процессов в высшей школе. При этом стоит учитывать, что общая стратегическая цель – воспитание нового советского человека – допускала известную возможность варьирования тактических задач и методов их решения.

В силу развернувшихся на рубеже 1920–1930-х гг. политических и социально-экономических процессов историческое образование и историческая наука стали рассматриваться советским руководством как важнейший элемент политико-идеологического воспитания населения (в первую очередь, молодежи). Со временем на историческое знание (в самых разных его проявлениях) стали делать основной упор как на фактор формирования важнейших составляющих советской идентичности: патриотизма, гражданственности, преемственности поколений и др.[29] Комплексное изучение процессов указанного периода позволит понять их природу, направленность и закономерности их протекания, выяснить, как они отразились на развитии советского исторического образования и исторической науки, на самом советском обществе в целом и сибирском регионе в частности.

Историческое знание представляло собою особый, специфический сегмент в системе советской высшей школы. Ключевой особенностью его (и одновременно отличием от классического образа) являлось то, что не научный этос (то есть нормативно-ценностная структура) определял содержание и методику образования, а прямо наоборот – задачи, ставившиеся политическим руководством перед высшим образованием, диктовали проблемы, границы, инструментарий и в конечном счете горизонты научно-исторического познания.

Особое же место исторической науки в самой советской системе высшего образования было обусловлено двумя факторами. Прежде всего, стоит иметь в виду, что в результате получения высшего исторического образования появлялся не просто историк, т. е. носитель и ретранслятор определенного знания, но сложный многоуровневый продукт политико-воспитательного, учебного, научного (именно в такой последовательности) процессов высшей школы – «боец идеологического фронта» (пропагандист, человек, подготовленный и способный работать с людьми, обладающий уникальными знаниями и, говоря современным языком, компетенциями). Помимо этого, историческое образование играло одну из ведущих ролей в легитимации самой советской системы, ядром которой являлась идеология, претендовавшая на исчерпывающее научное описание объективной реальности (в т. ч. и минувшей, т. е. исторической). Важнейшая функция советской исторической науки заключалась в ретроспективном обосновании возможности и неизбежности реализации коммунистического идеала.

Эти два фактора и определили то особое внимание, что уделялось историческому знанию на уровне высших государственно-партийных органов в рамках исторической политики, т. е. политики по регулированию исторического образования и исторической науки в вузах. Соответственно, вскрытие механизмов взаимодействия означенных факторов будет способствовать более полной и адекватной реконструкции советской социальной реальности.

В свою очередь, функция исторического образования как политико-идеологического конструкта советской системы и пристальное внимание со стороны партийно-государственных органов к научной и образовательной деятельности историков определялись целым рядом обстоятельств.

Во-первых, вузы, которые готовили историков для учебных заведений различных уровней, отвечали за качество подготовки не просто педагогов, а преподавателей особой дисциплины, которая несла на себе функции по политическому, патриотическому, гражданскому и идеологическому воспитанию молодого поколения, что выделяло историков из массы других педагогов и предъявляло к ним особые требования. Вот как, к примеру, в 1947 г. в Омском пединституте видели содержание и задачи исторического образования: «Мы обязаны подготовить высококвалифицированных, идейно закаленных, преданных Родине педагогов – воспитателей молодого поколения – будущих строителей и граждан коммунистического общества. Мы воспитываем патриотизм, чувство долга перед Отечеством»[30]. Говоря о задачах исторического образования, один из преподавателей ОмГПИ отмечал: «Преподаватели истории в общей системе советской школы оказывают на учащихся наибольшее воздействие в деле воспитания советского патриотизма. История имеет огромное значение в деле формирования коммунистического мировоззрения советского человека»[31].

Во-вторых, помимо преподавания истории, благодаря фундаментальности образовательной программы, широте даваемых знаний лица, оканчивавшие исторические отделения и факультеты, в большом количестве привлекались в 1930–1950-е гг. на кафедры основ марксизма-ленинизма и в партийные учебные заведения (например, в вечерние университеты марксизма-ленинизма регионов) для преподавания общественно-политических дисциплин, а со второй половины 1950-х гг. (после реорганизации кафедр основ марксизма-ленинизма) – на кафедры политэкономии, исторического и диалектического материализма, научного коммунизма, научного атеизма, истории КПСС. Именно эти дисциплины являлись основой политико-воспитательной работы как среди студентов, так и преподавателей в вузах и иных учебных заведениях страны, а значит, качество и идеологическая выверенность постановки такой работы была задачей партийных органов. Такое положение исторического образования и исторической науки вызывало необходимость осуществления постоянного политико-идеологического контроля над работой исторических факультетов, отделений и кафедр со стороны партийных органов районного, городского и областного (краевого, республиканского) уровней[32].

В-третьих, сделанная Сталиным еще в 1930-е гг. ставка на историческую науку как на важный инструмент государственно-патриотической пропаганды среди широких масс населения (который наиболее ярко раскрыл себя в предвоенный период, в годы Великой Отечественной войны и в первые послевоенные годы), требовала поддержания этой линии в послевоенный период и через академическую историческую науку, и через популяризацию истории среди населения, воспитывая патриотизм и гражданскую позицию советских людей. Этой задаче должна была отвечать унифицированная идеологическая политика по отношению к направлениям и формам исторических исследований в научно-образовательных учреждениях страны.

В ходе реализации учебно-образовательного процесса в советских вузах (и тем более на исторических отделениях и факультетах) огромное значение придавалось политико-воспитательной работе. Этот процесс был единым, и поэтому учебная, научно– и учебно-исследовательская, политико-воспитательная работа, общественная и даже трудовая деятельность студентов составляли тот синтез, который на «выходе» давал качественных специалистов не только с точки зрения реализации ими своих профессиональных исторических компетенций, но и с точки зрения подготовки и воспитания идейно-политического работника для разных сфер жизни советского общества.

Главную роль в организации этого процесса играли партийные и комсомольские организации вузов и факультетов. Политико-воспитательная работа реализовывалась в нескольких направлениях: через образовательный процесс (преподавание общественно-научных дисциплин, организацию спецкурсов и спецсеминаров), через идеологическую работу со студентами и идеологическое воздействие на них (политинформация, агитация и т. п.), через вовлечение самих студентов в организацию и проведение политико-идеологической работы внутри вуза и за его пределами (в школах, в организациях и на предприятиях городов), посредством привлечения студентов к трудовой деятельности. Кроме того, важным направлением в воспитательной работе коллективов исторических факультетов и отделений со студентами являлось развитие студенческой самодеятельности, достигавшееся путем передачи студентам для решения все большего количества вопросов студенческой жизни. В конечном итоге это способствовало формированию «правильного» с точки зрения партийно-государственной идеологии историка.

Все вместе это выводило советское историческое образование за рамки формирования научного мировоззрения, наполняя его совершенно иными смыслами, что соответствующим образом оказывало влияние на саму советскую историческую науку. Иллюстрацией этому могут быть слова омского профессора-историка А. Д. Колесникова: «…сейчас идет острая идеологическая борьба. Историки должны стоять на передовых позициях, знать буржуазные теории, чтобы успешнее с ними бороться, воспитывать людей в коммунистическом духе»[33]. На одном из заседаний кафедры сибирский историк сообщал, что главной целью его лекции «История – мощное средство коммунистического воспитания» было «показать важность овладения всей суммой исторических знаний, что, используя эти знания, надо вести работу по воспитанию советского патриотизма»[34].

Важной составляющей данной монографии является изучение воздействия политики и идеологии на сферу отечественного исторического образования в условиях идеократической системы советского государства. Эта система «обслуживалась» высшей школой, исключая научные (исследовательские институты) и культурно-просветительские учреждения (музеи, архивы, библиотеки и т. п.). Поскольку именно вузы, специализировавшиеся на подготовке исторических кадров, несли основную нагрузку по формированию несущих конструктов советского исторического сознания посредством реализации трех обязательных составляющих – политико-воспитательной работы, образования и научно-исследовательской деятельности. Все эти три аспекта в совокупности были частью советского политического дискурса и менялись сообразно его эволюции, формируя при этом ткань советского исторического метанарратива, сочленения между элементами которого были менее подвижны (в силу необходимости идеологического соответствия), нежели реальная риторика и практика политического руководства.

Рассмотрение проблем советского высшего исторического образования невозможно без обращения к феномену самой советской исторической науки. В самом общем виде можно выделить четыре основных сложившихся мировоззренчески-методологических подхода.

Первый подход (А. И. Данилов[35]), в целом позитивно оценивающий советскую историческую науку, напрямую увязывает ее эволюцию с проходившими в стране социально-политическими процессами. Основываясь на прогрессистских установках, он в марксистском ключе последовательно прослеживает траекторию развития советской исторической мысли к ее высшим формам. Признавая наличие определенных перегибов в идеологическом влиянии партии на науку, данная позиция не отвергает сам принцип партийности, рассматривая научно-историческое знание в качестве инструмента, прежде всего правильного политического воспитания.

Второй подход (А. И. Зевелев[36]) основной акцент делает на внутренних факторах развития исторической науки, рассматривая ее как сложное многоуровневое явление. Подобного рода системный подход анализирует различные элементы советской исторической науки, разделяя их при этом на те, что соответствовали критериям научности, и на те, что подверглись деформации под воздействием партийного диктата.

Третий подход (А. А. Искендеров[37]) рассматривает историческую науку с наиболее радикальных позиций, подвергая критике сам этос советской исторической науки. По большому счету данная позиция не признает за советской историей права считаться наукой, делается упор на то, что сами принципы и установки советского познания исторического процесса не соответствовали критериям научности.

Четвертый подход (Ю. Н. Афанасьев[38]) можно считать структурно-функциональным. Если исходить из него, анализ советской исторической школы не имеет смысла вне социокультурного контекста самой советской системы, являвшей собой самодостаточный организм, все связи которого были замкнуты на собственное воспроизводство во времени и пространстве. История же представляла собой всего лишь один из обслуживающих сегментов этого организма, к числу функций которого научное познание мира отнюдь не относилось. Определенные черты научности у нее присутствовали, но были скорее исключением, нежели правилом.

Приведенные подходы не столько противоречат, сколько дополняют друг друга, рассматривая историческую науку в советский период с разных ракурсов. При этом все они так или иначе упираются в проблему соотношения советской исторической науки и советской идеологии. Иными словами, главный вопрос состоит в том, как идеология воспринималась научно-педагогическим сообществом и каким образом результат этого восприятия отражался на образовательном процессе высшей школы.

За последние три десятилетия новейшего периода развития исторической науки историография проблем советской идеологии и ее восприятия общественным сознанием видится достаточно обширной. Так, работы отечественного исследователя политических процессов в СССР и советской идеологии Д. М. Фельдмана посвящены общетеоретическим вопросам, связанным с изучением практик бытования советских идеологем (негативно и позитивно маркированных), терминологии власти в советском обществе, советской идеологии в контексте политической истории России и т. д.[39] В своей докторской диссертации, предметом исследования которой является советская идеология как историко-культурный феномен в целом и как технология манипулирования общественным сознанием в частности[40], Д. М. Фельдман отмечал, что «любая идеология немыслима вне опоры на исторический контекст, на то или иное осмысление истории. Осознавая это, один из основателей советской историографической школы 1920-х гг. М. Н. Покровский настаивал на предельной идеологизации всех курсов истории, всех работ историков». «Советская идеология рассматривается как совокупность установок, реализовывавшихся и в пропагандистских кампаниях, и в работах советских историков (пусть не всех, но подавляющего большинства), аналогично и в трудах философов, филологов, правоведов, и в юридических документах, и в административной практике, и в учебных пособиях, и в справочных изданиях, и в художественных произведениях»[41].

В диссертации П. Б. Гречухина, посвященной довоенному периоду (1934–1941)[42], рассматривается важный сюжет, связанный с деятельностью политико-идеологического механизма по формированию исторического сознания в СССР. В ней выявляются методологическая и идеологическая ориентация научных, вузовских, школьных кругов, от чего во многом зависел успех внедрения новой концепции в сознание общества[43]. П. Б. Гречухиным процесс формирования исторического сознания советского общества во второй половине 1930-х – начале 1940-х гг. характеризуется как сложное и многоплановое явление советской истории. Ведущую роль в этом процессе традиционно играл фактор активного государственного влияния. В результате автор делает вывод, что воздействие государства на историческую науку привело в целом к методологической унификации науки в русле сталинской интерпретации марксизма[44]. В этом же ключе выдержана и диссертация О. В. Гришаева[45].

В современной историографии, посвященной изучению вопросов идеологии в советский период, наибольший исследовательский интерес вызывает период сталинизма как наиболее насыщенный в политико-идеологическом плане и связанные с этим феноменом годы Великой Отечественной войны, когда идеология проявляла себя максимально ярко. Так, в диссертации А. Л. Сафразьяна[46] предметом исследования стали закономерности в формировании внешней политики СССР в 1939–1941 гг., обусловленные влиянием идеологического фактора. Автор отмечал, что «идеологический фактор как глобальный феномен, определяющий жизнь общества в самых разных ее проявлениях, недостаточно учитывается отечественной историографией при исследовании внешней политики СССР. Недооценка роли идеологии связана, в первую очередь, с методологическими проблемами. Историки остаются либо на консервативно-советских позициях, либо придерживаются либерального курса, который склонен существенно занижать влияние идеологии на исторический процесс»[47].

В диссертации И. А. Токарева, посвященной партийно-государственной политике СССР в сфере идеологии, культуры и образования в годы Великой Отечественной войны, отмечается особая роль и значимость государственной политики по мобилизации духовно-нравственных сил и культурных традиций нации в переломные периоды ее существования. В работе был обобщен и проанализирован исторический опыт разработки и реализации партийно-государственной политики СССР в сфере идеологии, культуры и образования в годы войны, выявлены и показаны изменения задач и направленности агитационно-пропагандистской работы советского государства после нападения Германии[48]. В результате исследования автор показал, что сфера идеологии, культуры и образования рассматривалась руководством советского государства как один из основных рычагов воздействия на общество с целью его мобилизации на борьбу с врагом[49].

Макрорегиональный сюжет, связанный с реализацией периферийными органами государственной власти и партийными организациями различных уровней идеолого-пропагандистской работы в советском государстве в годы войны и в первое послевоенное десятилетие (период позднего сталинизма), был раскрыт в диссертации Н. В. Камардиной на материалах Дальнего Востока. В ней также выявлено влияние этой деятельности на общественную обстановку в регионе[50]. Важным аспектом в этой работе стало изучение официальной и повседневной идеологии дальневосточного общества, а также механизмов и факторов перехода идеологической работы от военного времени первой половины 1940-х гг. к послевоенному периоду идеологических кампаний, их связей и взаимной обусловленности.

Исходя из этого можно констатировать, что не теряющая актуальности проблематика находится в плоскости сложного многоуровневого взаимодействия четырех элементов советской системы: идеологии, науки и высшего образования, общественного сознания и культуры, – формировавших общий социокультурный контекст. Реконструкция этого процесса призвана заполнить имеющиеся исследовательские лакуны.

Отправной точкой анализа и предметом настоящей реконструкции будет, как уже указывалось, высшее историческое образование, являвшееся посредником между двумя остальными элементами (официальной государственной идеологией и историческим сегментом общественного сознания). В результате будет реконструирован процесс взаимодействия политической идеологии и исторического знания, взятый в качестве системообразующего фактора историкокультурной идентификации советского общества.

В советской высшей школе осуществлялась последовательная подготовка научных кадров, предусматривавшая прохождение ими пути в науку под воздействием научного руководителя и высококвалифицированного коллектива. Профессор МГУ А. М. Сахаров еще в 1969 г. подчеркивал огромную роль высшей школы в развитии исторической науки: «Слабая подготовка научных кадров в отдельных вузах – это исключение, которое подтверждает правило: выросший в вузовской среде и прошедший все ее стадии научный работник оказывался сильнее того, кто эти стадии не проходил. Все другие формы подготовки историков – вне вузовской системы исторического образования – не могут идти с этой ни в какое сравнение»[51].

Эта ситуация уходит корнями в советскую интеллектуальную историю. В первые два десятилетия XX в. в России появилось немало ярких ученых в области гуманитарных и социальных наук. Последовавшие вслед за революцией 1917 г. события привели к тому, что одна часть из них была физически уничтожена, другая часть эмигрировала либо была выслана из страны принудительно, оставшиеся же были вынуждены либо прекратить свои исследования, либо сменить сферу научных интересов.

Тотальная идеологизированность советской системы и ее первоочередная задача – одержать победу в борьбе за общественное сознание вообще и образ мышления каждого отдельного человека в частности – привели к тому, что между советскими экономическими и социальными науками и международными тенденциями развития этих наук появился незримый, но от того не менее непроницаемый барьер, состоявший не в различиях средств описания реальности, а в различиях самих целей познания окружающего мира.

В силу этих обстоятельств советское академическое сообщество было вынуждено создавать почти с нуля свою собственную научную школу в указанных областях. Развитие некоторых из них, в первую очередь области, связанной с построением математических моделей, вполне соответствовало мировому уровню (не случайно советский ученый Л. В. Канторович стал лауреатом Нобелевской премии по экономике). Тем не менее подавляющая часть социогуманитарного сегмента научного знания в советский период предлагала различные варианты не научного, а политического прочтения мира, облеченные в наукообразную форму. Отсюда и вполне закономерно, что достижения мировой научной мысли для нее актуальны не были[52].

Первый период существования советской исторической науки и высшего исторического образования укладывается в рамки 1917 – конца 1920-х гг. Это время сосуществования «старой» и новой исторической науки и исторического образования. Этот этап характеризуется значительными потерями в составе профессорско-преподавательского корпуса, утратами книжного, архивного и музейного фондов страны, т. е. в конечном счете он был периодом существования отечественного историко-научного сообщества в экстремальных условиях.

Рубежом окончательного определения отношения власти к наиболее ярким представителям «буржуазной науки» стал 1922 г. Состоялась высылка и отстранение их от формирования национальной исторической науки на Родине. Этот наиболее резкий шаг власти по отношению к историкам означал становление системы политического и идеологического контроля над деятелями исторической науки со стороны партийно-государственных органов. В это же время создаются академические и научные институты (Коммунистическая академия и Институт красной профессуры), формируются исторические общества, национализируются архивные и музейные фонды.

Этот период относительно мирного сосуществования представителей «старой» и «новой» исторической науки характеризовался постепенным усложнением этих взаимоотношений с неуклонным вытеснением представителей «старой исторической науки» с руководящих постов в научных учреждениях и постепенной трансформацией самой советской Академии наук в соответствии с потребностями «коммунистического строительства», закончившейся практическим разгромом научной и политической оппозиции в результате «Академического дела» – уголовного дела, сфабрикованного ОГПУ против группы ученых Академии наук и краеведов в 1929–1931 гг. (так называемое дело Платонова – Тарле).

Происходит и постепенное внедрение марксистской методологии исследования, оформление марксистских учебных заведений и научных учреждений. Появляется господствующая группа историков во главе с М. Н. Покровским, которая берет на себя функцию авангарда советской исторической науки, бойцов с научной и политической оппозицией. Одним из важнейших результатов дискуссий 1920-х гг. становится тенденция к отождествлению таких понятий, как «немарксизм» и «антимарксизм»: труды ученых, ранее оцениваемые как близкие марксизму, в конце 1920-х гг. все чаще относились к категории антимарксистских.

В то же время исторические дискуссии несли в себе нечто большее, нежели набор идеологических догм. Несмотря ни на что, шло накопление научных знаний в тех областях исторической науки, которые ранее либо разрабатывались слабо, либо не разрабатывались вовсе. В ходе дискуссий 1920–1930-х гг., опиравшихся на активно ведущиеся разработки истории России, марксистами были подняты совершенно новые исследовательские пласты, относящиеся в первую очередь к истории общественной мысли и социальных движений в России. Наряду с абсолютизацией формационных критериев историки вовлекали в орбиту споров большой конкретно-исторический материал по истории крестьянского и помещичьего хозяйства, мануфактуры, финансового капитала, роли иностранных инвестиций в формировании социально-экономического и политического облика страны.

Помимо сугубо идеологических процессов, происходят и другие, в которых идеологическая линия нашла свое опосредованное выражение. После революции резко понизился статус исторической науки. В глазах «нового» исторического сообщества произошло падение авторитета истории и ее значимости, она стала частью обществоведения (отражением этого стала в т. ч. и ликвидация сначала юридических, а затем и историко-филологических факультетов в университетах и замена их факультетами общественных наук[53]). В целом вузовское преподавание истории в 1920-e гг. опиралось на партийные установки, в соответствии с которыми преподавание истории должно было быть отброшено как с точки зрения идей эволюционного развития, так и в целях воспитания национальной гордости и национального чувства. В силу этого история как самостоятельная дисциплина исчезла из учебных планов высшей школы на многие годы.

Новая концепция организации гуманитарного образования в университетах страны виделась большевиками в разработке и распространении идей научного социализма, ознакомлении широких народных масс с переменами в общественно-политическом строе России и с основными принципами советского управления. Система исторического образования дореволюционной России абсолютно не отвечала запросам советской власти – и прежде всего по идеологическим соображениям. Изучение истории во все времена и во всех странах способствовало воспитанию патриотизма. Однако в ходе революции и Гражданской войны идея патриотизма была полностью дискредитирована, уступив место идее пролетарского интернационализма. Во многом этому способствовал и курс на перманентную социалистическую революцию. Власть нуждалась в новых кадрах историков, стоявших на марксистских методологических позициях. Как следствие, к концу 1920-х гг. преподавание истории в школах было вытеснено обществоведением, а исследовательские направления в области истории претерпели существенные изменения, обратившись в сторону революционной, историко-партийной, а на периферии – к краеведческой тематике.

Кроме того, высшее гуманитарное образование до революции носило элитарный характер. Подготовка историков осуществлялась на историко-филологических факультетах университетов, где, как и на юридических, большинство преподавателей являлись «государственниками». Такой же порядок сохранялся некоторое время и после Октября 1917 г. Поэтому в первые годы советской власти были предприняты шаги к разрушению «кастового», замкнутого характера высшего образования.

Наибольшие трансформации произошли в гуманитарном секторе сибирских университетов. Суть преобразований гуманитарного сегмента в начале 1920-х гг. сводилась к тому, чтобы реформировать (а фактически упразднить) классические гуманитарные факультеты (сначала юридические, а затем историко-филологические), создать на их базе единые комплексные гуманитарные или обществоведческие факультеты, для того чтобы полностью подчинить их деятельность только одной прикладной цели – подготовке кадров специалистов для нужд советского государства. Кроме этой явной цели, реформа преследовала и чисто политические – сломить идеологическое противостояние университетской профессуры гуманитарных факультетов.

Советская политика в научно-образовательной сфере формировалась под воздействием двух основных доминант. Первая из них настаивала на выполнении того, что сегодня назвали бы «осуществлением социальной миссии университетов». Советская власть пыталась сделать высшее образование инструментом создания эгалитарного общества. Принимались всевозможные меры, которые должны были сделать университеты доступными для всех социальных слоев (например, ведомственное переподчинение вузов, запрет приема любых экзаменов, при поступлении не требовались аттестаты и по окончании университета не выдавались дипломы, студенты пролетарского происхождения получали всевозможные льготы[54] и т. п.). Развились различные формы позитивной дискриминации в пользу недостаточно представленных среди специалистов этнических групп и, соответственно, против этнических групп, имеющих слишком значительное представительство.

Вторая же доминанта была условно «технократической». Государство рассматривало высшее образование и науку как средство обеспечения запросов народного хозяйства и обороны. Соответственно, они должны были существовать в самой тесной связи «с жизнью» или «практикой». Технократический импульс коснулся и содержания программ. Доля лекций сократилась, а практических занятий, наоборот, возросла. Учебные программы были сокращены до трех лет за счет казавшихся излишними для практической деятельности общеобразовательных дисциплин.

Из общих идеологических установок проистекали соответствующая историографическая проблематика и новый язык советской исторической науки. К непременным элементам исторической концепции относилось рассмотрение явлений сквозь призму формационной структуры общества. Стремление к безусловному делению общественного развития на формационные этапы, кроме научных задач, преследовало определенные идеологические цели – доказать, что общественное развитие неумолимо двигалось к пролетарской революции.

В основу взглядов новых советских историков-марксистов закладывались положения исторического материализма, предусматривавшего приоритет материальных условий жизни общества над духовными и зависимость надстроечных явлений от базисных. Связь характера классовой борьбы с уровнем экономического развития общества толкала марксистских историографов к объяснению смены этапов развития исторической науки исходя из смены господствующих экономических укладов. Этот своеобразный экономический детерминизм особенно ярко проявился в творчестве М. Н. Покровского.

Центральным звеном марксистской исторической концепции стало положение о примате классового похода в объяснении как исторического процесса в целом, так и развития представлений о прошлом. В частности, формула об обострении классовой борьбы была крайне удобна не только в силу своей простоты и доступности, но и благодаря заложенной в ней возможности рассматривать явления в динамике. Использование дефиниций «класс» и «классовая борьба» стало еще одним критерием определения соответствия исторических исследований марксизму. Однако признание классового характера науки неизбежно вело к отождествлению объективности с пролетарской позицией, а стремление к объективному подходу в исследовании со стороны немарксистов третировалось как «буржуазный объективизм».

В 1920-е гг. первостепенное внимание уделялось изучению новой истории России. В центре находилось изучение проблем классовой борьбы. Характерной чертой советской историографии стало написание коллективных работ, что позволило создать обобщающие труды по истории СССР, Гражданской войны, рабочего класса и крестьянства. Однако приоритетным направлением исследования отечественной истории нового времени стало изучение истории так называемого освободительного движения (в соответствии с ленинской периодизацией состоявшего из трех этапов: дворянского, разночинского и пролетарского).

Череда губительных реформ и неудачных экспериментов в сфере исторического образования и исторической науки (как и в других гуманитарных отраслях знания) самым негативным образом сказалась на положении истории и историков в первое советское десятилетие. В 1920-е гг. в вузах страны (тем более в Сибири) практически не существовало специальных структур для подготовки историков. Преподавание исторических дисциплин (и в вузах, и в школах) сводилось к обществоведению (история была лишь вспомогательным знанием, которое обслуживало социологические, политэкономические и иные марксистские конструкты), а традиционные исторические исследования перестраивались под революционную и историко-партийную тематику или в лучшем случае ориентировались на этнографические и краеведческие исследования – это было так называемое золотое десятилетие краеведения.

Разрушение привычных научных связей и уклада жизни, революционные потрясения, утрата прежней институциональной устойчивости привели к своеобразному феномену сохранения исторической науки в виде «местного» знания. «Народный» характер краеведения и по широте и активности участия основных его представителей, и по тематике материала помог сохранению и дальнейшей трансляции многих, зачастую главнейших элементов исторического знания. Именно краеведы на местном уровне под знаком сохранения музейных реликвий спасали элементы быта, библиотеки, скульптурные изображения, картины, архивы «дворянских гнезд», церковную утварь и метрические книги от варварского разграбления и уничтожения, сберегая и транслируя хотя бы и в таком виде историко-культурные ценности и знания.

В 1920-е гг. шел процесс перевоспитания на новых социально-политических принципах университетских профессоров, преподавателей и студентов. Перевоспитание шло со стороны партийных, комсомольских, профсоюзных и иных общественных организаций и структур. Создавались политико-идеологические кружки и организации, издавалась специальная литература, газеты, иная периодика. Однако периферийные (в т. ч. и сибирские) историки оказались организационно разобщены. Это приводило к потерям потенциальных возможностей провинциальных ученых в проведении научных исследований.

Идейное противостояние открыто стало проявляться в связи с необходимостью изучения общественных наук, в частности марксизма-ленинизма, осуществлением преимущественного приема в университет детей рабочих и крестьян, что строго регламентировалось разверсткой о приеме в вуз, появлением общественно-политических организаций, развернувших борьбу за утверждение марксистской идеологии во всех сферах жизни коллектива и выступавших против проявлений буржуазной идеологии.

В итоге к концу 1920-х гг. единственным результатом большевистской реформы гуманитарного сегмента высшей школы явилась разрушенная система классического исторического (равно как юридического и филологического) образования. В то же время эта чисто вузовская реформа оказала негативное влияние на всю систему не только высшего, но и среднего специального и школьного образования в стране. Конкретные гуманитарные знания в области юриспруденции, экономики, истории, филологии, философии и других наук были подменены преподаванием общих конструкций и закономерностей развития общества и государства, что не могло дать положительного результата в деле гуманитарного образования, прежде всего в средних школах.

Рассмотрев в ретроспективе опыт реформирования классического гуманитарного образования в 1920-е гг., можно увидеть, что при наличии некоторых изначально рациональных мотивов (практико-ориентированный и прикладной характер образования, приближение выпускаемых специалистов к реальным потребностям народного хозяйства и т. п.), в этой реформе был заложен ряд системных ошибок. Важнейшей из них была подмена классического гуманитарного образования, имеющего стратегическую для государства функцию, идеологически обусловленным обществоведческим знанием. Это предопределило в дальнейшем проблему нехватки квалифицированных гуманитарных кадров в стране (юристов, экономистов, историков и др.).

Лишь позже, к началу 1930-х гг., советское руководство осознает всю пагубность данной реформы, как для средней, так и для высшей школы СССР. Партийное руководство и, в первую очередь, сам И. В. Сталин, стали уделять намного больше внимания историческому образованию в средних учебных заведениях СССР и подготовке для школ специалистов-историков в вузах страны. В известном Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» было сказано: «…преподавание истории в школах СССР поставлено неудовлетворительно. Учебники и само преподавание носят отвлеченный, схематический характер. Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме – с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей – учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя, таким образом, связное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами»[55].

Таким образом, с начала 1930-х до начала 1940-х гг. можно выделить второй период существования советской исторической науки и высшего исторического образования, характеризовавшийся практически полным подчинением науки требованиям партийно-идеологической системы и перманентной ликвидацией любой научной альтернативности марксизму, увязываемой с политической оппозиционностью существующему режиму. Разгром школы академика М. Н. Покровского символизировал только определенную корректировку указанной тенденции, связанную с приведением историко-научных исследований в «истинно марксистское», догматическое русло. Произошло административное пресечение научных поисков и в самом марксизме. Однако удалось преодолеть преобладание над конкретно-историческим материалом социологических схем, закладывавшихся самой же школой Покровского.

Такие изменения были вызваны тем, что история в ее традиционных, «гражданских» рамках теперь как нельзя лучше позволяла внедрить установку на восстановление государственной преемственности (между старой, Российской империей, и новой империей – СССР), все более утверждавшуюся в мировоззрении руководства и в идеологии правящей партии в конце 1920-х – первой половине 1930-х гг. Не отменяя официального культа Великой Октябрьской социалистической революции, требовалось только укрепить легитимность установленного режима всей глубиной национального прошлого (того национального прошлого, от которого так активно и бесповоротно стремились отойти историки-марксисты 1920-х гг.). Историческая наука была призвана обосновать безальтернативность принятого партийным руководством страны курса на «построение социализма в отдельно взятой стране», создав в сознании советских людей картину прошлого в виде соответствующей магистрали отечественной истории и в связи со всеобщей историей. Преподавание истории оказалось подчинено тем же целям, что и стандартизация системы политического просвещения, – обоснованию и популяризации партийной доктрины в образе разработанной руководством «генеральной линии». Преподавателей истории провозглашали теперь «бойцами идеологического фронта»[56].

Метафора войны и фронта была фундаментальной в советской семиосфере (например, «прорыв исторического фронта» и т. п.). Регулярное напоминание советским историкам о том, что история является важным участком идеологического фронта, обеспечивало их социальную и профессиональную мобилизацию. Противостояние внутренним и внешним врагам (таким как «буржуазные историки») обусловливало появление особого типа советского историка, ведущего своего рода арьергардные бои, позволяя тем самым осуществить исторический прорыв в коммунистическое будущее. Это и стало главной социальной функцией советской исторической науки, реализовывавшейся высшим историческим образованием.

В дальнейшем, к концу 1930-х гг., история стала одним из инструментов предвоенной консолидации советского общества. Изменившаяся внутриполитическая обстановка, приводившая к становлению сталинского государства, и внешнеполитическая, диктовавшая необходимость отказа от прежних интернациональных лозунгов, нашла отражение в речи-тосте И. В. Сталина о единстве и суверенности СССР 7 ноября 1937 г. на торжественном обеде у К. Е. Ворошилова. В ней парадоксальным образом был реабилитирован весь московский и имперский период русской истории, то есть пресеченная в 1920-х гг. историческая ретроспектива получила значительное углубление и положительное осмысление, идеологическую поддержку, подтолкнувшую к более глубокому научному изучению новых проблем, привлечению трудов некоторых историков прежней генерации.

Историческое образование на всех уровнях должно было решать проблему патриотического воспитания молодежи в условиях надвигающейся угрозы мировой войны, поскольку страна уже перешла от лозунгов о торжестве мировой революции и интернационализма к национал-государственнической риторике. Патриотизм к началу войны стал пониматься как «чувство постоянной мобилизационной готовности, чувство безграничной, активной любви к своей Родине»[57].

Вообще 1930-е гг. стали периодом формирования советского исторического метанарратива. Ведущую роль в конструировании его смысловой базы играл сам И. В. Сталин, а точнее – его высказывания и тексты. При этом вся специфика его роли заключалась в том, что он выступал в качестве толкователя первооснов коммунистической идеологии, так или иначе трактуя Маркса – Энгельса – Ленина (сообразно условиям текущего момента и упрощенно для простоты восприятия). Центральное место в советской исторической картине мира заняла, конечно же, «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс» [так называемый «Краткий курс истории ВКП(б)»], ставшая сакральным метатекстом советской историографии, обязательным к цитированию и ссылкам. Таким образом складывался советский авторитетный дискурс, легитимирующий советскую социально-политическую реальность посредством выстраивания позитивной исторической мифологии.

Трансформация использования исторического образования в идеологических целях формирующейся советской идеократической системы – от отдельных исторических сюжетов и образов в обществоведческих курсах в первое послеоктябрьское десятилетие к созданию комплекса стабильных учебников по истории в 1930-е гг. (при скрупулезном контроле над их «правильным» содержанием со стороны первых руководителей партии и страны[58]) – сигнализировала об эволюции самой идеологической матрицы в сторону своеобразного сочетания идей пролетарского интернационализма и мировой революции с национально-державным мировоззрением с фактическим доминированием последнего. Это внутреннее напряжение в идеологическом комплексе явилось в конечном счете одной из причин идейно-политической неустойчивости системы, утраты ею четких прогностических ориентиров и целей, характерных для раннего этапа большевизма.

Процесс адаптации историософской базы советского марксизма к конкретным задачам исторического образования по мере продвижения советского государства к режиму единоличной власти И. В. Сталина, который нуждался в массированном идеологическом и пропагандистском обеспечении, в известном смысле опирался на психоментальные особенности российского общества: возник феномен одновременной актуализации общинно-социалистического и авторитарно-монархического идеала, полярных по отношению друг к другу с точки зрения их оценочного восприятия, но сходных (в российских условиях) в смысле преклонения перед харизматической фигурой вождя. Поэтому ревизия положения классического марксизма о недопустимости абсолютных авторитетов в революционной теории и практике, предпринятая в советском марксизме, не вызывала отторжения не только у масс, но и у носителей социалистической теории.

В целом же популяризация социалистической идеологии, которая предполагала тиражирование ряда положений философии марксизма, идеи революционности и классовой борьбы, отрицания религии и др., происходила под знаком праксиологической мобилизации: историки 1920-х гг., взяв у теоретиков пролетариата основные идеи (материалистическое объяснение истории, стадиального развития общества, концепцию классовой борьбы и различных форм ее проявления на определенных этапах общественного развития, концепцию государства и его роли в истории), попытались применить их в своей практической деятельности, нередко игнорируя особенности истории России. Это в полной мере сказалось на процессе формирования корпуса учебных пособий по истории, который зависел от марксистской историософии не меньше, чем от идейно-политической конъюнктуры, испытывая вместе с тем влияние самого исторического сообщества.

В организационных формах исторической науки наиболее важным изменением стало появление двух основных ее направлений: истории партии и истории СССР. При этом именно историко-партийное направление призвано было создать марксистскую версию истории России.

Историко-партийное направление начало создаваться с первых дней существования советской системы и просуществовало до ее конца. Оно приобрело, с одной стороны, явно выраженную функцию поддержания и научного обоснования партийно-идеологических доктрин, а с другой – буфера между партийно-государственными органами и собственно историко-научным сообществом. Стиль, традиции взаимоотношений между государством и историко-партийным направлением вольно или невольно переносились и на взаимоотношения со всем историко-научным сообществом.

Историко-партийная наука целиком отразила тот изначально прагматический, инструменталистский характер, который был заложен в нее создателями советской государственной системы. Этот прагматический характер заключался в создании марксистского видения истории России, подкрепляющего или, по крайней мере, не расходящегося с идеологическими постулатами. Своеобразным отражением этой инструменталистской функции исторической науки стало неравноценное существование историко-партийного и конкретно-исторического направлений советской исторической науки.

Историко-партийное направление уже изначально поддерживалось и выделялось государством как приоритетное и наиболее важное по сравнению с конкретно-историческим. Это предопределило то, что взаимоотношения между этими направлениями были весьма неоднозначными. Уже изначально, от первых дней существования основных историко-партийных институтов, выступлений основателя советской исторической науки М. Н. Покровского, историко-партийное направление носило агрессивный характер по отношению к конкретно-историческому, заявляя о своей приоритетности.

В 1930-х гг. закладывались важнейшие основы для формирования региональной корпорации историков и выработки их корпоративной идентичности. Важное место в этих процессах занимали вопросы, связанные с политикой по отношению к национально-территориальным образованиям. Перед правительством стояла задача глубокой интеграции населения национальных субъектов Советского Союза через комплекс различных мероприятий в единое социально-экономическое и культурное пространство страны. В том числе это осуществлялось и через развитие исторического образования (подготовка национальных кадров историков на местах) и науки (организация исторических исследований и изучение прошлого народов этих регионов).

Это позволяло советскому правительству интегрировать население национальных субъектов в единую культурно-историческую общность советского народа. Ведь история составляла ту сферу государственной идеологии, которая во многом формировала личность советского специалиста (интеллигента). Впоследствии он должен был стать опорой государства в своем регионе через проведение идеологической политики в процессе своей профессиональной деятельности (преподавательской, научной, партийно-государственной, просветительской, культурной, общественной и т. д.). Первое, что необходимо было сделать в этом направлении, – начать подготовку национальных кадров историков на местах через систему педагогических вузов и создать комплексные гуманитарные научные институты в национальных субъектах (НИИ языка, литературы, истории – НИИ ЯЛИ), что и было реализовано на протяжении 1930–1950-х гг.

Таким образом, исторические факультеты и отделения университетов и педагогических вузов, а также НИИ ЯЛИ стали центрами по формированию в Сибири региональной корпорации советских историков. В их недрах формировались и воспитывались новые специалисты, которые через свою педагогическую, научную и культурно-просветительную (а некоторые и через партийно-государственную) деятельность играли важную роль в деле гражданского, патриотического и идейного воспитания населения.

Процесс формирования корпорации региональных историков в Сибири шел по двум магистральным направлениям – «сверху» и «снизу». «Сверху» – через партийно-государственную политику шло создание исторических институций и формирование идеологического облика региональных историков. «Снизу» корпорация складывалась как бы самостоятельно, без влияния извне, под действием внутренних, специфических для периферийного региона объективных и субъективных факторов (прежде всего, особенностей формирования студенческого контингента и профессорско-преподавательского состава).

Третий период существования советской исторической науки и высшего исторического образования, пришедшийся на годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., характеризовался значительными переменами в жизни историко-научного сообщества. Произошли значительные потери в его составе. Многие научные исследовательские институты и учреждения были эвакуированы и подверглись реорганизациям. Помимо утрат источников в экстремальных условиях военного времени, эвакуации, бомбежек и т. п. обстоятельств, такое распределение научных сил по территории страны имело и свое положительное значение в формировании историко-научных кадров, становлении новых исследовательских и образовательных центров на периферии – на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, в Средней Азии. Произошел взлет исторического самосознания нации, и идеологически была востребована национальная история с культом героических личностей прошлого, прежде всего военачальников, и примерами национально-освободительной борьбы народов с иноземными захватчиками.

С 1945 по 1956 г. длился четвертый (завершающий в рамках нашего повествования) период существования советского высшего исторического образования и исторической науки, когда произошло возвращение историков к «мирному труду». Однако политический фон снова стал весьма неблагоприятным, ибо национальные мотивы, появившиеся в период войны, начали оформляться властью в виде очередных идеологических кампаний. Борьба с «низкопоклонством» перед Западом, космополитизмом, «буржуазным объективизмом», «марризмом», литературными деятелями и т. п. кампании создавали неблагоприятные условия для развития гуманитарных наук, в т. ч. и истории.

Говоря о политизированности советского исторического знания, нельзя, естественно, не затронуть и его идеологический аспект, а также общий советский политико-идеологический контекст в целом. Отталкиваясь от марксистского тезиса об идеологии как о ложной форме сознания (в противоположность науке), практики отечественного марксизма в период борьбы за удержание власти так или иначе конструировали свою собственную идеологию, позиционировавшуюся в качестве марксистско-ленинской.

Марксизм и ленинизм послужили основой и исторически исходным материалом для советской идеологии, а также образцом для подражания. Но неверно сводить ее к марксизму-ленинизму. После Революции 1917 г. в ее разработке приняли участие тысячи советских людей, включая Сталина и его соратников. В нее вошла лишь часть идей и текстов марксизма XIX в., причем в основательно переработанном виде. Ленинизм вообще вошел в нее в значительной мере в сталинском изложении. Отражение жизни человечества и интеллектуального материала XX в. заняло основное место в советской идеологии. Она сложилась как отражение и осмысление опыта реального социализма в Советском Союзе.

При этом советские идеологи постулировали, что социалистическая идеология коренным образом отличалась от идеологии всех предшествовавших эпох, как по своему содержанию, так и по своей роли в общественной жизни, что «было обусловлено самим характером коммунистической общественной формации». Основным аргументом в пользу этого служило утверждение о том, что все предшествовавшие эпохе социализма идеологии носили антинаучный характер – марксизм-ленинизм же является подлинно научной идеологией. Истинность ее непосредственно заключалась в том, что, выражая интересы пролетариата, она давала научное знание объективных законов общественного развития, необходимое рабочему классу для успешного решения всемирно-исторической задачи ликвидации капитализма и построения коммунистического общества. Из этой аксиоматической убежденности и вытекала крылатая фраза Ленина «Учение Маркса всесильно потому, что оно верно», ставшая своего рода лейтмотивом всего советского общественно-государственного проекта.

В то же время представляется весьма проблематичным утверждение о наличии в ментальном поле советской системы на протяжении всего времени ее существования некой целостной, внутренне непротиворечивой и логически формулируемой идеологической картины мира. Своеобразной «точкой сборки» советской государственности стала ситуация критической необходимости удержания власти в стране, социально-экономические реалии которой менее всего отвечали положениям классического марксизма. Все остальные виды и направления большевистских практик (прежде всего социально-экономических и социально-культурных) были в конечном счете нацелены именно на захват властных позиций. Идеология же служила первоочередным источником и инструментом легитимации захваченной политической власти.

Глубина и широта восприятия большевистской интерпретации марксизма самой советской элитой в лице партгосноменклатуры естественным образом варьировались как по горизонтали, так и по вертикали. Не стоит забывать о том, что управленческие задачи, встававшие перед советским руководством, с течением времени качественно менялись. В силу всего этого ход и результаты процесса реализации советского проекта определялись шедшей с переменным успехом в коллективном сознании советских управленцев борьбой между соображениями практической и идеологической целесообразности.

В свете этого представляется уместным коснуться вопроса о связи научно-преподавательской деятельности советских историков с партийными решениями, нашедшими свое отражение в материалах съездов КПСС и в текстах выступлений высшего партийного и государственного руководства. Более корректным видится определение советского властно-политического дискурса не как идеологического, но скорее идеологизированного (в том смысле, что форма его преобладала над содержанием). В какой-то мере то, что называют советской идеологией, было искусственно сконструировано еще в постреволюционную эпоху для потребления советским населением: для обеспечения лояльности, объяснения действий власти, создания ценностной структуры нового общества, актуализации той или иной проблемы и психологической мобилизации на ее решение. Эта семиотическая система была только лексически связана с европейским марксизмом и состояла из ряда основополагающих догм (относительно постоянных) и вспомогательного набора клише (менявшихся в зависимости от обстоятельств).

Переходя к взаимоотношениям советского государства и научно-исторического знания, с определенного времени привлекавшегося для решения внутриполитических задач, следует отметить одну парадоксальную особенность. Сам по себе советский проект явился попыткой реализации большевистской вариации марксизма. Изначальная футуристическая заряженность позволяет с полным правом отнести его к разряду модернистских утопий (наряду с национал-социалистическим Третьим рейхом, послевоенным Израилем и т. п.). В. И. Ленин отмечал, что корни марксизма кроются во французской традиции социалистического утопизма. Реалии кризиса модерна первой половины XX в. Определили масштаб советской утопии, претендовавшей на «земшарную» всеохватность и носившую, таким образом, миростроительный характер.

Другой исключительной важности момент заключался в том, что построение нового советского общества посредством воспитания (в т. ч. и исторического) нового советского человека проходило по большому счету на старых (если не сказать архаичных) основаниях. Дело в том, что уничтожение в годы революции и Гражданской войны тонкой прослойки «русских европейцев» оставило марксиствующих большевиков один на один с массами населения, сознание которых было не то что не готово к восприятию идей Маркса и Энгельса – оно не успело принять и переосмыслить категории и ценности буржуазного либерализма, на основе критики которых и возник собственно марксизм. Отсюда неизбежность вынужденной апелляции советского руководства к традиционным социоментальным основаниям российского общества, в общих своих чертах сформировавшимся в период позднего Средневековья (XV–XVI вв.).

Здесь тем не менее стоит отметить, что советский утопизм нашел себе благодатную основу, наложившись на столь же утопичный социальный идеал российского массового сознания. Советское историческое образование в данной ситуации осуществляло весьма специфическую функцию приводного ремня всей советской системы, передававшего социальную энергию политическим механизмам, преобразовывавшим ее в движение в заданном направлении. Оно играло роль своеобразного медиатора между глубинными пластами коллективного сознания и адресованной ему в обязательном порядке официальной картиной мира. И это, судя по всему, в полной мере осознавалось и подчеркивалось как властью, так и самим историческим сообществом.

Возвращаясь к вопросу идеологизированности советского общественно-политического дискурса, подчеркнем его агонистический характер, причем как внутренний (идея классовой борьбы), так и внешний (противостояние двух идеологий, двух систем – коммунистической и буржуазной). В первом случае агональное начало из настоящего обращалось в ретроспекцию в соответствии с марксистским каноном философии истории, что, в свою очередь, устанавливало проблемные рамки советской исторической науки. Во втором же случае из модуса настоящего задавались образ и модель будущего, определявшие содержание политико-воспитательной работы с населением. Нет нужды утверждать, что между собою они были органически связаны.

Глава 2. Трансформация партийно-государственной политики в отношении исторического образования и исторической науки в первой половине 1930-х гг. – возвращение истории

После победы Октябрьской революции и прихода большевиков к власти в стране началась коренная ломка исторического знания вообще и исторического образования и исторической науки в частности. Перед советским правительством встала задача идеологического воспитания населения в социалистическом духе, что было невозможно без пропаганды марксизма в широких массах. В этих условиях особое значение приобретали общественные науки. Изучение отечественной истории во все времена и во всех странах способствовало патриотическому воспитанию, однако в ходе революции и Гражданской войны идея патриотизма отошла на второй план, уступив место идеи интернационализма. Во многом этому способствовал и курс на перманентную социалистическую революцию. Власть нуждалась в новых кадрах историков, стоявших на марксистских методологических позициях. Как следствие, к концу 1920-х гг. преподавание истории в школах было практически вытеснено обществоведением, а исследовательские направления в области истории претерпели существенные изменения в сторону революционной и историко-партийной тематики. Например, одним из первых разработчиков собственной новой теории развития истории России в начале 1920-х гг. стал Л. Д. Троцкий. Дихотомия дореволюционного и советского периодов истории развития России была положена в основу его исторической концепции[59].

В этот период коренным образом изменилась и содержательная сторона исторического познания. В соответствии с установками партийно-государственных лидеров и молодых марксистских историков были сформулированы основные тезисы, повлиявшие на содержание исторических дисциплин в первые годы советской власти: о скором переходе российской революции в мировую (следовательно, в изучении национальной истории не было необходимости); о классовой борьбе, которая представлялась учащимся как движущая сила исторического процесса; об отвержении реформистского пути и определение революции как «локомотива истории».

Одновременно с отказом от преподавания истории с ее дореволюционным содержанием и введением курса обществоведения с учетом современных реалий решалась и еще одна задача: в школах упразднялась русская национальная история. Отсюда отход от изучения русской истории, переход к истории России и в итоге – выход на историю народов СССР.

Постоянные преобразования в университетах страны, которые являлись фактически экспериментами, проводились правительством зачастую наугад, на ощупь, а поэтому они имели самые негативные последствия как для классического гуманитарного образования в целом, так и для исторического в частности. Можно выявить разные причины крайне неудачных преобразований этой сферы в 1920-х гг., но основных причин можно назвать три. Во-первых, это недостаток кадров для работы в новых условиях. Прежняя вузовская интеллигенция не смогла со своей инерцией старой системы образовательной модели быстро перестроиться и приспособиться к другим образовательным реалиям, в то время как новая интеллигенция еще только складывалась и не могла собой закрыть все потребности высшей школы. Во-вторых, гуманитарное образование в своем классическом виде не отвечало большевистским требованиям и нуждалось в том, чтобы приспособить его под обществоведческую направленность, но заменить, а точнее, подменить одно другим оказалось попросту невозможным. В-третьих, нехватка денежных средств на содержание высшей школы в условиях социально-экономической ситуации 1920-х повлекла за собой общее сокращение сети вузов и отдельных факультетов в стране (прежде всего, гуманитарных, как не отвечавших производственным задачам и подготовке кадров прикладных профессий).

Политика советского правительства в СССР в академической сфере формировалась под воздействием двух новых идеологий. Первая из них настаивала на выполнении того, что сегодня назвали бы «осуществлением социальной миссии университетов». Советская власть пыталась сделать высшее образование инструментом создания эгалитарного общества. Когда эта идеология усиливалась, принимались всевозможные меры, которые должны были сделать университеты доступными для всех социальных слоев (например, запрет приема любых экзаменов, дипломы не требовались при поступлении и не выдавались по окончании университета, пролетарские студенты получали всевозможные льготы). Развились различные формы позитивной дискриминации в пользу недостаточно представленных среди специалистов этнических групп, и, соответственно, против групп, имеющих слишком значительное представительство.

Вторая новая идеология была технократической. Государство рассматривало высшее образование и науку как средство обеспечения запросов народного хозяйства и обороны, соответственно, они должны были существовать в самой тесной связи «с жизнью» или «практикой». Технократический импульс коснулся и содержания программ. Доля лекций сократилась, а практических занятий, наоборот, возросла. Учебные программы были сокращены до трех лет за счет казавшихся излишними для практической деятельности общеобразовательных дисциплин. В дальнейшем в своих внешних проявлениях технократический импульс ослаб. Выразилась явная вторичность социальных и гуманитарных наук, не имевших прямого отношения к «практике».

В итоге разрушенная система классического исторического, юридического, филологического и философского образования привела к негативным социокультурным и даже политико-правовым последствиям в 1920–1930-х гг. Тогда само государство, придя к выводу, что пора положить конец всем экспериментам в области гуманитарного образования, в течение 1930–1940-х гг. начало восстанавливать систему гуманитарного образования в университетах страны.

Эта чисто вузовская реформа оказала большое отрицательное влияние на всю систему не только высшего, но и среднего специального и школьного образования в стране. Конкретные гуманитарные знания в области юриспруденции, экономики, истории, филологии, философии и по другим дисциплинам были подменены преподаванием общих конструкций и закономерностей развития общества и государства, что не могло дать положительного результата в деле гуманитарного образования, прежде всего в средних школах.

Сибирские историки оказались организационно разобщены. Это привело к потерям потенциальных возможностей сибирских исследователей в общих комплексных сибиреведческих и иных исследованиях.

Лишь позже, в начале 1930-х гг., советское руководство осознает всю пагубность данной реформы как для средней, так и для высшей школы СССР и в известном Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» будет сказано: «…преподавание истории в школах СССР поставлено неудовлетворительно. Учебники и само преподавание носят отвлеченный, схематический характер. Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме – с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей – учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя, таким образом, связанное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами»[60].

Рассмотренный период со всеми характерными для него структурными деформациями и содержательными перекосами оказал основополагающее и смыслоопределяющее влияние на все дальнейшее существование новой советской системы высшего исторического образования и научно-исторического знания. Все случившееся в эти непростые годы с исторической наукой, так или иначе, было обусловлено характером реализации модернизационной составляющей советского проекта. Экстремальные условия поиска новых форм восприятия, интерпретации и ретрансляции категории исторического определялись обстоятельствами уничтожения тонкой прослойки вестернизированных интеллектуалов новой властью и радикальностью властного дискурса, навязываемого ею массам, насильственным образом втянутым в модернизацию, социальные контуры которой во многом задавались параметрами их архаичного сознания. Революционность произошедших изменений в чем-то связана с искусственным торможением прежней государственностью эволюционных процессов, в т. ч. и в сфере высшего образования и науки.

Закрытие имевшихся исторических подразделений в университетах, так же как и различные организационные манипуляции с высшими учебными заведениями и научными учреждениями вообще, можно рассматривать как своеобразную «расчистку поля» внутренней периферии перед новым этапом научного строительства, основные направления которого были намечены научным сообществом еще до взятия большевиками власти. Тем более что кардинальной реконструкции в то время подвергалась прежде всего наука самого центра.

Парадоксально, но, несмотря на всю катастрофичность перемен, определенная стилевая и даже смысловая преемственность в характере научного освоения сибирского пространства все же сохранялась – примером тому может служить расцвет краеведения в 1920– 1930-е гг., носящий явные признаки иррегулярной самочинной колонизации региона, поддерживающей субъектное присутствие носителей исторического знания в условиях идейно-организационной изоляции от центра (московских и ленинградских историков) и даже его утраты (в плане слома исторического образования).

Итак, после фактического развала системы исторического образования (как высшего, так и среднего) и экспериментов в области организации высшего образования, после искажения подхода к истории, к ее предмету и методу коммунистическая партия и советское правительство, в первую очередь сам И. В. Сталин, начали уделять намного больше внимания историческому образованию в средних учебных заведениях СССР и подготовке для школ специалистов-историков в вузах страны.

С восстановлением роли и значения исторического знания (исторического образования на разных уровнях средней и высшей школы, подготовки кадров историков, организации исторических исследований, идейно-воспитательных аспектов исторического познания и т. п.) во внутренней жизни страны были предприняты серьезные усилия, чтобы восстановить преемственность национальной истории, подорванную социологизаторством и утрированным классовым подходом в 1920-е гг. Было покончено с нигилистской оценкой определенных аспектов отечественной истории. Наиболее же заметным сдвигом стал переход к государственному патриотизму: от умаления отечественного прошлого «форсированно перешли к апологии, вследствие чего плодотворная тенденция приняла гипертрофированную форму»[61].

Университетская система в СССР к началу 1930-х гг. оказалась крайне расстроенной чередой экспериментов и преобразований конца 1920-х гг. Университеты не имели ряда факультетов, прежде всего гуманитарных (гуманитарное образование было выведено из университетов в специальные учебные заведения, как, например, в МИФЛИ и ЛИФЛИ), тяжелое положение было с материально-техническим обеспечением, кадровым составом (учебный процесс был слабо обеспечен квалифицированными профессорами и преподавателями), а также с контингентом студентов (малочисленность, низкий образовательный и культурный уровень). Университеты стояли на грани выживания, а при этом они должны были готовить, по сути, научно-педагогическую элиту, кадры для всей системы высшего и среднего образования и науки в стране.

В начале 1930-х гг. советское правительство приняло ряд мер по реформированию и укреплению системы высшего образования и восстановлению университетской системы. Следуя данному курсу, 3 апреля 1934 г. народный комиссар просвещения РСФСР А. С. Бубнов издал Приказ № 260 «Об открытии исторических факультетов в университетах»[62], согласно которому исторические факультеты в стране восстанавливались «в целях подготовки высококвалифицированных специалистов для научно-исследовательской и педагогической работы по истории» с 5-летним сроком обучения[63]. Тем же приказом уже с 1 сентября 1934 г. было решено организовать исторические факультеты в составе Московского и Ленинградского университетов с контингентом осеннего приема на каждый из них по 150 человек. Управлению университетов РСФСР в лице его начальника Х. З. Габидуллина было поручено «в двухмесячный срок проработать вопрос о дальнейшем развертывании исторических факультетов в составе других университетов, в первую очередь в Томском, Казанском, Ростовском и Саратовском[64] [там, где они существовали в начале 1920-х гг. – Примеч. авт.] и представить предложения об очередности и сроках их открытия»[65].

Начало систематическому процессу подготовки историков в стране в целом и в Сибири в частности было положено в первой половине 1930-х гг., когда в массовом порядке стали открываться педагогические и учительские институты (практически во всех административно-территориальных центрах и крупных городах СССР и РСФСР) с историческими факультетами или отделениями. Особый импульс процесс развития исторического образования получил после выхода Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР», способствовавшего развитию сети старых и открытию новых исторических структур в вузах Сибири.

