Ирина Николаевна Романова

Клеймение Красного Дракона: 1937–1939 гг. в БССР

© Европейский гуманитарный университет, 2021

© Романова И. Н., 2021

© Политическая энциклопедия, 2021

Введение

Название этой книги метафорично: представить советскую власть в виде Дракона, а лучше Дракона, который кусает сам себя за хвост – весьма образно, особенно когда речь идет о событиях 1937–1939 гг. Еще более образно раскрасить этого дракона в красный цвет. Однако идея назвать так книгу возникла совершенно иначе. Много лет назад я была крайне удивлена, встретив в документах партийного архива упоминание о живших в Лепельском районе молчальниках-краснодраконовцах – бюрократический язык обычно исключает подобную образность. Что это за люди? Почему и кто их так назвал? Откуда вся эта красочность азиатских сказок взялась в белорусской глубинке, отстоящей от Китая или острова Ява на тысячи километров? Со всех этих вопросов и начались мои изыскания. Вдобавок с этим полусказочным сюжетом тесно переплелся другой – эти люди имели какое-то отношение к начавшейся в марте 1937 г. массовой смене руководителей районного и колхозного звена, которая, в свою очередь, докатилась до самых высших эшелонов: «Дракон кусал себя за хвост». Однако, как выяснилось позже, эти люди краснодраконовцами сами себя не называли, но Красным Драконом они называли советскую власть, а символ большевиков – пятиконечную красную звезду – считали печатью Красного Дракона, его клеймом.

Впервые Лепельский район попадает в фокус внимания ЦК ВКП(б) в конце 1936 – начале 1937 г. в связи с подготовкой и проведением Всесоюзной переписи населения и массовым отказом от участия в ней[1]. В докладных записках из района в Минск, из Минска в Москву сообщалось, что население ряда деревень демонстративно уклоняется от переписи и саботирует все мероприятия советской власти. Причину власти увидели в религиозности этих людей, в докладных они называются «то ли баптисты, то ли евангелисты, какие-то сектанты», «молчальники» и даже «краснодраконовцы». Надо отметить, что составители такого рода докладных в категорию «сектанты» нередко зачисляли не только евангелистов, баптистов, но и католиков, и староверов; православные же фигурируют как «церковники». «Сектанты» и «церковники» неизменно называются среди основных врагов советской власти. Однако в начале марта 1937 г. риторика властей на некоторое время меняется, и «сектанты», как и единоличники, теперь называются трудящимся крестьянством, а поведение, которое квалифицировалось прежде как антисоветские выступления, теперь объясняется защитной реакцией невинных жертв против местных самодуров.

К 1937 г. крестьянство представляло собой все еще значительную силу, с которой власти вынуждены были считаться. Коллективизация практически прекратилась. В БССР вне колхозов было около 120 тыс. крестьянских хозяйств – почти пятая часть, как отмечалось в официальных документах, – которые в колхоз и не собирались. Материалы партийного архива за 1937–1939 гг. свидетельствуют: власти действительно не на шутку были обеспокоены положением в сельском хозяйстве, которое они сами и создали. Более того, они прекрасно понимали, что в своей массе крестьяне не поддерживают никакие из их преобразований. Осуждение местных руководителей за провалы в хозяйственных и политических кампаниях, проблемах повседневной жизни народа было удобным демагогическим и не однажды используемым приемом Сталина. Вероятно, Сталин, как и в случае со статьей «Головокружение от успехов», пытался играть на якобы присущей народу вере в «доброго царя» и выступить именно в роли такового[2].

В ходе переписи и последующих событий Лепельский район БССР приобрел всесоюзную славу. Докладные из этого района шли на стол лично И. В. Сталину, в январе ЦК ВКП(б) принял два специальных постановления по этому району, была создана специальная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по Лепельскому делу, сюда приезжал с инспекцией сам глава этой комиссии, заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б), заместитель председателя Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б), глава комиссии по проверке результатов переписи населения Я. А. Яковлев. «О недопущении повторения дел, аналогичных Лепельскому» говорилось на всех уровнях, на это дело ссылались в своих речах и статьях руководители СССР, оно звучало во время московских процессов над правотроцкистским центром, о нем писали центральные газеты «Правда» и «Известия». «Лепельское дело» фигурирует в записке Н. М. Шверника Н. С. Хрущеву «Об участии Г. М. Маленкова в проведении репрессий в Белорусской ССР» от 12 мая 1958 г.[3]

В начале 1937 г. в фокус внимания центра попало то, что на языке того времени называлось «нарушение социалистической законности в отношении трудящегося крестьянства». В СССР разворачивалась кампания по выявлению таких фактов на местах и организации показательных судебных процессов над виновными. Популистский сценарий этого политического театра в сельском хозяйстве выглядел следующим образом: местные руководители (секретарь райкома партии, главный агроном, районный зоотехник, директор МТС, завфинотделом и «их приспешники») объединились в «семейные кружки» и направили свою враждебную деятельность на провоцирование недовольства крестьян против советской власти. Но И. В. Сталин узнал об этом и заступился за крестьян, наказал виновных[4]. Во время таких судов крестьянам показывали, что называется, врага в лицо – конкретных виновников сложившейся ситуации в каждом отдельном районе, колхозе, деревне. Важно отметить, что «трудящимся крестьянством» во время этих событий называли не только колхозников, но и тех, кто не вступил в колхозы – единоличников, еще совсем недавно они классифицировались исключительно как кулаки или подкулачники – реальные или потенциальные враги советской власти, которым не было места в социалистическом обществе. Первый показательный суд над виновниками нарушения революционной законности состоялся в Лепеле. Вполне вероятно, что в качестве первого и подлежащего показательной порке мог быть выбран любой другой район СССР, поскольку то, что происходило в Лепеле, являлось распространенной повсеместно практикой.

В широком смысле политика, обозначенная в источниках как «наказание за нарушение социалистической законности», означала, что режим карал за те действия, которые он незадолго до этого не только допустил, но и ожидал от своих институций и кадров[5]: коллективизацию и выполнение всех норм поставок продукции надлежало обеспечить любыми методами.

Включение широких крестьянских масс в так называемую борьбу против местных «кланов», которые теперь квалифицировались как представшие перед судом преступники, имело целью, очевидно, интеграцию крестьян в проводимые мероприятия на стороне властей. А это, в свою очередь, требовало большой публичности и театральности. Показательные судебные процессы в сельском хозяйстве попали в поле зрения исследователей после выхода статьи Ш. Фицпатрик «Как мыши кота хоронили» в 1993 г.[6] Затем эта статья вошла в книгу «Сталинские крестьяне», где автор сквозь призму повседневных стратегий исследует жизнь крестьян в период после завершения коллективизации. Мое исследование в значительной степени было вдохновлено именно этой работой. Вместе с тем исследователи сталинизма, отдавая должное работе Ш. Фицпатрик в целом, категорически отказывались признать правомерность описания данных судов с отсылкой к концепции карнавала М. М. Бахтина, или как назвала это Фицпатрик: карнавальная инверсия или «советская версия карнавала», когда верх и низ поменялись местами, в роли пострадавших, обвинителей и основных зрителей – крестьяне, а на скамье подсудимых – начальники; а массы получили возможность кратковременного «выпускания пара» без существенного изменения положения в дальнейшем[7]. Критики Фицпатрик небезосновательно настаивали на том, что все эти суды были инициированы сверху и едва ли возможно их описывать в понятиях карнавала[8]. Собственно, ни с одним их этих утверждений Ш. Фицпатрик и не спорила, но она настаивала на том, что изучение террора необходимо вести не только «сверху», здесь наши знания ушли далеко вперед, что наиболее значительные достижения в нашем понимании этого феномена были достигнуты именно там, где фокус сужался до конкретных явлений и процессов. Она отмечала: «Когда мы лучше поймем, как работали разные процессы террора в 1937–1938 годах, у нас будет больше возможностей судить, действительно ли мы должны мыслить в терминах единого явления, и если да, то как это явление должно быть охарактеризовано и объяснено»[9].

К 1937 г. показательные судебные процессы имели уже свою историю и традицию (суды времен Французской революции, суды над народовольцами в России, суд над эсерами 1921 г., Шахтинское дело 1928 г. и др. в СССР). Суды в сельском хозяйстве начались практически сразу вслед за двумя громкими «Московскими процессами» 1936–1937 гг. и продолжались во время третьего из них[10]. На этих судах на скамье подсудимых оказались высшие партийные и государственные деятели, обвинения строились на их признаниях[11]. Огромное количество публикаций в газетах, проведение собраний и митингов с инициированным выражением любви и преданности к партии, к товарищу Сталину, с одной стороны, и требованием советских трудящихся применить самую жестокую кару к «подлым изменникам и предателям»[12] – с другой, несомненно, создавали вполне определенные настроения к моменту проведения судов в сельском хозяйстве.

Однако если в первой половине 1937 г. мелкими уступками крестьянам и показательной поркой местных руководителей власти пытались завлечь единоличника в колхозы, то в середине 1937 г. эти «переговоры» были оборваны, теперь единоличники снова стали «кулаками» и подлежали изоляции или физическому уничтожению в ходе самой кровавой и массовой операции НКВД по приказу № 00447. В ситуации введения новой конституции, которая давала право прежде лишенным его принять участие в новых выборах, именно «кулаки» и подпольные религиозные структуры виделись властям центрами формирования оппозиционных настроений – или, по крайней мере, власти использовали это довольно мощно в своих кампаниях.

Отсутствие четких критериев определения того, кто может быть подведен под рубрику «кулак» во время массового раскулачивания начала 1930-х гг., позволило использовать это понятие максимально широко и произвольно, а с середины 1937 г., несмотря на то что «кулак» был ликвидирован в основном еще в начале 1930-х гг., снова актуализировать этот термин. Клеймо «кулака», как и «белого», «попа», «бывшего» (должностные лица при царском режиме), было своего рода неустранимым свидетельством враждебности, касавшимся в том числе детей и родственников этих людей. Большинство жертв не только «кулацкой», но и национальных операций НКВД 1937–1938 гг. составили, прежде всего, крестьяне.

Тот факт, что суды над руководителями районов, сельсоветов, колхозов не прекратились с началом массовых операций НКВД, но теперь они заканчивались нередко расстрельными статьями, поставил перед исследователями вопрос об их месте и значении в общем шквале репрессий 1937–1938 гг.[13] Р. Маннинг видела в них и мобилизационную стратегию, и орудие центра для наказания местных руководителей, которые сопротивлялись проведению операции НКВД по приказу № 00447[14]. Н. Верт также считает эти суды способом мобилизации крестьянства на выявление врагов народа среди руководящих кадров районов, совхозов и колхозов[15]. А. Гетти рассматривает данные суды как проявление борьбы Сталина с провинциальными баронами и их кланами, как мощную атаку центра в его борьбе 1930-х гг. с периферией[16], связывает саму операцию с предстоящими выборами по новой конституции.

Конституция СССР 1936 г. (БССР 1937 г.) заявляла о гарантиях свободы совести и вероисповедания и восстанавливала в гражданских правах «лишенцев» – людей, лишенных избирательных и других прав, в том числе бывших кулаков, «религиозников», «церковников» и других прежде маргинализированных групп, все они формально становились полноправными членами советского общества. Если прежде выборы в СССР проводились с одним кандидатом на место, подобранным местным партийным кланом и при открытом голосовании, то теперь выборы должны были быть всеобщими, равными, прямыми и тайными, с несколькими кандидатами на один пост[17].

Проект конституции 12 июня 1936 г. был напечатан в газетах с целью всенародного обсуждения. Устраивались публичные читки, обсуждения на местах – на заводах, в колхозах и т. д., в газетах не уменьшался поток передовиц, заметок, цитат, высказываний советских граждан о достоинствах и недостатках документа. Таким образом, с одной стороны, создавалась иллюзия причастности каждого к достижениям предыдущего периода «строительства социализма», к тому, что стал возможным переход к следующей стадии, а с другой – ответственности каждого за провозглашенное будущее[18].

О ходе проработки текста конституции с мест в центр шли докладные записки, которые строились по довольно стандартному образцу для такого рода документов: 1) проведенная организационная работа местных органов; 2) имитация массовой поддержки путем включения положительных примеров, высказываний, а также публичных разоблачений «скрытых врагов»[19]; 3) отрицательные настроения, которые квалифицировались как антисоветские выступления «отдельных элементов». Таким образом, в кампании проработки проекта конституции пропаганда была тесно соединена с мобилизационными стратегиями. Из многочисленных докладных следует, что власти ожидали, что «религиозники, церковники и сектанты», «кулацкие элементы» попытаются использовать возможности, провозглашенные новой конституцией, захотят и смогут объединиться в своих требованиях открытия церквей и молитвенных домов и главное выступят организованно во время выборов против предложенных кандидатур и попытаются «протянуть своих людей» в органы власти. Одновременно на самом высоком уровне звучало как аксиома, что не все представители советской власти смогут выдержать проверку выборами.

Сами показательные судебные процессы исследователями сравниваются с судебным фарсом, судебным спектаклем, инсценировкой суда или бутафорским судом и даже судилищем. Однако это не просто открытый судебный процесс с предрешенным приговором. Показательные суды вполне могут быть описаны в понятиях публичной казни, цель которой не восстановление справедливости, но реактивация власти[20]. Отсутствие непрерывного надзора и возможности контроля над обществом требовали символического переутверждения власти, как пишет М. Фуко: когда власть «стремится к восстановлению своей действенности в сверкании спорадических демонстраций ее […], закаляется и обновляется в ритуальном обнаружении своей реальности в качестве избыточной власти»[21]. Именно публичная «казнь» развертывает перед всеми непобедимую мощь суверена. Зритель здесь должен быть не просто свидетелем, но гарантом и в какой-то мере участником наказания[22]. Кэссиди Дж. Марбл отмечает, что показательный суд по форме – это авангардная драма, которая устраняет границы между публикой и сценой или, в данном случае, – между залом суда и реальной жизнью[23]. Посредством участия в этой юридической драме каждый отдельный зритель должен превратиться в транслятора послания за пределами помещения суда[24].

В ходе таких процессов власть не просто показывает, что она следит за соблюдением законов, но демонстрирует, кто ее враги, однако для того чтобы «истина проявила себя», необходимо публичное признание вины «злоумышленником»[25]. Именно признанию, как мы знаем, отводилась огромная роль в сталинской карательной системе: признание имело приоритет перед всяким иным доказательством, освобождало обвинителя от необходимости предоставлять дальнейшие свидетельства, выбитое признание о враждебной деятельности и шпионаже являлось достаточным основанием для вынесения смертного приговора обвиняемому. Личное публичное искреннее признание вины на показательном процессе (когда из осужденного делают глашатая собственного приговора) должно было знаменовать то, что обвиняемый судил и осудил себя сам[26]. А поскольку такой суд показывал всем, что обвиняемый не просто преступник и даже более чем враг – но изменник, «чудовище», ведь он наносил предательские удары изнутри общества, то право суверена наказывать превращалось в защиту общества[27] и торжество правосудия для зрителя[28]. Публичной казни в 1937–1938 гг. подвергали разного уровня начальников, остальных убивали ночью в застенках НКВД и пригородных лесах.

Судебные процессы в сельском хозяйстве, как показательные, так и нет, претерпевали трансформацию в связи с изменяющимися политическими установками, пафос и последствия судов первой половины 1937 г. и более поздних – различны: суды первой половины имели результатом осуждение руководителей на незначительные сроки, суды второй половины 1937 г. сопровождались расстрельными приговорами.

Во время подготовки и проведения судебных процессов в сельском хозяйстве было обнародовано большое количество фактов физического насилия в отношении крестьян. Сама тема насилия стала предметом большого ряда исследований, однако история истязания крестьян людьми, которые действовали от имени советской власти на низовом уровне, привлекла внимание только по периоду деятельности комбедов начала 1920-х гг. и массовой коллективизации. Безусловно, насилие в деревне было всегда: били своих жен мужья, родители детей, дети родителей, в недалеком прошлом били крестьян помещики и их управляющие и т. д., на момент установления советской власти прошло только чуть более полувека со времени отмены крепостного права, т. е. активную часть населения составляли дети и внуки тех, кто прожил жизнь при нем. Люди слишком долго существовали в условиях революций и войн, когда насилие было частью повседневности: Первая мировая война, революция, переросшая в гражданские войны, польско-советская война, деятельность ЧК и установление новой власти. После войн в деревню вернулось большое количество людей, имеющих непосредственный опыт не только участия в боевых действиях и умеющих убивать, но и людей, которые принимали участие в различных акциях пацификации, погромах и т. д., границы допустимого у них явно были стерты, а приобретенные навыки – весьма востребованы: периодические зачистки пограничных районов, полный беспредел коллективизации, раскулачивания, выселений и т. д. Биографии руководителей содержат строку, что они воевали за советскую власть, молодые парни с ружьем или пистолетом получили и вкусили власть, а новые кадры формировались с отсылкой к опыту предыдущего военно-революционного поколения. Вероятно, какая-то часть из них искренне верила, что для скорейшего достижения светлого будущего все меры допустимы, и стремилась всячески приблизить эту победу. С другой стороны, все они также находились под постоянным прессом: давление сверху, угроза попасть в число «правых уклонистов» или врагов из-за недостаточно решительных мер заставляли их в своих докладных вышестоящим органам преувеличивать успехи, а на местах применять различные способы для достижения необходимых результатов. К тому же большинство служебных лиц не имело понятия о правовых нормах и процедурах, а идеализация «командной» модели времен Гражданской войны вела к тому, что руководящие кадры в деревне часто носили с собой оружие, применяли физическую силу, бросали крестьян в тюрьмы, устраивали ночные облавы и т. д. Руководители низшего звена, в свою очередь, подвергались такому же самоуправству со стороны вышестоящих функционеров[29]. Угрозы, насилие, репрессии, правовой беспредел являлись не просто фоном, а стержнем повседневности деревни 1930-х гг. Теперь, во время судебных процессов в сельском хозяйстве 1937–1938 гг., районные руководители должны были нести ответственность и за примененное ими насилие в том числе. Однако в центре внимания всех процессов стоял не вопрос прав и бесправия крестьян, факты издевательств над ними использовались для создания образа неправильного или враждебного руководителя и наказания его.

Если в 1920-е гг. деревня в значительной степени еще жила своей прежней жизнью[30], то в 1930-е это стало невозможно. Однако это не значит, что крестьяне поняли и приняли те преобразования, которые имели место: несмотря на все интервенции властей они пытались жить своей жизнью. Власть, в свою очередь, не пыталась понять, что этим людям надо, но формировала параллельную реальность в своих документах, цифрах, планах. Реальная, а не «бумажная» жизнь заставляла власть периодически менять тактику в деревне. В фокусе данного исследования взаимоотношения крестьянства и власти, власти как центральной, так и местной, сквозь призму тех политических событий, которые имели место в 1937–1939 гг. Центральными же сюжетами стали история лепельских молчальников-краснодраконовцев и показательные суды в сельском хозяйстве. Эти сюжеты оказались неразрывно связаны с другими событиями того периода: перепись населения, введение новой конституции, подготовка и проведение выборов по ней, массовые репрессивные акции НКВД, попытки завлечь крестьянство в колхозы и заставить их там работать, антирелигиозная борьба, репрессии против республиканских органов и др.[31]

По источниковой базе для анализа властного дискурса дополнительных объяснений не требуется, так как понятно, почти все документы – это документы, исходящие от властей. Относительно же взгляда «снизу-вверх»: все кампании 1937–1939 гг. сопровождались своего рода мониторингом общественного мнения, докладные о настроениях населения из районов шли в Минск, из Минска в обобщенных сводках в Москву. Такие докладные были, как правило, ориентированы на выделение типичных и распространенных фактов и настроений в обществе, либо были призваны привлечь внимание высшего руководства к форс-мажорным обстоятельствам или явлениям аномального характера. Закономерно, в информации о событиях и настроениях населения объяснения и оценка носили односторонний, заданный сверху характер (все сводилось к враждебной деятельности кулаков, антисоветских, контрреволюционных сил), но сами сводки дают нам возможность услышать голос «маленьких людей», представляют панораму того, что происходило на локальном уровне и, что не менее интересно, как это понималось и интерпретировалось на этом уровне, какие стратегии задействовались в ответ[32]. Эти материалы хоть в некоторой степени позволяют нам «увидеть» и «услышать» тех самых крестьян. Также использовались интервью, воспоминания. К сожалению, документы архива КГБ Беларуси, личные дела всех фигурирующих в данной книге лиц совершенно недоступны.

Обилие сюжетов, к которым пришлось обратиться в ходе попыток разобраться с событиями очень короткого промежутка времени – 1937–1939 гг., – лишали меня возможности твердо придерживаться показавшегося мне вполне логичным здесь хронологического подхода. Тем не менее, структуру книги определяет именно временная последовательность проведения показательных судов в сельском хозяйстве, которая, однако, не соблюдается для других сюжетов, так как их изложение требовало собственной логики.

* * *

Эта книга начинается с истории о саботаже всех мероприятий советской власти в отдельных деревнях Лепельского района в 1936–1937 гг., о так называемых лепельских молчальниках-краснодраконовцах. Я несколько раз ездила туда: первый раз во время работы над съемками фильма «Лепельский бунт» для проекта ОНТ «Обратный отсчет» вместе со съемочной группой; второй раз – как руководитель экспедиции Белорусского архива устной истории[33]. Я благодарна организаторам экспедиции – Ирине Кашталян и Павлу Ситнику, а также всем ее участникам за самозабвенный поиск следов тех, кто мог нам что-то рассказать о событиях того времени – это было весьма непросто: мы обошли все деревни, которые фигурировали в архивных документах, однако людей, помнящих хоть что-либо, нашли единицы. Во-первых, на момент экспедиции со времени событий прошло почти 75 лет, а во-вторых, эта история была просто-напросто удалена из памяти: даже дети основных фигурантов того дела (у нас был список 1937 г.) нередко понятия не имели, за что тогда, в 1937 г., были арестованы их родители.

Во время первой поездки я застала еще в живых Скорбо Аксинью Ильиничну[34] – дочь главного фигуранта дела Ильи Жерносека. Был арестован не только сам Илья, но и его жена. Осталось пятеро детей. Троих младших забрали родственники, а сама Аксинья и ее старший брат, им обоим не было еще и десяти лет, остались жить с дедом. О том, как выживали, она рассказывала следующее: купили мышеловку и охотились с братом на кротов, их шкурки сдавали в заготконтору и получали за это какие-то копейки. А еще после уборки урожая собирали на полях оставшиеся на земле зернышки – удавалось собрать даже три мешка. Приусадебного участка не было, скота тоже никакого, это была не жизнь, а в самом прямом смысле выживание двух маленьких детей и старого деда.

У Михно Валентины Карповны также были арестованы мать и отец. Вернулась только мать, но была уже очень больным человеком, жилья не было никакого, долго ютились по чужим людям. В начале 2000-х мы были шокированы условиями жизни Валентины Карповны. Ее жилище мало было похоже на дом, скорее на полуземлянку, настолько он был низкий, крохотный и жалкий, что за все эти годы сюда не смогли даже провести электричество. Местные власти нам объяснили, что предлагали Валентине Карповне другие варианты жилья, но и им, и нам она категорически отвечала: «Я столько лет слонялась без дома, а этот дом наш, мы построили его, когда мама вернулась»[35].

Во время записи интервью с людьми, которые либо сами, либо их родители были репрессированы, нередко очень гнетущее впечатление производят условия их жизни[36]. Как объяснила мне еще одна моя собеседница Зинаида Антоновна Тарасевич, родители которой вернулись в Минск уже после войны из ссылки в Охтаму (куда они были сосланы в 1930 г., а сама она родилась уже там): «Мать не могла понять, как это людям может быть важно лучше одеться, вкуснее поесть, она не понимала этих людей… Люди на Охтаме гибли и ничего этого не видели. А жили мы бульончиком, а бульончик – это вода и картошка плавает в нем. А она не понимала, что лука туда можно добавить и морковку. Питались мы просто страшно. Бывало, отца брат говорил: “А, это вас Охтама испортила”»[37].

Аксинья Ильинична, Валентина Карповна, а также две дочери фигурантки самого первого процесса в Лепеле Марты Бобрович и многие, многие тысячи детей о том, что такое родительская забота, уют в доме, трансляция семейных ценностей, могли не иметь понятия. Их детство было борьбой за выживание без мамы-папы, без собственного дома. Аксинья Ильинична о своих родителях знала только, что их «за то, что молчали и паспорта не брали» арестовали, сразу папу, а потом и маму, и они никогда больше не вернулись. Дочери Марты Бобрович все эти годы понятия не имели за что, куда и когда исчезла их мать. Каждый раз, приезжая в те деревни, я встречалась с потрясающей Мисник Екатериной Титовной[38], еще одной дочерью молчальников. Во время тех событий был арестован ее отец.

В целом надо отметить, что значительно больше о событиях, связанных с переписью населения и последовавших после нее арестах, могли нам рассказать люди, чьи родители не были арестованы, т. е. память сохранялась там, где было кому это рассказать. О молчаливом саботаже 1937 г. в районе нам рассказывали Жерносек Василий Григорьевич[39], Аношко (Ковалевская) Нина Дмитриевна[40], Ващук Валентина Дмитриевна[41], Болотник Валентина[42], Жерносек Мария Владимировна[43], Крицкая Мария Федоровна[44], Лейченко Надежда Савельевна[45], Лях Екатерина Ивановна[46], Мозго Матрена Афанасьевна[47] – спасибо им всем огромное!

Публикация результатов экспедиции в Лепельский район на сайте Белорусского архива устной истории вызвала большой интерес Тамары Мацкевич, как оказалось, эти места и истории ей знакомы. Именно она поехала со мной в Лепель в третий раз и познакомила меня с чудесной Гордиенок Екатериной Васильевной[48]. Екатерина Васильевна жила уже у родственников в райцентре, поэтому мы ее не нашли во время предыдущих поездок. Ее семья была также репрессирована по делу Лепельских молчальников. Сама же она за работу на свиноводческой ферме колхоза после войны была удостоена звания Героя Социалистического Труда.

После выхода моего фильма «Лепельский бунт» на белорусском телевидении историей Лепельских молчальников заинтересовался архивист и писатель, как оказалось выходец с тех мест, Сергей Рублевский. Какое-то время эту историю реконструировать мы пытались с ним вместе. С. Рублевский о своих земляках написал эссе[49]. Я очень ему благодарна за предоставленный мне корпус копий документов из Государственного архива Витебской области[50].

Чрезвычайно актуальными для меня оказались и результаты работы историка, создателя практической школы поиска репрессированных Дмитрия Дрозда, который занимался сбором материала для пересмотра и реабилитации осужденных по столь важному для моего исследования Жлобинскому делу. Он же предоставил мне ряд потрясающе интересных документов. Огромное спасибо Никите Петрову, заместителю председателя Совета Научно-информационного и просветительского центра общества «Мемориал», за то, что нашел время выслушать все мои идеи и сомнения по поводу сюжета этой книги, и Алану Блюму – Directeur d'études à l'EHESS / Directeur de recherche à l'INED, за неподдельный интерес к моей работе. Я счастлива, что имела возможность обсудить отдельные сюжеты этой книги с исследователем сталинизма, в том числе и сюжетов, связанных с показательными судами в сельском хозяйстве, Николя Вертом (в то время Directeur de recherche au CNRS Institut d'Histoire du Temps Présent). Моя благодарность Fondation Maison des Sciences de l'Homme (FMSH) EHESS (октябрь – ноябрь 2015) и шведскому агентству SIDA (2019) за предоставленную мне возможность работы в библиотеках и архивах.

Спасибо моим друзьям – постоянным слушателям моего пересказа всех фрагментов этой книги вживую, осознаю, у них не всегда был выбор слушать меня или нет, но их поддержку и внимание я ценю особенно. Они же стали и первыми читателями-критиками – Олег Романов, Ирина Маховская, Александр Цымбал, Игорь Сервачинский, Александр Райченок, Ида Шендерович.

И, конечно, неизменная моя благодарность уважаемым рецензентам моей работы – декану исторического факультета, заведующему кафедрой церковной и социальной истории Свято-Филаретовского православно-христианского института Константину Петровичу Обозному, заведующему кафедрой истории стран Восточной Европы Гиссенского университета профессору Томасу Бону, доценту кафедры истории, мировой культуры и туризма Минского государственного лингвистического университета Александру Георгиевичу Цымбалу, а также моим коллегам из ЕГУ.

Ваши замечания и комментарии, мои дорогие коллеги и друзья, были для меня чрезвычайно важны, я очень старалась либо учесть их, либо усилить свою позицию и аргументацию, стать более убедительной. Разумеется, ответственность за конечный результат несу только я. Дискуссии над вопросами, поднятыми в данной книге, заставляли нас всех не раз думать о том, что Х. Арендт назвала банальностью зла.

И неизменно – моя благодарность моей семье, но прежде всего моей маме Лобан Валентине Степановне, которая своими рассказами о жизни наших дедов и прадедов и их односельчан с детства меня готовила к написанию этой книги, а также моей бабушке – Достанко Надежде Захаровне, человеку скупому на слово и похвалу, именно поэтому, вероятно, мы до сих пор как устойчивые выражения для оценки всего, что происходит с нами и вокруг нас, используем ее афоризмы.

Моя бабушка Достанко Надежда Захаровна (1927 г. р.) всю жизнь работала в колхозе имени Калинина Любанского района Минской области. Ее муж, мой дедушка, Достанко Степан Никитич, который воевал на фронтах Второй мировой войны и дошел до Берлина, тоже работал в колхозе. Каково же было мое изумление, когда бабушка незадолго до смерти, уже в начале 2000-х, довольно высокомерно сказала: «А я в колхоз никогда и не вступала!» Обращаю внимание – это Восточная Беларусь, и мои дедушка и бабушка родились и выросли уже при советской власти.

Бабушкин отец был единоличник, моя бабушка уже после войны замуж вышла также за единоличника. Мой прадед, отец моего деда – Достанко Никита Филиппович, был арестован в 1937 г., больше о нем семья ничего не знала. Его сыну, моему деду, до войны зарабатывать на жизнь позволяло наличие лошади. Как и когда они оказались записанными в колхоз, бабушка сказать не могла. Очевидно, их семьи входили в те пару процентов единоличников, которые не были коллективизированы к 1941 г., а после войны, по словам бабушки, «уже в колхоз и не заставляли». Вероятно, их просто зачислили автоматически, как проживающих на территории данного колхоза. Свое отношение к сущности колхозной жизни бабушка выражала при оценке нашего с сестрой, по ее мнению, недобросовестного труда на ее приусадебном участке следующим образом: «Попривыкали, как на колхозном».

В 1960-е гг. их деревня была признана неперспективной, и жители подлежали переселению в более крупный населенный пункт. Однако жители деревни, в их числе и мой дед, категорически отказались. Платой за это стало постоянное административное давление и периодические штрафы. Деревня Белый Слуп Любанского района, таким образом, уцелела. Выйдя на пенсию, туда вернулось поколение моих родителей, дети тех, кто жил там прежде, правда, теперь как дачники. Сейчас рядом с этой деревней Славкалий построил огромный калийный камбинат.

Мои дедушка и бабушка по отцовской линии жили в некогда шляхетском застенке Листенка (Любанский район также). Теперь в этой деревне жилых домов нет…

Эту книгу я посвящаю им – моим бабушкам и дедушкам – Достанко Надежде Захаровне и Степану Никитичу, Лобанам Марии Ивановне и Адаму Ивановичу, а также всем моим информантам и информанткам, которые мне поведали свои истории о жизни и выживании в период, который назывался «строили социализм».

1. Деревня БССР во второй половине 1930-х гг.

Согласно самой идее коллективного хозяйства при вступлении в колхоз каждый крестьянин должен был внести свой паевой взнос: весь наличный сельскохозяйственный инвентарь, хозяйственные постройки, тягловый и крупный рогатый скот, домашнюю птицу. Закономерно, что такое обобществление в условиях не добровольной, а насильственной коллективизации рассматривалось крестьянами как грабеж. Ответ крестьянства был радикальный – в 1929–1932 гг. по СССР прокатилась волна массовых выступлений крестьян против коллективизации и закрытия церквей[51]. После голода 1932–1934 гг. в документах партийного архива больше не встречаются данные о столь массовых выступлениях, однако говорить о том, что крестьяне смирились с колхозами как единственной формой возможного существования, не приходится. Переломным во всех смыслах стал 1937 г., вопрос о положении в сельском хозяйстве стал опять одним из ключевых, оказалось, что процесс коллективизации все еще далек от завершения, в стране большое количество единоличных хозяйств, которые, несмотря на налоговый пресс и всевозможные ограничения, выживают вне колхозной системы.

В начале 1937 г. в БССР было около 9,6 тыс. колхозов[52], в которые входили 680 тыс. крестьянских хозяйств. Единоличных хозяйств насчитывалось до 120 тыс. – примерно каждое пятое хозяйство (около 114 тыс. из них занимались сельским хозяйством). Притом что их удельный вес был около 20 %, по посевам он составлял меньше 5,5 %, по лошадям – чуть больше 7 %, по крупному рогатому скоту – около 4 % и т. д.[53] Примерно треть занятых в сельском хозяйстве единоличников не имела никаких средств производства, в том числе земли (в документах их характеризовали как «совершенно безнадежны»).

Несмотря на плохое обеспечение средствами производства и землей единоличники должны были платить налогов значительно больше, чем колхозники. Согласно объяснительной записке к проекту норм поставок сельскохозяйственного налога на 1936 г. средний размер налога на одно колхозное хозяйство составлял 29,7 руб., на единоличное – 185 руб.[54]

Для колхозов существовал один пакет обязательств, для отдельного колхозного двора – еще один. Кроме индивидуального налога на колхозный двор крестьяне платили так называемый культурный сбор, обязательную страховку построек, натуральные налоги (за приусадебный участок – картофелем, за корову – молоком и мясом, за овцу – шерстью; причем, согласно правилам проведения государственных закупок, введенным в 1934 г., каждый крестьянский двор (и колхозный, и единоличный) обязывался к сдаче определенного количества мяса и молока, даже если не имел ни свиней, ни коров, ни овец). Также все крестьяне должны были участвовать в государственном займе, точнее – давать свои средства государству в расчете на будущие дивиденты.

Осенью 1934 г. СНК и ЦИК СССР приняли ряд постановлений относительно налогообложения единоличников. Был установлен единовременный налог на единоличные хозяйства, ставка по которому значительно повышалась в зависимости от имеющихся средств и рыночных доходов. Местным финорганам надлежало уделить значительное внимание обложению неземледельческих доходов единоличников, особенно доходов, которые приносило наличие лошади (извоз, вспашка). Подчеркивалось, что «во всех случаях предъявленная к уплате сумма с единоличного хозяйства должна быть не менее чем на 25 % выше ставки, установленной в данном селении для колхозников»[55], т. е. независимо от реальных доходов и материального положения они должны платить больше. Также для единоличников предусматривалась значительно более жесткая штрафная политика[56].

Крестьяне должны были обязательно продать часть своего хлеба государству по так называемым «закупкам». Закупочные цены на 20–25 % были выше заготовительных, но значительно уступали базарным и коммерческим[57]. Вполне закономерно, крестьяне не хотели отдавать дополнительно хлеб дешево. Основным стимулом для успешного проведения закупок виделась система «отоваривания» – продажа для участников закупок на льготных условиях дефицитных промтоваров по государственным ценам. Соотношение цен на сельскохозяйственную и промышленную продукцию для крестьян было грабительским. Так, в 1934 г. за пуд зерна государство платило крестьянам 1 руб. 25 коп., а сапоги в государственном магазине стоили 200 руб. пара, туфли – 120 руб., калоши – 50 руб., ситец на платье – 40 руб. В случае, если крестьянин имел квитанцию о сдаче хлеба по закупке, он мог приобрести сапоги за 35 руб., что соответствовало примерно стоимости 28 пудов хлеба[58]. Однако на деле оказывалось, что наличие квитанции о сдаче хлеба или льна по закупкам приобретение товаров также не гарантировало[59].

Система налогообложения работала примерно так: центр – исходя из количества посевных площадей и предыдущих, сделанных еще до уборки хлеба, расчетов – спускал нормы заготовок на районы. Районы спускали цифры в сельсоветы и колхозы, те, в свою очередь, распределяли между колхозниками и единоличниками[60]. Между фигурирующими на бумаге плановыми цифрами и засеянными площадями была огромная разница: например, в Лепеле исходили из того, что здесь в среднем единоличник засеял 0,75 га яровыми и 0,36 озимыми, реально же было засеяно 0,32 в целом[61]; Речица получила план в 1,4 га на двор, а у единоличника земли не было[62]. Согласно сводкам, поданным по 38 районам, на 1937 г. должно было быть 69 тыс. га распаханных земель, по факту же оказалась только 21 тыс. га[63]. Несовпадение этих цифр было обусловлено тем, что еще на стадии посевной на места спускался план, который никогда не выполнялся, но наверх подавались завышенные цифры, а потом, исходя из этих завышенных цифр, и доводился план заготовок[64]. Также надо заметить, советские крестьяне никогда не собирали урожай полностью со всей засеянной земли[65].

В Березинском районе, например, только по одному Мощаницкому сельсовету и в 1935 г., и в 1936 г. планы сева и госпоставок были начислены на 230–280 га больше пашни, чем имели единоличники. В качестве донаделения землей им было выделена бросовая земля в урочище Мощаница, абсолютно непригодная для пахоты. Единоличники отказались обрабатывать эту землю, тем не менее два года должны были выполнять зернопоставки и денежные платежи за эту землю[66], что составило только за 1936 г. в среднем по 400 руб. на хозяйство[67]. В 1937 г. все эти факты будут использованы против районных руководителей. Однако в 1936 г. страна жила по закону, согласно которому у «злостных неплательщиков налогов» могло быть изъято абсолютно все хозяйство, за исключением жилого дома и определенного минимума продовольствия[68]. Данное ограничение на изъятие дома и минимума продовольствия, как это будет показано дальше, не работало.

Те единоличники, которые имели коней или имели доходы на стороне, должны были платить дополнительные налоги. При доведении налогов исходили из того, что «не может быть, чтобы они не имели доходов»[69]. Согласно данным Наркомата земледелия, из 114 тыс. единоличных хозяйств рыночные доходы платили в 1936 г. – 35,7 %, в 1935 – 47,2 %[70], что квалифицировалось, как недообложение единоличника.

В начале февраля 1937 г. в связи с более низким процентом коллективизации (70–76 %), чем в целом по республике (около 87 % на 1 октября 1936 г.) были обследованы отстающие в этом вопросе районы: Паричский, Жлобинский и Борисовский[71]. Только в Паричском районе на 1 января 1937 г., например, было 3275 единоличных хозяйств[72].

Интересным в этом документе является характеристика единоличных хозяйств, которые были поделены на три условные группы. К первой группе были отнесены хозяйства, которые имели в своем распоряжении лошадь, корову, теленка, мелкий скот. Отмечалось, что таких хозяйств в Беларуси немало. Так, например, на 105 тыс. единоличных хозяйств на 1 июля 1936 г. приходилось более 61 тыс. лошадей, 124 тыс. голов крупного рогатого скота, 143 тыс. свиней, 69,5 тыс. мелкого скота. «Хозяйства эти легко справляются с обязательствами перед государством и, подрабатывая на лошади 20–25 руб. ежедневно, живут не хуже колхозников и в колхоз не собираются». В качестве примера приведено хозяйство Докука, д. Б. Стахово Борисовского района: имеет 4 га земли, почти всю засевает, имеет лошадь, корову и двухлетнего бычка, двух свиней, трех овец; денежных платежей 800 руб. – все выполнил.

Вторую категорию хозяйств составляли единоличники, которые зарабатывали деньги на лесосплаве, лесовывозках, торфоразработках и т. д. Они также имели скот (чаще без лошади), но сеяли меньше. В докладной указывалось: «Не всегда выполняют свои обязанности, а денежные почти всегда. Это наиболее типичная группа для целого ряда районов… Учесть доходность этой группы очень нелегко, она проходит без внимания»[73].

Третью категорию хозяйств, согласно данному документу, немногочисленную по сравнению с двумя первыми, составляли хозяйства, которые не имели лошади, коровы, а отведенную им землю не засевали. Отмечалось: тем более что зачастую эта земля трудно обрабатываемая, «сеют урывками, в лесу небольшими клочками, укрывая посев». Именно эта группа, вследствие невозможности уплаты всех налогов, чаще всего подвергалась «административному воздействию» и даже «прямому произволу» со стороны местных властей[74].

В докладной отмечалось большое количество выходов и исключений из колхозов, что за год процент коллективизации практически не повысился; в ряде деревень коллективизация и вовсе отсутствовала: «деревни эти засорены сектантами, баптистами, евангелистами и пр. мракобесами, эсеровским и нацдемовским отребьем и пр., частью репрессированными»[75].

Доходы колхозников были чрезвычайно низкие, ни на жизнь, ни для выплаты налогов их не хватало. Так, колхозники в среднем получали на трудодень: 1933 – 1,57 кг, 1934 – 1,72 кг, 1935 – 1,1 кг, 1936 – 0,69 кг (в денежном выражении соответственно: 1933 – 0,11 руб., 1934 – 0,12 руб., 1935 – 0,25 руб., 1936 – 0,29 руб.)[76], т. е. при установленном в 1938 г. минимуме трудодней в 80 получаем доход в примерно 100 кг зерна (или в 15 руб. в денежном выражении) за год!

Статус колхозника был предпочтительнее статуса единоличника как более благонадежного с точки зрения властей. Колхозник теоретически получал в два раза больший приусадебный участок (0,5 га вместо 0,2 га), налоги и необходимые выплаты были значительно ниже. Однако вступление в колхоз было возможно не для всех: во-первых, имелись ограничения для так называемых кулаков, во-вторых, сдерживала необходимость внесения вступительного взноса; части крестьян отказывали в восстановлении в колхозе или не хотели принять в колхоз вообще по причине того, что в колхоз вступают члены семьи, а глава семьи работает на производстве и т. п.

Огромное количество колхозников не получило обещанный уставом сельскохозяйственной артели минимум в 0,5 га. Таковых в Слуцком округе было 24 тыс. (в среднем приходилось не более 0,12 га)[77]; в Копыльском районе – примерно 6800 (3/4 от общего количества)[78], в Лепельском районе около 2 тыс. хозяйств не получили приусадебной земли[79]. Чтобы довести приусадебные участки до минимальной нормы, требовалось 25 тыс. га[80].

Крестьяне искали возможность подзаработать на лесозаготовках, лесосплаве, лесовывозках, торфоразработках, на стройках, в совхозах и т. п. Как правило, на «отхожие промыслы» уходили мужчины, а семья работала в основном на своем приусадебном участке[81]. За три первых месяца 1934 г. из Кричевского района на заработки ушло около 1 тыс. единоличников и колхозников, из Кличевского – около 600[82]. В Червенском районе из 6600 дворов 1100 были единоличными, почти половина из них работали в леспромхозе лесорубами, в артелях и др.[83], в Чаусском районе из 2000 единоличников занимались сельским хозяйством не более 600[84]. Костюковичский и Краснопольский районы являлись базой для вербовки людей для Донбасса[85]. Следствием бегства крестьян из деревни стало, как отмечалось в докладной «О росте коллективизации в БССР» (1934), то, что в отдельных колхозах перенасыщенность землей доходила до 30,44 га и даже 53,6 га на колхозный двор. Невозможность справиться с огромными массивами, а также отсутствие всяческой заинтересованности у колхозников для работы на обобщенных землях вели к тому, что даже засеянные поля не убирались вовремя и должным образом, а то и вовсе зимовали под снегом[86]. Естественно, перераспределение земли в пользу приусадебных участков за счет колхозных земель было невозможно. С другой стороны, здесь же в районах были хозяйства, наделение землей которых было невозможно по идеологическим причинам. Вот что докладывали из Житковичского района:

«Хозяйства единоличников, оставшиеся в районе, в большинстве своем являются семьями кулаков, частью оставшиеся на месте после высылки главы семьи, часть из них при раскулачивании выехала вместе с главою семьи и впоследствии возвратилась (жена, дети) […] Положение большинства семей высланных, раскулаченных и осужденных, оставшихся на территории района, чрезвычайно бедственное: большинство из них проживают в бывших ранее подсобных, ныне полуразрушенных помещениях, оставшихся после раскулачивания. Семьи с малыми детьми по 4–5 чел. не имеют никакого имущества, существуют за счет случайных заработков матерей; дети болезненны, живут впроголодь». Далее делался вывод: «Нахождение этих семей раскулаченных и осужденных с подобным имущественным положением на территории пограничного района совершенно недопустимо, ибо как их имущественное положение, так и они сами являются самыми злостными контрреволюционерами, агитаторами против всех мероприятий партии и правительства. Необходимо принять срочные меры к освобождению района от подобных лиц»[87].

Не лучше, чем в земледелии, была ситуация и в животноводстве: падеж молодняка в результате бескормицы составлял 30–40 %, крупного рогатого скота – до 20 %[88]. Согласно данным сельскохозяйственного отдела ЦК КП(б)Б, только за 1936 г. в результате эпидемий и недокорма пало 60 тыс. коней, 384 тыс. свиней, значительное количество рогатого скота и овец[89]. С 1934 по 1937 г. падеж лошадей составил 78 тыс. голов, из мобилизованных для армии лошадей во время маневров только 7 % лошадей оказались годными[90].

Попыткой дисциплинировать колхозников была угроза исключения их из колхоза и лишение всех «привилегий» этого статуса. Из колхозов исключали за так называемое «нарушение трудовой дисциплины» (прежде всего невыход на работу, невыполнение необходимого минимума трудодней или устава сельскохозяйственной артели). Например, в Хойницком районе с 1933 по 1936 г. из колхозов было исключено 2800 колхозников[91]. По данным за 1936 г., из колхозов по всей территории СССР было исключено около 200 тыс. крестьянских семей и еще почти полмиллиона вышли из колхозов добровольно. К июлю 1937 г. в СССР вступило в колхозы 226 398 семей, но одновременно 129 236 семей покинули колхозы добровольно, а 39 369 были из них исключены[92], т. е. к концу 1936 и в начале 1937 г. отток людей из колхозов уже практически сравнялся с приходом в них новых колхозников. В БССР за 1937 г. было исключено из колхозов, по разным данным, от 4 тыс. до 6 тыс. хозяйств, сами вышли за это же время еще почти 15,5 тыс. хозяйств[93]. Крестьяне, которые исключались или уходили из колхоза, не получали никакой компенсации за внесенный ими паевой взнос, но и это уже не останавливало.

Наиболее яркой иллюстрацией краха сельскохозяйственной политики большевиков является постоянный фоновый голод деревни. В 1936 г. в докладных словосочетание «продовольственные трудности» опять заменяется словом «голод». С 1 января 1935 г. было отменено карточное обеспечение хлебом, введенное фактически еще в 1929 г. Однако уже в феврале 1935 г. НКВД БССР сообщал в ЦК КП(б)Б и СНК БССР о чрезвычайно напряженном положении с хлебом в ряде районов БССР. На местах снова ввели нормированную продажу, которая 25 августа 1936 г. была утверждена постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР. С мест сообщали, что сельским жителям хлеб не продают, поскольку не хватает для рабочих.

25 февраля 1936 г. нарком внутренних дел Леплевский писал в ЦК КП(б)Б о бедственном положении в ряде районов пограничной полосы БССР (Дзержинский, Житковичский, Освейский и др.), так как здесь по трудодням колхозники получили чрезвычайно мало[94]. В Мозырском округе на грани голода было 95 колхозов с 5033 хозяйствами (т. е. более 25 тыс. чел.). Здесь колхозники получили на трудодень по 80–100 грамм и уже давно все съели[95]. Голодали колхозники Туровского, Житковичского, Лельчицкого районов, были сообщения об опухолях на почве голода[96]. По данным ЦК КП(б)Б, при обследовании ряда районов (Климовичи, Кричев, Плещеницы, Логойск, Заславль, Узда, Дзержинск, Освея) было установлено, что в каждом из этих районов имеется по 7–10 колхозов, которые без оказания им помощи семенами не сумеют засеять озимый клин[97]. Продовольственной помощи у Минска просил Рогачевский район[98].

По итогам 1936 г. около 2,5 тыс. колхозов смогли выдать колхозникам на трудодень не более 300 г, эти колхозы к весне 1937 г. уже совершенно не имели ни хлеба, ни семян[99]. С начала 1937 г. в городах и местечках снова стояли огромные очереди за хлебом, в том числе за счет наплыва колхозников[100]. По данным, направленным в газету «Звязда», в 1937 г. в Минск ежедневно прибывало не менее 10 тыс. оборванных, босых, настроенных антисоветски крестьян[101]. Однако крестьяне далеко не всегда имели возможность приобрести хоть что-то как ввиду отсутствия у них средств, так и ввиду отсутствия их в списках на продажу[102]. Продовольственная помощь же оказывалась только колхозникам и, более того, по спискам, утвержденным председателем райисполкома[103].

В 1937 г. власти констатировали глубокий кризис в сельском хозяйстве. На всех пленумах 1937 г. и XVI съезде КП(б)Б обязательно фигурировали вопросы о положении единоличников, колхозников, колхозов, о том, что коллективизация фактически остановилась и никакие из задействованных прежде рычагов уже не приносят результата.

2. В преддверии показательных судов в сельском хозяйстве: декабрь 1936 – февраль 1937 г.

2.1. Слухи и страхи во время Всесоюзной переписи населения. «Всех записавшихся будут клеймить»

Всесоюзная перепись населения проводилась в ночь на 6 января 1937 г. Ее результаты не удовлетворили И. В. Сталина практически по всем параметрам: несоответствующее общее количество населения, низкие показатели грамотности и образования, недостаточно высокие темпы прироста городского населения и т. д. В результате полученные данные были объявлены результатом «вредительского проведения переписи» и засекречены, организаторы мероприятия обвинены в преднамеренном недоучете населения, объявлены врагами народа и репрессированы[104].

Одним из наиболее сложных вопросов как во время подготовки к проведению переписи, так и уже в ее процессе оказался вопрос о религиозной принадлежности – вопрос № 5 «Религия. К какому вероисповеданию принадлежит или неверующий?».

Руководство страны рассчитывало, что благодаря переписи оно сможет получить данные, которые будут свидетельствовать о победе в СССР атеизма. Организаторы переписи подчеркивали, что ответ на вопрос о религиозной принадлежности может быть неточным, поскольку человек не всегда может четко объяснить характер своей религиозности или же его ответ может быть сознательно искажен из страха перед возможными последствиями. Для переписчиков была подготовлена инструкция, в которой подробно излагалось, как именно надо задавать этот вопрос, с тем, чтобы респондент понял, что речь идет не о том, к какой религиозной группе он принадлежит формально, а о том, каковы его собственные религиозные убеждения[105], т. е. то, что было названо «реальное отношение к вере в данный момент». Переписчики должны были объяснять эту разницу переписываемым. Однако, вопреки ожиданиям властей, это только подлило масла в огонь. Особое внимание к данному вопросу вызвало настоящую панику.

Как свидетельствуют многочисленные докладные записки с мест, именно вопрос № 5 виделся деревенским жителям основным: все мероприятие, по их мнению, было организовано только с целью получения ответа на него[106]. Власти, очевидно, неожиданно для себя столкнулись с довольно сильным противостоянием мероприятию: люди отказывались не только от ответов на вопросы переписного листа, но и вообще от любых контактов с представителями власти. При этом ни уговоры, ни угрозы, ни репрессии не могли их сломить. Веры в то, что фиксация сведений советскими статистиками не будет иметь последствий для отвечающих, не было[107].

По всей стране распространялись слухи[108], которые фиксировались органами власти в докладных с мест и пересылались в центр, что «перепись будет производиться только ночью и только одних верующих»; «перепись проводится для того, чтобы выявить верующих, которых занумеруют»[109]. Посредством слухов сообщалось, что власти интересуются не только количеством верующих, но и количеством единоличников: «Переписывают для того, чтобы установить сколько единоличников и выслать их»; «Перепись проведут ночью и на всех верующих и единоличников поставят печать»[110].

Относительно последствий, которые будет иметь ответ на вопрос о вероисповедании, существовало несколько версий. Первая из них отражала зримые реалии (подпольное вероисповедание, высылки, репрессии и т. д.) и предлагала писаться неверующими, так как: «Верующих будут высылать»; «Верующих будут арестовывать»; «Всех тех, кто записался верующим, должны забрать», либо же для тех, кто назовет себя верующим, будут созданы невыносимые условия существования: «Верующих советская власть будет преследовать, а неверующим будет хорошо»; «Всех верующих лишат хлеба, никакой справки в сельсоветах не получишь»; «Верующие будут голодать»; «Верующим не будут продавать хлеба, и они будут обложены налогами»[111].

Вторая версия базировалась на возможности неизбежной войны и скорой смены власти. Надо отметить, что тема войны – одна из самых популярных тем слухов в СССР межвоенного периода[112]. Это в немалой степени объяснялось нагнетанием истерии вокруг возможной войны советскими газетами, агитаторами. Распространялись слухи: «Всех неверующих во время войны вырежут фашисты, а война скоро будет»; «Скоро придет Гитлер и будут уничтожать неверующих и во время переписи надо скрываться»; «При переписи надо записываться верующими, иначе когда придут японцы или поляки – неверующих перебьют»; «Скоро будет война, придут поляки и всех записавшихся неверующими расстреляют и повесят на столбах»; «После переписи будет перемена власти»; «Неверующим хорошо будет при советской власти, но недолго, после войны будет хорошо верующим»; «Скоро будет война и перемена советской власти, после чего будут расправляться с неверующими»; «Советская власть долго существовать не будет, ее победят капиталистические государства, и тогда тем, кто запишется неверующим, будет погибель»[113]. В связи с этим более предусмотрительным считалось признать себя верующим.

Всенародное обсуждение новой конституции, которая провозглашала свободу совести и вероисповедания, давало надежду, что ситуация изменится, а данные о большом количестве верующих станут основанием для открытия церквей и возвращения священников: «Переписью выявляют, сколько будет религиозных и наверняка будут открывать церкви»; «Пишите, что верующий, тогда попа вернут высланного»; «Необходимо записываться побольше религиозными, то, может, откроют церковь или костел»; «По новой конституции попам дали право голоса, пишите, что верующие – возвратят церкви»[114]. И, наоборот, – если будет мало верующих, то лишат и последних церквей: «Кто запишет себя неверующим, того насильно запишут в безбожники, а если много запишет себя неверующими, то сразу все церкви заберут»[115]. Была даже версия, что значительное количество верующих заставит международную общественность обратить внимание на положение церкви в СССР: «Записывайтесь все верующими, и тогда откроют церкви, потому что эта перепись пойдет на рассмотрение Лиги Наций, а Лига Наций спросит у т. Литвинова[116], почему мы закрываем церкви, когда у нас много верующих»[117].

Вместе с тем немало было и тех, кто находил прагматичное объяснение: «Перепись проводится для того, чтобы повысить налоги» или «Перепись проводится для того, чтобы всех записать в колхозы»; «Путем этой переписи хотят насильно затянуть в колхозы единоличников»; «Будут тайно записывать в колхозы, где кого застанут, там будут и писать. Для того, чтобы не быть обманутым, – надо избегать переписи»[118]. Были зафиксированы и настроения, исполненные безысходности: «Если перепишут в колхозе, там навек придется остаться, лучше выйдем и будем умирать». Проблема формулировалась как дилемма: «Если запишешься верующими, то разрешат строить церковь, а неверующим, то будут отпускать товары из кооперации в первую очередь»[119].

В таком количестве версий сориентироваться было непросто, еще более сложно было выбрать «правильный» сценарий поведения, чтобы не навредить себе. Имелись и такие варианты: «Верую, а разве можно в этом признаться, нет, страшно»; «В бога верю, советской власти подчиняюсь»[120].

Интерес к сокровенным вопросам веры и неверия накладывался на трактовку советской власти как «власти не от Бога», «власти нечистой силы», «власти антихриста». В соответствии с такими воззрениями целью переписи было «определить сторонников черта и сторонников бога», а сама перепись понималась как клеймение:

«Всех неверующих после переписи будут клеймить»; «Кто запишется неверующим, поставят печать и всегда будет носить»; «При проведении переписи некрещенным детям будут ставиться черные антихристовы печати, а родителям, которые не захотят покрестить детей до переписи – также будет поставлена антихристовая печать»; «В день Рождества ночью будут переписывать население. При переписи будут спрашивать, верующий или нет, если верующий – будут судить, неверующим будут ставить клеймо»[121]. «В ночь с 5 на 6 января 1937 г. будет летать огненный змей, который будет спрашивать, кто за советскую власть, кто против. Тех, которые скажут, что за большевиков, тех змей будет записывать, а поэтому надо быть стойкими и не поддаваться соблазну змея»[122].

Согласно зафиксированным слухам, клеймение проводилось перед концом света, таким образом потусторонние силы устанавливали количество своих сторонников и противников. Данная версия подкреплялась ссылками на авторитет Библии:

«Это сказано в Священном Писании, что тот, кто этим занимается, попадет к дьяволу, потому что он ему продается»; «Вот скоро будет перепись населения и всех, кто запишется неверующим, будут клеймить клеймом, а кто запишется верующим, тому будет лучше – это говорит Священное Писание, что власть просуществует 40 лет, а после все поменяется, и кто будет неверующим, тому не поздоровится»; «В Библии сказано о переписи, что после переписи большевики поставят печать на всех неверующих, и через 15 дней после переписи будет конец света, печати помогут отделить овец от козлят»; «Через 15 дней будет конец света и всех неверующих направят в ад»; «Перепись населения перед концом света»[123].

Перепись, которая к тому же должна была зафиксировать наличное население в ночь перед Рождеством, с 5 на 6 января, расценивалась как последнее испытание. Конец власти антихриста или конец света должен быть скорым и неизбежным. Поэтому переписи нужно было избежать любыми способами: не отвечать на вопросы переписчиков: «В переписном листе есть клеточки, и если в эту клетку попадешь и распишешься, то не будешь спасен»; «Не будем отвечать, а то на нас будет наложена печать антихриста, вышлют в Соловки», или вовсе прятаться от них: «От переписи нужно скрываться, она будет проходить одну ночь, и эта ночь будет Варфоломеевская»; «Перепись – это дьявольское дело, кто будет подвергаться переписи, тех будут клеймить, а потому, когда начнется перепись, надо всем в это время спрятаться, где кто может», как вариант – уйти на это время в лес: «Возьмем сухари и не придем, пока не окончится перепись»; «Надо сойти в лес, чтобы не записали»; «Будут клеймить народ, надо прятаться в лесу»[124]. В докладной из Крупского района сообщалось, что жители деревни Умнаж собираются всей деревней пойти в лес на время переписи[125]. В Лельчицком районе «имел место один факт, когда пришел счетчик, в это время хозяин бросился бежать в лес, а жена зажгла перед иконами свечи, рассчитывая, что счетчик испугается, и не дала ответов»[126].

О том, насколько ситуация была напряженной, свидетельствуют и факты семейных драм. Из районов сообщали о случаях избиения женами своих мужей, жен – мужьями, родителями – своих взрослых детей за то, что они записались неверующими или, наоборот, верующими[127]. О безысходности и страхе, охвативших население перед лицом возможных последствий данного маркирования, свидетельствуют факты избиения и даже убийства переписчиков. Так, в результате нападения были ранены ножом учителя-переписчики в Оршанском районе[128], а в Бобруйском районе двое переписчиков были убиты[129].

Все разговоры о возможных последствиях переписи власти относили к числу контрреволюционных[130]. 3 января 1937 г. заместитель наркома внутренних дел БССР Каруцкий сообщал в ЦК КП(б)Б, что райотделениям НКВД БССР «даны указания об аресте контрреволюционного элемента, проводящего активную контрреволюционную деятельность в связи с переписью»[131]. Накануне переписи в Лельчицком районе за контрреволюционную агитацию было арестовано 13 чел.[132] В Чечерском районе за распространение слухов был арестован старообрядческий священник А. Карсавин, отмечалось, что под его влиянием в д. Осово 2 января было крещено 27 детей в возрасте до трех лет. Дело Карсавина было передано в Верховный суд БССР для рассмотрения в показательном порядке[133]. 6 января в ЦК КП(б)Б докладывали, что по 19-ти районам БССР арестовано 59 чел.[134] 9 января «за проведение контрреволюционной провокационной агитации, направленной к срыву переписи населения» в Буда-Кошелевском районе к двум и трем годам лишения свободы соответственно были осуждены А. М. Урганов и А. Т. Тишков[135]. 12 января 1937 г. за распространение слухов в Чечерском районе к заключению в исправительно-трудовых лагерях на четыре года был осужден Т. В. Малофеев. Отмечалось, что он являлся единоличником, руководителем общины баптистов и был судим в 1931 г. за отказ от службы в армии к двум годам заключения. Агитацию Малофеев проводил «путем созыва нелегальных собраний у себя на квартире, а также в разговорах с отдельными гражданами». В результате его деятельности по Закриничному сельсовету Чечерского района отказалось отвечать на вопросы переписчиков 16 чел.[136] 17 января на три года лишения свободы был осужден С. Л. Савченко, влиянию агитации которого приписывался отказ от участия в переписи десяти семей единоличников из д. Овчинец Краснопольского района[137] и т. д.

Всего же по СССР отказались от ответа на вопрос о религии около 1 млн чел., а верующими, вопреки ожиданиям властей, себя назвали около 57 % взрослого населения страны (около 2/3 в сельской местности и 1/3 в городах). Шокирующим, пожалуй, было то, что верующими себя называли не только пожилые люди, но и те, кто вырос при советской власти. Процент таковых среди молодежи от 20 до 24 лет составил 44 %[138].

2.2. Лепельские молчальники. «Здесь почти все были молчальники. Не брали паспорта, не шли в колхоз…»

Наибольший резонанс в это время получили события в Лепельском районе. Здесь в двух сельсоветах еще во время проведения предварительной переписи в декабря 1936 г. от ответов на вопросы переписчиков отказались примерно 230 чел. из 52 семей. Эффект от этой акции оказался довольно неожиданным и выходящим за рамки локального саботажа мероприятий советской власти. Как отмечалось, боялись переписи очень многие, но здесь ее массово бойкотировали. Первым объяснением властями такого поведения стала религиозная принадлежность тех, кто молчал, их сразу классифицировали как сектантов.

В обобщающих сводках из района сообщалось: «Имелось решение (обещание) среди евангелистов молчать с 1 по 7 января, и когда к этим лицам обращались переписчики, они молчали, поворачивались к ним спиной, а некоторые демонстративно, чтобы не разговаривать, закладывали в рот платки. Среди баптистов по рукам передавалось антисоветское письмо против переписи»[139].

Делегированный 3 января 1937 г. в связи с выявленными фактами саботажа переписи в Лепельский район уполномоченный ЦК КП(б)Б А. Жогов докладывал в центр: «При нашем появлении в доме хозяин и члены его семьи обычно лежали на полатях. На наше приветствие “здравствуйте” не последовало никакого ответа. Наши попытки завязать с хозяином и другими членами его семьи разговор по вопросам их жизни и другим вопросам хозяйственного порядка, также и на вопрос, почему не отвечаете представителям советской власти, не отвечаете на вопросы переписи, тут же разъясняя значение этой переписи, – также никакого ответа не получили как со стороны главы семьи, так и со стороны членов этой семьи». Жогов называет этих людей баптистами, пишет: «Причем не только не хотели отвечать на вопросы переписи, но вообще не вступали ни в какие разговоры с представителями советской власти», подчеркивает, что все они «антисоветски настроены по отношению к выполнению всех мероприятий, проводимых советской властью, и срывающие эти мероприятия»[140].

В качестве «главарей этой баптистской контрреволюционной организации» названы Илья Жерносек (д. Ситники Стайского сельсовета) и Федор Урбан (д. Студенка Пышнянского сельсовета). Отмечалось, что оба они подвергались репрессиям: Илья Жерносек был раскулачен и выслан на три года; Федор Урбан был осужден за саботаж выполнения государственных обязательств к двум годам тюрьмы. Оба по возвращении отказались от получения паспортов[141].

В ходе расследования властями было установлено, что население ряда деревень этого района в отсутствие церквей и священников собиралось для отправления религиозных обрядов и богослужений по домам, в лесу, на болоте; «руководители секты» призывали их к уклонению от участия в переписи и от получения паспортов[142] (так как это «клеймение дьявола»), от получения и выполнения гособязательств, имелись случаи отказа от противодифтерийных прививок (так как «после укола – через 3–10 дней на руке появится звезда»), от службы в армии, 16 детей школьного возраста не ходили в школу, и т. д. В доме Федора Урбана был «обнаружен учебник, принадлежащий его детям, с выколотыми глазами в портрете тов. Ленина, исколотым иголкой лицом в портрете т. Сталина». На влияние секты списали и массовый выход из колхозов[143].

Начальник Лепельского окружного отдела НКВД Ермолаев в справке о контрреволюционном элементе в Стайском и Пышнянском сельсоветах перечисляет установленные им факты нелегальных собраний (он называет их «сборищами»): в июне 1936 г. – в лесу в урочище Выголки присутствовало 15 чел.; в конце декабря 1936 г. в доме жителя д. Студенка Урбана Федора Антоновича собрались Ефим, Иван, Федор Урбаны, Иван Виницкий и их жены; 10 января 1937 г. в лесу в урочище Мазурщино собрались Леон Урбан, Владимир, Никита и Хима Гордиенок. На этих собраниях, по данным Ермолаева, говорили о необходимости уклонения от переписи, о предстоящей войне и скорой перемене власти, что всех записавшихся будут клеймить[144].

Дочь одного из «молчальников» Гордиенка Василия Калиновича и сама участница тех событий Гордиенок Екатерина Васильевна рассказывала[145]:

«Ну, молчали, дай и все. Они ж не все молчали. Они начальникам молчали, с людьми как надо говорили […] Но власть-то они не любили. Что не любили, то не любили. То может за это. Что церкви стали рушить. Святое уничтожают […] Не было где молиться. Церковь же разрыли. Там в Закаливьи у кого-то, не могу сказать [молились]. Не у нас на поселке, ходили. Из Каливца, деревня такая была, 8 домов. Вот собирались и ходили в Пышно, ходили туда молиться […] Очень сильно тогда верили Богу. Но они не давали. Может где кто что схватил икону… Библия была, Евангелие было. И мой отец читал. И у нас весь дом был в каких-то на дереве нарисованных, на дереве покрашенном иконы нарисованы такие. И у нас было многа навешено. И нас отец станавил на колени, и вот мы утром и вечером, нас отец становил на колени и мы молились Богу […] Потом отца забрали. Этот написал, что тут церкви роют, а они собираются, Богу молятся […] Молчальники в основном это были старые. Были неграмотные»[146].

Семья Тита Мозго тоже была в числе тех, кто сопротивлялся паспортизации, переписи, не шли в колхоз. Их дочь Мисник Екатерина Титовна рассказывала:

«Здесь почти все были молчальники. Не брали паспорта, не шли в колхоз […] Придут, а наши не гукают[147].

– А почему отказывались отвечать на вопросы переписчиков?

– Грех был. На том свете будешь не в раю, а будешь в смоле кипеть. Клеймо будут класть.

Как увидят, что едут корреспонденты – прячутся в болоте. Мама не бегала, папа бегал. Ну, машины приедут, и по 7 машин. Они уговаривают нас, шоколадки дают, а мы брать не хотим. Достойные люди приезжали, не простые, не такие как мы. И никак не уговорили. Ездили, ездили и ездить перестали… Пособирают, рассказывают, уговаривают… Вот создали такую панику. Не надо: скоро будет конец света. Это клеймение. Не брали паспортов и не гукали. В тюрьму шли. А как повозвращались, побрали уже и паспорта, и в колхоз пошли.

Если застанут дома, то молчали, а если не застанут – убегали… Может несколько месяцев. Это на Рождество было. Зимой. Может весной только закончилось…»[148].

На вопрос, а почему не брали паспорта, пояснили так. Гордиенок Екатерина Васильевна:

«Они только боялись паспорта. Что там черт. Один одному плели в уши. Что там черт… Это какая-то гербовая бумага, а они, эти бабы, неграмотные: “Посмотри на солнце, это же черт! Не берите паспорта ни за что!” и их в тюрьму посадили»[149]. Мисник Екатерина Титовна: «Жерносек говорил, что паспорт брать нельзя. Будет грех большой. Скоро свет кончится, и будет тогда людям этим на том свете плохо. Он все это начал. Говорил: не берите паспорт и не голосуйте, будет грех большой. И отец мой не брал. Его взяли и три месяца в тюрьме был, а после его отпустили»[150]. В качестве главного источника этих настроений Василий Жерносек также называет Илью Жерносека: «Паспорта как стали давать, подняли такую панику, Жерносек Илья поднял, что на паспорте черт нарисован […] Люди Богу верили. А он внушал их: не верьте Советам этим, надо Богу верить»[151].

Безусловно, отказ от участия в переписях (1897, 1926 гг.) и распространение эсхатологических настроений во время их фиксировались властями и ранее. Именно это мы видим и в ряде деревень Лепельского района. И не так важно, события в Лепельском районе стали поводом или причиной последующих событий, но совершенно точно, локальный молчаливый бунт не остался незамеченным на самом высоком уровне. Более того, власти не захотели проигнорировать такое поведение малограмотных крестьян.

За антисоветскую агитацию, «которая распространялась путем обхода дворов», в начале января 1937 г. к уголовной ответственности были привлечены жители д. Матюшино Стайского сельсовета Марта и Дарья Бобрович, а также сын Марты Николай[152]. По воспоминаниям бывших соседей, Марта и Дарья Бобровичи были неграмотные «темные», «забитые» крестьянки, которые верили в Бога[153]. «Молились они дома. Собирались все. Дарья и все и дома молились… Было их человек пять. И одна одной приказывали, что не берите и не ходите, и не разговаривайте даже, как кто приходит»[154].

При аресте женщины отказались надеть на себя верхнюю одежду и выйти из дома. Милиция насильно одела Марту и Дарью, а затем вынесла их и посадила в сани[155]. На предварительном следствии и дознании обвиняемые продолжали молчать.

Показательный суд над Бобровичами в Лепеле должен был показать, что кулаки и подкулачники или другие враги советской власти воспользовались женскими страхами, их склонностью к истерии, использовали их для распространения антисоветских слухов и срыва мероприятий советской власти[156]. Деполитизация женского недовольствия была очень удобна властям, позволяла не принимать их в расчет, классифицировать по разряду инспирированных вражескими элементами эмоциональных реакций несознательных элементов. На показательном суде женщины должны были нести ответственность за распространение этих слухов, сам суд должен был напугать остальных молчальников, сломить их сопротивление.

Во время показательного процесса в качестве зрителей присутствовали около 80 чел. Однако арестованные отказались выходить из камеры, в помещение суда их внесли, во время процесса они не сказали ни слова. Суд признал их виновными в агитации против советской власти и присудил Марту Бобрович к шести годам тюремного заключения, Дарью Бобрович – к трем годам, Николая Бобровича – к пяти годам (был учтен его отказ от службы в Красной армии в 1936 г. по религиозным убеждениям)[157]. Судебный процесс, где основными обвиняемыми были вдовы, которые к тому же не проронили ни слова, не дал предполагаемого ни политического, ни воспитательного эффекта: молчальники продолжали молчать[158].

С мужчинами, «организаторами баптистской контрреволюционной организации», дело имел НКВД. 5 января 1937 г. были арестованы Жерносек Илья Васильевич и Урбан Федор Антонович[159]. Жерносек И. В. 28 июля 1937 г. по обвинению в антисоветской агитации был приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ), отбывал срок в Севвостлаге НКВД г. Бухта Нечаева[160]. Урбан Ф. А. 21 августа 1937 г. за контрреволюционную сектансткую деятельность был осужден также к пяти годам ИТЛ. Оба домой не вернулись. 14 января НКВД арестовал еще четырех молчальников[161].

К 18 января молчать продолжало 189 чел., в район был командирован представитель ЦК ВКП(б) А. Хотимский. Перед выездом Хотимский попытался выяснить конкретно, чем обусловлено поведение этих людей. В своем обращении в Управление народнохозяйственного учета он не называет их «баптистами или евангелистами», но спрашивает, кто такие молчальники. Хотимский получил ответ, что «“молчальники” – сектанты, и молчание во время переписи предписывается “учением секты”»[162].

Прибыв на место, Хотимский писал: «Все наши ухищрения ни к чему не привели за исключением единственного случая, когда молчальник Туния Томаш заговорил и был переписан. Демонстративно молчали мужчины, женщины, дети». Хотимский «понял», что дело не только и не столько «в учении секты». Его вывод оказался довольно предсказуемым для своего времени. В своей докладной, направленной в ЦК ВКП(б) на имя И. В. Сталина (копии Н. И. Ежову, Л. М. Кагановичу и А. А. Андрееву) он писал:

«Перед нами просто контрреволюционная организация, которая путем молчания по переписи под религиозным прикрытием, легализовавшим это возмутительное явление, демонстрировала безнаказанное неповиновение власти… их сектантство – просто фикция… Нет у меня сомнения в том, что эта шпионская контрреволюционная организация, и местные руководители должны ответить за то, что терпели это безобразие в пограничном районе»[163].

К 4 февраля 1937 г. начальник Лепельского окружного отдела НКВД БССР В. А. Ермолаев подготовил справки на контрреволюционный церковный элемент, который организовал «саботаж против переписи путем молчания и нежелания отвечать на вопросы представителям власти» по Стайскому и Пышнянскому сельсоветам. По Стайскому сельсовету в список попали 9 чел., по Пышнянскому – 17 чел. [см. приложение док. 3][164]. 26 человек (из них только 3 женщины) охарактеризованы так: из крестьян-середняков – 19, из крестьян кулаков – 5, бывший арендатор – 1, не указан – 1 чел., отмечено, что все они за невыполнение гособязательств штрафовались неоднократно (в том числе изымалось имущество), у 14 из них было изъято все имущество; 12 чел. были судимы, не менее 6 из них арестовывались[165].

Мисник Е. Т. рассказывает, что было дальше:

«Позабирали в тюрьму. Папа мало сидел – 3 месяца. А Наталья 2 года. Чтобы шли в колхоз, а они не шли… Сидели по два года. И за то, что молчали, и за паспорта. Вот здесь был дом, дед и баба, и две дочки, забрали их – деда и две дочки, баба одна сидела. А они два года отсидели […] Наталью забрали за паспорт, два года сидела. И сестра ее Прося два года сидела. Мозго они. Родственники. Папин родной брат [Мозго Яким] был их отцом […] Мозго Степан и у него сестра была Матруна, двоих забрали. Степан и Матруна Дмитриевичи. Брат и сестра. Жерносек Яков – это сосед его, Яков Емельянович… НКВД. Всех. Приедут. Папа помню на работе был, получка у него была. Запоздал. Пришла машина грузовая, мама говорит – беги, скажи папе, чтоб домой не шел. А они меня из дома не пустили, а они его за хобот да и в машину. В Лепели папа был три месяца. Я помню, мама к нему ходила»[166].

Дочь Ильи Жерносека Аксинья Скорбо вспоминала:

«Папу на Рождество забрали, а маму весной… 20 соток огорода было и пять детей… Молчат. Чего молчат? Так греха чтоб не было. Не ходили в колхоз родители… Арестовали. За подручки взяли и повели… Прятались. Многие из деревни прятались. Видели, как бегут в болото огородами. Молчали многие […] Несколько раз приходили, все уговаривали»[167].

Из рассказа Гордиенок Екатерины Васильевны:

«Тогда церковь рыли, тогда собирались в доме. Какая там икона была. Собирались и молились. И мой отец собирался там… И ночью черный ворон приехал и его завезли (отца). Распух как курган и умер. А нас осталось шестеро. И мама больная. Он в 37-м, наверное… да. А мама в 39-м… Но в основном это старики делали… Даже моя тетя родная Ганна [Урбан] и дядина [жена] Агапья [Гордиенок]… И они не брали, так их забрали в тюрьму. Побросали детей одних… Арестовали… Вот эта тетка Аксинья, Ганна, и Гордиенок Агапья и Лявон Урбан. Старые. Уже дети были большие. Ну, а больше… Были еще, это Андрей Размыслович… Митрачкавы такие были [Мозго Степан Дмитриевич и его сестра Матруна], двоих забрали. Тоже и молчали, и паспорта не брали. Маня такая и Вера Митрачковы. Не фамилия, звали их так… В основном на Соловки»[168].

Пристальное внимание к событиям в Лепельском районе лично Сталина и связанное с этим усердие властей всех уровней по наведению порядка в районе и стране, тем не менее, не сломили молчальников[169]. Направленный в район для проведения агитационной работы уполномоченный ЦК Котовод 27 марта 1937 г. докладывал в ЦК КП(б)Б, что в Пышнянском сельсовете продолжают свою деятельность молчальники. Среди них названы члены семей уже арестованных Анны и Левона Урбан, отмечается, что муж Анны и сын Левона, видно, бежали с мест высылки, так как, по слухам, являются к ним по ночам. Далее в этой же докладной сказано, что Урбана Левона называют «краснодраконовец». По ночам у него проводятся тайные собрания, на которые приходят не только с Пышнянского, но и других сельсоветов. «Они распространяют такие слухи, что все, что, мол, сейчас происходит, как то: перепись, что это сказано в священном писании, что тот, кто этим занимается, попадет к дьяволу, потому что он ему продается… и все то, что, мол, забрали, принесут в зубах и отдадут обратно, и колхозов никаких не будет, а люди снова заживут по-старому, что главное не допускать искушения сатаны»[170]. Теперь лепельские «сектанты» называются не только «молчальниками», но и «краснодраконовцами». Среди руководителей краснодраконовцев также названы Романенко Лаврентий, Гордиенок Никита[171].

Очевидно, что здесь мы имеем дело не просто с православием, что за довольно организованным и нетипичным для православных поведением стояли не только идейные лидеры, но и более радикальная система воззрений, которая сюда каким-то образом попала. «Краснодраконовцев» власти относили к «сектам апокалиптического и противогосударственного характера», которые, в свою очередь, включали и молчальников[172]. Исследователи отмечают, что секта краснодраконовцев появилась в Сибири и относится к православным сектам. Всех их объединяет неприятие советской власти – власти антихриста (власти красного дракона)[173].

Можно предположить, что радикализация православия в условиях подпольного существования в Лепельском районе произошла под влиянием тех, кто ездил когда-то в Сибирь[174]. Екатерина Мисник рассказывает, что в числе пяти семей, которые «искали места на земле, где нет колхозов», были ее семья и семья Ильи Жерносека. Припоминает, что ездили, вроде, в Екатериновку. По ее словам, они только «там позимовали». Но перед отъездом продали дома и все, что не могли с собой увезти. По возвращении «кто где ютился, как вернулись. Мы жили в Стаях у папиной сестры, а после у того, у другого… А в Сибири говорили, только что вши!»[175]. Возможно также, что данная идеология была принесена теми, кто вернулся или бежал из мест ссылки и скрывался в лесу. Власти не однажды отмечали, что таковые есть, что они являются по ночам к родственникам и на тайные религиозные собрания, именно вернувшиеся «кулаки» называются «краснодраконовцами».

Характерная деревенской вере неканоничность, примесь традиций, позволяла крестьянам в условиях гонений на церковь отступить, «спрятаться в свой собственный мир»[176]. Ведь большинство форм религиозного выражения в случае необходимости можно было осуществлять без священников и церквей, а молиться можно было и дома. Подпольная религиозная жизнь, которая являлась вариантом веры для тех, кто хотел отправлять религиозные таинства и ритуалы, но не имел возможности[177], формировалась вокруг спасенных во время разгрома церквей икон, прочей атрибутики, вокруг харизматичных лидеров (в том числе вернувшихся «кулаков» и «церковников»)[178]. Часть из этих подпольных групп разделяла многие черты с более традиционным православным подпольем. Однако, поскольку данные группы возникали спонтанно и существовали в условиях подполья и гонений, значительная их часть в своих практиках далеко ушла от традиционного православия, многие из них казались более похожими на традиционные беспоповские организации староверов[179]. Адепты православного подполья призывали своих последователей всячески – активно или пассивно – сопротивляться установлениям властей: агитировали против колхозов, против получения паспортов, против участия в переписи населения и др.[180] Они не посылали детей в школу, так как это не имеет значения, конец света скоро; не участвовали в социальной жизни – по их словам, внешний секулярный мир был маркирован печатью красного дракона – пятиконечной звездой[181]. Такие подпольные организации были объединены общими апокалиптическими ожиданиями. Эсхотологические учения и верования играют достаточно важную роль во всех христианских конфессиях, как в профессиональных толкованиях Писания, так и на уровне фольклорного контекста, что оказывает значительное воздействие на процессы повседневной коммуникации.

Надо отметить, никто из опрошенных нами в деревнях Лепельского района такого названия, как «краснодраконовцы», не знал. Дети молчальников, которым на момент интервьюирования было уже более 80 лет, утверждают, что родители были православными, показывают на иконы, которые висят в том же углу, что и более 70 лет назад. На вопрос: «Почему молились дома или в болоте?», – отвечают: «А где же еще? Церквей не было, попов также. Да и нельзя ж было»[182]. Если слово «молчальники» для них понятно, потому что описывает поведение этих людей, то слово «краснодраконовцы» вызывает лишь недоумение. Здесь возможны два варианта объяснения: 1) это не являлось самоназванием, так их классифицировали власти (поскольку эти люди сравнивают советскую власть с властью Красного дракона, то они «краснодраконовцы»), 2) они не могли ничего об этом знать, так как приверженцы этого варианта православия находились в глубоком подполье и были уничтожены. Однако в первом варианте остается вопрос: само сравнение советской власти с властью Красного дракона все же каким-то образом попало в этот район.

До паспортизации 1936 г. (во время которой по религиозным причинам от получения паспортов по трем сельсоветам Лепельского района отказалось 90 чел., и около 800 чел. в Туровском районе[183]) и переписи 1937 г. молчальники себя не проявляли. В документах, связанных с переписью, не однажды отмечалось, что поскольку они были единоличниками, то от них требовали только своевременной выплаты всех платежей и налогов, иначе они подвергались различным взысканиям и наказаниям. Моральным состоянием и внутренним миром этих людей никто не интересовался, что и было поставлено в вину местным руководителям. В конце концов власти все же вынуждены были заметить молчальников. Нарком НКВД БССР А. А. Наседкин сообщал, что их было человек 200 в двух районах и они имели сильное влияние на окружающее население[184].

3. Первые суды: февраль-март 1937 г.

3.1. Лепельское дело. «К суду преступников!»

О событиях в отдельно взятом пограничном районе БССР был проинформирован ЦК ВКП(б), который потребовал от официального Минска взять контроль над событиями в районе. ЦК КП(б)Б рассматривал этот вопрос на январском пленуме (30 января 1937 г.). Здесь же был поднят вопрос и о показательном суде над Бобровичами. Отмечалось, что суд, на котором подсудимые не проронили ни слова, превратился «не просто в комедию, но в контрреволюцию». Д. И. Волкович, буквально несколько дней назад возглавивший ЦК КП(б)Б, недоумевал: «Зачем их было судить. Надо было просто их выслать, приговорить, как это и полагается»[185]. Здесь же был поставлен вопрос о секретаре Лепельского райкома партии Г. М. Паценгеле. Сообщалось, что Паценгель (член партии с 1914 г.) вел троцкистские разговоры, идеализировал Зиновьева, поддерживал в районе троцкистов, восстанавливал их в партии. Паценгель был удален с заседания пленума, снят с работы[186].

В начале февраля в район выехал лично секретарь ЦК КП(б)Б Д. И. Волкович. В своей докладной в ЦК ВКП(б) от 7 февраля он довольно неожиданно, если учеcть то, как развивались события до этого, много внимания уделил тяжелому материальному и моральному положению единоличников по причине массовых нарушений революционной законности в отношении них со стороны местной власти. Он писал, что в Лепельском районе более 600 единоличных хозяйств, однако «вся работа районных организаций с единоличниками сводилась к голому администрированию и репрессированию единоличников, не выполнявших государственных обязательств»; отмечает факты «прямого произвола и издевательства над единоличниками», когда у единоличников, невыполняющих государственные обязательства, конфисковывалось имущество, вплоть до предметов личного обихода.

Волкович пишет, что, несмотря на то, что почти все молчальники – единоличники, все они абсолютно разорены. Более того, после возвращения в район ездивших в Сибирь районный исполнительный комитет ходатайствовал перед СНК БССР об освобождении их от всех платежей как бедняков. Почти все они кроме дома и приусадебного участка ничего не имели и в разное время подвергались тем или иным административным взысканиям за невыполнение государственных обязательств: у большинства было отнято практически все имущество. У 24 семейств члены семей и родственники были судимы и высланы за антисоветскую деятельность и сопротивление мероприятиям партии и правительства. Только в 1935 г. в районе народным судом за невыполнение государственных обязательств было осуждено 630 чел., в 1936 г. – 463[187].