Организация подготовки историков для учебных заведений Западной и Восточной Сибири началась с педагогических и учительских институтов. Педагогические учебные заведения в большом количестве стали открываться на территории Сибири на протяжении 1930-х гг., после того как ЦК ВКП(б) в Постановлении от 25 июля 1930 г. «О всеобщем обязательном начальном обучении» признал необходимым ввести с 1930/31 учебного года повсеместное всеобщее обязательное начальное обучение детей в возрасте 8–10 лет: «…для успешного социалистического строительства необходимо в кратчайший срок изжить культурную и техническую отсталость широких масс трудящихся. Эта задача не может быть разрешена без введения всеобщего начального обязательного обучения»[66]. В постановлении говорилось: «Развитие социалистического строительства и связанные с этим огромные задачи по подготовке кадров, ликвидации культурно-технической отсталости и коммунистическому воспитанию широких масс требуют скорейшего проведения всеобщего обязательного начального обучения как важнейшей предпосылки дальнейшего развития культурной революции».

Апрельским Постановлением ЦК ВКП(б) 1931 г. «О целевых установках университетов» на университеты возлагалась подготовка кадров по естественно-научному и математическому циклу непосредственно для нужд производства. Однако при этом имелась в виду не подготовка инженеров, которой занимались втузы, а подготовка научно-исследовательских работников для заводских лабораторий и лабораторий научно-исследовательских институтов, обслуживающих промышленность и сельское хозяйство. Одновременно университеты должны были удовлетворять потребности вузов и втузов в квалифицированных педагогических кадрах. Следовательно, из их составов должны были быть исключены все гуманитарные специальности[67].

На основании этих документов и был выстроен в РСФСР процесс реорганизации вузов. Необходимо было, во-первых, реорганизовать университеты, сосредоточив в них подготовку научно-исследовательских кадров по естественно-научным и физико-математическим специальностям. На реорганизованные университеты было решено возложить подготовку кадров для научно-исследовательских учреждений, обеспечив при этом педагогическую подготовку этих кадров для работы в вузах и втузах; подготовку высококвалифицированных научно-исследовательских работников для самостоятельной научно-исследовательской и преподавательской работы. Во-вторых, выделить из состава существовавших университетов факультеты: истории и философии; языка, литературы и искусствоведения; педагогические; экономические, превратив их в самостоятельные институты. В конечном итоге это и было сделано.

Таким образом, становлению и развитию или возобновлению системы исторического образования в стране в целом и в сибирском регионе в частности способствовали три взаимосвязанных друг с другом и обусловленных логикой внутриполитического, социально-экономического и культурного развития страны и отдельных ее макрорегионов фактора. Параллельно в стране шли три процесса, которые были тесно связаны друг с другом.

Во-первых, потребности дальнейшего социально-экономического развития страны, проведение индустриализации и широкомасштабной модернизации всех сфер общества, продолжение культурной революции требовали повышения образовательного и культурного уровня населения. Этот уровень должен был быть достигнут путем увеличения и расширения возможностей получения среднего образования для населения. Многократное увеличение и расширение сети средних и средних специальных учебных заведений влекло за собой неизбежный рост подготовки для советских школ учительских кадров. В условиях минимального количества в РСФСР педагогических вузов и педагогических факультетов в классических университетах (а на территории Сибири и Дальнего Востока в условиях практического отсутствия высшего педагогического образования) решить проблему массовой подготовки учительских кадров можно было только путем открытия большего количества педагогических учебных заведений (высших и средних специальных). Расширение сети педагогических учебных заведений в РСФСР и в Сибири позволяло создать базу для дальнейшего открытия исторических структурных подразделений для подготовки учителей истории, а с принятием в 1934 г. уже упомянутых выше двух постановлений [Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» и Постановления ЦК ВКП(б) от 9 июня 1934 г. «О введении в начальной и неполной средней школе элементарного курса всеобщей истории и истории СССР»] в системе педагогических институций эти процессы были максимально интенсифицированы.

Во-вторых, реорганизация классической, доставшейся еще от дореволюционного периода системы университетского образования приводила к неоднозначным последствиям. С одной стороны, из состава университетов выводились все гуманитарное образование и наука, за счет чего происходило разрушение классической системы подготовки гуманитариев (реализация этого процесса шла на протяжении всех 1920-х гг.). С другой стороны, с начала 1930-х гг. на базе университетских педагогических факультетов начинают создаваться самостоятельные институты, что в конечном итоге привело к развитию самостоятельного педагогического сегмента в системе советской высшей школы, с развитым историческим образованием и наукой в стенах пединститутов.

В-третьих, трансформация партийно-государственной политики в области исторического знания (историческое образование, наука, идейно-воспитательная функция истории и т. п.) резко изменила статус, содержание и состояние исторического образования в вузах страны, особенно на периферии. В сибирских вузах с середины 1930-х гг. в большом количестве стали открываться исторические отделения и факультеты или начинает происходить перепрофилирование отделений или курсов (в т. ч. заочных, вечерних и т. п.) в факультеты.

После выхода Постановления ЦК ВКП(б) от 21 февраля 1931 г. «О ходе всеобщего начального обучения», в котором отмечалась в качестве недостатков проведения всеобуча нехватка учительских кадров[68], в Томске и Иркутске было решено организовать специальные педагогические вузы с целью массовой подготовки учителей для школ Сибири всех уровней. Определенную роль в этом процессе сыграла реорганизация университетов, проведенная в 1930–1931 гг.

Глава 3. Система исторического образования и основные направления научных исследований в довоенный период – политическая конъюнктура и социальный заказ

В Сибири организация пединститутов и подготовка педагогов-историков началась прежде всего в старейших образовательных центрах – Томске и Иркутске. Иркутск, в отличие от Томска, в 1920-х гг. оставался единственным городом азиатской части страны (вместе с Владивостоком), где велась подготовка педагогов с высшим образованием на педагогическом факультете университета. Введение всеобщего обязательного обучения в Сибири, процент неграмотного населения в которой был значительно выше, чем в европейской части СССР, представляло особенно трудную задачу, и проблема подготовки педагогических кадров занимала особое внимание партийно-государственного руководства всех уровней.

Так, в соответствии с партийными директивами и государственными постановлениями летом 1930 г. в ТГУ был открыт педагогический факультет. Предполагалось, что он будет готовить специалистов по четырем специальностям – математике, физике, химии, языку и литературе[69]. Первоначальный набор на факультет составлял 120 человек[70]. И сразу же, все в том же 1930 г., этот факультет был выделен в самостоятельный педагогический институт.

В 1932 г. в Томском пединституте (сам пединститут был образован в 1930 г.) было открыто историческое отделение, реорганизованное в 1934 г., после издания постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР», в исторический факультет. В 1933 г. состоялся первый выпуск преподавателей литературы и русского языка, а в 1935 г. – историков. С 1933 по 1935 г. выпуск института увеличился с 20 до 108 специалистов в год[71].

В 1941 г. в пединституте состоялись защиты первых двух кандидатских диссертаций по истории. Ф. Ф. Шамахов (директор института) защитил кандидатскую диссертацию на тему «Первая русская революция 1905–1907 гг. и средняя школа Западной Сибири», которая стала основой для опубликованной им в Москве монографии «Средняя общеобразовательная школа в Западной Сибири накануне первой русской революции 1905–1907 гг.»[72], и доцент кафедры истории Р. Е. Кугель представил и защитил диссертацию на тему «Итало-Абиссинская война».

Центром подготовки учительских кадров Восточной Сибири в довоенный период стал Иркутск. В апреле 1931 г. согласно постановлению СНК РСФСР за № 752 от 13 июля 1931 г. «О реорганизации государственных университетов» педфак ИГУ обрел самостоятельность – на его базе был создан Восточно-Сибирский индустриально-педагогический институт с историко-экономическим отделением. Позже в нем появился самостоятельный исторический факультет. 20 апреля 1931 г. было принято постановление ВЦИК РСФСР о расформировании самого ИГУ, и на базе его факультетов – медицинского, педагогического и советского строительства и права – были открыты отраслевые институты – медицинский, финансово-экономический, индустриально-педагогический и Сибирский институт советского права[73]. Осенью 1931 г. университет был восстановлен в новом качестве. Он получил название «Восточно-Сибирский государственный университет» (ВСГУ), в котором было открыто три отделения: химическое, почвенно-географическое и физическое[74].

Профиль пединститута был определен решением Восточно-Сибирского краевого комитета ВКП(б) от 11 августа 1931 г., в котором было записано: «Индустриально-педагогический институт должен иметь не менее пяти отделений». В первом учебном году были образованы физико-техническое, химико-технологическое, историко-экономическое (70 студентов очного отделения), естественное, литературы и языка, педологическое, якутское (32 студента) и бурят-монгольское (59 студентов) отделения. Последние открывались для подготовки учительских кадров в соответствующих национальных субъектах Сибири, которые тяготели к Иркутску. В этом же году были открыты вечерний пединститут (вечерний факультет) и заочный сектор[75]. Факультетская система отсутствовала вплоть до ее восстановления в 1934 г. Внутри отделений существовали циклы. На историко-экономическом отделении были экономический, философский и исторический циклы.

В 1934 г. состоялся первый выпуск историков ИГПИ. Традиционно, как это бывает на всех молодых факультетах, большая часть первых выпускников осталась для работы на своем факультете – В. И. Дулов, Л. И. Черенцов, О. И. Кашик, Е. М. Макарова.

В начале 1930-х гг. значительная часть исследований преподавателей ИГПИ была посвящена педагогике, в т. ч. истории развития народного образования, методике преподавания и т. п. С развитием и укреплением исторического факультета начинают появляться и многочисленные работы по истории Сибири и революционного движения в регионе (работы М. А. Гудошникова, В. П. Денисова, Ф. А. Кудрявцева, Н. Н. Козьмина). Это было возможно также и благодаря тому, что пединституту достались не до конца еще уничтоженные богатые традиции иркутской исторической школы (археологические, этнографические и краеведческие исследования), сложившейся и развивавшейся на протяжении 1920-х гг. в ИГУ. В области исторических наук успешно работал М. А. Гудошников – он написал учебник по истории СССР для 3–4 классов и представил рукопись на Всесоюзный конкурс на лучший учебник, который проводился в 1937 г. Эта рукопись была удостоена жюри Правительственной Комиссии поощрительной премии[76]. В июне 1941 г. в МГУ он успешно защитил кандидатскую диссертацию на тему «Общественно-политические взгляды Н. М. Ядринцева»[77] и после этого приступил к работе над докторской диссертацией «История как предмет преподавания в средней школе». Заведующий кафедрой всеобщей истории А. Ф. Остальцева в 1940 г. защитила кандидатскую диссертацию на тему «Англо-бурская война и ее влияние на внешнюю политику Англии»[78]. Проблему «Крестьянство Восточной Сибири в годы первой русской революции» успешно разрабатывал молодой преподаватель кафедры истории СССР, выпускник исторического факультета ИГПИ 1934 г. В. И. Дулов. В 1941 г. им в соавторстве с Ф. А. Кудрявцевым была опубликована книга «1905 г. в Восточной Сибири»[79].

Особое место исторического факультета, передовая роль его сотрудников и особый статус студентов (в будущем «бойцов идеологического фронта», советских и партийных работников и т. п.) всегда подчеркивались на партийных собраниях факультета. В частности, при разборе обычных, на первый взгляд, вопросов учебного и воспитательного процесса им придавалась политическая значимость. Зачастую рядовые дисциплинарные проступки переводились в категорию общественно-политических, идеологических, затрагивающих сами основы советской системы. Например, на собрании 29 июня 1939 г. в прениях при обсуждении доклада декана факультета об итогах работы факультета в 1938/39 учебном году был поднят вопрос о недопустимости существовавшей у некоторых преподавателей факультета практики заранее знакомить студентов с содержанием экзаменационных билетов, предназначенных для государственных экзаменов (также и для экзаменов при промежуточной аттестации). В данном случае студенты заранее знали, на какие вопросы они будут отвечать на самом экзамене[80]. В своих выступлениях все преподаватели осуждали такого рода инициативу как самих преподавателей по «искусственному повышению оценки студентов», так и деятельность деканата, который с целью увеличить качественную успеваемость на факультете подталкивал преподавателей к тому, чтобы они выставляли высокие оценки потенциальным хорошистам и отличникам. При этом преподаватели и члены партбюро факультета заявляли, что это «есть обман государства и может повлечь к тому, что госэкзамен отменят»[81].

На протяжении 1930-х – начала 1940-х гг. педагогические институты (которые включали в свой состав учительские институты) и самостоятельные учительские институты, помимо Томска и Иркутска, были открыты во всех крупных городах Западной и Восточной Сибири. В этих учебных заведениях организовывалась подготовка историков и формировались направления исторических исследований на региональном уровне. Но все равно, со временем Томск и Иркутск (особенно после открытия в их университетах исторических факультетов) стали центрами исторического образования и проведения научных исследований в Западной и Восточной Сибири.

Так, в 1930 г. на одном из заседаний президиума Тюменского окрисполкома был обсужден вопрос об организации собственного пединститута для удовлетворения нужд народного образования не только Тюменского округа, но и территорий национальных автономий Севера (Остяко-Вогульского и Ямальского (Ненецкого) национальных округов). 16 сентября 1930 г. было объявлено об открытии Тюменского государственного аграрно-педагогического института[82].

Отметим, что в 1930 г. по стране создается еще более десятка педагогических вузов. Пединституты были открыты в основном в городах европейской части РСФСР: Оренбурге, Сормово, Чебоксарах, Ставрополе, Новозыбкове, Рязани, Тамбове, Вологде и на периферии – в Свердловске и Благовещенске. Всплеск открытия пединститутов в этом году был обусловлен, с одной стороны, реорганизацией классических университетов и выводом из их состава педагогических факультетов в отдельные пединституты, с другой стороны, открытием новых педагогических вузов.

В 1931 г. в Тюменском пединституте было открыто историко-экономическое отделение и заочно-курсовой сектор. Позже из историко-экономического отделения было выделено самостоятельное историческое отделение, но в 1933/34 учебном году из-за недостатка квалифицированных преподавательских кадров оно было закрыто, а студенты переведены в Пермский пединститут. Выбор этот для организации перевода студентов был связан с тем, что Пермь, вместе с Тюменью, входила в состав единой Уральской области. При пединституте в 1934 г. был открыт учительский институт, который на протяжении второй половины 1930-х гг. вел подготовку учителей истории для 5–7-х классов. Историческое отделение в Тюменском пединституте было восстановлено только в 1945 г.

Подготовка историков в Алтайском крае на протяжении 1930-х гг. претерпела множество трансформаций, и через систему высших педагогических курсов и учительского института, к началу войны подошла с полноценным педагогическим институтом. С 1 сентября 1932 г. в Барнауле отрылись высшие педагогические курсы для работающих уже в системе народного образования учителей (дневные и вечерние), имевшие историческое отделение. В феврале 1933 г. курсы были преобразованы в Вечерний педагогический институт, который, доведя до окончания института один поток студентов, был преобразован в заочное отделение БарГПИ[83]. Параллельно с ними начал работать открытый с 1 сентября 1933 г. Барнаульский учительский институт с историческим отделением (с 1936 г. – факультетом)[84]. В этот институт влился, просуществовавший до 1937 г., вечерний педагогический институт, преобразованный с 1 сентября 1937 г. в заочное отделение с историческим факультетом[85]. Вскоре учительский институт вошел в состав образованного в июне 1941 г. пединститута. Однако историков готовил лишь учительский институт. В самом пединституте исторический факультет был открыт только в 1945 г.

29 ноября 1935 г. в Новосибирске был образован Вечерний городской педагогический институт, в составе которого был открыт исторический факультет. В 1939 г. было открыто заочное отделение института. В 1940 г. состоялся первый выпуск педагогов, в т. ч. историков. В 1940 г. состоялось открытие дневного отделения. 24 сентября 1940 г. ВКВШ при СНК СССР своим приказом утвердил преобразование Новосибирского вечернего пединститута в институт с дневной формой обучения с историческим факультетом, где сохранилось и вечернее отделение[86].

Омский пединститут был основан в 1932 г. постановлением СНК РСФСР от 25 марта 1932 г. № 298. С 1935 г. при нем был организован учительский институт с заочным отделением, в составе которого был исторический факультет (позже открылось и очное отделение истфака учительского института)[87]. Становление исторического факультета самого пединститута началось с октября 1936 г., когда Наркомпрос РСФСР разрешил институту произвести первый набор на вечернее отделение в количестве 26 человек, а также открыть заочное отделение и экстернат, в т. ч. для учителей истории области и города[88]. В сентябре 1938 г. в институте было открыто дневное отделение исторического факультета, на которое было зачислено 30 человек[89]. Первый выпуск исторический факультет ОГПИ произвел лишь в 1939 г. Это были 14 человек с вечернего отделения (экстернат). В январе 1941 г. истфак окончили уже 27 студентов-заочников.

Открытие в провинциальном Тобольске собственного учительского института было уникальным для Сибири довоенного периода случаем, так как учительские и педагогические институты возникали исключительно в крупных городах (имевших либо статус административного центра области или края, или являвшимися значимыми крупными промышленными центрами). Он начал свою работу в 1939 г. (был открыт на базе Тобольского педтехникума) с историко-географическим факультетом.

С 1 сентября 1939 г. на базе Сталинского педучилища открылся Сталинский учительский институт с историческим факультетом.

16 апреля 1939 г. руководством Красноярского края по инициативе Наркомпроса РСФСР было рекомендовано открыть учительский институт в Абакане. Начало подготовки историков в Хакасии было связано с образованием 14 сентября 1939 г. Абаканского учительского института и открытием при нем исторического факультета. Учительский институт был основан на базе Абаканского педучилища (преобразованного в 1936 г. из техникума). В 1940 г. открылось заочное отделение[90].

15 августа 1931 г. Иркутский педтехникум был переведен в Читу. 25 августа 1938 г. после образования в 1937 г. Читинской области на его базе постановлением Совнаркома РСФСР № 265 открылся Читинский пединститут с историческим факультетом, на котором первое время отсутствовали собственные преподаватели-историки, а обучение вели сотрудники других факультетов ЧитГПИ[91]. Первый набор абитуриентов был определен в 40 человек[92].

С деятельностью в первой половине 1930-х гг. ИГПИ и ИГУ и при активном их содействии было создано два новых вуза – педагогических института – в национальных субъектах Восточной Сибири – Бурятского и Якутского педагогических институтов.

В 1930 г. XVI съезд ВКП(б) отметил, что «темпы развертывания культурного строительства в стране еще совершенно недостаточны». В этой связи вышло постановление Бурят-Монгольского ОК ВКП(б) от 16 октября 1930 г. «Об организации в Верхнеудинске бурят-монгольского вуза», затем постановление СНК БМАССР от 18 марта 1931 г. В итоге 10 января 1932 г. СНК РСФСР принял постановление об открытии Бурят-Монгольского агропедагогического института в Верхнеудинске (Улан-Удэ) на базе бурят-монгольского отделения ИГУ (ранее отделение готовило учителей широкого профиля для работы в национальных школах Бурят-Монгольской АССР и Усть-Ордынского Бурят-Монгольского округа). Открытие первого вуза Бурятии состоялось 10 февраля 1932 г.

Структура института была определена в составе четырех отделений (факультетов): физико-математического, естествознания, литературно-лингвистического и историко-экономического, а также четырех кафедр по профилям отделений (в т. ч. кафедры истории). В 1934 г. историко-экономическое отделение было переведено обратно в ИГУ на бурят-монгольское отделение, а в 1937 г. отделение было вновь возвращено в Бурятию.

В 1933 г. был произведен набор на историко-экономическое отделение в количестве 25 человек, но через год в 1934 г. отделение было закрыто вместе с кафедрой истории (кафедра была восстановлена лишь в 1942 г.), и студенты были переведены в ИГУ, поскольку принятое 16 мая 1934 г. постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР о преподавании гражданской истории в школах требовало высокого качества организации учебного процесса. А в это время из Бурятскою агропединститута выбыли ведущие историки – профессор Н. Н. Козьмин и исполняющий обязанности профессора В. П. Денисов. Поэтому из-за отсутствия подготовленных кадров историческое отделение Бурятского агропединститута было закрыто. С 1934 по 1937 г. в вузе не было подготовки учителей истории, т. к. вообще не было подготовленных преподавателей в институте. И только в 1937/38 учебном году отделение открылось вновь, но работало без собственной кафедры вплоть до 1942 г. И первый выпуск был осуществлен в 1940/41 учебном году в количестве 10 человек[93].

В 1934 г. на базе якутского отделения ИГПИ был открыт Якутский государственный педагогический институт с историческим отделением, позже преобразованный в историко-филологический факультет. Однако дальнейший ход социально-экономического и культурного развития самой Якутской АССР, изменение ее политического значения, особенно в послевоенный период, придает республике особый статус в административно-территориальной и политической системе РСФСР. Якутская АССР приобретает больше черт самостоятельного, не зависимого от каких бы то ни было макрорегионов положения. Якутия перестает соотноситься с Сибирью как таковой в ее традиционном понимании и со временем тяготеет больше к Дальневосточному региону, хотя сама по себе она может рассматриваться и как отдельный регион, и как специальный макрорегион вместе с другими субъектами Северо-Восточной окраины РСФСР. Также и в организации высшего образования и проведения научных исследований Якутия не тяготела в тот период к сибирским вузам, а вела самостоятельную научно-образовательную и кадровую политику. На этом основании Якутия перестает выступать как сибирский субъект научно-образовательного комплекса и относиться к предмету настоящего исследования.

Первоначальный, довоенный, период становления исторического образования и исторической науки в сибирских педагогических и учительских институтах на протяжении 1930-х гг. был частично освещен в специальной литературе, приуроченной к юбилеям сибирских вузов[94]. В этой связи ограничимся лишь анализом общих черт и характерных особенностей данных процессов. Тем более что открывавшиеся в крупных городах на территории Сибири педагогические учебные заведения и их исторические структурные подразделения развивались в едином русле со всей советской высшей школой и имели те же схожие черты в своем развитии, что ТомГПИ и ИГПИ этого периода.

Складывавшаяся на протяжении 1930-х гг. система исторических институций на территории Сибири (специальные кафедры, факультеты или отделения в вузах и научных учреждениях) не успела еще в полной мере сформировать собственную сибирскую общность историков и разработать уникальную структуру исторических исследований. Направления научной работы были ориентированы в лучшем случае на сибирскую, в т. ч. историко-революционную и историко-партийную тематику или краеведческие сюжеты, но в основном представляли собой набор разрозненных тем и сюжетов, которые приезжие историки привносили в Сибирь из центральных регионов страны, из своих Alma Mater, и пытались инкорпорировать их в повестку научно-исследовательской работы сибирских вузов. Например, научная работа в Барнаульском учительском институте преподавателями кафедры истории (а значит, и самими студентами) не велась как таковая – это не было предусмотрено учебным процессом, да и уровня подготовки преподавателей явно не хватало для организации научных исследований. Преимущественно работа была направлена на повышение квалификации сотрудников кафедры (в повышение квалификации в тот период включалась и исследовательская работа)[95].

В основном повышение квалификации сводилось к составлению библиографии и конспектированию книг и учебников по выбранной тематике, связанной с читаемыми этими преподавателями курсами. Но были и самостоятельные исследовательские работы, в перспективе претендовавшие на диссертационный уровень. Например, преподаватель А. А. Худяков работал над темой «Партизанское движение на Алтае в годы Гражданской войны» и собирал материалы по этому вопросу. Преподаватель В. А. Максимов работал над темой «Народы Среднего Поволжья в XVIII в.» (по теме своей научной работы он планировал подготовку монографии «Средняя Волга XVIII в. Как колония царизма»), преподаватель Э. А. Рафиков работал над кандидатской диссертацией по теме, связанной с вопросами исторического и диалектического материализма (обучался в Москве в заочной аспирантуре)[96].

Отчетная статистика работы педагогических и учительских институтов Сибири свидетельствует, что контингент студентов-историков очных отделений 1930-х гг. был достаточно малочисленным. Ежегодный прием в учебные заведения в зависимости от года приема и региона (наибольшее число было в Томске и Иркутске) колебался от 10 до 30 человек, а ежегодные выпуски колебались в диапазоне от 10–15 до 40–50 человек (в некоторые периоды, особенно перед войной, выпускников становилось больше во всех вузах). Так, в 1936/37 учебном году на историческом факультете ИГПИ (ИФ ИГПИ был открыт в 1933 г.) обучалось всего 74 студента-очника (24 студента – на 1-м курсе, 9 – на 2-м курсе, 12 – на 3-м курсе, 29 – на 4-м курсе). В 1939/40 учебном году контингент студентов вырос и составил на 2-м курсе 44 человека, а на 3-м курсе уже 37 студентов[97]. Выпуск же учителей-историков очной формы обучения в ИГПИ (с 1933 по 1941 г.) тоже существенно вырос и составил 42 человека в 1933 г., 22 – в 1934 г., 18 и 15 человек[98] в 1936 г., 29 человек – в 1937 г., 12 и 22 – в 1938 г., 27 и 17 – в 1939 г., 17 и 12 – в 1940 г., 55 человек – в 1941 г. Всего за предвоенный период ИГПИ выпустил 273 историка (222 и 51 соответственно). Для сравнения выпуск историков Барнаульским учительским институтом с 1935 по 1941 г. составил 112 человек (в 1936 г. – 20 человек, в 1937 г. – 26 человек, в 1938 г. – 21 человек, в 1939 г. выпуска не было, в 1940 г. – 25 человек, в 1941 г. – 20 человек)[99].

Иная ситуация с контингентом студентов-историков и выпускников складывалась на заочных и вечерних отделениях пединститутов и учительских институтов. Именно на них Наркоматом просвещения РСФСР и региональными органами народного образования был сделан основной упор в деле подготовки квалифицированных кадров историков. Прежде всего уделялось внимание обучению учителей, уже работающих в системе народного образования, но не имеющих ни высшего, ни даже зачастую среднего специального исторического образования. В ведущих педагогических вузах Сибири (Томском и Иркутском пединститутах) контингент историков, обучавшихся по очно-заочной, заочной и иным нестационарным формам обучения (экстернат), доходил в разные периоды до нескольких сот человек. Так, в 1939/40 учебном году в ТомГПИ было наибольшее количество студентов-историков в довоенный период по заочной форме обучения – 255 человек (110 человек на 1-м курсе, 105 – на 2-м курсе, 28 – на 3-м курсе и 12 – на 4-м курсе[100]). Количество экстернов исторического факультета ТомГПИ по разным курсам составляло 121 человек[101]. В 1939/40 учебном году окончили институт по заочной форме обучения уже 101 человек по историческому факультету (по пединституту и учительскому институту)[102].

По состоянию на 1 января 1941 г. заочников исторического факультета ТомГПИ насчитывалось 513 человек. Всего студентов-заочников по институту было 1578 человек (историки в нем составляли 32 % контингента, столько же, сколько на физико-математическом и естественном факультетах вместе взятых[103]).

По состоянию на 1939 г. на заочном отделении ИГПИ обучалось 980 человек, из которых 372 (39 %) было на историческом отделении (абсолютное большинство студентов), у литераторов – 331 человек, на физмате – 179 и т. д.[104]

Развернувшаяся на протяжении 1930 – начала 1940-х гг. сеть педагогических учебных заведений в Сибири с организованными в них историческими факультетами и отделениями позволила снять остроту проблемы подготовки учительских и педагогических кадров историков для школ, техникумов, училищ и прочих средних учебных заведений Сибири. На всем протяжении довоенного десятилетия оставался нерешенным только вопрос о восстановлении исторического образования в сибирских университетах – Томском и Восточно-Сибирском (Иркутском). Развитие региона требовало постоянного увеличения количества историков, в том числе и для вновь открываемых или расширяемых непедагогических вузов (медицинских, технических, промышленных, строительных и т. п.) для работы на кафедрах общественно-политических наук, формировавшихся частично из числа историков (кафедры марксизма-ленинизма, политэкономии, исторического и диалектического материализма и т. п.), для музеев, просветительных и научных учреждений и организаций, партийных и советских органов и т. п. Более того, разветвленная сеть педагогического образования нуждалась в притоке преподавательских кадров высшей квалификации, которых так не хватало на исторических кафедрах в те годы, и проблема повышения качественного и квалификационного потенциала исторических факультетов и отделений оставалась острой.

За те годы, которые прошли с момента издания Наркомпросом РСФСР приказа об открытии исторических факультетов и постановления 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР», не было сделано абсолютно ничего, чтобы воплотить эти решения в жизнь и открыть в Томском и Иркутском университетах исторические факультеты. Данный вопрос неоднократно поднимался учеными советами и дирекциями университетов перед Наркомпросом РСФСР, но каждый раз комиссариат не доводил его решения до конца. Причины здесь были комплексные, но важнейшая из них – невозможность обеспечить университетские исторические факультеты необходимым количеством преподавателей с учеными степенями и званиями, которых и так не хватало для пединститутов (прежде всего профессоров и докторов наук, которых в Сибири не было вовсе на протяжении 1930-х гг.). Практически полное отсутствие профессиональных историков на территории азиатской части РСФСР в довоенный период, нехватка их даже в регионах европейской части СССР, где также происходил процесс восстановления исторического образования в вузах, а также нежелание многих ехать за Урал делали практически невыполнимой задачу привлечения для работы в университетах Томска и Иркутска квалифицированных историков.

Лишь в самом конце довоенного периода, с последнего предвоенного 1940/41 учебного года в университетах были все-таки восстановлены исторические факультеты, которые в 1941 г. были дополнены филологическими отделениями и преобразованы в историко-филологические факультеты (ИФФ). Их становление проходило уже в условиях военного времени, и большая часть аспектов их развития (студенческий контингент, формирование профессорско-преподавательского состава, направления научной деятельности, политико-воспитательная и идеологическая работа) была обусловлена экстремальными условиями военного времени.

Довоенные годы были отмечены чередой политических процессов, масштабным интеллектуальным и профессиональным прессингом и политическими репрессиями, направленными на все население страны в целом и на высшую школу в частности. Не миновала эта участь и историков, поскольку именно они в силу своей профессиональной специфики, как никакие иные представители научно-образовательной корпорации, находились в самой гуще идеологической борьбы.

Ряд специфических факторов сибирской высшей школы: периферийное положение учебных заведений, провинциальный характер образовательной деятельности и исследовательских направлений, отдаленность и отстраненность от крупных научно-образовательных центров страны, молодость сибирских исторических институций и малочисленность профессиональных историков, – все это привело к тому, что трагические события довоенного десятилетия (прежде всего второй половины 1930-х гг.) не получили широкого размаха, как это имело место в крупных городах европейской части СССР.

Вовлеченность историков в общегосударственные политические процессы, в которых они должны были выступать «против оппортунистических оппозиций троцкистов, зиновьевцев, против правых капитулянтов»[105] и проявлять бдительность в «борьбе с троцкистско-бухаринскими вредителями и шпионами»[106], находила дальнейшее отражение в содержании учебных курсов и тематике научных работ. Прежде всего, речь идет об унификации исторического знания в стране путем составления с середины 1930-х гг. единых учебников по общим стандартам[107], о кампании, направленной против академика М. Н. Покровского, его школы и его последователей, а в завершение – о внедрении в профессиональную сферу историков положений «Краткого курса истории ВКП(б)»[108] как основы их научно-педагогической деятельности.

Еще в первой половине 1930-х гг. школа академика М. Н. Покровского задавала тон для историков всей страны. Более того, 24 апреля 1932 г. Восточно-Сибирский крайисполком принял решение обратиться в Наркомпрос РСФСР с просьбой о присвоении ИГПИ имени М. Н. Покровского, а 28 июля того же года в ИГПИ были введены стипендии им. М. Н. Покровского на историческом факультете и им. А. М. Горького на факультете русского языка и литературы[109].

Но уже с середины 1930-х гг. в стране развернулась кампания, направленная против Покровского. Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 26 января 1936 г. «О задачах на фронте исторической науки»[110] подвергло критике не только его самого, но и его научную школу, концепции и учеников.

Эти события были связаны с изменением идеологической роли и места истории как науки и образовательной дисциплины, которую ей стало отводить государственно-партийное руководство. Изменилась направленность в историческом знании – произошел переход от общемарксистских схем и направленности на интернациональный характер исторических исследований к вопросам развития национальной, государственнической истории в ее традиционном виде[111].

14 февраля 1936 г. в ТомГПИ состоялось открытое партсобрание[112], повесткой дня которого было рассмотрение Постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 26 января 1936 г. «О задачах на фронте исторической науки»[113]. В данном постановлении указывалось на то, что «среди некоторой части наших историков, особенно историков СССР, укоренились антимарксистские, антиленинские, по сути дела ликвидаторские, антинаучные взгляды на историческую науку. Совнарком и ЦК ВКП(б) подчеркивают, что эти вредные тенденции и попытки ликвидации истории как науки, связаны в первую очередь с распространением среди некоторых наших историков ошибочных исторических взглядов, свойственных так называемой “исторической школе Покровского”»[114]. 27 июня 1936 г. состоялось партийное собрание Барнаульского учительского института, на котором была признана неудовлетворительной замедленная работа по реагированию парторганизации института и сотрудников исторического отделения на решения партии и правительства в отношении учебников по истории и ошибках академика М. Н. Покровского[115].

С этого постановления началась активная кампания против концепций и работ (в т. ч. учебников) историков школы М. Н. Покровского и были начаты против них открытые гонения. Это же привело к существенным изменениям в самом содержании исторического образования и исторической науки в стране, а также к организации научно-образовательного процесса.

Историки на местах – в вузовских городах – должны были немедленно отреагировать на происходившие в центре события. По традиции, сложившейся в те годы, они должны были совершить привычный набор действий: внимательно изучить материалы правительственных и партийных документов, поддержать действия партии и правительства в отношении самой школы и представителей школы М. Н. Покровского, осудить у себя, на месте, проявления этих «извращений» в среде некоторых представителей исторической науки, а также заявить о решительных действиях каждого преподавателя истории и других общественно-научных дисциплин по пересмотру и исправлению учебных курсов, учебников и учебных пособий, методики преподавания и прочих методологических вопросах.

В своей резолюции партсобрание ТомГПИ отмечало: «Собрание приветствует всемирно исторической важности решение ЦК и СНК. Антиленинские, левацкие уклоны, сводившиеся к отрицанию роли истории в учебных планах, шли рука об руку с левацкими теориями об отмирании школы. Эти теории принесли громадный вред организации школьного дела СССР. Коренное улучшение преподавания истории является необходимой предпосылкой для улучшения общей постановки школьного дела в СССР»[116]. Сам же коллектив ТомГПИ выявил в процессе преподавания истории и других социально-экономических дисциплин собственные ошибки, которые якобы допускали преподаватели. В связи с этим кафедра истории обязывалась организовать тщательный контроль над работой преподавателей и перестроить свою работу в соответствии с указаниями высших партийно-государственных руководителей (И. В. Сталина, А. А. Жданова, С. М. Кирова[117]), «добиваясь того, чтобы все занятия были насыщенны конкретным историческим материалом». Кафедре было поручено обсудить программу по истории под углом зрения указаний ЦК и СНК и сообщить свои предложения в Наркомпрос РСФСР по ее изменению. При этом, в связи с поступлением заявлений об ошибках в лекциях преподавателя Акимовой, парткому поручено было проверить эти заявления и поставить вопрос о дальнейшей возможности ее преподавания[118].

Логическим продолжением политики в отношении исторического образования и исторической науки в связи с идеологическими процессами стала публикация статьи И. В. Сталина «Об учебнике истории ВКП(б): Письмо составителям учебника истории ВКП(б)» (1937) и выход в свет «Краткого курса истории ВКП(б)» (1938). В среде провинциальных историков, партийного руководства вузов и сибирских городов, последовала незамедлительная реакция и на эти программные документы. Во всех вузах состоялось их обсуждение, был взят курс на пересмотр учебного процесса в ходе подготовки историков, а также намечены мероприятия по проработке и внедрению этих установлений в студенческой и преподавательской среде.

Главным направлением политического воспитания коммунистов в эти годы стало изучение «Краткого курса истории ВКП(б)» и решений XVIII съезда партии. С этой целью была проведена реорганизация сети партийного просвещения, а в партийных комитетах созданы единые отделы пропаганды и агитации. Кампания по изучению истории партии приняла широкий размах. При горкомах и обкомах были образованы постоянно действующие семинары пропагандистов, лекторов, преподавателей основ марксизма-ленинизма.

В работе сибирских пединститутов и их исторических подразделений были схожие тенденции в организации политико-воспитательной и массовой идеологической работы как среди студентов, так и среди профессорско-преподавательского состава. С выходом в свет «Краткого курса истории ВКП(б)» в вузах Сибири изучение этой книги, особенно гуманитариями, стало обязательным элементом политико-воспитательной работы со студентами и научно-методической работы в преподавательской среде. Эта книга изучалась посредством самостоятельного освоения, конспектирования, обсуждения и т. п. Порядок, сроки и формы изучение книги устанавливались партбюро вузов и строго ими регламентировались, а после и контролировались. Вместе с ней изучались и иные работы классиков марксизма-ленинизма.

17 сентября 1938 г. в ТомГПИ состоялось открытое партийное собрание института, которое было посвящено вопросу «Об изучении краткого курса истории ВКП(б) под редакцией ЦК ВКП(б)»[119]. На этом собрании историки пединститута и преподаватели общественных дисциплин заявили, что в вузе необходимо активно реализовывать постановления Новосибирского обкома ВКП(б) и Томского горкома ВКП(б) об изучении «Краткого курса истории ВКП(б)», о дальнейшей работе по составлению и преподаванию учебных курсов и учебных пособий для студентов, с учетом положений, отражавшихся в нем. Также особое внимание уделялось работе с пропагандистами, которые отвечали за общественно-политическую работу в партийных кабинетах, кружках, в сети партийно-комсомольского просвещения.

В своем постановлении собрание в комплиментарной форме поддержало выход «Краткого курса» и заверило партийное руководство в дальнейшем следовании его основных положений в своей научно-преподавательской деятельности. Парткому института были высказаны следующие предложения: «Организовать изучение “Краткого курса истории ВКП(б)” с таким расчетом, чтобы в работу по изучению истории большевизма были втянуты партийные и непартийные большевики <…>; организовать соцсоревнования между кружками сети партийно-комсомольского просвещения на лучшее усвоение истории большевизма, а также во всех академических группах; организовать цикл лекций для студентов, научных работников, рабочих и служащих по изучению “Краткого курса истории ВКП(б)”»[120].

14 ноября 1938 г. вышло Постановление ЦК ВКП(б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском “Краткого курса истории ВКП(б)”»[121]. Необходимостью публикации этого постановления стало то, что «основным недостатком постановки партийной пропаганды является отсутствие необходимой централизации руководства партийной пропагандой и вытекающие отсюда кустарщина, неорганизованность в деле пропаганды». В постановлении подчеркивалось, что «важнейшим недостатком в деле партийной пропаганды было пренебрежение со стороны партийных организаций к делу политической подготовки, к делу марксистско-ленинской закалки наших кадров, нашей советской интеллигенции, – кадров партийных, комсомольских, советских, хозяйственных, кооперативных, торговых, профсоюзных, сельскохозяйственных, просвещенских, военных, то есть кадров партийного, государственного и колхозного аппарата, при помощи которых управляют рабочий класс и крестьянство Советской страной. <…> Краткий курс истории ВКП(б) ставит одной из своих задач положить конец этому дикому, антиленинскому, пренебрежительному отношению к нашей, советской интеллигенции и к нуждам ее политического, ленинского воспитания…». Вследствие изменения политики в деле агитации и пропаганды и переориентации в объектах воздействия этой политики (в т. ч. и на интеллигенцию) ЦК ВКП(б) постановил обязать партийные организации ликвидировать организационное кустарничество в деле партийной пропаганды, установив необходимую централизацию в руководстве ею, и перестроить организацию партийной пропаганды таким образом, чтобы обеспечить подъем ее качества, ее идейного уровня, а в основу пропаганды марксизма-ленинизма положить «Краткий курс истории ВКП(б)». Пункт 17 Постановления предполагал построить преподавание марксистско-ленинской теории в высших учебных заведениях на основе глубокого изучения «Краткого курса истории ВКП(б)», в связи с чем взамен самостоятельных курсов ленинизма, диалектического и исторического материализма был введен в вузах единый курс «Основы марксизма-ленинизма». Преподавание основ марксистско-ленинской теории в вузах начиналось теперь с изучения «Краткого курса истории ВКП(б)» с одновременным изучением первоисточников марксизма-ленинизма. Преподавание политической экономии проводилось после изучения «Истории ВКП(б)».

Вместо существовавших отдельных кафедр диалектического и исторического материализма, ленинизма и истории ВКП(б) были созданы в вузах единые кафедры марксизма-ленинизма (КМЛ). При этом в университетах и институтах, где имелись философские, исторические, филологические факультеты и отделения, сохранялось преподавание курса диалектического и исторического материализма.

Выполнение провинциальными вузами данного постановления выражалось в едином направлении и слаженных действиях. Еще 20 сентября 1938 г., сразу же после выхода «Краткого курса истории ВКП(б)», состоялось партийное собрание парторганизации ОмГПИ с обсуждением основных положений «Краткого курса истории ВКП(б)»[122], а 26 ноября 1938 г. – общее партсобрание парторганизации ОмГПИ по вопросам проработки решения ЦК ВКП(б) «О партийной агитации и пропаганде в связи с выпуском “Краткого курса истории ВКП(б)”»[123]. Следствием этих собраний стала выработка единого комплекса мероприятий по пропаганде «Краткого курс истории ВКП(б)» среди студентов и преподавателей института, самостоятельное изучение курса (в т. ч. через создание кружков по самостоятельному изучению), организация консультативного бюро, самостоятельно изучающим его, организация цикла лекций по самостоятельному изучению[124] и т. п.

Как следствие всех вышеперечисленных событий, на протяжении второй половины 1930-х гг. важнейшими элементами жизни студентов и сотрудников сибирских вузов становились бдительность, «борьба с троцкистско-бухаринскими вредителями и шпионами»[125], чистки партийных рядов и т. п.

Персональные репрессии в большей степени коснулись историков Иркутска как старейшего научно-образовательного центра Сибири, в котором пострадали оставшиеся с 1920-х гг. историки, юристы и другие гуманитарии, имевшие еще досоветский стаж преподавательской и научной деятельности. В условиях репрессивной политики советского государства в 1930-х гг. трагически оборвалась жизнь выдающихся сибирских историков и краеведов: профессоров Б. Э. Петри, Н. Н. Козьмина, В. И. Огородникова, В. С. Манассеина, преподавателя ИГУ и ИГПИ Я. Н. Ходукина[126]. Всех их объединяла активная общественно-политическая позиция и сотрудничество в годы Гражданской войны с белыми правительствами, что и стало одним из оснований их преследования.

Б. Э. Петри был профессором этнологии Иркутского университета и преподавателем ИГПИ, являлся (еще с дореволюционного периода) действительным членом Американского антропологического общества, членом-корреспондентом Английского антропологического общества, Государственной Академии истории материальной культуры СССР. Он был арестован органами НКВД в 1937 г. и приговорен НКВД СССР и Прокурором СССР по ст. 58.2 УК РСФСР («Организация в контрреволюционных целях вооруженных восстаний или вторжения на советскую территорию вооруженных отрядов или банд»), как «участник немецко-японской фашистской диверсионно-разведывательной и правотроцкистской организации» к расстрелу, который был приведен в исполнение в 1937 г.[127]

Выдающийся сибирский историк, этнограф, журналист конца XIX – первой трети ХХ в., профессор ИГУ и ИГПИ Н. Н. Козьмин в 1918–1919 гг. являлся членом Сибирского временного правительства, в 1919 г. эмигрировал в Маньчжурию, в 1920–1922 гг. был редактором и членом коллегий газет в Харбине, с 1922 г. работал в Бурятии консультантом по экономическим вопросам в наркомземе и Госплане Бурят-Монгольской АССР, являлся директором Иркутского государственного музея. В 1937 г. арестован УНКВД Восточно-Сибирской области по обвинению в том, что якобы являлся японским шпионом и участником контрреволюционной белогвардейской организации.

В 1938 г. умер в больнице Иркутской тюрьмы, после чего дело в отношении Н. Н. Козьмина постановлением УНКВД по Иркутской области было прекращено в связи со смертью фигуранта[128].

Первый декан ИФФ ИГУ профессор В. И. Огородников в марте 1920 г. был назначен ученым руководителем архивного дела Восточной Сибири, а в мае того же года утвержден заведующим Иркутским губернским управлением архивного дела. В июне 1921 г. был откомандирован в Читу и назначен ректором Государственного института народного образования, с переводом института во Владивосток был ректором Дальневосточного государственного университета (1923–1925). С поста ректора вынужден был уйти под давлением со стороны партийных и государственных структур. Затем назначается заместителем директора Арктического института в г. Петропавловске-Камчатском. В мае 1933 г. был арестован по так называемому делу «Автономной Чукотки» и осужден на 10 лет лагерей. Ученый отбывал срок в «Дальлаге». В 1938 г. был переведен в «Севжелдорлаг» Архангельской области, где и скончался[129].

В. С. Манассеин – профессор ИГУ, заведующий Фундаментальной библиотекой, историк, краевед, крупный специалист библиотечного дела. Автор ряда работ по истории сибирского университета, истории библиотечного дела и библиотек Сибири, проблемам научной библиографии. В годы Гражданской войны в Омске служил в Инженерном управлении, в армии А. В. Колчака получил чин подполковника. В 1919 г. Управление было эвакуировано в Иркутск, здесь после захвата власти Политическим центром оно перешло в состав 5-й советской армии, и В. С. Манассеин был назначен начальником административного отдела этого управления. В этой должности он оставался до июля 1920 г., когда вследствие мобилизации вузов Сибири был откомандирован как бывший профессорский стипендиат в Иркутский университет. В университете он избирается преподавателем и заведующим кафедрой учения о развитии права. С 1925 по 1930 г. возглавлял университетскую библиотеку, затем был директором технической библиотеки вновь созданного Восточно-Сибирского горного института, активно занимался историко-краеведческой работой, преподавал историю и другие гуманитарные дисциплины в ИГПИ. Арестован 22 августа 1937 г. Год провел в тюрьме. Обвинен по ст. 58.10 («Шпионаж») УК РСФСР. Приговорен Комиссией НКВД СССР и Прокуратурой СССР 28 августа 1938 г. к расстрелу.

Постановление не было приведено в исполнение, т. к. он умер в больнице Иркутской тюрьмы накануне расстрела[130].

Археолог и этнограф народов Сибири, краевед Я. Н. Ходукин принимал активное участие в революционных событиях 1905–1907 гг. в Пензенской губ. В 1907 г. переехал в Сибирь и поселился в Верхнеудинске. В 1915 г. был избран нижнеудинским городским головой. В годы Гражданской войны – депутат Временной Сибирской областной думы, председатель Иркутской губернской земской управы. В январе 1920 г. состоял членом Иркутского Политцентра, избран председателем Временного совета Сибирского народного управления. В начале 1920-х гг. трижды подвергался аресту органами ВЧК – ОГПУ. Во второй половине 1920-х гг. – заведующий Иркутским краеведческим музеем, вел большую работу по охране памятников истории и культуры. Преподаватель кафедры этнологии ИГУ и преподаватель исторических дисциплин в ИГПИ. Был арестован и приговорен к расстрелу органами НКВД по делу «эсеровской контрреволюционной организации», по которому еще были осуждены писатель И. Г. Гольдберг, М. X. Петелин и Н. X. Петелин и другие[131].

Менее трагичным (если вообще уместно будет употребить такое сравнение) оказался этот период для молодых иркутских историков первой советской генерации – П. П. Хороших, М. А. Гудошникова, Ф. А. Кудрявцева и других.

Так, П. П. Хороших еще в 1917 г. был призван в армию, в октябре окончил Иркутскую школу прапорщиков, в 1918–1920 гг. – хорунжий в Белой армии, с марта 1920 г. – рядовой в составе красных частей в Забайкалье. В 1920–1923 гг. он студент историко-филологического отделения гуманитарного факультета ИГУ, занимался этнографией и археологией в кружке народоведения под руководством профессора Б. Э. Петри. С 1920 г. член ВСО РГО, с 1922 г. – научный сотрудник Иркутского музея. С 1923 г. аспирант Б. Э. Петри, тема – «Этнография западных бурят». С 1925 г. преподаватель ИГУ. Совместно с И. И. Михалкиным подготовил указатель литературы по археологии Забайкалья. В 1929 г. был лишен политических прав, в 1931 г. арестован. В ведении Управления Сибирских ИТЛ исполнял обязанности заведующего музеем[132].

После окончания Института красной профессуры М. А. Гудошников в 1930 г. по путевке ЦК ВКП(б) приехал в Иркутск в качестве ректора Коммунистического университета, затем стал преподавать и возглавил кафедру истории СССР в ИГПИ. В 1938 г. был арестован по ст. 58 УК РСФСР и содержался в иркутской тюрьме, но в 1939 г. был освобожден без предъявления конкретных обвинений[133].

Историк, впоследствии профессор, один из основателей иркутской исторической школы Ф. А. Кудрявцев в 1918 г. был призван на службу в колчаковскую армию рядовым писарем, в июле 1919 г. перешел на сторону Красной армии. В 1920–1924 гг. обучался на историческом отделении педфака ИГУ. Впоследствии – инструктор архивного управления Бурят-Монгольской АССР, директор исторического архива Восточно-Сибирского краевого управления. В 1937 г. был арестован НКВД и обвинялся по ст. 58 УК РСФСР. В 1940 г. был освобожден и с 1941 г. преподавал на ИФФ ИГУ[134].

Трагически оборвалась жизнь второго директора ИГПИ, историка, преподавателя истории ВКП(б), доцента А. А. Хан Мен Ше, который в 1937 г. был расстрелян.

Однако на профессиональной деятельности тех, кто уцелел в годы репрессий, не могли не отразиться события тех лет. В частности, характерны воспоминания студента военных лет, в будущем профессора ИФ ИГУ И. И. Кузнецова о Ф. А. Кудрявцеве: «Арест очень подействовал на Ф. А. Кудрявцева. Он старался избегать самостоятельных суждений, стал чрезвычайно боязливым, что приводило его к ненужным умолчаниям, недоговоренности, сглаживанию конфликтов. Так, в своей книге “Иркутск”, изданной в 1947 г., он совершенно обошел молчанием восстание чехословацкого корпуса в Сибири на том основании, что Чехословакия стала дружественной, братской нам страной»[135]. А студент рубежа 1950–1960-х гг. А. В. Дулов (в будущем также профессор ИФ ИГУ), вспоминая П. П. Хороших, отмечал: «Помня свое “белое” прошлое, П. П. был очень осторожен, а иногда даже боязлив»[136].

Согласно общей риторике тех лет в вузах идет поиск «внутренних врагов». Главным направлением идеологической и политико-воспитательной работы среди профессорско-преподавательского состава и студенческого контингента в этот период было нагнетание политической обстановки внутри профессионального сообщества. Важно было на конкретных примерах и материалах, на политических кампаниях показать пагубность отклонения от официальной линии партии и правительства, важно было сплотить историков вокруг фигуры вождя. Так, в статье «Подготовка кадров историков» в томской газете «Красное знамя» обсуждалась проблема подготовки историков в ТомГПИ. В ней объективные сложности этого процесса были перенесены в плоскость выявления вредительства со стороны «врагов народа». Констатируется, что преподавание истории в Томском пединституте поставлено неудовлетворительно, а сам пединститут, единственный в Новосибирской области (Томск до 1944 г. входил в состав Новосибирской области) имевший исторический факультет, с задачей подготовки кадров учителей-историков справляется плохо. При этом «враги народа, орудовавшие в пединституте, всячески срывали набор студентов на исторический факультет. Например, абитуриенты, не сдавшие испытания по 1–2 предметам при поступлении, принимались на исторический факультет учительского института. В результате такого “комплектования” на факультете есть люди неподготовленные». В заключение делается вывод, что «в пединституте еще не наведено большевистского порядка, партийная организация и руководители института не взялись за выправление положения, угрожающего срывом нормальной подготовки кадров учителей-историков»[137].

Примером такого рода процесса стало персональное дело исполняющего обязанности заведующего кафедрой всеобщей истории ТомГПИ доцента Р. Е. Кугеля. Ранее, в 1937 г., он был исключен из партии «как выходец из буржуазной семьи и за связь с врагом народа», был снят с работы «за ряд политических ошибок», но вскоре был восстановлен в партии и на работе в прежней должности[138]. Его персональное дело рассматривалось на заседании кафедры всеобщей истории[139] и проходило в форме разбора статьи (написанной группой студентов-историков) «При содействии гнилых либералов», опубликованной в газете «Красное знамя»[140]. Р. Е. Кугель был обвинен в приверженности «буржуазной историографии», в отрицании марксистских научных основ при чтении курса по новой истории, где он, по мнению «авторов статьи», неверно толковал и оценивал ключевые события мировой истории, прежде всего европейские революции XVIII – начала XX в., допускал «существенные теоретические ошибки». Также Р. Е. Кугеля обвиняли в том, что он «не дал критики антиленинских концепций Покровского, Тарле, да и вообще не занимался вопросом историографии»[141]. По итогам данного разбирательства Р. Е. Кугелю удалось избежать административных или дисциплинарных санкций. Однако весной 1939 г. в «Красном знамени» вновь появилась заметка «Кто виноват»[142], в которой Р. Е. Кугель опять обвинялся «группой студентов» исторического факультета ТомГПИ в низком идейно-теоретическом и методологическом уровне чтения лекций («Новая история (послевоенный период)» и «История колониальных и зависимых стран»), в невычитывании важного лекционного материала (по периоду Коминтерна) в полном объеме и откровенных антисоветских высказываниях. Сразу же состоялось совещание дирекции института с партийно-комсомольской группой 4-го курса истфака по вопросу обсуждения данной статьи[143]. В итоге директор ТомГПИ объявил Р. Е. Кугелю выговор. Он был снят с должности заведующего кафедрой, но на время оставлен преподавать. В июле 1939 г. Р. Е. Кугель был уволен приказом директора ТомГПИ, но по решению комиссии, выделенной бюро секции научных работников и месткомом ТомГПИ, куда он обращался с письменным и устным заявлениями и опровержениями обвинений в свой адрес, был вновь восстановлен в преподавательской должности[144]. Две единственные кафедры истфака – кафедра всеобщей истории и кафедра истории СССР – были слиты в одну кафедру истории[145].

Преподаватель исторического факультета Омского пединститута С. А. Сливко, которого характеризовали как «активного революционера», видный сибирский краевед периода «золотого десятилетия краеведения» (1920-е гг.), председатель Омского общества краеведения, бывший ректор ветеринарного, с 1932 г. директор педагогического института в 1937 г. был арестован и находился в заключении до 1938 г. По решению особого совещания НКВД СССР был отправлен в ссылку на пять лет в Красноярский край (до 1943 г.). После отбытия наказания служил в рядах Советской армии, участник Великой Отечественной войны. В послевоенные годы вернулся в ОмГПИ на историческое отделение, даже был деканом исторического факультета[146]. Также подвергся репрессиям преподаватель истории Древнего мира ОмГПИ Э. Ю. Ник. Он был арестован в ноябре 1937 г. по обвинению в принадлежности к контрреволюционной правотроцкистской организации, но следствие продлилось недолго, и в 1939 г. был освобожден без предъявления обвинений[147].

Специфический статус и место, которое занимали историческое образование, исторические факультеты и отделения в системе высшей школы страны и вузов Сибири, давали студентам-историкам определенное осознание своего особого положения среди остальных студентов. Поэтому иногда студенты могли позволить себе в некоторых случаях выходить за официально дозволенные рамки общественного поведения. Так, в 1936 г. в Барнаульском учительском институте (БУИ) органами НКВД была выявлена деятельность «контрреволюционной организации», или группы (в официальных документах ей приписывали «контрреволюционную сущность организации», «антисоветскую пропаганду враждебных элементов» и т. п.). Это было эстетическое, творческое объединение – «общество маляриков» (литературно-художественное общество по своему содержанию) – неформальное объединение студентов, стихийно и самостоятельно возникшее в БУИ. Члены общества сочиняли стихи, фельетоны, рисовали карикатуры на повседневность, на преподавателей, на социальные девиации людей. Его основными участниками были студенты литературного и исторического отделений. Негативную оценку деятельности этого общества дал барнаульский горком ВКП(б). В итоге дело взял под свой контроль НКВД, хотя никаких серьезных последствий для студентов это дело не возымело, они не были даже отчислены из института[148].

В связи с выявленными фактами деятельности данной группы в студенческой среде городское и институтское партийное руководство озаботилось проблемой формирования студенческого контингента и его составом. 27 июня 1936 г. состоялось партийное собрание БУИ, на котором обсуждались вопросы, связанные с составом студенчества. На собрании было отмечено, что он «довольно неправильный – много неблагонадежных и классово чуждых элементов в студенческой среде» (в основном это были дети бывших «эксплуататоров», ссыльно-переселенцев, репрессированных и т. п.)[149]. В качестве превентивных мер, чтобы впредь избежать проблем с приемом в вуз таких студентов, было предложено «не гнаться за количеством и набором на историческое отделение – нужно особенно прощупать этих людей»[150].

Сложившаяся на протяжении 1930-х гг. сеть высших и средних специальных педагогических учебных заведений в Сибири с историческими факультетами и отделениями позволила со временем снять остроту проблемы подготовки учительских и педагогических кадров, в т. ч. и историков, для школ, техникумов, училищ и других средних и средних специальных учебных заведений Сибири. На всем протяжении довоенного десятилетия оставался нерешенным лишь вопрос о восстановлении исторического образования в сибирских университетах.

Лишь в начале 1940 г. Наркомпрос РСФСР принял решение об открытии в ТГУ с нового 1940/41 учебного года исторического факультета. Началась непосредственная подготовка к его открытию[151].

Подготовку историков в ТГУ стали обеспечивать две кафедры – древней истории и истории народов СССР. При факультете имелся также кабинет истории народов СССР (при одноименной кафедре) и Музей ИМК (при кафедре древней истории). Первым деканом ИФ был назначен старший преподаватель кафедры истории народов СССР Г. В. Васильев – член ВКП(б), в 1919–1922 гг. служивший в рядах Красной армии, участник Гражданской войны. После демобилизации он был секретарем, затем председателем сельского Совета, заведующим волостным земельным отделом. В 1930-х гг. учился в областной партийной школе, затем в Институте по подготовке кадров при Коммунистической академии, в Институте красной профессуры в Ленинграде, по окончании которого ему была присвоена квалификация преподавателя философии. До переезда в Томск работал заведующим отделом пропаганды и агитации Новосибирского обкома ВКП(б) и готовился закончить написание кандидатской диссертации[152]. Заведующим кафедрой древней истории стал профессор К. Э. Гриневич, а кафедрой истории СССР – старший преподаватель З. Я. Бояршинова[153]. Согласно директивам НКП РСФСР ИФ ТГУ осуществлял подготовку специалистов для работы преподавателями в средних, средних специальных и высших учебных заведениях, младшими научными сотрудниками НИИ, музеев, книгохранилищ, библиотек и т. д.

В отчетном докладе партгруппы исторического факультета ТГУ за первый год его работы (лето 1941 г.) говорилось, что значение открытия ИФ в ТГУ было огромным, поскольку «историк – одна из наиболее дефицитных специальностей в нашей стране»[154]. Директор ТГУ доцент Я. Д. Горлачев на собрании партгруппы ИФ в апреле 1941 г. отметил, что исторический факультет готовит не только преподавателей для средних школ, но и партийных работников. Новый факультет, по его мнению, должен был задавать тон всему университету: «С кого больше спросить, как не с исторического факультета, только с него»[155]. Истфак стал рассматриваться партийным руководством как центр подготовки специалистов по идеологическому воспитанию населения.

Зимой 1940/41 учебного года НКП РСФСР принял решение об открытии с 1 сентября 1941/42 учебного года на ИФ ТГУ филологического отделения. В этой связи на историческом отделении согласно новому учебному плану предполагалось организовать и новые исторические кафедры – истории средних веков, новой истории, истории зависимых и колониальных стран[156]. Для кабинетов каждой из новых кафедр были составлены сметы на приобретение необходимого оборудования – карт, диапозитивов, фотоальбомов, канцелярских принадлежностей, а также «портретов вождей». Было решено, что набор в следующем учебном году на факультет должен был составить 90 человек: 30 – на историческое (оставалось без изменения) и 60 – на филологическое отделения. На собрании партгруппы исторического факультета в апреле 1941 г. выступил декан ИФ Г. В. Васильев.

Он обратил внимание присутствовавшего на заседании директора ТГУ Я. Д. Горлачева на то, что на тот момент историки были «наиболее дефицитными кадрами» в Сибири и что набор студентов на эту специальность с нового учебного года необходимо увеличить с запланированных 30 человек до 60[157]. Я. Д. Горлачев поддержал инициативу Г. В. Васильева об увеличении набора студентов-историков и направил соответствующее обращение в Наркомпрос РСФСР[158]. Это предложение было одобрено Новосибирским обкомом и Томским горкомом ВКП(б).

Сложнее шел процесс организации исторического факультета в ВСГУ. Здесь сказывались многие обстоятельства: и молодость самого университета, и его первоначальный период становления, когда постоянно существовала угроза его закрытия, и отсутствие существенной материальной базы для создания такого факультета (в отличие от ТГУ, имевшего в составе обширную библиотеку с ее уникальными книжными фондами, Музей ИМК и т. п.), поскольку выделившемуся из состава ВСГУ пединституту отошли библиотеки и книжные собрания кафедр и кабинетов, археологические и этнографические коллекции и т. п. (в то время как в ТГУ по большей части удалось сохранить все это практически в полном объеме при выделении из его состава педагогического факультета). К тому же прокатившаяся по иркутским историкам во второй половине 1930-х гг. волна репрессий физически уничтожила ряд специалистов, которые смогли бы стать основой преподавательского коллектива вновь создаваемого факультета, не говоря уже о тех, кто просто в тяжелых условиях 1920–1930-х гг. покинул Иркутск и переехал для работы в другие научно-образовательные учреждения страны.

Несмотря на все эти трудности организационного характера, перед самой войной в ВСГУ с 1 сентября 1940 г. возобновляют свою деятельность исторический и филологический факультеты, а приказом от 8 мая 1941 г. они объединяются в один факультет – историко-филологический[159]. Была проведена большая работа по формированию кафедр и кабинетов новых факультетов, обеспечению их необходимыми кадрами, разработке учебных планов и программ, организации набора. ИФ ИГУ был создан в составе только одной кафедры истории. Организатором и первым ее заведующим стал кандидат исторических наук, доцент М. А. Гудошников, продолжая при этом работать в ИГПИ. На этой же кафедре в первое время работал С. В. Шостакович (свой путь в ВСГУ он начал на факультете права и хозяйства ИГУ, в 1937 г. перешел на работу в ИГПИ, преподавал ряд дисциплин по всеобщей истории и возглавлял там одноименную кафедру). С 1940 г. он активно участвовал в восстановлении ИФ в ВСГУ, а в 1944 г. организовал кафедру всеобщей истории и до конца 1970-х гг. заведовал ею. С 1941 г. на кафедре истории (после ее разделения и выделения из нее кафедры всеобщей истории и кафедры истории СССР) преподавал Ф. А. Кудрявцев[160].

Вопросы, связанные с политикой по отношению к национально-территориальным образованиям, всегда занимали особое место в советском государстве. Перед правительством стояла задача глубокой интеграции национальных субъектов страны через комплекс различных мероприятий в единое политическое, экономическое и социокультурное пространство. Эти задачи осуществлялись и через развитие исторического образования (подготовку национальных кадров историков на местах) и науки (организацию исторических исследований и изучение прошлого этих регионов). Это позволяло интегрировать население национальных субъектов в единую культурно-историческую общность советского народа. На решение такого рода задач была направлена политика РСФСР в национальных субъектах Сибири начиная с 1930-х гг.

До 1930-х гг. в национальных субъектах, равно как и в других административно-территориальных образованиях Сибири, не было высшего исторического образования, а все исторические исследования проводились, как правило, исследователями из других регионов и центральных городов.

Поскольку государственное строительство в СССР требовало вовлечения национальных окраин в единое культурно-историческое пространство страны, то этого можно было достичь в том числе и через историческое образование и науку, поскольку они всегда являлись важной составляющей общественно-политического и идеологического процессов, происходивших в советском обществе. История составляла ту сферу государственной идеологии, которая формировала личность советского специалиста (интеллигента). Впоследствии он должен был стать опорой советского государства в своем регионе через проведение идеологической политики в своей профессиональной деятельности (преподавательской, научной, общественной и т. д.).

Первое, что необходимо было сделать в этом направлении, – начать подготовку национальных кадров историков на местах через систему педагогических вузов (в т. ч. и учительских институтов), что и было сделано в 1930-е гг.

Не менее важной составляющей политики советского государства стало развитие исторической науки на территории национальных субъектов. Ко времени открытия научных учреждений в национальных субъектах был частично решен и кадровый вопрос – в научных учреждениях должны были работать выпускники исторических факультетов и отделений вузов национальных и соседних с ними региональных вузов.

С образованием в составе РСФСР автономных республик и областей возникла необходимость создания в них комплексных научно-исследовательских институтов языка, литературы и истории (НИИ ЯЛИ) как центров развития науки и культуры, а также укрепления кадров национальной интеллигенции. Практика создания таких НИИ ЯЛИ ранее уже была распространена в национальных субъектах РСФСР. Еще с середины 1920-х гг. распоряжениями СНК и Совмина РСФСР или региональных органов исполнительной власти такие учреждения были созданы во всех автономных республиках и областях Северного Кавказа и Поволжья.

В Сибири этот процесс активно начал развиваться с середины 1930-х гг. В 1935 г. в Якутской АССР был создан Научно-исследовательский институт языка и культуры при СНК ЯАССР, в 1944 г. переименованный в НИИ языка, литературы и истории (НИИ ЯЛИ) ЯАССР. После упразднения в 1936 г. Восточно-Сибирского края и разделения его на Восточно-Сибирскую область и Бурят-Монгольскую АССР в последней в том же году был учрежден Государственный институт языка, литературы и истории. В каждом из этих институтов были открыты и работали отделы (в крупных комплексных институтах) или секторы истории (истории и этнографии)[161].

В Хакасской АО распоряжением СНК РСФСР от 30 июня 1944 г. за № 1786–Р был открыт Хакасский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории (ХНИИ ЯЛИ). В его составе было три сектора – языка и письменности, литературы и фольклора, истории и этнографии[162]. В тот же год был открыт и Абаканский пединститут на базе учительского института. После вхождения в 1944 г. Тувинской Народной Республики в СССР в качестве Тувинской АО в составе РСФСР в 1945 г. в Кызыле распоряжением СНК РСФСР от 15 августа 1945 г. за № 2049 был открыт Тувинский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории (ТувНИИ ЯЛИ), который находился в ведении Совета министров Тувинской АССР. В нем работало четыре сектора: языка и письменности, литературы и фольклора, истории и этнографии, экономики[163]. Последним в этом ряду в 1952 г. был открыт Горно-Алтайский НИИ ЯЛИ.

Непродолжительный по времени довоенный период развития исторического знания на территории Сибири оказался чрезвычайно насыщенным с точки зрения организационно-структурных изменений и событий, повлиявших на данный сегмент сибирского научно-образовательного комплекса. Как видно на примере отдельно взятого макрорегиона, созданная в довоенное десятилетие сеть педагогических и учительских институтов с историческими отделениями, восстановленные в университетах исторические факультеты и их активная общественно-политическая и идеологическая работа среди населения сумели дать регионам азиатской части СССР несколько сотен новых кадров советских историков. Они пришли не только в школы и в вузы, чтобы с новых государственно-патриотических позиций преподавать историю советской молодежи, но и заняли позиции в государственных, советских и хозяйственных органах. Страна получила за эти годы мощную идеологическую институцию, которая, помимо обслуживания государственно-политических интересов, в последующем сыграла и значительную созидательную роль в формировании на базе исторического воспитания патриотизма, проявившегося в полной мере на фронтах Великой Отечественной войны и в тылу.

В 1930-х гг. закладывались важнейшие основы для формирования региональной общности историков и выработки их корпоративной идентичности. Важное место в этих процессах занимали вопросы, связанные с политикой по отношению к национально-территориальным образованиям. Перед правительством стояла задача глубокой интеграции населения национальных субъектов Советского Союза через комплекс различных мероприятий в единое социально-экономическое и культурное пространство страны. В том числе это осуществлялось и через развитие исторического образования (подготовка национальных кадров историков на местах) и науки (организация исторических исследований и изучение прошлого этих регионов). Это позволяло интегрировать население национальных субъектов в единую культурно-историческую общность советского народа. Ведь история составляла ту сферу государственной идеологии, которая во многом формировала личность советского специалиста (интеллигента). Впоследствии он должен был стать опорой государства в своем регионе через проведение идеологической политики в процессе своей профессиональной деятельности (преподавательской, научной, общественной и т. д.). Первое, что необходимо было сделать в этом направлении, – начать подготовку национальных кадров историков на местах через систему педагогических вузов и создать комплексные гуманитарные научные институты в национальных субъектах (НИИ ЯЛИ), что и было реализовано на протяжении 1930–1940-х гг.

Проведенный комплексный анализ документальных материалов сибирских архивов позволяет сделать ряд важных наблюдений в отношении специфики формирования студенческого контингента сибирских историков. Анализ данных по контингенту студентов сибирских вузов показывает, что при общей проблеме недостатка абитуриентов и невыполнении плана приема на неисторические специальности (обусловленной как объективными, так и субъективными факторами), набор на исторические отделения и факультеты всегда не просто выполнялся, но зачастую наблюдалось и превышение плана приема с более высоким конкурсом по сравнению с другими специальностями[164].

Другая особенность заключалась в том, что на исторические отделения и факультеты поступали не только учителя, не имевшие высшего образования, или те, кто хотел бы работать в будущем в этой профессии, но в вузах (особенно по заочной и вечерней формам) стали обучаться советские и партийные работники, служащие, которым не доставало высшего гуманитарного образования для дальнейшего карьерного роста. Получить высшее образование в других вузах или по другим специальностям (инженерным, техническим или естественно-научным направлениям) в силу слабой подготовки для них не представлялось возможным, а система высшего партийного образования в эти годы пока не была в достаточной мере развита на территории Сибири. Таким образом, обучение на исторических факультетах и отделениях как наиболее приближенных к партийно-идеологической сфере представляло собой доступный способ для местных партийных и советских работников и чиновников получить профильное высшее образование. Для них это был социальный и карьерный лифт.

На исторических факультетах и отделениях была значительная партийно-комсомольская прослойка. Это свидетельствовало о высоком идейно-политическом уровне специалистов. Однако только около половины выпускников-историков в дальнейшем работали в школах или планировали связать свою жизнь с преподаванием или наукой. Значительная их часть впоследствии оказывалась занятой в сфере управления, правоохранительных органах, общественных организациях и т. п.

Третьей особенностью студенческого контингента историков довоенного периода (впрочем, как и последующих военного и послевоенного) сибирских вузов и вообще вузов любой периферии СССР (среднеазиатских республик, Дальнего Востока) было наличие в числе студентов большого количества «неблагонадежных элементов». Дети раскулаченных, ссыльных переселенцев, лица, имевшие родственников с судимостью по политическим статьям, в большом количестве до войны, и в особенности в военные годы, поступали в сибирские вузы. В этот период, с одной стороны, был ослаблен жесткий контроль за этими категориями граждан, а с другой стороны, дефицит абитуриентов заставлял руководство вузов принимать людей, не обращая особого внимания на их социальное происхождение[165].

В профессиональном формировании и воспитании историков важное место занимала идейно-политическая и политико-воспитательная работа среди ППС и студенчества. Она велась по таким направлениям, как учеба сотрудников в различных лекториях, организуемых городскими комитетами ВКП(б), в появившихся к концу 1930-х гг. университетах марксизма-ленинизма; индивидуальная работа над произведениями классиков марксизма-ленинизма; организация для научных работников лекций по отдельным темам марксистско-ленинской теории и по особо актуальным политическим вопросам; проведение теоретических конференций; обсуждение и разбор на кафедрах наиболее важных теоретических и идеологических вопросов (с обязательным дальнейшим внедрением этих положений в учебно-научную работу) и т. п.

В сферу политико-воспитательного воздействия был вовлечен и студенческий контингент. Работа в этом направлении проходила в разных формах, но основной являлся учебный процесс. В лекциях преподавателей закладывались основы диалектико-материалистического мировоззрения, а в ходе самостоятельного изучения программного материала студенты учились анализировать его с марксистско-ленинских позиций. Не ограничивалось только этим. На идейно-политическое воспитание учащейся молодежи были направлены агитационная работа в академических группах, массовое вовлечение студентов в агитационную работу среди населения во время проведения выборов в Советы, теоретические студенческие конференции, факультетские студенческие лектории и т. п. Все это в конечном итоге должно было способствовать формированию «правильного» с точки зрения партийно-государственной идеологии историка.

Процесс формирования сообщества историков в Сибири шел по двум магистральным направлениям – «сверху» и «снизу». «Сверху», через партийно-государственную политику, шло создание исторических институций и формирование идеологического облика региональных историков. «Снизу» корпорация складывалась самостоятельно, без влияния извне, под действием внутренних, специфических для периферийного региона объективных и субъективных факторов (прежде всего, особенностей формирования студенческого контингента и профессорско-преподавательского состава).

В целом это было обусловлено содержанием очередного, решающего витка советской модернизации – переходом на долговременные рельсы автономного построения индустриального социализма на основе имеющихся на тот момент в распоряжении собственных ресурсов (прежде всего, материальных, идейных, интеллектуальных и культурных). Реабилитация исторической науки и высшего исторического образования в условиях формирования сталинистской модели социализма облекала их в весьма причудливые формы, тем не менее вполне закономерные. Очертания этих форм определялись спецификой адаптации архаичных пластов сознания основной массы населения к модерновым социальным конфигурациям индустриальной среды «большого общества». Реактуализация категории исторического в перипетиях социалистического строительства не могла не привести к предельной идеологизированности советского исторического дискурса, являвшегося лишь частью общей мобилизационной повестки.

Восстановление сибирских исторических институций проходило в контурах той схемы, что сложилась еще на предыдущем этапе: традиционный центр (Томск – Иркутск) «окормлял» постепенно расширявшуюся внутреннюю периферию. Расширение это намечалось в направлениях, связанных с социально-экономической модернизацией региона. Потенциальными точками роста становились Омск, Новосибирск, топливно-индустриальный Кузбасс и ресурсно-сырьевой Красноярск. Сама же Сибирь по-прежнему оставалась крайне организационно зависимой от центра (Москва – Ленинград) периферией. Это проявлялось как в траекториях структурной эволюции местного научно-образовательного комплекса, так и в содержании научного поиска сибирских историков. Отчасти это компенсировалось традиционно сложившимся этосом местного научного сообщества, корнями уходящим в XIX в. и основанном на привычке к инициативе, самоорганизации и самостоятельному междисциплинарному поиску.

Несмотря на исключительно скудные возможности проведения полномасштабных исследований и всю непоследовательность государственной политики в области исторического образования, сибирское историческое знание продолжало чуть было не прерванное свое развитие во многом благодаря усилиям самого исторического сообщества, не прекращавшего научную и культурную колонизацию края, мощнейший импульс которой был задан очередным этапом его экономической колонизации.

Исторические факультеты и отделения университетов и педагогических вузов, а также НИИ ЯЛИ стали центрами по формированию в Сибири региональной корпорации советских историков. В их недрах воспитывались новые специалисты, которые через свою педагогическую, научную и культурно-просветительную деятельность должны были сыграть в довоенный и военный периоды истории нашей страны важную роль в деле гражданского, патриотического и идейного воспитания населения.

Несмотря на трудности организационного периода становления исторического образования в довоенное десятилетие, результаты работы сибирской высшей школы по подготовке историков были значимы. Благодаря партийно-государственной политике и заинтересованности региональных и местных властей, в Сибири было сформировано собственное региональное сообщество профессиональных историков, стоявших на основательных политико-идеологических установках.

Сибирские вузы за эти годы дали стране несколько сотен квалифицированных историков – учителей, преподавателей учебных заведений различного уровня, которые оказались так необходимы в деле патриотического воспитания молодого поколения советских людей, которые впоследствии участвовали в войне и на них не могли не отразиться те установки, которые закладывались на занятиях по истории.

Исторические подразделения вузов заложили прочные основы для дальнейшего развития исторического образования, что помогло в годы войны подготовить большое количество новых кадров, в том числе и для освобождаемых регионов европейской части страны. Роль историков в тылу в годы войны тоже нельзя переоценить. Их агитаторская, культурно-массовая, политико-воспитательная, публикационная работа среди населения вносила ощутимый вклад в дело Победы и положительным образом влияла на жизнь тыловых сибирских городов. И все это стало возможным благодаря сложившейся за довоенное десятилетие на территории Сибири системе исторического образования в педагогических и классических высших учебных заведениях и мощной корпорации сибирских историков.

Глава 4. Историки Сибири в экстремальных условиях военного времени: «Все для фронта, все для Победы!»

Военные годы стали серьезным испытанием и проверкой для сибирского научно-образовательного комплекса. Перед сотрудниками вузов, научно-исследовательских и просветительских учреждений встала задача в тяжелых, экстремальных условиях ответить на вызовы военного времени, включиться в процесс помощи фронту и тылу объектами своей интеллектуальной деятельности. Эта же задача встала и перед существовавшей уже почти десятилетие системой исторических образовательных и научных учреждений Сибири, которые к этому времени только проходили период своей институционализации. Они должны были оправдать ту функцию, которая была на них возложена еще в довоенный период – выполнять ключевую роль в формировании патриотической и гражданской платформы населения. История в тесной связи с партийно-государственной идеологией призвана была обеспечивать политико-воспитательную работу среди советских граждан, а научно-образовательные учреждения восточной периферии в военные годы должны были ускоренно готовить новые кадры, которые после окончания войны должны будут заменить не вернувшихся с фронта учителей, сотрудников научных, образовательных и просветительских учреждений, партийных и советских работников и т. п.

В военные годы были открыты (путем реорганизации учебных заведений низшего уровня) в Сталинске и Абакане пединституты с историческими отделениями. Также во время войны были открыты исторические отделения и факультеты в тех вузах, где до этого их не было (в Барнаульском, Тюменском и Красноярском пединститутах). Трудности военного времени накладывали серьезные ограничения на развитие отделений и исторического образования. Так, в КемГПИ в первое время существования исторического отделения отсутствовали собственные преподаватели-историки, а обучение вели сотрудники других факультетов КемГПИ[166]. Первый выпуск историков в КемГПИ составил в 1946 г. 23 человека[167].

Коллективы сибирских вузов и научных учреждений в военные годы, наравне с другими периферийными тыловыми учреждениями и организациями восточных регионов страны, испытали на себе все тяготы и лишения военного времени: мобилизацию на фронт студентов, научно-педагогических работников, материально-бытовые тяготы и лишения, ухудшение условий жизни. К тому же из крупных сибирских городов, которые переполнялись беженцами и переселенцами из европейской части СССР, некоторые сибирские вузы были перебазированы в другие города, менее населенные, но при этом и менее приспособленные к принятию и обеспечению нормальной деятельности учебных заведений. Так, НГПИ был переведен в г. Колпашево Нарымского округа, ОмГПИ – в г. Тобольск, БарГПИ – в г. Камень-на-Оби.

Остававшиеся на прежних местах образовательные и научные учреждения испытывали огромные сложности при реализации своей деятельности из-за их «оптимизмации» (сокращения материально-технической базы, учебных аудиторий, финансирования и т. п.), вплоть до угрозы реорганизаций вузов – путем слияния с другими учебными заведениями. В Томске, например, сначала осенью 1941 г., затем летом 1942 г., ввиду малочисленности студенческого контингента, в городских административно-партийных кругах были выдвинуты проекты о временном слиянии сначала однотипных факультетов (в т. ч. и исторических) пединститута и университета, а затем и вообще вузов[168]. Проект слияния не мог все же быть реализован. Дело в том, что на тот момент ТомГПИ был фактически единственным полноценным педагогическим вузом в Новосибирской области, поскольку находившийся в г. Колпашеве НГПИ пребывал в довольно плачевном состоянии и, будучи отрезанным от крупных городов и центров, снижал уровень подготовки учителей, не действовал уже как пединститут, а фактически превращался в учительский институт[169]. К тому же потребность Новосибирской области и других регионов Западной Сибири в педагогических кадрах по мере улучшения ситуации на фронте должна была только возрастать, поскольку освобождение территорий европейской части СССР от фашистских захватчиков вызовет отток учительских кадров из Сибири (реэвакуация учителей и преподавателей, переброска педагогов из Сибири в центр для укрепления учительских кадров, которые значительно поредели за годы войны и т. п.). Проект по созданию Томской области на протяжении 1943–1944 гг. окончательно положил конец идее реорганизации или ликвидации ТомГПИ, т. к. во вновь создаваемой области должен был быть свой пединститут.

В военные годы весь учебный процесс и работа историков перестраивалась на военный лад. Серьезные изменения стали происходить в содержании образовательного процесса, организации подготовки историков, учебно-методической и научной работе и т. п. Пересматривалась тематика исторических дисциплин, вносились изменения и дополнения в учебные планы, в программы общих и специальных курсов, в тематику спецсеминаров. К профильным предметам, преподававшимся студентам-историкам, добавлялись специальные курсы, введение которых было обусловлено военной необходимостью. Особое внимание при чтении специальных курсов стало уделяться военной истории СССР, вопросам развития отечественной культуры, революционного и освободительного движения, героической борьбе народов России в разные периоды с иноземными захватчиками и т. п. Больше времени в учебных планах исторических кафедр стало отводиться всемирной истории, истории международных отношений, а также истории славянских народов, в первую очередь истории борьбы славянских народов с иноземными захватчиками.

Условия военного времени, безусловно, наложили свой отпечаток и на студенческий контингент историков в сибирских вузах (в целом ситуация была достаточно схожей с другими специальностями в вузах): изменилась структура студенческого контингента по половозрастному составу, социальному происхождению и т. п. Главная проблема, которая стояла перед руководством вузов в отношении студенческого состава, – это выполнение плана набора, сохранение контингента студентов и обеспечение им необходимых минимальных условий для обучения и жизни. Наборы на исторические отделения университетов были установлены еще по довоенным нормативам – прием по 30 человек на первый курс. Столько же и в пединституты. Но наборы, разумеется, оказывались значительно меньше в первые годы войны. Проблема осложнялась еще и отсевом студентов по причинам призыва в РККА, академической неуспеваемости, трудного материального положения и семейных обстоятельств.

Юноши, выпускники исторических факультетов и отделений и студенты, уходившие на фронт по призыву, в армии зачастую становились политруками воинских частей, идеологическими работниками и т. п. Тем самым оправдавалась изначально сделанная ставка на историков как на бойцов идеологического фронта.

В конце войны (начиная с 1943–1944 гг.) на исторических отделениях вузов появились демобилизованные из рядов Красной армии. Имея льготы и преференции при поступлении в вузы, они отдавали предпочтение факультетам гуманитарного профиля, в т. ч. возвращались на исторические факультеты и отделения студенты, ушедшие на фронт из студенческих аудиторий.

Сибирский регион, как это уже случалось ранее в период Гражданской войны, выполнил важную миссию по приему в своих городах перебазированных в Сибирь промышленных предприятий, государственных учреждений, организаций и т. п. На протяжении первых нескольких месяцев в сибирские города (другими направлениями эвакуации стали города Дальнего Востока и среднеазиатских республик СССР) эвакуировались сотрудники, аспиранты, студенты, учебно-вспомогательный персонал университетов и институтов западных регионов страны, прежде всего из московских и ленинградских вузов и университетов, с территории Украинской ССР (Харьковского, Одесского, Киевского).

Так, в Томск приехали профессор МГУ А. И. Неусыхин (специалист по истории средних веков и историографии), профессор Ф. А. Хейфец (специалист по новой и новейшей истории, до войны работала в Институте истории АН СССР и была заведующей кафедрой всеобщей истории Историко-архивного института НКВД), специалист по истории СССР, профессор академии им. И. В. Сталина и Московского пединститута Э. Н. Ярошевский[170]. В Иркутске стали работать историк С. Я. Лурье (историк античности, филолог, доктор исторических и филологических наук, профессор Самарского и Ленинградского университетов), профессор И. И. Белякевич (в довоенные годы – заведующий кафедрой истории колониальных и зависимых стран, и. о. профессора Одесского университета, востоковед, славист)[171]. Кроме того, в Томске и Иркутске оказалось большое количество доцентов, преподавателей и аспирантов. Почти все прибывавшие в сибирские университеты историки стали работать параллельно в университетах и пединститутах этих городов.

К Омскому пединституту (сам институт находился с 1941 по 1943 г. в Тобольске) был прикомандирован прибывший из Московского областного пединститута профессор А. И. Козаченко, которого затем сменил в должности заведующего кафедрой истории ОмГПИ профессор А. А. Ивановский, эвакуированный из Харьковского пединститута. Усилились в годы войны и позиции медиевистов ОмГПИ. Лекции по истории средних веков на истфаке читал И. Я. Лернер. На факультете стали работать действительный член Археологической комиссии Всеукраинской Академии наук Н. В. Горбань, в последние военные годы заведовал кафедрой истории кандидат исторических наук, доцент (позже доктор исторических наук) А. З. Барабой[172]. В Красноярский пединститут из МГУ прибыл профессор М. А. Москалев (профессор кафедры марксизма-ленинизма). На всем протяжении военных лет в преподавательский коллектив Абаканского пединститута (до 1944 г. – учительского института) вливались эвакуированные историки: профессор МГУ С. А. Токарев (известный советский ученый-этнограф), чьи исследования в довоенный период были связаны с этнографией тюркоязычных народов Сибири – алтайцев, хакасов, якутов), доценты Д. Е. Хайтун, Я. А. Левицкий[173] и др.

Осенью 1942 г. на кафедру истории ИГПИ пришел работать кандидат исторических наук В. В. Штокман[174], а кафедру истории Бурят-Монгольского пединститута пополнили В. П. Тюшев и кандидат исторических наук Н. С. Чеботарев, который стал заведовать кафедрой[175]. Прибывавшие в сибирские города ученые занимали должности заведующих кафедрами, а зачастую под них специально создавались новые кафедры.

Однако со второй половины 1943 г. началась массовая реэвакуация научно-педагогических работников в места их основной работы. Это повлекло за собой негативные последствия: из вузов уходили ведущие работники, квалифицированные профессора и доценты, после чего долгое время оставались не замещенными вакантные должности (профессорско-преподавательские и административно-управленческие), аспиранты оставались без квалифицированного научного руководства, сама аспирантура в университетах и некоторых пединститутах была под угрозой закрытия.

В связи с большой концентрацией в Томском и Иркутском университетах ученых-гуманитариев решением ВКВШ при СНК СССР с 1942 г. ученым советам ТГУ и ИГУ было разрешено принимать к защите кандидатские диссертации по историческим и филологическим наукам, благодаря чему за несколько военных лет было защищено два десятка кандидатских диссертаций только по историческим наукам, чуть меньше – по филологическим. В Томск и Иркутск стали приезжать соискатели из сибирских городов для защиты своих диссертаций. До этого в Сибири не было такой возможности, а желающие должны были ездить в города европейской части СССР[176].

Специфику направлений исследований и организации научно-исследовательской работы историков Сибири во многом обусловливали реалии и условия военного времени. Во-первых, сложное организационное и материально-бытовое положение, загруженность научно-педагогических работников производственной, общественной, просветительской и иными видами деятельности зачастую не оставляли времени для систематических научных исследований. Во-вторых, отсутствие не только специального финансирования для научных исследований (командировки, экспедиции, издание научных работ и т. п.), но и минимальных условий для занятия наукой (дефицит бумаги, отсутствие рабочих мест, периодики и специальной литературы в библиотеке[177] и т. п.). В-третьих, невозможность выезда в командировки в города европейской части СССР для работы в центральных архивах и библиотеках, что также препятствовало серьезным научным исследованиям и тем более не давало готовить диссертации. В-четвертых, к этому времени не успела пока сложиться собственная научная исследовательская повестка, связанная с сибирской тематикой. Это объясняется двумя обстоятельствами. С одной стороны, окончившееся в начале 1930-х гг. так называемое золотое десятилетие краеведения в СССР, разгром редакции и репрессии в отношении авторского коллектива «Сибирской советской энциклопедии», содержание которой имело в большей степени краеведческий характер, не способствовали в предвоенные годы развитию краеведческого направления. С другой стороны, пополняя формировавшийся научно-педагогический состав пединститутов, университетов и исследовательских институтов, приехавшие в сибирские регионы выпускники аспирантур вузов европейской части СССР привозили с собой либо общероссийскую тематику исследований (что практически исключало возможность дальнейшего продолжения исследований на месте), либо регионально-локальную тематику тех регионов и мест, где они обучались. Эвакуированные из центра ученые приезжали в Сибирь со своими исследовательскими направлениями и темами, не перестраиваясь под сибирскую тематику.

Ярким примером взаимовыгодного сотрудничества в условиях эвакуации было перемещение ОмГПИ в Тобольск. С одной стороны, специалисты, прибывшие в этот старинный, хотя и очень провинциальный сибирский город с богатейшей историей, а главное – с богатейшими архивными фондами, интенсифицировали исследовательскую жизнь и стали разрабатывать новые сюжеты, имевшие большое научно-историческое значение для Сибири и продолженные впоследствии уже местными историками[178]. С другой стороны, получив возможность изучать фонды Тобольского архива, связанного с многовековой историей западносибирского региона, омские историки открыли для себя новые исследовательские направления, которые впоследствии развивались ими уже в самом Омске. Так, Н. В. Горбань в 1946 г. защитил в ЛГУ кандидатскую диссертацию «Движение крестьян духовных вотчин Тобольской епархии в XVIII в.». Позже по материалам Тобольского и Омского архивов он подготовил докторскую диссертацию «Крестьянская война 1773–1775 гг. в Западной Сибири». Используя уникальные документы Тобольского архива, профессор А. И. Козаченко работал над завершением «Очерков истории колониальной политики царизма в Западной Сибири в XIX столетии», старший преподаватель Л. Н. Оганян собирала материалы для книги «Монастырские землевладения в Тобольском крае в XVIII – ХIХ вв.». Исследовательский характер носили и студенческие рефераты (К. Мальков «Тобольск и Тобольский край в 1812 г.», А. Круч «Аремзянская стекольная фабрика и ее работа в первой половине ХIХ в.», Н. Тюнеева «Тобольск в 1905–1906 гг. по отчетам губернатора», А. Сутинова «Проблема освоения Северного морского пути. Экспедиции 1913–1916 гг.»)[179]. Четыре студента истфака ОмГПИ были привлечены к работе по собиранию и обобщению материалов по теме доцента И. И. Огрызко «Народы сибирского Севера в Отечественной войне»[180].

Известный советский этнограф, уроженец Барнаула, крупнейший исследователь истории и культуры алтайцев, шорцев, хакасов, тувинцев и других народов Южной Сибири Л. П. Потапов в 1942 г. эвакуируется из блокадного Ленинграда и выезжает в Новосибирск, где было организовано хранение эвакуированных коллекций Эрмитажа. Затем он переезжает в Барнаул и Ойрот-Туру (позже – Горно-Алтайск) и с октября 1942 г. в качестве доцента кафедры истории СССР Московского пединститута им. Карла Либкнехта читает лекции по истории первобытного общества и этнографии народов Алтая[181]. На Алтае он продолжил сбор эмпирического материала, легшего в основу его докторской диссертации, и опубликовал в Сибири одну из своих монографий[182].

Томские историки приняли участие в работе Комитета ученых по содействию промышленности, транспорту и сельскому хозяйству в военное время. Профессора и преподаватели исторических кафедр ТГУ и ТомГПИ со страниц газеты «Красное знамя» обратились к «работникам исторического фронта». Они подчеркивали, что Отечественная война требует от научных работников исторического фронта и преподавателей исторических дисциплин перестройки научно-исследовательской, преподавательской и общественно-политической работы с целью полного подчинения ее задачам обороны Советского Союза, укрепления морально-политического единства советского народа и воспитания патриотизма. «Историк, – говорилось в обращении, – должен разоблачать звериное обличие и варварскую политику фашизма. Важнейшая задача историков состоит в том, чтобы упорно и настойчиво воспитывать и укреплять в народе непоколебимую уверенность в нашей победе. Историк обязан в своей научной и преподавательской работе воспитывать и крепить в сердцах народа неугасимую и испепеляющую ненависть к фашистским насильникам»[183].

Говоря о тематике научных исследований сибирских историков в военные годы, можно отметить, что доминирующей стала военная и историко-патриотическая тематика. Это были проблемы, связанные с разработкой исторических портретов героических личностей прошлого – участников национально-освободительного движения, выдающихся полководцев; важных военно-исторических событий (битвы, операции); военным искусством и т. п. Историками разрабатывались вопросы истории национально-освободительных войн русского и других народов СССР. В первую очередь, борьба против немецких захватчиков в разные периоды истории страны: «Борьба славян с немецкими захватчиками в XII–XIII вв.»[184], «Борьба славянских народов с немецкими феодалами»[185], «Борьба с немцами в 1918 г. на Украине»[186].

Другим вектором исследований в этом направлении были работы по всеобщей истории, например «Агрессивная политика Японии в Китае в период Первой мировой войны» и т. п.

Коррелирующими этому направлению исследований были темы, связанные с антифашистскими и антигерманскими сюжетами, направленные на научную критику нацистской идеологии, на вскрытие ее антигуманного содержания и деструктивного начала. Эти исследования строились авторами на конкретно-историческом материале и призваны были сыграть важную роль в развенчании вражеской идеологии. Результаты публиковались в научно-популярных статьях. Издавались тематические сборники, писались заметки в региональных газетах, разрабатывались и читались циклы научно-популярных лекций для населения и т. п. Так, томскими историками были разработаны такие темы, как «Исторический миф Третьей империи», «Фашистский миф “Крови и земли”», «Феодальная эксплуатация крестьянства в средневековой Германии X–XIII вв.», «Средневековая Германская империя» (профессор А. И. Неусыхин), «Италия в годы Первой империалистической войны (особенности внешней политики Италии)», «Разгром империи Наполеона и неизбежный разгром Гитлера» (Р. Е. Кугель)[187], «Фашистский миф о Фридрихе Шиллере» (доцент Е. В. Гутнова)[188]. Иркутские историки разрабатывали темы «Западные и восточные районы СССР», «Фашистские извращения античной истории»[189] и т. п. Историк доцент C. В. Шостакович подготовил и защитил кандидатскую диссертацию по юриспруденции в Институте международного права АН СССР «Исторические корни отрицания германским фашизмом общепринятых законов войны»[190]. Новосибирские историки изучали такие темы, как «Новый гитлеровский порядок в Европе – тюрьма для народов», «Разбойничья идеология германского фашизма» (старший преподаватель Р. В. Лейтман)[191]. Не обошли своим вниманием сибирские историки и сюжеты, связанные с военно-патриотической тематикой и ролью Сибири в борьбе с иноземными захватчиками[192].

В последние годы войны в вузовских городах Сибири, особенно в Томске и Иркутске, активизировались археологические исследования и разведка на местности. Например, по инициативе двух томских ученых – профессора К. Э. Гриневича (археолога, историка древности) и профессора А. П. Дульзона (лингвиста, этнографа, археолога) была организована в 1944 г. объединенная комплексная археологическая экспедиция университета и пединститута, которая проводила в окрестностях Томска раскопки древнего поселения, курганов и могильников в урочище Басандайка[193]. По словам профессора К. Э. Гриневича, он хотел «немного рассеять мрак неизвестности, который лежит на всем дорусском периоде истории нашего края <…> что важно для понимания законов мировой истории; это должно дать нам ключ к пониманию многих элементов языка, быта, обычаев, искусства западноевропейских народов…»[194]. Весной 1945 г. К. Э. Гриневич по приглашению АН СССР принял участие в Первом Всесоюзном археологическом совещании, организованном АН СССР. В ходе поездки он добился утверждения пятилетнего плана археологических исследований в Томской области[195], который включал составление историко-археологической карты области, а также проведение стационарных раскопок для сбора материалов по истории дорусской Сибири.

Позитивным для сибирских историков моментом, определившим на последующие десятилетия направления научно-исследовательской работы, стала эвакуация в середине войны государственных архивов из всех регионов Дальнего Востока. В самом начале войны – в сентябре 1941 г. на имя секретаря Томского горкома ВКП(б) Торкунова поступила докладная записка от уполномоченного Управления государственных архивов НКВД СССР Горленко по вопросу создания в Томске Центрального государственного архива РСФСР Дальнего Востока (ЦГА РСФСР ДВ) на базе трех государственных архивов Хабаровского, Приморского краев и Читинской области, в которых хранились документальные материалы об отношениях царской России с Японией, об «агрессивных планах японского империализма на Дальнем Востоке», о русско-японской войне 1904–1905 гг., а также «ценнейшие документы», связанные с установлением советской власти и социалистическим строительством в дальневосточных регионах[196]. Документы этих архивов имели огромное политическое, оперативно-практическое и научно-историческое значение, а, как говорилось в докладной записке, «обеспечение полной сохранности этих материалов и всестороннее использование их в интересах нашего государства является делом большой политической важности». В конце 1941 г. ГАУ НКВД СССР разослало архивным учреждениям, оказавшимся в зоне военных действий или в непосредственной близости от нее, указания об эвакуации документов. Учитывая исключительную ценность и важность дальневосточных архивов и сложную международную обстановку на Дальнем Востоке, правительство приняло решение об их эвакуации в г. Томск.

В целях сохранности фондов государственных архивов Дальнего Востока, а также учитывая возможность изменения международной и военной обстановки на Дальнем Востоке, СНК СССР 2 августа 1943 г. издал постановление № 852–258 об образовании в Томске этого архива, куда должны были войти все документы названных архивов, около 2 млн единиц хранения (приказ народного комиссара внутренних дел СССР от 6/7 августа 1943 г. «О создании Центрального государственного архива РСФСР Дальнего Востока»). В своем постановлении СНК СССР обязывал НКВД СССР образовать Дальневосточный архив к 15 сентября 1943 г. После решения основных организационно-технических вопросов и перевозки архивных материалов в Томске был открыт ЦГА РСФСР ДВ на базе документов, хранившихся ранее в областных и краевых архивах дальневосточного региона. В делах, хранившихся в созданном архиве, были сосредоточены главным образом документы различных учреждений и организаций, действовавших на территории современных Приморского, Хабаровского, Камчатского краев, Амурской, Магаданской, Читинской и Сахалинской областей.

ЦГА РСФСР ДВ в первое послевоенное десятилетие дал толчок развитию особого направления исследований по истории Дальнего Востока и международных отношений в этом регионе. Это направление развивалось сначала в ТомГПИ, а затем, после закрытия исторического отделения пединститута и перехода его сотрудников в ТГУ, на ИФФ ТГУ. В 1950 г. в совете ТГУ прошла защита кандидатской диссертации доцента ИФФ ТомГПИ В. С. Флерова (будущего профессора ТГУ) «Строительство советской власти на Дальнем Востоке (ноябрь 1922 – 22 августа 1923 г.)». Затем эта тема была им продолжена в серии научных публикаций, монографий[197] и докторской диссертации (в 1966 г. В. С. Флеров защитил диссертацию «Борьба дальневосточной партийной организации за упрочение союза рабочего класса и крестьянства в период восстановления народного хозяйства»[198]). Областью научных интересов преподавателя-совместителя ТомГПИ и ТГУ С. С. Григорцевича (будущего профессора и заведующего кафедрой ТГУ) была военная интервенция империалистических стран на Дальнем Востоке и международные отношения в дальневосточном регионе, история стран Дальнего Востока в конце XIX – начале XX в. В 1957 г. в Москве была опубликована его монография «Американская и японская интервенция на советском Дальнем Востоке и ее разгром (1918–1922 гг.)»[199], написанная им на основе защищенной в ученом совете Института востоковедения АН СССР в 1951 г. кандидатской диссертации «Разгром японской интервенции и крах происков американских империалистов на советском Дальнем Востоке (1920–1922 гг.)».

Особенностью сибирских вузов и НИИ ЯЛИ и развития в них исторических структурных подразделений (равно как и в других периферийных вузах СССР военного периода) было то, что образовывались они в сложных условиях дефицита квалифицированных кадров историков ввиду отсутствия таковых в провинциальных городах и сложностью их приглашения из других регионов, в первую очередь из европейской части СССР. Региональными, местными властями и руководством вузов в 1930 – начале 1940-х гг. эта проблема порой решалась довольно нестандартно – путем приглашения к преподаванию историков, находящихся на территории Сибири в административной ссылке, отбывавших уголовное наказание, имевших судимость или привлекавшихся ранее к уголовной ответственности по политическим статьям (например, доценты Н. В. Горбань и А. С. Сливко в ОмГПИ, профессора К. Э. Гриневич и А. П. Дульзон, доценты В. Ю. Гессен и Р. Е. Кугель в ТГУ и ТомГПИ и др.). Это обстоятельство в последующем, в послевоенный период, приводило к неблагоприятным последствиям (в годы проведения идеологических кампаний позднесталинского периода такие педагоги в первую очередь подвергались преследованиям).

Несмотря на тяжелейшее положение в стране, в военные годы находилось место для проведения политико– идеологических кампаний, активными и непосредственными участниками которых (как со стороны обвинения, так и со стороны обвиняемых) в некоторых случаях становились историки. В последние годы войны закладывались основы для развертывания в будущем кампании по борьбе с «низкопоклонством перед Западом» и «космополитизмом».

В первые послевоенные годы одним из первых фигурантов дела по борьбе с «низкопоклонством» стал заведующий кафедрой истории СССР ТГУ доцент В. Ю. Гессен. Он читал курс истории СССР и истории Сибири. Его положение как неблагонадежного преподавателя усугублялось еще и тем, что к этому времени он уже имел судимость. В июне 1940 г. он был арестован и осужден по санкции п. 7 статьи 58 («Вредительство») УК РСФСР на 8 лет ИТЛ. «Вредительство», согласно установившейся в тот период правоприменительной практике, являлось контрреволюционным преступлением, направленным на подрыв экономической основы СССР, т. е. социалистической системы хозяйства и социалистической собственности. Отбывал наказание В. Ю. Гессен в Сибири, в томской тюрьме. После освобождения в 1943 г. остался в Томске, поступил в ТГУ доцентом кафедры истории народов СССР. После его освобождения эта статья была заменена ему на статью 111 УК РСФСР – «Халатность». То есть в данном случае вмененное ему ранее «политическое» вредительство было заменено на обычную халатность.

В дополнение к этому положение В. Ю. Гессена усугублялось еще одним фактом. В 1944 г. органами НКВД был арестован студент 5-го курса исторического отделения ТГУ Каганович и еще двое студентов – учеников В. Ю. Гессена, которые «выдвигались им везде как лучшие студенты и которые часто посещали квартиру Гессена»[200]. Этот эпизод также не мог характеризовать преподавателя с положительной стороны. На этот неблагонадежный портрет накладывались еще и обстоятельства, связанные с характеристикой личности самого В. Ю. Гессена в коллективе. Высокообразованный и квалифицированный столичный историк, он нередко высказывал свое собственное отрицательное мнение о качестве преподавания и низком уровне профессиональной квалификации сотрудников ИФФ ТГУ, критиковал декана ИФФ старшего преподавателя З. Я. Бояршинову (отметим, что она окончила только заочное отделение истфака ТомГПИ) за ее ошибки в руководстве факультетом и в преподавании[201].

Факультет в этой связи подвергся проверке партийных органов. По результатам ревизии проверяющей комиссии Томского обкома В. Ю. Гессену ставилось в вину то, что на своих лекциях по истории Сибири, читаемых в период Великой Отечественной войны, он много времени отводил немецкому историку Г. Ф. Миллеру, изучавшему Сибирь, в то время как он мало говорил о деятельности таких русских историков, как В. Н. Татищев, М. М. Щербаков, М. В. Ломоносов и их вкладе в изучение истории Сибири. В отчете проверяющей комиссии Томского обкома говорилось, что это было «политически неправильно в дни борьбы с немецкими войсками превозносить “до небес” историческую значимость деятельности немца-историка Миллера как первоисточника по изучению истории СССР, даже если Миллер и сделал что-то в описании истории Сибири»[202]. В. Ю. Гессену было предложено переоценить роль русских исследователей в изучении истории Сибири и использовать для преподавания документы по истории русской Сибири, особенно по истории Томска, имевшиеся в Научной библиотеке ТГУ. Сразу же научная и преподавательская работа В. Ю. Гессена была поставлена под контроль декана ИФФ, ректора и кафедры марксизма-ленинизма. Однако, так и не смирившись со своим положением и не согласившись изменять свои взгляды, он вскоре вынужден был уехать из Томска.

В самом конце войны, 14 марта 1945 г., в ИГПИ прошло закрытое партийное собрание парторганизации института по подобному поводу. На собрании присутствовали, наряду с членами парторганизации ИГПИ, заместитель наркома просвещения РСФСР С. А. Новиков, секретари, инструкторы, заведующие отделами агитации и пропаганды Иркутского ОК и ГК ВКП(б). На повестке дня стоял вопрос «О вредных измышлениях в статье т. Кунгурова, помещенной в VIII сборнике “Ученых записок” института». Статья была напечатана в 1944 г. Доклад по данному вопросу делал заместитель НКП РСФСР С. А. Новиков. Во время войны Г. Ф. Кунгуров (советский писатель, журналист, краевед, педагог, общественный деятель, член Союза писателей СССР, доктор филологических наук, профессор ИГПИ, с 1937 г. работал на кафедре литературы ИГПИ) являлся старшим преподавателем кафедры русской литературы и занимал должность заместителя директора ИГПИ. Сам Г. Ф. Кунгуров выступил на собрании с объяснениями и признанием своих научных и теоретических «ошибок»[203]. В вину ему ставилось то, что в работе «Проблемы изучения областной литературы» он ссылался на зарубежных, прежде всего немецких, авторов («цитировал положения книги Надлера и Зауэра [В. К. Надлер и А. Зауэр. – Примеч. авт.], являющейся настольной книгой фашистов»), что он оказался подвержен влиянию областнических идей. Инициатором разбора дела был центр, именно в Москве обратили внимание на работу Кунгурова, даже вышла специальная статья в журнале «Большевик», осветившая казус. Целью собрания стало порицание периферийных ученых-гуманитариев и преподавателей вузов со стороны центральных государственно-партийных органов, а для сотрудников ИГПИ необходимо было сделать определенные выводы, в т. ч. и историкам, чтобы в своих научных и методических работах, а также в учебном процессе не допускать ошибок. С осуждением статьи Г. Ф. Кунгурова выступали и филологи, и историки. В ходе этого обсуждения «досталось» и профессору М. К. Азадовскому. Его тоже обвиняли в сибирском областничестве, теоретических ошибках и низкопоклонстве перед Западом, тем более перед Германией в условиях войны с ней.

Секретарь Кировского РК ВКП(б) Иркутска В. Д. Кролевский указал на то, что в научной работе самого ИГПИ заключено много недостатков, и всплывшая история со статьей Г. Ф. Кунгурова лишь этому подтверждение. Много тем неактуальных, несвоевременных и даже «вредных» – так секретарь райкома охарактеризовал тему «Поляки в сибирской ссылке»[204]. В своем решении собрание признало однозначно вредную статью Г. Ф. Кунгурова и постановила бдительно следить за уровнем марксистко-ленинской теории в институте.

В военные годы наблюдается активный процесс создания новых и реорганизации имеющихся структурных подразделений вузов. Это объяснялось необходимостью готовить научно-педагогические кадры на местах, поскольку ранее была «подпитка» ими из европейской части страны, откуда они направлялись для работы в периферийные регионы, а в условиях военного времени это оказалось невозможным, каналы – были перекрыты.

Благодаря приезду из вузов и научных учреждений европейской части СССР большого количества научно-педагогических работников появилась возможность расширения научно-образовательных учреждений, в т. ч. и историческими подразделениями. В это время происходили расширение и реорганизация самих исторических подразделений (например, создание новых кафедр, их разделение, открытие или слияние гуманитарных отделений и факультетов).

Военные годы оказали самое негативное влияние в целом на развитие страны и отдельных ее частей. Регионы, оказавшиеся под оккупацией, фронтовые территории, периферийные тыловые регионы испытывали на себе все тяготы и лишения военного времени. При этом на развитие тыловых регионов страны и на отдельные сферы их жизни военные годы имели в определенной степени и позитивное воздействие (например, рост обрабатывающей и добывающей промышленности периферии и т. п.). Это утверждение справедливо относится и к периферийным научно-образовательным комплексам (например, создание в военные годы национальных академий наук в союзных республиках Закавказья или создание Западно-Сибирского филиала АН СССР в 1943 г.). Благодаря эвакуации в Сибирь научно-образовательных учреждений из европейской части СССР не только удалось сохранить значительный сегмент научного и педагогического потенциала страны, но и на время интегрировать его в местную систему научно-образовательных учреждений. Это в конечном итоге имело самые благоприятные и далеко идущие последствия.

Развитие сибирского научно-образовательного комплекса военного времени имело дихотомический характер. С одной стороны, лишения военных лет значительно усложнили организацию научно-образовательного процесса в вузах и научных учреждениях Сибири, прервали их, хотя и не совсем активную до этого, связь с центральными научными и образовательными учреждениями. С другой стороны, эвакуация в сибирские города и прикомандирование к региональным научным и образовательным учреждениям научно-педагогических работников из вузов и исследовательских институтов столичных и других центральных городов СССР привело к тому, что сибирский научно-образовательный комплекс обогатился исследователями, педагогами и специалистами высокого уровня, что помогало им и в военные годы, и в послевоенный период развивать новые направления исследований и повышать квалификацию своих сотрудников. В эти годы закладывались научно-образовательные и исследовательские векторы, благодаря которым интенсифицировались межвузовские связи и интеграционные процессы, выразившиеся в координации исследовательских направлений, подготовке кадров высшей квалификации и т. д.

К конкретным итогам развития исторической науки военного периода на территории Сибири можно отнести следующие достижения. Во-первых, усиление научно-педагогических кадров сибирских университетов и институтов и как следствие – развитие исторических институций: открытие либо реорганизация новых кафедр, исторических отделений и факультетов, открытие аспирантуры при сибирских университетах, расширение функций советов по присуждению ученых степеней. Во-вторых, формирование и усиление собственных научно-педагогических кадров (благодаря подготовке через аспирантуру, защите диссертаций и т. п.). В-третьих, появление новых направлений в исследованиях, расширение источниковой базы. В-четвертых, неоценимая роль историков в тылу в годы войны – их агитаторская, культурно-массовая, политико-воспитательная, публикационная работа среди населения вносила свой определенный и ощутимый вклад в дело Победы и положительным образом влияла на жизнь тыловых сибирских городов.

Глава 5. Историческое образование и исторические науки в тисках идеологических кампаний периода позднего сталинизма

В первые послевоенные месяцы в стране начались процессы по налаживанию мирной жизни во всех сферах государства, в т. ч. и в высшей школе. Ранее, с 1943 г., стали выдаваться стипендии успевающим студентам, а от оплаты за обучение (она была введена в 1940 г.) освобождались демобилизованные с фронта солдаты. 20 августа 1945 г. было издано Постановление СНК СССР № 2088 «Об улучшении дела подготовки учителей»[205], согласно которому в первую очередь демобилизовывались из армии две категории специалистов – врачи и учителя, студенты и преподаватели педагогических вузов, они должны были как можно скорее приступить к своей работе. Постановление предусматривало значительное увеличение приема студентов в педагогические вузы, расширение сети педагогических средних и высших учебных заведений.

Во исполнение постановления СНК СССР № 2088 от 20 августа 1945 г. были изданы приказы ВКВШ при СНК СССР и НКП РСФСР: № 446/621 от 11 сентября 1945 г. «Об улучшении дела подготовки учителей» и № 617/803 от 11 декабря 1945 г. «О распределении педагогических и учительских институтов НКП РСФСР по группам с постоянным контингентом приема студентов на 1 курс».

Правительство, констатируя сложную ситуацию с низким уровнем качества подготовки педагогов, особенно усугубившуюся в военные годы, нехватку квалифицированных кадров в системе высшего педагогического образования, а также проблему закрытия, перепрофилирования или реорганизации ряда педагогических вузов в стране, первым приказом предпринимало ряд мер по улучшению условий работы пединститутов. Это в последующем проявилось в повышении квалификационного уровня ППС, улучшении материально-технического состоянии педвузов, унификации в организации образовательного процесса (в частности, отказа от практики краткосрочной подготовки учителей из лиц, не имеющих среднего образования, введения единообразной структуры факультетов и кафедр) и т. п.

Вторым приказом систематизировались и разделялись на соответствующие группы все имевшиеся в РСФСР педагогические (4 группы) и учительские (2 группы) институты, в каждой из которых устанавливалась единообразная структура факультетов, отделений, кафедр, кабинетов и иных учебно-вспомогательных подразделений.

К первой группе в системе педагогических институтов были отнесены практически все московские и ленинградские пединституты с набором на 1-й курс в 600 человек.

Ко второй группе были отнесены пединституты с постоянным контингентом на 1-м курсе в 400 человек. Из всех пединститутов азиатской части РСФСР в нее вошел лишь НГПИ, ввиду возросшего значения за военный период для Сибири и самого города, и Новосибирской области, а также увеличения населения, школ, соответственно, и потребности в учительских кадрах.

В третью группу входили пединституты с набором в 200 человек (из сибирских вузов это Бурят-Монгольский, Иркутский, Красноярский, Омский, Сталинский и Томский пединституты).

В четвертую группу вошли пединституты с набором в 150 человек (Абаканский, Барнаульский, Тюменский и Читинский пединституты).

По учительским институтам (как самостоятельным, так и организационно находившимся в составе соответствующих пединститутов) выделялись учебные заведения первой группы – с набором в 200 человек: Новосибирский и Сталинский (при соответствующих пединститутах), Тобольский (самостоятельное заведение). Ко второй группе относились учительские институты с набором в 125 человек – Абаканский, Барнаульский, Бурят-Монгольский, Иркутский, Красноярский, Омский, Томский, Тюменский и Читинский (при соответствующих пединститутах), Колпашевский и Енисейский (самостоятельные заведения).

Соответствующим образом устанавливались в учебных заведениях и нормативы по формированию контингента студентов на первые курсы по заочным отделениям: 600, 400, 200 и 150 человек для пединститутов; 400 и 200 человек – для учительских институтов. Эти нормативы были намного выше, чем предусматривалось для очных отделений, особенно отчетливо это видно на примере учительских институтов, поскольку на заочную форму обучения в то время делалась основная ставка в условиях послевоенного дефицита учителей.