Далее Волкович подчеркивает, что районное руководство не только не проводило необходимую политическую разъяснительную работу в районе, но и оказалось полностью оторванным от масс. В районе имеются факты разложения актива, в частности, пьянство председателей сельсоветов и председателей колхозов. Секретарь райкома Паценгель «примиренчески относился к троцкистским элементам, стал на путь зажима критики и по существу дезорганизовал партийную организацию в борьбе с классовым врагом». И далее: «Эта практика районных партийных и советских организаций была использована классовым врагом для организации сопротивления переписи в Лепельском районе». Власти района и округа не реагировали на факты антисоветской работы, а вместо этого свели все дело к аресту второстепенных людей и организации над ними открытого судебного процесса[188].

Прагматическое объяснение причин бойкота переписи было найдено. Население бойкотировало перепись не ввиду своего несогласия с советской политикой в принципе, и даже не по религиозным причинам или ввиду своей антисоветскости, а из-за того, что местные органы власти «нарушали революционную законность» при проведении всех хозяйственных кампаний. Таким образом, трактовка событий изменилась радикально: примерно до конца января виновниками событий и врагами были молчальники, а с начала февраля – местные власти. В связи с этим утрачивал свою актуальность процесс над Бобровичами. Более того, было признано, что он дискредитировал советский суд, так как судили двух необразованных темных крестьянок, к тому же вдов.

О том, что это не было исключительно делом республики свидетельствует последующие события, в том числе вызов белорусского руководства на прием к И. В. Сталину: 9 февраля председателя СНК БССР Н. Ф. Голодеда, 20 февраля Голодеда и Д. И. Волковича[189]. Голодед так рассказывал об этом посещении: «Товарищ Сталин нас очень сильно и долго ругал, когда мы у него были, и в том числе и меня за то, что мы допустили такие безобразия»[190]. По словам Голодеда, Сталин сказал, что вопрос о Лепельском районе должен быть обсужден на пленуме ЦК ВКП(б), чтобы «другие поняли эти вопросы… выводы из него нужно делать для всей страны»[191].

22 февраля 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло специальное постановление по Лепельскому району. В соответствии с ним «за незаконную конфискацию имущества как у колхозников, так и единоличников, произведенную под видом взыскания недоимок по денежным налогам и по натуральным поставкам» суду подлежали: председатель Лепельского райисполкома Семашко, секретари Лепельского райкома партии Паценгель и Юшкевич, заведующий районным финансовым отделом Русанов, районный уполномоченный комитета заготовок при СНК СССР Михайлов, председатель Стайского сельсовета Гайсенок. Республиканское руководство (бывший первый секретарь ЦК КП(б)Б Гикало, секретарь ЦК КП(б)Б Волкович, председатель Совнаркома БССР Голодед) обвинялось в «отсутствии общественно-политической работы и политической слепоте», что привело к фактам массовой незаконной конфискации имущества у крестьян Лепельского района. Совнарком БССР в двухнедельный срок должен был обеспечить возврат всего незаконно изъятого у крестьян Лепельского района в течение 1935, 1936 и в начале 1937 гг. имущества и продовольствия[192].

Специально созданной комиссии поручалось пересмотреть перечень разрешаемого к бесспорному изъятию имущества по недоимкам. Запрещалось изымать единственную корову; и колхозникам, и единоличникам при проведении изъятий в счет платежей надлежало оставлять некоторое личное имущество и продовольствие. Комиссия также должна была установить порядок обращения конфискуемого имущества. Контрольно партийному комитету поручалось проверить по всей пограничной полосе БССР выполнение наркоматами и местными партийными органами имеющихся решений ЦК и СНК о пограничных районах. СНК БССР и ЦК КП(б)Б должны были принять необходимые меры по ликвидации бескультурья и оторванности пограничных деревень. Для пограничной полосы Беларуси, начиная с 1937 г., снижались зернопоставки на 0,3 центнера с гектара. В порядке ссуды колхозники Беларуси также получали 15 тыс. тонн сена для нужд ферм и личного скота колхозников[193].

Контроль за выполнением постановления от 22 февраля возлагался на заместителя председателя комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) и одновременно заведующего сельхозотделом ЦК Я. А. Яковлева[194], который к тому же с 16 января 1937 г. возглавлял комиссию по проверке результатов Всесоюзной переписи населения[195]. Яковлев лично проехался по ряду районов Беларуси, побывал в Слуцком и Лепельском. Эти визиты «молчальница» Мисник Е. Т. так вспоминала:

«Говорили, что какой-то Яковлев приезжал из Москвы. И по 3 машины, и по 7 один раз. А мы молчали[196] (…) Когда Яковлев приезжал, собрание делали. А как кто не идет на собрание, так у того в доме делали собрание. А он отвернется, чтобы сюда ногами, а не головой. Все молчали, все не гукают, и чтобы не слышать. Мне Яковлев в память. Все: Яковлев. Все такие представительные, люди молодые. А такая грязь не хотела гукать[197] с ними. Все такие нищие, голодные. Но не жаловались, что есть нечего. А не гукали!»[198].

О ситуации, выявленной в Лепельском районе, были проинформированы ЦК союзных республик. Надлежало немедленно провести проверку у себя на наличие фактов, вскрытых в Лепеле, и принять соответствующие меры. Прежде всего речь шла о ликвидации последствий того, что было названо перегибами и нарушениями революционной законности в отношении единоличного трудящегося крестьянства. Очевидно, в первой половине 1937 г. власть предпринимает попытку включения единоличников в свои планы и мероприятия.

Все вышеобозначенные пункты были озвучены на февральско-мартовском пленуме (23 февраля – 5 марта) ЦК ВКП(б) 1937 г. Этот пленум вошел в историю прежде всего как пленум, обосновавший необходимость дальнейшего развертывания массовых репрессий[199]. Содержание большой части докладов и выступлений в прениях сводилось к тому, что страна наводнена шпионами, диверсантами и вредителями, пролезшими на самые высокие посты. Вместе с тем много внимания на пленуме было уделено вопросу взаимоотношений местной власти и «маленьких людей». Очевидно, тревогу властей вызывало то, что народ не проголосует за выдвиженцев партии и правительства во время выборов по новой Конституции СССР 1936 г., более того, вполне может попытаться выдвинуть своих кандидатов. Здесь же на пленуме в качестве центров формирования оппозиционных настроений и структур названы религиозные группы, бывшие белогвардейцы и особенно кулаки, которые вернулись из ссылки, «церковники» – все они формально получили право участвовать в выборах.

Глава Союза воинствующих безбожников Е. М. Ярославский сообщил участникам пленума, что в стране насчитывалось почти 40 тыс. легально зарегистрированных религиозных организаций, объединяющих в своих рядах более 1 млн верующих, не считая большого числа подпольных религиозных сект и групп, которые, по его словам, также работали над организацией антисоветских выборов[200].

Большое внимание на пленуме было уделено моральному облику советских управленцев. Было приведено немало фактов о насаждении ими собственного культа личности («вождизм местных руководителей»), связанных с этим подхалимства и угодничества, атмосферы «парадности и шумихи, самовосхваления», круговой поруки, семейственности, формирования кланов, низкопробного подхалимажа и т. д. В качестве ярких примеров фигурировали Азово-Черноморский крайком, Киевский обком, Татария, а также дела, аналогичные Лепельскому. Рефреном звучало, что проверка тайным голосованием во время выборов по новой конституции будет самой основательной проверкой руководящих работников[201]. Яковлев сказал: «Можно не сомневаться в том, что некоторые звенья нашей партии могут провалиться в том или ином районе, в том или ином пункте, если не будут исправлены ошибки в работе»[202]. Псевдодемократическая процедура, с одной стороны, должна была использоваться для мотивировки и наказания плохо работающих, безынициативных и т. д. руководителей, а с другой – с целью повышения эффективности контроля над ними через новые выборы. Большое внимание было также уделено недостаткам партийной работы[203].

В своем заключительном слове 5 марта Сталин сказал о том, что необходимо «ни на минуту не ослаблять, не разрывать связь с массами, с партийными массами, с рабочими массами, с крестьянскими массами, вообще с народом». И далее: «Научиться прислушиваться к голосу маленьких людей, у которых нет чинов, нет постов, но которые живут не даром на свете и которые имеют большой опыт»[204].

Собственно, это и есть те основные пункты, которые были актуализированы во время первой волны сельскохозяйственных процессов весны – лета 1937 г.: утратившие связь с массами руководители предстали перед судом за то, что обижали «маленьких» людей.

Во время февральско-мартовского пленума – 4 марта 1937 г. – в Лепеле начался показательный суд над руководством района. В соответствии с вышеупомянутым постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 22 февраля на скамье подсудимых оказались: председатель Лепельского райисполкома С. Е. Семашко, секретари Лепельского райкома партии Г. М. Паценгель и А. У. Юшкевич, заведующий районным финансовым отделом В. Н. Русанов, районный уполномоченный комитета заготовок при СНК СССР Л. Н. Михайлов, председатель Стайского сельсовета М. М. Гайсенок. Им было предъявлено обвинение по ст. 196 УК БССР (злоупотребление властью)[205].

Сам ход показательного судебного процесса освещался центральными газетами «Правда» и «Известия». Публикации в первой из них выглядели как информационное сообщение, как сигнал, основание для организации разоблачительных дел в других районах[206]. Статьи же газеты «Известия» были в другом ключе. Первая статья от 4 марта за подписью Братьев Тур носила громкое название «К суду преступников!». Она знаменовала собой начало «разоблачений» районных горе-начальников.

В статье от 6 марта «За спиной секретаря…» авторы братья Тур создали потрясающий образ самодура-управленца. Секретарь Лепельского райкома партии Паценгель был описан так[207]:

«Этот бритоголовый человек с выпуклыми кофейными глазами, в золотом пенсне и полувоенном костюме представляет собой законченнейший “образцово-показательный” тип разложившегося коммуниста, на котором можно изучать все незатейливые особенности этой печальной категории людей.

Ровно в одиннадцать часов у подъезда секретарского дома гудела машина. Разомлевший от сновидений и обремененный портфелем гигантского тоннажа, секретарь неспешно садился в машину и ехал в райком. Рабочий день был несложен. Ежели приезжал из района председатель сельсовета, секретарь Паценгеля заставлял его ожидать в приемной часа по два – по три, не то чтобы от чрезмерной занятости, но для приличия и, так сказать, для вяшшего решпекта. Строптивых председателей, не желавших торчать в приемной в горячие дни уборочной или посевной, попросту выталкивали взашей, а одного особливо надоедливого Паценгель самолично выгнал из кабинета и даже грозился посадить, чтобы, дескать, знал его норов.

В ответ на деликатные (чересчур деликатные) указания некоторых товарищей о нетактичности такого поведения бритая голова наливалась кровью, розовело темя:

– Нашлись указчики! Не вам меня учить! Знаю, что делаю!

Комчванства, фанфаронства в этом человеке было хоть отбавляй. Так сказать, на рубль амбиции, на грош амуниции.

Рабочий день был не только не сложен, но и весьма непродолжителен. Ровно в три часа пополудни машина снова гудела у райкома. Паценгель укладывал в портфель дела, удовлетворенно потягивался, как после тяжелого труда, и ехал в загородный дом отдыха обедать. Откушав и малость соснув (ничто так не способствует пищеварению, как послеобеденный сон!), секретарь вдохновенно мелил кий и до вечера сражался на бильярде. О, в этом сложном и увлекательном искусстве у него не было равных среди работников районного руководства! Какие шары он клал! Какие безнадежные партии выигрывал!

Впрочем, это и немудрено. Если с утра до вечера заниматься бильярдом, то даже бильярдный кий можно обучить самостоятельно играть в «американку» без помощи игрока! А Паценгель посвятил зеленому столу лучшую часть своей интеллектуальной жизни. Гоняя шары и демонстрируя высокосортные дуплеты, секретарь изредка отвлекался для низменной прозы.

[…] Зачем утруждать себя выездами в район, массовой политической работой? – презрительно думали Паценгель и Семашко. Избыток энергии, оставшейся после бильярдных баталий и дружеских встреч (с подачей холодных закусок и хлебного вина) они предпочитали направлять по иному руслу, переключая эти “энергетические резервы” в административный восторг и издевательство над колхозниками и единоличниками»[208].

Братья Тур своими публикациями в газете «Известия» день за днем создавали серию карикатурных образов советских управленцев и создавали эталон (показывались пределы допустимого, а точнее – отсутствие их) для всех причастных к данному делу, в частности крестьян, которые могли теперь жаловаться на местных начальников, не сдерживая свои эмоции и не стесняясь в выражениях.

Беспредел был, несомненно, вопиющим. Екатерина Мисник рассказывает о том, как происходило изъятие имущества за невыплату так называемых обязательств перед государством:

«У нас забрали коня в колхоз. А какую коровку! Надо было уже телиться. Житель в Городцы забрал. Я бы то чужую не брала, как это людскую корову себе забрать?! Пусть бы себе уже была в колхозе. Наелся уже молока! Умер… Все забирали. Даже деруги, подушки, одежду, все забирали, картошку высыпали. Все-все. Все прятали. Если что где спрятал, то осталось… За то, что не шли в колхоз и паспорта не брали. И кур, и свиней, все-все побрали! Все говорили “красная метла”. Все мела та метла! В колхоз идти – негоже. Грех это! Не от Бога колхоз, а от черта. Не надо ни паспорт брать, ни голосовать, ни в колхоз идти…

Гайсенок какой-то был, помню. Председатель сельсовета. Очень плохой. Даже маму и бил. А за что бил, расскажу. Тогда, как умер этот брат мой [в армии], мама, как день, так плакала, как день, так плакала. И заболела у нее нога. И спать не может, только ходит и плачет. А папа ездил туда его хоронить, отдали ему шинель. А его шинель была новая. Привез эту шинель. А мама как увидит эту шинель, так плачет. А папа занес эту шинель на чердак, чтоб мама уже не видела. А приехали эти, метла эта. И этот красный горбносый Гайсенок. И в хату вскочил, эту шинель забрал. А она как увидела эту шинель, так давай плакать: “А Боже ж мой…”. Как теперь помню. “А Боже ж мой, сынок умер и забрали шинель”. А председатель этот Гайсёнок как даст ей. Во какой был! Еще и ударил, что она плакала. Взял эту шинель… Ой, поганые люди были! Приедут, так все метут. А как умели искать! Нигде и не спрячешь. Носили в болото прятать»[209].

14 марта 1937 г. в передовой статье «Об уроках лепельского процесса» «Известия» писали: «В течение нескольких дней читатели советских газет с возмущением и негодованием знакомились по судебным отчетам с преступлениями бывших руководителей Лепельского района Белорусской ССР». В этом же номере была помещена статья «Забыли о единоличнике» об искривлении политики в деревнях Борисовского района[210]. Речь опять идет о единоличнике.

Сроки, которые получили осужденные в Лепеле, были довольно скромные – от двух лет до полугода. Однако, как выяснилось, это был еще не конец истории.

На XVI съезде КП(б)Б (10–19 июня 1937 г.) наркомфин Куделько докладывал, что в связи с фактами, вскрытыми по результатам Лепельского дела, по БССР уже вернули незаконно изъятое имущество 1634 хозяйствам, из общего количества по 8738 хозяйствам отменено изъятие как незаконное по 2093 хозяйствам; снижена сумма налогов на полтора миллиона, по самообложению на 900 тыс. и по сборам – на 1,5 млн. Отметил, что после этих мероприятий и после списания недоимок осталось по 67 руб. на единоличное хозяйство[211]. Однако Е. Т. Мисник, вспоминая этот возврат имущества, заметила: «А что они там вернут? Где они сами возьмут, все ж потратили, поломали. Корову или телку какую дали да и все»[212].

3.2. Повторение «лепельских дел». «Отсутствие массовой работы со стороны районного руководства, грубое администрирование, частые случаи издевательства толкали единоличника в объятия классового врага»

В связи с решениями ЦК ВКП(б) от 8 и 22 февраля 1937 г. по Лепельскому району ЦК КП(б)Б постановил проверить работу налоговых и заготовительных органов во всех пограничных районах[213]. В 17 погранрайонов БССР были командированы члены и кандидаты в члены ЦК КП(б)Б, т. е. высшее руководство республики: председатель ЦИК БССР А. Г. Червяков, нарком земледелия К. Бенек и вскоре сменивший его Н. Ф. Низовцев, нарком местной промышленности А. Балтин, нарком финансов БССР И. Ф. Куделько, нарком юстиции Р. С. Кудельский, нарком совхозов А. В. Дындин, нарком лесной промышленности И. И. Рыжиков, нарком здравоохранения П. П. Бурачевский, секретарь ЦК ЛКСМБ А. В. Августайтис, а также их заместители, главы отделов ЦК: Л. А. Готфрид, Н. В. Козюк, Д. Ю. Коник, В. И. Задернюк, Голятковский, С. П. Гвоздецкий, Ф. А. Пилипенко, Башмачников, Ткачевич, Геравкер, А. Тавакалян, Бышкин, Е. Х. Гершон. Немногим позже сам факт их приезда в районы будет истолкован как налаживание враждебных связей[214].

По приезде в район они должны были провести закрытые партийные собрания с докладами о недостатках в работе ЦК КП(б)Б и СНК БССР по руководству пограничными округами и районами, проверить состояние дел на месте лично. Данные материалы передавались в Бюро ЦК КП(б)Б. Уже в начале марта 1937 г. в центр были предоставлены подробные докладные записки[215]. То, что было названо «повторение лепельских дел», было обнаружено во всех проверяемых районах[216]. К середине марта 1937 г. по делам, аналогичным Лепельскому, под суд было отдано руководство Чаусского, Копаткевичского, Туровского, Суражского, Кричевского, Бегомльского районов[217].

Описанные в докладных с мест и звучавшие на судах обвинения против районных руководителей сводились к следующему: непредоставление земель единоличникам, отвод им непригодных или отдаленных участков; доведение планов заготовок и сельхозналогов хозяйствам, не имевшим посевов; неправильное начисление налогов и чрезмерные штрафы; конфискации скота, жилищ, топлива, одежды и вещей домашнего обихода; изъятие имущества без описей и актов; неправильная оценка и продажа изымаемого имущества; присвоение изымаемого имущества должностными лицами; незаконные аресты и обыски единоличников, избиения и издевательства над ними[218].

В докладных из Климовичского и Туровского районов, как и в случае с Лепельским делом, в качестве объединяющего центра для всех недовольных советской властью названы «религиозники». Так, в Климовичском районе была обнаружена «большая организация сектантов», которая в основном состояла из исключенных из колхозов людей, «бывших кулаков и прочего преступного элемента», «сектантов», кроме того, «честных колхозников, к которым бездушно относятся правления колхозов и председатели колхозов, коммунисты». Руководителем организации назван Ф. Г. Марченко, о котором сообщалось, что в 1929 г. он арестовывался за активную сектантскую работу, в 1933 г. за антисоветскую агитацию и распространение контрреволюционной активности был изгнан из колхоза. Приводился следующий факт: когда правление колхоза отказало в выдаче лошади для обработки приусадебного участка колхознице Васильевой, Марченко приехал на лошади и обработал ей приусадебный участок и нанял ее квартиру для сборища сектантов (евангелистов)[219].

Однако наиболее заметная акция тех, кого власти квалифицировали как «религиозники», имела место в Туровском районе: здесь в мае 1936 г. от получения паспортов отказались 800 чел.[220] Зафиксированные объяснения «отказников» далеко не всегда имеют антисоветский подтекст и скорее обусловлены религиозными страхами и предрассудками: «Душу свою я не отдам, пусть делают, что хотят, но паспорта брать не буду. Мы записаны в книгах небесных, а в земных книгах записываться не хотим»; «Паспорт не беру, потому что грешно, бог запретил сниматься на фотокарточках»; «Богом дано человеку одно лицо и не требуется, чтобы он имел два-три лица. Фотографироваться не буду, это запрещает мне моя вера. Паспорта я также брать не буду». «Кто носит крест на груди, тот не может носить советский паспорт… Советской власти не хочу, советского ничего не хочу, молюся одному господу богу и никого не признаю»[221].

На момент предоставления докладной записки уполномоченным ЦК КП(б)Б Коником, который был делегирован сюда после постановлений о Лепельском деле, сломить сопротивление верующих не удалось. Он пишет, что несмотря на то, что за отказ от получения паспортов 192 чел. были оштрафованы, 31 чел. арестован (17 приговорили к двум годам лишения свободы, остальных – от года до полутора), на 7 марта 1937 г. от получения паспортов все еще отказывались 400 чел., т. е. половина от первоначальной цифры[222].

Коник писал, что в Туровском районе из имеющихся 939 единоличных хозяйств у 206 было описано имущество, у 155 изъято; изъятое имущество продавалось по низким ценам, вырученные при реализации имущества деньги раздавались «посторонним лицам и членам сельсоветов под видом за участие в описи и изъятии имущества за счет недоимщика», изъятие производилось на большую сумму, чем причиталось от недоимщика, а остаток погашался в счет будущих платежей. Далее он приводит ряд примеров: у Румоса Сафрона за недоимку в 100 руб. провели опись имущества, изъяли гумно и навес, продали их за 500 руб., а 400 руб. засчитали будто бы в счет будущих платежей[223]. За неуплату культсбора в размере 433 руб. у Карася Петра изъяли имущества на 825 руб., в том числе коня с упряжью, гумно, телку, двух поросят. Всего по району было произведено изъятий на сумму 11 538 руб. Изымались вещи, которые не могли быть использованы для погашения задолженностей, например, у Голода Василия из д. Погост за неуплату 116 руб. культсбора конфисковали на третий день после свадьбы приданное его жены[224].

В качестве объяснения подоплеки массового отказа от получения паспортов Коник фактически дословно повторяет «первопричину» дела лепельских молчальников: отсутствие массовой работы со стороны районного руководства, грубое администрирование, частые случаи издевательств «толкали единоличника в объятия классового врага, который в Туровском районе достаточно активен и ведет открыто и скрыто широкую работу не безуспешно»[225]. Все, что не вписывается в правильное поведение советского гражданина, представляется в этой и аналогичных записках именно как выражение протеста против методов работы местных властей.

Стандартным итогом таких инспекций районов было наказание виновных – местных руководителей, сокращение сумм обязательных выплат[226] и по возможности возврат незаконно изъятого имущества. Список возвращенных единоличникам вещей по любому из обследованных районов выглядит весьма нелепо. Так, по Озеранскому сельсовету Туровского района, например, 9 хозяйствам вернули 44 метра полотна, 3 пиджака, андарак, ситцевую рубаху, два платка, блузку, передник, простыню, 3 мешка, 6 покрывал, 2 свитка, сундук, 3 кг семян конопли, скрипку, 16 кг ржи, 2 кг ваты, 2 ящика, 5 дерюг, 5 подушек, сапоги старые, овчину, 29 кг овса, скатерть и другие мелкие вещи; по Запесоцкому сельсовету того же района – кобылу, 3 коровы, подушку, простыню, полотенце, бритву, 2 куска полотна, платок, скатерть, 7 кг сала, 9 кг мяса, 3 пары сапог, 37 кг ржаной муки, 31 кг пшеничной муки, поддевку и другие мелкие вещи[227].

В соответствии с постановлением Мозырьского окружкома КП(б)Б от 8 марта 1937 г. «О политических ошибках руководства Туровского района» «для оказания практической помощи по исправлению искажений в налоговой политике и нарушении революционной законности» в районы округа командировались окружные комиссии: в Житковичский район во главе с Дубиной, в Туровский – Потапейко, Лельчицкий – Сморченко[228].

9 марта 1937 г. Бюро ЦК КП(б)Б приняло постановление «О фактах перегибов и нарушения революционной законности в Туровском районе»[229], согласно которому суду подлежали заведующий райфинотделом Мисюк, бывший председатель Озерянского сельсовета Музыкант, заместитель председателя Запесоцкого сельсовета Толкоч. С работы со строгим выговором снимался начальник раймилиции Кацент, строгие выговоры объявлялись бывшему начальнику райотделения НКВД Ковальчуку, секретарю Туровского райкома Домбровскому и его заместителю Шнейдерману, председателю райисполкома Шершневу, райуполкомзагу Шапиро[230]. Туровский райисполком должен был пересмотреть все факты исключения из колхозов, проверить наложение штрафов на колхозников. НКВД поручалось подходить к решению вопроса об отказе от взятия паспорта в каждом отдельном случае персонально. Для разбора фактов физического насилия над гражданами при изъятии имущества и привлечения виновных к ответственности в район выезжал прокурор республики[231].

В докладной от 13 марта 1937 г. из Старобинского района содержится стандартный список преступлений местных органов власти[232]. Вместе с тем здесь отдельно перечислены попытки и факты самоубийств колхозников на почве травли и гонений со стороны руководства (описаны четыре случая)[233]. Особо подчеркнуто, что райпрокурор Я. М. Гискин вместо борьбы с нарушениями революционной законности сам в ряде случаев ее нарушал, его пособником назван следователь Старобинского района В. С. Марков[234].

В докладной записке в ЦК КП(б)Б уполномоченного ЦК КП(б)Б Голятковского из Лельчицкого района от 18 марта 1937 г. (находился здесь с 24 февраля) есть специальных раздел: «Факты нарушения прав гражданина советской республики». Здесь приводится ряд действительно вопиющих фактов. Среди них: председатель колхоза им. Ворошилова Ивашкевич, напившись пьяным, надел хомуты и запряг в воз несколько женщин и заставил себя везти в соседний хутор (на расстояние километра или несколько больше)[235]; член сельсовета Акулич Ермолай и председатель колхоза Демко Яким заподозрили Лазко Павла в воровстве и решили сами с ним расправиться, завели его в сарай, подвесили вверх ногами к потолку и пытали его различными способами, избив до полусмерти[236].

Голятковский описывает схожую с другими районами картину: в районе 1942 единоличных хозяйства, из них 1012 без тягловой силы, большая часть единоличных хозяйств получила участки на довольно значительном расстоянии от своих усадеб и не может их обрабатывать[237], в то время, как гособязательства с этой земли она должна выполнять. Голятковский описывает и саму систему наложения штрафов: уполномоченные по заготовкам имели заранее подписанные постановления без суммы, даты и фамилии и на месте произвольно заполняли сами[238].

Практически во всех докладных из районов отмечалось, что местные руководители распоряжаются колхозным имуществом и деньгами как своими собственными, занимаются самообеспечением[239]. Всего же по линии комитета заготовок по 26 пограничным районам было оштрафовано крестьянских хозяйств на сумму 232 421 руб. (19 272 единоличных и 1153 колхозных хозяйств)[240].

В Беларуси итоги февральско-мартовского пленума рассматривались на пленуме ЦК КП(б)Б 14–18 марта 1937 г., уже после проведения показательного суда в Лепеле, выявления дел, подобных Лепельскому[241]. Однако здесь отмечалось, что никаких уроков из этого извлечено не было[242]: «Раз есть инструкция, лупи, есть что, нет чего, продавай хату или половину разбирай»[243]. Далее подчеркивалось, что если сравнить эти дела, то становится совершенно очевидно, что «действует одна троцкистская установка»[244].

В резолюции по докладу о постановлении ЦК ВКП(б) от 22 февраля по Лепельскому району отмечалось, что только отсутствие общественно-политической работы и политическая слепота руководства БССР – бывшего первого секретаря ЦК КП(б)Б Н. Ф. Гикало, секретаря ЦК КП(б)Б Д. И. Волковича и председателя СНК Н. Ф. Голодеда сделали возможным факты массовой незаконной конфискации имущества у крестьян Лепельского района[245]. Голодед и председатель ЦИК БССР А. Г. Червяков обвинялись в правооппортунистических ошибках в прошлом[246].

На этом же пленуме было озвучено решение ЦК ВКП(б) от 14 марта о рекомендации в БССР первым секретарем ЦК Шаранговича Василия Фомича. В своем выступлении Шарангович сразу обозначил вектор дальнейшего развития событий: «Я почти убежден, что все эти перегибы, которые вскрыты, это не обязательно дело только работников мест… надо поискать кое-где и в наших центральных аппаратах этих произвольщиков и самохвальщиков»[247].

17 марта 1937 г. секретарям окружкомов, горкомов и райкомов партии были разосланы циркуляры ЦК КП(б)Б о необходимости проверки их парторганизаций на наличие в них лиц, привлекавшихся к партийной ответственности и исключенных из партии за правооппортунистический уклон[248], лиц, которые выступали в защиту троцкистской оппозиции в 1927–1928 гг.[249] Практически у всех привлекаемых к ответственности в этот период руководителей выявлялись троцкистские связи и симпатии в прошлом.

Следует отметить, что проверка пограничных районов не обнаружила ничего кардинально нового, чего не было несколькими годами ранее. Но прежде все ограничивалось выявлением того, что называлось нарушением революционной законности в конкретном случае и суда над виновными в рамках одного-двух районов, довольно щадящими, как правило, были наказания. Теперь же речь шла о том, что подобные «нарушения» имеют место во всех проверенных районах, однако наказания пока в основном все еще щадящие[250].

Нарком внутренних дел Б. Д. Берман 3 апреля 1937 г. писал о том, что все эти безобразия имели место на протяжении двух последних лет[251], т. е. в 1935 и 1936 гг. (реально же, в делах фигурировали, как правило, 1934–1936 гг.). В проверке районов самое активное участие должны принять и органы НКВД, как писал Берман: «тщательно и всесторонне проверить работу Райфо, Уполкомзагов и сельсоветов на предмет наличия подобных фактов нарушения революционной законности и по другим районам БССР»[252].

21 апреля 1937 г. уполномоченный КПК при ЦК ВКП(б) по БССР писал Яковлеву о том, что решения ЦК ВКП(б) по Лепельскому району выполняются неудовлетворительно, приводит примеры[253], отмечает, что в республике закладываются предпосылки будущих перегибов: единоличникам доводятся планы посева, а земля им по-прежнему не отведена[254]. Очевидно, предполагалось, что за пару месяцев удастся не только ликвидировать все безобразия предыдущего периода, но и организовать сельское хозяйство на колхозной основе рационально. Причем никакого механизма для этого создано не было. Популистские меры и мелкие уступки к рационализации не имели отношения.

Летом 1937 г. суды идут уже по всему СССР[255]. Во время первой волны – весна – лето 1937 г. все обвинения строились не вокруг абстрактных «шпионажа» и «вредительства», а вокруг довольно конкретных вещей – «массовые факты прямого произвола» в отношении единоличников, переобложение налогами, издевательство над крестьянством, избиения, конфискации имущества, ночные облавы и т. д., то, что называлось «нарушение революционной законности»[256]. К осени сценарий изменился. Был пересмотрен и приговор для руководителей Андреевского района Западной области: 15 лет тюремного заключения заменялись на расстрел[257].

3.3. Правильный советский управленец. «Жить и работать, как Ленин, Маркс, Сталин, Соскин!»

Большевики создали большое количество текстов о том, как выглядит и действует тайный или явный враг любой разновидности. Однако только устранения врагов было недостаточно, ремонта или перезапуска требовала, с их точки зрения, вся система деятельности руководящих кадров. Опять звучала необходимость «возвращения» к принципам демократического централизма (которые в реальности так никогда и не работали): отчетность перед избирателями, недопустимость подмены выборности органов их кооптацией. Партийные конференции должны были быть средством контроля партийных масс над парторганами, а не «ареной пустых парадов и хвастливых манифестаций об успехах, ареной тошнотворных восхвалений и шумных приветствий руководящим работникам Беларуси, засоряя головы и усыпляя людей, смазывая недостатки в работе и убивая чувство бдительности»[258].

Конструирование образа правильного советского управленца в значительной степени происходило через обозначение прежде всего того, каким он быть не должен. Именно это было в фокусе всех районных судов в сельском хозяйстве, темой пленумов и съездов партии в 1937 г. Во-первых, речь шла о недопустимости формирования культа местных вождей. Этот вопрос поднимался на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б)Б, в БССР – на мартовском пленуме, на XVI съезде КП(б)Б. В качестве примеров приводились: в публичных местах рядом с портретом Сталина висят портреты Червякова и Голодеда; на митинге в честь приезда Голодеда в Старобинский район каждый оратор заканчивал свою речь восклицанием «Ура Голодеду… да здравствует великий Сталин, да здравствуют Гикало и Голодед!!»[259]. Особенно подчеркивалось, что «вождизм» имел место на всех уровнях, так, в Витебске на входе в парк висел огромный портрет начальника железной дороги Дегтярева[260], в школьную программу был включен отдельный предмет по изучению местных руководителей, а членов райкома встречали с цветами и славословиями, как, например, директора Бегомльского леспромхоза: «Да здравствует продолжатель дела Маркса – Энгельса – Ленина – наш боевой руководитель т. Кац!»[261] и т. д.

О секретаре Оршанского райкома партии Соскине рассказывали анекдот: «Вызвали его как-то в ЦК и сказали: “Слушай, Соскин, это безобразие. У тебя там в поселке Баран, на гвоздильном у входа висит лозунг: “Жить и работать, как Ленин, Маркс, Сталин, Соскин!”. Как тебе не стыдно?”. “Ах, идиоты! – воскликнул он, хватаясь за голову, – Ах, идиоты, опять Энгельса пропустили”»[262].

Как недопустимые назывались «семейственность», «подбор и протаскивание своих кадров». То есть имелось в виду, что деловая коммуникация подменена межличностной: каждый руководитель формировал свой клан, на который мог всецело положиться. В качестве формы такого «сплачивания своих» постоянно назывались совместные пьянки. Подчеркивалось, что чаще всего это происходило за колхозный и государственный счет.

Вопрос о пьянстве руководящего состава любого уровня поднимался и ранее: речь шла прежде всего о коллективном пьянстве, так называемых банкетах. Так, в 1936 г. всем секретарям окружных, городских и районных комитетов партии было разослано закрытое письмо ЦК КП(б)Б о недопустимой практике устройства банкетов и других групповых пьянок за счет колхозов и государства. Отмечалось, что в ряде районов выдача актов на вечное пользование землей колхозам сопровождалась массовыми попойками, на которые затрачивались большие суммы колхозных средств. Приводились такие примеры: в колхозе «3-й съезд Советов» Кировского района было затрачено на это 4100 руб., без учета скота, убитого для праздника. В ЦК имелись данные об аналогичных случаях в колхозах Чаусского, Могилевского и других районов. В тех районах, где были расположены части Красной армии, командиры и политработники также принимали участие в «самых разнузданных пьянках», которые нередко заканчивались скандалами, стрельбой и шумом. Как следствие – «все обстоятельства пьянки становятся достоянием улицы и дают повод враждебным контрреволюционным элементам возводить поклеп на партию и отдельных работников и вести работу на срыв тех или других мероприятий советской власти»[263].

На XVI съезде КП(б)Б Волкович говорил о том, что банкеты устраиваются при вручении актов на вечное землепользование колхозам, при обсуждении сталинской конституции, когда принимают дорогу, «где две лопаты песку подсыпали для того, чтобы она была ровнее, по всякой ерунде пьянствуют»[264]. Привел пример, который имел место в Любанском районе, в Реченском сельсовете, где после пленума по изучению сталинской конституции был устроен банкет, во время которого было выпито: 114 литров водки, а также вино, пиво, всего 179 бутылок, на эту одну выпивку было израсходовано 1850 руб.[265], «и по существу пропили сельсовет целиком и полностью»[266]. Отметил, что такое явление имеет широкое распространение (упоминает факт снятия руководства Стародорожского района за банкеты)[267].

В докладной записке из Дзержинского района Маленкову (17 июля 1937 г.) сообщалось, что одним из главных методов в организации вредительской работы на всех фронтах было спаивание верхушки района парторганизации, развитие семейственности и усыпление бдительности на этой почве. «До последнего времени кадры района, как в центре, так и на местах, находились в пьяном угаре. Каждый выходной день пьянки принимали массовый характер. Под видом охоты или рыбной ловли выезжали на границу пьянствовать, часто с участием Голодеда, Бенека, Саакьяна, Гвоздецкого, Лобзакова и др. Были случаи пьянства по ту сторону границы при участии польских офицеров (Вансовский, Сороко, Крылов и др.). Это систематическое пьянство было организационно оформлено в группы». Далее перечислялся состав этих групп, названных составителем «Большой Совнарком» и «Малый Совнарком»[268]. Во время проведения чрезвычайного съезда Советов было пропито 4 тыс. руб., эти деньги были включены в «расходы съезда» и т. д.[269]

Сами по себе «банкеты» не являлись чем-то совершенно новым и культурно необусловленным. Традиция предполагала и совместные ужины, и обильные возлияния, и гостеприимство в отношении проверяющих, инспектирующих и инструктирующих. Однако такая коммуникация не являлась прозрачной для партии и НКВД, а значит таила угрозу: кроме того, имела последствием «нахождение кадров в пьяном угаре», что потом инкриминировалось участникам, именно во время такой коммуникации и плелись все антисоветские заговоры. В 1937 г. добавился факт участия в таких «банкетах» снятых и арестованных уже работников центра, которые раньше приезжали в районы с инспекцией, теперь это рассматривается как приезды с целью проведения враждебной работы, поиска «своих», поручение им вражеских установок во время такого неформального общения.

В соответствии с установками февральско-мартовского пленума необходимо было развернуть работу по устранению всех недостатков в партийных организациях, а также разработать широкую программу по подготовке и воспитанию партийных кадров, среди прочего – организация курсов секретарей и парторгов[270].

Одновременно центральные газеты публикуют статьи и материалы о руководителях, которые достойны стать примерами. В СМИ формируется образ советской власти как своей, заботливой, а местный руководитель предстает здесь родным отцом. Эти статьи содержат большое количество эпитетов. Среди имеющих негативные коннотации используются как личностные характеристики (подхалимы, примиренцы, политические слепцы, авантюристы, проходимцы, карьеристы, перестраховщики, бездушные бюрократы), так и характеризующие недопустимый стиль работы и руководства (кумовство, сватовство, землячество, формализм и беззаконие, бюрократизм и формальный подход к человеку, бездушие и бюрократизм, бесцеремонность, небольшевистский стиль руководства). Среди качеств, которые должны быть у советского руководителя, фигурируют не только руководство по-большевистски, большевистская и партийная чуткость, но и обязательно связь с массами, забота, доверие, простота, внимание к людям. Газеты постоянно напоминают, что лозунг избирательной кампании: «Депутат – слуга народа». Публикуются материалы об образцовых руководителях, о том, как такого-то руководителя пригласили на свадьбу, там его ждали и встречали как родного человека, потому что он действительно имеет авторитет и уважение и т. д.

Во всех данных посылах речь идет не об авторитете Сталина, партии или правительственного аппарата, а в первую очередь об авторитете руководящего состава – в данном случае руководящего сельским хозяйством – как группы, имеющей дело с крестьянством. Причем говорится об авторитете традиционного типа, который должен опираться не на насилие и не на убеждение[271]. Руководство должно иметь не авторитет командования, а авторитет правления. Здесь авторитет не равнозначен дарованным центром правам, руководителя должны любить и уважать за его личные качества[272].

Все вышеперечисленные факты неправильного поведения руководящих кадров снова и снова звучат во время судебных процессов над руководителями районов. Однако во второй половине года риторика меняется: теперь их аморальность и античеловечность поведения является закономерным проявлением их враждебной деятельности и сущности.

4. Виновен центр (июнь-август 1937 г.)

4.1. Руководство республики. «В Беларуси шпионская вредительская диверсионная работа возглавлялась некоторыми очень “почетными” в прошлом людьми»

На XVI съездзе КП(б)Б (10–19 июня 1937 г.) никто из выступавших (их было свыше 70) не обошел темы «поисков и разоблачения врагов народа»[273], были названы виновные в создавшемся положении в сельском хозяйстве в целом и делах, аналогичных Лепельскому, в частности. 11 июня в своем выступлении секретарь ЦК КП(б)Б Шарангович сказал, что в Беларуси шпионская вредительская диверсионная работа возглавлялась некоторыми очень «почетными» в прошлом людьми. И сообщил съезду, что арестованные ранее нарком земледелия Бенек и нарком просвещения Дьяков признались в том, что они являлись польскими шпионами и вредителями, «надо вам сказать, что Бенек, например, признался в этом только сегодня в 12 часов ночи… что являлся шпионом и вредителем»[274], и далее: «Прохлопали вражескую работу Бенека»[275].

В качестве доказательства вражеской работы Бенека приводилось, в частности: отсутствие севооборота в колхозах и совхозах (трехпольный и даже возврат к двухпольному севообороту), крайне низкие урожаи, неправильные данные о посевных площадях и исчисление на их основании планов заготовок, низкие доходы по трудодням, неполучение колхозниками приусадебных участков, удручающее положение в животноводстве (падеж скота, массовые эпидемии)[276]. Подчеркивалось, что не способствовала стабилизации положения и огромная текучка кадров, как в колхозах (только за 1936 г. по разным причинам было снято с должности до 1500 председателей колхозов), так и в районах, особенно высокой сменяемость кадров была в пограничных районах[277].

Далее Шарангович перешел к роли Голодеда в создании столь ужасающего положения единоличников:

«Мы не можем сбрасывать со счетов единоличников – 100 тыс., и мы должны развернуть среди них большую массово-политическую работу по вовлечению в колхозы. Во всяком случае, мы не должны поступать так, как поступал бывший председатель Совнаркома Голодед, который на одном из колхозных собраний в Старобинском районе, а также в КрасноСлободском районе заявлял: “Раз ты единоличник, враг народа, так с тобой нужно и поступать”. Видимо, такое поведение бывшего председателя СНК Голодеда в немалой степени сказывалось на совершенно недопустимом, неправильном политически вредном отношении, которое имело место в ряде районов республики, к единоличнику, когда у единоличника забирали все дочиста, раздевали, озлобляли против партии и советской власти»[278].

Периодически во время съезда идут отсылки к Лепельскому делу[279], которое выступает как «исключительно яркое подтверждение запущенности партийно-политической работы, имевшей место в КП(б)Б». Отмечается, что факты, которые были вскрыты в Лепельском районе специальной проверкой со стороны ЦК КП(б)Б, обнаружены были почти во всех пограничных районах, что является особенно недопустимым. В создавшемся положении Шарангович обвиняет кроме Голодеда также Гикало и Волковича[280].

Важно отметить, что уже на самом съезде, в преддверии массовых репрессивных акций, которые начнутся с 1 августа 1937 г., районы называли количество имеющихся у них антисоветских, шпионских, враждебных элементов[281].