В зависимости от группы педагогические институты имели в своем составе разное количество факультетов (от 6 до 3), но все они предусматривали наличие исторических факультетов с соответствующим количеством приема на первый курс – чем выше группа, тем больше набор. Для четвертой группы была альтернатива – иметь в своем составе факультет исторический, естествознания или географический, в зависимости от потребностей в тех или иных учительских кадрах региона и в зависимости от наличия в регионе других вузов, в т. ч. и университетов. Пединституты со второй по четвертую группу могли принимать по 50 человек на исторические факультеты. Для учительских институтов устанавливалось в обязательном порядке наличие историко-филологического отделения с набором 75 и 50 студентов для первой и второй группы соответственно.

Эти и ряд других документов первого послевоенного десятилетия во многом определяли в дальнейшем всю организационную структуру и систему работы педагогических учебных заведений в РСФСР – пединститутов и учительских институтов (вплоть до закрытия последних в течение первой половины 1950-х гг.). В силу различных обстоятельств и под влиянием административных, экономических и субъективных факторов контингент приема на исторические факультеты и отделения мог меняться и очень значительно как в меньшую, так и в большую сторону в зависимости от потребностей регионов в конкретных специалистах в определенный период времени.

Аналогичное положение складывалось и в отношении структуры специализированных исторических образовательных подразделений – факультетов и отделений. В разные периоды, по мере изменения численности, структуры и контингента студентов, расширения и изменения образовательной деятельности и направлений подготовки, изменений, вызванных партийно-государственной политикой в области образования (как высшего, так и среднего), иных обстоятельств, Министерство просвещения РСФСР в некоторых случаях изменяло категорию и группу пединститутов со всеми вытекающими отсюда организационно-структурными последствиями.

В упомянутых выше приказах устанавливалось, что учительские институты, которые находились в составе педагогических институтов, не имели самостоятельных кафедр, кабинетов, лабораторий, их работа полностью обеспечивалась соответствующими структурными подразделениями пединститутов. Таким образом, деятельность историко-филологических факультетов и отделений учительских институтов была в полной зависимости от работы соответствующих кафедр и кабинетов пединститутов.

Приказом ВКВШ при СНК СССР и НКП РСФСР № 617/803 от 11 декабря 1945 г. в качестве исключения в некоторых сибирских пединститутах третьей группы (Иркутском, Омском и Томском) сохранялось наличие имевшихся уже к тому времени пяти факультетов (вместо четырех, которые предусматривались общими требованиями приказа), с контингентом приема на 1-й курс 25 человек дополнительного факультета, за счет сокращения приема на исторический факультет. В пединститутах четвертой группы (в т. ч. и Тюменском) сохранялось наличие имевшихся к тому времени четырех факультетов (вместо трех, которые предусматривал приказ), с контингентом приема на 1-й курс вновь открытого в нем исторического факультета в 25 человек и факультета естествознания – 25 человек.

Приказ подробно регламентировал также и структуру педагогических вузов по составу общеуниверситетских и специальных факультетских кафедр, кабинетов и лабораторий. Для институтов второй группы (к которой принадлежал только НГПИ) были предусмотрены кафедры с соответствующими одноименными кабинетами: истории Древнего мира; истории Средних веков; истории Нового времени; истории СССР; методики истории. Для институтов третьей и четвертой групп – кафедры истории СССР и всеобщей истории с соответствующими кабинетами. Для четвертой группы предусматривался только один кабинет истории на обе кафедры истории СССР и всеобщей истории). Для учительских институтов, существовавших отдельно от пединститутов, кафедры и кабинеты истории вовсе не предусматривались – только кафедры языка и литературы.

Важной составляющей функционирования высшей школы первого послевоенного десятилетия, определявшей весь процесс вузовского образования, стал переход в первой половине 1950-х гг. на обязательное среднее полное образование. Это повлекло за собой увеличение числа обучающихся в школах, а следовательно, и педагогов. Эта установка была принята на XIX съезде КПСС, состоявшемся в октябре 1952 г. В директивах съезда партии по пятому пятилетнему плану развития СССР на 1951–1955 гг. (3-й пункт повестки дня съезда) было принято решение: «Завершить к концу пятилетки переход от семилетнего образования на всеобщее среднее образование (десятилетка) в столицах республик, городах республиканского подчинения, в областных, краевых и крупнейших промышленных центрах. Подготовить условия для полного осуществления в следующей пятилетке всеобщего среднего образования (десятилетка) в остальных городах и сельских местностях»[206].

В связи с развитием школ полного среднего образования и необходимостью увеличения подготовки учителей с высшим педагогическим образованием крупнейшие учительские институты страны были реорганизованы в педагогические институты, остальные преобразованы в педагогические училища. Но большая их часть (прежде всего речь идет об учительских институтах, входивших в состав пединститутов) были вовсе закрыты, т. к. в регионах имелись уже к тому времени педагогические институты, и они просто дублировали друг друга.

Так, в соответствии с распоряжением Совета министров СССР от 18 июня 1954 г. № 6579-р, постановлением Совмина РСФСР от 26 июня 1954 г. № 954 «Об изменениях в сети педагогических и учительских институтов РСФСР», были реорганизованы с 1 сентября 1954 г. 12 учительских институтов в педагогические институты и отнесены к высшим учебным заведениям третьей категории (в их числе были Тобольский и Енисейский учительские институты, реорганизованные в пединституты). Прием на 1-й курс педагогических институтов был проведен в пределах плана приема в педагогические институты Министерства просвещения РСФСР на 1954 г. Правда, после этого преобразования в Тобольском и Енисейском педагогических институтах в последующий период на долгие десятилетия историческое образование прекратилось. Закрытие исторических отделений в этих вузах было связано с тем, что в этих регионах – Тюменской области и Красноярском крае – работали другие педагогические институты, готовившие историков (ТюмГПИ и КрасГПИ).

Тем же постановлением Совмина РСФСР от 26 июня 1954 г. № 954 «Об изменениях в сети педагогических и учительских институтов РСФСР» с 1 сентября 1954 г. ликвидировались шесть остававшихся учительских институтов при пединститутах (большая часть их была ликвидирована в течение предыдущего периода, на протяжении первой половины 1950-х гг.). Студенты вторых курсов реорганизованных и ликвидированных учительских институтов переводились на вторые курсы соответствующих педагогических институтов.

Ликвидация учительских институтов в составе пединститутов, значительно уменьшила объем работы на факультетах и кафедрах, исчезла многоструктурность в работе. Это привело к тому, что учебно-воспитательная работа на факультетах и кафедрах приняла четкие организационные формы, что было обусловлено тем, что обслуживание учебного процесса в пединститутах и учительских институтах одними и теми же кафедрами и деканатами вносило сложность в организацию учебного процесса, создавало многопредметность дисциплин на кафедрах, порождало разный объем и методику преподавания и т. п. Добавим сюда и проблему большого и разнопланового контингента, что приводило в конечном итоге к скученности в аудиториях и на кафедрах, проблемам с материально-техническим обеспечением и т. п.

В первое послевоенное десятилетие ИФФ двух сибирских университетов и их исторические отделения стали базой для восстановления юридического образования в Сибири. 5 октября 1946 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «Об улучшении и расширении юридического образования в стране»[207]. Учитывая, что юридическое образование в СССР сложилось как отрасль университетского образования, ЦК ВКП(б) постановил восстановить юридические факультеты в ряде университетов страны, возложив на них подготовку высококвалифицированных юристов широкого профиля для работы в государственном аппарате, органах суда и прокуратуры[208]. Так, с нового 1948/49 учебного года к работавшим ранее трем отделениям ИФФ ТГУ предполагалось добавить еще и юридическое отделение, но оно, открывшись с 1 сентября, фактически сразу стало самостоятельным юридическим факультетом[209]. Первое время историки составляли значительную часть профессорско-преподавательского состава при подготовке юристов (первые преподаватели теоретических и историко-правовых дисциплин). С 1949 г. в ИГУ возобновилась подготовка правоведов на ИФФ, после чего факультет стал называться гуманитарным (в него входили кафедры исторического, филологического, юридического отделений, а также кафедры педагогики, политэкономии, философии, марксизма-ленинизма). В сентябре 1954 г. был воссоздан самостоятельный юридический факультет путем разделения гуманитарного факультета на юридический и историко-филологический факультеты[210]. Большую работу по организации нового отделения и факультета сыграл доцент С. В. Шостакович[211].

После смерти Сталина и с началом реформирования системы высшего образования в середине 1950-х гг. (еще до XX съезда КПСС) наметился процесс, связанный с демократизацией высшей школы. Центральными органами управления системой высшего образования был проведен ряд мероприятий по перестройке учебного процесса в университетах и педагогических институтах страны. Эти преобразования были направлены на решение одной из наиболее насущных проблем того времени – качественной подготовки учителей-историков для средней школы.

В пединститутах и университетах была введена подготовка учителей широкого профиля. После этого в педагогических институтах страны на факультетах широкого (сдвоенного) профиля вводился пятилетний срок обучения (вместо четырехлетнего). В рамках этих преобразований исторические факультеты объединялись с филологическими (с факультетами русского языка и литературы) в ИФФ в связи с введением широкого профиля подготовки учителя (квалификация выпускника «Учитель русского языка, истории и литературы» в разных комбинациях). Так, в ИГПИ в 1955/56 учебном году произошло объединение факультета русского языка и литературы с историческим и образован историко-филологический факультет; в том же году исторический и филологический факультеты Бурят-Монгольского пединститута составили единый историко-филологический факультет и т. д. С 4-го курса проводилась специализация по двум направлениям по соответствующим профилям. Такой широкий профиль существовал в системе высшей школы страны до середины 1960-х гг. Такая же широкая профилизация вводилась по остальным циклам – точным, естественно-научным, производственным (например, «Физика и основы производства», «Математика и черчение») и т. д.

В первой половине 1950-х гг. также происходил процесс оптимизации педагогического образования, в т. ч. исторического. В регионах, где наряду с пединститутами имелись и университеты, которые готовили историков, шел процесс закрытия исторических отделений при педвузах и перевода их в университеты. Другой составляющей этого процесса был перевод исторических отделений из пединститутов внутренней периферии в другие города, как правило, в административные центры регионов.

Эти преобразования проходили в логике центральных органов управления высшим образованием, а интересы и специфика регионов не учитывались. Заместитель начальника Главного управления университетов, экономических и юридических вузов Министерства высшего и среднего специального образования РСФСР А. Ф. Шебанов полагал, что подготовка историков в первой половине 1950-х гг. была чрезвычайно распылена[212]. Наряду с историческими факультетами университетов в тех же самых городах или регионах подготовку историков параллельно осуществляли и педагогические институты. По его мнению, назревала необходимость пересмотреть сеть исторических факультетов, устранить параллелизм и сосредоточить подготовку историков на факультетах, обладавших наиболее квалифицированным профессорско-преподавательским составом и достаточной учебной и материальной базой, способных обеспечить ежегодный прием на первый курс не менее 75–100 студентов (прежде всего, речь шла об университетах). А. Ф. Шебанов прогнозировал, что на таких факультетах можно было создавать сильные преподавательские коллективы, которые могли бы вести активную научно-исследовательскую работу и на этой базе улучшать работу педагогическую. Проблема заключалась в том, что большинство историков в стране подготавливалось в вузах (прежде всего в пединститутах периферийных регионов), где прием на первый курс составлял 25, в редком случае 50 человек в год. Соответственно, согласно штатному расписанию на факультетах имелось небольшое число преподавателей, которым приходилось вести по нескольку предметов. В этих условиях преподаватели практически были лишены возможности заниматься серьезной научно-исследовательской работой, вследствие чего преподавание велось на недостаточном научном уровне.

Более того, центральное руководство всячески в этот период старалось придать именно университетам ведущую роль в деле подготовки историков, учитывая их особое место и роль в рядах советской интеллигенции как идеологических работников. На проведенном 16 февраля 1955 г. Министерством высшего образования СССР совещании ректоров государственных университетов и директоров экономических и юридических вузов было отмечено, что государственные университеты имели все возможности для того, чтобы сыграть важную роль в дальнейшем расширении и улучшении исторического образования в стране. Заместитель министра высшего образования СССР М. А. Прокофьев выступил с докладом о задачах вузов по улучшению качества подготовки специалистов. Введение всеобщего среднего образования требовало большего числа высококвалифицированных учителей, в т. ч. учителей истории, которые бы обладали глубокими научными знаниями и навыками исследовательской работы. И таких специалистов, по мнению участников совещания, могли и должны были готовить именно университеты, имевшие преимущества перед педагогическими институтами (они в целом обладали более квалифицированными профессорско-преподавательскими кадрами, лучшей материальной базой, более богатыми книжными фондами, теснее были связаны с научно-исследовательскими учреждениями, а 5-летний срок обучения в университетах позволял обеспечить более глубокую подготовку специалистов). При этом число историков, направляемых по окончании университетов на работу в среднюю школу, росло с каждым годом. Так, если в 1951 г. в средние школы было послано 66,4 % окончивших университеты, то в 1955 г. эта цифра составила более 90 %[213]. Университеты оставались одним из основных источников подготовки исторических кадров для научных, государственных и культурно-просветительных учреждений, музеев и других учреждений страны.

В 1955 г. было принято Постановление Совета министров СССР и ЦК КПСС «Об объединении малочисленных факультетов пединститутов с соответствующими факультетами университетов». В этой связи МВиССО СССР и Министерство просвещения РСФСР попросили Томский обком КПСС обсудить вопрос о возможности слияния исторического отделения ТомГПИ с ИФФ ТГУ с 1 сентября 1955 г. Томский обком КПСС, посоветовавшись с руководством ТГУ и ТомГПИ, принял положительное решение по данному вопросу, о чем сообщил в МВиССО СССР и Министерство просвещения РСФСР[214]. Основная причина закрытия исторического отделения ТомГПИ заключалась в том, что в те годы в Томской области ощущался переизбыток педагогов-историков, особенно в городских школах. Однако это явление носило кратковременный характер, и уже к концу 1950-х гг. обнаружилась серьезная нехватка учителей истории, особенно в северных районах области. Кроме того, причиной такого преобразования стали и объективные факторы – необходимость укрепления отдельных вузов и факультетов, желание избежать параллелизма в подготовке кадров историков и т. п. Подобные явления имели место на Урале, например в Свердловске, и в некоторых городах европейской части РСФСР[215]. В 1954 г. истфак Сталинского пединститута был переведен и включен в состав нового Кемеровского пединститута (последний был открыт в 1949 г. как учительский институт на базе педучилища, а в 1953 г. на основании постановления Совета министров РСФСР от 19 августа 1952 г., приказа Министра просвещения РСФСР от 2 сентября 1952 г. стал пединститутом) для укрепления нового вуза и концентрации подготовки историков именно в региональном центре (19 апреля 1954 г. был издан приказ за подписью заместителя министра просвещения В. Столетова об открытии с 1 сентября в КемГПИ специальности «история»). В КемГПИ из Сталинска был переведен исторический факультет – преподаватели, студенты и вся материальная база факультета[216].

До закрытия исторического отделения в ТомГПИ и передачи его ТГУ между историками пединститута и университета была тесная связь в учебной, методической и научной работе. Прежде всего, историки обоих вузов были задействованы в учебном процессе друг у друга, поскольку нехватка кадров ощущалась в обоих вузах. Путем совместительства решались вопросы преподавания общих курсов или спецкурсов. Такое же сотрудничество имело место и в подготовке кадров высшей квалификации, и защите кандидатских диссертаций – научное руководство, оппонирование, сдача кандидатских экзаменов при кафедрах ТГУ и защита в университетском совете и т. п. Требование такого рода сотрудничества, исходящее как от министерства, так и от Томского обкома КПСС, являлось важной составляющей работы обоих вузов, но прежде всего пединститута[217].

Подобная система тесного сотрудничества существовала также между ИГУ и ИГПИ. В первый послевоенный период кафедры истории СССР и всеобщей истории университета и пединститута возглавляли одни и те же лица – М. А. Гудошников и С. В. Шостакович, соответственно[218]. Правда, это обстоятельство администрацией вузов расценивалось как явление вынужденное, временное и негативное, т. к. они не могли в полной мере сконцентрироваться на выполнении своих основных обязанностей[219].

В послевоенный период шел процесс становления и дальнейшего развития как самих педагогических вузов, так и их исторических структурных подразделений в национальных субъектах Сибири. Еще в 1944 г. был создан на базе учительского института Абаканский пединститут, в составе которого имелся исторический факультет. Процесс создания собственных национальных вузов и научно-исследовательских институций во всех национальных субъектах Сибири завершился открытием на территории Горно-Алтайской автономной области собственного педагогического института. По-прежнему отсутствовало историческое образование в Кызыльском пединституте, оно так и не было организовано в нем на протяжении всего последующего советского периода.

В 1949 г. на базе педучилища в Горно-Алтайске постановлением Совета министров СССР был организован Горно-Алтайский учительский институт, который вплоть до своей реорганизации в пединститут не имел исторического отделения. Приказом министра просвещения РСФСР от 28 января 1953 г. № 88 в соответствии с распоряжением Совета министров СССР от 17 января 1953 г. № 1114-р и распоряжением Совета министров РСФСР от 20 января 1953 г. № 210 Горно-Алтайский учительский институт с 1 сентября 1953 г. был реорганизован в Горно-Алтайский пединститут (был отнесен распоряжением Совмина СССР к вузам третьей категории)[220]. Однако историческое отделение в нем было открыто не сразу, а лишь к середине 1950-х гг. в нем заработал ИФФ. Кафедра истории при филологическом факультете была образована только в 1956 г.

Пединституты и комплексные научно-исследовательские гуманитарные институты национальных субъектов Сибири [в Бурят-Монгольской (с 1958 г. – Бурятской) АССР, Хакасской и Горно-Алтайской автономных областях] стали работать в едином комплексе. Сферой их научного взаимодействия стало проведение общих мероприятий – общие научные собрания для обсуждения научных проблем или идейно-политического содержания. Сотрудники научных институтов участвовали в педагогическом процессе, в т. ч. и руководя дипломниками пединститутов. В свою очередь, сами педагогические институты готовили кадры для научных институтов – их специалисты со временем становились научными сотрудниками НИИ ЯЛИ[221].

Особенностью студенческого контингента как в целом в высшей школе Сибири, так и исторических факультетов (отделений) первых послевоенных лет было наличие большого количества фронтовиков, которые поступали в вузы после демобилизации из рядов Красной армии. 20 августа 1945 г. было издано Постановление Совнаркома СССР № 2088 «Об улучшении дела подготовки учителей»[222], согласно которому в первую очередь подлежали демобилизации две категории специалистов – врачи и учителя, студенты и преподаватели педагогических вузов, которые должны были в скорейшем порядке приступить к педагогической работе. Постановление предусматривало значительное увеличение приема студентов в педагогические вузы (в первую очередь, это решалось путем приема бывших фронтовиков). Состав фронтовиков первого послевоенного пятилетия в сибирских вузах был существенным, но наибольшее их количество концентрировалось именно на гуманитарных факультетах (отделениях). По статистическим данным состава студенческого контингента вузов послевоенного периода, более половины от общего числа историков составляли фронтовики. Это было обусловлено тем, что приемные комиссии к демобилизованным с фронта относились лояльнее и учитывали, что пробелы в их знаниях, образовавшиеся за время перерыва в учебе, быстро восполнить было невозможно. К тому же фронтовиков необходимо было устраивать в учебные заведения страны. Поэтому если в школьном аттестате абитуриента стояли отметки «отлично» по гуманитарным предметам, то его принимали в вуз без экзаменов[223]. К тому же по решению советского правительства еще с 1943/44 учебного года демобилизованные с фронта солдаты освобождались от платы за обучение в вузе.

Другой особенностью студенческого контингента послевоенного периода (как, впрочем, и военного) для сибирских вузов, и вообще, для любой периферии СССР (среднеазиатские республики, Дальний Восток и т. п.) было наличие в числе студентов большого количества «неблагонадежных» элементов. Дети раскулаченных, ссыльных переселенцев, лица, которые имели родственников с судимостью по политическим мотивам в большом количестве во время войны и в первые послевоенные годы поступали в сибирские вузы. В этот период, с одной стороны, жесткий контроль за этими категориями граждан был ослаблен, а с другой стороны, дефицит абитуриентов, особенно в годы войны, заставлял руководство вузов принимать людей, особо не обращая внимания на их социальное происхождение. Но после войны государство взяло эту ситуацию под контроль. Был опубликован приказ Минпроса РСФСР № 78 от 12 ноября 1946 г. «О состоянии политико-воспитательной работы среди студентов в Крымском и Челябинском пединститутах». В нем директор Челябинского пединститута обвинялся в том, что проявил политическую беспечность и отсутствие большевистской бдительности, вследствие чего в среду некоторой части студентов проникли идеологически чуждые влияния и настроения. Эти выводы обязывали руководителей других вузов принимать соответствующие меры по чистке контингента и контролю за его формированием[224]. По следам этого постановления партийные органы Томского университета и Томский обком обратили внимание на контингент студентов, обучавшихся в вузе, особенно стали следить за комплектованием студентов на первом курсе. Они старались преградить доступ в вузы студентов из «неблагонадежных семей». Так, в 1947 г. на историко-филологическом факультете выяснилось, что по состоянию на этот год «среди студентов имеются много детей репрессированных и кулаков». Такой вопиющий факт не мог остаться без внимания соответствующих органов, поскольку университет и факультет старался всегда внимательно следить за «чистотой» и репутацией каждого студента историко-филологического факультета, поскольку он готовил идеологических работников. Такая скрупулезная работа в вопросе отбора кадров и идейно-политического воспитания на факультете велась еще и потому, что на тот период он был «ведущим факультетом в университете», поскольку специфика историко-филологического факультета рассматривалась как «факультета идеологического фронта»[225].

Эти особенности формирования студенческого контингента окажут в перспективе негативное влияние на идейно-политический климат в вузах и в среде историков послевоенного десятилетия. Бывшие фронтовики внесли в ряды вузов настроения свободомыслия, хотя и довольно ограниченного, не выходящего за рамки сложившейся идеологии, а политически неблагонадежные студенты оказались вовлечены в круг репрессий и были подвергнуты преследованиям со стороны административных и правоохранительных органов. На решение этих и ряда иных проблем как раз и будет направлена вся последующая идейно-политическая и воспитательная работа в вузах.

Статистические данные и количественный анализ студенческого контингента сибирских вузов показывает, что при общей проблеме недостатка абитуриентов и невыполнении плана приема на неисторические специальности (обусловленной как объективными, так и субъективными причинами), набор на исторические отделения и факультеты всегда не просто выполнялся, но и зачастую наблюдалось превышение плана приема и повышенный конкурс по сравнению с другими специальностями.

В отношении профессиональной принадлежности поступавших контингент студентов-историков также имел свои особенности. На исторические факультеты и отделения, помимо учителей истории без высшего образования или лиц, которые собирались связать свою профессию с преподаванием, в большом количестве поступали лица (особенно на заочное и вечернее отделения), работавшие на различных предприятиях и в организациях сибирских городов, партийные, комсомольские, советские и профсоюзные работники и прочие категории граждан. Это говорит о том, что историческое образование было очень востребовано, его стремились получать не только люди, связанные с педагогической деятельностью, но лица других занятий, что могло им обеспечить повышение профессиональной квалификации, необходимой им для дальнейшей работы, а также для карьерного и профессионального роста.

Несмотря на существовавшие ограничительные меры, в составе студентов исторических отделений в вузах Сибири было большое количество лиц, не имевших отношения к педагогической сфере. Например, на вечернем отделении ОмГПИ по всем специальностям обучались, кроме учителей, еще и демобилизованные, а также лица, работавшие на различных предприятиях города, партийные и комсомольские работники и прочие категории. Так, в 1948/49 учебном году педагогов по своему основному занятию было всего 36,6 %, рабочих – 16,5 %, партийных и советских работников – 7,2 %, служащих – 25 %, остальные 14,7 % составляли иные категории граждан, в т. ч. и неработающие категории (почти четверть из них составляли демобилизованные солдаты). Больше всего таких студентов было на историческом факультете вечернего отделения (113 из 265 человек, т. е. 44 %)[226]. При этом конкурс в 1948/49 учебном году составлял два человека на место – число поданных заявлений превышало плановые показатели набора в два раза[227], в 1950 г. конкурс был уже три человека на место. В конце 1940-х гг. в ТомГПИ лица «других профессий», не связанных с педагогической деятельностью, в среде студентов исторического факультета составляли 27 %, а в среднем по институту – 21 %[228].

На исторических факультетах и отделениях историко-филологической направленности всегда была значительная партийно-комсомольская прослойка студентов и, соответственно, наличие мощных комсомольских и партийных организаций факультетов. Так, на историческом факультете ТомГПИ как до войны, так и после членов ВКП(б) – КПСС и ВЛКСМ среди студентов было столько же, сколько и на всех остальных факультетах вместе взятых. В 1940 г. из 29 членов ВКП(б) в парторганизации ТомГПИ 16 были на историческом факультет (5 членов из 7 – в учительском институте). Из 254 членов ВЛКСМ 114 были историки (45 членов из 86, соответственно, в учительском институте). В конце 1945/46 учебного года из 11 членов и кандидатов в члены ВКП(б) по пединституту на истфаке было 8 человек и 31 человек из 100 – членов ВЛКСМ. По учительскому институту картина выглядела следующим образом: 1 студент-историк из 2 был членом ВКП(б) и 19 студентов из 29 – членами ВЛКСМ[229]. На торжественном заседании ученого совета ТомГПИ, посвященном 15-летнему юбилею института, состоявшемся 17 ноября 1945 г., директор института Ф. Ф. Шамахов охарактеризовал довоенный состав исторического факультета как «сплошь партийно-комсомольский»[230](именно по этой причине в самом начале войны исторический факультет ТомГПИ фактически опустел, т. к. на фронт в первые дни войны ушли практически все юноши – комсомольцы и коммунисты). Но и в послевоенные годы факультет сохранял за собой такую качественную характеристику. В 1948/49 учебном году из 299 историков-заочников ТомГПИ 132 человека были членами ВКП(б), а 44 – членами ВЛКСМ (в общем это составляло 60 % от всего контингента), при том что доля коммунистов и комсомольцев среди студентов-заочников других факультетов не превышала 40 %[231].

Эти данные красноречиво говорят о том, что в составе выпускников ИФФ и по педагогическому и по учительскому институту около 2/3 (56,9 %) составляли коммунисты и комсомольцы. Это значило, что «преподавание истории в школах в основном обеспечивается партийным составом преподавателей»[232]. С другой стороны, руководство вуза настораживала и выглядела негативной ситуация, связанная с профессиональным составом выпускников института. Согласно статистическим данным по ТомГПИ, только 60,8 % выпускников работали в школах, остальные либо потенциально собирались там работать, либо вообще в будущем не собирались связывать со школой свою жизнь. Особенно ярко эта ситуация проявилась на историческом факультете ТомГПИ, где категория «прочие», т. е. не работавшие в школах выпускники, составляла 61,6 %. Среди «прочих», однако, 14 человек, или 53,8 % от выпуска историков ТомГПИ, составляли партийно-государственные работники[233]. «С одной стороны, это весьма отрадно, – отмечали в своих отчетах руководители ТомГПИ, – что партийные советские работники, в основном коммунисты, повышают свою квалификацию, с другой стороны, непонятно: почему преподаватели истории занимают так мало мест (38,4 %) на факультете?»[234]

Схожая ситуация наблюдалась на рубеже 1940–1950-х гг. и в НГПИ. Контингент студентов ИФ НГПИ преимущественно был партийно-комсомольский, а именно: из общего количества (246 студентов) только комсомольцев было 220 человек, большинство остальных – члены партии или кандидаты в члены ВКП(б), «это создавало благоприятную обстановку для повышения качества учебно-воспитательной работы среди студентов»[235].

Из архивных материалов видно, что во все годы существовал большой конкурс на исторические отделения и факультеты, причем как на очное, так и особенно на заочное и вечернее отделения, по сравнению с остальными специальностями. Объяснить это можно в том числе и тем, что именно в историческом образовании часть молодых людей, оканчивавших школы, видели для себя в дальнейшем перспективы для трудоустройства и профессиональной деятельности – это был социальный и профессиональный лифт, который мог привести их в будущем в правоохранительные органы, в советские, государственные, партийные, комсомольские, общественные и иные организации. Примеров работы историков в подобных учреждениях было в то время достаточно. Но это была не явная, не массовая причина, а одна из причин. Наряду с этим можно выделить интерес абитуриентов к самой истории, слабость физико-математического образования в школе, сложности при поступлении на естественнонаучные и физико-математические факультеты и отделения, а также относительную легкость обучения на гуманитарных специальностях и т. п.

Исходя из задач идейно-политической работы в среде историков, вырабатывались и особые формы и методы организации воспитательной работы. Главным организатором и проводником политико-воспитательной работы в университетах и институтах являлась партийная организация, привлекая к этому комсомольскую и иные студенческие организации. Она контролировала и научную, и преподавательскую, и общественную жизнь сотрудников и студентов исторических кафедр, факультетов и отделений. Руководство парторганизацией и общественно-политической жизнью на факультетах осуществляло партбюро, которое включало в себя направления по политико-воспитательной, научно-исследовательской, учебной работе среди сотрудников и студентов.

Основными участниками политико-воспитательного процесса в вузах и организаторами этой работы был профессорско-преподавательский состав университетов и институтов. Политико-воспитательная работа профессорско-преподавательского состава среди студентов проходила в разных формах, но важнейшей являлся учебный процесс. В лекциях закладывались основы диалектико-материалистического мировоззрения. В ходе самостоятельного изучения программного материала студенты расширяли свои познания и учились анализировать его с марксистко-ленинских позиций: «На лекциях студенты убеждались в том, что советская наука является самой передовой наукой в мире; на лекциях подчеркивается приоритет русских ученых и большие заслуги русского народа в развитии мировой науки и культуры; лекции воспитывают студентов в духе советского патриотизма, преданности нашей Родине, делу партии Ленина – Сталина»[236]. При этом одна из важнейших функций воспитательного процесса – подготовка учителя, педагога – также обеспечивалась в ходе реализации учебного процесса. «Политико-воспитательная работа, – отмечалось в отчетном докладе кафедры педагогики ТомГПИ за 1949/50 учебный год, – проводилась, прежде всего, в процессе ведения учебных занятий. Лекции и семинарские занятия строили так, чтобы возбудить у студентов любовь к педагогической профессии и воспитать из них подлинных советских учителей-патриотов»[237].

Массовое вовлечение самих студентов-историков в агитационную работу среди населения сибирских городов во время проведение выборов в представительные органы советской власти локального, регионального и общегосударственного уровня также было действенной формой идеологического воздействия на них и политического воспитания. Во время этих кампаний они работали с избирателями на избирательных участках и при обходе населения по домам, чтобы охватить политическим воздействием тысячи избирателей, устанавливали постоянную связь с каждой усадьбой в районах городов, помогая советским гражданам разобраться в списках избирателей, познакомить их с кандидатами, рассказать о технике голосования и т. п. вопросах, непосредственно вытекавших из задачи кампании. Попутно избирателей знакомили с событиями внутренней и международной текущей политики.

Общая направленность идеологических кампаний послевоенного десятилетия сводилась к усилению патриотизма среди населения и преимущественно интеллигенции; к выработке чувства неприятия ко всему иностранному и недопустимости «низкопоклонства перед Западом»; к укреплению гордости русской наукой и культурой; к выработке общих установок по следованию принципам партийности в науке и образовании, а также отхода от «принципов буржуазного объективизма». Вершиной этих кампаний стала кампания по борьбе с космополитизмом в конце 1940-х – начале 1950-х гг.

В качестве мер по реализации этого направления в работе ТомГПИ устанавливалось в течение 1948/49 учебного года организовать для студентов и преподавателей циклы лекций по истории развития русской культуры, науки, техники и о достижениях культуры, науки и техники советского периода. Основным содержанием работы ученых советов кафедр должно было стать обсуждение качества преподавания отдельных дисциплин, научно-теоретического уровня и идейно-политической направленности в преподавании и политико-воспитательной работе среди студентов и профессорско-преподавательского состава, а также вопросов научно-исследовательской работы. При проведении политико-массовой работы в вузах особое внимание нужно было обращать на повышение идейного уровня этой работы, добиваться вовлечения каждого студента в проводимые мероприятия, обеспечивая широкое участие профессорско-преподавательского состава и общественных организаций институтов в этой работе в соответствии с единым, одобренным советом института планом.

На волне развернувшейся на рубеже 1940–1950-х гг. идеологической кампании, направленной против академика Н. Я. Марра и его концепции, связанной с вопросами языкознания, быстро менявшиеся идеологические и политические условия требовали от историков оперативного реагирования. В 1950/51 учебном году для историков-государственников ТомГПИ (студентов выпускных курсов, готовившихся сдавать государственные экзамены) был в спешном порядке организован обзорный курс лекций по всем разделам истории, посвященный «критике антинаучных кондиций Н. Я. Марра». Поскольку вопросы языкознания и развития языка у народов были тесным образом связаны с их социальным и общественным развитием, то для студентов были прочитаны следующие «корректирующие» лекции: «Складывание племенных объединений на территории СССР», «Вопрос о происхождении восточных славян», «Разработка вопросов этногенеза Руси советскими учеными», «Образование великорусской народности», «Историческая наука в свете марксистско-ленинского учения о базисе и надстройке», «История XIX в. в свете работ И. В. Сталина о марксизме и языкознании», «История советского общества в свете работ И. В. Сталина»[238].

Особенности формирования ППС и его структура в послевоенный период также соответствовали вызовам времени и общим условиям жизни в стране. В первое послевоенное десятилетие самой болезненной стала проблема укомплектования исторических (равно как и других) кафедр сибирских вузов профессорско-преподавательскими кадрами, из-за нехватки которых ряд дисциплин либо вовсе не читались, либо читались не в полном объеме. С реэвакуацией из сибирских городов научно-педагогических работников в вузы и научные учреждения европейской части СССР выявился дефицит квалифицированных историков. Неудовлетворительно обстояло дело и с повышением квалификации преподавателей. Общекультурный и профессиональный уровень преподавателей первых послевоенных лет был невысок. Профессор Б. Г. Могильницкий, студент исторического отделения ТГУ 1946–1951 гг., писал в своих воспоминаниях о первых годах учебы на ИФФ ТГУ: «В отношении к университету я испытал разочарование, потому что первые впечатления о Томском университете носили очень противоречивый характер <…> убогость преподавательского состава, которая была в это время. Я имею в виду тех преподавателей, которые нас обучали. В своем большинстве это были люди, которые никак в моем восприятии не соотносились со званием университетских ученых…»[239]

Решение кадровой проблемы (нехватки квалифицированных преподавателей), повышение квалификации уже имеющихся преподавателей и иные вопросы могли быть решены несколькими путями, но в основном они были связаны с внешними факторами и зависели от административных решений центральных и отчасти региональных властей.

Один из путей решения кадровой проблемы заключался в подготовке и защите штатными сотрудниками кандидатских и докторских диссертаций. Особенно это было актуально для университетов, поскольку в их составе на протяжении второй половины 1940-х гг., а в большей степени и в первой половине 1950-х гг., складывались все необходимые условия для этого – наличие квалифицированных научных руководителей (в большом количестве они стали появляться в университетах с конца 1940-х гг.), последовавшее за этим открытие специализированных советов по защите кандидатских диссертаций в первой половине 1950-х гг. и т. п.

Но во второй половине 1940-х гг., еще до появления всех этих возможностей, проблема решалась в основном за счет прикрепления сотрудников к крупным вузам и научным институтам в городах центральной части СССР и защиты диссертаций за пределами Сибири. Особенно это актуально было для педагогических вузов. В соответствии с приказами МВиССО СССР сибирскими вузами принимались меры к прикреплению преподавателей, не имеющих ученого звания и степени, к кафедрам университетов и педагогических институтов для сдачи кандидатских экзаменов и защиты диссертаций. Если сотрудники или руководители исторических структурных подразделений не имели личных договоренностей с учеными из других городов, то пединституты, как это, к примеру, делали в ТюмГПИ, направляли личные дела преподавателей в вузы Москвы, Ленинграда и в научно-исследовательские институты АН СССР и АПН РСФСР для их рассмотрения и прикрепления своих сотрудников. Зачастую из большинства научно-образовательных учреждений ответов не следовало или давались отрицательные ответы и заключения.

Решающим фактором для дальнейшего качественного развития и подготовки квалифицированных научно-педагогических кадров для всех вузов Сибири послевоенного периода могла стать только собственная аспирантура. Одним из первых в 1945 г. право начать подготовку кадров высшей квалификации через аспирантуру получил ИФФ ТГУ от ВКВШ при СНК СССР. Факультет теперь мог открыть аспирантуру при кафедрах истории СССР и новой истории – там, где имелись сотрудники с учеными степенями и званиями кандидата наук и доцента. На каждую из этих кафедр было принято по одному аспиранту. В 1948 г. на ИФФ ТГУ обучалось уже 11 аспирантов[240]. Однако этот путь оказался слишком долгим – первая защита В. С. Флерова состоялась только в 1950 г. С прибытием в Томск в течение 1947–1949 гг. ведущих историков (И. М. Разгона на кафедру истории СССР и А. И. Данилова на кафедру истории Древнего мира и Средних веков) положение с подготовкой собственных аспирантов существенно изменилось. Появилась возможность принимать больше аспирантов. Уже в 1949 г. И. М. Разгон руководил пятью аспирантами, а А. И. Данилов – двумя, один аспирант был у И. Г. Коломийца[241].

В Иркутске лишь в конце 1940-х гг. на ИФФ появилась своя аспирантура по историческим и филологическим наукам. В 1951 г. аспирантов по этим направлениям было значительно больше в сравнении с другими факультетами ИГУ – 16 человек. При этом эффективность работы аспирантуры в силу понятных причин была еще невысокой, и большинство из аспирантов, оканчивавших обучение в аспирантуре, не защищали диссертации[242]. Аспирантура в 1949 г. была открыта и в ИГПИ, в т. ч. по истории, а в 1953 г. и заочная аспирантура. Аспирантура на рубеже 1940–1950-х гг. была открыта в НГПИ при кафедре истории СССР[243], в КрасГПИ по истории ВКП(б) при кафедре марксизма-ленинизма и в ряде других сибирских вузов. На протяжении 1950-х гг. практически при всех крупных пединститутах (за редким исключением) имелась аспирантура по истории СССР и истории КПСС.

Общей чертой работы послевоенной аспирантуры было то, что работала она в вузах с переменным успехом – не все аспиранты вовремя выходили на защиту. Среди причин, которые негативно влияли на эффективность аспирантуры, были недостаточная квалификация научных руководителей, малый опыт руководства, недостаточный уровень подготовки самих историков (в аспирантуру принимались лица, которые изначально не были готовы к ведению научной деятельности), проблема с публикацией научных трудов аспирантов (невозможность опубликовать в срок научные статьи)[244] и т. п.

Наиболее эффективным в то время путем решения кадровой проблемы стало приглашение в сибирские вузы на постоянную работу преподавателей из других вузов. Начиная с первых послевоенных лет не только ректораты и дирекции вузов, но и городские и областные (краевые, республиканские) государственные и партийные органы постоянно обращались в МВиССО СССР с просьбой направить в региональные вузы молодых специалистов с учеными степенями и званиями. В 1946 г. секретарь Томского обкома ВКП(б) А. В. Семин обратился к министру высшего и среднего специального образования СССР С. В. Кафтанову с письмом, в котором изложил ряд просьб, направленных на оказание помощи молодому ИФФ ТГУ, в первую очередь в решении проблемы привлечения на факультет научно-педагогических кадров[245]. В письме от 6 октября 1946 г. секретарь обкома отмечал, что Томский обком ВКП(б) считает, что ИФФ ТГУ «является особенно важным факультетом, т. к. он может готовить высококвалифицированные кадры как для средних школ и вузов, так и для пропагандистской работы, которые особенно нужны сейчас для всей Сибири»[246]. Для решения важнейших вопросов, связанных с организацией на факультете подготовки кадров, в т. ч. и высшей квалификации, А. В. Семин предлагал ряд мероприятий, которые должны были быть направлены на укрепление и расширение факультета и создание для него необходимой учебной и материальной базы. Прежде всего, он предлагал укомплектовать на постоянной основе кафедры высококвалифицированными профессорами и доцентами, прикрепить к ТГУ специалистов из Москвы и Ленинграда для периодического чтения лекций по некоторым историческим и филологическим дисциплинам. Также он выступил с просьбой увеличить число аспирантов на кафедрах (этот пункт был тесно связан с решением проблемы укомплектования ППС – от количества аспирантов напрямую зависело количество квалифицированных научных руководителей). В-третьих, необходимо было разрешить проблему, которая возникла в военные годы, когда факультет был переведен на 4-летний срок обучения, и восстановить полноценный 5-летний срок. Кроме того, для успешной работы научно-педагогических работников требовалось включить в план снабжение учебниками и учебными пособиями ИФФ ТГУ, выделить валютный лимит на выписку иностранной литературы и увеличить ассигнования на научные командировки в Москву и Ленинград для консультаций (в первую очередь лиц, работавших над диссертациями) и обмена опытом. Так, на рубеже 1940–1950-х гг. в состав исторического отделения ТГУ были направлены историки из разных университетов страны.

Другой составляющей изменения кадрового и научно-педагогического потенциала исторических подразделений некоторых сибирских вузов была проходившая в них реорганизация исторических структурных подразделений. Так произошло в КемГПИ после ликвидации в 1954 г. истфака Сталинского пединститута и перевода его коллектива и студентов в состав КемГПИ[247]. В ТГУ в состав коллектива исторического отделения ИФФ влился коллектив историков из упраздненного в 1955 г. исторического отделения ИФФ ТомГПИ[248].

Особое положение Сибири в системе советского государства, в жизни общества сыграло двоякую роль в развитии высшего образования и науки в первое послевоенное десятилетие. Развернувшаяся на рубеже 1940–1950-х гг. череда идеологических кампаний, направленных на борьбу с инакомыслием в СССР, была ориентирована преимущественно на советскую интеллигенцию, в т. ч. и на научно-педагогических работников советских вузов и научных учреждений.

Подвергнутые преследованиям (в любой форме – начиная от профессионально-корпоративного и общественного осуждения и заканчивая дисциплинарным, административным преследованием, вплоть до уголовного) сотрудники, как правило, столичных вузов и научных учреждений крупных городов вынуждены были покидать места своей работы и даже сами центральные города, для того чтобы спасти себя и членов своих семей от преследования. Для этого они вынуждены были уезжать в отдаленные регионы страны, где эти кампании не приобрели такого размаха. Благодаря этому периоду в региональных вузах и научных учреждениях Сибири появились высококвалифицированные историки. Другим регионом «миграции» научно-педагогических кадров были республики Средней Азии с их молодыми вузами и научными учреждениями, открытыми в предыдущие годы.

Главный ресурс для пополнения сибирских вузов и научных учреждений историками в этот период составили кампании по борьбе с «низкопоклонством перед Западом» и с космополитизмом. Вследствие событий данной кампании и обвинения историков в «низкопоклонстве перед Западом и космополитизме» в ТГУ оказался известный советский историк, специалист по Гражданской войне, лауреат Сталинской премии профессор И. М. Разгон[249].

В Кемеровский учительский (педагогический) институт прибыл профессор И. П. Шмидт (до этого, в начале 1950-х гг., он был профессором Самаркандского университета, куда переехал в разгар идеологической кампании), в Кемеровском же институте в начале 1950-х гг. оказались доценты Б. И. Рыськин и Э. Л. Гейликман[250], в 1948 г. из Москвы в Тюмень приехала историк Ф. И. Берелевич – ученица Н. М. Дружинина. В 1949 г. приказом по Главному управлению высших учебных заведений Министерства просвещения РСФСР был направлен в Читинский пединститут и назначен старшим преподавателем кафедры истории Я. И. Дразнинас[251]. Пример с заведующим кафедрой всеобщей истории Абаканского пединститута В. Э. Скорман иллюстрирует другую ситуацию: внутренние процессы миграции историков периферии в период кампании борьбы с космополитизмом, когда историки из одного периферийного вуза вынуждены были переезжать в другой во избежание продолжения преследований. В. Э. Скорман прибыла в Абакан из Сталинабадского пединститута, где в апреле 1949 г. ее обвинили в космополитизме[252]. Обратная ситуация имела место и с кандидатом исторических наук, доцентом Д. Е. Хайтуном, который в 1949 г. из АбГПИ переезжает для работы в Таджикский университет им. В. И. Ленина. В Омский пединститут приехал из Узбекистана Е. М. Залкинд (историк, востоковед-этнограф, исследователь сибирских народов).

В результате активной кадровой политики исторических структурных подразделений и вузов, а также региональных властей ко второй половине 1950-х гг. преподавательский состав исторических структурных подразделений в большей степени сформировался и был устойчивым. Новые историки (независимо от причин их приезда в сибирские города) заложили прочные основы гуманитарного образования и науки не только во всей Сибири, но и на Дальнем Востоке. Используя известное определение Л. Н. Гумилева, профессор Б. Г. Могильницкий назвал этих людей «пассионариями». Они за короткое время радикально изменили лицо исторического образования и исторической науки в Сибири и жизнь самих исторических структурных подразделений, превращая университеты и пединституты из провинциальных в крупные отечественные центры гуманитарного образования и науки: «…важнейшим результатом работы этих людей стал начавшийся на рубеже 1940–1950-х гг. пассионарный взрыв, кардинально преобразовавший факультет [в данном случае имеется в виду ИФФ ТГУ. – Примеч. авт.]»[253].

При стабилизации ситуации с кадровым составом исторических отделений и факультетов появилась возможность начать систематическую работу по организации научных исследований. Основные направления исторических исследований, начатых в первое послевоенное десятилетие сибирскими историками, заложили основы научных направлений и школ в последующие периоды и определили во многом лицо сибирской вузовской исторической науки вплоть до сегодняшнего дня.

Магистральные для всей Сибири направления исторических исследований по-прежнему развивались в двух крупнейших научно-образовательных центрах – Томске и Иркутске, где имелись многолетний опыт организации научной работы в университетах и педагогических институтах и глубокая интеграция сотрудников этих вузов. Как следствие – обмен и взаимообогащение классической формы организации научных исследований и прикладных педагогических направлений. Коллективы историков этих двух центров станут основой для формирования авторского коллектива и написания в дальнейшем фундаментального труда по истории Сибири, работа над которой шла на протяжении 1960-х гг.

Основными для всех сибирских вузов направлениями исследований стала сибиреведческая (куда включались археологические и этнографические исследования) и историко-партийная тематика. Характерной чертой историко-партийной тематики во второй половине 1940-х – середине 1950-х гг. был интерес к истории Первой русской революции в связи с грядущим в 1955 г. 50-летним юбилеем начала революционных событий. В изучении истории Октября наблюдался довольно устойчивый интерес к исследованию событий в регионах и на местах. Наметился единый подход к разработке темы революционного движения в регионах – установление советской власти на местах рассматривалось как отклик на революционные события в центре страны. Достаточное внимание уделялось советскому строительству, аграрной политике большевиков, разрабатывалась региональная история Гражданской войны и иностранной интервенции.

В зависимости от кадрового потенциала вузов и организационно-научных возможностей (особенно это было характерно для университетов) некоторые сибирские историки занимались вопросами всеобщей истории и зарубежной историографии.

Начиная с первых послевоенных лет, в ТГУ стало выделяться направление, связанное с разработкой истории, культуры, природных богатств, климата и географических особенностей Западной Сибири. Когда в 1944 г. была образована самостоятельная Томская область, ТГУ стал региональным научно-образовательным лидером и координатором научных исследований. На протяжении второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. университет при проведении научно-исследовательской работы ставил для себя задачи разработки проблем, связанных с изучением производительных сил Западной Сибири: «широким разворотом этой работы Томский университет выполнял свою роль передового форпоста науки»[254]. Для ИФФ ТГУ приоритетными направлениями стали изучение дорусской истории Сибири и ее населения на материалах археологических раскопок, этнографических и антропологических данных; русской истории Сибири XVII – начала XX в.; этногенеза сибирских народностей и продвижения культур[255].

В послевоенный период в ТГУ и ТомГПИ выделились два магистральных научных направления. Возглавляли их профессора К. Э. Гриневич и А. П. Дульзон. Продолжались археологические исследования, начало которым было положено профессором К. Э. Гриневичем. По результатам экспедиций на урочище у р. Басандайка (1944–1946) и анализа собранного материала под редакцией профессора К. Э. Гриневича в 1947 г. вышел сборник научных статей «Басандайка»[256], в котором впервые на сибирском материале была предпринята попытка представить комплексное археологическое изучение небольшого исторического района. Кроме материалов по археологии, в сборник вошли работы других ученых – специалистов в области антропологии, почвоведения и геологии, т. к. без них исследование Басандайки было бы неполным, а с привлечением таких специалистов изучение памятника выходило на междисциплинарный уровень[257]. В этом же сборнике был дан первичный анализ особенностей погребального обряда, краниологической специфики черепов могильника, дана стратиграфическая схема тектонических изменений.

Помимо разработки вопросов сибирской археологии, профессор К. Э. Гриневич не оставлял занятия античной археологией. Летом 1946 г. он получил возможность съездить в научную командировку в Керчь, где собрал материал по археологии Крыма греческого периода[258]. Эта поездка позволила ему завершить работу над монографией «Оборона Боспора Киммерийского на основании археологического материала», начатую еще до войны, и опубликовать ее в 1947 г. в Томске[259].

Летом 1946 г. профессор ТГУ и ТомГПИ А. П. Дульзон провел археологические раскопки в районе р. Чулым. Целью он поставил изучение этнологии дорусского населения Сибири. Одновременно им проводилось и лингвистическое обследование чулымских татар. А. П. Дульзоном было изучено 32 кургана. На основании собранных материалов ему удалось обнаружить сходство некоторых культур Западной Сибири XIV–XV вв.[260]

Развитие в послевоенные годы антропологических исследований в ТГУ было связано с именем основателя томской антропологической школы Н. С. Розова. В 1948 г. Н. С. Розов активно включился в комплексные исследования томских ученых (археологов, лингвистов, этнографов) по проблемам этногенеза коренного населения Западной Сибири, проводимые под руководством А. П. Дульзона. В рамках этих исследований он как антрополог провел расовосоматологическое изучение групп проживавших на Нижнем Чулыме селькупов, васюганских хантов, эвенков. Участие в совместных экспедициях и раскопках на Среднем Чулыме и в Томском Приобье позволило ему значительно пополнить краниологические коллекции ТГУ по тюркским группам – томским и чулымским татарам. В том же 1948 г. по его инициативе на биолого-почвенном факультете ТГУ был организован антропологический музей, в фонды которого и поступали краниологические материалы из раскопок средневековых могильников на Нижнем и Среднем Чулыме (раскопки 1946–1949 гг. А. П. Дульзона и Е. М. Пеняева, серия Тургай-Балагачево). В 1948–1949 гг. Н. С. Розовым были предприняты раскопки кладбища чулымских татар XVIII–XIX вв. на Ясашной горе у д. Нижняя Курья[261].

На рубеже 1940–1950-х гг. все антропологические материалы из томских археологических и этнографических экспедиций начали поступать в ТГУ. В 1958 г. на I конференции, посвященной комплексному изучению древней истории народов Западной Сибири, Н. С. Розов выступил с предложением о передаче всех западносибирских палеоантропологических материалов в Кабинет антропологии ТГУ. В своем докладе Н. С. Розов отметил, что «накопление и научная обработка остеологического материала из раскопок должны быть сосредоточены в одном месте в целях постоянной связи и взаимной консультации участников комплексных исследований; такой лабораторией может быть антропологический кабинет при Томском университете»[262]. При активном содействии Н. С. Розова в мае 1958 г.[263] на биолого-почвенном факультете ТГУ был официально открыт Кабинет антропологии как центр научного изучения народов Сибири. Особый акцент при этом был сделан на формировании фондов кабинета по экспедиционным материалам, которые служили основным источником изучения антропологии коренных народов Северной Азии. Сам Н. С. Розов в 1957 г., осознавая значимость антропологической науки для комплексных исследований, писал, что «в Томском университете имеются все условия для подобных работ: традиции, кадры, материальная база. В настоящее время назрела необходимость облечь антропологические исследования в определенную форму путем организации Антропологической лаборатории при Томском университете с привлечением к работе специалистов смежных дисциплин (историков, географов, медиков)»[264].

Однако археологическое и антропологическое направления в первое послевоенное десятилетие в Томске не получило развития, поскольку профессора К. Э. Гриневич и А. П. Дульзон в конце 1940-х гг. попали под каток идеологических кампаний. К. Э. Гриневич вынужден был уехать из Томска, а А. П. Дульзон, до этого по совместительству преподававший в ТГУ, сосредоточился в ТомГПИ на вопросах лингвистики и не обращался к проблемам археологии и этнографии.

На протяжении 1920–1940-х гг. в Томске, несмотря на наличие в городе старейшего архива с его богатейшими дореволюционными фондами, так и не получили широкого развития исследования, связанные с изучением Томска, прилегающих к нему районов и вообще территории Западной Сибири в XVII–XIX вв. Исследования томских историков в предыдущие годы были в основном ориентированы на историко-партийную, революционную тематику, на историю Гражданской войны, отдельных предприятий, организаций и личностей XX в. Со второй половины 1940-х гг. в ТГУ в качестве самостоятельного выделяется направление по истории Сибири XVII в. (русский период ее истории – заселение и освоение). Со временем верхние хронологические рамки этого направления были пролонгированы вплоть до XIX в. Этой тематикой стала заниматься З. Я. Бояршинова (диссертация «Население Томского уезда в первой половине XVII в.» была защищена ею в Институте истории АН СССР в 1949 г.). Она вместе с другими сотрудниками, аспирантами и студентами кафедры истории СССР занималась изучением Томского уезда и развитием в нем земледелия в XVII в., историей основания Томска[265].

Приезд в Томск ученых из вузов европейской части СССР и ликвидация ИФ в ТомГПИ с переходом преподавателей в ТГУ существенно расширили научные направления исследований университетских историков. Благодаря этому в 1950-х гг. в ТГУ выделилось шесть основных направлений, которые положили начало созданию собственных исторических научных школ. Исследования стали носить комплексный и более плановый характер, в отличие от предыдущих лет, когда они были скорее инициативными. Стал заметен переход от написания отдельных статей к изданию монографий и тематических сборников статей.

Одним из таких направлений в первой половине 1950-х гг. стало изучение социально-экономической истории Сибири XVII–XIX вв. (присоединение к Русскому государству, период освоения русскими переселенцами территории, образование новых городов Сибири, история заселения края, земледелие, общественная мысль и т. п.). Научным руководителем его стала З. Я. Бояршинова. Кроме нее, этой тематикой занимались А. П. Бородавкин и ряд сотрудников и аспирантов кафедры истории СССР.

Появление и развитие второго направления исследований стало возможно с приездом в Томск профессора И. М. Разгона. Это новое для ТГУ направление стало активно развиваться в первой половине 1950-х гг. и включало в себя изучение истории революции, Гражданской войны, военной интервенции и социально-экономических вопросов развития Сибири и Дальнего Востока в конце XIX – начале XX в.

С приездом на ИФФ ТГУ А. И. Данилова были заложены основы для складывания третьего научного направления в области медиевистики, теоретических проблем истории, историографии, истории исторической мысли и критики немарксистской («буржуазной» по терминологии тех лет) историографии. Он развивал в Томске основные положения московской научной школы медиевистов и методологов, возглавляемой профессором А. И. Неусыхиным. Изначально А. И. Данилов стал разрабатывать ряд вопросов по истории Средних веков. По этой теме он опубликовал большую работу «К вопросу эволюции фогства как одной из форм права феодальной собственности» (Труды ТГУ. 1948. Т. 103). Работа была написана на основе его кандидатской диссертации «Основные черты иммунитета и фогства на церковных землях в Германии X–XII вв.», защищенной в 1947 г. в совете МГУ. Вскоре после приезда в Томск А. И. Данилов обратился к историографической проблематике, ставшей главной во всей его дальнейшей научной деятельности. Он сконцентрировался на изучении немецкой историографии раннего западноевропейского Средневековья. Основные положения данной темы были опубликованы в его монографии «Проблемы аграрной истории раннего средневековья в конце ХIХ – начале ХХ в.» (М., 1958), которую в том же году он защитил в качестве докторской диссертации.

С переходом С. С. Григорцевича из ТомГПИ в первой половине 1950-х гг. в ТГУ стало зарождаться четвертое научное направление, в рамках которого со временем сложилась самостоятельная школа истории международных отношений. Область научных интересов сложилась еще во время его работы в Томском пединституте – международные отношения в дальневосточном регионе в конце XIX – начале XX в. Исследования этих вопросов стали возможны благодаря тому, что еще в годы войны в Томске был создан ЦГА РСФСР ДВ. В ТомГПИ еще на рубеже 1940–1950-х гг. кафедрой всеобщей истории совместно с кафедрой истории СССР под руководством С. С. Григорцевича было выработано несколько комплексных направлений исследовательской работы. Первая наиболее крупная тема – «Японо-американская интервенция на русском Дальнем Востоке и ее разгром (1920–1922 гг.)». Эта тема включала в себя несколько частных сюжетов: «Империалистическая интервенция на русском Дальнем Востоке в 1918–1919 гг.» (29 июня 1951 г. в ученом совете Института востоковедения АН СССР С. С. Григорцевичем была защищена кандидатская диссертация «Разгром японской интервенции и крах происков американских империалистов на советском Дальнем Востоке (1920–1922 гг.)»); «Экспансия японского капитала на русский Дальний Восток»; «Экспансия американского капитала на русский Дальний Восток»; «Формирование Дальневосточной республики и ее внешняя политика»; «Героическая борьба трудящихся под руководством партии большевиков против интервентов и белогвардейцев». К этим темам примыкала еще одна – «Присоединение к России, начало экономического освоения Амурской области и Уссурийского края и политика крупнейших капиталистических держав на Дальнем Востоке»[266].

С 1953 г. группа археологов ИФФ ТГУ совместно с сотрудниками Музея ИМК ТГУ начали (точнее сказать, продолжили после перерыва, когда из ТГУ ушли профессора К. Э. Гриневич и А. П. Дульзон) систематические археологические исследования в окрестностях Томска и на территории самого города. В первой половине 1950-х гг. группа археологов ТГУ начала вести археологические раскопки в бассейне р. Томи, чтобы лучше изучить население, жившее в III–II тыс. до н. э. в окрестностях города. Исследованию были подвергнуты археологические памятники неолита и ранней бронзы, а также средневековое население этих территорий до прихода русских поселенцев. В это же время начинаются раскопки непосредственно в самом Томске – на Воскресенской горе, на Томском могильнике и в других местах. Они проводились под руководством заведующего Музеем ИМК и преподавателя ИФФ В. И. Матющенко вместе с доцентом Г. В. Трухиным[267]. Во второй половине 1950 – первой половине 1960-х гг. ареал раскопок на территории Томской области значительно расширяется. Кроме окрестностей Томска и Томского района, в него были включены северные районы Томской области. Археологи начали изучать погребения второй половины II тыс. до н. э., характеризовавшие процесс становления культуры поздней бронзы в лесостепном Приобье (Среднеобская археологическая экспедиция)[268].

С переходом в середине 1950-х гг. из Сталинского пединститута на кафедру всеобщей истории ТомГПИ старшего преподавателя Г. И. Пелих были заложены основы для исследований по этнографии народов Сибири и Дальнего Востока. Она стала изучать коренные народы этих регионов, прежде всего селькупов, хантов, шорцев, карагасов и др., ее комплексная тема – «Общественный строй селькупов Нарымского края в конце XIX – начале XX в.»[269]. В 1954 г. в совете Института этнографии АН СССР им. Н. Н. Миклухо-Маклая она защитила кандидатскую диссертацию «Территориальная община у селькупов Нарымского края конца XIX – начала XX в.».

Во второй половине 1940-х – 1950-е гг. в ИГУ и в ИГПИ основные направления исторических исследований определяли три крупных ученых в масштабах всей Восточной Сибири – М. А. Гудошников, Ф. А. Кудрявцев и С. В. Шостакович, хотя период послевоенного организационного становления направлений исторических исследований привносил определенные сложности, традиционные для всех периферийных вузов[270].

М. А. Гудошников продолжал заниматься своим традиционным научным направлением, которое стало темой его докторской диссертации, – методологическая проблема «История как предмет преподавания в средней школе» представляла собой междисциплинарную тему по методике истории и педагогике. С учетом замечаний, которые были ему сделаны столичными учеными, он представил ее для защиты в Академию педагогических наук РСФСР (еще осенью 1944 г. он был принят в докторантуру АПН РСФСР, научным руководителем стала академик А. М. Панкратова). Однако диссертацию он защитить не успел по причине скоропостижной смерти в 1956 г.[271] Также в послевоенные годы он подготовил книгу «Очерки по истории гражданской войны в Сибири», которая была издана уже после смерти автора в 1959 г.[272]

С. В. Шостакович продолжил заниматься темой, связанной с докторской диссертацией по истории международных отношений – «Русско-Иранские отношения в первой половине XIX в.». Кроме своей основной темы, он работал и над другими вопросами, публикуя результаты своих исследований как в университетских и региональных, так и в центральных изданиях[273] (например, «К вопросу об издольщине в Аттике», «Искаженное освещение некоторых вопросов истории средневековой Австрии и абсолютистской Пруссии», «Как журнал “Америка” фальсифицирует историю Америки» и т. п.). В середине 1950-х гг. тема его докторской диссертации претерпела изменения, и он сконцентрировался на вопросе «Англо-иранские отношения в первой половине XIX в.»[274]. Позже на основании этих изысканий в 1962 г. им была защищена диссертация «Дипломатическая деятельность А. С. Грибоедова». Благодаря научно-исследовательской деятельности С. В. Шостаковича в Иркутске были заложены основы для зарождения и развития исследований в области истории международных отношений и вопросов всеобщей истории.

Ф. А. Кудрявцев в 1948/49 учебном году подготовил брошюру «Очерк по истории Иркутской области» и в составе научного коллектива работал над главами[275] коллективной монографии «История Бурятской АССР» (Улан-Удэ. Т. 1. 1951, 1954; Т. 2. 1959). Сама работа над монографиями и опубликованные тома получили положительные отзывы и высокую оценку среди советских исследователей[276]. Во второй половине 1940-х – начале 1950-х гг. Ф. А. Кудрявцев работал над своей докторской диссертацией «История бурят-монгольского народа во второй половине XIX в. – начале XX в.»[277]. Эта тема стала логическим продолжением темы, которую он разрабатывал еще в 1930-х гг. во время работы в Бурят-Монгольской АССР. В 1940 г. он опубликовал монографию[278], которая 21 июля 1942 г. была им защищена в качестве кандидатской диссертации в ученом совете ИГУ. Позже он планировал защищать именно второй хронологический период данной темы. В середине 1950-х гг. тема докторской диссертации звучала как «Социально-экономическое развитие Бурят-Монголии и смежных с нею областей в конце XVIII и первой половине XIX в.»[279]. В ноябре 1970 г. в СО АН СССР Ф. А. Кудрявцев защитил докторскую диссертацию (по докладу) на тему «Вопросы экономического развития и социальных отношений в Сибири в XVIII–XIX вв.»[280]. Сам Ф. А. Кудрявцев стал основателем научно-исследовательского направления, посвященного социально-экономической и культурной истории Сибири и Бурятии, и создал собственную научную школу[281].

В середине 1950-х гг. преподаватель ИФФ ИГУ П. П. Хороших, исследователь археологии и этнографии Прибайкалья и Забайкалья, специалист по хозяйству, быту, культуре бурят, эвенков и других народов Сибири (он также работал в Иркутском областном краеведческом музее[282]) начал археологические исследования в окрестностях Байкала[283] (до этого он активно занимался вопросами археологии Байкала и Забайкалья и краеведением[284]). Подготовил и защитил в 1955 г. кандидатскую диссертацию «Пещерные стоянки Сибири как исторический источник»[285], что и стало затем основным направлением его научных исследований[286]. Работа П. П. Хороших представляла собой первую и единственную на тот момент по полноте сводку о пещерах Сибири, выполненную на основании не только чужих исследований, но и многочисленных личных экспедиционных наблюдений. Она имела большое значение для планирования дальнейших археологических исследований Сибири. Также им были проведены исследования и в зоне затопления в связи со строительство электростанции на Ангаре[287] (в издательстве АН СССР «Наука» вышла работа П. П. Хороших «Результаты археологических исследований лета 1955 г. в зоне затопления Иркутской ГЭС»). П. П. Хороших и доцент Э. Р. Рыгдылон организовали археологическую экспедицию в район строительства Ангарской ГЭС (между Байкалом и Иркутском). После этого по инициативе кафедры всеобщей истории ректорат включил в число важнейших и первоочередных тем научных работ университета тему по археологическому и этнографическому изучению зоны затопляемости в долине р. Ангары[288].

Иркутск, находясь в самом центре Восточной Сибири и окруженный национально-территориальными субъектами, брал на себя функции центра по координации и организации исследований в национальных субъектах в области этнографии, истории народов Сибири, в т. ч. по оказанию помощи в подготовке и повышении квалификации национальных кадров историков. Интересной была кандидатская диссертация старшего преподавателя И. М. Манжигеева «Янгутский род. Опыт этнографической монографии»[289]. Ознакомившиеся с работой профессора А. П. Окладников и Т. А. Бертагаев отметили, что она является актуальной и интересно разработанной, а также первой попыткой такой монографии на материалах бурятского фольклора, этнографии и языка[290], т. е. носила характер междисциплинарного исследования.

Отдельные инициативные темы иркутских университетских историков, разрабатывавшиеся на протяжении 1950-х гг., закладывали основы для последующего развития на их базе самостоятельных научных направлений. И. И. Кузнецов занимался историко-партийной и идеологической тематикой, публикуя статьи в газете «Восточно-Сибирская правда». Его основной темой в этот период стало партизанское движение в Иркутской губернии[291]. Ряд преподавателей факультета работали над кандидатскими диссертациями: В. Т. Агалаков [ «Восстановление и деятельность советской власти в Восточной Сибири (1919–1921 гг.)»], С. Ф. Коваль («Декабристы в Сибири»), Е. М. Даревская («Экономические и культурные связи России и Монголии в начале XX в.»), Н. Д. Овсянникова («Развитие капитализма в горной промышленности Восточной Сибири»), В. Г. Тюкавкин («Переселение в Восточную Сибирь в начале XX в.»)[292].

Работавший еще с 1930-х гг. в ИГПИ В. И. Дулов (в 1942 г. он защитил кандидатскую диссертацию на тему «Крестьянство Восточной Сибири в годы первой русской революции») продолжал заниматься изучением истории сибирского крестьянства периода капитализма. Помимо вопросов, связанных с социально-экономической историей сибирского крестьянства, он занялся социально-экономической историей Тувы XIX – начала XX в., которая и стала впоследствии темой докторской диссертации, защищенной им в 1951 г. В ходе поездок по Туве В. И. Дулов собрал огромный материал, а в 1956 г. в Москве вышло его капитальное исследование «Социально-экономическая история Тувы XIX – начала XX в.»[293]. Публикация в центральном издании стала первой за всю историю института[294]. Им же в местном издательстве была опубликована другая работа «Крестьянство Восточной Сибири в период первой русской революции»[295]. Отметим, что в течение длительного времени В. И. Дулов был единственным доктором исторических наук во всей Восточной Сибири и на Дальнем Востоке.

В обзорной статье в журнале «Вопросы истории» при характеристике научной деятельности иркутских историков отмечалось, что «научная работа историков Иркутска, к сожалению, не рецензируется учеными Москвы. Последняя рецензия на научный труд иркутских историков появилась в 1948 г. (рецензия А. Гальперина на книгу Е. Силина “Кяхта в XVIII в.”). С тех пор в Иркутске вышло немало интересных исследований, которые заслуживают внимания»[296].

Научные направления в Омском пединституте определяли кандидаты исторических наук, прибывшие в Омск, как правило, из центральных городов СССР: Н. В. Горбань, И. Н. Новиков, А. К. Касьян, В. С. Эйсымонт и др.[297] Еще в 1946 г. Н. В. Горбань первым на факультете защитил кандидатскую диссертацию «Движение крестьян Тобольской епархии в XVIII в.», которая была написана им по материалам, собранным в Тобольске, где он находился в административной ссылке, а позже, с 1943 г., работал там в качестве преподавателя ОмГПИ. После этого он занимался докторской диссертацией «Крестьянские движения Западной Сибири в XVIII в.»[298]. Учитывая специфику как самой Омской области второй половины 1940-х – 1950-х гг., так и сельскохозяйственного прошлого этого региона, в первое послевоенное десятилетие в Омске складывалась и соответствующая тематика научных исследований, ориентированная на историю аграрного вопроса, историю крестьянства и историю земельных отношений в досоветский период и в годы советской власти. Тематика диссертационных работ, защищенных или подготовленных в первой половине 1950-х гг., говорит сама за себя: «Крестьянский вопрос в освещении “Колокола” (1857–1862 гг.)», «История колхозного строительства в Омской губернии», «Государственные крестьяне в Западной Сибири в крепостной России», «Национализация земли в Западной Сибири», «Подготовка и проведение сплошной коллективизации в Омской области в 1928–1932 гг.»[299], «Крестьянское движение в Западной Сибири в 1905–1907 гг.», «Борьба рабочих и крестьян Западной Сибири в годы первой русской революции», «Сельское хозяйство Западной Сибири в период капитализма (60–90 гг. XIX в.)»[300] и т. д.

Зарождение в ТюмГПИ научного направления по истории Гражданской войны в регионе связано с именем П. И. Рощевского (выпускник ЛИФЛИ, заведующий кафедрой истории в 1946–1955 гг.), который в 1950-х гг. работал над монографией «Октябрьская революция и Гражданская война в Тюменской губернии (1917–1920 гг.)»[301]. Она была опубликована двумя отдельными изданиями[302]. В 1955/56 учебном году по приглашению ТюмГПИ и по распределению Минпроса РСФСР на кафедре появились новые кандидаты исторических наук – Н. М. Елизарова, Д. Е. Григоров и В. А. Данилов (специалист по всеобщей истории)[303]. На кафедре также работала Ф. И. Берелевич – ученица Н. М. Дружинина. Она еще в 1939 г. защитила в МГУ кандидатскую диссертацию на тему «Общественно-политические взгляды П. Я. Чаадаева» и в ходе кампании борьбы с космополитизмом вынуждена была переехать из Москвы в Тюмень летом 1948 г.

На рубеже 1940–1950-х гг., до закрытия в составе Сталинского пединститута и перевода в Кемеровский пединститут исторического отделения, историки разрабатывали разноплановые темы, но в целом связанные с историей индустриального развития Кузбасса. Преподаватель кафедры истории З. Г. Карпенко работала над темой «Горная и металлургическая промышленность Западной Сибири в 1700–1869 гг.», А. Ф. Остриенко изучала аграрный вопрос в Первой Государственной думе, В. Н. Утробин – Кузбасс в годы Великой Отечественной войны. Хотя разрабатывались и довольно нехарактерные для Сибири того периода темы – например, У. Э. Эрдниев изучал «План восточного похода Цезаря и попытки его осуществления». Сотрудники и аспиранты кафедры марксизма-ленинизма занимались диссертационными исследованиями в традиционном для историко-партийной тематики ключе: «Большевики Кузнецкого металлургического комбината в годы Великой Отечественной войны» (А. Ф. Кожемякин), «Стахановское движение на Кузнецком металлургическом комбинате» (П. С. Лосев)[304].

В Кемеровском пединституте в 1950-е гг. начинали свою научную деятельность историки, прибывшие в институт из других городов и регионов и переводом из Сталинского пединститута[305]. Заведующий кафедрой всеобщей истории В. Г. Мирзоев занимался вопросами Гражданской войны в Западной Сибири[306], а затем работал над докторской диссертацией по досоветской историографии Сибири, опубликовав две монографии[307]. Перешедшая в КемГПИ З. Г. Карпенко продолжила заниматься исследованием развития горной и металлургической промышленности Западной Сибири (1700–1869). В последующий период З. Г. Карпенко и другие историки, в т. ч. ее многочисленные ученики, особое внимание сосредоточили на изучении развития таких отраслей тяжелой промышленности, как угольная, металлургическая, машиностроительная, энергетическая, а также на руководящей роли коммунистической партии в их развитии на территории Кузбасса и Западной Сибири.

Исследования по истории в Барнаульском пединституте находились в зачаточном состоянии, в силу того что историческое образование в БарГПИ было восстановлено только в 1945 г. Не было кадров, обладавших соответствующей квалификацией. На кафедре всеобщей истории начинал свои исследования археолог А. П. Уманский. Он в 1950-е гг. организовывал первые самостоятельные археологические экспедиции в окрестностях Барнаула[308].

В Красноярском пединституте исследования по истории борьбы Советов в годы революции проводил М. Б. Шейнфельд. В 1955 г. в ученом совете ТГУ он защитил кандидатскую диссертацию на тему «Борьба Советов Енисейской губернии за союз рабочего класса и трудящегося крестьянства в первый период советской власти в Сибири (ноябрь 1917 – июнь 1918 г.)»[309] (научный руководитель И. М. Разгон). После этого М. Б. Шейнфельд стал заниматься вопросами историографии Сибири рубежа XIX–XX вв., что впоследствии позволило ему подготовить и защитить в 1973 г. докторскую диссертацию на тему «Историография Сибири (конец XIX – начало XX в.)». Историки КрасГПИ совместно с историками других вузов Красноярска работали над книгой «Славное сорокалетие: Из истории Красноярской партийной организации (1917–1957 гг.)», посвященной партийной организации региона, которую опубликовали в 1957 г.[310]

Заведующий кафедрой истории Читинского пединститута В. Г. Изгачев с 1948 по 1951 г. являлся докторантом Института истории АН СССР. Круг его научных интересов был весьма обширен: вопросы истории СССР феодального и советского периодов, источниковедение и историография. Наибольший вклад он сделал в изучение истории Забайкалья. Его исследования были связаны с изучением разведывательных экспедиций на территории Забайкалья в XVII–XVIII вв., историей основания забайкальских городов, историей декабристской ссылки в Забайкалье, трех революций, заводов и горно-заводских крестьян (история Нерчинских сереброплавильных заводов и горнозаводских крестьян). В. Г. Изгачев за время работы в ЧитГПИ написал черновик докторской диссертации («Нерчинские заводы и горнозаводские крестьяне в XVIII веке»), но его труд не был защищен, хотя фрагменты и были опубликованы в научных сборниках и периодике[311].

В начале 1950-х гг. в ЧитГПИ проходило становление как ученого М. И. Рижского, впоследствии – сотрудника Новосибирского университета. В 1950 г. он защитил в Москве кандидатскую диссертацию, связанную с трактатами древнеримских агрономов, и был направлен на работу в ЧитГПИ, где занимал должность заведующего кафедрой истории. Там он стал заниматься древней историей Забайкалья, собирая научный материал. В течение многих лет М. И. Рижский принимал участие в археологических экспедициях А. П. Окладникова, проводившего раскопки в Читинской области и на прилегавших к ней территориях. Впоследствии известность получили его книги по древностям Забайкалья, написанные на материалах, собранных в период его работы в Чите[312]. М. И. Рижский интересовался также библеистикой, опубликовав несколько работ[313]. Свободное владение древними и современными языками позволяло ему работать как с оригинальным библейским текстом, так и с его переводами на классические и современные языки, с основными трудами современных западных исследователей Библии[314].

Историки пединститутов национальных субъектов в тесной связи с научными сотрудниками комплексных гуманитарных институтов своих регионов разрабатывали вопросы, связанные с историей, археологией и этнографией своих народов, партийного, государственного и национального строительства, социально-экономического развития региона и т. п.

В Бурятском пединституте всю первую генерацию послевоенных историков представляли фронтовики, как правило, довоенные выпускники этого вуза. Е. Е. Тармаханов, например, занимался вопросами историографии истории Бурят-Монгольской АССР. Но главное место в его работах занимали проблемы истории рабочего класса в национальных регионах Сибири, индустриального развития Бурятии и т. п.[315] И. А. Асалханов в 1951 г. подготовил кандидатскую диссертацию «Социально-экономическое развитие забайкальской деревни в конце XIX в.», которую защитил в совете исторического факультета ЛГУ. После этого он продолжил заниматься проблемами социально-экономического развития Бурятии и Юго-Восточной Сибири во второй половине XIX в. и в 1964 г. успешно защитил докторскую диссертацию в Ленинграде[316]. Н. П. Егунов занимался вопросами методики преподавания истории, методологией истории, а также краеведческой и историко-партийной тематикой[317]. Некоторое время в БурГПИ преподавал профессор Е. М. Залкинд (параллельно он работал и в Бурятском научно-исследовательском институте заведующим сектором археологии и этнографии), он занимался вопросами востоковедения, этнографией народов Сибири и Бурятии дореволюционного периода.

Абаканский пединститут, будучи еще довольно молодым вузом, равно как и ХНИИ ЯЛИ, открытый в 1944 г., в отличие от научно-образовательных институций Бурят-Монгольской АССР, которые существовали с 1930-х гг., не успел в полной мере сформировать национальные кадры историков для ведения исторических исследований, хотя предполагалось, что именно пединституты национальных субъектов станут базой для подготовки исследовательских кадров НИИ ЯЛИ.

Научно-педагогический состав пединститута и ХНИИ ЯЛИ формировался во второй половине 1940-х – первой половине 1950-х гг. по большей части из приезжих педагогов и ученых. Приехавший в Абакан еще в годы войны в эвакуацию Д. Е. Хайтун не реэвакуировался, а остался здесь работать. До этого он занимался проблемами этнографии и главным образом изучением тотемизма (еще в 1936 г. он защитил кандидатскую диссертацию на тему «Древнейшие памятники тотемизма»). В Абакане он продолжил заниматься научными изысканиями в этом же направлении и в 1958 г. защитил докторскую диссертацию в Институте этнографии АН СССР[318]. В 1950-е гг. в АбГПИ большую научно-исследовательскую работу вел А. Н. Гладышевский. Основным направлением его научных интересов стала история религии, богатый материал для которой давали этнографические данные Хакассии. Обучаясь в аспирантуре при Московском областном педагогическом институте им. Н. К. Крупской, он в 1954 г. защитил кандидатскую диссертацию «Шаманизм в Хакасии и его реакционная сущность»[319]. Совместно с доцентом В. Г. Карцовым А. Н. Гладышевский возглавлял студенческую археологическую экспедицию АбГПИ, занимавшуюся исследованием тагарских курганов близ улуса Сагай в Аскизском районе Хакасской АО[320].

В 1952 г. в Горно-Алтайске был открыт Научно-исследовательский институт истории, языка и литературы (ГАлтНИИ ИЯЛ). Заведующим сектором истории института стал кандидат исторических наук П. Е. Тадыев[321]. В 1950-е – начале 1960-х гг. основные направления научных исследований историков Горно-Алтайского пединститута в тесном сотрудничестве с научными работниками ГАлтНИИ ЯЛИ заключались в разработке вопросов истории алтайского народа досоветского и советского периода, проведении археологических, этнографических и антропологических исследований[322].

Общей тенденцией в организации научной работы на рубеже 1940–1950-х гг. в пединститутах Сибири были попытки отхода (предпринимаемые как самими преподавателями, так и по требованию руководства) от частных тем и мелкотемья и поиска комплексных, единых тем, увязки имеющихся тем с производством, с потребностями Сибири и главное – со средней школой. Слабо разрабатывались вопросы методики преподавания истории в средней школе, внедрения новых приемов и форм.

Историки, прибывающие на протяжении второй половины 1940-х – первой половины 1950-х гг. в сибирские вузы из центральных регионов страны, «по инерции» продолжали работать какое-то время над своей прежней проблематикой, пока не появлялась у них новая, региональная тематика.

Не ставя в настоящей работе задачу всестороннего освещения всех научных направлений, которые разрабатывались историками сибирских вузов в первое послевоенное десятилетие, отметим лишь, что для педагогических вузов этого периода основными были несколько тем, вокруг которых группировалась научная работа исторических кафедр. Как уже отмечалось, в это время намечается отход от многоплановости тем, распыления научных сил, больше внимания сосредотачивается на комплексных темах. Важная задача, которая ставилась руководством вузов перед историками, – это методическая помощь школе. Этими вопросами на исторических кафедрах занимались преподаватели, имевшие большой опыт работы в школе. Главной была задача повышения квалификации учителей и, наряду с ней, изучение региона, использование результатов исследований и краеведческих материалов в образовательной и воспитательной работе в школе и со студентами. Подавляющее большинство НИР было непосредственно направлено на организацию помощи школе и учителям.

В условиях советского общественно-политического конструкта мировоззрение (в самом широком понимании этого термина) как отдельных граждан, социальных групп и профессиональных сообществ, так и всего советского народа не только подвергалось тотальному контролю со стороны партийно-государственных органов, но оно же было и объектом активного воздействия на него со стороны различных партийных, государственных, общественных и иных структур. Посредством целого комплекса мероприятий в различных сферах жизнедеятельности человека и на разных временных этапах его жизни осуществлялось культивирование политических и идеологических установок в сознании и повседневной жизни граждан СССР.

Особым видом таких мероприятий в период позднего сталинизма стали идеологические кампании, которые в отличие от политических процессов 1930-х гг. не носили массового характера, а были направлены преимущественно на определенную группу – интеллигенцию. Отличительной чертой этих кампаний в сравнении с процессами 1930-х гг. была их четкая спланированность, нормативная регламентация, строгая поэтапность в осуществлении и иерархически выстроенная система реализации, начиная с высшего уровня ЦК ВКП(б) – КПСС и заканчивая низовыми коллективами организаций, предприятий и их структурных подразделений.

Окончание Великой Отечественной войны для советского народа ознаменовалось рядом внутри– и внешнеполитических событий, которые в значительной степени повлияли на ход всех идеологических кампаний второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. Победа советского народа в войне и выдвижение на первый план ряда военных, государственных, партийных и иных деятелей воспринималось самим Сталиным как угроза его личному режиму власти, который мог быть подорван иными авторитетами, не аффилированными с ним. За годы войны значительно ослаб режим закрытости страны, появилось больше возможностей для поступления и обмена информацией с зарубежными странами, в том числе и с теми, с кем у СССР традиционно складывались наиболее напряженные отношения – странами Западной Европы и США. Это могло привести к нежелательным для самого Сталина и партийно-государственной элиты страны последствиям и к возможным социально-политическим и идеологическим деформациям.

Демобилизация многомиллионной армии также несла в себе потенциальную угрозу для существовавшего режима. Впервые за свою жизнь побывавшие за границей люди увидели реальное положение вещей за рубежом в сравнении с советской действительностью. Внешним фактором, который сыграл немаловажную роль в изменении политико-воспитательной и идеологической работы среди населения, было складывание двухполярной военно-экономической системы и угроза развязывания нового витка противостояния теперь уже с бывшими союзниками.

Идеологические установки послевоенного периода были направлены на сплочение советских людей и, прежде всего, интеллигенции, вокруг идеи патриотизма, беззаветной преданности и службе интересам Отечества на любом участке своей профессиональной деятельности (на преподавательской кафедре, в лаборатории, в художественной мастерской и т. п.). С другой стороны, необходимо было избавиться от чуждых (реально имевшихся или мнимых) идей и взглядов советской интеллигенции по вопросам политики, государственного устройства, системы международных отношений, которые сложились в стране за военные годы.

Весь ход идеологических кампаний и связанных с ними мероприятий и событий, в которые были вовлечены сибирские историки, современные исследователи разделяют на три этапа. Каждый последующий этап был генетически связан с предшествующим.

Первый этап – подготовительный (вторая половина 1945 – начало 1947 г.) – это время поиска партийно-государственным руководством нужных рычагов воздействия и форм проведения идеологического давления на интеллигенцию.

Второй этап – период борьбы с «низкопоклонством» перед Западом (начало 1947 – конец 1948 г.).

Третий этап – борьба с космополитизмом и кампания против «безродных космополитов» (1949 – март 1953 г.), включавшая в себя специальную дискуссию по вопросам языкознания[323].

Первый послевоенный год в вузах и научных институтах Сибири не был отмечен спланированными и масштабными идеологическими кампаниями. Однако внешнеполитическая повестка выдвигала на первый план один из важнейших вопросов начала послевоенного периода – обострение отношений со странами Запада и необходимость повышения патриотизма через отражение особой роли Советского Союза, и прежде всего русского народа, в судьбах и истории СССР и всего мира (например, тост «За здоровье русского народа!», произнесенный И. В. Сталиным при выступлении на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии 24 мая 1945 г.[324]).

Дальнейшие изменения во внешнеполитической сфере и системе международных отношений сразу повлекли за собой и корректировку учебно-воспитательного процесса, согласно реалиям текущей внешней политики (например, в результате политики по сближению СССР с балканскими странами и со странами Восточной Европы был введен курс по истории западных и южных славян; проводилась линия по теоретическому обоснованию особой роли этногенеза русского народа, специфике складывания централизованного русского государства и т. п.). На кафедре истории СССР НГПИ еще осенью 1945 г. был заслушан и обсужден доклад «О задачах исторической науки». В нем были поставлены вопросы, которые нашли отражение в содержании учебного процесса: о роли восточных славян и Киевского государства в истории Европы, о роли русского народа, о разоблачении «антинаучной теории» норманнского происхождения русского государства, о разоблачении «антинаучных, не имеющих ничего общего с марксизмом воззрений на русскую историю, на русский исторический процесс, на историю народов СССР»[325]. Кафедра всеобщей истории НГПИ в 1945/46 учебном году поставила перед сотрудниками в их учебно-методической работе задачу всемерно использовать лекции «в целях воспитания советского патриотизма, уделяя при изучении всеобщей истории максимум внимания роли русского народа в мировой истории»[326].

По итогам многочисленных проверок ИФФ ИГУ бюро партийного комитета ИГУ настоятельно рекомендовал преподавателям факультета в лекциях и семинарских занятиях всех дисциплин на основе «глубокого внедрения марксистско-ленинского мировоззрения вести решительную борьбу с буржуазными теориями, с ошибками и извращениями в области теории»[327]. Схожие направления деятельности по изменению учебно-методической и воспитательной работы проходили и в остальных вузах Сибири[328].

Патриотические и антикапиталистические посылы в первые послевоенные месяцы были активно подхвачены советскими идеологами и начали внедряться в разных сферах. Так, на ИФФ ТГУ в начале 1946 г. партбюро провело ряд открытых собраний, где в качестве докладов были зачитаны сообщения о международном положении, о работе Генеральной Ассамблеи ООН, а после знаменитой речи Черчилля в Фултоне в марте 1946 г. и интервью Сталина газете «Правда» были проведены расширенные заседания историков по обсуждению этих документов и претворения их положений в учебном и воспитательном процессах[329].

Во второй половине 1946 г. партийное руководство страны опубликовало ряд программных директивных документов по идеологическим вопросам, которые положили начало целенаправленной борьбе с инакомыслием, дистанцированию советской культуры и научно-образовательной системы от Запада и поднятию советского патриотизма. 14 августа 1946 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление в отношении двух литературно-художественных журналов «Звезда» и «Ленинград»[330]. Это было первое из серии решений и документов по идеологическим вопросам, в котором с остротой ставился вопрос о повышении идейности в воспитательной работе во всех сферах общественной и политической жизни. Два других постановления Оргбюро ЦК ВКП(б) – «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» от 26 августа 1946 г. и «О кинофильме “Большая жизнь”» от 4 сентября 1946 г.[331], а также доклад А. А. Жданова на ленинградском партактиве (15 августа) и общегородском собрании писателей, работников литературы и издательств (16 августа) 1946 г.[332] и другие директивные документы легли в основу дальнейшей организации учебно-воспитательной и политико-идеологической работы в сибирских вузах. Эти документы обсуждались на ученых советах вузов, на кафедрах, на производственных совещаниях, на партийных, профсоюзных и комсомольских собраниях и их положения внедрялись в научно-образовательную практику[333].

Теперь при составлении рабочих планов, при чтении лекционных курсов, при проведении семинарских занятий и других видах учебной деятельности особое внимание акцентировалось на освещении исторического курса с «правильных позиций марксистско-ленинской теории»[334], показе приоритета русской науки, техники и искусства.

Начало второму этапу – собственно, кампании «борьбы с низкопоклонством» перед Западом, призванной поднять идейно-политический уровень среди интеллигенции и культивировать у них беззаветную преданность советской Родине, было положено летом 1947 г. с публикации закрытого письма ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина от 16 июля 1947 г.[335] Эта кампания получила самое яркое отражение в научно-образовательной и идейно-политической деятельности всех вузов и научных учреждений и была логическим развитием положений, приведенных в предыдущих постановлениях.

Служебное рвение партийного руководства и администрации на местах и в вузах порой гипертрофировала изначальные установки и задачи, которые ставились перед ними, и дело доходило до парадокса. Так, на закрытых партийных собраниях ТомГПИ, проходивших в начале 1947/48 учебного года, подвергся острой критике профессор А. П. Дульзон (известный в Сибири и за ее пределами лингвист, этнограф, археолог) за ссылки в его лекционных курсах на иностранных ученых или дореволюционных русских буржуазных и либеральных «низкопоклонников», а также за «невнимание к трудам советских ученых», в т. ч. академика Н. Я. Марра. Последний, кстати, спустя некоторое время, сам станет объектом нападок и критики как в центре, так и в регионах, а профессор А. П. Дульзон будет обвинен в «буржуазном объективизме» и «марризме» – приверженности материалистическому учению академика Н. Я. Марра[336].

Омские историки на заседаниях партбюро пединститута отмечали, что программа по истории Средних веков требует серьезного исправления, что там не полно и не правильно освещалась история русского народа, т. к. «участие нашего народа в истории огромно, что необходимо подчеркивать всем историкам»[337]. При этом они отмечали, что «наши курсы страдают еще объективизмом, бесстрастностью, беспартийностью. Нет достаточной критики буржуазных теорий, буржуазных авторитетов, а это неизбежно ведет к низкопоклонству, к раболепию перед буржуазной наукой»[338].

Историческими кафедрами всех вузов был принят ряд мер по перестройке учебно-воспитательного и научного процессов в свете партийных решений по идеологическим вопросам. Изменения выразились во введении дополнительных учебных курсов, спецкурсов и спецсеминаров (например, «История Сибири», «История Великой Отечественной войны» и др.[339]), в подготовке докладов на кафедрах по соответствующим вопросам международного положения, внутренней политики и идеологической работы. На исторических кафедрах обсуждались учебники для средней школы и вузов, по результатам которых пересматривались программы учебных курсов и учебные пособия. Пересматривалась тематика научно-исследовательской работы, которая теперь была направлена на выделение особой роли русского народа и культуры в общемировом пространстве и иллюстрации борьбы русских исторических деятелей с низкопоклонством перед Западом на разных этапах истории нашей страны.

Перестройка в области идеологической работы находила свое выражение и в тематике курсовых работ и студенческих докладов на конференциях. Тематика курсовых работ все более становилась заостренной в направлении воспитания патриотизма и гордости за русскую культуру и историю. В лекционных курсах и семинарских занятиях проводилась борьба с «реакционными теориями» в области истории с «иностранными и отечественными дворянскими, буржуазными и советскими немарксистскими исследователями».

Последствия перестройки учебно-воспитательной работы со студентами отражались и на ходе проведения педагогических практик, при организации уроков и внеклассной работы со школьниками.

Апогеем, третьим и заключительным этапом идеологических кампаний, стала развернувшаяся с 1949 г. по всей стране борьба с космополитизмом. В ходе этой кампании происходила не только чисто внешняя критика тех или иных направлений профессиональной деятельности, но и глубинные изменения в системе подготовки кадров, преподавания и науки. Главное, что в этом потоке происходили реальные преследования и репрессии, шла ломка человеческих судеб и жизней.

Риторика и дискурс политико-идеологической и воспитательной работы среди историков теперь трансформируется в сторону ужесточения формулировок и методов работы с профессорско-преподавательским составом и студенческим контингентом. Происходит постепенный переход от критики профессиональной составляющей тех или иных сотрудников к разбору персональных дел, к поиску врагов, которые своей деятельностью подрывали идейно-политический климат в коллективе и в стране.

Кроме вузов, волна кампании по борьбе с космополитизмом прокатилась и по НИИ ЯЛИ национальных субъектов. Хакасский обком ВКП(б) подверг жесткой критике руководство хакасского института. В постановлении утверждалось, что некоторые сотрудники Хакасского НИИ ЯЛИ стояли «на явно космополитической позиции». Труды некоторых национальных ученых были оценены как лженаучные[340].

В период проведения идеологических кампаний история как наука и ее представители не подвергались целенаправленному преследованию, против них не проводилось специальных кампаний (как, например, это было с биологией, генетикой, философией, языкознанием и т. д.). При этом историки всегда были втянуты в разносторонние дискуссии (например, по вопросам философии 1948 г., по вопросам языкознания 1950 г. и т. п.) и становились активными участниками этих процессов.

Наиболее значимым для историков событием в период борьбы с космополитизмом стала развернутая в 1950 г. дискуссия по вопросам языкознания[341]. По своей природе чисто лингвистические вопросы теории языка сыграли существенную роль в развитии советской исторической науки и образования. Положения, которые рассматривались в данной дискуссии и в последующих работах, относительно происхождения и сущности языков и народов, напрямую влияли на теоретические и практические вопросы, связанные с историческими дисциплинами и научными проблемами археологии, этнографии, антропогенеза и др., поскольку вопросы языкознания и развития языка у народов были тесно связаны с их общественным развитием.

Сибирские историки, особенно те, кто преподавал древнюю и средневековую истории СССР и всеобщую историю, а также этнографию и археологию, в спешном порядке перестраивали свои учебные курсы в соответствии с «новыми теоретическими положениями сталинского гениального произведения “Марксизм и вопросы языкознания”»[342] и проводили учебно-воспитательные мероприятия по «критике антинаучных концепций Н. Я. Марра»[343].

Быстро менявшиеся идеологические, политические и научные реалии требовали от провинциальных сибирских историков оперативного реагирования на все эти изменения. Например, в конце 1950/51 учебного года для историков выпускных курсов ТомГПИ был в спешном порядке организован обзорный курс лекций по всем разделам истории, посвященный «антимарровской теории» («История советского общества в свете работ И. В. Сталина»)[344].

Не могли события, связанные с идеологическими кампаниями и с дискуссией по вопросам языкознания, не отразиться и на важнейшем направлении советской внутренней политики – на национальной политике. Все крупнейшие национальные субъекты Сибири (Бурят-Монгольская АССР, Тувинская АО и Хакасская АО), как уже отмечалось выше, к этому времени имели свои НИИ ЯЛИ, лишь в Горно-Алтайской АО он отсутствовал. Кампания начала 1950-х гг. стала катализатором к ускорению открытия в этом субъекте своего института. В учредительных документах своей целью институт имел «марксистско-ленинское изучение языка и письменности, литературы и устного народного творчества, истории, археологии, этнографии, искусства и просвещения алтайского народа»[345], что полностью отвечало идеологическим установкам того периода.

Дискуссия по вопросам языкознания привела к фактическому разгрому школы академика Н. Я. Марра и его «учения о языке». Ее положительными моментами были отказ от идеи классовости языка и обращение внимания к проблемам формирования наций и народностей. Следом за языковыми проблемами по инициативе И. В. Сталина были обсуждены вопросы политической экономии, поставлены вопросы характеристики современного капитализма, построения социализма и перехода к коммунизму. Итог дискуссии по политической экономии подвел сам И. В. Сталин, опубликовав в 1952 г. книгу «Экономические проблемы социализма в СССР»[346]. Она стала «эталонной» для историков при оценке тех или иных явлений советской истории: «Выход в свет классического труда И. В. Сталина “Экономические проблемы социализма в СССР” дал возможность нашей кафедре [кафедра истории ОмГПИ. – Примеч. авт.], как и всему коллективу института, правильно уяснить себе перспективы развития подготовки педагогических кадров в нашей стране, и в то же время вооружал нас правильным подходом к решению ряда задач в области разработки и преподавания курсов всеобщей истории, решением которых до этого мы либо не занимались, либо решали их не так, как нужно»[347]. В ноябре 1952 г. на специальном расширенном заседании кафедры истории ОмГПИ с участием учителей базовой школы были заслушаны сообщения всех членов кафедры об использовании ими в своей работе труда И. В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» и материалов XIX съезда КПСС. Эти сообщения и их обсуждение на заседании кафедры «принесли большую пользу и способствовали приданию должного направления всей дальнейшей работе кафедры»[348].

Идеологические кампании и политический диктат проникал и в студенческую среду. Порой студенты сами для этого «давали повод» (хотя и очень не значительный). Разберем такую ситуацию на примере Томского университета рубежа 1940–1950-х гг.

В студенческой среде историко-филологического факультета ТГУ, как и по всей стране, существовала помимо общественной, т. е. официальной, формальной, также и неофициальная жизнь. Речь идет о неформальных молодежных студенческих организациях, которые возникали в некоторых университетах страны в первые послевоенные десятилетия. В основном такие организации создавались как объединения, ничем не опасные для советского режима, и носили культурную и досуговую направленности. И уж тем более не имели (и не могли иметь в тех условиях) какой-то политической направленности (как в годы оттепели).

К таким неформальным студенческим объединениям относилось созданное летом 1948 г. в санатории «Ключи» (под Томском) группой студентов ТГУ и Томского политехнического института «Лунное общество». Среди организаторов и членов этого общества было много студентов историко-филологического факультета ТГУ. Общество это имело чисто эстетические и развлекательные цели для студентов, интересующихся литературой, искусством и желавших иметь возможность встречаться для неформального общения. Студент первых послевоенных лет историко-филологического факультета Б. Г. Могильницкий, говоря об этом обществе, характеризовал его деятельность как «литературно-эротическое общество»[349], его члены предпринимали попытки создания «свободной, вольной жизни, которая выходила за рамки того регламента, того статуса, который был положен»[350].

Несмотря на его неофициальность и полулегальность, студенты все же написали для своего общества устав, разработали структуру и порядок приема новых членов с поручительством и кандидатским стажем[351] (по примеру комсомола). Председателем этого общества стал студент пятого курса политехнического института И. Мелещенко, его заместителем – студентка-пятикурсница историко-филологического факультета Э. Гюнтер. В это общество вошли также некоторые студенты медицинского и педагогического институтов Томска. Заседания и встречи членов общества проходили в различных местах: в университетской роще, студенческих общежитиях, даже в аудиториях. В общество входили некоторые молодые люди, имевшие высокое положение в молодежной и комсомольской среде: член ВКП(б), сталинская стипендиатка, член пленума Томского горкома ВЛКСМ Э. Сергеева, члены Кировского райкома ВЛКСМ старшекурсницы историко-филологического факультета ТГУ В. Касаткина и М. Тарасова и др.[352]

Общество просуществовало недолго. Вскоре деятельность их организации привлекли к себе внимание управления органов госбезопасности и было начато следствие по этому делу, однако обвинить их ни в антигосударственной, ни в антипартийной деятельности не удалось[353]. Участники этой группы отделались лишь строгими выговорами, и общество прекратило свое существование.

Вместе с подобными безобидными случаями на факультете в послевоенные годы случались и более серьезные дела. В конце 1940-х гг. на историко-филологическом факультете ТГУ было инициировано дело студента-историка Е. Чепыжного. Суть его заключалась в следующем. В дружеской беседе с комсоргом своей группы он как-то выразил сомнение в действительности тезиса о том, что русские всегда и во всем были первыми – в культуре, науке, социальной и политической сферах. Стоит напомнить, что все это происходило на фоне развернувшейся кампании по борьбе с космополитизмом. Комсорг, проявив бдительность, сразу же сообщил об том разговоре в органы госбезопасности, после чего у Е. Чепыжного начались серьезные проблемы. По результатам расследования его дела в УМГБ по Томской области и на партийном собрании университета студента хоть и не выгнали из вуза (что было исключительным для того времени случаем) но, правда, исключили из комсомола[354]. Он отделался, таким образом, достаточно легко.

В конце 1940-х – в первой половине 1950-х гг., по многочисленным воспоминаниям студентов и преподавателей того периода (до середины 1950-х гг., т. е. до XX съезда КПСС), у студентов-историков, особенно в среде бывших фронтовиков (фронтовиков в общем числе студентов было примерно половина от всего состава), обычным делом было публичное высказывание своего критического мнения по тому или иному вопросу внутренней или внешней политики советского правительства и международных отношений. Кроме того, бывшие фронтовики, являясь особой категорией студентов на факультете, позволяли себе в эти годы слушать запрещенные в СССР радиопередачи «Голоса Америки» и радио «Свобода», читать запрещенную литературу. Не проходило и года во второй половине 1940-х – начале 1950-х гг., как кого-либо из студентов-историков не арестовывали органы госбезопасности по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде[355]. Разумеется, что эти обстоятельства порождали собой и трения в самом студенческом коллективе, создавали атмосферу недоверия и подозрительности друг к другу, провоцировали доносительство.

Студент историко-филологического факультета ТГУ послевоенных лет Д. М. Зольников вспоминал, что его коллеги студенты-историки А. Кропочкин и Ф. Ломов в общежитии и вне его любили поговорить «про политику». В своих разговорах они возмущались тяжелым положением народа, в первую очередь колхозников, видели причиной тому злоупотребления партийного и государственного аппарата, советских нуворишей, ими велись разговоры и о «богатой жизни в США». В итоге над ними состоялся суд, в результате которого А. Кропочкин был приговорен к 10 годам заключения, а Ф. Ломов к 8 годам[356]. Оба они были реабилитированы после смерти Сталина. Ф. Ломов в середине 1950-х гг. даже вернулся в Томск и продолжил обучение на историко-филологическом факультете.

Другим показательным примером свободомыслия на факультете во второй половине 1940-х гг. являлось то, что студенты довольно свободно в общежитиях устраивали неформальные дискуссии и споры по разным проблемным вопросам. Однажды они даже обсуждали тему, где ее лейтмотивом был вопрос «Где жизнь лучше, в США или в СССР?»[357].

Причину того, что репрессии на историко-филологическом факультете ТГУ в ходе идеологических кампаний не достигали размаха (как в среде сотрудников, так и в студенческой среде), нужно искать не только в том, что Томск находился вдалеке от столичных городов, но и в особом, бережном поведении руководства и профессорско-преподавательского состава факультета, поскольку они не давали обостряться конфликтным ситуациям. По этому поводу Б. Г. Могильницкий, студент исторического отделения 1946–1951 гг., говорил следующее: «Вообще надо отдать должное нашим факультетским отцам-основателям – очень достойно они себя вели в этой непростой ситуации»[358]. «Факультет не проявил собственной инициативы в борьбе с космополитизмом, – писал Б. Г. Могильницкий, – потому что во главе его стояли такие люди, как А. И. Данилов, А. П. Бородавкин и др. Я не знаю, можно ли их назвать либералами, но это были люди очень социально ответственными, социально разумными»[359].

В некоторых случаях свою лояльность в этом вопросе проявляли не только преподаватели и руководство ИФФ ТГУ, но и комсомольские и партийные органы. Так, на одном из заседаний парткома университета обсуждался вопрос о работе научно-студенческих обществ в современных условиях. В этой связи член парткома университета А. М. Лейкин задал тогда вопрос председателю научного студенческого общества факультета студенту Б. Могильницкому: «А как вы боретесь с космополитизмом?», на что тот ответил, что «нет у нас космополитизма». «Как нет? Везде есть, а у вас нет?!» – возразил А. М. Лейкин[360]. Но ситуацию удалось сгладить, и не случилось в то время на факультете в дальнейшем публичных процессов.

Ход идеологических кампаний не мог ограничиваться исключительно обсуждением на разных уровнях последних политико-идеологических установок или только осуждением работы того или иного сотрудника или членов коллектива. Требовался комплекс реальных действенных мер по проведению политико-идеологической работы среди научно-педагогических работников, в т. ч. историков, с целью формирования у них правильного представления по идеологическим вопросам и выработки неприятия ко всем формам проявления инакомыслия, низкопоклонства и космополитизма.

Партийные, комсомольские и профсоюзные организации, руководство (дирекции) вузов выстраивали свою работу так, чтобы перестроить идейно-теоретическое содержание всей учебно-воспитательной и научной работы в русле требуемых партией установок. Работа по идейно-политическому воспитанию коллективов проходила по следующим направлениям: работа и учеба сотрудников в городских вечерних университетах марксизма-ленинизма и в различных лекториях, организуемых городскими или региональными комитетами ВКП(б) – КПСС; индивидуальная работа над произведениями классиков марксизма-ленинизма (в т. ч. и самого Сталина); проведение для научных работников лекций по отдельным темам марксистско-ленинской теории и по особо актуальным политическим вопросам (например, «Космополитизм – идеология англо-американского империализма», «Проблема борьбы против буржуазного объективизма и космополитизма в области исторических и философских наук»[361]); проведение теоретических и методических конференций; обсуждение на кафедрах и факультетах материалов научных дискуссий, разворачивавшихся на страницах центральных изданий («Вопросы истории», «Большевик», «Литературная газета» и др.).

Организация и проведение методологических семинаров занимало особое место в политико-воспитательной работе среди историков, т. к. они фактически решали двуединую задачу – служили идейно-теоретическому воспитанию профессорско-преподавательского состава исторических кафедр и в то же время повышали их научно-теоретическую подготовку. На примере ТГУ мы видим, что в политико-воспитательной работе среди сотрудников и аспирантов ИФФ важное место отводилось методологическим семинарам. Для повышения идейно-теоретического и политического уровня преподавателей устраивались лекции по отдельным наиболее значимым проблемам марксистско-ленинской теории и по наиболее актуальным вопросам внутренней политики и международных отношений. Целью проведения таких лекций было также оказание помощи преподавателям всех отделений ИФФ ТГУ в разрешении проблем, встававших перед ними в их профессиональной деятельности. Преподаватели участвовали и как слушатели, и как докладчики в ежегодно проводимых теоретических конференциях университета. Парторганизация ТГУ считала эту форму идейно-теоретического роста ученых одной из главных и стремилась всячески развивать и улучшать работу методологических семинаров на основе обобщения опыта работы разных подразделений университета[362]. По сравнению с методсеминарами других факультетов, занятия на ИФФ ТГУ всегда отличались наибольшей активностью его участников. К тому же партийная организация факультета относилась к числу наиболее крупных факультетских парторганизаций университета[363]. Методсеминары ИФФ ТГУ часто посещались слушателями других факультетов и даже других вузов Томска, поскольку были очень популярны в среде городской интеллигенции и вызывали живой интерес у всех слушателей. В руководстве работой семинаров активное участие принимала кафедра основ марксизма-ленинизма. В первые послевоенные годы работы методсеминаров были подготовлены и заслушаны такие доклады, как «Марксистко-ленинское учение о семейном воспитании», «Ленин и Сталин о социалистическом реализме в литературе», «Методология археологии», «Исторический подход в ранних произведениях т. Сталина» и др. В конце 1940-х гг. на заседаниях обсуждались следующие доклады: «Марксистко-ленинское учение о языке», «Характеристика феодального способа производства в трудах классиков марксизма-ленинизма», «Против буржуазных влияний в советском литературоведении», «Марксистко-ленинская теория отражения» и т. д.[364] С начала 1950-х гг. на факультете вместе с методсеминарами стали широко проводиться теоретические конференции, дискуссии по научно-методологическим вопросам, обсуждение методологических проблем на кафедральных и межкафедральных заседаниях.

Политические и идеологические установки высших и центральных органов партийно-государственной власти и иные внешние факторы самым прямым образом влияли на содержание научно-образовательного процесса в сибирских вузах в целом и исторического сегмента в частности. Так, при составлении учебных планов и рабочих программ дисциплин, при чтении лекционных курсов, проведении семинарских занятий и реализации иных видов учебных занятий особое внимание акцентировалось на освещении исторического курса с правильных позиций марксистско-ленинской теории, показе приоритета русской науки, техники и искусства. В течение учебного года в процессе чтения лекционных курсов и проведения практических занятий проходил постоянный пересмотр преподавания отдельных тем в связи с пересмотром их на страницах советской исторической печати[365]. Например, в связи с многолетней дискуссией о периодизации истории СССР[366] при чтении курса истории СССР в НГПИ большое внимание стало уделяться экономическому развитию России в конце XVIII в. и первой половине XIX в. При этом было подчеркнуто, что кризис крепостничества начинается с 80-х гг. XVIII в.

В сложной историографической ситуации проходила одна из наиболее интереснейших дискуссий тех лет – о периодизации феодальной и капиталистической формаций, в центре которой оказался вопрос о критериях хронологических рамок внутри общественно-экономического строя.

Следуя указаниям журнала «Большевик», в 1951/52 учебном году было перестроено преподавание темы, посвященной войне 1812 г. В лекциях по истории СССР и новой истории и в практических занятиях большое внимание было обращено на полководческое искусство М. И. Кутузова, на решающее значение русской армии в разгроме Наполеона, в курсах «показано грабительское поведение французских войск в России»[367]. В связи с дискуссией в центральных изданиях по вопросу «о наименьшем зле»[368] в лекциях большое внимание было уделено прогрессивной роли Российской империи в отношении Кавказа, Средней Азии и других национальных окраин.

Изменения в идеологических установках в сторону усиления патриотизма и критики иностранных теорий и концепций влекли за собой соответствующие изменения и в научной сфере (например, критика норманнской теории происхождения русского государства). Сибирские историки включились в обсуждение (и, соответственно, перестройку материала и хода учебного процесса)[369] итогов и материалов развернувшейся в 1946 г. на страницах журнала «Вопросы истории» дискуссии об образовании Московского государства[370]. Важнейшей проблемой, исследуемой во второй половине 1940-х – середине 1950-х гг., был процесс образования и развития Русского централизованного государства.

В лекционных курсах и семинарских занятиях проводилась борьба с «реакционными теориями» в области истории с иностранными и отечественными дворянскими, буржуазными и советскими немарксистскими исследователями. Последствия перестройки учебно-воспитательной работы со студентами отразились и на ходе проведения педагогических практик, при организации уроков и внеклассной работы со школьниками. На историческом факультете ОГПИ кафедрами истории СССР и всеобщей истории было пересмотрено распределение учебного времени по разделам и курсам в сторону увеличения количества часов на разделы истории советского народа, новейшей истории, истории западных и южных славян и связи истории Западной Европы с историей России и вопросам истории Древнего мира, связанным с древней историей[371].

В докладе доцента ИФФ ИГУ М. А. Гудошникова «О преклонении перед иностранщиной в исторической науке»[372] один из основных ударов в рамках идеологической кампании в этом докладе был нанесен по книге известного советского филолога и историка античности Я. С. Лурье «Геродот»[373]. Сотрудники кафедры всеобщей истории ИГУ критиковали автора за приверженность в его работе концепций «буржуазных ученых», за «отрицание проявления патриотизма древними греками во время их борьбы с персами»[374] и т. п. Другой составляющей критики был вопрос об «умалении нашей советской исторической науки» и «решительной борьбе против некритического восприятия и трактовки отдельных исторических проблем». Ф. А. Кудрявцевым был поднят вопрос о том, что в учебниках для средней и высшей школы имело место неправильное толкование отдельных исторических фактов и событий. Кудрявцев в качестве примера неправильного учебника привел «Историю средних веков», где неверно, с его точки зрения, освещалось возникновение государства у западных и южных славян и неверно излагалась история Германии. В фундаментальном учебнике профессора Н. Л. Рубинштейна «Русская историография»[375], по мнению выступавших, автором была дана неадекватная оценка советской исторической науке и ее достижениям в области историографии[376]. О разборе и критике его книги и его методологических подходах было много сказано на страницах журнала «Вопросы истории» в 1948 г.[377], а также в передовой резюмирующей статье этого журнала[378]: «…последовательно проводимый принцип классового анализа исторических явлений и последовательная партийность в оценке этих явлений и есть тот водораздел, который отделяет марксиста от объективиста. Забвение классового анализа и принципа партийности в науке, в исследовательской работе неизбежно ведет к переходу на позиции буржуазного объективизма. Это и случилось с некоторыми советскими историками»[379]. Как следствие – серия статей по проблеме преодоления буржуазного объективизма[380].

При всех прочих имевшихся отрицательных последствиях крайне негативным фактором всех послевоенных идеологических кампаний явилась череда преследований и репрессий, которым были подвергнуты некоторые научно-педагогические работники, в т. ч. историки. Не носившие массового характера (имели целью устрашение, назидание другим) и не отличавшиеся жестокостью и беспощадностью, которые имели место в 1930-е гг., все же эта сторона оставила свой печальный след на судьбе самих людей, исторического образования и исторической науки.

Необоснованной критике, травле и гонениям подвергались научно-педагогические работники, имевшие многолетний опыт работы в вузах и в научных учреждениях. Для большинства историков, втянутых в эти кампании, они проходили относительно бесследно для их профессиональной деятельности и для судеб их самих и членов их семей. Но некоторые сибирские историки, преследуемые партийно-государственными органами и ставшие объектом травли со стороны своих коллег, вынуждены были оставлять места прежней работы и переходить в другие вузы и научные учреждения или вовсе переезжать для работы в другие города. Среди тех, кто покинул свои вузы, оказались профессора К. Э. Гриневич и А. П. Дульзон, доцент Р. В. Лейтман, Р. С. Коган, В. Б. Берелович, М. С. Цывин, преподаватель Абаканского пединститута Д. Е. Хайтун и др. Для некоторых сибирских историков эти кампании сопровождались уголовным преследованием и окончились вынесением приговоров и реальными тюремными сроками (например, для заведующего кафедрой новой истории ТГУ Р. Е. Кугеля или старшего преподавателя кафедр истории СССР ИФФ ТГУ и ТомГПИ Д. Л. Лившица).

Обратной стороной идеологических кампаний, прежде всего кампании борьбы с космополитизмом, оказалось то, что в конце 1940-х – первой половине 1950-х гг. в сибирские вузы и научные институты в достаточно большом количестве были переведены (фактически сосланы) высококвалифицированные историки (равно как и представители других направлений) – кандидаты и доктора наук, в которых так нуждались молодые вузы региона. Наиболее ярким примером тому может служить приезд в Томск знаменитого историка, лауреата Сталинской премии профессора И. М. Разгона, в КемГПИ был переведен профессор И. П. Шмидт, доценты Б. И. Рыськин и Э. Л. Гейликман, в Абаканском пединституте стала работать доцент В. Э. Скорман и др. Схожая ситуация в это время наблюдалась в ряде вузов республик Средней Азии.