Много внимания было уделено «враждебной деятельности» Голодеда и Червякова, вся их предыдущая деятельность рассматривалась как работа по заданию Польши, направленная на вызов недовольства советских трудящихся, на отрыв Беларуси от Советского Союза. Среди прочего и неправильное проведение национальной и культурной политики, и противопоставление советского аппарата партийному, и т. д.[282] Одновременно в Москве шел процесс над «антисоветской троцкистской военной организацией», где среди обвиняемых в заговоре с целью захвата власти фигурировал командующий БВО И. П. Уборевич[283]. Голодед обвинялся в антипартийных связях с Уборевичем.

Надо отметить, что еще на мартовском пленуме ЦК КП(б)Б (1937 г.) Голодед поставил под сомнение итоги проведенной в 1935–1936 гг. проверки и обмена партийных документов[284], в ходе которых из партии было исключено 25 тыс. чел. – почти половина состава. Он заявил, что из числа исключенных из партии врагов могло быть 5–7 тыс. чел., «а остальные – это наши люди». Об этом выступлении Голодеда, а также о том, что на пленуме Голодед и Червяков были обвинены в рационализме и правооппортунистических ошибках в прошлом, было доложено Сталину и Ежову[285].

Теперь на съезде Шарангович сообщил, что 20 мая он был вызван в ЦК ВКП(б) для информации и сообщения по ряду вопросов, связанных с положением в БССР. На основании его информации о связи арестованных Бенека и Дьякова с Голодедом ЦК ВКП(б) принял решение о снятии Голодеда и выдвижении на пост председателя СНК Д. И. Волковича[286].

Во время самого съезда (14 июня 1937 г.) Шарангович отправил шифротелеграмму Сталину о том, что имеются убедительные показания арестованных (бывшего наркомзема Бенека, бывшего наркомпроса Дьякова, бывшего заместителя председателя Госплана Петровича, бывшего председателя Мозырского окружного исполкома Дубины, бывшего командира корпуса Шах-Назарова), что их контрреволюционную, вредительскую и шпионскую организацию в БССР возглавляли Голодед и Червяков. Шарангович просил санкционировать арест Голодеда и снятие с поста председателя ЦИК БССР Червякова[287].

14 июня 1937 г. Голодед был вызван в Москву и по личному указанию Ежова был там арестован и этапирован в Минск. На шифротелеграмме Шаранговича Сталину имеется резолюция Сталина от 14 июня: «Голодед арестован. Советуем не мешать съезду провалить Червякова»[288]. В материалах XVI съезда зафиксировано, что сообщение об аресте Голодеда как врага народа вызвало бурные аплодисменты зала [289].

В своих воспоминаниях бывший второй секретарь Гомельского горкома партии Яков Дробинский на основании рассказов очевидцев пытается реконструировать картину того, как происходило обсуждение и осуждение А. Г. Червякова. Пишет он об этом с несомненной симпатией и большим сочувствием к Червякову.

«Рассказывали о съезде, о выступлении Соскина, подвергшего критике Председателя Верховного совета Республики товарища Червякова, закончившего свою речь словами, что таких коммунистов, как Червяков, надо гнать из партии грязной метлой. Шагавший по сцене Шарангович остановился и сказал: “Правильно”. Червяков сидел и слушал. Он выслушал еще несколько выступлений не столь наглых, но лживых. Один делегат сказал, что Червяков всю жизнь шел по обочине, сбоку. Лицо Червякова было спокойно и скорбно. Потом он взял слово.

Говорил он четко, голос его вибрировал. Он волновался. Кто-то пытался что-то крикнуть – того дружно осадили. Люди взволнованно слушали эту необычную речь – исповедь. Двенадцати лет он начал трудовую жизнь. Внук и сын крепостного, он тяжелым трудом пробивался. Работал на картонажной и учился, пел на клиросе, переписывал бумаги. Учился. Революция застала его в Питере солдатом. Он сразу проникся идеями Ленина. Вступил в партию и честно служил делу Ленина, не щадя сил. И все эти 20 лет был в центре жизни, в центре борьбы. Гражданская война, разруха, первые пятилетки, коллективизация. Он всегда был с народом, его можно было встретить на деревенской сходке, колхозном собрании, в цеху, и везде он был свой, настоящий. Он был прям и искренен. Он не лукавил. Мог ошибиться, но никогда не лгал. Это была его партия, и он честно служил ей. И люди, слушавшие его, знали это. Знали это и те, которые его хулили. Два часа напряженно слушали делегаты съезда. Он кончил речь, поднялся и ушел. Прошел к себе в кабинет. Бегло просмотрел кричащие заголовки газет. Горько улыбнулся, попросил машину. Шофер удивился: работает съезд. [Вернулся в кабинет через час]… Сел за стол, написал Сталину письмо. Потом поднялся, запер дверь, вынул из бокового ящика револьвер и застрелился. Через 21 год после этого член партколлегии ЦК КПСС Шатуновская, приехавшая в Минск, показала мне: “Вот письмо Червякова. Сталин, не читая, бросил его в сейф. Только недавно вскрыли его”. Двадцать лет лежало оно непрочитанным… После перерыва съезд продолжил работу»[290].

Черяков покончил с собой 16 июня 1937 г. На съезде Шарангович, информируя о смерти Червякова, сказал: «Собаке – собачья смерть». Съезд это сообщение принял молча[291]. В этот же день в своем заключительном слове на съезде Шарангович сообщил:

«Я абсолютно уверен, что и наш съезд, и вся наша КП(б)Б встретят сообщение о самоубийстве Червякова и оценят его как враждебный акт, акт против партии, против советской власти, против народа, против всех нас»[292]. В официальном сообщении было сказано: «Покончил самоубийством на семейной почве». «Двое суток, не останавливаясь, шел человеческий поток к клубу, где он лежал. Шел бы и больше, но ночью тело увезли…»[293].

21 июня нарком внутренних дел БССР Б. Д. Берман[294] доложил наркому внутренних дел СССР Ежову, что во время следствия покончил жизнь самоубийством Голодед, выбросившись из окна пятого этажа здания НКВД[295]. Молва уверяла, что не выбросился – был убит на следствии и выброшен[296].

30 мая председателем СНК БССР был назначен Данила Иванович Волкович, который с 25 января по 14 марта был первым секретарем ЦК КП(б)Б и был переведен во вторые секретари в связи с Лепельским делом. Однако уже в начале сентября его срочно вызвали в Москву и арестовали по делу «Объединенного антисоветского подполья», предъявив обвинения во вредительстве и работе на западные разведки. 27 ноября 1937 г. Волкович был расстрелян. Следующий председатель СНК – А. Ф. Ковалев был арестован в июле 1938 г. и осужден на три года[297].

Червякова на посту председателя ЦИК БССР сменил М. О. Стакун[298], который на XVI съезде выступил с обвинениями против Червякова. О нем Дробинский написал так: «Большевик 1912 года, организатор первой большевистской ячейки на старом “Ленере” в Питере, Стакун был в свое время первым секретарем горкома партии в Гомеле… Его очень уважали коммунисты и беспартийные рабочие. Среднего роста, с ленинской бородкой и внешне немного похожий на Владимира Ильича, он старался и внутренними качествами быть похожим»[299]. 25 октября Стакун был арестован и заключен в тюрьму, где и умер. Его сменил Н. Я. Наталевич.

На июньском пленуме (20 июня 1937 г.) на посты заведующих отделами ЦК КП(б)Б было выдвинуто много новых местных кадров[300]. Заведующим промтранспартным отделом был назначен бывший секретарь Жлобинского РК КП(б)Б Лехерзак, который довольно скоро будет фигурировать в качестве главного обвиняемого по Жлобинскому делу (аналогичному Лепельскому), вторым и третим секретарями ЦК КП(б)Б стали бывший секретарь Витебского горкома Н. М. Денискевич и бывший секретарь Житковичского райкома В. Д. Потапейко. Оба – довольно молодые люди, Потапейко было 30 лет, Денискевичу – 33 года, последний пытался взять самоотвод, ссылаясь на отсутствие опыта[301].

Потапейко секретарем был до 25 октября 1937 г., затем – начальником Управления по делам искусств при СНК БССР. Денискевич секретарем ЦК был чуть больше месяца. Оба они входили в состав особой тройки, созданной по приказу НКВД СССР от 30 июня 1937 г. за № 00447, а значит принимали активное участие в реализации самой массовой репрессивной акции. Оба сами стали жертвами этих репрессий: Денискевич был приговорен к расстрелу. Потапейко 29 мая 1940 г. был приговорен к 15 годам тюремного заключения, умер в Саратовской тюрьме.

11 октября 1937 г. за преступную связь и совместную антисоветскую деятельность с Голодедом, Червяковым и Уборевичем был арестован и Н. Ф. Гикало, секретарь ЦК КП(б)Б в 1932–1937 гг.[302] На момент ареста он занимал должность секретаря Харьковского горкома КП(б)У. 25 апреля 1938 г. он был приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу.

М. О. Стакун и В. Д. Потапейко были реабилитированы в 1954 г., Гикало в 1955 г., Н. Ф. Голодед и Н. М. Денискевич – в 1956 г., А. Г. Червяков – в 1957 г. Все посмертно.

Июльский пленум ЦК КП(б)Б (5–7 июля 1937 г.) констатировал, что за последнее время в Беларуси были разоблачены крупные контрреволюционные организации из правых, троцкистов, национал-фашистов и польской военной организации, которые возглавлялись Голодедом – Червяковым – Уборевичем – Бенеком. В резолюции говорилось, что принятые меры недостаточны, враги до конца не разоблачены и не разгромлены. Все партийные организации и органы НКВД должны были принять более решительные и скорые меры к полному разгрому и очистке от агентов японо-германского и польского фашизма, диверсантов, шпионов, вредителей и других антисоветских элементов[303]. Страна входила в период кровавого потопа.

4.2. Я. А. Яковлев и Г. М. Маленков в БССР. «Это не перегибы, это бандитизм польских шпионов…»

После того, как Голодед и Червяков были объявлены врагами народа и руководителями объединенного антисоветского подполья в БССР, якобы ставившего своей целью отторжение Белоруссии от Советского Союза, поражение СССР во время предстоящей войны и организовавшего контрреволюционный заговор против коммунистической партии и советской власти, – в БССР были командированы заместитель председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) и одновременно заведующий сельхозотделом ЦК Я. А. Яковлев и заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков[304].

Яковлев и Маленков, прибыв в БССР 18 июля 1937 г., объехали здесь ряд районов и через три дня сообщили Сталину о деятельности в руководстве республике большого количества врагов. Через восемь дней пребывания в Белоруссии Маленков и Яковлев представили Сталину проект решения ЦК ВКП(б) «О руководстве ЦК КП(б) Белоруссии». Проект был утвержден 27 июля 1937 г. В нем речь шла о том, что более двух месяцев назад новому руководству БССР было поручено ликвидировать последствия вредительства польских шпионов – Червякова, Голодеда, Бенека и их фашистско-шпионской банды, в частности, ликвидировать совхозы, созданные вредителями на крестьянских землях по приказу польской разведки, а также предоставить колхозникам принадлежащие им по закону приусадебные участки. Однако первый секретарь Шарангович, второй секретарь Денискевич и наркомзем Белоруссии Низовцев не сделали этого, более того «организовали искусственно по всей Белоруссии очереди за хлебом». В соответствии с этим постановлением Шарангович, Денискевич и Низовцев снимались с работы как враги народа. Их дела передавались в НКВД. В тот же день 1-м секретарем ЦК КП(б)Б был назначен Яковлев[305]. Шарангович занимал свою должность около четырех месяцев, Низовцев – около трех, стаж второго секретаря Денискевича измерялся несколькими неделями[306].

После этого Маленков и Яковлев начали готовить и провели июльский пленум ЦК КП(б)Б (29–30 июля 1937 г.)[307]. Недостатки в развитии сельского хозяйства, массовое недовольство крестьян налоговой политикой, невыполнение планов рядом предприятий объяснялись контрреволюционными действиями антисоветского подполья, ставившего своей целью отторжение Белоруссии от Советского Союза, поражение СССР во время будущей войны[308].

Само заседание пленума представляло собой допрос секретарей райкомов и председателей окрисполкомов. Яковлев сам называл по списку, очевидно, заранее намеченные жертвы. Маленков стоял тут же в президиуме, по словам очевидцев, в позе Наполеона, в сапогах, выставив вперед ногу и заложив руки за борт кителя, и вместе с Яковлевым атаковывал вызываемых. Перед ними ставили вопрос: «Расскажите сами о ваших вредительских делах»; «Признайтесь, кто вас завербовал в шпионскую организацию» и т. п.[309]

Первым был вызван председатель Слуцкого окрисполкома Желудов. Присутствовавший на том пленуме секретарь Пропойского райкома партии Самуил Фельдман вспоминал:

«Желудов выступал первый и, наверное, поэтому, как никто, подвергся безосновательной критике со стороны Маленкова и Яковлева. Последний в конце выступления высокомерно заявил: “Я думаю, такие коммунисты не должны состоять в нашей партии”. Тут же это предложение было поставлено на голосование. Пленум единогласно его одобрил.

– Желудов! Положите ваш партийный билет! – приказал председательствующий.

– Вы его мне давали?! И за что вы хотите его у меня отнять?! – обращаясь к президиуму, начал он. – Я вышел из пролетарской семьи и кровью заработал партийный билет.

– Поляки вас завербовали! – цинично бросил Маленков.

При этих словах на глазах Желудова показались слезы. Он как-то вдруг обмяк, безвольно махнул рукой и, достав партбилет, положил его на стол президиума. Лицо его выражало недоумение и покорность. Взгляд бегал по залу, как бы ища защиты, но все молчали, боясь разделить его судьбу…»[310].

Далее был вызван секретарь Слуцкого окружкома партии Каменштейн. Я. Дробинский, который, находясь уже в тюрьме, имел возможность пересечься с участниками событий, описывает это так: «Говорить Каменштейну не давали, его перебивали, затыкали. И тяжело двигая вдруг омертвевшими ногами, тот осторожно сходит с трибуны. Не успевает он усесться, как помощник секретаря ЦК нагибается к его уху: “Вас, Соломон Давыдович, просят на минутку”. Он выходит на “минутку”, а потом спускается по лестнице, за ним двое молодчиков…». И далее: «Сидит Маленков, как Будда. Потапейко сам, как мел, белый, на бледном лице особенно выделяется багровое родимое пятно, выкрикивает: “Слово Домбровскому”. Домбровский, высокий, красный, выходит на трибуну. Только сейчас он матово-бледен»[311]. Об этом событии есть также материал в записке Шверника Хрущеву 1958 г.: «Яковлев подал Домбровскому реплику: “Вы прямо расскажите, как вы превратили этот район в центр польских шпионов”. Маленков буквально терроризировал Домбровского: “Сколько вы получили от польской дефензивы?”. Отвечая на реплики Маленкова, Домбровский заявил: “Товарищи. Я не враг… я работал все время честно, преданно. Я никогда и во сне не видел, чтобы очутиться в таком положении, в каком очутился сейчас. Я думаю, что товарищи разберутся, партия судит справедливо и правильно подходит к этому вопросу”»[312].

На следующих день после этого пленума Маленков и Яковлев послали Сталину отчет, в котором указывали, что в ходе пленума был вскрыт крупный шпион Домбровский[313], бывший в течение ряда лет секретарем Дзержинского района, также разоблачены и арестованы секретарь Слуцкого окружкома Каменштейн и председатель окружного исполкома Желудов, а также «в составе пленума ЦК выявился ряд сомнительных лиц, дела которых переданы на расследование Бюро»[314]. Из 101 первого секретаря райкомов и окружкомов партии, участвовавших в работе этого пленума, избежали репрессий, вероятно, только 8 чел.[315]

На этом же пленуме Яковлев по результатам своей поездки в Лепельский район представил свою картину того, кто такие молчальники и как надо было с ними работать:

«Мы прежде всего заинтересовались людьми молчавшими. Зашли к одним, через полчаса, через час собралось человек 40–50. В течение первого же дня мы молчали уже, а они нам рассказывали и рассказывали»[316]. И далее: «Оказалось, что, конечно, там шпионы есть, безусловно, есть. Но масса, люди раздеты догола бандитами, настоящими бандитами […] Когда мы ночью приказали крестьянам вернуть луга, которые у них забрали, почему особенно старались по лугам, сначала я не понимал, потом разъяснили, что без этого крестьяне не обходятся[317]. Конфисковали главным образом три вещи: луга, подушки и дерюги. Мы приказали за ночь вернуть людям – луга, дерюги и подушки. На следующее утро. Пошел я к молчальникам. Зашел к первому – нет молчальника – говорит. Заходил ко второму, где молчальники, – нет их, заходил к третьему. Баба, похоже на то, что она молчит, собирается на печку, чтобы показать заднюю часть. Такое было “религиозное” правило – лезут на печь показать обратную сторону полушария. Влезает, пока она влезает, я спрашиваю, что это за цыбуля? Она обернулась – это же не моя цыбуля. Моя была лучше. Оказалось – говорит (смех). После этого целый час с ней разговаривали»[318].

Яковлев подчеркивает, что виновны в этом польские шпионы, троцкисты, национал-фашисты, «которые раздражали мужика, чтобы возбудить недовольство против советской власти»[319]. Позже Яковлев сказал:

«Нельзя сомневаться в том, что, когда мы выйдем к крестьянам и расскажем им правду о том, как польские шпионы насаждали совхозы на крестьянских землях, отрезали от крестьян, от колхозов сенокосы, пастбища, водопои, как отрезали у крестьян приусадебные участки, как лишали их леса, – настоящая справедливая ненависть к этим оголтелым фашистским наймитам иностранного капитализма подымется во всей народной массе Белоруссии. Тут надо будет нашей партийной организации не отстать от народа, не оказаться в хвосте, показать, как настоящие большевики могут расправиться со своими врагами»[320].

Согласно резолюции пленума, партийным организациям необходимо было решительно ликвидировать результаты вредительства польских шпионов, разгромить до конца польских шпионов, вредителей и диверсантов. Во все отделы ЦК КП(б)Б и наиболее крупные наркоматы Маленков и Яковлев направили своих представителей под тем предлогом, что кадры в БССР засорены вражеской агентурой и их надо взять под свой контроль[321].

На Пленуме ЦК КП(б)Б 17–19 августа 1937 г., который шел уже в условиях массовых репрессивных акций, в том числе так называемой «кулацкой», много говорили о единоличниках, что с ними несправедливо поступали, что они не только не знают о последних решениях партии и правительства, но и по-прежнему являются базой для проведения среди них враждебной работы, что им обязательно надо уделять внимание, выслушивать жалобы, рассказывать о льготах и новых условиях вступления в колхозы и т. д.[322] Далее отмечалось, что в последнее время достигнуты значительные успехи в раскрытии вредительства наверху, однако чрезвычайно плохо ведется работа по низовым кадрам, что райкомам партии нужно серьезно заняться очищением кадров сельсоветов, колхозов, «которые действуют по непосредственной указке фашистов Варшавы и всего мира»[323], что разоблачительная работа на местах еще не развернута и т. п.[324]

Здесь же рассматривался вопрос о контрреволюционной деятельности руководства Жлобинского района – бывшего секретаря Жлобинского РК КП(б)Б Лехерзака, председателя РИКа Лютько и райпрокурора Лейнова. Было принято постановление: из партии исключить, дело передать НКВД, рассмотреть в открытом судебном заседании с выездом в Жлобинский район[325]. Очевидно, Жлобинское дело стало первым в новом витке районных процессов, которые имели место осенью 1937 – зимой 1938 г.

В республике снова было назначено новое руководство. Секретарями ЦК КП(б)Б стали А. А. Волков[326] и А. М. Левицкий[327] – ставленники Маленкова. О Волкове сохранились нелицеприятные характеристики современников: «Человек ограниченный, можно сказать тупой, но очень грубый и нахальный» [инструктор ЦК КП(б)Б И. П. Лукьянович][328]; «С первых же дней моей работы в ЦИКе я был поражен политической несостоятельностью и бездарностью Волкова… Меня удивляло, как могло случиться, что судьба республики отдана в руки абсолютно безграмотного и некультурного человека. Волков отталкивал от себя людей своей грубостью, криком и бранью. Если добавить к этому, что Волков без удержу пьянствовал, то физиономия 1-го секретаря ЦК выглядит весьма неприглядной» (бывший председатель ЦИК БССР Наталевич Н. Я.)[329].

Волков перед приездом в Минск был вторым секретарем Московского горкома партии, членом тройки НКВД Московской области. Обязанности первого секретаря ЦК КП(б)Б исполнял с августа 1937 до 18 июня 1938 г. А. М. Левицкий приехал в Минск из Рязанской области, где он был секретарем райкома. Исполнял обязанности второго секретаря ЦК КП(б)Б до 30 марта 1938 г. Входил в состав особой тройки НКВД.

На октябрьском пленуме (25 октября 1937 г.) всего через четыре месяца после избрания на XVI съезде КП(б)Б состав Центрального комитета был «обновлен» на [2/3 – из 64 чел. остался всего 21[330]. К лету 1938 г. было арестовано и расстреляно 34 из 64 членов ЦК, 9 из 21 кандидата в члены ЦК[331].

4.3. Пряник для крестьян и пуля для руководителей. «Постановление было встречено трудящимися массами Белоруссии с большим воодушевлением…»

2 августа 1937 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление «Об оказании помощи колхозному крестьянству БССР и о ликвидации результатов вредительства в деле колхозного устройства». Согласно ему колхозников необходимо было обеспечить приусадебными наделами по установленным нормам (0,5 га)[332]. К тому моменту по республике было выявлено 109 тыс. дворов, которые имели меньше установленного минимума, и 95 тыс. хозяйств, которые не имели приусадебных участков, т. е. фактически четверть хозяйств республики. Однако необходимых фондов для этого не было[333]. Донаделение колхозников приусадебными участками надо было провести за счет ликвидации 138 «вредительски созданных совхозов» (которые в свое время создавались за счет обрезки земель колхозов и колхозников)[334].

Инициатива запрета крестьянам пасти скот в лесах, брать строительный лес и дрова и т. д.[335], как и доведение посевных заданий, превышающих наличные в колхозах земли, были приписаны также банде польских шпионов и вредителей. Выглядело так, что теперь справедливость восторжествовала: колхозникам, колхозам и единоличникам разрешалось беспрепятственно пасти скот в лесах государственного и местного значения, были существенно сокращены посевные задания на 1938 г., списывались недоимки по мясу, молоку, картофелю, натуральной плате МТС. План сдачи молока для колхозного двора был снижен вдвое – до 55 литров в год от одной коровы[336].

Существенные льготы давались единоличникам при вступлении в колхоз. Во-первых, в таком случае с них списывались все задолженности на 1 января 1937 г. и они должны были платить сельскохозяйственный налог по норме для колхозников. Во-вторых, на протяжении месяца должны были получить колхозный приусадебный участок. И, кроме того, не нужно было выплачивать взнос за коня и семена, если крестьяне не имели их на момент вступления (прежде это являлось обязательным и практически невыполнимым требованием)[337]. Согласно этому же постановлению необходимо было пересмотреть дела осужденных в 1934, 1935, 1936 и 1937 гг. за невыполнение государственных обязательств по натуральным поставкам и денежным платежам, дела о лесонарушениях и самоуправном захвате земли колхозниками и единоличниками, дела «неправильно осужденных лиц сельского и колхозного актива».

Отдельно подчеркивалось: данное решение принято по инициативе товарища Сталина. Всем партийным и советским организациям районов приказывалось незамедлительно обсудить во всех колхозах, совхозах, МТС, среди единоличников и «всего белорусского народа данное постановление, приступив немедленно к его исполнению»[338].

С целью публичной презентации всех предпринятых мер – как того, что враги разоблачены, так и того, что по инициативе лично товарища Сталина сейчас же будет оказана помощь белорусским крестьянам – в тот же день, 2 августа, было созвано совещание председателей колхозов БССР. На съезде было 2 тыс. делегатов. В президиуме совещания были Маленков, Яковлев и Потапейко.

Маленков писал Сталину: «Совещание проходило с большим подъемом и огромным чувством благодарности ЦК партии и правительству за ликвидацию врагов и за льготы. На первом заседании выступили 7 председателей колхозов, которые привели яркие факты вредительской работы польских шпионов в их районах. Здешние руководители только теперь начинают понимать всю глубину и мерзость вредительства и часть из них на совещании чувствует себя смущенно»[339]. Каждое выступление сопровождалось призывом к разоблачению врагов народа.

Однако то, что было названо «огромным производственным подъемом среди колхозников и приливом единоличников в колхозы»[340], после съезда в цифрах выглядело так – за месяц вступило в колхозы только 1925 хозяйств – буквально по несколько на район[341]. Зато после съезда с мест в центр пошел новый поток разоблачитальных материалов на руководящих работников[342].

Власти старались завлечь крестьян в колхозы посредством политики, нацеленной на стабилизацию положения в деревне. Речь, конечно, не шла об изменениях в системе, но лишь о работе системы, сведении всех провалов сельскохозяйственной политики к человеческому фактору. Популистские меры и мелкие уступки к рационализации отношения не имели. Однако они действительно являлись хоть каким-то объяснением.

Осужденный к высшей мере наказания (ВМН) по Чаусскому делу, а потом помилованный Самуил Фельдман рассказывал:

«Помню такой случай. Я уже был первым секретарем Пропойского района. Каждое утро видел длинную очередь, выстраивавшуюся у магазина за несколько часов до его открытия. Все ожидали хлеба, а его не было. Местечковцам хоть что-то перепадало, а в сельпо ни килограмма не поступало.

[…] через две недели после ареста Шаранговича получаю телеграмму из Минска: “Вашему району отпущено зерна столько, сколько вы просили. Организуйте помол, выпечку и обеспечьте всех хлебом”. Внизу подпись: “Волков”.

Я подумал: “Вот настоящий “враг народа”. Недаром его арестовали. Оказывается, была возможность снабдить нас хлебом, а он…”.

Все было умело подстроено, чтобы таким путем очернить руководство ЦК КП(б)Б в глазах местного актива. Но тогда об этом мы даже не подозревали, свято верили Сталину и его окружению…»[343].

3 августа 1937 г. всем секретарям обкомов, крайкомов ВКП(б) и ЦК нацкомпартий была направлена директива за подписью Сталина, в соответствие с которой в каждом районе необходимо было организовать по 2–3 судебных показательных процесса над пробравшимися в районные партийные, советские и земельные органы врагами народа и вредителями, деятельность которых была направлена на подрыв хозяйства колхозов и на провоцирование их недовольства советской властью. Лично Сталин настаивал на том, что осужденные должны приговариваться к расстрелу. В директиве отмечалось, что местное руководство ошибается, решив, что «ликвидация вредительства проводится только закрытым порядком по линии органов НКВД, а колхозники не мобилизуются на борьбу с вредительством и его носителями»[344].

10 сентября 1937 г. на места была разослана директива за подписями Сталина и Молотова о проведении по области, краю от двух до трех показательных судов над вредителями по охране зерна с расстрельными приговорами[345]; 2 октября – о вредительстве и показательных процессах в области животноводства. Выдвигалось требование организовать по каждой республике, краю и области от трех до шести открытых показательных процессов с привлечением крестьянских масс и широким освещением в местной печати[346].

Таким образом, если постановление от 2 августа должно было стимулировать мгновенный и массовый прилив в колхозы, то директивы от 3 августа, 10 сентября и 2 октября называли виновных во всех бедах в сельском хозяйстве, более того, на борьбу с ними призывали мобилизовать колхозников.

Показательные суды с невероятными еще недавно обвинениями и точно названными врагами, большое количество публикаций в прессе, обещания здесь и сейчас улучшить жизнь трудящихся – все это действительно позволило вовлечь какую-то часть крестьян в выявление всех видов «врагов»: как тех, чье социальное положение или политическая ориентация в прошлом не могли быть проигнорированы в 1937 г., так и тех, кто, исполняя спущенные сверху задания, теперь должен был нести ответственность не только за способы их реализации, но и за саму политику.

В начале декабря 1937 г. в докладной о выполнении решения ЦК и СНК от 2 августа 1937 г. по БССР сообщалось, что на колхозных собраниях при помощи крестьян были, например, разоблачены: по Быховскому району – бывший офицер Самусевич Андрей, бывший жандарм Рабычин, председатель колхоза «Ответ вредителям» Покрашинский (использовал физические методы расправы с колхозниками). В Крупском районе были разоблачены и арестованы как враги народа два председателя колхозов, были сняты с работы за вредительство ветфельдшер, два агронома; в Осиповичском районе – бывший председатель РИКа Тризно и зав. районного земельного отдела Михалюк и др.[347] Из Лельчицкого района докладывали: «Очень много материала дали нам колхозники на колхозных собраниях». Был разоблачен ряд учителей, а также шпионская организация в 120 чел.(!)[348] В Наровлянском районе «по инициативе снизу» было разоблачено семь председателей колхозов, заведующий заготскотом (был связан с поляками), председатель сельсовета (был дезертиром)[349] и др. Сложно сказать наверняка, каков был реальный вклад крестьян в разоблачение всех вышеперечисленных «врагов» (например, 120 шпионов в Лепельском районе), однако то, что они сейчас имели возможность называть тех, кто их обижает, – сомнения не вызывает.

Одновременно шел пересмотр дел осужденных в 1934–1937 г. за невыполнение государственных обязательств по натуральным поставкам и денежным платежам, а также дел о лесонарушениях и самоуправном захвате земли колхозниками и единоличниками, а также проверка лиц, осужденных по постановлению ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» (так называемый Закон о пяти колосках). Теперь речь шла о том, что органы суда и прокуратуры неправильно осуждали крестьян, сельский актив[350].

Так, заместитель уполномоченного КПК при ЦК ВКП(б) по БССР Алисов в своей докладной в ЦК КП(б)Б от 14 сентября 1937 г. о результатах проверки прокуратуры, Наркомата юстиции и Верховного суда БССР писал о многочисленных случаях неправильного осуждения крестьян и приводил такие примеры: Горбачевский Михаил (Паричский район) осужден на 10 лет за несдачу 50 кг семян; Горецкий Иван (Чашничский район) осужден на 10 лет лишения свободы с конфискацией имущества и высылкой из БССР за невыполнение 32 кг мясопоставок; Косачев Денис (Оршанский район) приговорен за кражу с поля семи кочанов капусты к 10 годам лишения свободы; Ольга Конькова (Ветковский район) осуждена вместо брата за невыполнение сельхозпоставок на 10 лет лишения свободы; Черкас Яков (Житковичский район), несмотря на наличие в деле документов о выполнении им налога и госпоставок, осужден за их невыполнение на два года лишения свободы[351]. Крестьяне привлекались к уголовной ответственности и осуждались вплоть до 10 лет лишения свободы без предварительного следствия и без проверки их заявлений; жалобы, как правило, не рассматривались. Так, только в судебно-уголовном отделе имелось свыше 400 нерассмотренных жалоб, в Верховном суде в гражданской коллегии – 180, в кассационной коллегии Верхсуда – 462 жалобы[352]. Незаконно осужденные и даже оправданные вышестоящей инстанцией люди продолжали сидеть в тюрьмах годами.

Алисов подчеркивал, что проверка органов суда и прокуратуры показала, что они «выполняли задания врагов советской власти – польских шпионов и диверсантов с целью вызова у трудящихся недовольства советской властью»[353].

В соответствии с полученным 26 октября 1937 г. телеграфным распоряжением Наркомата юстиции и Прокуратуры СССР об исправлениях допущенных в судебных органах извращений и вражеской работы в области осуждения сельского актива и отдельных колхозников Верховный суд Белорусской ССР истребовал из нарсудов все дела на осужденных в 1934–1937 гг. колхозников и сельский актив[354]. Всего с августа 1937 г. по май 1938 г. Верховным судом Белорусской ССР было пересмотрено 57 353 дела в отношении 78 561 осужденного, в ходе которого в отношении 6933 чел. приговоры были отменены и дела прекращены, в отношении 2309 чел. приговоры были изменены, в отношении 39 062 осужденных решением ЦИК БССР снималась судимость, освобождению подлежало 3477 чел.

Однако, как выяснилось, движение дел происходило в основном на бумаге, сведений о реальном освобождении большинства этих людей Верховный суд не имел[355]. На основании приказа Наркомата юстиции и Прокуратуры СССР от 1 ноября 1938 г. Верховным судом проводился дополнительный пересмотр дел за 1934–1937 гг., по которым были осуждены лица, относящиеся к колхозному и сельскому активу[356]. Однако в начале 1939 г. снова констатировалось, что Верховный суд ограничился лишь посылкой извещений об освобождении из-под стражи указанных выше лиц, исполнение постановлений об освобождении не контролировал[357]. В результате пересмотра дел была снята судимость с 38 581 чел., на 5621 чел. приговоры были отменены и дела прекращены, однако на 11 января 1939 г. справки о снятии судимости были вручены только 24 тыс. чел., в отношении остальных 20 тыс. чел. никаких данных Наркомюст не имел[358].

19 января 1939 г. виновными теперь уже в недостаточно быстром и качественном пересмотре дел осужденных колхозников и единоличников, работников МТС, сельсоветов и сельского актива названы бывший председатель Верхсуда Абушкевич К. Н.[359] и зам. председателя Верхсуда Биксон[360]. Все это также станет основанием для обвинения органов суда и прокуратуры в проведении враждебной деятельности.

5. Уничтожить врагов: «церковников», «сектантов», «кулаков», «шпионов»

5.1. Удар по церкви и ее приверженцам. «Начать решительные меры по ликвидации церковников и приверженцев сект»

В марте 1937 г. начальник Центрального управления народнохозяйственного учета (ЦУНХУ) Госплана СССР И. А. Краваль писал в ЦК ВКП(б) и Политбюро о том, что Всесоюзная перепись населения сигнализировала о связи между обсуждением конституции, переписью населения и запланированными выборами, а также о несостоятельности антирелигиозной пропаганды[361].

27 марта 1937 г. из центра в местные управления НКВД был разослан циркуляр «Об усилении работы по церковникам и сектантам», в котором указывалось, что именно в связи с будущими выборами необходимо принятие всех мер, чтобы ставленники церкви не прошли в избираемый низовой советский аппарат, в Верховный Совет. Также в нем содержался приказ об усилении агентурной и оперативной работы по церковникам и приверженцам сект[362].

На основании Циркуляра отдела пропаганды и агитации ЦК КП(б)Б от 23 апреля 1937 г. все рай-, гор– и окружные комитеты партии должны были до 5 мая представить в ЦК подробные докладные записки с указанием конкретных фактов работы церковников, сектантов и еврейских религиозных общин. Подчеркивалось: «Надо иметь в виду, что все они в данный момент не столько агитируют за своего “бога”, сколько готовятся к выборам, пытаясь в своей агитации использовать новую конституцию и все наши недостатки в колхозах, совхозах, МТС, а также некоторые трудности текущей весны»[363].

Каждый район представил отчет. Перечислялись факты функционирования тайных церквей, которые имели все необходимое для осуществления религиозной обрядности (в Сенненском, Тереховском, Лепельском районах), отмечалось, что церковная утварь была спрятана крестьянами во время закрытия или разрушения церквей. Тайно по домам проводилось освещение пасхальных куличей, крещение детей[364] и т. д.

Верующие действительно попытались воспользоваться обещаниями новой конституции. В докладных отдельно подчеркивалось, что служители культа сами налаживали ее обсуждение в приходах[365]. По всей стране развернулась кампания по сбору подписей за открытие церквей, костелов, синагог, за возвращение священников. Только под заявлениями с просьбой об открытии недействующих церквей за 1936 и 1937 гг. по БССР было собрано до 90 тыс. подписей[366]. Собирались подписи под петициями с просьбой отслужить Пасху. С целью получения официального разрешения на открытие церкви крестьяне посылали делегации в Минск, Москву (из м. Копыль, д. Старый Шклов, Княжицы). Собирались также деньги на выкуп арестованных священников[367].

Борьба «верующих и церковников» за свои права приобрела новый характер, они действовали в соответствии с законом – со ссылкой на конституцию или на самый высокий авторитет: «Нам Сталин разрешил молиться Богу»[368], но вопреки власти. Декларации о свободе вероисповедания к жизни отношения не имели, молитвенные дома стояли закрытые, тогда верующие попытались вернуть себе церкви и костелы самостоятельно. Так, в Капустинском сельсовете Кировского района староверы взломали замки на закрытой председателем сельсовета церкви. В самой церкви они выступили с благодарностью в адрес Сталина за «разрешение отрытия церквей и осуществления религиозных обрядов», ссылаясь на новую конституцию[369]. На Благовещение 7 апреля 1937 г. в д. Ничипоровичи Шкловского района около закрытой в 1936 г. и переоборудованной под клуб церкви собралось около 1000 чел. После отказа вернуть ключ толпа начала ломать дверь, разбивать замок[370]. В выступлении принимали участие также жители некоторых деревень Дрибинского и Могилевского районов[371]. Организаторами акции были названы священник этой церкви Владимиров и церковный совет[372]. На Пасху в Фащевском костеле в Шкловском районе собралось несколько сотен людей[373]. Организаторы и активисты выступлений в д. Ничипоровичи Шкловского района[374] и в Капустинском сельсовете Кировского района были арестованы органами НКВД[375].

Накануне Пасхи 1937 г. райкомы получили телеграмму ЦК о принятии мер, предупреждающих выступления церковников в пасхальные дни. По линии райотделов НКВД были «приняты меры в местах наиболее активной деятельности церковно-сектантских элементов». Кроме того, в сельсоветы командировались члены райпартактива (должны были там находиться с 30 апреля по 3 мая); во всех сельсоветах и райисполкомах на этот период устанавливалось круглосуточное дежурство. Райотделы НКВД должны были ежедневно информировать секретарей РК о настроениях населения в пасхальные дни[376].

Столь пристальное внимание сделало видимыми даже мельчайшие проявления религиозности: распространение святых писем, отказ от получения материальной помощи по многодетности («это продажа детей государству»), чтение Евангелия и религиозной литературы, соблюдение кашрута иудеями, поста перед Пасхой христианами и даже то, что «девушки отказывались танцевать на танцах во время поста»[377], и т. п. Вместе собранные все эти факты, а также отдельные высказывания крестьян, очевидно, убеждали власти в наличии широкой подпольной религиозной жизни.

8 июня 1937 г. последовало новое обращение НКВД СССР о том, что необходимо «начать решительные меры по ликвидации церковников и приверженцев сект». Оно регулировалось в ходе исполнения приказа многочисленными дальнейшими директивами и циркулярами – как из центра, так и на региональном уровне[378].

В своей докладной от 20 ноября 1937 г. нарком НКВД Б. Д. Берман выстраивает целую систему подпольных церковно-сектантских организаций в Беларуси, которые якобы действовали по заданию разведывательных органов Польши. Организацией сопротивления по подготовке к выборам, согласно докладной, руководил бывший епископ Филарет Раменский. Среди уже реализованных акций назывались: агитация и распространение провокационных слухов о том, что в соответствии с новой конституцией власть должна открыть церкви; развертывание агитации и сбор подписей за открытие церквей; организация верующих для подготовки к предвыборной кампании с тем, чтобы не выбирать предложенных властями кандидатов, продвигать в советы своих кандидатов[379]. Берман сообщает, что за три месяца осени 1937 г. в БССР было репрессировано четыре епископа, семь архимандритов, 57 монахов, 268 попов, 1342 чел. церковно-кулацкого актива, 65 сектантских проповедников, 446 активных сектантов, общая цифра репрессированных – 2280[380].

Примеры агитации «церковников» за выдвижение «своих» людей во время выборов приводятся и в других докладных НКВД[381]. Надо отметить, что в такого рода документах практически никогда нет конкретных фактов – кого именно выдвигали и как собирались его продвигать. Создается впечатление, что составители обязаны были выявить такие факты, и они их выявили. В докладных это выглядит так: такой-то говорил: «Нам не следует выбирать теперешних руководителей в правительство, мы должны выдвигать своих кандидатов, людей верующих». Но накануне выборов и во время проведения массовых репрессивных акций данное заявление являлось достаточным основанием для ареста того, кто это сказал[382].

Выборы по новой конституции в Верховный Совет СССР проходили 12 декабря 1937 г. Правда, к середине 1937 г. власти отказались от первоначального заявления о выдвижении кандидатов на альтернативной основе. Как во время, так и после выборов продолжала поступать информация о деятельности «контрреволюционного церковного элемента». 27 декабря 1937 г. НКВД БССР приводил факты не только распространения слухов, но и отказа от участия в выборах в ряде населенных пунктов. Среди причин снова названы религиозные убеждения. Именно из-за них в Брониславском сельсовете Житковичского района от участия в голосовании отказалось 198 чел. (эти же люди ранее отказались от получения паспортов); 300 чел. в Туровском районе, ряд лиц в Жлобинском и Лоевском районах[383] и др. Среди слухов, которые распространялись, перечисляются: «Это все равно, что отдавать душу сатане. Кто пойдет на выборы, тот совершит грех – потопит себя»; «Приходит время гибели всем людям, потому, что 12 декабря будет рождение 12-главого дьявола, и кто будет голосовать, то запишут в книгу этого дьявола»[384].

Согласно официальным данным, в выборах в Верховный Совет СССР приняли участие почти 97 % населения, более 99 % из них отдали голоса за предложенных кандидатов.

В докладных о ходе выборов в Верховный совет БССР (26 июня 1938 г.) наряду с приведением примеров антисоветской деятельности церковников, фигурируют факты массового уклонения от выборов, так, в Стародорожском районе не голосовало около 600 единоличников, причем – половина из них – 300 чел. в Новодорожском сельсовете[385]. Тщательно собранные и тенденциозно поданные факты о деятельности тех, кого власти называли «церковники и сектанты», едва ли свидетельствовали о существовании серьезной угрозы для режима, с которой он не смог бы справиться. И речь шла уже не о том, чтобы как-то заклеймить тех, кто сопротивляется советской власти, а, скорее, о другом – надлежало выявить и ликвидировать все проявления религиозности, все серые для властей зоны, куда они не могли проникнуть.

Главный удар в 1930-е гг. был направлен против самой массовой в СССР православной церкви. Так, в докладной записке, направленной наркомом внутренних дел Ежовым Сталину, составленной на основании материалов по арестам «церковников и сектантов» с августа по ноябрь 1937 г., вошли данные только по репрессиям против православных и «сектантов», которые будто бы действуют заодно и «ставят своей задачей создание единого антисоветского фронта»[386].