Особенностью сибирских вузов и НИИ ЯЛИ и развития в них исторических структурных подразделений (равно как и в других провинциальных вузах СССР того периода) было то, что образовывались они в сложных условиях дефицита квалифицированных кадров историков, ввиду отсутствия таковых в провинциальных городах и сложностью их приглашения из других регионов, в первую очередь из европейской части СССР. Региональными, местными властями и руководством вузов в конце 1930-х – 1940-х гг. эта проблема порой решалась довольно неожиданно – путем приглашения к преподаванию людей, находящихся на территории Сибири в административной ссылке, отбывающих уголовное наказание, имевших судимость или привлекавшихся ранее к уголовной ответственности по политическим статьям уголовного кодекса (например, Н. В. Горбань и А. С. Сливко в ОмГПИ, профессора К. Э. Гриневич и А. П. Дульзон, доценты В. Ю. Гессен и Р. Е. Кугель в ТГУ и ТомГПИ и др.). Другой «проблемой», в связи с формированием контингента студентов в этот период, как уже ранее упоминалось, было наличие в вузах большого количества «неблагонадежных» элементов. Оба этих фактора (особенности формирования профессорско-преподавательского состава и студенческого контингента) как раз и оказали в будущем негативное влияние на ход идеологических кампаний. Преподаватели, имевшие судимость, отбывавшие наказание или привлекавшиеся до войны к юридической ответственности, будут практически поголовно привлечены в той или иной мере к административной и даже уголовной ответственности в ходе кампаний.

Нельзя предположить, по какой траектории в дальнейшем бы развивался ход идеологических кампаний. Но только смерть Сталина в марте 1953 г. и изменение внутриполитического курса в компартии и в руководстве смогли положить предел этим событиям, иначе, как отмечает Е. С. Генина, борьба с космополитизмом, обострившаяся в 1953 г., несла в себе потенциальную угрозу усиления репрессий и выхода их на новый уровень[381].

Отметим, что сам факт смерти Сталина не принес принципиальных изменений в жизни и профессиональной деятельности провинциальных историков. Сложившиеся к этому времени научно-образовательные практики, принципы организации работы историков и иные аспекты высшей школы как бы застыли в своем состоянии  вплоть до судьбоносного XX съезда КПСС, изменившего положение дел во всех сферах жизни общества, в том числе и в системе исторического знания. Динамично проходившая на протяжении 1953 – начала 1956 г. внутрипартийная борьба не успевала хоть как-то отразиться на высшей школе и на ее историческом сегменте. Отсутствие репрессий и преследований, идеологических кампаний и иных явлений, характерных для позднего сталинизма, позволили всем пребывать просто в состоянии ожидания дальнейшего развития событий «наверху». Уже в годы оттепели изменился политический климат и несколько ослаб идеологический диктат над историками и историей. Этот сюжет также является наиболее интересным и насыщенным в истории нашей страны и требует отдельного повествования и дальнейшего исследования.

* * *

Таким образом, 1930-е гг. стали одним из самых противоречивых периодов в истории нашей страны в сфере развития высшего образования и науки. С одной стороны, в этот период наблюдаются небывалый рост сети высших учебных заведений, развитие научно-исследовательских учреждений и направлений, исправление допущенных в 1920-е гг. деформаций и прекращение экспериментов над высшей школой и научными институциями. Истории как комплексу знаний было возвращено ее достойное место в социокультурной, политической и общественной системах. С другой стороны, усиливающийся год от года административный нажим в научно-образовательной сфере, попытка полностью подчинить образование и науку целям обслуживания господствующей идеологии на фоне репрессий в отношении научно-педагогических кадров (как, собственно, и во всех остальных сферах жизни общества), привели к ряду негативных последствий, которые сказывались как в целом на состоянии исторического образования и исторической науки в стране, так и на их специфическом положении в Сибири.

Ряд особенностей сибирской высшей школы – периферийное состояние учебных заведений, провинциальный характер образовательной деятельности и исследовательских направлений, отдаленность от крупных научно-образовательных центров страны СССР, молодость сибирских исторических институций и малочисленность профессиональных историков – привел к тому, что трагические события довоенного десятилетия (прежде всего второй половины 1930-х гг.) не нашли масштабного отражения на территории Сибири, как это имело место в крупных городах европейской части СССР. При курсе центральных и региональных государственно-партийных органов власти на усиление идеологического контроля над историческим знанием сибирских историков репрессии все-таки не затронули в такой степени, как в европейской части страны.

Сталинский период 1930-х – первой половины 1950-х гг. явился временем становления, развития, а отчасти и возрождения классической модели исторического образования и организации исторических исследований в советской высшей школе.

В комплексе с мерами по организации и расширению сети педагогического образования в стране и в сибирском регионе шел параллельный процесс институционализации системы исторических структурных подразделений вузов Сибири. Трудности организационного периода 1930-х гг. в сибирской высшей школе осложнялись во многом и проблемой кадрового обеспечения процесса подготовки историков. Прерванная на долгие годы после Гражданской войны традиция дореволюционного исторического образования сказывалась в довоенный период на всех этих процессах. Ситуация усугублялась чередой (хотя и не столь значительных, как в европейской части) политических репрессий в отношении профессорско-преподавательского и студенческого состава. Подвергалось идеологическому воздействию и содержание научно-образовательной составляющей высшей школы.

С другой стороны, риторика идеологических кампаний способствовала разработке и развитию многих исследовательских направлений, которые в иных условиях вряд ли могли были развиться, – это военно-патриотическая тематика, в т. ч. связанная с прошлым Сибири, сюжеты, посвященные достижениям русской и сибирской культуры, биографии видных русских и сибирских деятелей науки, искусства, литературы и т. п.

Идеологические кампании негативно отразились на научно-педагогической карьере некоторых сибирских историков. Вынужденные менять место работы, сибирские города покидали одни из лучших представителей сибирской высшей школы и науки. Другой стороной этого процесса явился приток в сибирские научно-образовательные учреждения высококвалифицированных специалистов из городов европейской части СССР. Оказавшись в Сибири не по своей воле, они тем не менее остались работать в вузах и научных учреждениях Сибири, составив в дальнейшем серьезную основу для развития исторического образования и исторической науки в регионе.

В процессе подготовки историков в сибирских вузах в полной мере проявлялась как региональная, так и отраслевая специфика. Региональная специфика выражалась в особенностях формирования контингента студентов, характерных именно для провинциальных периферийных вузов СССР (состав, наличие «неблагонадежных элементов» в числе студентов-историков, количественные и качественные характеристики состава, повышенный спрос на историческое образование и наличие значительной партийно-комсомольской прослойки). Также к региональному аспекту, характеризовавшему систему подготовки историков, относилось и то обстоятельство, что в силу периферийности и провинциальности сибирских университетов и пединститутов, здесь не нашли существенного отражения идеологические кампании и политические процессы второй половины 1940-х – начала 1950-х гг., которые имели место в центральных городах СССР. Отраслевая специфика выражалась в том, что именно в научно-образовательном и политико-воспитательном процессах в среде историков нашла наиболее яркое проявление идейно-политическая составляющая. Студенты-историки, представлявшие собой особую категорию советской «прединтеллигенции», были вовлечены, пожалуй, в наибольшей степени, нежели другие студенты, в орбиту комплексных мероприятий, направленных на формирование и развитие у них идеологических и политических установок.

В послевоенный период развитию исторического образования и исторической науки в сибирских вузах был придан дополнительный импульс путем принятия ряда решений органами государственной власти, через комплекс мероприятий законодательного и административного характера. Эти меры были направлены на дальнейшее укрепление и развитие как самой сети исторических структурных подразделений, приведение в порядок ее работы, так и на укрепление кадрового потенциала сибирских вузов, привлечение высококвалифицированных преподавателей и ученых к работе в Сибири. Особое внимание было уделено развитию внутреннего потенциала в деле формирования кадровой базы сибирских историков – через развитие аспирантуры, организацию научно-образовательной системыи т. п.

Все это укладывалось в общекультурное русло модернизационных процессов, прерванных войной. Позднесталинский период подвел своего рода черту под вторым этапом советской модернизации, институционализировавшей высшее историческое образование и вузовскую историческую науку: окончательно сложился облик советского историка и сама модель советской исторической науки, стоявшей на позициях национал-государственнического патриотизма. Эти параметры можно считать отражением тех модерновых форм общественного сознания, которые смог создать на зыбком основании общинно-крестьянской психологии советский проект. Преобладавшая, на первый взгляд, идеологическая составляющая была лишь внешней оболочкой ответа молодого советского научного социума на объективные вызовы времени. Если угодно, это была своеобразная болезнь роста исторической науки, институциональное оформление которой пришлось на период беспрецедентных социально-экономических экспериментов и глобальных политических катаклизмов.

Сложившийся феномен управляемой науки (в том числе и прежде всего – исторической) превращал научный поиск в попытки рационального обоснования и экспериментального подтверждения верности избранного пути. Неизбежно возникавшие при этом профессиональные деформации самого научного сообщества историков не отменяли главного. За несколько десятилетий в закрытом обществе догосударственного типа сознания удалось сформировать историческую ценностно-смысловую матрицу с элементами модернового восприятия социального времени.

В данный период продолжала реализовываться модель регионализации исторической науки, принятая еще в 1930-е гг., что не приводило к принципиальным изменениям в центр-периферийных отношениях как на общесоюзном уровне, так и внутри самого сибирского научно-образовательного пространства. Временное оживление периферийной вузовской науки за счет кадрового импульса в военный и в первый послевоенный периоды практически никак не повлияло на подчиненный характер реализации научно-образовательных исторических практик в Сибири. Направления научного поиска и процесс становления научно-исторических школ все так же директивно определялись центром, не предлагавшим при этом качественно новых форм и организационных моделей. Внутренняя периферия сибирской исторической науки в тех условиях не имела собственных импульсов к дальнейшему развитию, которое, как правило, было ситуативным, определяясь субъективными факторами.

Исчерпание мобилизационных резервов сталинской модели советской модернизации приостановило и темпы культурной колонизации сибирского края. Тем не менее осознававшее собственные потенции местное научно-историческое сообщество сумело не растерять их в горниле репрессий и идеологических кампаний, сохранив себя для дальнейшего продвижения на новые территориальные и смысловые рубежи.

Заключение

Начало высшему историческому образованию в Сибири было положено в революционные 1917–1918 гг. с открытием в составе Томского и новообразованного Иркутского университетов (культурных, политических и научных центров Западной и Восточной Сибири соответственно) историко-филологических факультетов. Они вели, хотя и крайне непродолжительное время, подготовку историков, основываясь на традиционной классической системе российских университетов образца второй половины XVIII – начала XX в.

Основные же события, связанные с историческим образованием и наукой, пришлись на 1920–1930-е гг. В этот период сибирский научно-образовательный комплекс, как и вся страна в целом, стал объектом глобального эксперимента. Он затронул систему управления вузами, содержание и методы преподавания, формы организации и направленность научно-исследовательской работы, подготовку и научно-педагогическую аттестацию профессоров и преподавателей вузов. Для непосредственно самого же только что появившегося высшего исторического образования в Сибири это имело самые печальные последствия – ликвидацию его на более чем полтора десятилетия. В единственных сибирских университетах (Томском и Иркутском) вплоть до 1940 г. отсутствовали специализированные исторические структурные подразделения, где велась бы подготовка профессиональных историков. Единственные в стране очаги исторического образования сохранились лишь в стенах колоссов «науки центра» – Московском и Ленинградском университетах.

Тем временем уже к концу 1920-х годов стало вполне очевидно, что интересы научно-педагогической корпорации и советского государства во многом совпадают, и ключевое слово здесь – «модернизация». Взятый с 1925 г. принципиальный курс на проведение индустриализации в числе первоочередных своих задач предполагал ликвидацию безграмотности. Таким образом, в середине 1920-х гг. был сделан первый шаг в направлении реабилитации высшего гуманитарного образования – в университетах были созданы многопрофильные педагогические факультеты, получившие задание готовить кадры учителей всех специальностей для школ второй ступени, дававших полное среднее образование. В дальнейшем базой сибирского регионального исторического сообщества стали педагогические институты (выделившиеся из состава университетов), где действовали исторические отделения и факультеты. Педагогические институты, а также самостоятельные учительские институты существовали во всех административных центрах территориальных и национальных субъектов Сибири и в некоторых крупных городах.

Лишь с начала 1930-х гг. с целью обеспечения средних учебных заведений Сибири и Дальнего Востока собственными профессиональными кадрами педагогов-историков стала вестись их подготовка в педагогических и учительских институтах Западной и Восточной Сибири. Сначала в Томском и Иркутском педагогических институтах, а со временем и в остальных высших и средне-специальных педагогических учебных заведениях крупных городов Сибири были открыты исторические отделения и факультеты. Вся научно-исследовательская деятельность пединститутов и университетов в эти годы в области истории сконцентрировалась на вопросах краеведения, а также на этнографических сюжетах и археологических изысканиях. Со второй половины 1930-х гг. в национально-территориальных субъектах Сибири начинают появляться комплексные научно-исследовательские институты, нацеленные на изучение этих территорий, в том числе и в историческом плане, с соответствующими историческими и этнографическими подразделениями. Эти институты создавались по примеру подобных научных учреждений в других автономных образованиях европейской части РСФСР.

И здесь снова проявилась характерная черта: инициатива рассредоточения аккумулированного научного потенциала по наиболее перспективным с экономической точки зрения регионам с целью максимально эффективного их освоения и вовлечения в общесоюзные социально-экономические, общественно-политические и культурно-образовательные процессы исходила в большей степени из центра, нежели со стороны периферии.

В любом случае возрождение и расширение сети высшего исторического образования в Сибири имели вполне объективные основания. Это уже сложившиеся к середине 1920-х гг. предпосылки, обусловленные, прежде всего, резко возросшим геостратегическим значением этого макрорегиона для Советского Союза.

Советская научно-образовательная политика в Сибири в 1920– 1930-х гг. разрабатывалась и реализовывалась в русле стратегии «догоняющей модернизации» и рассматривалась как важнейшее и необходимое условие данного процесса [с другой стороны, накопленный до революции 1917 г. научно-образовательный потенциал региона (прежде всего, кадровый – речь идет о местном научно-педагогическом сообществе) явился фактором модернизации]. Расширение сети высшего образования в восточном направлении осуществлялось во многом под действием своеобразной «плановой эйфории» государственного руководства страны и части научной элиты, так или иначе инкорпорированной в советскую систему управления наукой и высшим образованием. Партийно-государственные органы, кровно заинтересованные в опережающих темпах промышленного роста, резко увеличили масштабы и темпы подготовки кадров специалистов.

Основные тенденции развития сибирской науки и высшего образования в этот период отражали влияние доминировавших политико-идеологических и психолого-педагогических установок, определивших новую советскую концепцию высшего профессионального образования, разработанную Государственным ученым советом Наркомпроса. В ней, наряду с отчетливо выраженными приоритетами официальной идеологии, декларировался ряд принципов и идей, направленных на модернизацию содержания высшего образования с учетом передовых научно-технических, педагогических и организационных достижений. В плане разработки и внедрения в учебный процесс новых методов и организационных форм обучения серьезное внимание уделялось активизации познавательной деятельности студентов, развития у них творческих начал, укреплению связи вузов с производством, теории с практикой. В условиях острого дефицита кадров высшей школы в Сибири специфика учебно-воспитательного процесса в местных вузах заключалась в том, что в учебных планах длительное время политико-идеологический компонент был ослаблен, а основное внимание уделялось технологическому циклу обучения.

Еще одним неоднозначным явлением, характерным для системы высшей школы, стало очевидное противоречие между стремлением адаптировать содержание образовательного процесса к социально-экономическим и социокультурным особенностям конкретного региона и установкой на унификацию, предусматривавшую отказ от принципа так называемой концентрации (выделения в учебном плане небольшой группы основных предметов) как основы учебного плана.

Результатом стал весьма динамичный прирост научно-образовательного потенциала Сибири. Еще в начале ХХ в. академическая петербургская и вузовская столично-провинциальная наука представляла фактически весь российский научный комплекс. Но рост отраслевой науки на периферии в 1920–1930-е гг. оказался столь стремительным, что именно она вместе с вузовским сектором к 1940 г. составляла каркас региональных научных комплексов, концентрируя основную массу обслуживающей инфраструктуры и кадрового состава провинциальной науки Советского Союза. Причем если на первом этапе (1920-е – начало 1930-х гг.) усилия государственной власти были направлены, в первую очередь, на формирование системы прикладных научно-исследовательских учреждений, то с 1934 г. преимущественное внимание стало уделяться развитию научных структур провинциальной высшей школы. Как следствие, за 1934–1940 гг. число исследователей сократилось при одновременном еще более интенсивном росте численности профессорско-преподавательского состава.

В конечном итоге уже имевшийся к моменту начала так называемой сталинской модернизации научно-образовательный задел, с одной стороны, получил значительный количественный и качественный прирост, с другой же – стал одним из ключевых факторов успешного включения Сибири в общее советское социокультурное и политическое пространство, сократив разрыв в уровнях развития по сравнению с европейской частью страны. Неизбежным следствием этого стал второй и решающий удар по сибирской социально-культурной общности, вызванный коллективизацией, раскулачиванием и массовыми переселениями в 1930-е гг. на стройки индустриализации (решение «урало-кузнецкой проблемы»).

Социалистическая индустриализация и советское культурное строительство, помимо решения сугубо утилитарных задач, напрямую и косвенно способствовали решению одной из метапроблем – частичному преодолению социокультурной неоднородности географически единого российского политического пространства. По мере относительно успешного протекания этих процессов Сибирь как периферия становилась ближе к условному центру, тем самым снимался своего рода страх перед Сибирью, присущий носителям имперского сознания предыдущего периода. Пафос широкомасштабного коммунистического созидания на безграничных просторах почти необжитой территории неизбежно порождал наивно-романтический компонент ее отображения в сознании «нового советского человека», легший в дальнейшем в основу советского мифа о Сибири.

Стоит подчеркнуть важнейшую деталь – процессы советской модернизации ни в коей мере не ломали логику развития науки и высшего образования в Сибири: именно к началу 1940-х гг. местное научно-образовательное пространство достигло тех границ своего расширения, что были намечены теоретиками из числа региональной интеллигенции еще во времена открытия первого сибирского университета в Томске. Более того, сама историческая наука, едва утвердившись к концу XIX в. в качестве полноправного социального института в общероссийских масштабах, к середине ХХ в., окончательно укрепив свои общественные позиции, приобрела такой же статус и в Сибири.

При этом необходимо отметить, что правительственная программа по реставрации высшего исторического образования и восстановлению исторических факультетов во всех университетах страны, начатая в 1934–1936 гг., реально была осуществлена только к концу 1940-х гг. После одновременного открытия в 1940 г. исторических факультетов в Томском и Иркутском университетах и преобразования их в 1941 г. в историко-филологические факультеты восстановление исторического образования и профессиональных исторических исследований в Сибири шло уже в условиях военного времени. Основная трудность на пути к этому заключалась в значительных (и во многом невосполнимых) кадровых потерях, понесенных за предыдущий период. Острая нехватка квалифицированных научных и педагогических кадров, отсутствие учебных площадей, недостаток учебной (а зачастую и научной) литературы, особенно сильно ощущавшиеся в периферийных университетах и институтах, являлись серьезными проблемами, стоявшими перед советской системой высшего исторического образования как в 1930-е, так и в 1950-е гг.

К началу 1940-х гг. в СССР сформировалась историческая «наука центра», представленная ведущими научными школами Москвы и Ленинграда, базировавшимися как в академических структурах, так и в столичных вузах, и «периферийная» историческая наука вузов восточной части страны; последняя же на тот момент исчерпала внутренние возможности для перехода к новым организационным моделям. В научно-образовательном пространстве Сибири воплотились общемировые научно-организационные тенденции, более ранние научно-организационные концепции, а также собственный («автохтонный») уникальный опыт научного строительства.

Расширение сети факультетов, готовивших историков, по территории Сибири было обусловлено логикой роста внутреннего научно-технического потенциала региона и его соответствия текущим социально-экономическим задачам и проходило по сценарию формирования собственной «науки центра» (первоначально Томск и Иркутск) и нескольких уровней внутренней периферии – основные направления «научной колонизации» – историко-филологические факультеты Новосибирска, Алтая, Кузбасса, Омска, Красноярска.

В то же самое время у всего этого имелась и оборотная сторона: регионализация советской науки в период индустриализации и культурной революции привела к созданию на обширных восточных пространствах Советского Союза относительно широкой сети научно-образовательной инфраструктуры, функционирование которой было достаточно ресурсозатратным. Количественный рост научно-образовательного потенциала Сибири сопровождался высокими темпами ее промышленного освоения, одновременно ставя местный научно-образовательный комплекс в зависимость от сверхцентрализованной системы планирования и распределения. Учитывая же общий экстенсивный характер советской социально-экономической системы, подобная модель регионализации несла в себе предпосылки будущих проблем, связанных с финансированием научных исследований, их кадровым обеспечением, материально-техническим и бытовым обслуживанием.

Великая Отечественная война явилась поворотным моментом и для системы организации размещения научного потенциала. После ее окончания увеличение количества исторических факультетов в сибирских вузах стало вопросом времени. Однако данная реструктуризация и появление в составе советской науки новых мощных исследовательских сегментов практически не сказались на деятельности региональной исторической науки, несмотря на то что большинство инновационных научных структур было создано на периферии. Кроме всего прочего, военные испытания вызвали очередное перемещение кадрового потенциала (эвакуация большого количества крупных историков союзного уровня в Сибирь), усилив тем самым традиционную для сибирской науки черту, состоявшую в синтетическом характере местных научных школ. Ближе к концу войны начался уже обратный процесс – реэвакуация многих ученых в места их основного проживания и работы, что не могло не сказаться на интенсивности и уровне научно-педагогической деятельности сибирских вузов.

Для исторических факультетов большинства сибирских университетов и педагогических институтов период второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. стал достаточно сложным временем восстановления материально-технической базы, профессорско-преподавательского и студенческого состава. Деформированная еще со времен 1920-х гг. система подготовки историков отнюдь не способствовала быстрому восполнению числа высококвалифицированных преподавателей, процент которых в послевоенных вузах был предельно низким. Проблемы нехватки профессорско-преподавательских кадров на рубеже 1940–1950-х гг. многие вузы решали ставшим уже традиционным экстенсивным путем, приглашая совместителей и «выписывая» на штатные должности квалифицированных преподавателей из Москвы, Ленинграда и других крупных научно-образовательных центров. Часть исторических факультетов вузов Сибири пополнилась в результате очередных политических кампаний второй половины 1940-х – начала 1950-х гг., проходивших в центре. Как бы то ни было, молодые исторические и историко-филологические факультеты университетов, педагогических и учительских институтов показали свою жизнеспособность и в первое послевоенное десятилетие, со временем превратившись в крупнейшие центры исторического образования и исторической науки не только Сибири и Дальнего Востока, но и всего СССР.

В целом же сектор вузовской исторической науки в послевоенный период рассматривался, скорее, в качестве некоей специальной отрасли официальной государственной идеологии и необходимого инструмента поддержания стабильности существующего политического режима (сама же социально-политическая стабильность понималась как проблема управляемости), нежели как особая сфера духовного творчества и подсистема культуры. Научно-образовательная политика в восточных регионах носила подчиненный характер, а формирование новых исследовательских направлений и научноисторических школ в рамках вузов происходило ситуационно. Все вместе это накладывало определенные ограничения на возможности использовать советскую модель регионализации науки. К середине 1950-х гг. историческая «наука центра» концентрировалась вокруг Москвы и Ленинграда. Региональная же историческая наука в Сибири представляла собою «периферию», стабильно отстающую и не имеющую внутренних импульсов для поиска и перехода к новым организационным моделям.

Здесь следует обозначить и специфику организации высшего исторического образования и исторической науки в Сибири в рамках принятой советским руководством модели регионализации науки. Складывание основных комплексных научных направлений исследований сибирских историков и дальнейшее перерастание их в научные школы на протяжении послевоенного периода обусловливались, как правило, несколькими факторами.

Прежде всего, было четыре непременных направления исследований, которые должны были присутствовать в работах историков: история партии (как правило, была характерна для специализированных кафедр истории КПСС), куда также входили вопросы, связанные с историей партийных организаций различного уровня, и вопросы «борьбы» партии за определенные направления народнохозяйственной жизни в стране и в конкретном регионе; история рабочего класса и рабочего движения; аграрная история и история крестьянства; проблемы историографии, разрабатывавшиеся факультативно (в различных модификациях – «критика буржуазной историографии» и т. п.).

Главной особенностью историографических исследований в Сибири стало то, что сибирские историки, ограниченные в доступе к центральным столичным архивам и библиотекам, но вынужденные заниматься проблемами всеобщей истории (прежде всего, это характерно для преподавателей специализированных кафедр по древней и всеобщей, по новой и новейшей истории), сталкивались с известными проблемами. Своеобразным ответом на это становилось развитие направлений, связанных с «буржуазной» историографией (в направлении критики) зарубежных исследований тех или иных вопросов всеобщей истории (революционных и освободительных движений, концептуальных проблем феодализма, капитализма, колониализма, рабочего движения и т. п.).

Второй фактор, определявший основные векторы научно-исследовательской работы историков региона, обусловливался спецификой социально-экономического, административно-политического, национального аспектов развития того или иного региона или города (сельскохозяйственная или промышленная ориентация местной экономики, наличие особого исторического статуса города и т. п.). Это определяло регионоведческую проблематику местных исследований, порой подкрепляемую заказом партийно-государственных органов на написание истории предприятий, промышленных отраслей, городов и регионов.

Большое значение имел прошлый и настоящий политико-административный статус самого города, где имелось высшее историческое образование и проводились исторические исследования. Такие города, как Тобольск, Омск, Иркутск Томск или Новосибирск, являвшиеся в разные времена центрами Сибири, в архивах которых хранились документы, являвшиеся ценным источником информации для местных исследователей.

Отдельно стоит учитывать и третий важнейший в данном случае фактор – археолого-этнографический. Непременной составляющей научной работы историков любого сибирского вуза являлись археологические и этнографические исследования. Как наименее идеологизированные по сравнению с другими направлениями, они были весьма популярны, к тому же для них имелось богатейшее поле деятельности. Обязательность же привлечения студентов к этому процессу, в соответствии с учебными планами, делала эти исследования наиболее распространенными.

Свое определяющее влияние на направления научных исследований оказывали и специфические особенности или условия конкретного месторасположения вуза, имевшего в своем составе исторический факультет. Имеется в виду наличие на территории данного города или региона особых объектов, способствовавших формированию нетривиальных научных направлений (например, наличие в Томске и Иркутске научных библиотек с богатыми фондами, расположение в Томске ЦГАДВ РСФСР и т. п.).

Наконец, свою немаловажную роль играл и личный фактор, связанный с появлением в том или ином вузе крупного ученого, способствовавшего изменению уже имевшегося научного направления или появлению нового (наиболее яркие тому примеры – А. И. Данилов и И. М. Разгон в Томском университете и др.).

Плодотворная научная деятельность плеяды лидеров, ставших настоящими «драйверами» сибирской исторической науки в этот период, – не случайность, а обусловленная избранной моделью организации науки закономерность: научные школы складывались на ведущих кафедрах под руководством того или иного ученого, объединявшего вокруг себя творческий коллектив работой над крупной темой.

Список сокращений и условных обозначений

АбГПИ – Абаканский государственный педагогический институт

АО – автономная область

АПН СССР – Академия педагогических наук СССР

АПН РСФСР – Академия педагогических наук РСФСР

БарГПИ – Барнаульский государственный педагогический институт

БМГПИ – Бурят-Монгольский государственный педагогический институт

БУИ – Барнаульский учительский институт

БурГПИ – Бурятский государственный педагогический институт

ВАК при СМ СССР – Высшая аттестационная комиссия при Совете министров СССР

ВКВШ при СНК СССР – Всесоюзный комитет по делам высшей школы при Совете народных комиссаров СССР

ВКВШ при СМ СССР – Всесоюзный комитет по делам высшей школы при Совете министров СССР

ВОСР – Великая Октябрьская социалистическая революция

ВПШ – Высшая партийная школа

ВСГУ – Восточно-Сибирский государственный университет

ВСО РГО – Восточно-Сибирское отделение Русского географического общества

ВСФ АН СССР – Восточно-Сибирский филиал АН СССР

ВСФ СО АН СССР – Восточно-Сибирский филиал СО АН СССР

ГААК – Государственный архив Алтайского края

ГА ГТ – Государственный архив в городе Тобольске

ГАЗК – Государственный архив Забайкальского края

ГАИО – Государственный архив Иркутской области

ГАКК – Государственный архив Красноярского края

ГАКО – Государственный архив Кемеровской области

ГАНИ ИО – Государственный архив новейшей истории Иркутской области

ГАлтГПИ – Горно-Алтайский государственный педагогический институт

ГАлтНИИ ЯЛИ – Горно-Алтайский научно-исследовательский институт языка, литературы, истории

ГАНО – Государственный архив Новосибирской области

ГАРБ – Государственный архив Республики Бурятия

ГАСПД РА – Государственный архив социально-правовой документации Республики Алтай

ГАСПИ ТО – Государственный архив социально-политической истории Тюменской области

ГАТО – Государственный архив Томской области

ГАТюмО – Государственный архив Тюменской области

ГАУ НКВД СССР – Главное архивное управление НКВД СССР

ГК КПСС – Городской комитет КПСС

ГК ВКП(б) – Городской комитет ВКП(б)

ГК ВЛКСМ – Городской комитет ВЛКСМ

ГорОНО – городской отдел народного образования

ГФ – гуманитарный факультет

Д. – дело

ДВФ АН СССР – Дальне-Восточный филиал АН СССР

ДО – дневное отделение д-р ист. наук – доктор исторических наук

ЗВПШ – заочная высшая партийная школа

ЗО – заочное отделение

ЗСО РГО – Западно-Сибирский отдел Русского географического общества

ЗУМЛ – заочный университет марксизма-ленинизма

ИA АН СССР – Институт археологии АН СССР

ИАОО – Исторический архив Омской области

ИГПИ – Иркутский государственный педагогический институт

ИГУ – Иркутский государственный университет

ИКП – Институт красной профессуры

ИЭ АН СССР – Институт этнографии АН СССР

ИО – историческое отделение

ИПФ – историко-педагогический факультет

ИУУ – Институт усовершенствования учителей

ИФ – исторический факультет

ИФФ – историко-филологический факультет

КемГПИ – Кемеровский государственный педагогический институт канд. ист. наук – кандидат исторических наук

КК ВКП(б) – Краевой комитет ВКП(б)

КК КПСС – Краевой комитет КПСС

КОН – кафедры общественных наук

КрасГПИ – Красноярский государственный педагогический институт

Л. – лист.

ЛИФЛИ – Ленинградский институт философии, литературы и истории

ЛО ИA АН СССР – Ленинградское отделение Института археологии АН СССР

МВиССО РСФСР – Министерство высшего и среднего специального образования РСФСР

МВиССО СССР – Министерство высшего и среднего специального образования СССР

МВО СССР – Министерство высшего образования СССР

МИФЛИ – Московский институт философии, литературы и истории

м. н. с. – младший научный сотрудник

МТБ – материально-техническая база

Музей ИМК – Музей истории материальной культуры

НАРХ – Национальный архив Республики Хакасия

НГПИ – Новосибирский государственный педагогический институт

НИИ ЯЛИ – Научно-исследовательский институт языка, литературы, истории

НИР – научно-исследовательская работа

НИРС – научно-исследовательская работа студентов

НКП РСФСР – Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос) РСФСР

НКП СССР – Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос) СССР

НОК – научно-образовательный комплекс

НПР – научно-педагогические работники

НСО – научное студенческое общество

ОблОНО – областной отдел народного образования

Общество «Знание» – Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний

ОЗО – очно-заочное отделение

ОК ВКП(б) – Областной комитет ВКП(б)

ОК ВЛКСМ – Областной комитет ВЛКСМ

ОК КПСС – Областной комитет КПСС

ОмГПИ – Омский государственный педагогический институт

Оп. – опись

ПВР – политико-воспитательная работа

ППС – профессорско-преподавательский состав

РайОНО – районный отдел народного образования

РК ВКП(б) – Районный комитет ВКП(б)

РК ВЛКСМ – Районный комитет ВЛКСМ

РК КПСС – Районный комитет КПСС

СЗ СССР – Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства СССР

СО АН СССР – Сибирское отделение Академии наук СССР

СП СССР – Собрание постановлений Правительства СССР

ССЭ – Сибирская советская энциклопедия

СталГПИ – Сталинский государственный педагогический институт

СУ РСФСР – Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства

с. н. с. – старший научный сотрудник

ТГУ – Томский государственный университет

ТобГПИ – Тобольский государственный педагогический институт

ТомГПИ – Томский государственный педагогический институт

ТувНИИ ЯЛИ – Тувинский научно-исследовательский институт языка, литературы, истории

ТюмГПИ – Тюменский государственный педагогический институт

УИРС – учебно-исследовательская работа студентов

УМЛ – университет марксизма-ленинизма

УМР – учебно-методическая работа

Ф. – фонд

ФОН – факультет общественных наук

ХакНИИ ЯЛИ – Хакасский научно-исследовательский институт языка, литературы, истории

ЦДНИ ТО – Центр документации новейшей истории Томской области

ЦГА РСФСР ДВ – Центральный государственный архив РСФСР Дальнего Востока

ЦГИА СССР – Центральный государственный исторический архив СССР

ЧитГПИ – Читинский государственный педагогический институт

Список использованных источников и литературы

Исторические источники нормативно-правовые акты РСФСР и СССР

Совместные и специальные постановления ЦК ВКП(б) – КПСС, ВЦИК и ЦИК СССР, СНК РСФСР и СНК СССР, СМ РСФСР и СМ СССР

1. Постановление ЦИК СССР, СНК СССР от 23 июля 1930 г. «О реорганизации вузов, техникумов и рабфаков» // СЗ СССР. М., 1930. № 38. Ст. 411.

2. Постановление ЦИК СССР № 43, СНК СССР № 308 от 14 августа 1930 г. «О всеобщем обязательном начальном обучении» // Там же. № 39. Ст. 420.

3. Постановление СНК РСФСР № 752 от 13 июля 1931 г. «О реорганизации государственных университетов» // Собрание законов и распоряжений Рабоче-Крестьянского Правительства СССР за 1930 год / Библиотека нормативно-правовых актов СССР [Электронный ресурс] Режим доступа: http://www.libussr.ru/doc_ussr/ussr_3748.htm (дата обращения 31.08.2021).

4. Постановление ЦИК СССР от 19 сентября 1932 г. «Об учебных программах и режиме в высшей школе и техникумах» // СЗ СССР. М., 1932. № 68. Ст. 409.

5. Постановление СНК СССР от 13 января 1934 г. № 79 «Об ученых степенях и званиях» // Там же. М., 1934. № 3. Ст. 30.

6. Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» // Там же. № 26. Ст. 206.

7. Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании географии в начальной и средней школе СССР» // Там же. Ст. 207.

8. Постановление ЦИК СССР и СНК СССР от 29 декабря 1935 г. «О приеме в высшие учебные заведения и техникумы» // Там же. М., 1936. № 1. Ст. 2.

9. Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 26 января 1936 г. «Об учебниках истории» // Там же. № 6. Ст. 45.

10. Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 26 января 1936 г. «О задачах на фронте исторической науки» // Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1936, 27 января.

11. Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 23 июня 1936 г. «О работе высших учебных заведений и о руководстве высшей школой» // СЗ СССР. М., 1936. № 34. Ст. 308.

12. Постановление СНК СССР от 20 марта 1937 г. № 464 «Об ученых степенях и званиях» // Там же. М., 1937. № 21. Ст. 83.

13. Типовой устав высшего учебного заведения, утвержденный СНК СССР 5 сентября 1938 г. // СП СССР. М., 1938. № 41. Ст. 237.

14. Постановление СНК СССР от 2 октября 1940 г. № 1860 «Об установлении платности обучения в старших классах средних школ и в высших учебных заведениях СССР и об изменении порядка назначения стипендий» // Там же. М., 1940. № 27. Ст. 637.

15. Постановление СНК СССР от 20 августа 1945 г. № 2088 «Об улучшении дела подготовки учителей» // Народное образование. Основные постановления, приказы и инструкции / сост. А. М. Данев. М., 1948. С. 375–376.

16. Постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 19 февраля 1953 г. № 539 «О мерах по улучшению подготовки профессорско-преподавательских кадров для вузов СССР» // Собрание постановлений Правительства СССР. М., 1990. Т. 3. С. 602–603.

17. Постановление ЦК КПСС и СМ СССР от 30 августа 1954 г. № 1863 «Об улучшении подготовки, распределения и использования молодых специалистов с высшим и средним специальным образованием // Там же. М., 1990. Т. 3. С. 339.

18. Постановление СМ РСФСР от 30 сентября 1954 г. № 1564 «Об улучшении подготовки, распределения и использования специалистов с высшим и средним специальным образованием» // Хронологическое собрание законов, указов Президиума Верховного Совета и постановлений правительства РСФСР. М., 1959. Т. 5: 1954–1956. С. 152–153.

Ведомственные нормативно-правовые акты по вопросам высшей школы

19. Приказ Народного комиссара просвещения РСФСР № 260 от 3 апреля 1934 г. «Об открытии исторических факультетов в университетах» // Бюллетень Народного комиссариата по просвещению РСФСР. 1934. 12 апреля. № 12. С. 5.

Сборники нормативно-правовых актов

20. Бюллетень Министерства высшего образования СССР (Министерства высшего и среднего специального образования СССР). М., 1954–1991.

21. Высшая школа: основные постановления, приказы и инструкции / под ред. Л. И. Карпова и В. А. Северцева. М.: Советская наука, 1957. 656 с.

22. Высшая школа: сб. основных постановлений, приказов и инструкций / под ред. Е. И. Войленко. М.: Высшая школа, 1965. Ч. 1. 432 с.

23. Высшая школа: сб. основных постановлений, приказов и инструкций / под ред. Е. И. Войленко. М.: Высшая школа, 1965. Ч. 2. 355 с.

24. Высшая школа: сб. основных постановлений, приказов и инструкций / под ред. Е. И. Войленко: в 2 ч. М.: Высшая школа, 1978. Ч. 1. 399 с.

25. Высшая школа: сб. основных постановлений, приказов и инструкций / под ред. Е. И. Войленко: в 2 ч. М.: Высшая школа, 1978. Ч. 2. 360 с.

26. Директивы ВКП(б) и постановления советского правительства о народном образовании: Сборник документов за 1917–1947 гг. / сост. Н. И. Болдырев. М.; Л.: Изд-во АПН РСФСР, 1947. Приложение к журналу «Советская педагогика». Вып. 2. 302 с.

27. Документы КПСС о Ленинском комсомоле и пионерии / сост. В. К. Криворученко, Н. В. Трущенко. М.: Молодая гвардия, 1987. 383 с.

28. Историю – в школу: создание первых советских учебников: тем. сб. док. / шеф-ред. и авт. предисл. С. В. Кудряшов; изд. подгот: А. Коротков, С. Мельчин, А. Степанов. М.: Архив Президента Российской Федерации, 2008. 303 с.

29. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1953). 7-е изд. М.: Госполитиздат, 1953. Ч. 1: 1898–1925. 953 с.

30. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1953). 7-е изд. М.: Госполитиздат, 1953. Ч. 2: 1925–1953. 1204 с.

31. Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1988): В 16 т. / под общ. ред. А. Г. Егорова, К. М. Боголюбова. 9-е изд., доп. и испр. Т. 1–8. М., 1983–1990.

32. Народное образование: Основные постановления, приказы и инструкции / сост. А. М. Данев. М.: Учпедгиз, 1948. 478 с.

33. Народное образование в СССР: Общеобразовательная школа: сборник документов 1917–1973 гг. / сост.: А. А. Абакумов, Н. П. Кузин, Ф. И. Пузырев, Л. Ф. Литвинов. М.: Педагогика, 1974. 559 с.

34. Народное образование в СССР: сборник нормативных актов / сост. Н. Е. Голубева; спец. науч. ред. К. С. Павлищев. М.: Юрид. лит., 1987. 336 c.

35. Постановления партии и правительства о школе: сб. постановлений ЦК ВКП(б) и СНК СССР и РСФСР за 1931–1939 гг. [и др. руководящие материалы]. М.: Учпедгиз, 1939. 104 с.

36. Пропаганда и агитация в решениях и документах ВКП(б). М.: Госполитиздат, 1947. 689 с.

37. Сборник приказов и инструкций Министерства просвещения РСФСР. М.: Учпедгиз (1952–1963); Просвещение (1964–1990).

38. Справочник партийного работника. М.: Госполитиздат, 1921–1990. Вып. 1–30.

39. Сталин И. В. Историческая идеология в СССР в 1920–50-е годы: переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений / сост. М. В. Зеленов. СПб., 2006. Ч. 1.: 1920–1930-е гг. 496 с.

Партийные документы и материалы директивного и политико-идеологического характера

40. Постановление ЦК ВКП(б) от 25 июля 1930 г. «О всеобщем обязательном начальном обучении» // Правда. 1930. 28 июля.

41. Постановление ЦК ВКП(б) от 21 февраля 1931 г. «О ходе всеобщего начального обучения» // Правда. 1931. 3 марта.

42. Постановление ЦК ВКП (б) от 9 июня 1934 г. «О введении в начальной и неполной средней школе элементарного курса всеобщей истории и истории СССР» // Народное образование в СССР. Общеобразовательная школа: Сборник документов. 1917–1973 гг. / сост. А. А. Абакумов, Н. П. Кузин, Ф. И. Пузырев, Л. Ф. Литвинов. М., 1974. С. 168.

43. Постановление ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г. «О педологических извращениях в системе Наркомпросов» // Правда. 1936. 4 июля. № 183.

44. Постановление ЦК ВКП(б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском “Краткого курса истории ВКП(б)”» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1953. Ч. II.: 1925–1953. С. 859–875.

45. Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. о журналах «Звезда» и «Ленинград» // Правда. 1946. 21 августа.

46. Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 26 августа 1946 г. о репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению // Большевик. 1946. № 16. С. 45–49.

47. Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 4 сентября 1946 г. о кинофильме «Большая жизнь» // Литературная газета. 1946. 14 сентября.

48. Постановление ЦК ВКП(б) от 5 октября 1946 г. «Об улучшении и расширении юридического образования в стране» // Культура и жизнь. 1946. 20 ноября.

49. Закрытое письмо ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина от 16 июля 1947 г. [Электронный ресурс] // Международный фонд «Демократия» (Фонд А. Н. Яковлева). URL: http://www. alexanderyakovlev.org/fond/issues – doc/69339 (дата обращения: 01.08.2021).

50. О культе личности и его последствиях. Доклад Первого секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С. XX съезду Коммунистической партии Советского Союза 25 февраля 1956 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 128–170.

51. Постановление Президиума ЦК КПСС «Проект постановления ЦК КПСС о преодолении культа личности и его последствий» // Правда. 1956. 2 июня.

Политико-идеологические публикации и директивные установки

52. Бубнов А. С. Речь на X съезде ВЛКСМ // Коммунистическое просвещение. 1936. № 3. С. 29–44.

53. Ванаг Н. Н. Поворот к исторической конкретности (перестройка преподавания) // Борьба классов. 1934. № 5–6. С. 5–8.

54. Выше уровень большевистской критики и самокритики в советской исторической науке [Передовая] // Вопросы истории. 1949. № 7. С. 3–8.

55. Доклад тов. А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград». Сокращенная и обобщенная стенограмма двух докладов т. Жданова: на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде // Правда. 1946. 21 сентября.

56. История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков). Краткий курс. М.: Изд-во партийной литературы, 1938. 102 с.

57. Константинов Ф. В. Против догматизма и начетничества // Вопросы философии. 1950. № 3. С. 96–116.

58. Мануильский Д. З. Лицом к боевым задачам Коминтерна! // Борьба классов. 1931. № 2. C. 1–8.

59. Молотов В. М. Тридцатилетие Великой Октябрьской социалистической революции: Доклад на торжественном заседании Московского Совета 6 ноября 1947 года. Новосибирск: ОГИЗ: Новосибгиз, 1947. 29 с.

60. Нечкина М. В. Потерянный и возвращенный факт (историческое образование на новом этапе) // Фронт науки и техники. 1934. № 7. С. 95–101.

61. О задачах советских историков в борьбе с проявлениями буржуазной идеологии [Передовая] // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 3–13.

62. О подготовке учебников для высшей школы // Вопросы истории. 1955. № 5. С. 173–175.

63. Ответ т. Сталина на письмо т. Разина // Большевик. 1947. № 3. С. 6–8.

64. Панкратова A. M. За большевистское преподавание истории // Большевик. 1934. № 23. С. 32–51.

65. Панкратова A. M. Историческое образование на новый уровень великих задач второй пятилетки // История в средней школе. 1934. № 1. С. 4–10.

66. Покончить с проявлениями марризма в археологии // Вопросы истории. 1952. № 12. С. 11–17.

67. Против объективизма в исторической науке [Передовая] // Вопросы истории. 1948. № 12. С. 3–12.

68. Против субъективистских ошибок в изучении истории советского общества [Передовая] // Вопросы истории. 1952. № 12. С. 3–10.

69. Сталин И. В. Об учебнике истории ВКП(б): Письмо составителям учебника истории ВКП(б) // Правда. 1937. 6 мая.

70. Сталин И. В. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР (8 августа 1934 г.) // Правда. 1936. 27 января.

71. Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М.: Госполитиздат, 1952. 36 с.

72. Сталин И. В. К некоторым вопросам языкознания: Ответ товарищу Е. Крашенинниковой // Правда. 1950. 4 июля.

73. Сталин И. В. Марксизм и вопросы языкознания. Относительно марксизма в языкознании // Правда. 1950. 20 июня.

74. Сталин И. В. Ответ товарищам // Правда. 1950. 2 августа.

75. Сталин И. В. Выступление на приеме 24 мая 1945 г. в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии // Правда. 1945, 25 мая.

76. Сталин И. В. Замечания о конспекте учебника новой истории (9 августа 1934 г.) // Правда. 1936. 27 января.

77. Фридлянд Г. С. О преподавании истории на новом этапе // История в средней школе. 1934. № 4. С. 45–58.

78. Шебанов А. Ф. О перестройке исторического образования в университетах // Вопросы истории. 1959. № 9. С. 37.

79. Шебанов А. Ф. О подготовке историков в университетах // Вопросы истории. 1955. № 6. С. 173.

80. Эпштейн М. С. История – орудие коммунистического воспитания (стенограмма выступления на совещании преподавателей истории) // История в средней школе. 1935. № 3. С. 6–13.

Материалы научных исторических дискуссий

81. Базилевич К. К вопросу об исторических условиях образования Русского государства (по поводу статьи проф. П. П. Смирнова) // Вопросы истории. 1946. № 7. С. 26–44.

82. Борисов А. К вопросу о формировании капиталистического уклада в промышленности // Вопросы истории. 1950. № 3. С. 77–87.

83. Вотинов А. Обсуждение книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» // Вопросы истории. 1948. № 6. С. 126–134.

84. Гудошников М. А. Замечания на статью проф. Н. М. Дружинина «О периодизации истории капиталистических отношений в России» // Вопросы истории. 1950. № 1. С. 66–70.

85. Дружинин Н. О периодизации истории капиталистических отношений в России // Вопросы истории. 1949. № 11. С. 90–106.

86. Дружинин Н. О периодизации истории капиталистических отношений в России // Вопросы истории. 1951. № 1. С. 56–85.

87. Мавродин В. Несколько замечаний по поводу статьи П. П. Смирнова «Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв.» // Вопросы истории. 1946. № 4. С. 45–54.

88. Максимов Л. О журнале «Вопросы истории» // Большевик. 1952. № 13. С. 60–70.

89. Миллер И. К вопросу о принципах построения периодизации истории СССР // Вопросы истории. 1950. № 11. С. 60–75.

90. Мордвишин И. Обсуждение книги проф. Н. Л. Рубинштейна // Вопросы истории. 1948. № 1. С. 154–155.

91. Мустафаев М. О формуле «наименьшее зло» // Вопросы истории. 1951. № 9. С. 97–100.

92. Нечкина М. К вопросу о формуле «наименьшее зло» (письмо в редакцию) // Вопросы истории. 1951. № 4. С. 44–47.

93. О дискуссии по книге тов. Александрова «История западноевропейской философии» 22 апреля 1947 г. // Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС. 1922–1991 гг. / 1922–1952; сост. В. Д. Есаков. М., 2000. С. 344–345.

94. О дискуссиях в научных журналах // Коммунист. 1955. № 7. С. 117–128.

95. О серьезных ошибках и недостатках журнала «Вопросы истории» // Вестник АН СССР. 1952. № 11. С. 114–115.

96. Об итогах дискуссии о периодизации истории СССР // Вопросы истории. 1951. № 3. С. 53–60.

97. Об образовании централизованного русского государства // Вопросы истории. 1946. № 11–12. С. 3–11.

98. Обсуждение вопросов периодизации истории СССР в Институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1949. № 4. С. 149–151.

99. Обсуждение работы журнала «Вопросы истории» // Вопросы истории. 1954. № 9. С. 175–177.

100. Предтеченский А. Вопросы периодизации истории СССР // Вопросы истории. 1950. № 12. С. 100–109.

101. Рубинштейн Н. Основные проблемы построения русской историографии (в порядке обсуждения) // Вопросы истории. 1948. № 2. С. 89–93.

102. Смирнов И. О путях исследования русского централизованного государства (по поводу статьи проф. П. П. Смирнова) // Вопросы истории. 1946. № 4. С. 30–44.

103. Смирнов И. Общие вопросы периодизации истории СССР // Вопросы истории. 1950. № 12. С. 77–99.

104. Смирнов П. П. Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв. // Вопросы истории. 1946. № 2–3. С. 56–90.

105. Тавакалян Н. По поводу письма М. В. Нечкиной «К вопросу о формуле “наименьшее зло”» // Вопросы истории. 1951. № 9. С. 101–107.

106. Черепнин Л. История СССР. Т. I. С древнейших времен до 1861 года // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 134–140.

107. Юшков С. К вопросу об образовании русского государства в XIV–XVI вв. (по поводу статьи проф. П. П. Смирнова) // Вопросы истории. 1946. № 2–3. С. 55–67.

108. Яковлев Б. Возникновение и этапы развития капиталистического уклада в России // Вопросы истории. 1950. № 9. С. 91–104.

109. Якубовская С. К вопросу о периодизации истории СССР // Вопросы истории. 1950. № 6. С. 85–88.

110. Якунин А. О применении понятия «наименьшее зло» в оценке присоединения к России нерусских народностей // Вопросы истории. 1951. № 11. С. 83–86.

Центральные и региональные периодические издания (газеты и журналы)

111. «Алтайская правда» (газета). Барнаул. 1937–1956 гг.

112. «Большевик» (журнал). Москва. 1924–1952 гг.

113. «Борьба классов» (журнал). Москва. 1931–1936 гг.

114. «Бурят-Монгольская правда» (газета). Улан-Удэ. 1932–1956 гг.

115. «Вестник высшей школы» (ежемесячный научно-теоретический журнал). Москва. 1940–1956 гг.

116. «Власть труда» (газета). Иркутск. 1917–1930 гг.

117. «Военно-исторический журнал» (журнал). Москва. 1939–1956 гг.

118. «Вопросы истории» (журнал). Москва. 1945–1956 гг.

119. «Восточно-Сибирская правда» (газета). Иркутск. 1930–1956 гг.

120. «За советскую науку!» (многотиражная газета, Томский государственный университет). Томск. 1947–1956 гг.

121. «Забайкальский рабочий» (газета). Чита. 1938–1956 гг.

122. «Известия» (газета). Москва. 1920–1956 гг.

123. «Иркутский университет» (многотиражная газета, Иркутский государственный университет). Иркутск. 1950–1956 гг.

124. «Историк-марксист» (журнал). Москва. 1926–1941 гг.

125. «Исторический журнал» (журнал). Москва. 1937–1944 гг.

126. «Коммунист» (журнал). Москва. 1952–1956 гг.

127. «Комсомольская правда» (газета). Москва. 1925–1956 гг.

128. «Красное знамя» (газета). Томск. 1921–1956 гг.

129. «Кузбасс» (газета). Кемерово. 1950–1956 гг.

130. «Омская правда» (газета). Омск. 1945–1956 гг.

131. «Правда» (газета). Москва. 1917–1956 гг.

132. «Сибирские огни» (литературный журнал). Ново-Николаевск; Новосибирск. 1922–1956 гг.

133. «Советская Сибирь» (газета). Ново-Николаевск; Новосибирск, 1919–1956 гг.

134. «Советская этнография» (журнал). Москва. 1946–1956 гг.

135. «Труд» (газета). Новосибирск. 1945–1956 гг.

136. «Тюменская правда» (газета). Тюмень. 1944–1956 гг.

137. «Учительская газета» (газета). Москва. 1945–1956 гг.

Источники личного происхождения

Воспоминания

138. «Историки! К торжественному маршу…»: Истфак глазами выпускников / отв. за вып. Е. А. Акимова. Красноярск: Изд-во КГПУ им. В. П. Астафьева, 2007. 116 с.

139. Бельтюкова Е. П. Великая Отечественная война глазами студентки // С верой в Победу! Томский университет в годы Великой Отечественной войны: сб. док. и воспоминаний / отв. ред. С. Ф. Фоминых. Томск, 2005. С. 95–98.

140. Бояршинова З. Я. Университет во время войны // Там же. С. 101–109.

141. Вековой юбилей: 100 лет со дня рождения Б. С. Санжиева: воспоминания, документы, библиографический указатель. Иркутск: Оттиск, 2013. 238 с.

142. Вольфсон С. В. Возможности нового периода рождают массу новых идей. Воспоминания. 2006 г.: машинопись (ЦДНИ ТО. Ф. 5666. Оп. 1. Д. 180. Л. 1–91).

143. Воспоминания о В. И. Дулове // Сибирь в изменяющемся мире. История и современность: материалы Всерос. науч.-теорет. конф., посвящ. памяти проф. В. И. Дулова. Иркутск, 24–25 апр. 2008 г. Иркутск, 2008. Кн. 1. С. 147–165.

144. Воспоминания о М. К. Азадовском / сост., предисл., примеч. И. З. Ярневского; науч. ред. В. П. Трушкин. Иркутск: Изд-во Иркут. ун-та, 1996. 209 с.

145. Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940–1970-х годах. СПб.: Нестор-История, 2004. 216 с.

146. Голишева Л. А. Слово об учителе: к 90-летию со дня рождения профессора З. Я. Бояршиновой // Хозяйственное освоение Сибири в XVII–XX вв.: источники, историография, дискуссионные проблемы: материалы Всероссийской научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения профессора З. Я. Бояршиновой // Вестник Томского государственного университета. Серия «История». 2009. № 3(7). С. 59–62.

147. Гражданин, солдат, ученый: воспоминания и исследования: памяти А. И. Зевелева / сост. и авт. вступ. ст. И. Г. Троик. М.: Собрание, 2007. 446 с.

148. Гуревич А. Я. История историка. М.: РОССПЭН, 2004. 288 с.

149. Гутнова Е. В. Жизнь в Томске // Пережитое. М., 2001. С. 213–227.

150. Дамешек Л. М. Слово об учителе (Мои встречи с Виктором Григорьевичем Тюкавкиным) // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2009. № 1. С. 268–271.

151. Данилов В. А. Факультет в моей жизни // Историческая наука в Тюменском государственном университете: материалы региональной научно-практической конференции, посвященной 75-летию вуза и 60-летию исторического факультета. Тюмень, 3 ноября 2005 г. Тюмень, 2005. С. 39–43.

152. Дроботушенко Е. В. Моисей Иосифович Рижский. Ученый и педагог / Е. В. Дроботушенко // Из глубины веков: сб. материалов круглого стола, посвященного 100-летию со дня рождения М. И. Рижского. Чита, 22 декабря 2011 г. / Е. В. Дроботушенко (отв. ред.), М. В. Пряженникова, О. А. Яремчук. Чита, 2012. С. 5–6.

153. Дружинин Н. М. Воспоминания и мысли историка. 2-е изд., доп. М.: Наука, 1979. 167 с.

154. Евсеев М. П. Вспоминая первые годы истфака // Историческому образованию в Сибири 90 лет: исторический факультет Томского государственного университета в воспоминаниях и документах / сост. Д. В. Хаминов, С. А. Некрылов. Томск, 2008. С. 82–89.

155. Зольников Д. М. Времена и нравы (от Гражданской войны до наших дней глазами участника событий и ученого-историка). Новосибирск: [Б. и.], 2000. 217 с.

156. Иванов А. А. Б. С. Санжиев: несколько юбилейных зарисовок // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2013. Т. 1(4). С. 146–154.

157. Иванов А. А. Болеслав Шостакович: субъективные наброски к портрету старейшего редактора «Сибирской ссылки» / А. А. Иванов, С. И. Кузнецов, Ю. А. Петрушин // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2009. № 1. С. 268–271.

158. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930– 1950-е гг.). Брянск: Изд-во Брян. гос. ун-та им. акад. И. Г. Петровского, 2005. 798 с.

159. Историки о себе и не только: исторический факультет Иркутского государственного университета в воспоминаниях преподавателей и выпускников / сост. В. П. Шахеров. Иркутск: Оттиск, 2018. 360 с.

160. Канунова Ф. З. Наш историко-филологический // Историческому образованию в Сибири 90 лет: исторический факультет Томского государственного университета в воспоминаниях и документах / сост. Д. В. Хаминов, С. А. Некрылов. Томск, 2008. С. 171–177.

161. Клейн Л. С. Трудно быть Клейном: автобиография в монологах и диалогах. СПб.: Нестор-История, 2010. 730 с.

162. Куперт Ю. В. «Штрихи былого. Воспоминания»: машинопись (ЦДНИ ТО. Ф. 5666. Оп. 1. Д. 28. Л. 1–62).

163. Куперт Ю. В. Штрихи былого // По страницам истории и судьбы: к 70-летию профессора Ю. В. Куперта: сб. науч. ст. и материалов. Томск, 2001. С. 12–74.