В докладной записке наркома внутренних дел БССР Наседкина «Об антисоветской деятельности церковников и сектантов в БССР по состоянию на 21 июня 1938 г.» отмечается, что органы НКВД БССР в 1937–1938 гг. «нанесли значительный оперативный удар по организованному антисоветскому подполью церковников и сектантов и по церковно-сектантскому активу». Нарком приводит цифры также только по православным и «сектантам»: «За этот период всего арестовано и осуждено – 3247 церковников и сектантов, из них более 400 чел. попов и монахов, 1 митрополит и 5 архиепископов. Следствием по делу церковников установлено, что руководители разных церковных ориентаций полностью находились на службе германо-польской и японской разведок и имели своей целью организацию шпионско-повстанческих кадров»[387]. В этой же докладной приводятся следующие цифры: до революции на территории БССР имелось 1445 православных церквей и 2155 служителей религиозного культа, к январю 1937 г. осталось действующими 74 церкви[388] и менее 100 чел. действующих служителей религиозного культа, менее 300 чел. «попов, не имеющих приходов, а также снявших сан»[389]. На 21 июня 1938 г. в БССР осталось только две православные церкви, в Орше и Мозыре, и было учтено 15 священников, из них 13 снявших сан[390].

Наседкин также отмечал, что в Лепельском и Туровском районах все еще действуют молчальники, несмотря на то, что их актив в значительной степени изъят; на следствии они не говорят ни слова, держатся очень стойко, и даже в камерах ряд из них не вступает в разговоры с другими арестованными; что репрессии не сломили упорства оставшихся и семей репрессированных; что они имеют значительное влияние на окружающее население, которое вслед за молчальниками отказывается получать паспорта, участвовать в выборах и т. д. На 1 июня 1938 г. в Туровском районе продолжали отказываться от получения паспортов 183 чел., из них – 34 мужчины и остальные женщины – единоличники из середняков и бедняков. И далее Наседкин писал: «Из числа “молчальников” выявлено проводящих активную антисоветскую деятельность 30 человек, из них 18 женщин, у части которых мужья репрессированы за антисоветскую деятельность. По данным на 2 июня с. г. агитация “молчальников”» носит такой характер: “Вашей власти нам не нужно, мы признаем только власть Христа…”, “Нужно держаться Христа и не страшиться никаких репрессий…”»[391]. Отдельно подчеркивалось, что группа этих «“молчальников” расположена компактной массой в нескольких населенных пунктах, находящихся в 5–7 км от границы с Польшей»[392].

5.2. Операция НКВД № 00447. «Люди уже привыкли к шагающим под конвоем толпам заросших, изможденных людей, конвоируемых собаками…»

С начала августа в стране развертывалась самая массовая репрессивная операция НКВД по приказу № 00447, называемая для краткости «кулацкая».

Ряд исследователей видит основную причину проведения массовых операций НКВД 1937–1938 гг. в том, что накануне выборов по новой Конституции Сталин распорядился провести массированную чистку общества[393]. Кулаки и бывшие кулаки, уголовники, бывшие заключенные, ссыльные всех мастей, лишенцы и бывшие лишенцы, другие маргинальные группы в глазах режима представляли те недовольные слои населения, из рядов которых могли вербоваться участники будущих восстаний против советской власти.

До того, как в 1935 г. был принят закон, запрещавший освободившимся ссыльным покидать свои поселения[394], почти 80 % из тех, кому были возвращены гражданские права, покинули трудовые поселки. Массовыми были и побеги из мест ссылки. По сообщению наркома внутренних дел Б. Д. Бермана, почти полностью опустели некоторые поселения. Бывшие кулаки продолжали покидать места ссылки даже после выхода закона, запрещавшего их отъезд. В городах, селах и деревнях СССР обитали многие тысячи людей, не имевших ни источника дохода, ни права легально проживать у своих родственников.

2 июля 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об антисоветских элементах»[395]. Секретари обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий получили телеграмму, в которой сообщалось, что «большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшихся в свои области, – являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности». ЦК ВКП(б) предлагал «всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные, менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД»[396]. На создание троек, подсчет количества человек, которых «необходимо» репрессировать, разделение их на две категории (расстрелять или выслать) отводилось пять дней.

Данные решение и телеграмма лишь в общих чертах формулировали характер предстоящих операций, подробности которых уточнялись в течение июля 1937 г. В последующие дни решениями Политбюро ЦК утверждались лимиты для отдельных республик, краев и областей и составы троек[397].

В шифротелеграмме, направленной 7 июля 1937 г. в Полютбюро ЦК ВКП(б) за подписью В. Ф. Шаранговича, указывалось, что в БССР необходимо репрессировать 3 тыс. чел. по первой категории (расстрел) и 9800 по второй (депортация). В состав тройки предлагались: руководитель НКВД БССР Берман, второй секретарь ЦК КП(б)Б Денискевич, начальник милиции Беларуси Шийрон. На документе имеются резолюции, «за» проголосовали И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, А. И. Микоян, В. Я. Чубарь, В. М. Молотов, М. И. Калинин[398].

Наконец, решением Политбюро ЦК ВКП(б) 31 июля 1937 г. был утвержден «Оперативный приказ НКВД СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов». Именно этот приказ составил то, что называют вертикалью «Большого террора» 1937 г.[399]

В качестве контингента, подлежащего репрессированию, во вступительной части приказа говорилось об «осевших» в сельской местности бывших кулаках (как уже отбывших наказание, так и бежавших с мест заключения и ссылки), церковниках и сектантах, бывших членах антисоветских партий, бывших активных участниках восстаний против советской власти, белого движения[400], репатриантах, а также уголовных преступниках, осуждавшихся ранее или скрывшихся от репрессий. В преамбуле приказа № 00447 подчеркивалось, что акция направлена на окончательное решение проблемы внутренних врагов Советского Союза: «Перед органами государственной безопасности стоит задача – самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов […] и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой»[401] .

Здесь не упоминались хозяйственные руководители, партийные работники, интеллигенция и т. д. Основными жертвами данной операции стали крестьяне, причем не только «бывшие кулаки» и не только причисленные к уголовным элементам. В условиях массовых репрессий, как показывают материалы, ключевую роль снова играла политическая лояльность в настоящем и прошлом, сочетавшаяся с хорошим функционированием в экономической системе, предписанной государством. Поводом для ареста становилось: неоднократно нарушал трудовую дисциплину, за что даже исключался из колхоза, систематически и публично ругал советскую власть и т. п. Многие из тех, кто стал жертвами операции, подверглись преследованиям не в связи с их участием в реальных или вымышленных уголовных или политических преступлениях, а потому что принадлежали к подозрительным, с точки зрения властей, группам населения, или были арестованы просто потому, что надо было выполнять утвержденные нормы арестов.

Было установлено две категории репрессируемых. К первой относились «наиболее враждебные» элементы, подлежащие немедленному аресту и расстрелу (после рассмотрения их дел на тройках), ко второй – «менее активные, но все же враждебные элементы, подлежащие немедленному аресту и немедленному заключению в лагеря или тюрьмы на срок от 8 до 10 лет»[402], т. е. первоначально предполагавшаяся депортация в конечном варианте приказа была заменена заключением в лагерях или тюрьмах.

Отмечалось, что семьи приговоренных по первой и второй категории, как правило, не репрессируются. Однако дальше шел список исключений: семьи, члены которых способны к активным антисоветским действиям, подлежали водворению в лагеря или трудпоселки; семьи лиц, репрессированных по первой категории, проживающие в пограничной полосе, подлежали переселению за пределы пограничной полосы внутри республик, краев и областей[403].

Приказом регулировался состав и компетенции троек, создававшихся на уровне республик, краев и областей. Как правило, в них входили начальник соответствующего органа НКВД (председатель), прокурор данной территории и первый или второй секретарь местного партийного органа[404].

Приказ предусматривал по СССР расстрел 75 950 чел., в том числе 10 тыс. узников ГУЛАГа, и заключение 193 тыс. чел. в лагеря и тюрьмы. Общий контингент репрессируемых охватывал 268 950 «антисоветских элементов»[405]. Далее приводились количественные показатели репрессируемых в каждом отдельном регионе (квоты или «лимиты») по республикам, краям и областям, разработанные на основе поступивших в течение июля с мест данных. Для динамики проведения операции важное значение имело положение, в соответствии с которым намеченные цифры являлись лишь ориентировочными, их повышение допускалось, хотя и только после одобрения запроса на повышение квот Москвой. Таким образом, был найден механизм, побуждавший региональных руководителей НКВД к соревнованию за самые высокие показатели[406].

Для БССР цифры были несколько скорректированы: вместо 3000 и 9800, как запрашивал Шарангович, квоты были установлены следующие: 2000 по первой и 10 000 по второй категории.

Операция по всему СССР, за небольшим исключением, начиналась 5 августа. На проведение операции отводилось четыре месяца, то есть ее окончание планировалось в первых числах декабря. Вероятно, к началу выборов, которые должны были пройти 12 декабря, страна должна была быть очищена[407]. Одновременно по линии прокуратуры были даны соответствующие указания, согласно которым прокурорские работники должны были оказывать всяческое содействие сотрудникам органов госбезопасности. Соблюдения процессуальных норм и предварительных санкций на арест не требовалось[408]. В ходе этой операции жертв арестовывали, судили, приговаривали к смертной казни или тюремному заключению массово, по спискам, чаще всего они даже не встречались со следователями. В ордерах на их аресты редко присутствовало более нескольких фраз, если таковые имелись вообще. Заседание тройки происходило примерно так: после короткого сообщения докладчика и на основе письменного описания дела, в котором уже предлагалось отнесение подсудимого к 1-й или 2-й категории, «судьи» выносили свой приговор. Обжалование было невозможно[409]. Совпавшие по времени массовые операции чистки партийных и государственных институтов проводились совсем иными методами[410].

Вопрос о том, что в БССР «скопилось» большое количество враждебных элементов, постоянно звучал на всех уровнях, как в докладных с мест, так и на заседаниях пленумов и съездах. Неизменно подчеркивалась опасность такого положения в связи с пограничностью республики. Так, на XVI съездзе КП(б)Б (10–19 июня 1937 г.) секретарь Оршанского райкома партии Соскин[411] говорил о том, что район имеет давнишнюю историю оседания контрреволюционных элементов, по его данным, в районе насчитывается 180 эсеров и меньшевиков, 68 бундовцев, большое количество людей, отбывших наказание в ссылке – до 8 тыс., не считая «местных врагов – кулаков, помещиков и других, оставшихся в Оршанском районе, осевших на месте», всего – более 10 тыс. чел. чуждых элементов[412].

22 июня 1938 г. из Слуцкого района докладывали о том, что за 1937 и последние месяцы 1938 г. по району «вскрыто и ликвидировано ряд контрреволюционных повстанческих организаций и групп, польских резидентур, а также церковно-сектантских формирований», всего репрессировано по району более 650 чел. Интересным здесь является выделение линий, по которым проводилась контрреволюционная деятельность: 1) шпионско-диверсионная работа, 2) вредительская работа в сельском хозяйстве (уничтожение конского и свиного поголовья в колхозах; срыв трудовой дисциплины и невыход на работу в колхозах; порча сельхозинвентаря, семенных материалов, продуктов и т. д.; создание отрицательных настроений вокруг деятельности МТС; распространение разного рода контрреволюционных слухов, наводящих панику среди населения), 3) «внедрение религиозных убеждений среди населения, сколачивание церковно-сектантского актива в целях противодействия в проведении в жизнь мероприятий партии и правительства, проводимых в деревне». То есть большой процент репрессированных – это именно те, кто «мешает» колхозному строительству, а также те, кто «внедряет религиозные убеждения»[413]. Далее из Слуцка сообщали, что требуется продолжение чистки, так как район все еще имеет большую насыщенность шпионским диверсионно-повстанческим контрреволюционным элементом: 800 семейств репрессированных врагов народа, которые «проводят активную антисоветскую работу против проводимых мероприятий партии и сов. правительства», более 200 чел. участников банды Балаховича и армии «белорусской рады», более 150 церковников, сектантов и евангелистов, также в районе проживают бывшие служащие полиции, члены политпартий (бундовцы, сионисты и т. д.)[414]. О необходимости очистки района от членов семей репрессированных (более 1000 семей) писал и секретарь Копыльского РК КП(б)Б 20 августа 1938 г. Так как они «продолжают проводить враждебную деятельность», из-за них «работа колхозов в период уборки проходила недостаточно организовано»[415].

На местах отношение к спущенным сверху лимитам было таким же, как к плановым цифрам очередной партийно-хозяйственной кампании. По имеющимся сведениям, ни один из региональных руководителей не отважился остаться в рамках первоначально выделенной квоты. В ответ на полученные «нормы» через некоторое время шел запрос в Москву с обоснованием необходимости пересмотреть установленные лимиты в сторону повышения. Руководство НКВД и партийная верхушка в Москве почти всегда реагировали положительно, зачастую округляя испрашиваемые цифры в большую сторону[416].

Как отмечалось выше, на проведение операции отводилось четыре месяца. Однако она не закончилась в срок и длилась 14 месяцев. Если на 30 июля 1937 г. квоты по Беларуси были 2 тыс. и 10 тыс., то на 1 января 1938 г. уже соответственно 6 тыс. и 14,5 тыс. и т. д. Всего же по БССР только по этой операции было осуждено не менее 24 209 чел. (в 2,5 раза больше, чем первоначально планировалось), из них 6869 приговорено к смертной казни (в 3,5 раза больше первоначальных квот)[417]. Сюда не входят те, кто был репрессирован не на территории БССР, а находился в лагерях, тюрьмах за пределами республики, в спецпоселках[418]. По СССР с августа 1937 до ноября 1938 г. тройками было осуждено 767 397 чел., из них – 386 798 по первой категории[419]. По существу, произошло спланированное государством и бюрократически отрегулированное убийство[420].

5.3. Национальные операции НКВД. «А тебя еще не забрали?»

Одновременно в СССР разворачивались операции НКВД против определенных национальностей – поляков, немцев, латышей, литовцев, эстонцев, финов, греков, румын, болгар, китайцев, иранцев, афганцев[421]. Их представители рассматривались как «пятая колонна», которая в случае войны выступит на стороне оккупантов. Основную массу арестованных в БССР как польские[422], латышские[423], немецкие[424] шпионы составили снова крестьяне.

Для проведения операций таких масштабов были сформированы особые тройки фактически в том же составе, что и образованные по приказу № 00447. Следственные дела могли быть индивидуальными или групповыми, но вторые были предпочтительнее, так как упрощали процедуру оформления и следствия, дела оформлялись в виде «альбомных» списков[425].

В БССР, как пограничной республике, в районах, непосредственно прилегающих к границе, и важных стратегических пунктах (например, железнодорожных станциях) выселению подлежали все поляки, латыши и немцы, включая активистов советской власти и партийцев[426]. Эти районы также подлежали полной зачистке от следующих категорий: бывшие кулаки, как ранее репрессированные, так и «скрывавшиеся от репрессий»; церковники, сектанты; бывшие активные непосредственные участники антисоветских вооруженных восстаний и их пособники; контрабандисты; укрыватели шпионско-диверсионного элемента. Отмечалось, что именно «эти контингенты, оседая в пограничных районах, имели и всяческим способом систематически поддерживали организационные и родственные связи с Польшей, являясь одной из надежных баз польских и немецких разведывательных органов»[427]. Члены семей репрессированных подлежали депортации в отдаленные местности СССР. Логика была следующая: оставление их в пограничной республике даст врагу базу для продолжения шпионской, диверсионной и другой контрреволюционной деятельности[428].

«Избирательный осмотр» 154 хуторов, расположенных в 7,5-километровой пограничной полосе Заславльского, Минского и Узденского районов, проведенный в 1937 г. спецорганами, выявил: 75 дворов имели родных в Польше, а хозяева 118 дворов «составляют контрреволюционный актив, который проводит антиколхозную работу». «Контрреволюционный актив» был выявлен среди жителей хуторов в пограничной зоне Копыльского и Старобинского районов. Отмечалось также, что «особое значение имеют хуторские хозяйства в деле подготовки польской разведкой повстанческих групп и организаций к моменту войны между Польшей и СССР». На хуторах Старобинского, Ветринского, Краснослободского, Ельского, Бегомльского и Лельчицкого районов «были раскрыты» повстанческие организации, «созданные агентами польской разведки». В отчете НКВД отмечалось: «Если нужно, количество этих примеров можно значительно увеличить […] по делам польских шпионов и повстанческих организаций нет почти ни одной, где бы не проходили, как активные участники, жители хуторов, а сами хутора – как явочные квартиры и пункты переправ». Такие дела составляли до 70 % от общего числа[429].

Таким образом, в категорию подозреваемых в шпионаже и прочей контрреволюционной деятельности попадали не только представители вышеперечисленных национальностей, но и все жители пограничных деревень и хуторов, все родственники репрессированных и высланных.

Относительно арестованных «шпионов» и участников Польской военной организации (ПОВ) имеется следующее красноречивое показание Хайкина, бывшего сотрудника Оршанского райотдела НКВД, который на допросе 4 июня 1939 г. показал: «Будучи под стражей во 2-й камере, в которой находилась группа арестованных колхозников из дер. Рудня-Столбунская Светиловичского р-на по фамилии Гулякевичи и Громыко в количестве 7 чел., а в соседних камерах сидело еще из их деревни, причем – они рассказывали, что из их колхоза привели около 40 чел. Всех их допрашивал следователь Кошкин, они говорили, что он их избивал, в результате чего получил от них ложные показания о якобы их принадлежности к к. р. организации […] “ПЛОВ”, “ПОВ” и другие слова, не зная содержания, что это обозначает, и эти колхозники между собой ругались – почему они клеветали друг на друга»[430].

На деле же для выполнения лимитов по национальным операциям исходили не из наличия компрометирующего материала, а из национальности человека. Бывший заведующий отдела управления госбезопасности НКВД А. Гепштейн, уже будучи арестованным, на допросе 7 марта 1939 г. показал: «Был установлен фактически такой порядок, при котором белоруса или русского, если это был не кулак, не контрабандист и так дальше, а честный человек, арестовывали по одному только показанию (разумеется, кроме тех случаев, когда это было детальное прямое и убедительное показание, и кроме случаев отдельных ошибок). А поляка, а позже немца и латыша – по одному даже косвенному показанию – арестовывали… Линия на арест в первую очередь поляков привела, в конце концов, к тому, что на местах при составлении справок на арест, часто на основании только того, что у человека польская фамилия или имя, в установочных данных за глаза писали «поляк», зная, что при этом Минск обязательно даст санкцию на арест»[431].

Нарком внутренних дел Алексей Наседкин 13 декабря 1938 г. сообщал секретарю ЦК КП(б)Б П. К. Пономаренко, что во время арестов 1937 – первой половины 1938 г. из взятых лиц по польской линии – чистых поляков было изъято не более 35–40 %, а остальные были белорусы, русские, евреи, украинцы и т. д.[432] В этой же записке Наседкин отмечал, что основной удар НКВД БССР был направлен по польской линии, и очень незначительный – по латышам, немцам, троцкистам, правым, нацдемам, сионистам, бундовцам и т. д.[433]

Латышская операция началась позже. О том, как она проходила, свидетельствует, например, директива за подписью начальника УНКВД Витебской области П. Я. Ряднова во все районы области. В ней утверждалось, что там, где есть «латышское население, там обязательно должна быть контрреволюционная организация», которую приказывалось немедленно ликвидировать[434]. Учитывая перевыполнение плана по польской операции и недовыполнение по латышской, НКВД начал «переводить» польских «шпионов» в латышские. Так, в Витебске переоформили протоколы на латышей, уже осужденных к высшей мере наказания за «шпионаж в пользу Польши», как на участников националистической контрреволюционной латышской организации. Позже, во время разбора с органами НКВД за их предыдущую деятельность, которая также была квалифицирована как враждебная, всплыли такие факты: во время передопросов каждый обвиняемый под пытками назвал по 25–30 участников. Арестованной Чижевской показали список членов латышского клуба и спросили, знает ли она их. Чижевская подтвердила. Все 60 чел. были арестованы как участники контрреволюционной латышской организации[435].

Как отмечалось, по приказу № 00447 республикам спускались лимиты. А далее работал простой механизм: республика «распределяла» цифры между областями, области между районами и т. д. А поскольку национальные операции шли одновременно с «кулацкой» и проводились теми же исполнителями, то, естественно, методы проведения были те же. Начальник Речицкого райотделения управления госбезопасности Воловик на совещании оперативных работников сообщил, что району дано задание выявить и арестовать 300 поляков, латышей, немцев и др., «для чего дал задание выявить по предприятиям и сельсоветам таких лиц»; начальник 3-го отдела управления госбезопасности НКВД БССР Гепштейн «в сентябре 1937 года по телефону дал указания, что Витебск должен арестовать 300 человек поляков»[436] и т. д.

Далее лимиты определялись на каждого следователя. Из материалов дела о работе Витебского УНКВД: сотрудник Соколов «попросился ехать домой на выходной день, Левин сказал “Если сегодня поднажмешь, то завтра поедешь”. Соколов приступил к допросу арестованных, за этот день получил признание шести арестованных. Во время допроса Соколов арестованным ставил вопрос прямо: “собирался взорвать мост”, “являлся участником к.р. организации” и т. д. На все поставленные вопросы добивался положительного ответа от арестованных путем применения зверских мер физического воздействия»[437].

В НКВД БССР арестованных затягивали в смирительные рубашки, обливали холодной водой и выставляли на мороз, вливали в нос нашатырный спирт, издевательски названный «каплями искренности». В Особом отделе Белорусского военного округа арестованных заставляли приседать сотни раз с Библией в вытянутых руках, лаять по-собачьи и др. Для арестованных создавались такие условия, что они признавали все, чего от них добивались следователи, имеющие «нормы выработки» (применялись так называемые «стойки», «конвеерные допросы», заключение в карцер или режимные камеры, содержание в специально оборудованных сырых, холодных или очень горячих («парилки») помещениях, лишение сна, воды). Всех арестованных сильно били. Многие следователи работали «не за страх и не за совесть», а получали настоящее удовольствие от «работы». Когда в 1938 г. был поднят вопрос об отстранении от работы тех сотрудников НКВД, которые принимали участие в избиениях арестованных, Пономаренко заявил, что это невозможно, так как это касалось не менее 80 % аппарата данной структуры[438].

О том, что причиной ареста является именно национальность, знали и потенциальные жертвы. Сводка НКВД «О настроениях населения БССР в связи с арестами контрреволюционных элементов среди поляков» от 9 сентября 1937 г. содержит следующие свидетельства: на минской фабрике «Кастрычнік» рабочие обращались к полякам: «А тебя еще не забрали?»; «комсомолка Белкина обратилась к работнице-перебежчице с вопросом – не продаст ли она ей заранее (до ареста) свою кровать»; колхозница колхоза «Кавалі» Держинского района Жолтиковская говорила: «Забрали всех, кто имеет родственников в Польше. Если кого не забрали, то ждите – заберут, нужно быстрее продавать коров»; учительница польской школы Будкевич жаловалась: «Я от арестов впадаю уже в кошмары, такая атмосфера, что не знаешь, когда тебя схватят за ворот и потянут в тюрьму. Десять лет жизни отдала бы, чтобы хоть немного иметь уверенности в жизни»; «колхозник колхоза “Буденный” Гармаза, член сельсовета, заметив автомашину и сотрудников НКВД, бросился бежать. Когда спросили у его матери, почему он побежал, последняя ответила: “Он целую ночь не мог спать – боялся ареста”; Колхозник Минько Петр, увидев в деревне автомашину, сел на коня и поехал в лес. Когда председатель колхоза послал мальчика за Минько, то последний ответил: “Меня зовет не председатель колхоза, а НКВД, это они за мной приехали”»[439].

В результате проведения национальных операции по БССР к сентябрю 1938 г. были арестованы 21 407 «польских шпионов, диверсантов и участников повстанческих организаций», 563 чел. «немецкой агентуры», 1459 – латышской[440]. Из общего количества арестованных около 19 тыс. чел. к концу 1938 г. были осуждены по 1-й категории (т. е. к расстрелу). Однако операции в сентябре не закончились. Более того, известно, что расстрелы проводились и после того, как операция была официально прекращена (17 ноября 1938 г.), документы штамповались «задним» числом. Уже после директивы о неприведении в исполнение решений троек было расстреляно несколько сотен человек[441].

В ряде деревень были арестованы практически все мужчины. Так, нарком внутренних дел приводил следующие данные: в д. Тертеж Белыничского района, которая состоит из 80 дворов, после проведенных арестов все мужское население составляет 3 чел.; в колхозе «Красноармеец» Плещенического района из 29 мужчин было арестовано 23[442]. В Копыльском районе в колхозе «Дзержинского» из 75 хозяйств за шпионаж и контрабанду были репрессированы 38 чел.; в колхозе «Урицкого» – 20 чел.; в колхозе «Чырвоны Сцяг» из 70 хозяйств репрессировано 40 чел.[443] Бегомльское отделение НКВД вместе с погранотрядом арестовали 413 чел., из них 358 были осуждены[444]. В ряде пограничных деревень Лепельского района, как отмечают старожилы, за одну ночь были арестованы все мужчины, их арестовывали за «польский шпионаж»[445]. 28 декабря 1937 г. из Житковичского района писали в ЦК КП(б)Б о том, что в четырех пограничных колхозах остались преимущественно женщины. Цифры репрессированных не названы, однако секретарь райкома пишет, что только для этих колхозов для выполнения работ требуется приселение не менее 60 семей минимум, «при условии, если те, которые остались, уже останутся»[446].

Всего же за время проведения массовых операций НКВД – с августа 1937 и до 12 ноября 1938 г. – на территории БССР было арестовано почти 55 тыс. чел., из них более 27 тыс. было расстреляно[447].

Личные дела репрессированных, как и прочие документы архива КГБ Беларуси, к сожалению, недоступны. Однако было крайне интересно посмотреть, каким образом эти массовые операции НКВД коснулись лепельских молчальников. В базе данных «Мемориала» удалось обнаружить информацию лишь о некоторых из них. Так, оказалось, что несмотря на то, что суд над Бобровичами был аннулирован, Бобрович Дарья Демьяновна (1897 г. р.), Бобрович Марта Никитична (1892 г. р.) и Бобрович Николай Никитич (1914 г. р.) 25 октября 1937 г. по обвинению в антисоветской деятельности и агитации (ст. 72, 76 УК БССР) были приговорены к 10 годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ) каждый. Николай умер в 1942 г. в ИТЛ в Коми АССР[448]. По свидетельству жителей деревни, женщины домой также не вернулись. Реабилитированы они были 31 августа 1989 г. прокуратурой Витебской области[449].

Из тех, кто проходили по специальным спискам участников саботажа Всесоюзной переписи населения[450], в базах данных репрессированных удалось найти лишь нескольких человек[451]. Как агенты польской разведки к расстрелу осенью 1937 г. были приговорены: Юдицкий Иван Григорьевич[452], Юдицкий Леонтий Григорьевич[453], Урбан Ефим Константинович[454]. По обвинению в антисоветской и контрреволюционной деятельности осенью 1937 – зимой 1938 г. к расстрелу были приговорены: Романенко Лаврентий Осипович[455], Сазон Тарас Фомич[456], Дрозд Трофим Петрович[457], Виницкий Иван Лукьянович[458], Ивановский Михаил Фомич[459].

Также была арестована жена Жерносека Ильи (он был арестован еще 5 января 1937 г. как организатор саботажа переписи) Жерносек Ульяна Емельяновна. 27 февраля 1938 г. она была осуждена тройкой за антисоветскую агитацию к расстрелу, однако приговор был заменен на пять лет исправительно-трудовых лагерей (Темлаг)[460]. Ни Жерносек Илья, ни его жена Ульяна домой не вернулась. Дочка, Скорба Аксинья Ильинична, ничего не знала о их судьбе.

Информации о судьбе других участников молчаливого саботажа пока нет.

6. Суды с расстрельными приговорами: октябрь 1937 – весна 1938 г.

6.1. Новый виток показательных процессов в сельском хозяйстве. «…Все они настолько похожи один на другой с различными лишь оттенками, что вряд ли надо описывать их все»

С осени 1937 г. судебные процессы в сельском хозяйстве были продолжены. Однако ситуация по сравнению с первой половиной 1937 г. сильно изменилась.

Фактически в этих процессах сплелось несколько линий: обвиняемые были те же, что и в Лепельском деле и аналогичных ему, инкриминировалось им примерно то же: переобложение налогами и незаконные конфискации вплоть до полного разорения крестьян, избиения и истязания последних и т. д., но квалифицировалось это уже иначе – как работа по заданию вредителей, изменников и польских шпионов с целью срыва организационно-хозяйственного укрепления колхозов, озлобления колхозного и единоличного крестьянства против советской власти. В роли основных жертв произвола предстали уже не единоличники, а колхозники. В качестве «нового» обвинения руководителей звучало также ненаделение их приусадебными участками в соответствии с постановлением от 2 августа 1937 г. Также фигурировало невыполнение постановления ЦК ВКП(б) о возврате крестьянам «незаконно отнятого имущества» либо его компенсации (от 22 февраля 1937 г.). Совершенно очевидно, у районов не было средств для этого даже близко, ведь прежде изъятое имущество не было реализовано с целью создания каких-либо накопительных фондов. Например, в Глусском районе сумма компенсации (натурой и деньгами) в 1937 г. исчислялась в 291 871 руб.[461]; в Лоевском районе – в 153 000 руб.[462] и т. д.

На районных руководителей не только списывались все провалы в сельском хозяйстве, но они выставлялись в роли организаторов массового мора скота (распространяли инфекционные болезни), уничтожения урожая (несвоевременная уборка, заражение клещом и т. д.). Потери того времени в сельском хозяйстве действительно впечатляют. Так, в Заславльском районе в 1937 г. пало 165 рабочих коней, 50 жеребят, 445 телят, 1222 свиньи, еще 275 коней были признаны совершенно неработоспособными; не убрано с поля было более 35 000 центнеров картофеля[463].

В качестве серьезного доказательства враждебной сущности представшего перед судом руководителя фигурировали факты из его биографии: в прошлом поддерживал троцкистскую оппозицию, был эсером, является выходцем из Польши или имеет там родственников, «имел связь» (т. е. был знаком или работал прежде вместе) с уже осужденными «врагами народа»[464]. Поскольку в ходе ведения дела считалось установленным, что районное руководство являлось врагами, шпионами, изменниками, то закономерным приговором по таким делам могла быть высшая мера наказания – расстрел (как, кстати, и рекомендовал Сталин в постановлении от 3 августа 1937 г.: два-три обвиняемых в каждом районе).

Как отмечалось, подобные суды шли по всему СССР. Наибольшего внимания в историографии удостоились события в Смоленской области, где с конца августа до конца ноября 1937 г. было проведено семь показательных процессов: два против бывшего «вредительского» районного руководства, три о «вредительском» хранении и заражении зерна, еще два по «фактам вредительства» в животноводстве[465].

Механизм раскручивания дел был прежний: в район для изучения ситуации посылался инструктор ЦК КП(б)Б, все имеющиеся материалы рассматривались на Бюро ЦК КП(б)Б и передавались в органы суда и прокуратуры для проведения следствия и организации процесса и в НКВД – для принятия мер. Только за три последних месяца 1937 г. на Бюро ЦК КП(б) были рассмотрены вопросы о положении в 18 районах республики[466]. Громкие дела гремели одно за другим. Центральная, республиканская и районная пресса сообщали о все новых судах.

В целом за 1937–1939 гг. в БССР было проведено не менее 18 судебных процессов в районах именно как показательных: Лепельском (4–6.03.1937), Жлобинском (14–15.10.1937), Стародорожском (29–31.10.1937)[467], Гомельском (2.11.1937), Глусском (1–5.11.1937)[468], Дубровенском (28.11–2.12.1937)[469], Чаусском (23–29.12.1937)[470], Червенском (2–4.01.1938)[471], Чериковском (26–27.01.1938; 24–28.02.1938)[472], Пуховичском (9–12.02.1938)[473], Речицком (12–13.02.1938)[474], Любанском (13–15.02.1938)[475], Городокском (14–15.02.1938)[476], Сиротинском (10–12.03.1938)[477], Буда-Кошелевском (18–21.03.1938)[478], Гресском (22–25.03.1938)[479], Кормянском (28.03.1938), Брагинском (12–19.07.1938) районах[480], в 1939 г. суд состоялся в Кличевском районе (20.12–1.01.1939)[481]. Однако суды были не только показательные. По аналогичным делам различные приговоры получили также руководители, вероятно, всех остальных районов либо большинства из них[482]. В ряде районов сменилось по три-четыре состава руководителей.

Показательные суды, которые состоялись с середины октября 1937 г. до начала января 1938 г. (т. е. фактически на протяжении двух с половиной месяцев), заканчивались расстрельными приговорами для основных фигурантов процессов. Такие суды в Беларуси были в Жлобине, Гомеле, Глусске, Дубровно, Чаусах, Червене, а также процесс в Заготзерно. По февральско-мартовским судам 1938 г. приговоры не были больше расстрельными, хоть и составляли 20–25 лет заключения. Вместе с тем был ряд процессов и с вполне щадящими сроками 1–3 года (Старые Дороги, Пуховичи).

Интересно, что во время показательного суда в Чаусском районе основную публику составили военные из дислоцировавшегося в городе территориального полка, местных практически не было[483].

В ходе кампании и самих судов было собрано огромное количество фактов насилия в отношении крестьянства: избиения, пытки, подвешивание вверх ногами к потолку, применение огнестрельного оружия[484], ночные облавы и т. д. При чтении этих документов сложно представить, что заставляло руководителей районов, сельсоветов, колхозов быть столь изощренными в унижении и физическом истязании людей. Комбедовская психология первых лет советской власти и периода массового раскулачивания никуда не делась. Одна часть крестьян, которые приобщились к власти и стали председателями колхозов или бригадирами, объявила войну своим односельчанам – единоличникам и колхозникам.

Из материалов «Глусского дела»: В сентябре 1936 г. секретарь РК Коношевич, председатель Козловичского сельсовета Середа и народный судья Лагун организовали облаву на единоличника д. Козловичи Максима Алехно. Во время погони Лагун стрелял из револьвера по убегающему. После того как Максима Алехно поймали, Коношевич, Середа и Лагун на легковой машине поехали на хутор Семена Алехно, который, заметив их, бежал и спрятался. Но «тройка» его нашла, причем погоня и поиски также сопровождались выстрелами из револьвера. И хоть ни на Максима, ни на Семена не было никакого следственного материала, их арестовали. После того как Семен подписал заявление о вступлении в колхоз, его освободили, Максима же отправили в Глуск, а через пять дней Лагун осудил его на три года[485].

В документах по «Березинскому делу» фигурируют следующие факты:

– во время обысков и изъятий в д. Орешковичи, которые производила группа из 10 чел., райпрокурор Круткович порекомендовал им «изымать у единоличников не только зерно, но и свиней, так как при изъятии свиней в деревне будет больше шуму и лучший эффект в работе»[486];

– для «ликвидации прорыва по льнопоставкам» поздно вечером в сельсовет на грузовой машине с пятью или шестью вооруженными красноармейцами приехал начальник райотдела НКВД Федорович. Все мужчины деревни спрятались в лесу. Угрозы и оскорбления обрушились на их жен[487];

– в Погостском сельсовете единоличников, невыполнивших льнопоставки, собрали в доме члена сельсовета Дмитрия Ермаловича и посадили в яму для хранения картофеля. Места было мало, поэтому сидели скорчившись на картошке, а сверху один из арестованных должен был стучать гирей по полу над головами остальных;

– отказ колхозника Трофима Филичонка выполнить требование председателя сельсовета о продаже государству три центнера зерна сверх выполненных им уже поставок и платежей стал причиной разгрома хозяйства последнего. Группа работников сельсовета явилась к Филичонку ночью, взломала все замки и устроила обыск во всех постройках хозяйства. Было отнято 40 кг льноволокна, 8 кг пеньки, телячья шкура, три мешка зерна, 1 1/2 пуда семян клевера. Была избита жена Филичонка. По результатам инцидента на хозяйство Филичонка было наложено еще 900 руб. налога, причем уплатить его надлежало в течение суток. В ту же ночь аналогичное изъятие имущества было проведено у колхозника Тимофея Нехай.

Далее шел список избиений колхозников:

– Колхозница Евдокия Подоляко была избита председателем колхоза с такой силой, что «заболела болезнью легких».

– Секретарь Дмитровского сельсовета Николай Слабко и член сельсовета Никифор Слабко избили до крови единоличника Степана Жуковского за то, что тот отказался идти с ними в сельсовет.

– Председатель сельсовета Шишенок без всяких причин начал забирать коня у везущего дрова единоличника Маркевича. Попытки защитить свое имущество закончились тем, что Шишенок ударил Маркевича обухом по голове и забрал коня[488].

Из материалов «Богушевского дела»:

У 72-летнего старика-инвалида Вильчинского хозяйство состояло из полутора гектар земли, дома, сарая, тока, лошади, коровы. За неуплату платежей 1934 г. сельсовет изъял все, кроме дома, а в 1935 г. забрали и дом. Вильчинский с женой зимой жил по соседям, а летом в шалаше[489].

Из материалов «Жлобинского дела»:

– 28 августа 1936 г. уполномоченный райисполкома П. М. Мельников и предколхоза Н. И. Семенов задержали и избили палкой и железным прутом 54-летнего единоличника Даниила Згурского.

– За оказанное сопротивление при изъятии полушубка в тот же день Мельников и Тихон Леоненко избили палками 50-летнюю Степаниду Литвиненко; пойманную с лошадью за деревней 20-летнюю Марину Позняк избили ремнем.

– Осенью 1936 г. председателем сельсовета Евтуховым Кириллом были избиты: Федос Литош (за то, что его отец не уплатил денежного налога); дважды был избит Захар Семенович Капский (причем второй раз «взяли ночью с постели, в одном белье вынесли на улицу и в таком виде доставили в канцелярию колхоза», били по дороге и освободили его только утром); Семен Манько.

– Евтухов вместе с Семеновым избили граблями Павла Ганжу (не давал забирать его снопы).

– Семенов избил палкой колхозника Лариона Новикова (его жена не вышла на работу в колхоз) и колхозника Семена Литоша («за то, что не догнал удиравшую корову, изъятую у единоличника»).

– Евтухов, Мельников, Семенов и другие колхозники в полночь задержали единоличника Никитенко, «вымазали ему лицо сажей, таскали за волосы, заставляли танцевать, потом повели к мельнице, втолкнули его в мельницу, чтобы перепугать мельника, а затем в мельнице заставляли Никитенко написать на мешке зерна, что он саботажник, вымазали ему лицо мукой, а когда вели по улице, то толкали друг друга на Никитенко и оттаптывали ему ноги. Колхознику, в хату которого привели Никитенко, Мельников сказал, что привели советского черта. «На другой день утром Евтухов заставил Никитенко разламывать постройки другого единоличника, а когда Никитенко пытался отказаться от работы, он его избил».

– Мельников и Евтухов в присутствии милиционера Воронина и инструктора РК КП(б)Б Полещука (последнего выдавали населению за прокурора) в два часа ночи задержали единоличников Леонова Кондрата, 61 год, и Митрофана Сытько, 60 лет. «Их ночью вывели в поле и там заставили бежать впереди подвод, на которых ехали упомянутые лица, а так как все время они бежать не могли, Мельников и Евтухов избивали их, заставляя не отставать от подвод».

– Мельников, Евтухов и Семенов избили палкой единоличника Тимофея Позняка, принуждали его есть свиной корм, а затем «вылили на него ведро воды (напоили водой), а утром снова вылили на него ведро воды (умыли)».

– Евтухов выбросил из сундука вещи 70-тилетнего Архипа Ганжи, а затем запер его самого в сундук, затем выпустил старика, посадил в сундук изъятых курей и отвез сундук с курами в колхоз[490].

К 1935 г. у более чем 60 % единоличников Буда-Кошелевского района было изъято все, в том числе дома[491]. В Белыничском районе из 1,5 тыс. единоличных хозяйств было разорено до 60 %, в некоторых сельсоветах (Мощаницком, Калиновском, Угольщинском, Ланьковском и Эсьмонском) изъятие имущества производилось поголовно у всех единоличников[492]. Поселок Маски Калиновского сельсовета был окончательно разграблен и разорен, 29 чел. осуждены к разным срокам тюремного заключения[493].

Аналогичные факты фигурировали по всем районам. Безусловно, обстановка для людей, имеющих склонность к насилию, была создана подходящая, вместе собранные эти факты являются ярким подтверждением беззакония и беззащитности, условной «нормальности» использования насилия. Обвиняемые, как свидетельствуют материалы дел, были виновны в перечисляемых на суде фактах насилия, произвола, правового беспредела. Более того, факты, фигурирующие в материалах, демонстрируют выдающуюся их изобретательность в эскалации насилия в деревне. Районные, сельсоветские и колхозные руководители вели себя как оккупационная армия во вражеском стане. Однако не факты истязания крестьян являлись ключевыми при вынесении приговоров и определении меры наказания. Подобные примеры фигурировали лишь как доказательство проведения враждебной деятельности троцкистов, шпионов и т. д.

Сами руководители районов (а теперь главные фигуранты процессов), представ перед судом, подчеркивали, что они лишь выполняли спущенные сверху нормы, проценты, задания и т. д., какими методами они этого добьются – никогда никого не интересовало. В своих действиях они исходили из понимания, что единоличнику (которого иногда по-прежней привычке даже называли кулаком или подкулачником) нет места в новом обществе. Также они осознавали: процент коллективизации растет не только за счет вступления единоличников в колхозы, но и за счет сокращения их удельного веса в целом. А значит, любые методы воздействия допустимы. Так, например, в «Березинском деле» указывалось, что председатель райисполкома Махнач давал указания председателям сельсоветов путем начисления непропорционально высокого налога заставить единоличников пойти в колхозы. В 1936 г. в среднем на каждого единоличника по Мощаницкому сельсовету этого района было наложено по 400 руб. только сельхозналога[494]. Налог уплачен не был, последовали массовые изъятия имущества.

Из материалов, фигурирующих в делах, предстают образы руководителей-монстров, нелюдей, это обусловлено в том числе и спецификой ведения дел, и сохранившимися документами. В краткой характеристике районных руководителей указано их социальное положение – почти все они из рабочих, крестьян, многим из них было около 30–40 лет, т. е. вся сознательная жизнь их прошла уже при советской власти, а те, кто постарше – в молодости боролись за советскую власть на фронтах. Вариантов для импровизации не было. Они получали конкретные цифры по каждой кампании, за выполнение которых отвечали не только должностью, но и партбилетом (которым очень дорожили). Любое невыполнение спущенных заданий ставило их самих под удар. Назначение на должность происходило также в виде получения партийного задания, т. е. каждый вписывался в существующий механизм. Безусловно, это совершенно не оправдывает применение насилия теми, кто это делал, как было показано выше, здесь была проявлена незаурядная изобретательность.

В ходе следствия многие из руководителей подписали все, что им инкриминировалось, они были сломлены морально и физически. Вместе с тем уже на самих судах имел место их отказ от предъявляемых обвинений. Теперь они, не отрицая того, что называлось фактами злоупотребления служебными полномочиями, использования чрезвычайных мер и насилия для реализации политики центра[495], отказывались признавать, что действовали с контрреволюционными целями.

6.2. Жлобинское дело, Гомельское дело. «Приговор суда – это приговор народа»

Показательный суд над руководством Жлобинского района начался 14 октября 1937 г. Это был очень громкий суд с расстрельными приговорами и большим количеством зрителей, в ДК железнодорожников присутствовало около 700 чел., на этом суде был лично нарком НКВД Б. Д. Берман.

Дело о массовых беззакониях со стороны руководства Жлобинского района и Доброгощанского сельсовета Прокуратурой БССР было закончено еще к 11 августа 1937 г. Докладная по результатам и. о. прокурора Глезерова была направлена Я. А. Яковлеву. Здесь были вскрыты «многочисленные факты грубейшего произвола и издевательств над населением работников сельсовета и уполномоченных РИК'а, чинимых под видом воздействия на единоличников, уклоняющихся от выполнения натуральных поставок и денежных платежей». Отмечалось, что изъятие имущества у единоличников носило характер форменного разгрома их хозяйств; предварительных описей имущества не делалось, все изъятия производились без постановлений сельсовета, отбирали буквально все имущество, вплоть до того, что «в отдельных случаях у единоличников принудительно снимали и забирали обувь, рубашки»; снимали и забирали двери от жилых изб, срезали шулы, разламывали заборы; акты об изъятии не составлялись. Разламываемые постройки свозились на колхозный двор «и там их растаскивали все желающие»; «скот передавали колхозам также без продажи, а одежду и продукты питания частью расхищали, частью без всякого учета и описи сдавали в кооператив и распродавали всем желающим». Деньги от продажи вещей забирал себе председатель сельсовета К. Г. Евтухов.

Расследованием было установлено около 30 случаев избиения крестьян только осенью 1936 г., отмечалось, «во многих случаях избиение граждан сопровождалось форменным издевательством над ними». Для поимки людей практиковались ночные облавы. Так, в августе 1936 г. в 3 часа ночи отряд уполномоченного райисполкома и работников сельсовета с колхозниками в числе 30–40 чел. под руководством Мельникова оцепили деревню Забродье и обыскали все дворы единоличников. Однако задержан был лишь один человек, так как остальных не оказалось дома. Население, «терроризированное погромной деятельностью упомянутых лиц, скрывалось в лесу». Потерпевших открыто запугивали еще более жестокой расправой в случае, если они вздумают жаловаться, и потерпевшие не жаловались[496].

В вышеперечисленных примерах истязания крестьян по Жлобинскому району среди организаторов и участников издевательств фигурировали: уполномоченный райисполкома П. М. Мельников, председатель колхоза Н. И. Семенов, член сельсовета Тихон Леоненко, председатель сельсовета Кирилл Евтухов, также при этом присуствовали милиционер Воронин, инструктор РК КП(б)Б Полещук. Именно они и были привлечены первыми по данному делу. Однако исполняющий обязанности прокурора Глезеров настаивал на том, что районный прокурор Г. К. Лейнов, бывший секретарь РК КП(б)Б Ю. М. Лехерзак (на тот момент заведующий промтранспортным отделом ЦК КП(б)Б) и председатель райиполкома С. П. Лютько также подлежат привлечению к уголовной ответственности по настоящему делу[497].

В район был послан инструктор сельхозотдела ЦК КП(б)Б Горбачев, который 14 августа 1937 г. представил в ЦК КП(б)Б докладную «О подрывной деятельности враждебных элементов, орудовавших в Жлобинском районе». В ней отмечалось, что Жобинский район относится к числу наиболее отстающих в области по коллективизации, здесь более 3 тыс. единоличных хозяйств. А также, что проверкой было установлено, что здесь на протяжении двух-трех лет «орудовали при прямой поддержке и покровительстве бывшего секретаря РК КП(б)Б Лехерзака контрреволюционные фашистские бандиты, которые грабили, разоряли трудящихся крестьян и вызывали недовольство последних советской властью». Горбачев отмечал, что по неполным данным только за 1936 и начало 1937 г. в районе было разорено свыше тысячи единоличных хозяйств. Причем в это число не входили хозяйства, в которых грабительским путем брался хлеб в счет выполнения госпоставок. Далее идет «стандартный список»: разрушение жилых построек, изъятие всего имущества (включая предметы домашнего обихода, одежду, продукты питания, а также ножи, ложки, вилки, графины, замки, очки, портсигары, иголки и т. д.) без составления предварительной описи имущества, актов изъятия. Изъятое имущество растранжиривалось и присваивалось, перечисляются случаи избиения крестьян[498]. Под руководством Мельникова, с ведома Лехерзака, Лютько и Лейнова была «организована шайка в 30–40 чел., которые ходили днями и особенно по ночам со специально заранее сделанными железными пиками и этими же пиками искали поголовно у всех единоличников хлеб». Дома тех, кто не сдавал хлеб, разбирались и свозились на колхозный двор. Так было разобрано 10 хат[499]. Население при появлении представителей власти бежало в лес, а дети прятались кто куда[500].

Как отмечалось выше, вопрос о контрреволюционной деятельности руководства Жлобинского района рассматривался на августовском пленуме ЦК КП(б)Б[501]. На Бюро ЦК КП(б)Б 17 августа 1937 г. было принято постановление: секретаря Жлобинского РК КП(б)Б Ю. М. Лехерзака, председателя РИКа С. П. Лютько и райпрокурора Г. К. Лейнова исключить из партии и снять с работы. Дело передавалось в НКВД, которое в течение 10 дней должно было закончить следствие по контрреволюционной деятельности указанных лиц и передать на рассмотрение Верховного Суда БССР для разбора в открытом судебном заседании с выездом в Жлобинский район.

14 октября 1937 г. начался показательный судебный процесс. Газета «Советская Белоруссия» 15 октября 1937 г. поместила красноречивое описание самого суда:

«Они вошли в зал суда с опущенными головами, пряча свой взор, боясь сотен гневных глаз.

Девять бандитов, девять участников троцкистской, диверсионно-шпионской, террористической организации предстали перед судом, держа ответ за свои кровавые дела.

Их преступления чудовищны. Они из кожи лезли вон, лишь бы напакостить белорусскому народу. Издеваясь и грабя трудящихся крестьян, они мечтали восстановить их против советской власти. Они, эти продажные душонки, агенты и лизоблюды польской разведки, готовили повстанческие кадры для фашистской Польши на случай войны ее с Советским Союзом.

И вот они стоят перед судом – мерзкие убийцы, шпионы, диверсанты. Припертые к стенке неопровержимостью улик и фактов, они вынуждены признаться в своей чудовищной вине, в черном предательстве. Все девять участников контрреволюционной троцкистской, шпионско-диверсионной, террористической организации не случайно пошли позорным путем разбойников с большой дороги. Главарь этой шайки – бандит Лехерзак (секретарь райкома) сам заявил на суде, что он никогда не был коммунистом, что он был троцкистом. Об обстоятельствах вербовки его в контрреволюционную организацию матерым польским шпионом, орудовавшим в ЦК КП(б)Б, Лехерзак показал:

– Зная меня как антисоветского человека, он предложил мне вступить в контрреволюционную объединенную организацию и создать такую же организацию в Жлобинском районе.

Лехерзак подбирал людей по тем же признакам. Ему нетрудно было сговориться с бандитами Лютько, Думсом, Лейновым, Царевым, которые ненавидели советский народ.

– Я поручал Семенову бандитские дела, – показывает Лехерзак, – зная о его антисоветских настроениях.

Когда у Лехерзака спросили, почему он издевался над трудящимися района, этот прожженный подлец и негодяй ответил:

– Для того, чтобы вызвать у них недовольство советской властью.

– Значит, вы имели задание с крестьянами не церемониться? – спросил судья.

Лехерзак: Да, я имел такое задание.

Председатель суда: Вы были террористом?

Лехерзак: Да, я был террористом.

Председатель суда: Вы вели линию на поражение советской власти?

Лехерзак: Выходит, так.

Председатель суда: Вы брали курс на интервенцию?

Лехерзак: Да, на интервенцию.

Он кончает свои показания – этот фашистский ублюдок – и, окинув оком сидящую рядом с ним свору, садится.

Подсудимый Лютько, как и его предшественники, цинично и нагло повествовал суду о тех бесчеловечных издевательствах, которые устраивались над крестьянами по его указаниям. Лютько, будучи председателем райисполкома, налагал на крестьян непосильные платежи, лишал единоличников земли, грабил и разрушал их хозяйства. Председатель суда спросил:

– Такой работой вы добивались разорения хозяйств?

Лютько: Правильно.

Председатель суда: Вы можете назвать число разоренных таким образом хозяйств?

Лютько: Цифра эта большая.

Председатель суда: Какие задания давались директору хлебозавода Максимову?

Лютько: Он получал и выполнял задания по срыву выпечки хлеба, по засорению хлеба гвоздями, проволокой и другими предметами.

Председатель суда: Значит, очереди вами создавались искусственно?

Лютько: Конечно. У нас оставались большие запасы неиспользованной муки. Сознательно мы срывали наряды на муку для рабочих железнодорожного транспорта. Кроме того, мы умышленно создали закрытые хлебные распределители, чтобы совершенно прекратить свободную продажу хлеба.

Бандит Лютько без всякого труда завербовал в контрреволюционную организацию заведующего финансовым отделом Думса.

Председатель суда: Лютько завербовал вас в организацию, учитывая ваши контрреволюционные настроения?

Думс: По-видимому, он это учитывал.

Председатель суда: Что вы сделали как член контрреволюционной организации?

Думс: Я переоблагал налогами крестьянские хозяйства. А делалось это для того, чтобы вызвать у крестьян недовольство советской властью.

Фашистские бандиты, неслыханно издеваясь над трудовым населением района, принимали все меры к тому, чтобы выгораживать и обелять преступные элементы, которые они затем вербовали в свою шайку. Непосредственное исполнение этой задачи проводил бывший райпрокурор Лейнов. Вот он стоит перед судом. Гнусавеньким и визжащим голосом он говорит о том, как он судил и сажал в тюрьму ни в чем не повинных крестьян. На вопрос же о том, как он вел борьбу с преступниками, Лейнов отвечает:

– С ними я борьбы никакой не вел, ибо в мою задачу входило сохранение в районе контрреволюционных кадров.

Со скамьи подсудимых встал очередной негодяй – директор Жлобинского хлебозавода Максимов:

– Передо мной была поставлена задача срывать обеспечение трудящихся хлебом. Это делалось мною с успехом, и я озлоблял население против советской власти. Умышленно я выпекал недоброкачественный хлеб, нарочно тормозил ремонт завода.

Председатель суда: Что вас толкнуло на контрреволюционный путь?

Максимов: То, что я убежденный троцкист.

Председатель суда: Какой метод вредительства вы избрали?

Максимов: Искусственное создание тяжелых экономических условий для трудящихся.

Один за другим давали свои показания обвиняемые, равнодушно рассказывая суду о своих гнусных, чудовищно мерзких делах. Подсудимые Мельников, Евтухов, Семенов предстали перед судом не менее лютыми врагами, нежели их предшественники. От их показаний об издевательствах над крестьянами несло холодом и жутью.

Грозен и беспощаден народный гнев! Надо было видеть, с какой ненавистью и презрением смотрели присутствующие в зале суда трудящиеся на этих изуверов, сидящих на скамье подсудимых. Великим и благородным гневом закипали сердца трудящихся, славших проклятие врагам народа. Долго несмолкаемой бурей оваций встретили трудящиеся приговор о расстреле девяти бандитов. Приговор суда – это приговор народа.

– После этого приговора как-то особенно легко стало дышать, – сказал колхозник Осиповский. – Мы каждому снесем голову, кто попробует замахнуться на наше счастье.

Теперь население Жлобинского района, терпевшее от наглых врагов народа, знает, что эти фашистские бандиты омрачали его свободную и светлую жизнь, что подлые враги народа, на головы которых опустился карающий меч диктатуры пролетариата, готовили ему мрак и ужас фашистского господства. Не вышло! Славные чекисты сорвали маску с врагов. Трудовое население Жлобинского района еще крепче полюбило свою Коммунистическую партию, свое советское правительство и вождя народов товарища Сталина»[502].

Таким образом, для описания подсудимых и их деятельности использовались следующие образы: бандиты, продажные душонки, агенты и лизоблюды польской разведки, мерзкие убийцы, шпионы, диверсанты, свора, лютые враги, изуверы, наглые враги народа, фашистские бандиты. Лехерзак назывался главарем этой шайки, прожженным подлецом и негодяем, фашистским ублюдком. Голос райпрокурора Лейнова охарактеризован как гнусавенький и визжащий. Для описания их деятельности были использованы такие эпитеты, как: кровавые дела, чудовищные преступления, из кожи лезли вон, лишь бы напакостить белорусскому народу; чудовищная вина, черное предательство, позорный путь разбойников с большой дороги; гнусные, чудовищно мерзкие дела. Этому противостоит: народный гнев, ненависть и презрение, великий и благородный гнев, несмолкаемая буря оваций, легко дышать, наше счастье, свободная и светлая жизнь, карающий меч диктатуры пролетариата.

Сама атмосфера суда, с такими страшными признательными показаниями, не могла не оказывать воздействие на всех многочисленных зрителей представления, на читателей газеты и всех, кто услышал потом их пересказ.

14 октября был вынесен приговор Военной коллегии Верховного суда. За контрреволюционную работу и вредительство как враги народа к расстрелу приговаривались 9 чел.[503]: первый секретарь райкома партии Ю. М. Лехерзак, председатель райисполкома С. П. Лютько, районный прокурор Г. К. Лейнов, заведующий районным потребительским обществом П. И. Царев, заведующий райфинотделом В. П. Думс, уполномоченный по заготовкам П. М. Мельников, директор хлебозавода С. М. Максимов, председатель колхоза «Красный Путиловец» К. Г. Евтухов, председатель Доброщанского сельсовета И. И. Семенов[504].

Безусловно, руководитель должен нести ответственность за то, что происходит в его районе. Однако Лехерзак – в прошлом мобилизованный ленинградский рабочий, член партии с 1917 г., воевал в Красной гвардии, секретарь РК, глава Промотдела ЦК КП(б) – признал обвинения в том, что он контрреволюционер, что результатом его враждебной деятельности должно было стать восстание недовольных крестьян против советской власти. Из книги свидетеля тех событий Якова Дробинского:

«Он подписал. Следователь сказал, что ему дадут что-нибудь условно, потом отправят в Крым на лечение и восстановят… Неужели человек, прошедший с партией такой путь, может верить, что такое нужно партии? Нет, этого не может быть. Значит, Лехерзак обманывает себя, обманывает сознательно, обманывает, боясь физических страданий. Ведь не может нормальный человек верить, что такое нужно партии, что после этого его отправят на курорт? Да! Но возникает другой вопрос: может ли нормальный человек пережить то, что пережил Лехерзак, и остаться нормальным? Правда, кроме этого есть еще какой-то потолок… душевной крепости, моральной, что ли… и у каждого он свой»[505].

Его жена, Лехерзак Хана Доновна, как член семьи изменника родины была приговорена к восьми годам исправительно-трудовых лагерей и провела их в Акмолинском лагере для жен «врагов народа» – АЛЖИР[506].

Признал на открытом суде все обвинения против себя и председатель Гомельского городского Совета Никита Малашонок. Открытый суд над руководством Гомельского района проходил во Дворце культуры железнодорожников. Зал был набит до отказа. Малашонок признался, что в 1918 г. вступил в партию большевиков, чтобы вредить ей.

Из книги Якова Дробинского:

«Его арестовали, пытали и убеждали, что его признания на следствии и суде нужны партии и советской власти, что это инсценировка – приговор будет условный. Трудно сказать, чем сломали Никиту Малашонка. Может, запугали, что арестуют и будут пытать Лушу и девочек. В “арсенале” следователей был большой выбор средств. Наивно думать, что человек, тем более пытаемый, мог поверить, что это нужно партии»[507]. На этом суде присутствовал заведующий Гомельским горлитом Бельцер, позже он рассказывал: «Сидя в зале, где шел процесс, потрясенный, я с изумлением слушал, как Малашонок говорил: “В течение многих лет я состоял в антисоветской троцкистской террористической организации. Теперь я в этом сердечно раскаиваюсь”. Перед залом выступал седой человек… понимаешь, если раньше у меня были колебания, то в те минуты, когда я его слушал, я верил». Бельцер отметил, что почувствовал даже какое-то облегчение: «Ведь легче думать, что какие-то люди оказались предателями, чем знать, что все это – кровавая комедия, о чем шепотом говорили многие».

«Малашонок признал, что он давал указания работникам земотдела травить скот, портить посевы, давал задание МТС выводить из строя сельхозтехнику. Директор МТС Валюкевич подтвердил: “Да, он приказывал, я выполнял”. Малашонок признал, что давал указания здравотделом Гурло заражать женщин в больницах и детей в роддомах сифилисом или умерщвлять. По его указанию было умерщвлено и заражено 300 детей.

По залу пронесся стон негодования: “Мало им скота, малюток травили!”.

Неожиданно для суда, а может быть и для себя, поднялся Гурло. Поднялся и начал кричать: “Все это неправда, все это ложь!” Встал Малашонок и тоже закричал… Председатель суда прикрикнул на них: “Садитесь! Молчать!” Малашонок растерялся, сел, только губы его беззвучно шевелились. Гурло, стоя, продолжал протестовать. Стоявший за ним солдат силой усадил его. На их крики мало кто обратил внимание. Какая-то женщина, глядя на них, плакала. Малашонок сидел обрякший, потухший.

Среди подсудимых не было заведующего коммунальным отделом Хайкина. Он был тоже арестован, как все завотделами горсовета. В городе ходили слухи, что Хайкин сошел с ума. А на самом деле он был, возможно, единственный человек, кто понимал, что их ждет после суда»[508].

На показательный суд вход был по билетам, которые раздавали проверенным людям. Через 30 лет жена Малашонка Лукерья рассказывала Дробинскому: «…люди шли оттуда. Шли, обмениваясь шутками злыми, равнодушными, шли как со спектакля. Мужской голос с хрипотцой говорил: “Расстрелять”. – “А приговор зачитали – Малашонок-то сознание потерял”. – “Да, – зло сказал первый, – как скот да людей травить, сознание было, а как ответ держать – кишка тонка”»[509].

Приговором Военного трибунала Белорусского военного округа 2 ноября 1937 г. к расстрелу было приговорено 8 чел., среди них председатель Гомельского горсовета Н. С. Малашонок, зав. Горздрав– отдела Н. В. Гурло, зав. Земельным отделом В. Ф. Шведов, директор Гомельской МТС И. С. Валюкевич[510] .

Лукерья Малашонок добралась до Москвы, до приемной Председателя Верховного Совета, оставила там заявление. Однако приговор уже был приведен в исполнение[511].

В Жлобинском районе Лехерзака сменил Косой. Однако еще 2 сентября 1937 г. в ЦК ВКП(б) докладывали, что его стиль руководства мало чем отличается от стиля прежнего руководства. Так, при выселении с хуторов он организовал группы колхозников и без предупреждения о переселении ломал крыши, потолки, печи, двери, окна в домах колхозников и единоличников, живущих на хуторах. «Дело доходило до курьезов: разламывали печь во время варки обеда и разбивали горшки с обедом». Многие хуторяне колхозники и единоличники буквально оказались под открытым небом. Кроме того, по распоряжению районных властей повсеместно были произведены примитивные обмеры усадеб колхозников и единоличников, оказавшиеся излишки отрезаны, а посевы на них (рожь, картофель, огородные культуры в цвету) были перепаханы и после запашки колхозами засеяны ячменем и др. культурами, которые ввиду позднего времени посева совершенно погибли и в результате получилось, что два раза пахали и два раза сеяли впустую»[512].

11 августа 1958 г. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда БССР отменила приговор Военного трибунала Белорусского военного округа от 14 октября 1937 г. в отношении Ю. М. Лехерзака, С. П. Лютько, Г. С. Лейнова, П. И. Царева, В. П. Думса и С. М. Максимова по ст. 70, 71 и 76 Уголовного кодекса БССР. Дело было прекращено «за отсутствием в их действиях состава преступления». Приговоры П. А. Мельникова, К. Г. Евтухова и И. И. Семенова были, очевидно, пересмотрены еще в 1938–1940 гг. и переквалифицированы, вероятно, с контрреволюционных на «злоупотребление властью» или «превышение власти». К сожалению, более точно установить пока не удалось. Всех троих на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 г. «Об амнистии» было определено считать не имеющими судимости[513].

6.3. Глусское дело, снова Лепель и другие. «…в районах просто была ликвидирована большевистская и советская власть»

1–5 ноября в Глусском районном доме культуры проходил открытый показательный процесс над руководством этого района. Процесс освещался районной газетой «Сцяг Калектывізацыі»[514]. По уголовному делу проходили 12 чел. районного и сельсоветского руководства. Все обвинения были довольно типичны для таких судов осени 1937 г., и едва ли стоило бы здесь еще раз описывать их в подробностях с местным колоритом. Отмечу лишь, что в материалах дела указывалось, что бывший председатель РИКа Е. Д. Фейгин с 1924 г. имел связь с контрреволюционным троцкизмом, был судим и приговорен нарсудом Бобруйского района к пяти годам лишения свободы, в момент привлечения к суду отбывал это наказание. Заведующий Райфо Могилевец в 1933 г. уже исключался из партии за правооппортунистическую практику[515]. То есть и здесь в качестве несомненной враждебности были актуализированы прошлые отклонения от линии партии или нарушения закона.

Коллегия Верховного суда приговорила: бывшего председателя РИКа Е. Д. Фейгина, заведующего районным финансовым отделом С. И. Могилевца и зам. секретаря райкома К. С. Коношевича к расстрелу с конфискацией имущества; председателя Маковичского сельсовета Б. Ф. Голуба и его заместителя П. С. Прибыша– к 20 годам тюремного заключения с поражением в правах на пять лет после отбытия наказания, без конфискации имущества; народного судью Ф. М. Лагуна, председателя Козловичского сельсовета Ф. М. Середу, председателя Симановичского сельсовета Д. И. Бакуна и его заместителя М. С. Лобаха – к лишению свободы в исправительно-трудовых лагерях сроком на 15 лет каждого, с поражением в правах на пять лет по отбытии наказания, без конфискации имущества; П. А. Киселевича – к лишению свободы в ИТЛ сроком на восемь лет, с поражением в правах по отбытии наказания сроком на три года; Г. М. Лащевского – к лишению свободы в общих местах заключения сроком на два года; Н. И. Кустанович был оправдан[516].

Фейгин, Могилевец и Коношевич были расстреляны.

Осенью 1937 г. новый статус приобрело и «Лепельское дело». В сентябре 1937 г. на территории данного округа органами НКВД был «разоблачен» и арестован «целый ряд шпионов и диверсантов», среди них начальник Лепельского окружного отдела НКВД Ермолаев, который в свое время стоял за судами над Лепельскими молчальниками и начальниками. «Было установлено», что «“Лепельский процесс”, проведенный в 1937 году, явился НЕ итогом халатности со стороны бывших руководителей района, как это было им инкриминировано на процессе, а является итогом антисоветской вредительской работы организации правых Беларуси»[517]. Ермолаеву припомнили, что «процесс над так называемыми» молчальниками «не мог быть организован без его ведома и помимо вредительства ничего не дал, так как подсудимые не сказали ни одного слова на суде»[518].

К ответственности снова был привлечен обвиняемый ранее по «Лепельскому процессу» бывший председатель Лепельского райисполкома Семашко. В новых показаниях Семашко «сознался в том, что он являлся участником антисоветской организации, и что все вскрытые в Лепельском районе нарушения советского закона и перегибы в деревне, есть итог антисоветской работы, которую он проводил вместе с другими участниками антисоветской организации в Лепельском районе по заданию центра правых в Беларуси». Семашко был приговорен к высшей мере наказания[519]. В начале декабря 1937 г. к 10 годам исправительно-трудовых лагерей был приговорен и главный герой первого Лепельского процесса секретарь райкома партии Г. М. Паценгель[520].

Однако к концу 1937 г. снова был поднят вопрос о руководстве Лепельским районом, на сей раз о тех, кто пришел на смену предыдущим руководителям. Постановлением Бюро ЦК КП(б)Б от 16 декабря 1937 г. из партии исключался секретарь Лепельского РК КП(б)Б Г. В. Ковалев[521]. Отмечалось, что Ковалев был переброшен из Пропойского района врагом народа Шаранговичем и не вел борьбы по ликвидации последствий вредительства в сельском хозяйстве, что способствовало продолжению вредительской практики в районе[522]. На этом же заседании Бюро стоял вопрос о руководстве Бегомльского района – втором секретаре РК КП(б)Б П. И. Зибеле и председателе райисполкома С. Т. Шемпеле. К уже стандартному набору обвинений здесь добавилось, что Шемпель, Зибель, а также бывший секретарь райкома Дейч сознательно подбирали для посылки председателями колхозов врагов, жуликов и воров, подтверждением этому служил факт ареста здесь органами НКВД в 1937 г. как врагов народа 20 бывших председателей колхозов[523].

О том, как проводили подготовку к процессам отправленные на места инструкторы ЦК КП(б)Б, имеются показания бывшего инструктора ЦК КП(б)Б И. П. Лукьяновича: «Инструкторы орготдела ЦК КП(б)Б Земцов и Аксенов выезжали в несколько районов в течение одной командировки и возвращались в ЦК с пачкой партийных билетов, изъятых у исключенных секретарей райкомов и других работников и по 5–6 сургучных печатей с сейфов райкомов. Возвратясь в ЦК, Аксенов и Земцов хвалились друг перед другом, кто из них больше разгромил райкомов партии… Прибывши в район, Аксенов и Земцов устанавливали связь с начальником РО НКВД, который давал им некоторые факты о недостатках в работе районных организаций. Затем срочно созывалось бюро РК партии. На этом заседании обсуждался вопрос о вредительской деятельности секретаря РК и пред. РИКа, зав. Орготделом РК. Следом за исключением из партии производили арест»[524].

В ходе этой кампании были ликвидированы целые районные организации: в Белыничском и Руденском районах уполномоченными ЦК было исключено из партии и арестовано все районное руководство, райкомы закрыты на замок, а ключи переданы в районные отделы НКВД, то же в Лиозно – ключ отдали сторожу. В Бобруйске сразу после заседания партийного актива города лично второй секретарь ЦК КП(б)Б А. М. Левицкий и нарком НКВД Б. Берман за одну ночь арестовали 17 руководящих районных работников (в том числе прокурора, председателя РИКа, уполномоченного по заготовкам)[525]. В ряде районов были арестованы не только все члены парторганизации, но и райисполкома – в районах просто была ликвидирована большевистская и советская власть!

Как упоминалось выше, 10 сентября 1937 г. на места была разослана директива о проведении показательных судов над вредителями по охране зерна, а 2 октября – о вредительстве и показательных процессах в области животноводства. Эти суды должны были также заканчиваться расстрельными приговорами[526]. Согласно сводке, направленной Сталину 19 декабря 1937 г. генпрокурором А. Я. Вышинским, только с 10 сентября по 10 декабря 1937 г. в СССР состоялось 626 процессов: 181 «по вредительству в области животноводства» и 445 «по вредительству в системе “Заготзерно”». «По зерну» было привлечено к уголовной ответственности – 3559 чел., приговорены к высшей мере наказания (расстрелу) – 1193 чел. По животноводству было привлечено к уголовной ответственности 2053 чел., приговорено к расстрелу 762 чел. По этим делам приговор был приведен в исполнение в отношении 1044 чел.[527]

В ноябре – декабре 1937 г. Спецколлегия Верховного суда рассматривала «Дело о вредительстве в органах “Заготзерно” БССР». «Участники» обвинялись в распространении амбарных вредителей в базах «Заготзерно», засорении зернофуражных фондов металлопримесью и отпуск их в таком состоянии потребителям, в сознательном срыве строительства и ремонта складов, необновление неприкосновенных хлебофуражных фондов и пр. По делу было привлечено 13 чел.[528]

Арестованный по этому делу управляющий Белорусской конторой «Заготзерно» Р. Л. Чудновский, уже находясь в тюрьме, относительно обвинения, что он, разъезжая по складам, разбрасывал с вредительской целью толченое стекло, которое всегда держал в карманах, рассказывал сокамерникам: «Вы подумайте, какая глупая клевета. Только идиоты могли до этого додуматься. Вы представьте, сотни складов, десятки миллионов пудов зерна. Это колоссально подло и колоссально глупо»[529].

Яков Дробинский так писал о Чудновском, которого он встретил в тюрьме:

«Большой, почти огромный, на широких плечах красивая, начинающая седеть львиной шевелюрой голова, крупные черты привлекательного лица» арестом был абсолютно потрясен. «Старый большевик, он сражался за советскую власть, вместе с Ворошиловым и Рухимовичем создавал Первую Донецкую армию, а в трудные дни, когда хлеб решал быть или не быть советской власти, стал начальником погранотряда… Чудновского вызвали, зачитали ему обвинительное заключение, сказали, что будет. И мы знали, что после этого суда его расстреляют. И мы – одиннадцать человек – глубоко потрясенные, с какой-то жадной страстной тоской смотрели на этого милого, с первой минуты полюбившегося нам человека. Было ясно: он обречен»[530].

Показательный суд состоялся в клубе «Пищевик» в г. Минске. По итогам дела 5 чел. были приговорены к расстрелу (в том числе Р. Л. Чудновский, зав. конторой «Заготзерно» В. М. Левченко, директор элеватора В. Н. Каплинский[531]), остальные к разным срокам заключения в лагеря (от 10 до 20 лет). Был заведен ряд дел о вредительстве в районных пунктах «Заготзерно»[532].

6.4. Дубровенское дело. «Я на это беззаконие никогда никого не ориентировал…»

Показательный судебный процесс в Дубровно состоялся в первых числах декабря 1937 г. Именно сохранившиеся материалы по Дубровенскому району позволяют посмотреть на процесс подготовки районного показательного суда, и, что самое интересное, на все этапы его реализации и свертывания. Более того, думаю, что по примерно такому же сценарию проходил пересмотр и остальных подобных ему дел того периода[533].

При подборе обвиняемых, как было показано выше, обязательно изучались все имеющиеся факты их биографии и связи. На секретаря Дубровенского райкома Мышалова Соломона Мееровича имелась подборка писем в газету «Правда» за август – сентябрь 1937 г.: от членов партии директора совхоза «Соревнование» М. А. Домбровского и Ф. С. Дуброва о вредительстве в районе, о том, что Мышалов бундовец и т. д.[534]; подборка писем о зажиме критики и самокритики в районе. В письмах отмечалось, что Мышалов сын арендатора, что он работал с врагом народа Шаранговичем, с бывшим врид райисполкома Семашко и «разоблаченным шпионом» Мацко, что жена Мышалова Новикова – дочь раввина[535], что она дружила с Бенеком, последний рекомендовал ее в партию (позже этот факт не подтвердился); о том, что сам Мышалов неоднократно восхвалял Бенека[536]. Также материалы на Мышалова были получены из НКВД. В них указывалось, что в 1929 г. он опубликовал в журнале «Соцыялістычнае Будаўніцтва» статью «Положение женского труда в Белоруссии» (№ 1), которая теперь рассматривалась как антимарксистские тезисы, клевета на партию и советскую власть и др.[537]

7 октября 1937 г. постановлением прокуратуры БССР Мышалов был арестован[538]. Буквально через пару дней после ареста Мышалова в Дубровно приехал заместитель прокурора Беларуси Захарин и следователь по особо важным делам Альтшулер. Уже после пересмотра дела (15 мая 1938 г.) Верховный Суд получил жалобы жен Самулевича и Радивиновича, в которых содержится любопытный материал о том, как происходил подбор обвиняемых для показательного процесса. Жена Радивиновича, Софья Соломоновна Пищалова, писала, что сразу по приезде Захарин и Альшулер начали подбирать подходящие кандидатуры для суда. В качестве одного из главных обвиняемых должен был фигурировать представитель земельных органов. Однако, по словам Пищаловой, заведующий райземотдела им не подошел, зато подошел директор МТС Радивинович: в учетной партийной карточке указано, что «он происходит из каких-то потомственных граждан», также были актуализированы данные по материалам обследования МТС, по которым еще 16 сентября 1937 г. Бюро РК КП(б)Б объявило Радивиновичу выговор[539]. Жена Самулевича, С. Н. Марголина, также подчеркивает, что «руководствовался Захарин не степенью виновности работников комитета заготовок, а подбирал исключительно по партийным карточкам». Так, Самулевич работал уполкомзагом еще в 1935 г. и только в течение полугода, но у него в его партийной карточке было указано, что он уроженец Польши и был демобилизован в польскую армию[540].

В ходе следствия и суда было признано установленным, что в течение 1935–1936 гг. группа контрреволюционных вредителей в лице бывшего секретаря Дубровенского райкома КП(б)Б Мышалова, бывшего уполномоченного комитетом заготовок и зам. председателя райисполкома Самулевича, бывшего директора Дубровенской МТС Радивиновича, бывшего зав. райфинотделом Брагина с помощью председателей сельсоветов и колхозов Дребезова, Орлова, Кирпиченко и Грищенкова проводила «контрреволюционное вредительство, направленное на разорение единоличных хозяйств, на создание антагонизма между колхозниками и единоличниками, на вызов и создание недовольства в отношении партии и правительства трудового крестьянства»[541]. Мышалов, Самулевич, Брагин, Радивинович, Дребезов и Кирпиченко с октября, а Орлов еще с сентября содержались под стражей в Оршанской тюрьме[542].

9 октября 1937 г. в райотделе НКВД был допрошен С. М. Мышалов[543]. Едва ли он мог не знать, что творилось в районе, однако в своих показаниях он весьма холодно и здраво перекладывает вину на верхи и низы. Арестован он только что, изнурительных допросов и избиений не было. Имеющийся протокол допроса восхищает своей убедительностью и прекрасными формулировками. Мышалов подчеркивал, что Дубровенский район находился на «черной доске» из-за невыполнения планов, и свою задачу он видел в том, чтобы вывести район из числа отстающих. Он заявил: «Считаю, что выполнение обязательных поставок и финплатежей в районе проводились в соответствии с директивами партии и правительства, значит факты незаконного изъятия имущества у единоличников, переобложения налогами и необоснованного наложения штрафов, имевшие место в отношении части единоличников, объективно являются действиями, дискредитирующими политику партии и правительства. Я на это беззаконие никогда никого не ориентировал, считаю себя виновным в том, что передоверял дело советскому аппарату, который недостаточно контролировал. Этим самым объективно способствовал вредительской практике»[544]. Мышалов подчеркивает, что следовал директивам партии и правительства, которые, после очередного ареста руководства Беларуси, можно вслух назвать как «объективно дискредитирующие политику партии и правительства».

В свою очередь 22 октября 1937 г. И. И. Самулевич вину перекладывал на руководство района. Он заявил, что установки ему давали Мышалов, второй секретарь Куделько, бывший председатель райкома Старейкис. Себя виновным признал лишь «в проведении администрирования и разорения», объяснял это своей «политической слепотой»[545]. Следующий обвиняемый – Брагин также виновным себя признал лишь в том, что «подписал сводку, не проверив»[546]. Интересно, что С. Фельдман, который предстал на открытом суде в Чаусском районе, вспоминал, что он соглашался с тем, что действовал по указаниям врагов народа, засевших в высших эшелонах власти, потому, что иначе было нельзя: «А потому, что надо было выполнять указания ЦК КП(б)Б. Попробуй не выполни – сразу назовут перерожденцем и исключат из партии, а потом на скамью подсудимых… Мне трудно было отрицать мою причастность ко всему, что творилось в Чаусском районе, ведь я делал все, что приказывали “враги народа” из ЦК. Они “морили голодом крестьян”, и мы им “помогали”»[547].

Показательный суд в Дубровенском районе проходил с 28 ноября по 2 декабря 1937 г. В качестве свидетелей выступили 63 чел.[548] Во время суда, 1 декабря, был проведен митинг рабочих, служащих и трактористов Дубровенской МТС. Участники митинга, как отмечалось в докладной об этом суде, «слали свои проклятия врагам народа, проводившим вредительскую контрреволюционную работу на каждом участке социалистического строительства» в районе и просили специальную коллегию Верховного Суда БССР применить к «подлым изменникам родины… расстрел», а также брали на себя обязательства повышения производительности труда, обещали «еще выше поднять революционную большевистскую бдительность на каждом участке работы по выявлению и разоблачению остатков контрреволюционных элементов и ликвидации последствий вредительства»[549]. Понятно, что данные пропагандистские штампы вписывались натренированной рукой составителя отчета. Но очевидно, факта наличия таковых настроений отрицать не приходится.

Помимо «стандартного» набора о «нарушении революционной законности», издевательств над крестьянством под лозунгом – «чем более жестко будут применяться меры репрессий, тем скорее район добьется 100 % коллективизации»[550], в деле много информации о связях с разоблаченными уже врагами народа. Отмечалось, что в район к Мышалову приезжали: Соскин (якобы, приезжал перед арестом специально предупредить его об аресте Голодеда)[551], Вансовский (вместе ездили к врагу народа директору Зарубинской МТС Чанонису), также Мышалов был тесно связан с врагом народа Мацко (раньше с ним работал). Мышалов и его жена Новикова были близко знакомы с Бенеком (вместе работали в 1927 г. в СНК БССР), именно установки Бенека якобы Мышалов и проводил в районе[552]. Припомнили Мышалову и бундистское прошлое. Подчеркивалось, что о контрреволюционной деятельности в районе был хорошо осведомлен начальник райотдела НКВД Глинистый, который был связан с врагами народа (Мышаловым, Осинским, Самулевичем), «пьянствовал с ними, получал от них денежную помощь, старательно создавал уголовные дела на граждан, оказывающих законное противодействие беззаконной деятельности работников»[553]; прокуроры, которые пытались препятствовать их политике, тут же снимались с должностей (за два года их сменилось три)[554]. На всевозможные обеды и различную помощь ответственным работникам района было израсходовано до 70 тыс. руб.[555].

Обвинитель по делу, заместитель помощника прокурора БССР Соколова просила дать Дребезову, Орлову и Брагину по 10 лет лишения свободы, Грищенкову и Кирпиченко – по шесть лет, Мышалова, Радивиновича и Самулевича приговорить к расстрелу. Защитник Долидович просил суд смягчить наказание обвиняемым Грищенкову, Мышалову и Радивиновичу. Защитник Шабес также просил суд переквалифицировать действия Самулевича и Брагина с антисоветской деятельности на злоупотребление властью, а также смягчить меру наказания в отношении Дребезова, Орлова и Кирпиченки. Таким образом, видимость справедливого суда с участием свидетелей и защиты была соблюдена. Обвиняемым было предоставлено последнее слово, в котором они просили о смягчении меры наказания[556].

Согласно приговору Спецколлегии Верховного Суда БССР от 2 декабря 1937 г. первый секретарь райкома С. М. Мышалов и уполномоченный комитета по заготовкам И. И. Самулевич были приговорены к расстрелу; директор МТС Н. А. Радивинович – к 20 годам лишения свободы с поражением в правах на пять лет; Т. Ф. Грищенков – к трем годам ИТЛ без поражения в правах; Н. Ф. Кирпиченко – к пяти годам ИТЛ с поражением в правах на три года после отбытия наказания; Н. Н. Брагин – к 10 годам ИТЛ с поражением в правах после отбытия наказания на пять лет; председатель сельсоветов Е. А. Орлов и Е. З. Дребезов – к 10 годам лишения свободы в ИТЛ с поражением в правах после отбытия наказания на пять лет. Приговор был объявлен окончательным и обжалованию не подлежал[557].

Что происходило дальше с осужденными, описывает вышеупомянутый Самуил Фельдман, приговоренный к расстрелу по «Чаусскому делу», но потом реабилитированный: «Вскоре в нашу небольшую камеру набилось человек 50. Могилевская городская тюрьма построена еще при Екатерине ІІ и рассчитана на 500 заключенных. А сидело по меньшей мере около 5 тыс. … После объявления приговора нас под охраной через весь городок повели на станцию – это примерно в 6 километрах от города. Сделали это для того, чтобы население видело – враг не спит, он везде, даже в руководстве […] На 76-е сутки мне сообщили, что высшая мера заменена на 25 лет исправительно-трудовых лагерей… Из Оршанской тюрьмы наш путь лежал в Коми АССР…»[558]

Вернемся к Дубровенскому делу. На следующий день после суда, 3 декабря 1937 г., председатель суда Биксон писал в Москву Председателю Верховного Суда СССР Винокурову о том, что осужденные Мышалов и Самулевич просят сохранить им жизнь, «ссылаясь на то, что их работа в районе была построена по директивам отдельных работников ЦК Белоруссии и они признали на суде, что в районе действительно имели место контрреволюционные вредительские действия, но отрицают в их работе контрреволюционные цели, совершенные ими». Здесь же Биксон отмечает, что Самулевич указывает, что его служба в белопольской армии была по мобилизации, а не добровольной, а Мышалов ссылается на то, что контрреволюционные вредительские действия в районе проводились по линии райисполкома, а не райкома партии, и он не знал, что делается в сельсоветах[559].

4 декабря 1937 г. прокурору г. Орши была направлена телеграмма председателя Верхсуда БССР Абушкевича с требованием приостановить исполнение приговора над осужденными к расстрелу С. М. Мышаловым и И. И. Самулевичем[560]. Приговор к высшей мере наказания Мышалову заменялся на 15 лет исправительно-трудовых лагерей с поражением в правах на пять лет[561]. 17 января 1938 г. Судебно-надзорная коллегия Верховного Суда СССР, «учитывая, что не было установлено контрреволюционного умысла действия», переквалифицировала дело И. И. Самулевича с антисоветских действий на злоупотребление властью. Расстрел заменялся 10 годами лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях без конфискации имущества, с поражением в избирательных правах сроком на пять лет[562]. 15 мая 1938 г. Президиум Верховного Суда БССР пересмотрел дела Радивиновича, Брагина и Кирпиченко. В итоге их сроки осуждения снова снижались: Радивиновичу до пяти лет, Брагину и Кирпиченко – до трех лет лишения свободы с учетом отбытого ими времени нахождения под стражей, лишение в правах отменялось[563].

7. Изменение сценария, пересмотр дел: весна 1938 – начало 1939 г.