164. Лаптев Н. М. Иркутские «потомки Геродота» (к вопросу об иркутской исторической школе) // Иркутский историко-экономический ежегодник. 2014. Иркутск, 2014. С. 514–522.

165. Лаптев Н. М. Самое лучшее десятилетие моей жизни принадлежит ИГУ // Историки о себе и не только: исторический факультет Иркутского государственного университета в воспоминаниях преподавателей и выпускников / сост. В. П. Шахеров. Иркутск, 2018. С. 48–60.

166. Лиштованный Е. И. Слово о научном руководителе // Вековой юбилей: 100 лет со дня рождения Б. С. Санжиева. Иркутск, 2013. С. 128–135.

167. Материалы заседания круглого стола «Профессор Ф. А. Кудрявцев – патриарх сибирской исторической школы» // Историки о себе и не только: исторический факультет Иркутского государственного университета в воспоминаниях преподавателей и выпускников / сост. В. П. Шахеров. Иркутск, 2018. С. 192–203.

168. Медведев Г. И. Аксенов Михаил Петрович – археолог, учитель, человек (путь от студента до доктора наук) // История и историки: 90 лет исторической школе Иркутского государственного университета. Иркутск, 2008. С. 54–61.

169. Мирский Г. И. Жизнь в трех эпохах. М.; СПб.: Летний сад, 2001. 368 с.

170. Михайлов Т. М. Историк-сибиревед Е. М. Залкинд // Памяти Е. М. Залкинда: сб. науч. ст. Барнаул, 1998. С. 135–141.

171. Могильницкий Б. Г. О времени и о себе. Воспоминания. 1999 г.: машинопись (ЦДНИ ТО. Ф. 5666. Оп. 1. Д. 22. Л. 1–20).

172. Могильницкий Б. Г. Вспоминая пережитое // Историческому образованию в Сибири 90 лет: исторический факультет Томского государственного университета в воспоминаниях и документах / сост. Д. В. Хаминов, С. А. Некрылов. Томск, 2008. С. 134–158.

173. Могильницкий Б. Г. И. М. Разгон в моей памяти // Разгон И. М.: творческая биография ученого и педагога в материалах и воспоминаниях. Томск, 2004. Ч. 1. С. 57–66.

174. Молчанова М. М. Во время войны // С верой в Победу! Томский университет в годы Великой Отечественной войны: сб. док. и воспоминаний / отв. ред. С. Ф. Фоминых. Томск, 2005. С. 127–131.

175. Некрич А. Отрешись от страха. Воспоминания историка. L.: OPI, 1979. 416 с.

176. Оглезнева Г. В. С. Ф. Коваль и развитие сибирского краеведения / Г. В. Оглезнева, Л. В. Шапова // Декабристское кольцо: Вестник Иркутского музея декабристов: сб. ст. Иркутск, 2014. Вып. 2. С. 70–79.

177. Олтаржевский В. П. Воспоминания студента-«пятидесятника» // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2011. № 1(1). С. 219–224.

178. Олтаржевский В. П. Оглядываясь назад… Начало работы в университете // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2017. Т. 20. С. 118–127.

179. Павленко Н. И. Воспоминания историка. М.: Памятники исторической мысли, 2016. 160 с.

180. Палхаева Е. Н. Слово об учителе. Е. Е. Тармаханов [Электронный ресурс] // Бурятский государственный университет имени Доржи Банзарова: офиц. сайт / К 70-летию Победы в Великой Отечественной войне. URL: http://www.bsu.ru/vov70/eetarmakchanov/ (дата обращения: 01.08.2021).

181. Памяти Михаила Борисовича Шейнфельда // Гуманитарные науки в Сибири. 2011. № 4. С. 97.

182. Памяти профессора Сергея Владимировича Шостаковича: воспоминания и науч. ст. к 100-летию со дня рождения. Иркутск: Оттиск, 2002. 306 с.

183. Перцева Т. А. Воин. Ученый. Учитель: к 85-летию С. Ф. Коваля // Сибирь и декабристы: сб. ст. Иркутск, 2009. Вып. 6. С. 8–24.

184. Подольская Л. Я. Воспоминания об учебе на историческом отделении Иркутского университета в 1955–1965 гг. // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2014. Т. 7. С. 214–223.

185. Пушкарев С. Г. Воспоминания историка. 1905–1945. М.: Посев, 1999. 112 с.

186. Разгон И. М.: Творческая биография ученого и педагога в материалах и воспоминаниях / сост. Л. А. Голишева, М. Э. Черняк. Томск: Томский государственный университет, 2004. Т. 1. 300 с.

187. Селиванов Ф. А. На берегу Томи в Лагерном саду. Тюмень: Вектор Бук, 1999. 16 с.

188. Соловьева В. А. Из воспоминаний студентов историко-филологического факультета Томского университета военных лет / В. А. Соловьева, В. В. Палагина // С верой в Победу! Томский университет в годы Великой Отечественной войны: сб. док. и воспоминаний / отв. ред. С. Ф. Фоминых. Томск, 2005. С. 160–165.

189. Соловьева Е. И. Три сюжета биографии // Верить, любить беззаветно…: юбилейный сборник к 85-летию Е. И. Соловьевой. Новосибирск, 2009. С. 15–36.

190. Соловьева Е. И. Черные и красные штрихи судьбы: мои воспоминания «о времени и о себе» / отв. ред. В. А. Зверев. Новосибирск: Изд. НГПУ, 2010. 104 с.

191. Троицкая Т. Н. Прожитые годы: Воспоминания // Между прошлым и будущим: Вопросы истории и исторического образования. Новосибирск, 2000. С. 17–30.

192. Фирсов Ф. И. 34 года в Институте марксизма-ленинизма: воспоминания историка. М.: АИРО-XXI, 2013. 479 с.

193. Хазанов А. М. У них я учился ремеслу историка. М.: Центр стратегической конъюнктуры, 2014. 132 с.

194. Чимитдоржиев Ш. Б. Е. М. Залкинд в моей памяти // Памяти Е. М. Залкинда: сб. науч. статей. Барнаул, 1998. С. 131–134.

195. Чиндина Л. А. Об университетских археологах // Историческому образованию в Сибири 90 лет: исторический факультет Томского государственного университета в воспоминаниях и документах / сост. Д. В. Хаминов, С. А. Некрылов. Томск, 2008. С. 183–193.

196. Шахеров В. П. Уроки жизни с В. П. Олтаржевским // Историк «Земли морей»: к 75-летию профессора В. П. Олтаржевского. Иркутск, 2010. С. 60–64.

197. Шостакович Б. С. Мои наброски к будущему мемуарному портрету Сергея Владимировича Шостаковича // Известия Иркутского государственного университета. Серия «История». 2009. № 1. С. 261–267.

198. Шостакович Б. С. Педагог и ученый, продолжатель традиций Иркутской школы историков // Историк «Земли морей»: к 75-летию профессора В. П. Олтаржевского. Иркутск, 2010. С. 27–39.

199. Юнель А. И. Памяти Якова Иосифовича Дразнинаса. Слово об Учителе / А. И. Юнель // Из глубины веков: сб. материалов круглого стола, посвященного 100-летию со дня рождения М. И. Рижского. Чита, 22 декабря 2011 г. / Е. В. Дроботушенко (отв. ред.), М. В. Пряженникова, О. А. Яремчук. Чита, 2012. С. 7–9.

Справочные издания и биографические словари

200. «Числюсь по России»: профессора и преподаватели кафедры отечественной истории НГПУ: Библиографический справочник / авт. – сост.: В. В. Зверев, К. Е. Зверева, Е. И. Кослякова. Новосибирск: Новосиб. гос. – пед. ун-т, 2007. 160 с.

201. Агалаков Виктор Трофимович: к 70-летию со дня рождения: (материалы к биобиблиографии) / сост. М. П. Труфанов, Н. Л. Калеп. Иркутск: ЦОП САФ ИГУ, 1995. 20 с.

202. Биобиблиографический указатель трудов профессора Тармаханова Ефрема Егоровича / Вост. – Сиб. гос. акад. культуры и искусств; сост. Л. В. Курас и др. Улан-Удэ: [Б. и.], 1997. 22 с.

203. Борису Георгиевичу Могильницкому 75 лет: библиографический указатель / предисл. Б. Кирсановой. Томск: Изд-во Том. гос. ун-та, 2004. 40 с.

204. Иванов В. П. Ректоры Красноярского государственного педагогического института (университета им. В. П. Астафьева). Красноярск: КГПУ им. В. П. Астафьева, 2012. 161 с.

205. Иркутский государственный университет: ректоры, деканы, профессора (1918–1998) / сост. С. И. Кузнецов. Иркутск: Изд-во Иркут. унта, 1998. 208 с.

206. Историки России. Биографии. М.: РОССПЭН, 2001. 911 с.

207. Историки России. Послевоенное поколение. М.: АИРО-ХХ, 2000. 238 с.

208. История и историки. 90 лет исторической школе Иркутского государственного университета / сост.: С. И. Кузнецов, Ю. А. Петрушин. Иркутск: Оттиск, 2008. 230 с.

209. Кемеровский государственный университет. Штрихи к биографии / Л. И. Гвоздкова, А. А. Халиулина, К. А. Заболотская [и др.]; отв. ред. Л. И. Гвоздкова, Б. П. Невзоров. Кемерово: Кузбассвузиздат, 1999. 135 с.

210. Люди и судьбы (Men and destiny): биобиблиогр. словарь востоковедов – жертв полит. террора в советский период (1917–1991) / подгот.: Я. В. Васильков и М. Ю. Сорокина. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2003 (Наука РАН). 495 с.

211. Профессора и доктора наук Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова: биографический словарь. 1997 / сост. А. Ю. Гримза, Е. В. Ильченко. М.: Книжный Дом «Университет», 1998. 680 с.

212. Профессора и преподаватели кафедры отечественной истории НГПУ: биобиблиографический справочник / авт. – сост. В. А. Зверев, К. Е. Зверева, Е. И. Косякова; отв. ред. В. А. Зверев. Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2007. 158 с.

213. Профессора Санкт-Петербургского государственного университета: биобиблиографический словарь / сост. Г. А. Тишкин; под ред. Л. А. Вербицкой и др. СПб.: Издательский дом СПбГУ, 2004. 756 с.

214. Профессора Томского государственного педагогического университета: биографический словарь / автор-сост. Т. В. Галкина. Томск: Изд-во Том. гос. пед. ун-та, 2005. 328 с.

215. Профессора Томского университета: биографический словарь. / отв. ред. С. Ф. Фоминых. Т. 2: 1917–1945. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1998. 544 с.

216. Профессора Якутского государственного университета: Биографический словарь-справочник. 1956–1999 гг. Якутск: Бичик, 2001. 400 с.

217. Ректоры Томского университета: биографический словарь (1888–2003 гг.) / отв. ред. С. Ф. Фоминых. Т. 5. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. 188 с.

218. Репрессированные этнографы / Рос. акад. наук. Ин-т этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая; сост. и отв. ред. Д. Д. Тумаркин. 2 изд. М.: «Вост. лит.» РАН, 2002. Вып. 1. 340 с.

219. Соловьева Екатерина Ивановна: биобиблиографический указатель. Новосибирск: Новосибирский государственный педагогический университет, 2009. 30 с.

220. Список основных работ доктора исторических наук, профессора Е. И. Соловьевой / сост. В. А. Зверев // «Сибирь – мой край…»: Проблемы региональной истории и исторического образования. Новосибирск, 1999. С. 11–14.

221. Станислав Селиверстович Григорцевич. 80 лет. Томск: Изд-во Томск. гос. ун-та, 1997. 32 с.

222. Университеты и научные учреждения: сборник / сост. Э. Ш. Айрапетьянц [и др.], редкол. Р. И. Белкин [и др.]. М.: Объедин. науч.-техн. изд-во, 1935. 583 с.

223. Ученые из Эхирит-Булагатского и Баяндаевского районов Усть-Ордынского Бурятского автономного округа: аннот. список д-ров наук и профессоров / авт. – сост. С. А. Максанов. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2004. 148 с.

224. Ученые обско-угорских народов: биобиблиографический справочник / авт. вст. ст. Е. И. Ромбандеева. Ханты-Мансийск: Полиграфист, 2001. 292 с.

Энциклопедические издания

225. Все о Приангарье: энциклопедия-хрестоматия Иркутской области и Байкала [Электронный ресурс] / АНО Иркипедия. Электрон. дан. 2011–2017. Иркутск, 2012. URL: http://irkipedia.ru/ (дата обращения: 01.08.2021).

226. Барнаул: энциклопедия / редкол.: В. А. Скубневский (гл. ред.) [и др.]. Барнаул: Изд-во Алт. гос. ун-та, 2000. 407 с.

227. Большая советская энциклопедия. 1-е изд.: В 65 т., доп. том. М.: Сов. энцикл., 1926–1947; 2-е изд.: В 52 т. М., 1949–1958; 3-е изд: В 30 т. М., 1969–1978.

228. Большая Тюменская энциклопедия: В 4 т. / редкол.: Г. Ф. Шафранов-Куцев (гл. ред.) [и др.]. Тюмень: Сократ, 2004–2009.

229. Большой энциклопедический словарь Красноярского края: В 2 т. / гл. ред. А. П. Статейнов. Красноярск: Буква С, 2010.

230. Большой энциклопедический словарь Сибири и Дальнего Востока: В 2 т. / гл. ред. А. П. Статейнов. Красноярск: Буква Статейнова, 2011–2013.

231. Бурятия: энциклопедический справочник: В 2 т. Улан-Удэ: Экос, 2011.

232. Енисейский энциклопедический словарь / гл. ред. Н. И. Дроздов. Красноярск: КОО Ассоциация «Русская энциклопедия», 1998. 736 с.

233. Иркутск: историко-краеведческий словарь / редкол.: Н. В. Бурдонова [и др.]. Иркутск: Сиб. кн., 2011. 594 с.

234. Иркутск: энциклопедический словарь / авт. – сост. С. И. Гольдфарб; редкол.: В. В. Якубовский и др. Иркутск, 2006. 352 с.

235. Историческая энциклопедия Кузбасса: В 3 т. / науч. рук.: В. П. Машковский, Г. Г. Халиулин. Кемерово; Познань: Штама, 1996.

236. Историческая энциклопедия Сибири: В 3 т. / гл. ред. В. А. Ламин. Новосибирск: Ист. наследие Сибири, 2010.

237. Историческая энциклопедия Сибири [Электронный ресурс] / СО РАН. Ин-т истории // Библиотека сибирского краеведения: сайт / Гор. центр информатизации «Эгида»; гл. ред. С. В. Федорчук]. Новосибирск. URL: http://bsk.nios.ru/enciklopediya (дата обращения: 01.08.2021).

238. Краткая историческая энциклопедия Новосибирска / И. Цыплаков. Новосибирск: Горница, 1997. 284 с.

239. Малая энциклопедия Забайкалья: Археология / гл. ред. Р. Ф. Гениатулин. Новосибирск: Наука, 2011. 368 с.

240. Малая энциклопедия Забайкалья: Наука и образование: В 2 ч. / гл. ред. Р. Ф. Гениатулин. Новосибирск: Наука, 2011.

241. Наука и образование в Томске: материалы к энциклопедии Томской области / С. Ф. Фоминых [и др.]. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2000. 204 с.

242. Новосибирск: энциклопедия / гл. ред. В. А. Ламин. Новосибирск: Новосиб. кн. изд-во, 2003. 1071 с.

243. Омский историко-краеведческий словарь: Исторические портреты. Хранители памяти. Памятники истории и культуры. События, связанные с историей Омского Прииртышья / П. П. Вибе, А. П. Михеев, Н. М. Пугачева. М.: Альм. «Отечество», 1994. 318 с.

244. Педагогическая энциклопедия: В 4 т. / ред. И. А. Каиров, Ф. Н. Петров. М.: Сов. энцикл., 1964–1968.

245. Педагогический энциклопедический словарь / гл. ред. Б. М. Бим-Бад. 3-е изд., стер. М.: Большая российская энциклопедия, 2009. 527 с.

246. Провинциальная наука: научные сообщества и их судьбы в Западной Сибири конца XIX – первой трети XX в.: науч.-вспомогат. материалы к биобиблиогр. слов. / сост.: А. В. Жук [и др.]. Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та, 1997. 40 с.

247. Республика Алтай: краткая энциклопедия / гл. ред. А. С. Суразаков. Новосибирск: АРТА, 2010. 365 с.

248. Республика Бурятия: краткий энциклопедаческий справочник / редкол.: Л. Ч. Нимаева (пред.) [и др.]. Улан-Удэ: Бурят. науч. центр СО РАН, 1998. 302 с.

249. Российская педагогическая энциклопедия: В 2 т. / гл. ред.

В. В. Давыдов. М.: Большая Российская Энциклопедия, 1993–1999.

250. Сибирская советская энциклопедия: В 3 т. Новосибирск, 1929–1932. Сиб. краев. изд-во, 1929.

251. Сибирь в лицах / М. К. Анисимкова; отв. ред. В. И. Моло дин. Новосибирск: Масс-Медиа-Центр; Инфолио-пресс, 2001. 596 с.

252. Советская историческая энциклопедия / гл. ред. Е. М. Жуков. М.: Сов. энцикл., 1961–1976.

253. Тобольский биографический словарь: В 2 т. / авт. – сост. В. Ю. Софронов, Ю. П. Прибыльский. Тобольск: Науч.-изд. бюро и др., 2003.

254. Тобольский биографический словарь / авт. – сост. В. Ю. Софронов, Ю. П. Прибыльский. 2-е изд. Екатеринбург: Урал. рабочий, 2004. 575 с.

255. Товики: энциклопедия Томска и Томской области. [Электронный ресурс]. Томск, 2013. URL: http://towiki.ru/view/ (дата обращения: 01.08.2021).

256. Томск от А до Я: краткая энциклопедия города / под ред. Н. М. Дмитриенко. Томск: Изд-во науч.-тех. лит., 2004. 438 с.

257. Уральская советская энциклопедия / отв. ред. Я. Р. Елькович; редсовет В. Н. Андронников, И. Г. Бирн, В. Ф. Головин. Свердловск: Уралоблисполком «Уральская советская энциклопедия»; М., 1933. Т. 1. 854 стб.

258. Электронная энциклопедия Томского университета [Электронный ресурс]. URL: http://wiki.tsu.ru/wiki/index.php (дата обращения: 01.08.2021).

259. Энциклопедический словарь Московского университета. Исторический факультет / под общ. ред. С. П. Карпова. М.: РОССПЭН, 2004. 543 с.

260. Энциклопедия Алтайского края: в 2 т. / редкол.: В. Т. Мищенко (гл. ред.) и др. Барнаул: Алт. кн. изд-во, 1995–1996.

261. Энциклопедия города Омска [Электронный ресурс] // Омск. рф: офиц. портал Адм. г. Омска. Электрон. дан. Омск, 2010–2014. URL: http://admomsk.ru/web/guest/city/history/encyclopedia (дата обращения: 01.08.2021).

262. Энциклопедия города Омска: В 3 т. / науч.-ред. совет: В. Ф. Шрейдер (пред.) [и др.]. Омск: Лео, 2009–2011.

263. Энциклопедия Забайкалья [Электронный ресурс] / Забайк. гос. ун-т и др. Чита, 2006. URL: http://www.encycl.chita.ru/encycl/ (дата обращения: 01.08.2021).

264. Энциклопедия Забайкалья: Чита / гл. ред. А. Д. Михалев. Новосибирск: Наука, 2014. 647 с.

265. Энциклопедия Забайкалья: Читинская область: в 4 т. / гл. ред. Р. Ф. Ге ниатулин. Новосибирск: Наука, 2000–2006.

266. Энциклопедия Красноярского края. Юг / пред. редкол., рук. проекта, гл. ред. Л. Н. Ермолаева; ред. – сост.: В. Л. Воробьев, В. Г. Чернышева. Красноярск: Буква С, 2008. 590 с.

267. Энциклопедия образования в Западной Сибири: в 3 т. / предс. научн.-ред. совета изд-ва В. М. Лопаткина; гл. ред-ры В. Н. Гончаров, П. П. Костенков. Барнаул: ОАО «Алтайский полиграфический комбинат», 2003.

268. Энциклопедия Омской области: В 2 т. / редкол.: В. Н. Русаков (гл. ред.) [и др.]. Омск: Ом. кн. изд-во, 2010.

269. Энциклопедия Республики Хакасия: В 2 т. / науч.-ред. совет: В. А. Кузьмин (пред.) [и др.]. Абакан: Поликор, 2007–2008. 2007.

270. Энциклопедия Томской области: В 2 т. / науч. ред. Н. М. Дмитриенко. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2008–2009; 2008.

271. Югория: энциклопедия Ханты-Мансийского автономного округа [Электронный ресурс] / пред. науч.-ред. совета А. В. Филипенко; гл. ред. Г. Ф. Куцев // Рубрикон: информ.-энцикл. портал / Russ Portal Company Ltd. М.; Хьюстон, 2004. – URL: http://www.rubricon.com/hmao_1.asp (дата обращения: 01.08.2021).

272. Югория: энциклопедия Ханты-Мансийского автономного округа: В 4 т. / гл. ред. Г. Ф. Шафранов-Куцев. Ханты-Мансийск: Сократ, 2000–2005.

273. Ямал: энцикл. Ямало-Ненецкого автономного округа: В 4 т. / ред-кол.: Г. Ф. Куцев (гл. ред.) [и др.]. Салехард; Тюмень: Изд-во Тюм. гос. ун-та, 2004–2006.

Литература

274. 40 лет Бурятскому педагогическому институту: Очерки истории педобразования и вопросы повышения качества подготовки учителей: Материалы науч.-теорет. конф., посвящ. 40-летию Бурят. пед. ин-та им. Доржи Банзарова. Улан-Удэ: [Б. и.], 1974. 162 с.

275. XX съезд КПСС и его исторические реальности / Н. А. Барсуков, Р. А. Белоусов, В. П. Бокарев и др.; под общ. ред. В. В. Журавлева. М.: Политиздат, 1991. 415 с.

276. А. П. Уманский: три четверти века: сб. материалов к 75-летию со дня рождения / сост. А. А. Прохожев; отв. ред. М. А. Демин. Барнаул: Барнаульский гос. пед. ун-т, 1998. 110 с.

277. Аврус А. И. История российских университетов. М.: Московский общественный научный фонд, 2001. 85 с.

278. Агалаков В. Т. Моисей Андреевич Гудошников // Байкальская историческая школа: проблемы региональной истории: тез. докладов и сообщений научной конференции, посвященной памяти М. А. Гудошникова и Ф. А. Кудрявцева. Иркутск, 27–30 июня 1994 г. Иркутск, 1994. Ч. 1. С. 5–10.

279. Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. 3-е изд. М.: УРСС, 2011. 288 с.

280. Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм // Философские исследования. 1993. № 4. С. 271–288.

281. Артамонова Н. Я. К вопросу становления исторического факультета Абаканского государственного педагогического института // Вестник Хакасского государственного университета им. Н. Ф. Катанова. Серия 3. История. Право. 2003. Вып. 3. С. 46–53.

282. Афанасьев Ю. Н. Феномен советской историографии // Отечественная история. 1996. № 5. С. 146–168.

283. Байкальская историческая школа: проблемы региональной истории: тез. докл. и сообщений науч. конф., посв. памяти М. А. Гудошникова и Ф. А. Кудрявцева. Иркутск, 27–30 июня 1994 г. / редкол. В. Т. Агалаков (гл. ред.) [и др.]. Иркутск: Иркутский гос. ун-т, 1994. Ч. 1. 220 с.

284. Барнаульский государственный педагогический инст-тут. Барнаул: Алт. кн. изд-во, 1983. 80 с.

285. Бранденбергер Д. Сталинский руссоцентризм. Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.); [авториз. пер. с англ. Н. Г. Алешиной и др.]. 2-е изд., перераб. и доп. М.: РОССПЭН, 2017. 405 с.

286. Бурятский государственный педагогический институт имени Доржи Банзарова, 1932–1982 / И. И. Осинский; отв. ред. И. А. Батудаев. Улан-Удэ: Респ. тип., 1982. 78 с.

287. Войтеховская М. П. Томский педагогический: от института к университету / М. П. Войтеховская, Т. В. Галкина. Томск: Изд-во Том. гос. пед. ун-та, 2002. 267 с.

288. Вузовская научная археология и этнология Северной Азии. Иркутская школа 1918–1937 гг.: материалы всерос. семинара, посвящ. 125-летию Б. Э. Петри. Иркутск, 3–6 мая 2009 г. Иркутск: Амтера, 2009. 390 с.

289. Генина Е. С. И. П. Шмидт – первый профессор Кемеровского университета // Разыскания: историко-краеведческий альманах. Кемерово, 2010. Вып. 8. С. 245–251.

290. Генина Е. С. Историк-космополит Б. Э. Рыськин в Кемерове // Их имена в истории Кузбасса: материалы региональной научно-практической конференции. Прокопьевск, 25 мая 2004 г. Прокопьевск: [Б. и.], 2004. С. 198–204.

291. Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири (1949–1953 гг.) / Е. С. Генина. Кемерово: ИНТ, 2009. 254 с.

292. Генина Е. С. Кемеровский период жизни историка Э. Л. Гейликман // Балибаловские чтения: материалы Шестой науч.-практ. конф., посвящен. 290-летию открытия Кузнецкого угольного бассейна, 90-летию создания АИК «Кузбасс», 100-летию со дня рождения И. А. Балибалова. Кемерово, июнь 2011 г. Кемерово, 2011. Вып. 6. С. 100–105.

293. Генина Е. С. Наступление на научно-педагогическую интеллигенцию Сибири в период борьбы с космополитизмом (1949–1953 гг.) // Известия Алтайского государственного университета. 2008. № 4–5. С. 38–45.

294. Генина Е. С. Судьба профессора И. П. Шмидта: сибирские отголоски кампании по борьбе с космополитизмом // История еврейских общин Сибири и Дальнего Востока: сборник материалов II региональной научно-практической конференции. Иркутск, 25–27 августа 2001 г. Иркутск; Красноярск, 2001. С. 141–147.

295. Голишева Л. А. Творческий путь лауреата Государственной премии СССР профессора И. М. Разгона // Жизнь в истории: к 100-летию со дня рождения И. М. Разгона: доклады и сообщения участников всероссийской научной конференции. Томск, 18 апреля 2005 г. Томск, 2006. Вып. 6. С. 14–27.

296. Гордина Е. Д. История как инструмент патриотического воспитания в СССР накануне и в начале Великой Отечественной войны // Преподавание истории в школе. 2010. № 3. С. 9–10.

297. Гордон А. В. Восстановление исторического образования (1934–2004) // Философский век: альманах. СПб., 2005. Вып. 29: История университетского образования в России и международные традиции просвещения. Т. 2. С. 271–278.

298. Данькин Е. Н. У истоков вузовской исторической науки в Хакасии (1939–1949 годы) // Вестник Челябинского государственного университета. История. 2009. № 38(176). С. 159–165.

299. Доржу З. Ю. В. И. Дулов – сибиряк, ученый, педагог, основатель Иркутской школы сибиреведения. Предисловие / З. Ю. Доржу, Л. В. Занданова // Социально-экономическая история Тувы. XIX – начало XX в. / В. И. Дулов. Кызыл: Изд-во ТувГУ, 2013. С. 5–26.

300. Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950-е гг.). Брянск: Изд-во Брян. ун-та, 2005. 798 с.

301. Еремеева А. Н. Провинциальный ученый в условиях борьбы с «низкопоклонством» перед западом // Интеллигенция России и Запада в XX–XXI вв.: выбор и реализация путей общественного развития: сборник материалов научной конференции. Екатеринбург, 28–29 мая 2004 г. Екатеринбург, 2004. С. 71–73.

302. Есаков В. Д., Левина Е. С. Сталинские «суды чести»: «Дело «КР». М.: Наука, 2005. 423 с.

303. Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет. История и современность: 1938–2008. Чита: Изд-во Забайк. гос. гум. – пед. ун-та, 2008. 254 с.

304. Златкин И. Я., Старицина П. П. История Бурят-Монгольской АССР: в 2 т. Т. 1 // Вопросы истории. 1956. № 1. С. 151–157.

305. Из глубины веков: сборник материалов круглого стола, посвященного 100-летию со дня рождения М. И. Рижского. Чита, 22 декабря 2011 г. / Е. В. Дроботушенко (отв. ред.), М. В. Пряженникова, О. А. Яремчук. Чита: ЗабГГПУ, 2012. 161 с.

306. Из истории Московского университета. 1917–1941: сб. статей / под ред. Е. Н. Городецкого и др. М.: Моск. ун-т, 1955. 285 с.

307. Иркутская школа палеоэтнологии. Павел Павлович Хороших (1890–1977). Жизненный путь // Вузовская научная археология и этнология Северной Азии. Иркутская школа 1918–1937 гг.: материалы Всерос. семинар, посвящ. 125-летию Б. Э. Петри. Иркутск, 3–6 мая 2009 г. Иркутск, 2009. С. 89–94.

308. Иркутский государственный университет им. А. А. Жданова: Крупнейший учебно-методический и научный центр Восточной Сибири: краткий исторический очерк / Ф. А. Кудрявцев, Г. А. Пери, И. И. Кузнецов и др. Иркутск: Б.и., 1978. 171 с.

309. Исторический факультет // Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет. История и современность: 1938–2008. Чита, 2008. С. 90–106.

310. Исторический факультет Иркутского государственного университета / редкол.: Ю. А. Зуляр (гл. ред.), И. В. Олейников (отв. ред.). Иркутск: Оттиск, 2012. 55 с.

311. Историческое сознание и власть в зеркале России XX века: науч. докл. / редкол.: д-р ист. н. А. В. Гладышев (отв. ред.), канд. ист. н. Б. Б. Дубенцов (отв. ред.) и др. Спб.: Нестор-История, 2006. 251 с.

312. Казарин В. Н. Идеологические кампании второй половины 1940 – начала 1950-х гг. и научно-педагогические кадры высшей школы Восточной Сибири // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории: материалы всероссийской научной конференции. Новосибирск, 3–4 марта 1998 г. Новосибирск: Ин-т истории, 1998. С. 209–212.

313. Казарин В. Н. Проблема «патриотизма» и «космополитизма» в идеологических дискуссиях второй половины 1940-х – начала 1950-х годов и иркутская интеллигенция // Сибирский еврейский сборник. 1996. № 2. C. 100–112.

314. Калмыков С. Первенец высшей школы в Бурятии // Наука в Сибири. 2007. 23 августа. С. 10.

315. Калмыков С. В. Университеты связуют времена: Бурятский государственный университет. Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2010. 302 с.

316. Кефнер Н. В. Сибирские историки в фокусе идеологических кампаний первого послевоенного десятилетия // Мир историка: историографический сборник. Омск, 2006. Вып. 2. С. 225–247.

317. Колеватов Д. М. Научное сообщество как социальный фильтр («Репрессивное давление» в научной судьбе М. А. Гудошникова и М. К. Азадовского 1940-х гг.) // Мир историка: историографический сборник. Омск, 2006. Вып. 1. С. 121–141.

318. Костырченко Г. В. Идеологические чистки второй половины 40-х годов: псевдопатриоты против псевдокосмополитов // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал / под общ. ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1997. С. 90–150.

319. Красноярский государственный педагогический институт: 70 лет на ниве просвещения / под ред. Н. И. Дроздова. Красноярск: Универс, 2002. 292 с.

320. Кузнецов И. И., Никольская Н. П., Б. Н. Научно-исследовательская работа историков на местах // Вопросы истории. 1955. № 1. С. 178–179.

321. Летопись Красноярского государственного педагогического института (1932–1982) / под ред. Ю. В. Журова. Красноярск: Красноярск. кн. изд-во, 1982. 166 с.

322. Маслов Н. Н. «Краткий курс истории ВКП(б)» – энциклопедия культа личности Сталина // Суровая драма народа: Ученые и публицисты о природе сталинизма / сост. Ю. П. Сенокосов. М., 1989. С. 344–352.

323. Матвеева Н. В. Кампания по борьбе с космополитизмом в интеллектуальных биографиях послевоенного поколения советских историков // Социальные конфликты в истории России: материалы всерос. науч. конф. Омск, 22 окт. 2004 г. Омск, 2004. С. 283–288.

324. Матвеева Н. В. Становление провинциального историка послевоенного поколения: к проблеме «историк и власть» // Историческое сознание и власть в зеркале России XX века: науч. докл. / под ред. А. В. Гладышева и Б. Б. Дубенцова. СПб., 2006. С. 217–226.

325. Могильницкий Б. Г. Историческое образование в Томском университете в диалектике макро– и микроподходов // Вестник Томского государственного университета. История. 2009. № 1(5). С. 5–13.

326. Могильницкий Б. Г. Научно-педагогическая деятельность А. И. Данилова // Методологические и историографические вопросы исторической науки: сб. статей / отв. ред. Б. Г. Могильницкий. Томск, 1982. Вып. 15. С. 3–20.

327. Николаев П. Ф., Самосудов В. М. Исторический факультет Омского государственного педагогического университета (1936–1996 годы) / под ред. В. Н. Худякова. Омск: [Б. и.], 1996. 123 с.

328. Нимаев Д. Д. Асалханов Иннокентий Арсеньевич (05.02.1914– 20.05.1995) // Иркутский историко-экономический ежегодник: 2014 / редкол.: В. М. Левченко [и др.]. Иркутск, 2014. С. 564–569.

329. Омский государственный педагогический университет / отв. ред. В. И. Гамм; авт.-сост. Е. Ю. Кармалова, Н. А. Мельникова. Омск: б. и., 2008. 103 с.

330. Петрушин Ю. А., Сибиревед В. И. Огородников // Четвертые Романовские чтения: материалы научной конференции. Иркутск: Изд-во Иркут. ун-та, 2008. С. 106–108.

331. Пыстина Л. И. Проблемы изучения научной интеллигенции в послевоенные годы (идеологические кампании 1940-х гг.) // Интеллигенция в советском обществе: межвузовский сб. науч. трудов. Кемерово, 1993. С. 162–171.

332. Рабецкая З. И., Татаринов В. И., Щербинин М. Ф. Иркутский педагогический: от учительского института к университету. Иркутск: Иркутский гос. пед. ун-т, 2007. Т. 1: Иркутский учительский институт; Восточно-Сибирский педагогический институт народного просвещения; Педагогический факультет ИГУ. 265 с.

333. Рабецкая З. И., Татаринов В. И. Иркутский педагогический: от учительского института к университету. Иркутск: Иркутский гос. пед. ун-т, 2009. Т. 2: Иркутский педагогический институт в 1931–1996 годы. 431 с.

334. Ремизов А. В. Омское краеведение 1930–1960-х годов. Очерк истории. 2-е изд. Омск: Изд-во ОмГПУ, 2010. 345 с.

335. Репрессированное востоковедение: востоковеды, подвергшиеся репрессиям в 20–50-е годы. Ч. 1 / сост. Я. В. Васильков, А. М. Гришина, Ф. Ф. Перченок // Народы Азии и Африки. 1990. № 4. С. 113–125.

336. Рыженко В. Г. Состав и интересы локального сообщества историков: от послевоенных лет до современности // Пишем времена и случаи: мат. Всерос. науч.-практ. конф., посвящ. 70-летию каф. отечественной истории НГПУ. Новосибирск, 25–26 апреля 2008 г. Новосибирск, 2008. С. 186–190.

337. Рыкун М. П. Антропологические исследования // Народы и культуры Томско-Нарымского Приобья: материалы к энциклопедии Томской области. Томск, 2001. С. 11–14.

338. Рыкун М. П. Антропологические исследования в Томском государственном университете: традиции и персоналии // Вестник Томского государственного университета. 2008. № 313. С. 94–100.

339. Рыкун М. П. Кабинету антропологии Томского государственного университета 50 лет: история, персоналии, перспективы // Вестник Томского государственного университета. История. 2008. № 3(4). С. 13–14.

340. Сахаров А. М. Историческая наука в высшей школе и ее задачи в изучении отечественной истории // Вестник Московского университета. Сер. 9. История. 1969. № 6. С. 8–9.

341. Свешников А. В. История исторической науки XX века: курс лекций по структурно-функциональному анализу. Омск: ОмГУ, 2012. 57 с.

342. Свешников А. В. Советская медиевистика в идеологической борьбе конца 1930–1940-х годов // Мир историка: историографический сборник. Омск, 2006. Вып. 2. С. 78–111.

343. Сибирь в изменяющемся мире. История и современность: материалы всерос. науч.-теорет. конф., посвящ. памяти проф. В. И. Дулова. Иркутск, 30–31 марта 2007 г.: В 2 кн. / отв. ред. Л. В. Занданова. Иркутск, 2007. Кн. 1. 279 с.; Кн. 2. 264 с.

344. Сизов С. Г. Идеологическая кампания 1947–1953 гг. и вузовская интеллигенция Западной Сибири // Вопросы истории. 2004. № 7. С. 95–103.

345. Сизов С. Г. Интеллигенция и власть в советском обществе в 1946–1964 гг. (на материалах Западной Сибири): В 2 ч. Омск: Изд-во СибАДИ, 2001. Ч. 1.: Поздний сталинизм (1946 – март 1953 г.). 224 с.; Ч. 2.: Оттепель (март 1953–1964 г.). 228 с.

346. Сизов С. Г. Научно-педагогическая интеллигенция Западной Сибири и идеологические кампании послевоенного периода (1946 – март 1953 г.). Омск: Омский ин-т предпринимательства и права, 2002. 68 с.

347. Тармаханов Е. Е. 80 лет историческому факультету БарГПИ—БГУ // Вестник Бурятского государственного университета. 2012. № 7. С. 10–12.

348. Тармаханов Е. Е. Исторический факультет БГУ: к 70-летию высшего образования в республике // Вестник Бурятского университета. Сер. 4: История. Улан-Удэ: Изд-во Бурят. ун-та, 2002. Вып. 4. С. 11–22.

349. Тихонов В. В. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х – 1953 г.). М.; СПб.: Нестор-История, 2016. 424 с.

350. Томский педагогический институт. 1931–1981 / А. А. Белобородов [и др.]; редкол.: В. И. Лимонов (отв. ред.) и др. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1981. 188 с.

351. Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х – середина 1950-х гг.: / В. П. Корзун [и др.]; под ред. В. П. Корзун. М.: РОССПЭН, 2011. 470 с.

352. Тюменский государственный педагогический институт. 1930–1960 гг. / под ред. В. А. Сластенина, П. И. Рощевского, К. П. Гуляева. Тюмень: Б. и., 1961. 95 с.

353. Тюменский государственный университет: осмысление пройденного / под ред. Е. Б. Заболотного. Тюмень: ТюмГУ, 1998. 180 с.

354. Фельдман Д. М. Терминология власти: советские политические термины в историко-культурном контексте. М.: РГГУ, 2006. 486 с.

355. Фоминых С. Ф., Степнов А. О. Томск – центр защиты диссертационных работ на востоке СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 414. С. 148–155.

356. Хаминов Д. В. «Оттепель» для провинциальных историков: итоги, противоречия, не оправдавшиеся надежды // Новый исторический вестник. 2018. № 4(58). С. 63–87.

357. Хаминов Д. В. Восстановление исторического образования в Томском университете и первый период работы исторического (историко-филологического) факультета (1940–1945 гг.) // Вестник Томского государственного университета. История. 2010. № 1(9). С. 143–157.

358. Хаминов Д. В. Детерминанты генезиса исторического образования и науки в рамках сибирского научно-образовательного комплекса: синтез методологических подходов // Вестник Кемеровского государственного университета. 2017. № 3. С. 96–103.

359. Хаминов Д. В. Историографические границы Сибири в исследованиях историков конца XIX – начала XXI века // Известия Юго-Западного государственного университета. Серия: История и право. 2017. Т. 7. № 3(24). С. 76–85.

360. Хаминов Д. В. Историческая наука и историки тыла в экстремальных условиях военного времени (на примере Сибири 1941–1945 гг.) // Русин. 2015. № 2(40). C. 210–226.

361. Хаминов Д. В. Историческое образование и историческая наука в Сибири под давлением идеологических кампаний послевоенного сталинизма // Новый исторический вестник. 2017. № 1(51). С. 82–95.

362. Хаминов Д. В. Историческое образование и наука в Томском университете в конце XIX – начале XXI в. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2011. 270 с.

363. Хаминов Д. В. История и историки в советской политико-идеологической структуре 1930-х – начала 1940-х гг. (на примере сибирского региона) // Былые годы. 2014. № 34(4). С. 671–674.

364. Хаминов Д. В. Общественно-политическая жизнь и идеологические кампании на историко-филологическом факультете Томского университета во второй половине 1940-х – 1950-е гг. // Вестник Томского государственного университета. 2011. № 347. С. 88–91.

365. Хаминов Д. В. Политика советского государства по развитию исторического образования и науки в национально-территориальных образованиях Сибири в 1930–1960-е гг. // Вестник Томского государственного университета. История. 2012. № 4 (20). С. 183–186.

366. Хаминов Д. В. Реализация центральными и региональными органами власти партийно-государственной политики по подготовке историков в довоенный период (на примере Сибири) // Известия Юго-Западного государственного университета. Серия история и право. 2016. № 1(18). С. 106–113.

367. Хаминов Д. В. Реформа гуманитарного образования в РСФСР в 1920-е гг. (на примере сибирских университетов) // Известия ЮгоЗападного государственного университета. 2014. № 2(53). С. 165–172.

368. Хаминов Д. В. Синтез социокультурных и политико-идеологических конструктов исторического образования и науки в контексте советского общественного сознания: модели, формы, периодизация // Известия Алтайского государственного университета. 2017. № 2(94). С. 207–215.

369. Хаминов Д. В. Специфика идейно-политической и политико-воспитательной работы при подготовке историков в период послевоенного сталинизма (на примере Сибири) // Известия Юго-Западного государственного университета. Серия история и право. 2014. № 3. С. 104–111.

370. Хаминов Д. В. Становление и развитие системы исторического образования в педагогических вузах Сибири в 30-е годы XX – начале XXI века // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2012. Вып. 3(118). С. 50–56.

371. Хаминов Д. В. Становление системы исторического образования в классических университетах Сибири в XX – начале XXI в. // Вестник Томского государственного университета. История. 2011. № 1(13). С. 131–136.

372. Хаминов Д. В. Томские историки в горниле послевоенных идеологических кампаний // Новый исторический вестник. 2017. № 3(53). С. 128–144.

373. Цеховой Н. П. Подготовка научных и научно-педагогических кадров в СССР (1920-е – 1991 г.): региональный опыт. Томск: Издательский дом Томского государственного университета, 2016. 199 с.

374. Чанбарисов Ш. X. Формирование советской университетской системы (1917–1938 гг.). Уфа: Башк. кн. изд-во, 1973. 472 с.

375. Человек и его время: сборник материалов региональной научно-практической конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Я. И. Дразнинаса (1911–2011), 4–5 октября 2011 г. / Забайкальский гос. гуманитарно-пед. ун-т им. Н. Г. Чернышевского, Ист. фак.; [редкол.: Е. В. Дроботушенко (отв. ред.) и др.]. Чита: ЗабГГПУ, 2011. 199 с.

376. Шаханов А. Н. Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н. Л. Рубинштейна // История и историки: историографический вестник. 2004. М., 2005. С. 186–207.

377. Шободоев Е. Б. Я. Н. Ходукин: иркутский краевед и неудавшийся политик // Иркутское краеведение 20-х: взгляд сквозь годы: материалы регион. науч.-практ. конф. «Золотое десятилетие» иркутского краеведения, 1920-е годы». Иркутск, 11–13 января 2000 г. Иркутск, 2000. Ч. 2. С. 82–90.

378. Яговкин В. П. Предпосылки развития науки в Сибири в советский период // Байкальская историческая школа: проблемы региональной истории: тез. докл. и сообщений научн. конф., посвященной памяти М. А. Гудошникова и Ф. А. Кудрявцева. Иркутск, 27–30 июня 1994 г. Иркутск, 1994. Ч. 2. С. 64–67.

379. Anweiler O. The reform of the Soviet educational sуstem: Between modernization and ideological control // Gorbachev and Soviet future. Boulder, L., 1988. P. 142–163.

380. Black C. E. History and politics in the Soviet Union // Rewriting Russian History. 2-ed. N. Y., 1962. P. 3–33.

381. Black С. E. Rewriting Russian History / C. E. Black. N. Y., 1956. XV. 413 p.

382. Brandenberger D. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and Formation of Modern Russian National Identity, 1931–1956 / D. Brandenberger. Cambridge, Mass., Harvard University Press, 2002. XV. 378 p.

383. Cocks Paul M. Science policy in the Soviet Union / M. Paul Cocks. Wash.: Gov. print, off., 1980. 331 p.

384. Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience: Politics and History Since 1917 / S. Cohen. N. Y. and Oxford: Oxford Univer. Press, 1986. XIII. 222 p.

385. David-Fox M. Revolution of the mind: Higher learning among the Bolsheviks, 1918–1929. Ithaca: Cornell University Press, 1997. 298 p.

386. Ferro Marc. The Use and Abuse of History: or How the Past Is Taught to Children. L.; N. Y.: Routledge, 2003. 418 p.

387. Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union. 1921–1934 Text. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. 368 p.

388. Fitzpatrick Sh. The cultural front: Power and culture in revolutionary Russia Text. Ithaca: Cornell Univ. Press, 1992. 260 p.

389. Keep J. L. Contemporary History in the Soviet Mirror / ed. J. L. Keep, L. Brisbi. N. Y.: Allen and Unwin, 1964. 331 р.

390. Kneen P. Soviet scientists and the state: An examination of social and political aspects of science in the USSR. L.; Basingstore; Macmillan, 1994. 138 p.

391. Krementsov N. Stalinist Science. Princeton: Princeton University Press, 1996. 368 p.

392. MacKinon E. Writing History for Stalin: Isaak Izrailevich Mints and the «Istoria grazhdanskoi voiny» // Kritika: Exploration in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6. № 1. P. 5–54.

393. Paul R. Josephson. Resources Under Regimes. Cambridge: Harvard University Press, 2006. 278 p.

394. Perrie M. The cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia. N. Y., 2001. 264 р.

395. Platt K. M. Epic revisionism. Russian History and Literature as Stalinist Propaganda / D. Brandenberger (eds.). Madison: University of Wisconsin Press, 2006. 372 p.

396. Polock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton-Oxford, 2006. 269 р.

397. Tromly B. Making the Soviet intelligentsia: universities and intellectual life under Stalin and Khrushchev / Tromly. Cambridge, 2014. 295 p.

398. Windows on the Russian past: Essays on Soviet historiography since Stalin / ed. by Baron S. and Heer N. Columbus, Ohio, 1977. XVI. 177 p.

399. Yilmaz H. National Identities in Soviet Historiography: The Rise of Nations under Stalin / H. Yilmaz. L.; N. Y.: Routledge, 2015. 256 р.

Авторефераты диссертаций и диссертации

400. Бильдуева С. В. Профессор Федор Александрович Кудрявцев – исследователь истории Сибири: дис… канд. ист. наук: 07.00.09. Улан-Удэ, 2005. 265 с.

401. Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири: 1949–1953 гг.: дис… д-ра ист. наук: 07.00.02. Кемерово, 2009. 420 с.

402. Гречухин П. Б. Власть и формирование исторического сознания советского общества в 1934–1941 гг.: дис… канд. ист. наук: 07.00.02. Саратов, 1997. 202 с.

403. Гришаев О. В. Партийно-правительственная политика в области исторического образования середины – второй половины 1930-х годов и ее влияние на науку отечественной истории в СССР в предвоенные годы: дис… канд. ист. наук: 07.00.02. Воронеж, 2000. 199 с.

404. Данькин Е. Н. Организация и развитие исторической науки в Хакасии (1920-е – 1985 г.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. Абакан, 2009. 221 с.

405. Дукарт С. А. Интеллигенция Сибири в послевоенные годы (1945–1953): вопросы теории и историографии: автореф. дис… канд. ист. наук: 07.00.09. Томск, 1997. 23 с.

406. Казарин В. Н. Педагогическая научная интеллигенция Восточной Сибири: формирование, облик, деятельность (вторая половина 40-х – середина 60-х гг. XX в.): дис… д-ра ист. наук: 07.00.02. Иркутск, 1998. 494 с.

407. Камардина Н. В. Изменение идеологии советского общества в 1941–1953 гг.: на материалах Дальнего Востока СССР: дис… канд. ист. наук: 07.00.02. Владивосток, 2007. 207 с.

408. Сафразьян А. Л. Идеология и внешняя политика СССР 1939–1941 гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. М., 2008. 235 с.

409. Сизов С. Г. Региональные органы ВКП(б) – КПСС и интеллигенция Западной Сибири в 1946–1964 гг.: дис… д-ра ист. наук: 07.00.02. Омск, 2004. 212 с., прил. (С. 213–500).

410. Тихонов В. В. Советская историческая наука в условиях идеологических кампаний середины 1940-х – начала 1950-х годов: дис… д-ра ист. наук: 07.00.09. М., 2018. 686 с.

411. Токарев И. А. Формирование и реализация партийно-государственной политики СССР в сфере идеологии, культуры и образования в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: дис… д-ра ист. наук: 07.00.02. Саратов, 2007. 370 с.

412. Фельдман Д. М. Советская идеология в контексте политической истории России XX в.: дис… д-ра ист. наук: 07.00.02. Саратов, 2007. 691 с.

413. Шурова Л. Н. Высшее историческое образование и историческая наука в Кемеровской области в 1943–1991 гг.: дис… канд. ист. наук: 07.00.02. Кемерово, 2008. 237 с.

Примечания

1

Напр., см.: Fitzpatrick Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union. 1921–1934. Cambridge, 1979; Cocks P. M. Science policy in the Soviet Union. Wash., 1980; Anweiler O. The reform of the Soviet educational sуstem: Between modernization and ideological control // Gorbachev and Soviet future. L., 1988. P. 142–163; Fitzpatrick Sh. The cultural front: Power and culture in revolutionary Russia Text. Ithaca, 1992; и др.

2

Напр., см.: Black С. E. Rewriting Russian History. N. Y., 1956. XV; Idem. History and politics in the Soviet Union // Rewriting Russian History. 2-ed. N. Y., 1962. P. 3–33; Contemporary History in the Soviet Mirror. N. Y., 1964; Windows on the Russian past: Essays on Soviet historiography since Stalin / ed. by Baron S. and Heer N. Columbus, Ohio, 1977. XVI; Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience: Politics and History Since 1917. N. Y.; Oxford, 1986. XIII.

3

Напр., см.: Алпатов В. М. Марр, марризм и сталинизм // Философские исследования. 1993. № 4. С. 271–288; Пыстина Л. И. Проблемы изучения интеллигенции в послевоенные годы (идеологические кампании 1940-х гг.) // Интеллигенция в советском обществе: межвузовский сборник научных трудов. Кемерово, 1993. С. 163–171; Костырченко Г. В. Идеологические чистки второй половины 40-х годов: псевдопатриоты против псевдокосмополитов // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. М., 1997. С. 90–150; Есаков В. Д., Левина Е. С. Сталинские «суды чести»: «Дело “КР”». М., 2005; Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. 3-е изд. М., 2011.

4

Тихонов В. В. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х – 1953 г.). М.; СПб., 2016; Он же. Советская историческая наука в условиях идеологических кампаний сер. 1940 – нач. 1950-х годов: дис… д-ра ист. наук. М., 2018.

5

Пыстина Л. И. Проблемы изучения научной интеллигенции в послевоенные годы (идеологические кампании 1940-х гг.). С. 162–171; Дукарт С. А. Интеллигенция Сибири в послевоенные годы (1945–1953): вопросы теории и историографии: автореф. дис… канд. ист. наук. Томск, 1997; Казарин В. Н. Проблема «патриотизма» и «космополитизма» в идеологических дискуссиях второй половины 1940-х – начала 1950-х годов и иркутская интеллигенция // Сибирский еврейский сборник. 1996. № 2. C. 100–112; Он же. Педагогическая научная интеллигенция Восточной Сибири: формирование, облик, деятельность (вторая половина 40-х – середина 60-х гг. XX в.): дис… д-ра ист. наук. Иркутск, 1998; Он же. Идеологические кампании второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. и научно-педагогические кадры высшей школы Восточной Сибири // Региональные процессы в Сибири в контексте российской и мировой истории. Новосибирск, 1998. С. 209–212; Сизов С. Г. Интеллигенция и власть в советском обществе в 1946–1964 гг. (на материалах Западной Сибири). Ч. 1: Поздний сталинизм (1946 – март 1953 г.); Ч. 2: Оттепель (март 1953–1964 г.). Омск, 2001; Он же. Научно-педагогическая интеллигенция Западной Сибири и идеологические кампании послевоенного периода (1946 – март 1953 г.). Омск, 2002; Он же. Идеологическая кампания 1947–1953 гг. и вузовская интеллигенция Западной Сибири // Вопросы истории. 2004. № 7. С. 95–103; Он же. Региональные органы ВКП(б) – КПСС и интеллигенция Западной Сибири в 1946–1964 гг.: дис… д-ра ист. наук: В 2 ч. Омск, 2004. Ч. 1; Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири: 1949–1953 гг.: дис… д-ра ист. наук. Кемерово, 2009; Она же. Наступление на научно-педагогическую интеллигенцию Сибири в период борьбы с космополитизмом (1949–1953 гг.) // Известия Алтайского гос. ун-та. 2008. № 4–5. С. 38–45; и др.

6

Жук А. В., Корзун В. П., Ремизов А. В. и др. Провинциальная наука: научные сообщества и их судьбы в Западной Сибири конца XIX – первой трети ХХ века: научно-вспомогательные материалы к биобиблиографическому словарю. Омск, 1997; Еремеева А. Н. Провинциальный ученый в условиях борьбы с «низкопоклонством» перед Западом // Интеллигенция России и Запада в XX–XXI вв.: выбор и реализация путей общественного развития. Екатеринбург, 2004. С. 71–73; Колеватов Д. М. Научное общество как социальный фильтр («Репрессивное давление» в научной судьбе М. А. Гудошникова и М. К. Азадовского. 1940-е гг.) // Мир историка: историогр. сб. Омск, 2005. Вып. 1. С. 121–141; Кефнер Н. В. Сибирские историки в фокусе идеологических кампаний первого послевоенного десятилетия // Мир историка. Омск, 2006. Вып. 2. С. 225–247; Матвеева Н. В. Становление провинциального историка послевоенного поколения: к проблеме «историк и власть» // Историческое сознание и власть в зеркале России XX века / А. В. Гладышев (отв. ред.), Б. Б Дубенцов (отв. ред.) и др. СПб., 2006. С. 217–226; Рыженко В. Г. Состав и интересы локального сообщества историков: от послевоенных лет до современности // Пишем времена и случаи: материалы Всерос. научн.-практ. конф., посвящ. 70-летию кафедры отеч. истории НГПУ. Новосибирск, 2008. С. 186–190; Трансформация образа советской исторической науки в первое послевоенное десятилетие: вторая половина 1940-х – середина 1950-х гг. М., 2011; Хаминов Д. В. Специфика идейно-политической и политико-воспитательной работы при подготовке историков в период послевоенного сталинизма (на примере Сибири) // Известия Юго-Западного государственного университета. Серия История и право. 2014. № 3. С. 104–111; и др.

7

Kneen P. Soviet scientists and the state: An examination of social and political aspects of science in the USSR / L., 1994; Krementsov N. Stalinist Science. Princeton, 1996; David-Fox M. Revolution of the mind: Higher learning among the Bolsheviks, 1918–1929. Ithaca, 1997; Brandenberger D. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and Formation of Modern Russian National Identity, 1931–1956. Cambridge, Mass., 2002. XV; Polock E. Stalin and the Soviet Science Wars. Princeton-Oxford, 2006; Paul R. Josephson. Resources Under Regimes. Cambridge, 2006; Tromly. B. Making the Soviet intelligentsia: universities and intellectual life under Stalin and Khrushchev. Cambridge, 2014; и др.

8

Perrie M. The cult of Ivan the Terrible in Stalin's Russia. N. Y., 2001; Ferro M. The Use and Abuse of History: Or How the Past Is Taught to Children. L.; N. Y., 2003; MacKinon E. Writing History for Stalin: Isaak Izrailevich Mints and the «Istoria grazhdanskoi voiny» // Kritika: Exploration in Russian and Eurasian History. 2005. Vol. 6, № 1. P. 5–54; Platt K. M., Brandenberger D. (eds.) Epic revisionism. Russian History and Literature as Stalinist Propaganda. Madison, 2006; Yilmaz H. National Identities in Soviet Historiography: The Rise of Nations under Stalin. L.; N. Y., 2015; Бранденбергер Д. Сталинский руссоцентризм. Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). 2-е изд. М., 2017; и др.

9

Напр.: Декрет СНК РСФСР от 11 декабря 1917 г. «О передаче всех учебных заведений в ведение Наркомпроса» // СУ РСФСР. 1918. № 39. Ст. 507; Декрет СНК РСФСР «О создании Комиссии по коренной реорганизации преподавания общественных наук в высших школах Республики» // СУ РСФСР. 1920. № 93. Ст. 503; Декрет СНК РСФСР от 4 марта 1921 г. «О плане организации факультетов общественных наук Российских университетов» // СУ РСФСР. 1921. № 19. Ст. 117 и т. д.