7.1. Органы суда и прокуратуры. «Эти органы в БССР выполняли задания врагов советской власти – польских шпионов и диверсантов с целью вызова у трудящихся недовольства советской властью»

В вышеупомянутой докладной записке от 14 сентября 1937 г. заместителя уполномоченного комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) по БССР Алисова в ЦК КП(б)Б о результатах проверки прокуратуры, Наркомата юстиции и Верховного суда БССР подчеркивалось, что именно эти органы санкционировали и поощряли беззакония в районах (в качестве примеров фигурируют Буда-Кошелевский, Чаусский, Мозырьский, Паричский, Кличевский, Тереховский, Лепельский, Копаткевичский районы); они же преступно закрывали дела о случаях изуверского избиения служебными лицами колхозников и единоличников; проявляли снисходительность, а по существу активно поддерживали явных врагов народа – вредителей, шпионов, троцкистов, которым выносились мягкие приговоры[564].

Далее речь идет о том, что было названо «перекладывание вины на низовой сельский актив». В качестве примера фигурирует Чаусский район, где, по его словам, «вдохновитель ночных разбоев» начальник политотдела МТС Морозов, который создал бригады по изъятию имущества, был осужден лишь на один год принудительных работ. В то время как выполнявшие его директивы и директивы райкома четыре председателя сельсоветов и четыре председателя колхозов осуждены до 8–10 лет лишения свободы каждый. По Мозырьскому району за аналогичные действия райпрокурору вынесен только выговор, зато уже осуждены три председателя сельсовета. По Паричскому району председатель сельсовета осужден на один год принудительных работ, а члены сельсовета получили по пять лет лишения свободы. Далее приводятся важные цифры – за последние три года суду были преданы свыше 500 председателей сельсоветов и 3000 председателей колхозов БССР[565].

Алисов пишет, что все это делалось по установке прокурора БССР Глезерова, более того, им снимались с работы несогласные с его политикой районные прокуроры: в 1936 г. райпрокурор Бешенковичского района Окунь (протестовал против доведения незаконно преувеличенных планов сева единоличникам и против их избиения); райпрокурор Сенненского района Зубченок [за попытку разоблачения контрреволюционных действий бывшего секретаря райкома КП(б)Б Ленцнера]; райпрокурор Лиозненского района Чернов [за разоблачения шпиона секретаря РК КП(б)Б Денискевича][566].

Еще в августе – сентябре 1937 г. врагами народа были объявлены 11 райпрокуроров; «за связь с врагами народа, извращение политики партии в суде и бытовое разложение» из партии было исключено также 12 народных судей. Был поставлен вопрос о привлечении к партийной и уголовной ответственности руководителей прокуратуры (Глезеров, Селиверстов), Наркомюста и Верхсуда (Кудельский и Суханова), о необходимости серьезно проверить все подобранные ими кадры[567].

22 октября 1937 г. Бюро ЦК КП(б)Б постановило: бывшего наркома юстиции БССР Р. С. Кудельского из партии исключить, материалы передать НКВД БССР[568]; за неприятие мер к ликвидации результатов вредительства в органах суда и прокуратуры с работы снимались нарком юстиции БССР О. Ф. Суханова[569], исполняющий обязанности прокурора БССР К. Н. Сильверстов. Советско-торговому отделу ЦК КП(б)Б и Минскому горкому КП(б)Б поручалось провести дальнейшую проверку и очистку центрального аппарата органов юстиции от враждебных людей и проверку всех сомнительных лиц, особенно выходцев из-за границы[570]. На конец 1937 г. в БССР неукомплектованность аппаратов прокуратуры республики составляла 15 чел., Наркомата юстиции БССР, Верхсуда – 20 чел., в 40 районах не было райпрокуроров и нарсудей (т. е. почти в половине)[571].

В своей записке за июнь 1938 г. нарком внутренних дел А. А. Наседкин использовал все утверждения из записки Алисова, однако язык документа другой – актуальный для спецорганов периода массовых репрессий: здесь уже не только троцкисты и правые, но и нацфашисты; не только вредительство, но и бандитский произвол, диверсии, направленные на подрыв обороноспособности страны и т. п. Согласно записке Наседкина все это органы суда и прокуратуры БССР проводили по прямому заданию польских разведывательных органов, чем создавали условия для вызова массового недовольства трудящихся, провоцирования их на восстание против советской власти. В качестве наиболее вопиющих примеров названы Чаусский, Жлобинский, Копаткевичский, Речицкий, Бешенковичский, Осиповичский, Богушевский, Костюковичский и Лепельский районы. Подчеркивается, что враги народа из партийных и советских аппаратов действовали в контакте с работниками прокуратуры и суда – врагами народа. Вражеские установки Глезерову давал Волкович, а Глезеров – своим подчиненным. Среди участников этого «антисоветского подполья» названы бывшие прокуроры БССР Глезеров, Кузьмин, бывший председатель Верховного Суда БССР Кудельский[572].

В РСФСР в течение первой половины 1938 г. было уволено 769 судей и их помощников, по меньшей мере столько же потеряли работу в 1937 г., несколько сотен из них были арестованы и осуждены[573]. Едва ли это можно объяснить тем, что все они отказывались выполнять инструкции о проведении показательных процессов и вынесении жестких приговоров, то есть играть по предписанному сценарию, как это утверждается в ряде исследований[574], вполне очевидно, здесь имели место те же процессы, что и в БССР, да и в СССР в целом.

После постановления Пленума ЦК ВКП(б) «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из партии и мероприятиях по устранению этих недостатков»[575] от 20 января 1938 г. начался пересмотр районных дел, сроки снижались, а некоторые дела, как отмечал прокурор Новик, «потерявшие к тому времени свое значение», были вообще прекращены[576]. Действия, которые ранее квалифицировались по статье 69 УК (антисоветская деятельность), теперь переквалифицировались на статьи 196-1 (злоупотребление властью), 197б УК (превышение власти): расстрел заменялся тюремным заключением, для арестованных сроки снижались. Теперь оказалось, что прежние суды – результат вредительской деятельности органов суда и прокуратуры. Одновременно к ответственности привлекались клеветники – т. е. те свидетели, чьи показания теперь были признаны необоснованными[577].

В роли образца подлогов, фальсификации и незаконных методов следствия со стороны прокуратуры выступили Кормянское и Червенское дела. Судебный процесс над руководством Червенского района прошел буквально накануне январского пленума, новые тенденции там учтены быть не могли, но именно оно попало сразу в фокус, а вот Кормянский процесс, который готовился еще с осени[578] начался в конце марта 1938 г. уже с учетом данного постановления.

На скамье подсудимых в Кормянском районе оказались секретарь райкома Эйдинов, председатель райисполкома Грибоедов, бывший заведующий райземотделом Янчевский, райпрокурор Иванов, старший землеустроитель Бутвилович[579]. Все они обвинялись во вредительстве (ст. 69 УК).

Однако 28 марта 1938 г. ЦК КП(б)Б информировалось, что имеется массовый отказ свидетелей и части обвиняемых от показаний, данных на предварительном следствии: свидетели отказывались от обвинения подсудимых во вредительских установках, в том, что называли Эйдинова врагом народа, и т. п. Они заявляли, что данные показания были получены под давлением помощника прокурора республики Захарина, который вел предварительное следствие и являлся государственным обвинителем на суде (угрожал свидетелям, заставляя давать нужные ему показания, а то и вовсе фальсифицировал протоколы); были нарушены уголовно-процессуальные нормы во время процесса и т. д. Теперь уже вопрос формулируется так: суд по своему содержанию и прохождению политически не мобилизует трудящихся на борьбу по ликвидации последствий вредительства и на выполнение очередных государственных и политических задач[580].

В ходе самого суда обвинения были переквалифицированы с антисоветских действий на злоупотребление властью и ее превышение. В итоге председатель райиполкома Грибоедов и зав. райземотделом Янчевский были приговорены к одному году исправительно-трудовых работ, старший землеустроитель Бутвилович – к десяти месяцам исправительно-трудовых работ, райпрокурор Иванов – к шести месяцам, секретарь райкома Эйдинов – к восьми месяцам, а старший зоотехник Арончик по суду оправдан. ЦК КП(б)Б 3 апреля потребовал пересмотра дела, в итоге Эйдинов, как вовлеченный в процесс по провокационным и вымышленным материалам, был полностью реабилитирован, и дело о нем в уголовном порядке прекращено[581].

Опять же, в соответствии с установками постановления «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из партии и мероприятиях по устранению этих недостатков»[582], против пяти человек, отказавшихся от своих показаний, данных на предварительном следствии, было возбуждено уголовное преследование за клеветнические показания. В их числе были недавно выдвинутые секретарь РК КП(б)Б Молчанский и председатель райисполкома Бруек. Виновными в организации этого процесса были названы: помощник прокурора республики Захарин, следователь Сущенко, председатель выездной сессии Верховного суда Борковский. В итоге Захарин был исключен из партии, снят с работы и привлекался к уголовной ответственности, Сущенко был снят с работы, Борковскому объявлялся выговор с занесением в личное дело[583].

Теперь речь идет о том, что данные суды не только не имели ничего общего с объективным ведением следствия, но, как писал 13 апреля 1938 г. секретарь ЦК КП(б)Б Волков в Москву, в ЦК ВКП(б), «вместо мобилизации масс дискредитировали органы прокуратуры и суда, дискредитировали районное руководство, содействовали внесению элементов политического разложения среди населения, направленного к ослаблению государственной дисциплины среди населения по выполнению государственных обязательств, и сыграли на руку враждебным элементам и настроениям»[584]. Действительно, как будет показано ниже, крестьяне попытались воспользоваться данной ситуацией и не спешили выполнять распоряжения руководства по части выплаты обязательств и налогов.

С мая 1938 по 1 января 1939 гг. Верховным Судом БССР и областными судами республики были пересмотрены дела по следующим районам: Стародорожский, Глусский, Дубровенский, Чаусский, Чериковский, Червенский, Городокский, Любанский, Речицкий, Пуховичский, Брагинский, Сиротинский, Гресский, Буда-Кошелевский, Кличевский – за полгода дела 15 районов, в которых в свое время прошли показательные суды. По части этих дел приговоры уже не могли быть изменены, так как расстрелы был приведены в исполнение, по части – сроки наказания были оставлены прежние, какая-то часть была переквалифицирована; 9 дел надлежало еще пересмотреть[585].

Верховный суд получил жалобы жен Брагина[586], Самулевича и Радивиновича, которые были осуждены по рассмотренному выше Дубровенскому делу. Женщины не согласились с результатами пересмотра дела от 15 мая 1938 г. и настаивали, что их мужья не виновны. Жена Самулевича, Пищалова Софья Соломоновна, писала, что процесс в Дубровенском районе свидетельствует о том, что враги народа «ставят ставку перебить партийные кадры, о чем очень серьезно нашу партию предупреждают решения январского пленума ЦК ВКП(б)»[587]. Жена Самулевича, С. Н. Марголина, в своем письме в спецколлегию Верховного Суда БССР[588] и лично Вышинскому[589] приводила факты необъективности проведенного следствия, что во время судов происходила «компрометация коммунистов для введения в заблуждение следственных органов». О судьях сообщает: Душкин – «весь район знает его как взяточника, политически и морально разложившегося элемента»; Гасман имел связь с польским шпионом Дубровенского РИК Мацко, а Альтшулер провел необъективное следствие[590]. И жена Самулевича, и жена Радивиновича подчеркивают, что организовавший и проведший этот процесс Захарин разоблачен как провокатор, исключен из партии, снят с работы и отдан под суд[591]. Очевидно, женщины знали о том, что теперь виновными названы сотрудники суда и прокуратуры и написали письма в нужном духе, попытались воспользоваться ситуацией для спасения своих мужей.

1 октября 1938 г. ходатайствовал перед Верховным Судом о пересмотре его дела проходящий по этому же делу Кирпиченко, так как были вскрыты факты, «изобличающие органы предварительного дознания и судебного следствия в допущении серьезных процессуальных нарушений». Одновременно в письме содержится донос на инспектора Дубровенского райфинотдела Пугумирского, Кирпиченко указывает, что виновный в его аресте Пугумирский не просто классово-чуждый элемент (чиновник старой армии, женат на дочери полковника), но и враг народа (антисоветски настроен, уже разоблачен как открытый враг народа), и именно этим были продиктованы его действия по «введению судебных органов в заблуждение»[592]. В ответе Верховного суда на жалобы Брагиной, Пищаловой, Марголиной и Кирпиченко от 31 января 1939 г. сообщалось, что оснований к пересмотру дела нет[593]. Однако, как оказалось, это был еще не конец.

7.2. Объединенное антисоветское подполье. «Подготовка населения к предстоящему отторжению путем вызова их массового недовольства советской властью»

К лету 1938 г. в БССР была произведена смена ключевых фигур. Волков и Левицкий были отозваны из республики. Волкова забрали из республики после того, как он «полностью дискредитировал себя и оставлять его в БССР дальше было невозможно»[594]. Всего же за 17 лет – с 1921 до 1937 г. в БССР сменилось 12 секретарей ЦК КП(б)Б, из них пятеро только за 1937 г. 18 июня 1938 г. новым первым секретарем стал П. К. Пономаренко[595]. Из записки Шверника Хрущеву (1958): «Маленков ранее привлек Пономаренко в аппарат ЦК ВКП(б) и все время ему покровительствовал как человеку, лично преданному Маленкову. Эта преданность Маленкову была доказана Пономаренко всей его деятельностью в Белоруссии и на работе в ЦК КПСС»[596] .

На посту наркома внутренних дел Б. Бермана[597] в мае 1938 г. сменил А. А. Наседкин[598], который, однако, наркомом побыл семь месяцев, уже в декабре его в свою очередь сменил Л. Ф. Цанава[599]. Из той же записки Шверника: «После того, как Берия по представлению Маленкова получил пост зам. наркома внутренних дел СССР, а в конце года пост наркома, он привез с собой из Грузии большую группу лично преданных ему людей, в числе которых был Л. Ф. Цанава, выдвинутый им и Маленковым на пост наркома внутренних дел Белоруссии… Цанава, как и Берия, проводил в Белоруссии линию подчинения партийных органов органам МГБ; систематически занимался провокациями против видных партийных и советских работников, добиваясь их компрометации и ареста»[600].

К этому времени – июню 1938 г. – НКВД БССР фактически закончил «конструирование» логичной и четкой структуры всех вражеских и враждебных организаций в Беларуси. Эта всецело вымышленная антисоветская организация получила название Объединенное антисоветское подполье в БССР (ОАП). Всей антисоветской работой в БССР, согласно этому делу, вплоть до разгрома организации в 1937 г. органами НКВД, руководили польские правительственные круги, как через членов ОАП, так и при помощи засылаемой агентуры[601]. Конечная цель формулировалась так: отторжение советской Беларуси от СССР. Среди задач для достижения цели: борьба с ВКП(б) и советским правительством путем террора над руководителями партии и правительства (для чего создавались террористические группы)[602]; создание польских опорных пунктов к моменту вторжения Польши на территорию БССР (доказательством чему, якобы, служили организованный польский национальный район и сельсоветы)[603]; подготовка населения к предстоящему отторжению путем вызова их массового недовольства советской властью[604] и т. д.

Утверждалось, что данная организация возникла еще в период польской оккупации Белоруссии и была создана польскими разведывательными органами под непосредственным руководством Пилсудского. Истоки этой организации выводились из созданной в 1920 г. Белорусской коммунистической организации (В. Игнатовский), члены которой потом заняли руководящие посты в БССР[605]. Блокировка всех враждебных сил якобы произошла в 1930–1931 гг., когда троцкисты, правые, нацфашисты, эсэры, бундовцы, меньшевики, сионисты, пэовяки[606], церковники и сектанты «в своей борьбе слились воедино и имели свой объединенный антисоветский центр, руководившийся польскими, немецкими и латвийскими разведывательными органами»[607]. Центр, который возглавлял Голодед, был связан с одним из руководителей антисоветского фашистского военного заговора Уборевичем[608].

Далее в документах по делу ОАП перечислялось, что уже «успели сделать» члены этой «организации». Во-первых, это вредительство во всех сферах: топливно-энергетическое хозяйство, индустриализация, коммунальное хозяйство, местная и пищевая промышленность, торговля и создание резких перебоев в торговле хлебом, сельское хозяйство, народное образование, наука, литература и искусство; здравоохранение, диверсионно-вредительская работа на транспорте, работа по ослаблению мощи Красной армии, а также антисоветская работа в органах прокуратуры. Все несчастные случаи и аварии на производстве и транспорте были квалифицированы как диверсионные акты этой группы[609].

В качестве успешных действий этой организации фигурирует организация голода в 1933 г. в БССР. Это описывалось так: руководство республики – члены ОАП – вредительски составило первый пятилетний план, «районы Полесья, которые издавна занимались животноводством, были подведены под общую рубрику неживотноводческих районов и в результате этого вредительского акта в течение первых трех лет первой пятилетки в районах Полесья произошло огромное сокращение скота, что вызвало сильное понижение экономического благосостояния крестьян и в ряде случаев привело к голоду», от которого только в одном Наровлянском районе за 1932–1933 гг. умерло до 1000 чел.[610]

На диверсионно-вредительскую работу организации был списан колоссальный падеж скота. Сотрудники Наркомзема (Бенек, Рачицкий, Саприцкий, Стрелле, Иванов, Пасманик и др.) обвинялись в том, что они умышленно распространяли инфекционную анемию, менингит, чуму и другие эпидемические заболевания среди конского поголовья, рогатого скота и свинопоголовья. Ими только за 1936 г. «с целью подрыва обороноспособности страны было выведено из строя около 30 000 лошадей, также было уничтожено около 40 000 свиней» и т. д.[611]

Среди реализованных мероприятий антисоветского центра: «сознательное переобложение крестьян непосильными налогами и применение массовых судебных и административных репрессий на селе, что приводило к разрушению многочисленных хозяйств трудящихся крестьян, главным образом единоличников, причем нажим делался не на кулацкую часть деревни, а на маломощные и середняцкие крестьянские хозяйства». Механизм реализации описывался так: налоги доводились и взыскивались не из действительных посевов, а с доведенной по плану посевной площади, которая всегда была существенно выше реальной, что становилось основанием для штрафов и репрессивных мер (в качестве примеров фигурируют Лепель, Копаткевичи, Жлобин); у неплательщиков изымалось все имущество[612].

Приезд из Москвы в Беларусь именно Яковлева (на тот момент уже репрессированного) теперь также вписан в это дело: реальной целью его визита была не ликвидация последствий вредительства, вскрытых Лепельским делом, а совсем наоборот – предупреждение руководства антисоветской организации правых в БССР о возможности провала и скрытия от ЦК ВКП(б) фактов вредительства в БССР[613]. Среди членов организации названы также в прошлом председатели СНК БССР Голодед и Волкович, секретарь ЦИК БССР Левков[614], секретарь ЦК КП(б)Б Шарангович, наркомфин БССР Куделько, а также Петрович, Матусевич, Хацкевич и др.[615], из Наркомзема – Прищепов, Бенек, Рачицкий, Саприцкий, Стрелле, Иванов, Пасманик и др.

По делу Объединенного антисоветского подполья было арестовано и «разоблачено» 2570 чел., среди них большое количество сотрудников руководящих органов и творческой интеллигенции: 23 чел. из ЦК партии и комсомола, 26 чел. из ЦИКа и Совнаркома, 40 наркомов и заместителей, 179 руководящих работников советского и хозяйственного аппаратов, 24 секретаря окружных, городских и районных комитетов партии, 20 председателей окрисполкомов, горсоветов и РИКов, 25 академиков и научных работников Академии наук, 41 преподаватель вузов, 20 писателей и литературных работников и др.[616]

Отдельный раздел документа посвящен «церковно-сектантскому подполью». Согласно этому документу, НКВД «раскрыл» организацию, во главе которой, якобы, находился митрополит Блинов – «японо-польский агент», который «вовлек в организацию» свыше 100 служителей религиозного культа, сектантов и кулаков. Блинов обвинялся также в создании региональных контрреволюционных групп в Могилевском, Мозырском, Слуцком, Лепельском, Оршанском и Толочинском районах. Отмечалось, что руководители этих групп арестованы и сознались в своей антисоветской работе. Теперь Блинову приписывалась организация саботажа получения паспортов и участия в выборах молчальниками в Лепельском и Мозырском районах. Отдельно подчеркивалось, что в своей работе он использовал верующих женщин, которых затем вербовал для шпионской работы[617]. По этому делу было арестовано 1057 чел. как «церковники и сектанты», 57 чел. как «клерикалы».

Таким образом, ОАП стало своего рода «зонтом», под который удалось фактически свести все, что происходило в стране за весь советский период, а также уничтожить последние осколки православной церкви в БССР.

Только с 15 сентября по 15 ноября 1938 г. при активном участии Пономаренко было осуждено тройкой НКВД БССР 6770 чел., из которых 4650 были расстреляны[618].

7.3. Виновные в организации и проведении судов. «Нам не нужны были такие суды»

В ряде выступлений и докладных в Москву первой половины 1939 г. Пономаренко обозначил четкий разрыв с предыдущей политикой. Он подчеркивал, что показательные суды в сельском хозяйстве ничего, кроме вреда, не принесли: «Если эти работники 2–3 года тому назад допускали безобразие, мимо которых закон пройти не может, судите, но не показательным процессом»[619]. Особенно недопустимым считает Пономаренко то, что во время показательных судов районных руководителей судили «на глазах разложившейся части единоличников, используя показания этих единоличников, показывавших все, что угодно, так как они были озлоблены за требования руководителей выполнять госпоставки». И далее: «Нас интересовал бы показательный процесс в районе над разложившимся единоличником, имеющим по существу черты кулацкого хозяйства. А нам преподносят такие процессы»[620].

Положение единоличника он описывает так: «Единоличник имеет коня, неограниченное количество скота, имеет земли в пределах фактического старого землепользования, его нанимают в кооперативе товары возить, на фабрику подвозить сырье, он травит колхозный посев, иной ворует, он рубит дрова в колхозном или в государственном лесу и возит на рынок, продаст возок дров, 100 руб. в кармане, оттуда возвращается, как говорят, с литром в кармане, с бубликом, еще колхозников к себе зовет – давай зайди, посиди. И некоторые неустойчивые колхозники, смотря на такое положение, думают – а не поспешил ли я со вступлением в колхоз. Он третий год налоги не платит. Имеет то-то и то-то, и никто ему ничего не говорит, а я в колхозе аккуратно все выплачиваю»[621]. Пономаренко все это расценивает как «срочнейшую опасность», как попытку разложить колхоз изнутри.

Естественно, крестьяне пытались воспользоваться новой ситуацией. Во время судов над их начальством они тут же подавали заявления о возврате отнятого у них имущества, более того, это поощрялось. Так, например, во время суда в Чаусском районе было подано 300 заявлений единоличников с обоснованием неправильности наложения налогов и проведенных изъятий. Как писал секретарь Чаусского РК КП(б)Б Подоляк в ЦК (1 февраля 1939 г.), теперь единоличники при попытке взыскать с них налоги «прямо заявляли, что это требуют налоги неправильно и, угрожая, что и Вам, это значит новым руководителям, будет то, что и старым»; единоличники, у которых производили изъятия за невыполнение мясопоставок, «прямо заявляли на улице в деревне Холмах, Сущах: “Бери, бери, подавися, через несколько времени в зубах принесешь, будет и вам, что и тем сволочам”; районные кадры и агенты по заготовкам боялись взыскивать налоги, члены сельсоветов не хотели идти в качестве понятых, категорически отказывались и говорили “сегодня пойду помогать, а через некоторое время меня будут судить”». Вывод Подоляка такой: «Надо было осудить виновных, но и показать единоличникам, что выполнять законы советской власти они обязаны беспрекословно, чего не было сделано»[622].

В период этих судов в сельском хозяйстве ситуация для местного руководства стала еще более сложной: налоги выполнять надо, но, с другой стороны, во-первых, материальное положение единоличников далеко не такое, как обрисовал это выше Пономаренко, – они реально давно разорены, а во-вторых, к тому же применять репрессии к ним пока было нельзя. Руководство Речицкого района выполнило мясопоставки и денежные платежи единоличников за счет денег, отведенных на школу (8 тыс. руб.), а 600 хозяйств «укрыло от налогообложения». Похожие факты были вскрыты в Паричском, Мстиславльском и других районах республики[623]. 28 января 1939 г. НКВД Л. Ф. Цанава писал Пономаренко о том, что руководители Речицкого района «создавали единоличникам всевозможные преимущества перед колхозниками и разлагали колхозы; систематически срывали выполнение планов государственных заготовок… и поощряли саботажников, не применяя к ним советских законов»[624].

В пользу того, что теперь единоличники поставлены в привилегированное положение в докладных в ЦК КП(б)Б приводятся факты, что они наделялись приусадебной землей наравне с колхозниками; ряд хозяйств имел приусадебные участки больше, чем полагалось по нормам[625]; на местах не было противодействия самовольному захвату ими колхозных земель (например, в д. Бобырево Маковичского сельсовета Глусского района единоличники имели в общей сложности 750 га, а план был доведен из расчета в 95 га); они безнаказанно не платили налоги (за 1937 г. по Глусскому району налоги и платежи не выплатили в требуемом объеме все 1346 единоличных хозяйств[626]; по Паричскому району общая сумма недоимок за единоличниками по сельхозналогу, культсбору и налогу на лошадей на 1 января 1939 г. составляла 683 502 руб.)[627] и т. д. Ситуация снова изменилась: теперь районные руководители обвинялись в создании преимущественного положения для единоличников – снижении для них планов обязательных выплат, несоблюдении сроков и объемов выплаты налогов, попытках вывести их из-под удара, нарушении устава сельскохозяйственной артели.

Организацию районных процессов Пономаренко квалифицирует как дело врагов народа: Верховный суд и прокуратура проводили по провокационным материалам в массовом порядке процессы над партийными и советскими работниками, честных партийных и советских работников осуждали к расстрелу и расстреливали за перегибы в отношении единоличников, на основании показаний единоличников, вражеская работа которых была впоследствии разоблачена. В качестве примера он называет суды в Белыничском, Руденском, Сенненском, Березинском, Червенском, Сиротинском, Кормянском и других районах. Отмечает, что 2-й секретарь Глусского РК КП(б)Б был осужден и расстрелян по провокационным материалам[628].

Пономаренко подчеркивает, что арестовывались сознательные и преданные партии партийные и советские работники, что «любая ошибка или неудача в практической работе тянула за собой обвинение во вредительстве, шпионаже, диверсии и вызывала репрессии (…) Большинство из этих людей репрессировано и снято с работы за перегибы в отношении единоличников»[629]. Таким образом, те действия, которые несколько ранее квалифицировались как «вредительские», сейчас Пономаренко называет «ошибками или неудачами в практической работе», к тому же осуществленными в отношении не самого ценного элемента советского общества – единоличника.

Во-первых, ответственным за целый ряд провокационных дел, в том числе за организацию совершенно недопустимых районных процессов, назван лично прокурор БССР Новик[630]. Также в вину Новику ставится переквалификация ряда дел районных работников с вредительских (контрреволюционных) на статьи о халатности (злоупотребление властью, превышение власти). Последнее рассматривается как попытка сгладить отрицательный политический результат этих процессов, свести концы с концами и оправдать факт ареста, т. е. «реабилитировать осужденных с острасткой»[631].

Еще 22 февраля 1939 г. Пономаренко ставит перед ЦК ВКП(б) вопрос о необходимости снятия с должности прокурора республики С. Я. Новика. 26 июля 1939 г. Новик с работы был снят[632]. 5 августа 1939 г. он подал заявление в ЦК КП(б)Б, в котором попытался объяснить, что прокуратура в тот период реально ничего не решала и не могла решать, что большинство уголовных дел против районных работников после знаменитого Лепельского процесса были возбуждены еще до его приезда в БССР, что эти дела возбуждались по постановлениям ЦК КП(б)Б, а еще чаще по материалам, публикуемым в газетах «Звезда» и «Рабочий» по выводам обследований районов работниками ЦК КП(б)Б, КПК, КСК. Среди своих ошибок он признает тот факт, что должностные преступления районных работников квалифицировались как контрреволюционное вредительство, а также то, что в ряде случаев служебная связь районных работников с разоблаченными врагами народа рассматривалась как преступление[633]. Отмечает, что после январского пленума 1938 г. это было исправлено, дела переквалифицированы, сроки снижены, ряд дел был прекращен[634].

Далее Новик излагает историю Белыничского дела. Командированный в район для проверки сигналов вражеской работы районного руководства Земцов обвинил Римшу в том, что он польский шпион и потребовал исключить его из партии. Римша попытался покончить самоубийством через повешение, что было расценено Земцовым и начальником райотдела НКВД как подтверждение факта его враждебности и как попытка избежать ответственности. Римша был арестован НКВД. 31 декабря 1937 г. Бюро ЦК КП(б)Б признало, что Римша и другие являлись организаторами и непосредственными участниками проведения контрреволюционной работы в Белыничском районе. Здесь Новик подчеркивает, что поскольку Бюро ЦК КП(б)Б признало Римшу и других организаторами и участниками контрреволюционной организации, прокуратура также квалифицировала преступление Римши и др. Однако в связи с изменением политики 25 февраля 1938 г. прокуратура истребовала из НКВД материлы и самого обвиняемого Римшу. Проведенным расследованием было установлено, что свидетели давали ложные показания под воздействием Земцова. Дело было прокуратурой прекращено[635].

Следующие обвинения против Новика были построены вокруг взаимоотношений прокуратуры и НКВД: Новик работал при разоблаченных врагах народа бывших наркомах НКВД Бермане и Наседкине и являлся ответственным за ряд провокационных дел[636]. Однако если сразу он совершенно не вмешивался в следствие и быстро передавал материалы НКВД, то после постановления 17 ноября 1938 г. стал «проявлять огульное недоверие ко всем делам, ведущимся НКВД», а «любую директиву партийного органа расценивает как вмешательство в оперативную работу»[637]. И, наконец, тот факт, что теперь прокуратура изменила тактику и занимается дискредитацией работников НКВД[638].

Относительно своей роли в проведении массовых арестов Новик еще на Бюро ЦК КП(б)Б 26 июля 1939 г.[639] говорил, что он не может нести за них ответственность, так как в Белоруссии арестовывали главным образом по ст. 68 – за шпионаж, а эта статья поднадзорна не гражданской прокуратуре, а военной, к которой ни он, ни другие гражданские прокуроры отношения не имели[640]. Здесь же ему возразил нарком НКВД Л. Ф. Цанава, который сказал, что все дела в областях и районах возбуждались по 72-й ст. и санкция по ним давалась Новиком[641]. В вину Новику был поставлен также факт ареста всех латышей по латколонии «Гайсма» (70 чел.)[642]; арест «одним районным прокурором» 600 чел., это примерно 10 % населения[643] и др.

Несмотря на все эти обвинения, Новик лишился лишь должности[644].

Среди виновных в организации процессов Пономаренко называет бывшего председателя Верховного Суда Абушкевича, «в результате деятельности которого аппарат Верховного Суда оказался засорен враждебными и сомнительными элементами»[645]. Далее Пономаренко перечислил эти «сомнительные элементы»: заместитель председателя Верховного Суда Биксон[646] – латыш, закардонник (имелось в виду, что он уроженец территории, которая не вошла в состав СССР), участник контрреволюционной националистической организации; арестован[647]; члены Верхсуда Безбард – закардонник, женат на дочери помещика;

Карпик[648] – уроженец Польши, происходил из дворян, в прошлом был организатором контрреволюционной дружины «Святого Креста»; И. П. Самойлович – уроженец Польши, брат и сестра его проживали в Польше, с которыми поддерживал связь до 1930 г.; Я. П. Лусс – уроженец Латвии; председатель Могилевского облсуда; Израильский – сын меламеда, ранее снимался с судебной работы за смазывание судебных дел, его отец был осужден за антисоветскую деятельность; член Полесского облсуда И. А. Малишевский – поляк, до революции имел 20 га земли, 2 коней, 5 коров, семья вступила в колхоз в 1933 г. (т. е. далеко не сразу), родной брат разоблачен как шпион, муж сестры расстрелян как бандит, дядя раскулачен и выслан; член Гомельского облсуда В. Л. Драбкин – дважды исключался из партии, его дядя жил в Париже; член Витебского облсуда Г. И. Войтешонок – был в плену в Германии, дважды подвергался партвзысканиям, в 1933 г. комиссией по чистке исключался из партии[649]. Среди тех, кто должен нести ответственность, также названы и другие работники прокуратуры: заместители Новика Сильверстов и Гуков, бывший начальник следственного отдела Зотов, а также Шнитко, Фельдман, Киреев, Дегтярев[650].

Были объявлены провокаторами и поклепниками те члены ЦК КП(б), которые провели рейды по районам и своими докладными с мест дали материалы для организации процессов, – это прежде всего Земцов, Аксенов, а также другие[651].

Или, если сначала работники суда и прокуратуры привлекались за соучастие в «нарушении революционной законности с целью вызова недовольства со стороны трудящихся», то теперь их коллеги по цеху обвинялись среди прочего в «провокационной практике возбуждения дел против руководящих партийных и советских работников».

И, наконец, главным виновником названо бывшее руководство республики: «Так называемые районные показательные процессы в Белоруссии проводились по прямому заданию руководства ЦК КП(б)Б»[652]. Пономаренко отмечает, что сначала своей политикой руководство республики стремилось вызвать озлобление единоличников и крестьян (перебложение налогами, нарушение законности, разорения и т. д.), а после решения ЦК ВКП(б) по Лепельскому делу изменило тактику и взяло курс на создание привилегированных условий единоличнику в сравнение с колхозниками[653]. Это привело к тому, что сельский актив из боязни репрессий вообще перестал «работать с единоличниками». Согласно Пономаренко, расчет делался на вызов среди колхозников настроений реставрации единоличного хозяйства. В качестве подтверждения он отмечает, что в начале 1938 г. рост коллективизации почти прекратился[654].

Похоже на то, что круг замкнулся: органы власти, суда, прокуратуры обвинялись в том, что свою деятельность (даже не важно, в чем она заключалась: в том, что они издевались над единоличниками или создавали им привилегированные условия) они проводили по заданию и под прикрытием официального Минска (также не важно: или он покрывал местные кадры, проводившие свою вражескую деятельность, или перебил большое количество невиновных по сфальсифицированным делам).

Вверху пирамиды виновных – руководство ЦК КП(б)Б – лично Левицкий и Волков. Относительно Волкова отмечалось, что он действовал по указке Левицкого и Бермана. «Достаточно сказать, что все дела, которые решались Центральным Комитетом, предварительно ими согласовывались с б[ывшим] руководством НКВД»[655].

Пономаренко подчеркивал, что вместо мобилизации бдительности партийных организаций на борьбу с врагами руководители прививали, культивировали практику огульного недоверия к кадрам. В организации была создана обстановка недоверия и подозрительности, на каждом заседании Бюро Центрального Комитета снимались с работы, предавались суду и арестовывались несколько районных руководителей. В качестве примера приводит заседание Бюро 31 декабря 1937 г., когда за несколько часов были рассмотрены и приняты по пяти районам БССР стандартные однотипные решения, обвинявшие секретарей райкомов и председателей райисполкомов в проведении вредительской линии, в пособничестве шпионажу и т. д.[656] Отмечает, что органами НКВД доказано, что эти материалы являются клеветническими, и за немногим исключением, все обвиняемые реабилитированы полностью[657].

Пономаренко описывает механизм «разоблачений»: на заседаниях Бюро ЦК «коммунистам, вина которых не была никаким образом подтверждена, задавались следующие вопросы: Сколько получил от разведки? Кем завербован? Кого вы завербовали? Давно ли находитесь в контрреволюционной организации?» И далее он делает вывод: враги, попавшие в НКВД, «скрываясь за изобличительными сенсациями, творили гнусную работу, в результате которой многие, ни в чем неповинные люди, репрессированы»[658].

Пономаренко назвал следующие цифры: были исключены из партии и сняты с работы 24 секретаря райкомов, 33 секретаря райкомов партии были просто сняты с работы с наложением различных партийных взысканий, около 35 секретарей райкомов были арестованы (здесь же он отмечает, что подавляющее большинство из них уже целиком реабилитированы). Было снято с работы и арестовано около 50 председателей райисполкомов (большей частью также освобождены и реабилитированы). Значительно больше было арестовано заведующих районными земельными и финансовыми отделами. Арестовывались агрономы, директора МТС, заведующие Райзо, районные уполномоченные комитета заготовок, научные работники и т. д.

Однако в «Справке о результатах изучения партийного архивного материала за 1937–1938 годы», направленной на имя секретаря ЦК КПБ Мазурова через 20 лет, приводятся другие данные: в 1937 г. были сняты с работы и исключены из партии как враги народа 56 секретарей райкомов партии, 36 секретарей райкомов исключены из партии за связь с врагами народа и за нежелание ликвидировать последствия вредительства, 219 членов горкомов и райкомов разоблачены как враги народа, а 140 членов горкомов и райкомов исключены из партии за связь с врагами народа – это из общего количества 1720 членов горкомов и райкомов партии[659].

20 января 1939 г. нарком юстиции С. Т. Лодысев и председатель Верховного суда БССР И. Гуков писали в ЦК КП(б)Б, что приговор в отношении осужденных по Червенскому делу[660] заведующего рай– финотделом Л. М. Древницкого (был приговорен к расстрелу), инспектора райфинотдела Ткача (был приговорен к лишению свободы сроком на 20 лет) в части квалификации их преступления и примененных мер наказания не соответствует установленным материалами предварительного и судебного следствия обстоятельствами дела[661], что контрреволюционная цель в их действиях не установлена[662], следствие велось с нарушениями УПК и т. д., с нарушениями прошел и сам суд[663]. Приговоры были пересмотрены, статьи об антисоветской деятельности были заменены на статьи о злоупотреблении властью. Однако Древницкий был уже расстрелян.

Пересмотр этого дела наиболее интересен тем, что здесь перечисляются работники суда и прокуратуры, которые имели отношение к проведению данного процесса: возбуждено уголовное дело, произведено предварительное следствие, подписано обвинительное заключение о предании суду прокурором Червенского района Щукиным, обвинительное заключение утверждено зам. прокурора БССР по спецделам Селиверстовым; суд провела спецколлегия Верховного суда в составе Карпика, Абражевича и Федосенко с участием прокурора прокуратуры БССР Дубинина, государственным обвинителем был прокурор Гуревич[664]. Червенское дело фигурирует в докладной записке секретаря ЦК КП(б)Б Пономаренко в ЦК ВКП(б) от 7 февраля 1939 г. «О работе Верховного Суда и судебных органов БССР» в качестве наиболее яркого образца того, что «самостраховщики из работников Верховного Суда, применяли преувеличенную меру наказания»[665]. Данное дело стало основанием для ареста сотрудников суда и прокуратуры, ответственных за его организацию и проведение.

По состоянию на 1 марта 1940 г. в республике не хватало 200 прокуроров (районных, областных прокуратур), 200 помощников прокуроров и 140 следователей, среди имеющихся сотрудников органов прокуратуры около половины имели только начальное образование; треть работала менее года, почти половина – менее трех лет.

«Лепельское дело» в широком смысле в очередной раз сослужило свою службу: Пономаренко было что предъявить своим предшественникам по ЦК и по НКВД. Когда волна зачисток докатилась до органов НКВД, его сотрудники также были обвинены в том, что они необоснованно проводили аресты районных руководителей, «путем применения мер физического воздействия к арестованным получали от них вымышленные показания, создавали явно провокационные дела».

7.4. НКВД. «Только благодаря вмешательству НКВД был прекращен ряд вопиющих безобразий со стороны органов суда и прокуратуры»

17 ноября 1938 г. было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия»[666], которое означало, фактически, выход страны из массовых репрессий. Постановлением запрещались массовые операции по арестам и выселению; аресты могли производиться только по постановлению суда или с санкции прокурора; судебные тройки НКВД и УРКМ ликвидировались. Органы прокуратуры обязаны были тщательно проверять обоснованность постановлений органов НКВД об арестах и не допускать производства арестов без достаточных оснований. Органы НКВД должны были при производстве следствия в точности соблюдать все требования Уголовно-процессуальных кодексов.

Вместе с тем в постановлении отмечалась большая работа НКВД под руководством партии в 1937–1938 гг. по очистке страны от всех видов врагов, представлявших из себя серьезную опору иностранных разведок в СССР, и хоть дело очистки СССР от шпионов, вредителей, террористов и диверсантов еще не окончено, но уже проведенная работа должна обеспечить дальнейшие успехи социалистического строительства. То есть в целом массовые репрессии не осуждались, под сомнение ставились лишь прежние методы, то, что было названо «недостатки и извращения» в работе органов НКВД и прокуратуры, среди них: извращение советских законов, массовые и необоснованные аресты, упрощенное ведение следствия и суда и т. д., а также то, что враги выводили из-под удара своих ставленников и сообщников, «в особенности, засевших в органах НКВД». Органы прокуратуры обвинялись в том, что не принимали необходимых мер к устранению недостатков, сводили свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов, чем не только не устраняли нарушения революционной законности, но фактически узаконивали их. Объяснением этому служило то, что в органы НКВД и прокуратуры пробрались враги народа, которые сознательно нарушали советские законы.

В докладной ЦК КП(б)Б 1940 г. о ходе выполнения постановления от 17 ноября 1938 г. в БССР вопрос формулировался так: бывшее вражеское руководство НКВД БССР в 1937–1938 гг. производило аресты без санкции прокуроров; прокуратура санкционировала 1518 арестов, произведенных органами НКВД, фактически же было арестовано несколько десятков тысяч человек, при этом прокуратура «не принимала мер к прекращению этих извращений», также не велся надзор за следствием по делам о контрреволюционных преступлениях, за местами заключения, а также надзор за исполнением приговоров судов и внесудебных органов. За 1937–1938 гг. не было ни одного случая отказа со стороны прокуратуры БССР в даче санкций на аресты по делам НКВД[667]. Работники прокуратуры не принимали участия в следствии по делам, расследуемым органами НКВД, учет, рассмотрение жалоб и пересмотр дел с решениями троек находилось в запущенном состоянии. Жалобы осужденных к высшей мере наказания (расстрелу) вовсе не рассматривались. Уже после директивы ЦК ВКП(б) и СНК Союза ССР от 16 ноября 1938 г. о неприведении в исполнение решений троек в БССР продолжались расстрелы (несколько сот человек)[668].