10

Напр.: Постановление СНК РСФСР «О рабочих факультетах» от 17 сентября 1920 г. // Известия ВЦИК. 1920. 22 сентября. № 210; Постановление ЦИК СССР, СНК СССР от 23 июля 1930 г. «О реорганизации вузов, техникумов и рабфаков» // СЗ СССР. 1930. № 38. Ст. 411; Постановление ЦИК СССР № 43, СНК СССР № 308 от 14 августа 1930 г. «О всеобщем обязательном начальном обучении» // СЗ СССР. 1930. № 39. Ст. 420; Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 23 июня 1936 г. «О работе высших учебных заведений и о руководстве высшей школой» // СЗ СССР. 1936. № 34. Ст. 308; Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР от 19 февраля 1953 г. № 539 «О мерах по улучшению подготовки профессорско-преподавательских кадров для вузов СССР» // СЗ СССР. 1990. Т. 3. С. 602–603; и др.

11

Напр.: Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» // СЗ. 1934. № 26. Ст. 206; Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 26 января 1936 г. «О задачах на фронте исторической науки» // Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1936. 27 января; и др.

12

Напр.: Приказ Народного комиссара просвещения РСФСР № 260 от 3 апреля 1934 г. «Об открытии исторических факультетов в университетах» // Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 26 января 1936 г. «Об учебниках истории» // СЗ СССР. 1936. № 6. Ст. 45; Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 26 января 1936 г. «О задачах на фронте исторической науки Бюллетень Народного комиссариата по просвещению РСФСР. 1934. № 12. С. 5; и др.

13

«Типовой устав высшего учебного заведения», утвержденный СНК СССР 5 сентября 1938 г. // СП СССР. 1938. № 41. Ст. 237.

14

Напр.: Сборник декретов и постановлений рабочего и крестьянского правительства по народному образованию. Вып. 1. М., 1919; Вып. 2. М., 1920; Директивы ВКП(б) и постановления Советского правительства о народном образовании: сб. документов за 1917–1947 гг. Вып. 2. М.; Л., 1947; Пропаганда и агитация в решениях и документах ВКП(б). М., 1947; Высшая школа: сб. основных постановлений, приказов и инструкций: В 2 ч. М., 1965; То же. М., 1978; Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1988): В 15 т. 9-е изд. М., 1983–1990; и др.

15

Напр.: Постановление ЦК ВКП(б) от 21 февраля 1931 г. «О ходе всеобщего начального обучения» // Правда. 1931. 3 марта; Постановление ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г. «О педологических извращениях в системе Наркомпросов» // Правда. 1936. 4 июля; Постановление ЦК ВКП(б) от 9 июня 1934 г. «О введении в начальной и неполной средней школе элементарного курса всеобщей истории и истории СССР» // Постановления партии и правительства о школе: сб. постановлений ЦК ВКП (б) и Совнаркома СССР и РСФСР за 1931–1939 гг. М., 1939; Постановление ЦК ВКП(б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском “Краткого курса истории ВКП(б)”» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1925–1953. М., 1953. Ч. II. С. 859–875; Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. о журналах «Звезда» и «Ленинград» // Правда. 1946. 21 августа; Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 26 августа 1946 г. «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» // Большевик. 1946. № 16. С. 45–49; Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 4 сентября 1946 г. «О кинофильме “Большая жизнь”» // Литературная газета. 1946. 14 сентября; Закрытое письмо ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина от 16 июля 1947 г. [Электронный ресурс] // Международный фонд «Демократия» (Фонд А. Н. Яковлева). URL: http://www.alexanderyakovlev. org/fond/issues – doc/69339 (дата обращения: 01.08.2021) и т. д.

16

Напр.: Мануильский Д. З. Лицом к боевым задачам Коминтерна! // Борьба классов. 1931. № 2. C. 1–8; Сталин И. В., Киров С. М., Жданов А. А. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР (8 августа 1934 г.) // Правда. 1936. 27 января; Они же. Замечания о конспекте учебника новой истории (9 августа 1934 г.) // Правда. 1936. 27 января; Сталин И. В. Об учебнике истории ВКП(б): Письмо составителям учебника истории ВКП(б) // Правда. 1937. 6 мая; История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков): Краткий курс. М., 1938; Доклад тов. А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград». Сокращенная и обобщенная стенограмма двух докладов т. Жданова: на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде // Правда. 1946. 21 сентября; Ответ т. Сталина на письмо т. Разина // Большевик. 1947. № 3. С. 6–8; Молотов В. М. Тридцатилетие Великой Октябрьской социалистической революции: доклад на торжественном заседании Московского Совета 6 ноября 1947 года // Большевик. 1947. № 21; Сталин И. В. Марксизм и вопросы языкознания. Относительно марксизма в языкознании // Правда. 1950. 20 июня; Он же. К некоторым вопросам языкознания: Ответ товарищу Е. Крашенинниковой // Правда. 1950. 4 июля; Он же. Ответ товарищам // Правда. 1950. 2 августа и т. д.

17

О дискуссиях в научных журналах // Коммунист. 1955. № 7. С. 117–128.

18

Напр., см.: Обсуждение вопросов периодизации истории СССР в Институте истории Академии наук СССР // Вопросы истории. 1949. № 4. С. 149–151; Якубовская С. К вопросу о периодизации истории СССР // Там же. 1950. № 6. С. 85–88; Миллер И. К вопросу о принципах построения периодизации истории СССР // Там же. № 11. С. 60–75; Смирнов И. Общие вопросы периодизации истории СССР // Там же. № 12. С. 77–99; Предтеченский А. Вопросы периодизации истории СССР // Там же. С. 100–109; Об итогах дискуссии о периодизации истории СССР // Там же. 1951. № 3. С. 53–60; и др.

19

Напр., см.: Дружинин Н. О периодизации истории капиталистических отношений в России // Вопросы истории. 1949. № 11. С. 90–106; Гудошников М. Замечания на статью проф. Н. М. Дружинина «О периодизации истории капиталистических отношений в России» // Там же. 1950. № 1. С. 66–70; Борисов А. К вопросу о формировании капиталистического уклада в промышленности // Там же. № 3. С. 77–87; Яковлев Б. Возникновение и этапы развития капиталистического уклада в России // Там же. № 9. С. 91–104; Дружинин Н. О периодизации истории капиталистических отношений в России // Там же. 1951. № 1. С. 56–85; и др.

20

Напр., см.: Нечкина М. К вопросу о формуле «наименьшее зло» (письмо в редакцию) // Вопросы истории. 1951. № 4. С. 44–47; Мустафаев М. О формуле «наименьшее зло» // Там же. № 9. С. 97–100; Тавакалян Н. По поводу письма М. В. Нечкиной «К вопросу о формуле «наименьшее зло» // Там же. № 9. С. 101–107; Якунин А. О применении понятия «наименьшее зло» в оценке присоединения к России нерусских народностей // Там же. № 11. С. 83–86; и др.

21

Правда. М., 1920–1956; Известия. М., 1920–1956; Комсомольская правда. М., 1925–1956 и др.

22

Вестник высшей школы. М., 1940–1956; Бюллетень Министерства высшего образования СССР (Министерства высшего и среднего специального образования СССР). М., 1946–1956 и др.

23

Советская Сибирь. Ново-Николаевск; Новосибирск, 1919–1945; Сибирские огни. Литературный журнал. Ново-Николаевск; Новосибирск, 1922–1945; Восточно-Сибирская правда. Иркутск, 1930–1938 и др.

24

Алтайская правда. Барнаул, 1937–1956; Восточно-Сибирская правда. Иркутск, 1939–1956; Забайкальский рабочий. Чита, 1938–1956; Красное знамя. Томск, 1921–1956; Кузбасс. Кемерово, 1950–1956; Омская правда. Омск, 1945–1956; Бурят-Монгольская правда. Улан-Удэ, 1932–1956; Советская Сибирь. Новосибирск, 1946–1956; Тюменская правда. Тюмень, 1944–1956 и др.

25

За советскую науку. Томский государственный университет. 1947–1956; Иркутский университет. Иркутский государственный университет. 1950–1956 и др.

26

Напр.: Куперт Ю. В. Штрихи былого // По страницам истории и судьбы: к 70-летию профессора Ю. В. Куперта: сб. науч. статей и материалов. Томск, 2001. С. 12–74; Данилов В. А. 45 лет в высшей школе: воспоминания историка // Европа: междунар. альманах. Тюмень, 2002. Вып. 2. С. 263–271; Вып. 3. С. 247–256; «Историки! К торжественному маршу…»: Истфак глазами выпускников. Красноярск, 2007; Соловьева Е. И. Три сюжета биографии // Верить, любить беззаветно…: юбилейный сборник к 85-летию Е. И. Соловьевой. Новосибирск, 2009. С. 15–36; и др.

27

Напр.: Воспоминания о М. К. Азадовском. Иркутск, 1996; Чимитдоржиев Ш. Б. Е. М. Залкинд в моей памяти // Памяти Е. М. Залкинда: сб. научных статей. Барнаул, 1998. С. 131–134; Памяти профессора Сергея Владимировича Шостаковича: воспоминания и научные статьи к 100-летию со дня рождения. Иркутск, 2002; Могильницкий Б. Г. И. М. Разгон в моей памяти // Разгон И. М.: Творческая биография ученого и педагога в материалах и воспоминаниях. Томск, 2004. Ч. 1. С. 57–66; Воспоминания о В. И. Дулове // Сибирь в изменяющемся мире. История и современность: материалы всерос. науч.-теорет. конф., посвящ. памяти проф. В. И. Дулова. Иркутск, 2008. Кн. 1. С. 147–165; Дроботушенко Е. В. Моисей Иосифович Рижский. Ученый и педагог // Из глубины веков: сб. материалов круглого стола, посвященного 100-летию со дня рождения М. И. Рижского. Чита, 2012. С. 5–6; Юнель А. И. Памяти Я. И. Дразнинаса. Слово об Учителе // Там же. С. 7–9; Вековой юбилей: 100 лет со дня рождения Б. С. Санжиева: Воспоминания, документы, библиографический указатель. Иркутск, 2013 и др.

28

Напр., см.: Ганелин Р. Ш. Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940–1970-х годах. СПб., 2004; Гуревич А. Я. История историка. М., 2004; Дружинин Н. М. Воспоминания и мысли историка. 2-е изд. М., 1979; Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950-е гг.). Брянск, 2005; Кабытов П. С. Судьба-Эпоха: автобиография историка. Самара, 2008; Клейн Л. С. Трудно быть Клейном: Автобиография в монологах и диалогах. СПб., 2010; Мирский Г. И. Жизнь в трех эпохах. М.; СПб., 2001; Некрич А. Отрешись от страха. Воспоминания историка. L., 1979; Павленко Н. И. Воспоминания историка. М., 2016; Пушкарев С. Г. Воспоминания историка. 1905–1945. М., 1999; Фирсов Ф. И. 34 года в Институте марксизма-ленинизма: воспоминания историка. М., 2013; Хазанов А. М. У них я учился ремеслу историка. М., 2014.

29

Подр. см.: Гордон А. В. Восстановление исторического образования (1934–2004) // Философский век: альманах. СПб., 2005. Вып. 29. С. 271–273; Гордина Е. Д. История как инструмент патриотического воспитания в СССР накануне и в начале Великой Отечественной войны // Преподавание истории в школе. 2010. № 3. С. 9–10.

30

ИАОО. Ф. П-2236. Оп. 1. Д. 20. Л. 62.

31

Там же. Л. 67.

32

См.: ГАТюмО. Ф. Р-765. Оп. 1. Д. 54. Л. 3об; ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 16. Л. 27–32; ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 43. Д. 22. Л. 41.

33

ИАОО. Ф. Р-2880. Оп. 1. Д. 4. Л. 6.

34

Там же. Л. 12.

35

Могильницкий Б. Г. Научно-педагогическая деятельность А. И. Данилова // Методологические и историографические вопросы исторической науки: сб. статей. Томск, 1982. Вып. 15. С. 3–20.

36

Гражданин, солдат, ученый: воспоминания и исследования: [памяти А. И. Зевелева]. М., 2007.

37

Искендеров А. А. Историческая наука на пороге XXI века // Вопросы истории. 1996. № 4. С. 3–31.

38

Афанасьев Ю. Н. Феномен советской историографии // Отечественная история. 1996. № 5. С. 146–168.

39

Напр., см.: Фельдман Д. М. Терминология власти: советские политические термины в историко-культурном контексте. М., 2006.

40

Он же. Советская идеология в контексте политической истории России XX в.: дис… д-ра ист. наук. Саратов, 2007.

41

Там же. С. 3.

42

Гречухин П. Б. Власть и формирование исторического сознания советского общества в 1934–1941 гг.: дис… канд. ист. наук. Саратов, 1997.

43

Там же. С. 35–56.

44

Там же. С. 180–187.

45

Гришаев О. В. Партийно-правительственная политика в области исторического образования середины – второй половины 1930-х годов и ее влияние на науку отечественной истории в СССР в предвоенные годы: дис… канд. ист. наук. Воронеж, 2000.

46

Сафразьян А. Л. Идеология и внешняя политика СССР 1939–1941 гг.: дис. … канд. ист. наук. М., 2008.

47

Там же. С. 210–211.

48

Токарев И. А. Формирование и реализация партийно-государственной политики СССР в сфере идеологии, культуры и образования в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: дис… д-ра ист. наук. Саратов, 2007.

49

Там же. С. 331.

50

Камардина Н. В. Изменение идеологии советского общества в 1941–1953 гг.: на материалах Дальнего Востока СССР: дис… канд. ист. наук. Владивосток, 2007.

51

Сахаров А. М. Историческая наука в высшей школе и ее задачи в изучении отечественной истории // Вестник Московского университета. Серия 9: История. 1969. № 6. С. 8–9.

52

См.: Дорога к академическому совершенству: Становление исследовательских университетов / пер. с англ. М., 2012.

53

Постановление Наркомпроса РСФСР № 859 от 12 февраля 1918 г. «Об упразднении юридических факультетов российских университетов» // Сборник декретов и постановлений рабочего и крестьянского правительства по народному образованию. М., 1920. Вып. 2. С. 15–16; Декрет СНК РСФСР «О создании Комиссии по коренной реорганизации преподавания общественных наук в высших школах Республики» // СУ РСФСР. М., 1920. № 93. Ст. 503; Декрет СНК РСФСР от 4 марта 1921 г. «О плане организации факультетов общественных наук российских университетов» // СУ РСФСР. 1921. № 19. Ст. 117.

54

Декрет СНК РСФСР от 11 декабря 1917 г. «О передаче всех учебных заведений в ведение Наркомпроса» // СУ РСФСР. 1918. № 39. Ст. 507; Декрет СНК РСФСР «О правилах приема в высшее учебное заведение РСФСР» от 2 августа 1918 г. // Декреты советской власти: 11 июля – 9 ноября 1918 г. М., 1964. Т. 3. С. 141; Постановление СНК РСФСР «О преимущественном приеме в высшие учебные заведения представителей пролетариата и беднейшего крестьянства в первоочередном порядке» от 2 августа 1918 г. // Декреты советской власти: 11 июля – 9 ноября 1918 г. М., 1964. Т. 3. С. 137–138; Постановление СНК РСФСР «О рабочих факультетах» от 17 сентября 1920 г. // Известия ВЦИК. 1920. 22 сентября.

55

Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» // Собрание законодательства. 1934. № 26. Ст. 206.

56

Подр. см.: Гордон А. В. Восстановление исторического образования (1934–2004). С. 274.

57

Правда. 1941. 2 февраля.

58

См.: Сталин И. В., Киров С. М., Жданов А. А. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР (8 августа 1934 года); Они же. Замечания о конспекте учебника новой истории (9 августа 1934 года); Сталин И. В. Об учебнике истории ВКП(б).

59

См.: Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990.

60

Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» // Собрание законодательства. 1934. № 26. Ст. 206; Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1934. 16 мая. № 113.

61

Гордон А. В. Восстановление исторического образования (1934–2004). С. 276.

62

Бюллетень Народного комиссариата по просвещению РСФСР. М., 1934. 12 апреля. № 12. С. 5.

63

Там же.

64

После выделения в 1931 г. педагогического факультета в самостоятельный институт подготовка историков в Саратовском госуниверситете не велась. 8 сентября 1935 г. в Саратовском университете был учрежден исторический факультет (на основании Постановления СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 15.05.1934 «О преподавании гражданской истории в школах СССР»), ставший третьим в РСФСР (после МГУ и ЛГУ, где истфаки были восстановлены в 1934 г.) и первым на периферии.

65

Бюллетень Народного комиссариата по просвещению РСФСР. М., 1934. 12 апреля. № 12. С. 5.

66

Постановление ЦК ВКП(б) от 25 июля 1930 г. «О всеобщем обязательном начальном обучении» // Правда. 1930. 28 июля. № 206.

67

Чанбарисов Ш. X. Формирование советской университетской системы (1917–1938 гг.). М., 1973. С. 292; Из истории Московского университета. 1917–1941 гг. М., 1955. С. 231.

68

Постановление ЦК ВКП(б) от 21 февраля 1931 г. «О ходе всеобщего начального обучения» // Правда. 1931. 3 марта.

69

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 172. Л. 15.

70

Там же. Д. 1. Л. 3 об.

71

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 172. Л. 37.

72

Шамахов Ф. Ф. Средняя общеобразовательная школа в Западной Сибири накануне первой русской революции 1905–1907 гг. М., 1941.

73

Постановлением СНК СССР от 1 августа 1934 г. Сибирский институт советского права был переведен из Иркутска в Свердловск.

74

Иркутский государственный университет им. А. А. Жданова (Краткий исторический очерк). Иркутск: Б. и., 1978. С. 31.

75

Рабецкая З. И., Татаринов В. И., Щербинин М. Ф. Иркутский педагогический. Т. 1. С. 220.

76

ГАНИ ИО. Ф. 143. Оп. 1. Д. 42. Л. 35 об.

77

Гудошников М. А. Общественно-политические взгляды Н. М. Ядринцева: автореф. дис. … канд. ист. наук. Иркутск, 1941.

78

Остальцева А. Ф. Англо-бурская война и ее влияние на внешнюю политику Англии: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1940.

79

Дулов В. И., Кудрявцев Ф. А. 1905 год в Восточной Сибири. Иркутск, 1941.

80

ГАНИ ИО. Ф. 143. Оп. 1. Д. 42. Л. 1–3 об.

81

Там же. Л. 2.

82

Красное знамя. Тюмень. 1930. 22 сентября.

83

ГААК. Ф. Р-750. Оп. 5. Д. 30. Л. 1.

84

Там же. Ф. П-385. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

85

Там же. Ф. Р-750. Оп. 5. Д. 30. Л. 2.

86

ГАНО. Ф. П-497. Оп. 1. Д. 3. Л. 63–66.

87

ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 4. Л. 25–26, 58.

88

Там же. Д. 12. Л. 15.

89

Там же. Д. 4. Л. 52–53.

90

Подр. см.: Данькин Е. Н. У истоков вузовской исторической науки в Хакасии (1939–1949 годы) // Вестник Челябинского гос. ун-та. 2009. № 38(176). История. Вып. 37. С. 159–165.

91

ГАЗК. Ф. Р-177. Оп. 1. Д. 3. Л. 66; Там же. Д. 94. Л. 17.

92

Подр. см.: Исторический факультет // Забайкальский гос. гуманитарно-педагогический ун-т им. Н. Г. Чернышевского. История и современность. 1938–2008. Чита, 2008. С. 90–106.

93

Подр. см.: Тармаханов Е. Е. Исторический факультет БГУ к 70-летию высшего образования в республике // Вестник Бурятского университета. Сер. 4: История. Вып. 4. Улан-Удэ, 2002. С. 12–13; Он же. 80 лет историческому факультету БарГПИ—БГУ // Вестник Бурятского государственного университета. 2012. № 7. С. 10–12; Калмыков С. Первенец высшей школы в Бурятии // Наука в Сибири. 2007. 23 августа. № 32–33 (2617–2618). С. 10.

94

Напр., см.: Тюменский государственный педагогический институт. 1930–1960 гг. Тюмень, 1961; 40 лет Бурятскому педагогическому институту: очерки истории педобразования и вопросы повышения качества подготовки учителей: материалы науч.-теорет. конф. Улан-Удэ, 1974; Томский педагогический институт. 1931–1981. Томск, 1981; Бурятский государственный педагогический институт имени Доржи Банзарова (1932–1982). Улан-Удэ, 1982; Барнаульский государственный педагогический институт. Барнаул, 1983; Информационные материалы и методические рекомендации для студентов к изучению истории и традиций Читинского государственного педагогического института им. Н. Г. Чернышевского. Чита, 1988.; Тюменский государственный университет: осмысление пройденного. Тюмень, 1998; Красноярский государственный педагогический институт: 70 лет на ниве просвещения. Красноярск, 2002; Войтеховская М. П., Галкина Т. В. Томский педагогический: от института к университету. Томск, 2002; История Кемеровского государственного университета. Кемерово, 2004; Рабецкая З. И., Татаринов В. И., Щербинин М. Ф. Иркутский педагогический: от учительского института к университету. Иркутск, 2007. Т. 1: Иркутский учительский институт; Восточно-Сибирский педагогический институт народного просвещения; Педагогический факультет ИГУ; Рабецкая З. И., Татаринов В. И. Иркутский педагогический: от учительского института к университету: Иркутск, 2009. Т. 2: Иркутский педагогический институт в 1931–1996 годы; Омский государственный педагогический университета. Омск, 2008; Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет. История и современность: 1938–2008. Чита, 2008; и др.

95

ГААК. Ф. Р-750. Оп. 1. Д. 43. Л. 25–26.

96

Там же. Л. 253–254.

97

ГАИО. Ф. Р-842. Оп. 1. Д. 75. Л. 12.

98

Выпуск из пединститута / выпуск из учительского института.

99

ГААК. Ф. Р-750. Оп. 5. Д. 30. Л. 1.

100

ЦДНИ ТО. Ф. 314. Оп. 1. Д. 129. Л. 25

101

Там же. Л. 27.

102

Там же. Л. 26 об.

103

ЦДНИ ТО. Ф. 314. Оп. 1. Д. 129. Л. 27.

104

ГАИО. Ф. Р-842. Оп. 1. Д. 75. Л. 18.

105

ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 6. Л. 6.

106

ГАНО. Ф. П-497. Оп. 1. Д. 3. Л. 17.

107

Сталин И. В., Киров С. М., Жданов А. А. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР (8 августа 1934 года); Они же. Замечания о конспекте учебника новой истории (9 августа 1934 года).

108

Сталин И. В. Об учебнике истории ВКП(б); История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс.

109

Рабецкая З. И., Татаринов В. И. Иркутский педагогический. Т. 2. С. 402.

110

Известия. 1936. 27 января.

111

См. ряд партийно-государственных постановлений: Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 15 мая 1934 г. «О преподавании гражданской истории в школах СССР» // Собрание законодательства. 1934. № 26. Ст. 206; Постановление СНК СССР, ЦК ВКП(б) от 26 января 1936 г. «Об учебниках истории» // СЗ СССР. 1936. № 6. Ст. 45; Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 26 января 1936 г. «О задачах на фронте исторической науки» // Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1936. 27 января.

112

ЦДНИ ТО. Ф. 321. Оп. 1. Д. 71. Л. 4–6.

113

Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 26 января 1936 г. «О задачах на фронте исторической науки» // Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1936. 27 января.

114

Там же.

115

ГААК. Ф. П-385. Оп. 1. Д. 1. Л. 52–53.

116

ЦДНИ ТО. Ф. 321. Оп. 1. Д. 71. Л. 6.

117

Сталин И. В., Киров С. М., Жданов А. А. Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР (8 августа 1934 года); Они же. Замечания о конспекте учебника новой истории (9 августа 1934 года).

118

ЦДНИ ТО. Ф. 321. Оп. 1. Д. 71. Л. 6.

119

Там же. Д. 87. Л. 53–53 об.

120

ЦДНИ ТО. Ф. 321. Оп. 1. Д. 87. Л. 53 об.

121

Постановление ЦК ВКП(б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском “Краткого курса истории ВКП(б)”». С. 859–875.

122

ИАОО. Ф. П-2236. Оп. 1. Д. 11. Л. 15–16.

123

Там же. Л. 23–23 об.

124

Там же. Л. 35.

125

Напр., см.: ГАНО. Ф. П-497. Оп. 1. Д. 3. Л. 16–17.

126

Подр. их биографии см.: Сирина А. А. Забытые страницы сибирской этнографии: Б. Э. Петри // Репрессированные этнографы. М., 2002. С. 58–59; Петри Б. Э. [Электронный ресурс] // Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период (1917–1991). СПб., 2003. URL: http://memory.pvost.org/pages/petri.html (дата обращения: 01.08.2021); Репрессированное востоковедение: востоковеды, подвергшиеся репрессиям в 20–50-е годы: Ч. 1 // Народы Азии и Африки. 1990. № 4. С. 113–125; Петрушин Ю. А. Сибиревед В. И. Огородников // Четвертые Романовские чтения: материалы научной конференции, Иркутск, 2008. С. 106–108; Соломон Е. Ш. Страницы истории вуза и его библиотеки в лицах // Вестн. Науч. б-ки Иркут. гос. ун-та. Иркутск, 2009. Вып. 9. С. 65–74; Шободоев Е. Б. Я. Н. Ходукин: иркутский краевед и неудавшийся политик // Иркутское краеведение 20-х: взгляд сквозь годы: материалы регион. науч.-практ. конф. «Золотое десятилетие иркутского краеведения, 1920-е годы». Иркутск, 2000. Ч. 2. С. 82–90.

127

Подр. см.: Сирина А. А. Забытые страницы сибирской этнографии: Б. Э. Петри. С. 58–59; Петри Б. Э. // Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период.

128

Подр. см.: Репрессированное востоковедение: востоковеды, подвергшиеся репрессиям в 20–50-е годы. Ч. 1. С. 113–125.

129

Подр. см.: Петрушин Ю. А. Сибиревед В. И. Огородников. С. 106–108.

130

Подр. см.: Соломон Е. Ш. Страницы истории вуза и его библиотеки в лицах. С. 65–74.

131

Подр. см.: Шободоев Е. Б. Я. Н. Ходукин: иркутский краевед и неудавшийся политик. С. 82–90

132

Подр. см.: Иркутская школа палеоэтнологии. Павел Павлович Хороших (1890–1977 гг.). Жизненный путь // Вузовская научная археология и этнология Северной Азии. Иркутская школа 1918–1937 гг.: мат-лы всерос. семинара, посвящ. 125-летию Б. Э. Петри. Иркутск, 2009. С. 89–94.

133

Подр. см.: Агалаков В. Т. Моисей Андреевич Гудошников // Байкальская историческая школа: проблемы региональной истории: тезисы докладов и сообщений научной конференции, посвященной памяти М. А. Гудошникова и Ф. А. Кудрявцева. Иркутск, 1994. Ч. 1. С. 5–10.

134

Подр. см.: Бильдуева С. В. Профессор Федор Александрович Кудрявцев – исследователь истории Сибири: автореф. дис. … канд. ист. наук. Улан-Удэ, 2005.

135

Кузнецов И. И. Студенческие годы // Историки о себе и не только: исторический факультет Иркутского государственного университета в воспоминаниях преподавателей и выпускников. Иркутск, 2018. С. 14.

136

Дулов А. В. Воспоминания о преподавателях исторического факультета // Историки о себе и не только. С. 87.

137

Красное знамя. Томск. 1938. 6 апреля.

138

ЦДНИ ТО. Ф. 321. Оп. 1. Д. 90. Л. 6.

139

Там же. Л. 1–4.

140

Красное знамя. Томск. 1938. 08 января.

141

ЦДНИ ТО. Ф. 321. Оп. 1. Д. 90. Л. 3.

142

Красное знамя. 1939. 18 апреля.

143

ЦДНИ ТО. Ф. 321. Оп. 1. Д. 90. Л. 8–9.

144

Там же. Л. 68–68 об.

145

Там же. Л. 7.

146

Подр. см.: Ремизов А. В. Омское краеведение 1930–1960-х годов: очерк истории. 2-е изд. Омск, 2010. С. 73–75.

147

Подр. см.: Николаев П. Ф., Самосудов В. М. Исторический факультет Омского государственного педагогического университета (1936–1996 гг.). Омск, 1996. С. 9–10.

148

ГААК. Ф. П-385. Оп. 1. Д. 1. Л. 50–53 об.

149

Там же.

150

Там же. Л. 53.

151

ЦДНИ ТО. Ф. 115. Оп. 10. Д. 41. Л. 39 об.

152

ЦДНИ ТО. Ф. 115. Оп. 10. Д. 6. Л. 17; Д. 20. Л. 11 об.

153

Подр. их биографии см.: Бояршинова З. Я. // Профессора Томского университета: биографический словарь (1945–1980). Томск, 2001. Т. 3. С. 57–62; Гриневич К. Э. // Там же. Томск, 1998. Т. 2. С. 125–127.

154

ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 1. Д. 4298. Л. 19.

155

ЦДНИ ТО. Ф. 115. Оп. 4. Д. 20. Л. 7 об.

156

ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 1. Д. 4298. Л. 12, 14–14 об.

157

ЦДНИ ТО. Ф. 115. Оп. 4. Д. 20. Л. 7.

158

Там же. Л. 7 об.

159

Вестник высшей школы. 1941. № 11. С. 42.

160

Подр. биографии профессоров см.: Иркутский государственный университет: ректоры, деканы, профессора (1918–1998). Иркутск, 1998.

161

ГАСПД РА. Ф. Р-462. Оп. 1. Д. 82. Л. 4–6.

162

Там же. Л. 6.

163

ГАСПД РА. Ф. Р-462. Оп. 1. Д. 82. Л. 6.

164

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 172. Л. 15–16, 35–37; Ф. Р-842. Оп. 1. Д. 9. Л. 1; ГААК. Ф. Р-750. Оп. 5. Д. 30. Л. 1; ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 4. Л. 52–53.

165

Напр., см.: ГАТюмО. Ф. Р-765. Оп. 1. Д. 53. Л. 38; ЦДНИ ТО. Ф. 607 Оп. 1. Д. 879. Л. 39.

166

ГАКК. Ф. 2217. Оп. 1. Д. 302. Л. 73.

167

Летопись Красноярского государственного педагогического института. Красноярск, 1982. С. 24.

168

ЦДНИ ТО. Ф. 80. Оп. 3. Д. 5. Л. 126.

169

Там же. Д. 143. Л. 164.

170

Подр. их биогр. см.: Профессора Томского университета: биографический словарь. Т. 2 (1917–1945 гг.). С. 314–317, 463–464, 495.

171

Подр. биогр. см.: Иркутский государственный университет: ректоры, деканы, профессора. С. 54, 61–62.

172

ИАОО. Ф. Р-1027. ОГПИ. Оп. 1. Д. 32. Л. 10; Николаев П. Ф., Самосудов В. М. Исторический факультет Омского государственного педагогического университета. С. 14–17.

173

См.: Данькин Е. Н. Организация и развитие исторической науки в Хакасии: 1920-е – 1985 гг.: дис. … канд. ист. наук. Абакан, 2009. С. 55–56.

174

ГАИО. Ф. Р-842. Оп. 1. Д. 144. Л. 19.

175

Там же.

176

Подр. см.: Цеховой Н. П. Подготовка научных и научно-педагогических кадров в СССР (1920-е – 1991 г.): региональный опыт. Томск, 2016; Фоминых С. Ф., Степнов А. О. Томск – центр защиты диссертационных работ на востоке СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 414. С. 148–155.

177

ЦДНИ ТО. Ф. 314. Оп. 1. Д. 240. Л. 36.

178

ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 32. Л. 31.

179

Николаев П. Ф., Самосудов В. М. Исторический факультет Омского государственного педагогического университета. С. 16–17.

180

ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 32. Л. 31.

181

Подр. о нем см.: Дьяконова В. П., Решетов A. M. О Леониде Павловиче Потапове // Этнографическое обозрение. 2002. № 2. С. 125–131.

182

Потапов Л. П. Возрожденный народ. Краткие очерки по истории алтайцев. Новосибирск, 1942.

183

Красное знамя. Томск. 1941. 23 октября.

184

Данькин Е. Н. Организация и развитие исторической науки в Хакасии. С. 59.

185

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 3. Л. 5 об.

186

ГАТО. Ф. Р-815. ТГУ. Оп. 1. Д. 4301. Л. 4.

187

ЦДНИ ТО. Ф. 80. Оп. 3. Д. 143. Л. 50 об. – 51.

188

ГАТО. Р–566. Оп. 1. Д. 3. Л. 162 об.

189

ГАНИ ИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 44. Л. 43.

190

См.: Шостакович C. В. Исторические корни отрицания германским фашизмом общепринятых законов и обычаев войны: дис… канд. юрид. наук. Иркутск, 1944.

191

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 3. Л. 5 об.

192

Напр.: Дулов В. И., Кудрявцев Ф. А. Боевые традиции сибиряков. Иркутск, 1942; Дулов В. И. Советские партизаны. Иркутск, 1942; Дулов В. И., Кудрявцев Ф. А., Стрельский В. И. Великая Отечественная война и Сибирь. Иркутск, 1944.

193

Басандайка: сборник материалов и исследований по археологии Томской области // Труды / ТГУ им. В. В. Куйбышева. Т. 98. Томск, 1947.

194

Красное знамя. Томск. 1944. 6 июня.

195

ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 1. Д. 4299. Л. 68.

196

ЦДНИ ТО. Ф. 80. Оп. 3. Д. 23. Л. 19–20.

197

Напр., см.: Флеров В. С. Строительство советской власти и борьба с иностранной экспансией на Камчатке. (1922–1926 гг.) Томск, 1964.

198

Он же. Борьба дальневосточной партийной организации за упрочение союза рабочего класса и крестьянства в период восстановления народного хозяйства: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Томск, 1966.

199

Григорцевич С. С. Американская и японская интервенция на советском Дальнем Востоке и ее разгром (1918–1922 гг.). М., 1957.

200

ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 328. Л. 55.

201

Там же. Д. 327. Л. 24.

202

Там же. Л. 25.

203

ГАНИ ИО. Ф. 143. Оп. 1. Д. 61. Л. 8–10 об.

204

Там же. Л. 9 об.

205

Народное образование. Основные постановления, приказы и инструкции. М., 1948. С. 375–376.

206

Правда. 1952. 20 августа.

207

Постановление ЦК ВКП(б) от 5 октября 1946 г. «Об улучшении и расширении юридического образования в стране» // Культура и жизнь. 1946. 20 ноября.

208

См.: О мероприятиях по реализации постановления ЦК ВКП(б) от 5 октября 1946 г. «О расширении и улучшении юридического образования в стране»: Приказ министра Высшего образования СССР от 5 ноября 1946 г. № 614 // Советское государство и право. М., 1947. № 1. С. 73–75.

209

ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 879. Л. 38.

210

ГАИО. Ф. Р-71. Оп. 1. Д. 669. Л. 1; ГАНИ ИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 115. Л. 34.

211

Подр. см.: Юридическое образование в Томском государственном университете: Очерк истории (1898–1998 гг.). Томск, 1998; Казарин В. Н., Лякутина Ю. П. Юридическое образование в Восточной Сибири (1918–1991 гг.). Иркутск, 2012.

212

Шебанов А. Ф. О подготовке историков в университетах // Вопросы истории. 1955. № 6. С. 173.

213

Там же. С. 173.

214

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 130. Л. 24–25.

215

Подр. см.: Исторический факультет Воронежского государственного университета. Воронеж, 2005. С. 6.

216

ГАКО. Ф. Р-104. Оп. 1. Д. 16. Л. 5; Д. 10В. Л. 2.

217

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 101. Л. 32–34.

218

ГАИО. Ф. Р-842. Оп. 1. Д. 171. Л. 33.

219

Там же. Л. 36–37.

220

ГАСПД РА. Ф. Р-265. Оп. 3. Д. 39. Л. 1–70; Оп. 1 (1949–1958). Д. 1. Л. 1–4; Оп. 2 (1975–1987). Д. 1. Л. 1.

221

Там же. Ф. Р-462. Оп. 1. Д. 95. Л. 1–8.

222

Постановление СНК СССР от 20 августа 1945 г. № 2088 «Об улучшении дела подготовки учителей» // Народное образование. Основные постановления, приказы и инструкции. С. 375–376.

223

Зольников Д. М. Времена и нравы (от гражданской войны до наших дней глазами участника событий и ученого). Новосибирск, 2000. С. 142.

224

ГАТюмО. Ф. Р-765. Оп. 1. Д. 53. Л. 38; ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 879. Л. 39.

225

Там же.

226

ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 72. Л. 23, 25 об.

227

Там же. Л. 184.

228

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 350. Л. 13.

229

Там же. Д. 4. Л. 50, 50 об.

230

Там же. Л. 168.

231

Там же. Д. 350. Л. 13.

232

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 351. Л. 3.

233

Там же. Л. 3.

234

Там же. Л. 4.

235

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 81. Л. 4.

236

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 172. Л. 144.

237

Там же.

238

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 192. Л. 21 об.

239

Цит. по: Могильницкий Б. Г. Вспоминая пережитое // Историческому образованию в Сибири 90 лет: исторический факультет Томского государственного университета в воспоминаниях и документах. Томск, 2008. С. 135.

240

ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 1. Д. 973. Л. 10.

241

ЦДНИ ТО. Ф. 115. Оп. 6. Д. 3. Л. 94.

242

ГАНИ ИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 105. Л. 2.

243

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 81. Л. 7.

244

Подр. см.: Цеховой Н. П. Подготовка научных и научно-педагогических кадров

245

ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 572. Л. 21–23.

246

Там же. Л. 22.

247

См.: ГАКО. Ф. Р-104. Оп. 1. Д. 16. Л. 5; Д. 10В. Л. 2, 81–82.

248

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 97. Л. 65, 68.

249

Подробнее о нем см.: Голишева Л. А., Фоминых С. Ф., Черняк М. Э. Творческий путь лауреата Государственной премии СССР профессора И. М. Разгона // Жизнь в истории: к 100-летию со дня рождения И. М. Разгона. Томск, 2006. Вып. 6. С. 14–27; Разгон И. М. // Профессора Томского университета: биографический словарь. Т. 3. С. 333–340.

250

Подробнее о них см.: Генина Е. С. Судьба профессора И. П. Шмидта: сибирские отголоски кампании по борьбе с космополитизмом // История еврейских общин Сибири и Дальнего Востока: сб. мат-лов II Региональной научно-практической конференции. Иркутск, Красноярск, 2001. С. 141–147; Она же. Историк-космополит Б. Э. Рыськин в Кемерове // Их имена в истории Кузбасса: мат-лы Регион. научно-практ. конф. Прокопьевск, 2004. С. 198–204; Она же. И. П. Шмидт – первый профессор Кемеровского университета // Разыскания: историко-краеведческий альманах. Кемерово, 2010. Вып. 8. С. 245–251; Она же. Кемеровский период жизни историка Э. Л. Гейликман // Балибаловские чтения: мат-лы Шестой науч.-практ. конф., посвящен. 290-летию открытия Кузнецкого угольного бассейна, 90-летию создания АИК «Кузбасс», 100-летию со дня рождения И. А. Балибалова. Кемерово, 2011. Вып. 6. С. 100–105.

251

Подробнее о нем см.: Пономарев А. И., Кибирев А. Н. Я. И. Дразнинас в памяти современников // Человек и его время: сб. мат-лов регион. научно-практ. конф., посвященной столетию со дня рождения Я. И. Дразнинаса. Чита, 2011. Ч. III. С. 3–12; Биобиблиографический указатель Я. И. Дразнинаса [Электронный ресурс] // Авторский проект Евгения Дроботушенко. URL: http://zabhistory.ru/biobibliograficheskiy-ukazatel-yai-drazninasa.html (дата обращения: 01.08.2021).

252

Артамонова Н. Я. К вопросу становления исторического факультета Абаканского государственного педагогического института // Вестник Хакасского государственного университета им. Н. Ф. Катанова. Сер. 3: История. Право. 2003. Вып. 3. С. 52.

253

Могильницкий Б. Г. Историческое образование в Томском университете в диалектике макро– и микроподходов // Вестник Томского государственного университета. История. 2009. № 1(5). С. 6.

254

ЦДНИ ТО. Ф. 115. Оп. 4. Д. 6. Л. 28 об.

255

Там же. Ф. 314. Оп.1. Д. 280. Л. 16 об.

256

Басандайка: сборник материалов и исследований по археологии Томской области. Т. 98.

257

См.: Рагозин Л. А. Геологический очерк района археологических раскопок на берегу р. Томи в устье речки Басандайки // Басандайка: сборник материалов и исследований по археологии Томской области С. 197–208; Кузнецов К. А. Условия почвообразования и почвы окрестностей Басандайки // Там же. С. 212–217 и т. д.

258

ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 1. Д. 4299. Л. 28 об.

259

Гриневич К. Э. Оборона Боспора Киммерийского на основании археологического материала // Ученые зап. Том. гос. ун-та. 1947. № 7. С. 57–88.

260

ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 1. Д. 4299. Л. 28 об.

261

Рыкун М. П. Кабинету антропологии Томского государственного университета 50 лет: история, персоналии, перспективы // Вестник Томского государственного университета. История. 2008. № 3(4). С. 13–14.

262

Там же. С. 14.

263

Там же.

264

Цит. по: Рыкун М. П. Кабинету антропологии Томского государственного университета 50 лет. С. 19.

265

ГАТО. Ф. Р-815. Оп. 1. Д. 4315. Л. 19, 33.

266

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 95. Л. 37.

267

См.: За советскую науку. 1954. 18 июня.

268

См.: За советскую науку. 1961. 11 декабря.

269

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 95. Л. 37.

270

ГАНИ ИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 54. Л. 21.

271

Подр. см.: Байкальская историческая школа: проблемы региональной истории. С. 5–10.

272

Гудошников М. А. Очерки по истории гражданской войны в Сибири. Иркутск: Кн. изд-во, 1959.

273

ГАИО. Ф. Р-71. Оп. 1. Д. 487. Л. 8.

274

Там же. Д. 758. Л. 6.

275

Кудрявцев Ф. А. Бурят-Монголия в первой половине XIX в. // История Бурят-Монгольской АССР. Улан-Удэ, 1951. Т. 1. С. 285–346; Кудрявцев Ф. А., Бадмаева М. Н. Бурятия в годы завершения реконструкции народного хозяйства и победы социализма в СССР (1933–1937 гт.) // История Бурятской АССР. Улан-Удэ. 1959. Т. 2. С. 301–344; Кудрявцев Ф. А. и др. Культурная революция в Бурятии (1917–1937 гг.) // Там же. С. 345–393.

276

Напр.: Шунков В. И. О разработке истории Бурят-Монголии // Вопросы истории. 1949. № 5. С. 87–89; Степанов Н. Н. История Бурят-Монгольской АССР. Т. 1 // Вопросы истории. 1952. № 4. С. 108–113; Златкин И. Я., Старицина П. П. История Бурят-Монгольской АССР. Т. 1 // Вопросы истории. 1956. № 1. С. 151–156; Бабин Б. Н., Изгачев В. Г., Шерешевский Б. М. О II томе «Истории Бурятской АССР» // Вопросы истории. 1961. № 11. С. 146–151.

277

Напр.: Кудрявцев Ф. А. Роль русской культуры в развитии бурят-монгольского народа в XVIII–XX веках // Вопросы истории. 1946. № 10. С. 85–94.

278

Кудрявцев Ф. А. История бурят-монгольского народа. От XVII в. до 60-х гг. XIX в.: Очерки. Кн. 1. М.; Л., 1940.

279

ГАИО. Ф. Р-71. Оп. 1. Д. 758. Л. 7.

280

Кудрявцев Ф. А. Вопросы экономического развития и социальных отношений в Сибири в ХVIII – ХIХ вв.: доклад, обобщающий содержание научных трудов, представленных на соискание ученой степени доктора исторических наук. Новосибирск, 1970.

281

Бильдуева С. В. Профессор Федор Александрович Кудрявцев – исследователь истории Сибири. С. 67–103.

282

Иркутская школа палеоэтнологии. Павел Павлович Хороших (1890–1977 гг.). С. 89–94.

283

ГАИО. Ф. Р-71. Оп. 1. Д. 758. Л. 8.

284

См.: Хороших П. П. Пещеры Байкала // Природа. 1948. № 12. С. 46–50; Он же. Пещеры Забайкалья // Труды / Кяхтинский краеведческий музей им. акад. В. А. Обручева и Кяхтинского отделения Всес. геогр. об-ва. Улан-Удэ, 1949; Он же. По родному краю. Иркутск, 1950; Он же. По родному краю. Иркутск, 1952 и т. д.

285

Хороших П. П. Пещерные стоянки Сибири как исторический источник: автореф. дис. … канд. ист. наук. Иркутск, 1955.

286

Напр., см.: Хороших П. П. По пещерам Прибайкалья. Иркутск, 1955; Он же. Энеолитическое погребение на берегу оз. Байкала // Советская археология. 1957. № 4. С. 153–154; Он же. Первобытные охотники Прибайкалья. Иркутск, 1956; Он же. Наскальные рисунки и городище на горе Сахюртэ // Археологические открытия 1968 года. М., 1969. С. 233–235.

287

ГАИО. Ф. Р-71. Оп. 1. Д. 758. Л. 18.

288

Там же. Л. 23.

289

Манжигеев И. А. Янгутский бурятский род (опыт историко-этнографического исследования). Улан-Удэ, 1960.

290

ГАИО. Ф. Р-71. Оп. 1. Д. 487. Л. 9.

291

Там же. Д. 763. Л. 8.

292

ГАИО. Ф. Р-71. Оп. 1. Д. 763. Л. 9.

293

Дулов В. И. Социально-экономическая история Тувы. XIX – начало XX в. М., 1956.

294

ГАНИ ИО. Ф. 143. Оп. 1. Д. 82. Л. 85.

295

Дулов В. И. Крестьянство Восточной Сибири в годы первой русской революции. Иркутск, 1956.

296

Кузнецов И. И., Никольская Н. П. Научно-исследовательская работа историков на местах // Вопросы истории. 1955. № 1. С. 179.

297

ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 72. Л. 6–6 об.

298

Там же. Л. 212–212 об.

299

Там же. Д. 4. Л. 44; Д. 228. Л. 198–199, 370; Ф. П-17. Оп. 1. Д. 6758. Л. 47.

300

Там же. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 228. Л. 379.

301

ГАТюмО. Ф. Р-765. Оп. 1. Д. 55. Л. 21.

302

Рощевский П. И. Октябрь в Зауралье. Октябрьская социалистическая революция и борьба за установление советской власти на территории Зауралья. Тюмень, 1959; Он же. Гражданская война в Зауралье. Свердловск, 1966.

303

ГАТюмО. Ф. Р-765. Оп. 1. Д. 88. Л. 58.

304

Шурова Л. Н. Высшее историческое образование и историческая наука в Кемеровской области в 1943–1991 гг.: дис. … канд. ист. наук. Кемерово, 2008. С. 149.

305

ГАКО. Ф. Р-104. Оп. 1. Д. 10В. Л. 81–82.

306

Мирзоев В. Г. Партизанское движение в Западной Сибири (1918–1919 гг.). Кемерово, 1957.

307

Мирзоев В. Г. Историография Сибири (XVIII в.). Кемерово, 1963; Он же. Историография Сибири. Домарксистский период. Кемерово, 1970.

308

ГААК. Ф. Р-750. Оп. 1. Д. 76. Л. 10.

309

См.: Шейнфельд М. Б. Борьба Советов Енисейской губернии за союз рабочего класса и трудящегося крестьянства в первый период советской власти в Сибири (ноябрь 1917 – июнь 1918 года): автореф. дис… канд. ист. наук. Томск, 1954.

310

Славное сорокалетие: Из истории Красноярской партийной организации (1917–1957 гг.). Красноярск, 1957.

311

Изгачев В. Г. // Энциклопедия Забайкалья [Электронный ресурс]: сайт / Забайк. гос. ун-т и др. Чита, 2006. URL: http://www.encycl.chita.ru/encycl/ (дата обращения: 01.08.2021).

312

Рижский М. И. Древности Забайкалья. Чита, 1962; Он же. Из глубины веков: Рассказы археолога о древнем Забайкалье. Иркутск, 1965.

313

Он же. Беседы о религии. Чита, 1959; Он же. Что такое Библия? Чита, 1960.

314

Подр. см.: Исторический факультет // Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет им. Н. Г. Чернышевского. История и современность. С. 90–106.

315

Курас Л. В. Юбилей ученого. С мечтою о будущем // Известия Иркутской государственной экономической академии. 2012. № 3(83). С. 201–202.

316

Подр. см.: Нимаев Д. Д. Асалханов Иннокентий Арсеньевич (05.02.1914– 20.05.1995) // Иркутский историко-экономический ежегодник: 2014. Иркутск, 2014. С. 564–569; И. А. Асалханов // Ученые из Эхирит-Булагатского и Баяндаевского районов Усть-Ордынского Бурятского автономного округа: аннотированный список докторов наук и профессоров. Улан-Удэ, 2004. С. 18–20.

317

Напр.: Егунов Н. П. К истории организации одного из первых животноводческих колхозов БМ АССР // Зап. БМНИИК. 1952. Вып. 14. С. 63–93; Он же. Переход бурятского улуса к социалистическому колхозному строю на примере колхоза им. К. Маркса: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1951.

318

Хайтун Д. Е. Проблемы тотемизма в освещении современной науки: автореф. дис. … д-ра ист. наук. М., 1957; Он же. Тотемизм. Его сущность и происхождение. Сталинабад, 1958.

319

Гладышевский А. Н. Шаманизм в Хакасии и его реакционная сущность: автореф. дис…. канд. ист. наук. М., 1954.

320

Подр. см.: Данькин Е. Н. Организация и развитие исторической науки в Хакасии. С. 69.

321

См.: Кандаракова Е. П. П. Е. Тадыев – ученый, политик, педагог // Сибирский педагогический журнал. 2006. № 3. С. 68.

322

ГАСПД РА. Ф. Р-462. Оп. 1. Д. 5. Л. 14–21; Д. 10. Л. 1–6; Д. 83. Л. 8–15; Д. 84. Л. 1–7.

323

Подр. см.: Сизов С. Г. Научно-педагогическая интеллигенция Западной Сибири и идеологические кампании послевоенного периода (1946 – март 1953 г.). Омск, 2002; Он же. Идеологическая кампания 1947–1953 гг. и вузовская интеллигенция Западной Сибири // Вопросы истории. 2004. № 7. С. 95–103; Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири: 1949–1953 гг.: дис.; Она же. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири (1949–1953 гг.). Кемерово, 2009.

324

Сталин И. В. Выступление на приеме 24 мая 1945 г. в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии // Правда. 1945. 25 мая.

325

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 10. Л. 23 об. – 24.

326

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 10. Л. 34 об. – 35.

327

ГАНИ ИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 54. Л. 23.

328

ГАСПИ ТО. Ф. П-1438. Оп. 1. Д. 9. Л. 42.

329

ЦДНИ ТО. Ф. 115. Оп. 4. Д. 21. Л. 10.

330

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. о журналах «Звезда» и «Ленинград» // Правда. 1946. 21 августа.

331

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 26 августа 1946 г. о репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению // Большевик. 1946. № 16. С. 45–49; Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 4 сентября 1946 г. о кинофильме «Большая жизнь» // Литературная газета. 1946. 14 сентября.

332

Доклад тов. А. А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград».

333

См.: ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 5. Л. 137 об. – 138; ЦДНИ ТО. Ф. 314. Оп. 1. Д. 353. Л. 23 об. – 24; ГАИО. Ф. Р-842. Оп. 1. Д. 171. Л. 34; ИАОО. Ф. П-2236. Оп. 1. Д. 15. Л. 27–30; ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 21. Л. 3–3 об.

334

Там же. Д. 81. Л. 5.

335

Закрытое письмо ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина. 16.07.1947 // Международный фонд «Демократия» (Фонд Александра Н. Яковлева). [URL: http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues – doc/69339] (дата обращения: 01.08.2021).

336

ЦДНИ ТО. Ф. 321. Оп. 3. Д. 1. Л. 19 об. – 20.

337

ИАОО. Ф. П-2236. Оп. 1. Д. 20. Л. 22.

338

Там же. Л. 63.

339

Там же. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 51. Л. 54; Д. 72. Л. 7–7 об.

340

Данькин Е. Н. Организация и развитие исторической науки в Хакасии. С. 79–80.

341

См.: Сталин И. В. Марксизм и вопросы языкознания; Он же. К некоторым вопросам языкознания; Он же. Ответ товарищам.

342

ГАНИ ИО. Ф. 143. Оп. 1. Д. 67. Л. 49.

343

ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 192. Л. 21 об.

344

Там же.

345

ГАСПД РА. Ф. Р-462. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

346

См.: Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952.

347

ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 23а. Л. 49.

348

Там же. Л. 68.

349

Могильницкий Б. Г. Вспоминая пережитое. С. 138.

350

Там же. С. 137.

351

Томск. История города от основания до наших дней. Томск, 1999. С. 323.

352

Дмитриенко Н. М. Попытка истории // Alma Mater (Газета Томского университета). 1995. 14 апреля. № 10(2176).

353

Томск. История города от основания до наших дней. С. 323.

354

Там же. С. 322–323.

355

Могильницкий Б. Г. Вспоминая пережитое. С. 136.

356

Зольников Д. М. Студент // Историческому образованию в Сибири 90 лет. С. 119.

357

Там же.

358

Могильницкий Б. Г. Вспоминая пережитое. С. 138.

359

Там же. С. 139.

360

Цит. по: Там же. С. 138.

361

ГАИО. Ф. Р-71. Оп. 1. Д. 487. Л. 2; ГАТО. Ф. Р-566. Оп. 1. Д. 172. Л. 139.

362

ЦДНИ ТО. Ф. 607. Оп. 1. Д. 1203. Л. 79.

363

Там же. Л. 27.

364

Там же. Л. 29.

365

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 81. Л. 5.

366

Напр., см.: Обсуждение вопросов периодизации истории СССР в Институте истории Академии наук СССР; Якубовская С. К вопросу о периодизации истории СССР; Миллер И. К вопросу о принципах построения периодизации истории СССР; Смирнов И. Общие вопросы периодизации истории СССР; Предтеченский А. Вопросы периодизации истории СССР; Об итогах дискуссии о периодизации истории СССР.

367

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 81. Л. 5–6.

368

Напр., см.: Нечкина М. К вопросу о формуле «наименьшее зло»; Мустафаев М. О формуле «наименьшее зло»; Тавакалян Н. По поводу письма М. В. Нечкиной; Якунин А. О применении понятия «наименьшее зло» в оценке присоединения к России нерусских народностей.

369

ГАНО. Ф. Р-1596. Оп. 1. Д. 10. Л. 23 об. – 24; ГАИО. Ф. Р-842. Оп. 1. Д. 171. Л. 34.

370

См.: Смирнов П. П. Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв. // Вопросы истории. 1946. № 2–3. С. 56–90; Смирнов И. О путях исследования русского централизованного государства (по поводу статьи проф. П. П. Смирнова) // Там же. № 4. С. 30–44; Мавродин В. Несколько замечаний по поводу статьи П. П. Смирнова «Образование русского централизованного государства в XIV–XV вв.» // Там же. С. 45–54; Юшков С. К вопросу об образовании русского государства в XIV–XVI вв. (по поводу статьи проф. П. П. Смирнова) // Там же. С. 55–67; Базилевич К. К вопросу об исторических условиях образования Русского государства (по поводу статьи проф. П. П. Смирнова) // Там же. № 7. С. 26–44; Об образовании централизованного русского государства // Там же. № 11–12. С. 3–11.

371

ИАОО. Ф. Р-1027. Оп. 1. Д. 51. Л. 54; Д. 72. Л. 7–7 об.

372

ГАНИ ИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 54. Л. 61–62.

373

Лурье С. Я. Геродот. М.; Л., 1947.

374

ГАНИ ИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 54. Л. 61.

375

Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М., 1941.

376

ГАНИ ИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 54. Л. 61 об.

377

Напр., см.: Мордвишин И. Обсуждение книги проф. Н. Л. Рубинштейна // Вопросы истории. № 1. 1948. С. 154–155; Рубинштейн Н. Основные проблемы построения русской историографии (в порядке обсуждения) // Там же. № 2. 1948. С. 89–93; Вотинов А. Обсуждение книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» // Там же. № 6. 1948. С. 126–134.

378

Против объективизма в исторической науке // Вопросы истории. 1948. № 12. С. 3–12.

379

Там же. С. 8–9.

380

О задачах советских историков в борьбе с проявлениями буржуазной идеологии // Там же. 1949. № 2. С. 3–13; Черепнин Л., Зайончковский П. М. Н. Тихомиров и С. С. Дмитриев. История СССР. Т. I. С древнейших времен до 1861 года // Вопросы истории. 1949. № 2. С. 134–140; Выше уровень большевистской критики и самокритики в советской исторической науке // Там же. № 7. С. 3–8; Против субъективистских ошибок в изучении истории советского общества // Там же. 1952. № 12. С. 3–10; Покончить с проявлениями марризма в археологии // Там же. № 12. С. 11–17 и т. д.

381

Генина Е. С. Кампания по борьбе с космополитизмом в Сибири. С. 392.

Content

Дмитрий Викторович Хаминов
Историческое образование, наука и историки сибирской периферии в годы сталинизма

Введение

Глава 1. Социокультурные и политико-идеологические конструкты исторического образования и исторической науки в высшей школе периода сталинизма: общие замечания

Глава 2. Трансформация партийно-государственной политики в отношении исторического образования и исторической науки в первой половине 1930-х гг. – возвращение истории

Глава 3. Система исторического образования и основные направления научных исследований в довоенный период – политическая конъюнктура и социальный заказ

Глава 4. Историки Сибири в экстремальных условиях военного времени: «Все для фронта, все для Победы!»

Глава 5. Историческое образование и исторические науки в тисках идеологических кампаний периода позднего сталинизма

Заключение

Список сокращений и условных обозначений

Список использованных источников и литературы

Примечания