С другой стороны, отмечалось, что выносились несостоятельные протесты на решения внесудебных органов на предмет прекращения дел и освобождения арестованных, по делам которых было установлено наличие вражеской деятельности: прокуратура за 1939 г. оправдала 47 % арестованных, но НКВД почти все эти протесты отклонил (80 %). То есть, если исходить из этих цифр, то пересмотр дел с положительным решением массовым назвать нельзя. Как неправильный курс была оценена и политика снижения меры наказания осужденным к 10 годам «социально опасным элементам», арестованным по линии троек милиции[669].

Тем не менее именно это постановление свернуло массовые репрессивные акции Большого террора, послужило основанием для прекращения или переквалификации части дел, в том числе дел против районных руководителей. Более того, во время судов конца 1938 – начала 1939 г. стали звучать факты о применении органами НКВД незаконных методов следствия к арестованным и по этим делам, и как итог – переквалификация дел со статей о контрреволюции на статьи о превышение власти.

Новый руководитель НКВД А. А. Наседкин подчеркивал, что только благодаря вмешательству НКВД был прекращен ряд вопиющих безобразий со стороны органов суда и прокуратуры, и отмечал, что именно классово-чуждый элемент, оставшийся в органах юстиции БССР, продолжает проводить враждебные установки[670].

После постановления от 17 ноября 1938 г., в котором указывалось на нарушение законности сотрудниками НКВД, а также в связи с подготовкой ряда следственных дел на сотрудников НКВД в документах за 1939 г. появляется наконец информация о роли этих органов в районных процессах. Речь идет прежде всего о Паричском, Сенненском, Смолевичском и Оршанском райнах.

Так, 25 ноября 1938 г. помощник прокурора по спецделам НКВД БССР вынес заключение, что, согласно имеющимся материалам по руководству Паричского района, обвиняемые (24 февраля в НКВД здесь были арестованы заведующий финансовым отделом М. С. Элькинд, заведующий отделом заготовок А. Ф. Коваленко и заведующий финансовым отделом С. М. Шершнев[671]) уличаются в совершении ими ряда должностных преступлений по работе, но улики о принадлежности их к контрреволюционной организации отсутствуют. 2 декабря 1938 г. УНКВД по Полесской области вынесло решение Шершнева, Коваленко и Элькинда привлечь к ответственности только по ст. 196 УК БССР, и обвиняемых 3 декабря 1938 г. до суда из-под стражи освободили (находились в заключении 9 месяцев и 10 дней).

С 15 по 17 марта 1939 г. выездная сессия Судебной коллегии Полесского облсуда провела в Паричах суд над ними, т. е. спустя 3 1/2 месяца после освобождения обвиняемых из-под стражи. Во время суда 16 марта 1939 г. М. С. Элькинд, А. Ф. Коваленко и С. М. Шершнев заявили, что при допросах в Паричском райотделе НКВД БССР их избивали начальник райотдела Надеждин и работники Вайсман и Дубков, а также работник Полесского управления НКВД Давиденко и таким образом добивались получения показаний[672]. В ходе следствия была установлена недостаточность обвинительных показаний, обвиняемые судом были оправданы.

В связи с полученной информацией об избиениях подследственных 27 апреля 1939 г. Бюро ЦК КП(б)Б приняло решение о проверке работы Паричского райотдела НКВД. В район был командирован старший оперуполномоченный отдела экономического управления НКВД БССР Бетхер. Показательным является то, какие аргументы использовал Бетхер в своей докладной в ЦК КП(б)Б в доказательство того, что сотрудники НКВД не применяли противозаконных методов: обвиняемые, кроме заявления, что их избивали, в доказательство ничего не приводят; Шершнев, Элькинд и Коваленко о своей контрреволюционной деятельности показаний совершенно не давали. То есть из этого прочитывается, что если бы их избивали, то у НКВД имелись бы данные о контрреволюционной деятельности арестованных, а раз таковых нет – значит и избиений не было. Более того, Бетхер утверждал, что Шершнев, Элькинд и Коваленко клевещут на органы НКВД с целью «избежать ответственности за совершенное ими преступление, пытаются свести дело к тому, что их физическими методами, якобы, вынуждали давать показания»[673].

За фальсификацию дела о контрреволюционной правотроцкистской организации и арест всего состава руководства Сенненского района, а также применение мер физического воздействия во время следствия 5 февраля 1939 г. был арестован бывший начальник Сенненского районного отдела НКВД И. С. Гордеев, на тот момент уже начальник Жлобинского райотделения НКВД. Арестованные им секретари Сенненского райкома Кац и Яковлев, председатель райисполкома Миклушов, уполномоченный комитета заготовок Лучков, старший агроном Шейнин и другие за недоказанностью состава преступления из-под стражи были освобождены и восстановлены в рядах КП(б)Б[674]. Сам Гордеев 11 мая 1939 г. был приговорен к 10 годам лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, без поражения в правах, с лишением присвоенного ему звания младшего лейтенанта госбезопасности[675].

Секретарть РК КП(б)Б Смолевичского района в 1933–1937 гг. С. Д. Кудман был арестован 20 сентября 1938 г. по ордеру начальника Смолевичского райотдела НКВД и 10 октября 1938 г. приговорен Особым совещанием НКВД к восьми годам лишения свободы. Во время допросов Кудман показал, что являлся участником троцкистской террористической контрреволюционной организации, в которую был завербован бывшим секретарем ЦК КП(б)Б Гикало в 1934 г., что по заданию контрреволюционной троцкистской террористической организации проводил вредительскую работу в районе, здесь же создал троцкистскую шпионско-вредительскую организацию. Во время допроса он назвал лиц, завербованных им в контрреволюционную организацию. На Кудмана показания дал также секретарь ЦК КП(б)Б Потапейко. Однако на последующих допросах Кудман от ранее данных им показаний отказался, заявил, что эти показания им сделаны в результате незаконного ведения следствия. Отказался впоследствии от своих показаний и Потапейко.

20 июля 1939 г. в заключении по делу С. Д. Кудмана отмечалось отсутствие достаточных оснований для обвинения его в участии в контрреволюционной троцкистской вредительско-диверсионной организации, собранные факты свидетельствовали лишь о вредительстве в сельском хозяйстве. Однако в этом же заключении утверждалось, что «показания свидетелей и акт комиссии обследования Смолевичского района не может лечь в основу обвинения Кудмана в проведении вредительства в сельском хозяйстве Смолевичского района», так как «большинство из свидетелей, проходящих по делу Кудмана… подвергались партвзысканиям, в связи с чем могли иметь беспринципиальную заинтересованность в обвинении Кудмана. Кроме этого никакими документами показания свидетелей о проводимом вредительстве Кудманом в сельском хозяйстве не подтверждено», увеличенный же план пахотной земли по району был утвержден враждебным руководством Наркомата земледелия, и Кудман его уменьшить не мог. Дело Кудмана подлежало прекращению, а сам Кудман освобождался из-под стражи[676].

3 апреля 1939 г. Цанава писал в ЦК КП(б)Б, что в июне-августе 1938 г. начальником Оршанского горотдела НКВД Зайцевым с санкции бывшего начальника 4-го отдела управления госбезопасности НКВД БССР Ермолаева были арестованы 19 разных районных работников[677], а также ряд председателей колхозов и колхозников[678]. Все они проходили по делу как участники так называемого правотроцкистского блока. Так, председатель Оршанского райисполкома В. В. Стернадко на допросах дал показания, что был завербован в эту организацию бывшим наркомом юстиции Левковым, и дал показания еще на 25 чел.[679] Зоотехник Н. В. Воевода показал, что он действительно является агентом польской разведки с ноября 1935 г., и назвал 30 чел. – участников организации[680], проходящий по делу Баранов назвал 52 чел.[681] Секретарь райкома КП(б)Б А. А. Черняков никаких показаний не дал, как отмечалось позже, «несмотря на то, что к нему со стороны следователей применялись незаконные методы следствия»[682]. От остальных арестованных следователями Зайцевым и Пименовым были получены показания, что они являются участниками правотроцкистского блока[683].

В сентябре 1938 г. дело было закончено и направлено на рассмотрение Особой тройки НКВД БССР. Однако дело с тройки было снято и направлено в Оршанское райотделение НКВД на доследование, которое выявило, что ряд лиц был арестован необоснованно[684]. В своей докладной Цанава пишет, что в основу обвинения были положены неправдоподобные показания, на основе которых были произведены необоснованные аресты («как установлено доследованием, не только не являлись участниками так называемого правотроцкистского блока, но даже не знали, что это за блок»)[685]; что от арестованных брались списочные показания, их избивали, сажали в карцер; что все они при передопросах от своих прежних показаний отказались[686], а дачу вымышленных показаний объяснили жестокостью камерного режима[687]. 28 апреля 1939 г. дело было направлено на решение Особого совещания НКВД СССР в Москву. 3 июля 1939 г. НКВД сообщал в ЦК КП(б)Б, что остальные арестованные после 5–6 месяцев нахождения под стражей были освобождены[688].

Однако дело совсем закрыто не было, оно было переформатировано: из всех обвиняемых по делу оставалось 3 чел.: бывший зоотехник Н. В. Воевода, бывший старший райврач В. И. Нестерович и бывший заведующий ветеринарной баклабораторией М. С. Власенко. То есть теперь дело фактически было сведено к вредительству в животноводстве. Все трое обвинялись в антисовесткой деятельности, расследование вело Оршанское райотделение НКВД[689].

На примере последних дел совершенно очевидно прослеживается, насколько процессы в сельском хозяйстве проходили в русле общих тенденций репрессивной политики: к концу 1938 г. их начинают использовать против органов суда и прокуратуры, в 1939 г. – против сотрудников НКВД (дискурс «нарушения социалистической законности» в самом широком смысле был доминирующим во время purge of the purges)[690], ЦК КП(б)Б. Также очевиден период противостояния прокуратуры и НКВД – кто из них должен нести ответственность.

14 декабря 1939 г. снова были пересмотрены приговоры по Дубровенскому делу. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР отмечала, что осужденные Мышалов, Самулевич и Орлов злоупотребляли своим служебным положением, однако теперь, во-первых, подчеркивалось, что данных, свидетельствующих, что злоупотребления совершались в контрреволюционных целях, нет. Во-вторых, приводится ряд смягчающих обстоятельств: суд не учел, что выполнение государственных поставок в районе со стороны некоторых единоличников саботировалось, что район заносился на «черную доску» как отстающий, как не выполняющий госпоставки. Последний факт должен был служить, вероятно, достаточным основанием для применения чрезвычайных мер и неконтролируемого насилия. Относительно работы МТС теперь уже сообщалось, что она не имела достаточного количества горючего, не было опыта использования комбайнов и т. д.[691], т. е. в таких условиях и не могла обспечить нормальное функционирование техники.

В итоге приговор С. М. Мышалова был переквалифицирован с антисоветских действий на злоупотребление властью, новая мера наказания – 10 лет лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях; И. И. Самулевичу и у Е. А. Орлов мера наказания снижалась до пяти, Н. А. Радивиновичу – до трех лет лишения свободы. Все – без поражения в правах с зачетом отбытого ими срока[692]. Таким образом, вместо расстрела Мышалов и Самулевич были приговорены к 10 и пяти годам соответственно. Радивиновичу 20-летний срок был заменен на трехлетний, Орлову 10-летний – на 5-летний, Брагину 10-летний – на трехлетний[693]. Грищенко был помилован[694], Кирпиченко освобожден досрочно[695], то есть они из своего срока отбыли только примерно полтора года.

Радивинович находился в Севвостлаге НКВД, Орлов – в Самарлаге[696], Самулевич – на Беломорско-Балтийском комбинате ИТЛ НКВД, г. Медвежегорск[697]. Грищенко – в Самарлаге НКВД[698]; Кирпиченко – в Онеглаге[699]; Брагин – в исправительно-трудовом строительном лагере 105[700]. Мышалов должен был находиться в Сороколаге (Межвежегорск). Однако еще 28 ноября 1938 г. он умер[701]. Мышалову было 43 года, Радивиновичу – 38, Самулевичу, Орлову, Дребезову и Грищенкову – по 37 лет, Брагину – 36 лет, Кирпиченко – 30[702]. Это также примерный возраст большинства обвиняемых по всем процессам в сельском хозяйстве – 30–45 лет, все мужчины.

В сентябре 1940 г. дело было снова пересмотрено и все его участники подлежали освобождению. Однако в конце октябре жена Самулевича сообщала, что муж все еще не освобожден[703]. В начале 1941 г. Орлов писал, что о своем освобождении он узнал от родственников, а сам все еще находится в Вытегорстрое НКВД СССР[704].

В докладной ЦК КП(б)Б за 1940 г. среди уже прекращенных дел против районных руководителей назывались: Белыничское, Кормянское, Березинское, Пуховичское, Кличевское, Чаусское, Оршанское, Мозырьское дела, дело «Заготзерно» – Бирга, дела прокурорских работников – Ломако, Дыбчо, Щербо, Гискина и ряд других[705]. Далее подчеркивалось, что, однако, эта практика не изжита: за 1939 г. было привлечено к ответственности 740 чел. низового сельского актива, из них 530 – председателей колхозов, причем 50 % всех осужденных привлечены не за корыстные преступления, а за халатность. В результате судами по 12 % дел вынесены оправдательные приговоры и по 40 % дел осуждены к принудительным работам на разные сроки[706].

Заключение

К моменту проведения февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б)Б, во время которого Сталин заявил о необходимости «прислушиваться к голосу маленьких людей», материалы о лепельских молчальниках были ему уже известны. Именно этот сюжет он использовал для того, чтобы опять найти виноватых среди местных руководителей, которые не только не имели авторитета на местах, но и противостояли мудрой политике центра. Правда, самих лепельских молчальников от репрессий это не спасло.

Судебные процессы в сельском хозяйстве, как показательные, так и нет, претерпевали трансформацию в связи с изменяющимися политическими установками, пафос и последствия судов первой половины 1937 г. и более поздних – различны. М. Фуко писал о судах средних веков и раннего нового времени: «Государь присутствует в казни не только как власть, мстящая за нарушение закона, но и как власть, способная приостановить и закон, и мщение […] он передает судам свою власть отправлять правосудие, он не уступает ее; он сохраняет ее во всей целости и может приостановить исполнение приговора или сделать его более жестоким по собственной воле»[707]. Несомненно, автором генерального сценария был И. Сталин, какие приговоры на каком этапе выносятся, обозначал он. Сами этапы «разбора» с местными кадрами являются прекрасной иллюстрацией того, что происходило в то время в сельском хозяйстве и в стране в целом.

Если в первой половине 1937 г. власть пыталась «переутвердить» себя посредством видимости налаживания контактов с крестьянством (отдельные уступки, показательные суды), то во второй половине того же года провела самую массовую репрессивную акцию по приказу НКВД № 00447, основной жертвой которой стали крестьяне. В 1938 г. сами суды над обижающими крестьян начальниками были признаны вредительскими. Последующие постановления, касающиеся сельского хозяйства, возвращают все на круги своя.

4 декабря 1938 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление о нарушении устава сельскохозяйственной артели в колхозах БССР. Для реализации решения снова ЦК КП(б)Б посылал инструкторов и инспекторов на места для проведения необходимых мероприятий. Так, только в Речицкий район было послано 64 чел.[708] Среди основных нарушений фигурировали: превышение допустимых норм владения скотом колхозниками (наличие лошади, более одной коровы и др.), превышение площади приусадебного участка (более 0,5 га), невыработка минимума трудодней в колхозах (менее 80 трудодней в год).

Согласно уставу сельскохозяйственной артели колхознику, в отличие от единоличника, не разрешалось иметь лошадь в подсобном хозяйстве, предполагалось, что все его нужды будет удовлетворять колхоз. Если колхозник отказывался обобществить свою лошадь, его исключали из колхоза[709]. Однако оказалось, что колхозы предоставляли лошадей колхозникам нередко за плату (за поездку на базар – по 3 руб., на свадьбу – 5 руб., в церковь – 15 руб., за вспашку приусадебного участка 20 руб., а за сверх нормы и за обработку запасных фондов по 1 руб. за сотку)[710], а то и вовсе отказывали в этом. Также за плату сдавали своих коней колхозникам единоличники (до 30 руб. в день)[711]. В Наровлянском и Пуховичском районах колхозницы перевозили дрова и др., впрягаясь в воз сами. Такие факты были квалифицированы ЦК КП(б)Б так: «Нечуткое и невнимательное отношение к просьбам колхозников по существу является продолжением вредительской практики, направленной на дискредитацию колхозного строя, и желанием врагов народа вызвать недовольство со стороны колхозных масс советской властью»[712]. Где-то колхозники вскладчину или единолично приобретали сами себе лошадей, не считаясь с запретами, и даже начали сдавать их в аренду за плату другим крестьянам[713]. Функционирование сельского хозяйства в тот период без конской тягловой силы было невозможно. На 20 февраля 1939 г. также было выявлено сверх норм устава 1786 коней, 493 волов, земли запасного фонда – 97 974 га, приусадебные участки превышали нормы у 42 813 дворов (обрезано было 4186 га)[714].

Во время проверки колхозов БССР оказалось, что около 13 тыс. хозяйств колхозников имели не одну, как это предписывалось, а две и более коровы (причем проверяющие не делали скидку даже для многосемейных)[715]. По Жлобинскому району, например, было выявлено 717 колхозников, имевших по две коровы[716]. В числе нарушителей устава были и руководители колхозов. Так, председатель и члены правления колхоза «Эрштер Май» имели по две и более коровы[717]. Начальство использовало наемную рабочую силу на превышающих допустимые нормы наделах: председатель колхоза «Пробойный» Стерешинского сельсовета Рыжков купил хутор у единоличника Кирова Адама с посевами, посеял просо и нанимал на работу единоличницу Ступеневу, с которой, к тому же, не рассчитался, а когда она подала в суд – то проиграла дело, так как она единоличница[718].

Вопрос своего выживания колхозники не связывали с работой в колхозе. Более того, они всячески избегали работы в нем. Так, в колхозе им. Ворошилова Глусского района из 120 трудоспособных в период основных работ на работу выходило не более 40–50 колхозников. У колхозника этого же колхоза Савича Степана за 1938 г. было выработано восемь трудодней, у Клакоцкого Николая – 24, у его жены – ни одного[719]. Колхозы вынуждены были для обработки колхозной земли нанимать рабочую силу на стороне[720]. Для колхозников был введен обязательный минимум трудодней – для БССР он составил 80[721]. Летом 1938 г. был введен особый налог на коней в размере от 275 до 500 руб. – совершенно непосильная сумма для крестьян, таким образом, единоличник был лишен определяющего фактора функционирования его хозяйства[722].

В БССР проведению последнего этапа коллективизации препятствовала хуторская система землепользования. Согласно официальным данным, количество хуторов в середине 1930-х гг. составляло около 190 тыс., т. е. около четверти хозяйств. Форсированное наступление на хутора началось после мая 1939 г., когда ЦК решил, что в рамках колхозной системы хутор больше не имеет права на существование. К тому же, к хуторам и их жителям власти всегда относились недоверчиво, как к потенциальной или реальной шпионской базе. При ликвидации хутора, если единоличник сразу же подавал заявление в колхоз, ему должна была оказываться материальная и техническая помощь, иначе – перевоз хутора и отстраивание на новом месте надлежало осуществлять собственными силами и за свой счет. Естественно, крестьяне отказывались бросать обжитые усадьбы – это не только дом, но и все хозяйственные постройки и т. д., более того, на новом месте единоличнику отводился участок не более 0,2 га, включая приусадебные постройки[723], а колхознику 0,5 га, в то время как на хуторе они имели, как правило, значительно больше.

Форсированное срывание с обжитых мест и срочное перемещение в деревни на практике выглядело так:

«По району [Полоцкому] 60 % сселенных живут в сараях; из 2165 хуторских хозяйств окончательно отстроено и заселено 800. Колхозники колхоза – “Герой труда” Карпушенко Яков, Чинный Кузьма, Горбатенко Федор и др. всего 7 семей, у которых имеются грудные дети – живут в сараях. Колхозница колхоза “Авангард” – Мисунова имеет трех малолетних детей, мужа призвали в ряды РККА, а она с детьми живет в шалаше»[724]. Были зафиксированы факты и активного сопротивления, в частности, в Бешенковичском районе: «1 сентября с. г. [1939 г.] колхозники колхоза “Краснофлотец” на подводах приехали перевозить постройки единоличников Орловского Карпа, Орловского Григория и Бадрицкой Марии, последние колхозников и председателя сельсовета встретили с топорами, вилами и кольями и избили колхозниц Барашкину и Букштынову. Все три указанные семьи, не желая переезжать с хутора в отсутствие своих мужей (последние скрывались в лесу) – забирались на крыши с детьми, набрав с собою камней, топоры и др. предметы, с тем, чобы оказать сопротивление. По делу произведено следствие, материал направлен Райпрокурору для привлечения виновных к ответственности»[725]. «В доме единоличника Косеня в Ельском погранрайоне обнаружен специальный сарай с двумя стенами и одной крышей, в замаскированном между стен и можно было накоплять и укрывать 40–50 человек. Для подхода к этому хутору имелся подземный ход из леса. У одного единоличника, хутор которого был хорошо расположен с точки зрения обзора и обстрела, обнаружена в доме замаскированная амбразура для установки пулемета»[726].

Согласно официальным данным, к концу 1934 г. процент коллективизированных хозяйств по БССР составил 72,6 %, а к началу 1939 г. – более 90 %[727]. Правда, необходимо учитывать и тот факт, что процент рос и за счет сокращения общего количества крестьянских хозяйств, значительная часть из них была вообще уничтожена (раскулачивание и высылки, репрессии, самораскулачивание). Если в 1920-е гг. власти обращались к проблеме аграрной перенаселенности белорусской деревни и изыскивали способы ее решения (переселение в Сибирь, расселение на хутора), то с конца 1930-х гг. постоянной проблемой становится нехватка рабочих рук в колхозах.

Советская антирелигиозная политика, стержнем которой стала ликвидация церковных институтов и репрессии против духовенства, достигла почти полного успеха против институциональной православной церкви, но имела неожиданный для себя эффект – это привело к усилению мирян, способствовала переходу от Церкви (с большой буквы) к церкви (с маленькой буквы, т. е. – к приходу)[728]. Церквей осталось невероятно мало, а верующими во время переписи назвала себя большая половина населения. Уже в конце 1920-х гг. коммунисты говорили не только о «контрреволюционных кулаках и попах», но и о «церковниках», т. е. о рядовых верующих, приходских активистах[729]. В 1930-е гг. церковь ушла в подполье – в 1929–1939 гг. на территории БССР было не менее 600 таких приходов[730].

Наличие подпольных религиозных структур демонстрировало пределы государственных культурных интервенций[731], именно они теперь виделись властям центрами формирования параллельной реальности – здесь были своя идеология, свои лидеры, свои системы ценностей и т. д., победить их плохо поставленной образовательной и воспитательной работой не удалось, теперь надлежало их полностью ликвидировать.

О «Лепельском деле», которое начиналось как бойкот молчальниками переписи 1937 г., а вылилось во всесоюзный разгром низовых исполнителей воли центра и привело к неоднократной смене высшего руководства Беларуси, снова вспомнят через 20 лет. На этот раз «Лепельское дело» фигурировало в связи с организацией массовых репрессий в БССР и личной ролью в этом деле Маленкова[732].

В докладной записке Н. М. Шверника Н. С. Хрущеву об участии Г. М. Маленкова в проведении репрессий в Белорусской ССР от 12 мая 1958 г. сказано, что по поручению ЦК КПСС Комитет партийного контроля проверил сообщение руководящих работников ЦК КП Беларуси об антипартийных действиях Г. М. Маленкова и факты истребления партийных и советских кадров Беларуси Маленковым в 1937 г., в бытность его заведующим ОРПО ЦК ВКП(б), а также и в следующие годы. Тут же отмечено:

«О том, как Маленков любое отрицательное явление из жизни Белоруссии использовал для обмана партии, ярко свидетельствует так называемое «лепельское дело», по которому еще в феврале 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) установило, что в Лепельском пограничном районе имели место ущемления законных прав колхозников и единоличников в результате перегибов местных властей, в также вследствие неправильных директив наркомфина и Комитета заготовок; эти директивы решением Политбюро были отменены, крестьянам была оказана помощь, а виновники перегибов наказаны. Маленков же, вопреки этому решению Политбюро, представил лепельское дело как результат вражеских действий польских шпионов и на этом основании произвел массовые аресты во всех пограничных районах»[733].

В «Справке о результатах изучения партийного архивного материала за 1937–1938 годы», направленной на имя секретаря ЦК КПБ Мазурова в 1957 г., отмечалось:

«Из архивных материалов видно, что ряд бывших работников ЦК КПБ, райкомов партии, преследуя карьеристские цели, составляли для Бюро ЦК КПБ целый ряд материалов по обвинению в шпионской вредительской деятельности большую группу[734] руководящих кадров районов, работников республиканского аппарата, составляли доносы в ЦК КПБ и НКВД, в результате чего большие группы людей исключались из партии и арестовывались органами НКВД. Как видно из имеющихся в архиве материалов, обвинения во враждебной деятельности людей выносились огульного порядка, в массовом масштабе, без надлежащей проверки, а скорее по собственной интуиции работника, который составлял справку или донос, и не без корыстных целей»[735].

Далее идут материалы, извлеченные из партархива на работников партийного и советского аппарата, которые на момент составления справки все еще работали в республике. Так, например, директор Института истории партии ЦК КПБ Ф. А. Новикова (в мае – ноябре 1937 г. инструктор отдела партпропаганды и агитации, с ноября 1937 г. зав. отделом школ и науки) в сентябре 1937 г. написала докладную-донос с обвинением в троцкизме и враждебной деятельности всего руководства Комаринского райкома партии – 17 чел.[736]; в ноябре 1937 г. она «разоблачала» 45 чел. в Заславльском районе, в том числе все руководство[737]. Оказалось, такого рода доносы тоже вполне могли стать причиной начала дела против районных руководителей.

Приговоры подсудимых по районным показательным процессам частично были пересмотрены, как отмечалось, еще в 1938–1939 гг., в 1957–1958 гг. практически все они были реабилитированы[738]. Во время процессов реабилитации конца 1980 – начала 1990-х гг. их дела снова пересматривались, теперь их не только реабилитировали, но и восстанавливали в партии, посмертно. Однако при изучении этих дел совершенно очевидно, что комиссиями по реабилитации рассматривались далеко не все фигурирующие в деле материалы, реабилитация проводилась по отмененным прежде приговорам и проходила весьма формально[739]. Но принимаемые постановления, по сути, были верны: никто из этих людей не был врагом народа, шпионом, троцкистом, антисоветским элементом в том смысле, который вкладывался в эти понятия в конце 1930-х гг.

Приложение

Сов. секретно

Док. 1

Именной список хозяйств, отказавшихся от переписи населения

Док. 2

СПИСОК

Гр-н Стайского и Пышнянского сельсоветов Лепельского района, которые отказались во время переписи отвечать, и их имущественное обеспечение

СТАЙСКИЙ С/СОВЕТ

ПЫШНЯНСКИЙ С/СОВЕТ

Док. 3

СПРАВКА НА К[ОНТР]Р[ЕВОЛЮЦИОННЫЙ] ЦЕРКОВНЫЙ ЭЛЕМЕНТ ПО СТАЙСКОМУ С/СОВЕТУ

по состоянию на 4/ІІ–1937 года

1. ЖЕРНОСЕК Илья Васильевич, 40 лет, из крестьян середняков, в 1933 г. судим за невыполнение гособязательств к 3 годам л/с, в 1936 г. с ссылки вернулся, от получения паспорта отказался, саботировал гособязательства. Является активным организатором к-р саботажа переписи.

2. МОЗГО Степан Васильевич, 44 лет, житель д. Ситники, из крестьян-середняков, единоличник, на протяжении ряда лет неоднократно подвергался штрафам и изъятию имущества за неуплату гособязательств. Отказался от получения паспорта.

3. МОЗГО Ефим Сильвестрович, 60 лет, в прошлом зажиточный середняк, в настоящее время единоличник. В 1935 г. за невыполнение гособязательств изъята часть имущества, категорически отказался от получения паспорта.

4. МОЗГО Тит Степанович, в прошлом зажиточный середняк, в настоящее время единоличник, неоднократно подвергался штрафам и изъятию имущества за неплатеж налогов, категорически отказался от получения паспорта.

5. ЖЕРНОСЕК Яков Емельянович, 47 лет, из крестьян-зажиточных середняков, единоличник, в 1932 г. судим за развал колхоза, систематически не выполняет гособязательств, подвергался изъятию имущества за невыполнение налогов и заготовок. От получения паспорта отказался.

6. МОЗГО Василий Тихонович, 40 лет, в прошлом зажиточный середняк, в настоящее время единоличник, систематически не выполняет гособязательств. В 1932 г. являлся инициатором развала колхоза, у себя в доме неоднократно устраивал к-р сборища церковников.

7. МОЗГО Макар Михайлович, из крестьян-середняков, в 1932 г. судим за развал колхоза, имеет родственников высланных кулаков, систематически не выполняет гособязательства.

8. АЗАРЕНОК Иосиф Степанович, 48 лет, в прошлом имел кулацкое хозяйство, после революции середняк, в настоящее время единоличник, работает на разных сезонных работах. Категорически отказался от переписи, не пускает в школу своих детей.

9. МИХНО Карп Васильевич, 50 лет, в прошлом зажиточный середняк, в настоящее время единоличник, упорно не выполняет гос– обязательства, за невыполнение обязательных платежей неоднократно производилось изъятие имущества, судимый за к-р деятельность.

Нач. Лепельского ОКРО НКВД БССР

Старший лейтенант Госбезопасности

Ермолаев

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12057. Л. 67–68.

ИЗ СПРАВКИ

на к[онтр]р[еволюционный] церковный элемент по Пышнянскому с/совету Лепельского р-на

1. ВАЛЕНТИОНОК Степан Данилович, 45 лет, уроженец и житель дер. Заровье, происходит из крестьян-кулаков, до революции и после имел 16 дес. земли, единоличник, в колхозе не состоял, с 1930–1931 г. систематически не выполнял гособязательства, за что ежегодно штрафовался. За невыполнение гособязательств изъято все имуществ, от получения паспорта отказался. Осенью 1935 г. подвергался аресту за к – р деятельность.

2. ГОРДИЕНОК Владимир Калинович, 50 лет, уроженец и житель дер. Кливец, происходит из крестьян – зажиточных середняков, с 1930 по 1932 г. состоял в колхозе, в 1932 г. из колхоза вышел, в данное время единоличник. В 1933 г. судим за невыполнение гособязательств. Осенью 1935 г. подвергался аресту за к-р деятельность. Родной брат его Василий выслан за к-р деятельность. С 1933 г. систематически не выполняет гособязательств, за что изъято имущество.

3. ГОРДИЕНОК Никита Калинович, 56 лет, житель дер. Августово, быв. арендатор, арендовал 30 десятин земли, в 1932–1933 г. облагался твердыми заданиями, за невыполнение которых имущество изъято. На протяжении всего времени систематически не выполняет гособязательства, за невыполнение которых судим в 1934 г., отказался от получения паспорта. В колхозе не состоял, все время единоличник.

4. РОМАНЕНКО Лаврентий Осипович, 60 лет, уроженец и житель дер. Поплавки, происходит из крестьян-кулаков, до революции и после имел 18 дес. земли, с 1930 по 1933 г. облагался твердыми заданиями, за невыполнение которых имущество все изъято, все время единоличник. В 1934 г. был судим за невыполнение гособязательств. Также был судим его сын Иван, от получения паспорта отказался и сам, и семья.

5. ЮДИЦКИЙ Иван Григорьевич, 40 лет, уроженец и житель дер. Августово, происходит из крестьян-середняков, единоличник, в колхозе не состоял. В 1931 г. систематически не выполняет гособязательства, неоднократно штрафовался с/советом. На погашение госплатежей и штрафов все имущество изъято. Штрафовался за отказ от получения паспорта.

6. ЮДИЦКИЙ Леон Григорьевич, 36 лет, уроженец и житель дер. Августово, происходит из крестьян-середняков, все время единоличник, систематически не выполняет гособязательства. За невыполнение гособязательств все имущество изъято, неоднократно штрафовался с/советом.

7. ДРОЗД Яков Васильевич, 70 лет, уроженец и житель д. Поплавки, происходит из крестьян-середняков, систематически не выполняет гособязательства, отказался от получения паспорта. За невыполнение гособязательств несколько раз штрафовался, изъята часть имущества. Все время единоличник.

8. САЗОН Тарас Фомич, 35 лет, уроженец и житель д. Поплавки, происходит из крестьян-середняков, единоличник, в колхозе не состоял, за невыполнение гособязательств несколько раз штрафовался с/советом, все имущество на погашения госплатежей и штрафов изъято.

9. МАЗАЛО Павел Иванович, 22 лет, уроженец и житель д. Поплавки, происходит из крестьян-середняков, единоличник, в колхозе не состоял. За невыполнение гособязательств изъята часть имущества.

10. УРБАН Ефим Константинович, 30 лет, уроженец и житель дер. Студенка, единоличник, в колхозе не состоял, б. кулак, имел 15 дес. земли, облагался твердыми заданиями, систематически не выполняет гособязательства, за что изъято все имущество.

11. ВИНИЦКИЙ Иван Лукьянович, 65 лет, уроженец и житель д. Студенка, происходит из крестьян-кулаков, единоличник, в колхозе не состоял. В 1932 г. судим за невыполнение гособязательств, несколько раз штрафовался с/советом, имущество все изъято за платежи и штрафы.

12. УРБАН Леон Климентьевич, 60 лет, житель пос. Красная Горка, происходил из крестьян-зажиточных середняков, единоличник, в колхозе не состоял. В 1932–1934 г. судим за невыполнение гособязательств, который систематически не выполнял, несколько раз штрафовался с/советом, имущество все изъято. Осенью 1935 г. подвергался аресту за к-р деятельность.

13. УРБАН Устин Андреевич, 55 лет, житель пос. Красная Горка, происходит из крестьян-середняков, единоличник, в колхозе не состоял, подвергался аресту за отказ от получения паспорта. Сын его осужден за невыполнение гособязательств.

14. УРБАН Иван Алексеевич, 70 лет, уроженец и житель д. Студенка, происходит из крестьян середняков, все время единоличник, систематически не выполняет гособязательства, за что неоднократно штрафовался, имущество изъято.

15. ПЕРЕДНЯЯ Зиноида Мамонтовна, 45 лет, жительница д. Новоселки, единоличница, в колхозе не состояла, гособязательства систематически не выполняет, за что неоднократно штрафовалась, за платежи и штрафы имущество изъято.

16. ГОРДИЕНОК Александра Григорьевна, 29 лет, жительница хут. Урута, происходит из крестьян-зажиточных середняков, единоличница, в колхозе не состояла, муж ее выслан за отказ от получения паспорта в 1935 г. Гособязательства систематически не выполняет, за что неоднократно штрафовалась с/советом. Имущество за невыполнение платежей и штрафы изъято.

17. ГОРДИЕНОК Ирина Тимофеевна, 30 лет, жительница х. Урута, происходит из крестьян-середняков, единоличница, в колхозе не состояла, паспорта не имеет, муж в 1935 г. за отказ от получения паспорта выслан. Систематически не выполняет гособязательства, за что неоднократно штрафовалась с/советом. Имущество за невыполнение гособязательств и штрафа изъято.

[…]

Нач. Лепельского ОКРО НКВД БССР

Старший лейтенант Госбезопасности

Ермолаев

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12057. Л. 69–72.

Список литературы

Архивные материалы

Российский государственный архив социально-политической истории (РГСПИ, г. Москва).

Ф. 82. Оп. 2. Д. 539, 896.

Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ, г. Минск).

Ф. 4-п. Оп. 100. Д. 26.

Ф. 4-п. Оп. 158. Д. 533.

Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 5578, 6203, 6214, 6231, 6898, 7561, 10812, 10816, 10822, 10827, 10867, 10869, 10885, 10899, 10917, 10919, 10921, 10923, 10927, 10945, 10947, 10955, 10958, 10959, 10963, 10965, 10968, 10979, 10982, 10990, 10995, 11015, 11016, 11033, 11049, 11058, 12220, 12035, 12038, 12039, 12040, 12041, 12042, 12047, 12049, 12050, 12055, 12057, 12058, 12059, 12064, 12065, 12068, 12072, 12079, 12080, 12082, 12086, 12087, 12094, 12096, 12097, 12099, 12109, 12100, 12114, 12242, 13140, 13199, 13200, 13204, 13217, 13219, 13220, 13225, 13226, 13229, 13230, 13232, 13235, 13236, 13237, 13277, 13232, 13236, 13251, 13252, 13275, 13277, 13316, 14637, 14638, 14639, 14540, 14647, 14554, 14642, 14662, 14689, 14694, 14695, 14696, 14713, 14719, 14737, 14774, 14776, 14877, 14881, 14882, 14891, 16792, 18458.

Ф. 188. Оп. 1. Д. 3200 б.

Государственный архив Витебской области

Ф. 10063-п. Оп. 1. Д. 53, 73–75.

Газеты

Известия. 1937–1939.

Правда. 1937–1939.

Рабочий / Советская Белоруссия 1937–1939

Информационные ресурсы

http://lists.memo.ru/index2.htm

http://lists.memo.ru/index18.htm

http://represii.net/repressed

https://bydc.info/bdts-v-arkhivakh/758-bolee-goda-ushlo-na-poisk-otveta-reabilitirovan-li-chelovek

http://www.marakou.by/by/davedniki/ahvyary-i-karniki/yani-vinishcali-nashyh-prodkay.html

http://istmat.info/node/21508

Интервью

Беларускі архіў вуснай гісторыі (БАВГ) // http://nashapamiac.org

Аношко (Ковалевская) Нина Дмитриевна, 1930 г. р., д. Матюшино, Лепельский район. Записано 11 июля 2012. БАВГ // http://nashapamiac. org

Болотник (Урбан) Валентина, 1924 г. р., д. Студенка, Лепельский райн, Витебская область. Записано 10 июля 2012 г. БАВГ // http:// nashapamiac.org

Вашук Валентина Дмитриевна, 1926 г. р., д. Матюшино, Лепельский район. Записано 11 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

Гордиенок Екатерина Васильевна, 1925 г. р. д. Пышно, Каливье. Записано 25 марта 2013 г. в г. Лепель. БАВГ // http://nashapamiac.org

Жерносек Василий Григорьевич, 1938 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

Жерносек (Гордиенок) Мария Владимировна, 1935 г. р., д. Пышно, Лепельский район, Витебская область. Записано 12 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

Крицкая (Урбан) Мария Федоровна, 1930 г. р., д. Студенка, Лепельский райн, Витебская область. Записано 10 июля 2012 г. БАВГ // http:// nashapamiac.org

Лейченко (Зайцева) Надежда Савельевна, 1925 г. р., д. Двор Бабча, Лепельский район, Витебская область. Записано 8 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

Лях (Болотник) Екатерина Ивановна, 1928 г. р., д. Студенка, Лепельский район, Витебская область. Записано 10 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

Мозго (Михно) Матрена Афанасьевна, 1921 г. р., д. Стаи, Лепельский район, Витебская область. Записано 9 июля 2012 г. БАВГ // http:// nashapamiac.org

Мисник (Мозго) Екатерина Титовна, 1927 г. р., Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

Михно Валентина Карповна. 1929 г. р., д. Стаи, Лепельский район Витебской области. Записано 9 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac. org

Скорбо Аксинья Ильинична, д. Ситники, Лепельский район. Записано в ноябре 2008 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

Литература

Cassiday J. Marble Columns and Jupiter Lights: Theatrical and Cinematic Modeling of Soviet Show Trials in the 1920s // The Slavic and East European Journal. Vol. 42. № 4. Winter 1998. Р. 640–660.

Cohen Y. Matter Matters to Authority: Some Aspects of Soviet Industrial Management in the 1930s from a Multi-Sited Perspective // Business and economic History. 2004. № 2. P. 1–27. URL: https://www.researchgate.net/publication/265278839

Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. N. Y.: Macmillan Company, 1968. 633 р.

Ellman M. The Soviet Provincial Show Trials Carnival of Terror? // Europe Asia Studies. 2001. Vol. 53. № 8. Р. 1121–1233.

Fitzpatrick Sh. A Response to Michael Ellman // Europe-Asia Studies. 2002. Vol. 54. № 3. P. 473–476.

Fitzpatrick Sh. How the Mice Buried the Cat: Scenes from the Great Purges of 1937 in the Russian Provinces // The Russian Review. 1993. Vol. 52. № 3. Р. 299–320.

Fitzpatrick Sh., Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. N. Y.: Oxford University Press, 1994.

Fletcher W. G. The Russian Orthodox Church Underground, 1917–1970. L.: Oxford University Press; N.-Y.; Toronto, 1971.

Getty J. A. Origin of the Great Purge. The Soviet Communist Past Reconsidered. 1933–1938. Cambridge, 1985. 288 р.

Getty J. A. State and Society Under Stalin: Constitutions and Elections in the 1930s // Slavic Review. Vol. 50. № 1. 1991. Spring. P. 18–35.

Iwanow M. Pierwszy naród ukarany: Polacy w Związku Radzieckim, 1921–1939. Warszawa, 2001. S. 374.

Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. L., 1985. 354 p.

Manning R. T. The Great Purges in a rural district: Belyi raion revisited // Stalinist terror. New perspectives / eds. Getty J. A., Manning, R. T. Cambridge, 1993. Р. 168–197.

Romanova I. The «Lepel Case» and Regional Show Trials in the Belarusian Soviet Socialist Republic (BSSR) in 1937 // Political and Transitional Justice in Germany, Poland and the Soviet Union from the 1930s to the 1950s / ed. by M. Brechtken, W. Bułhak und J. Zarusky, Göttingen: Wallstein Verlag, 2019. P. 54–74; 336 p.

Solomon P. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambrige: Cambrige University Press, 1996. 494 p.

Viola L. Popular Resistance in the Stalinist 1930s: Soliloquy of a Devil's Advocate // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. Vol. 1. № 1. 2000. Winter. P. 45–69.

Wynot J. Keeping the Faith: Russian Orthodox Monasticism in the Soviet Union, 1917–1939. Ph. D. defended at Emory University, 2000. 256 р.

Аблажей Н. Н. Показательные судебные политические процессы районного масштаба периода «Большого террора» в Сибири и на Урале // Судебные политические процессы в СССР и коммунистических странах Европы. Сравнительный анализ механизмов и практик проведения: Сборник материалов российско-французского семинара (Москва, 11–12 сентября 2009 г.). Новосибирск: Наука, 2010. С. 120–130.

Адамушка У. Палітычныя рэпрэсіі 20–50-х гадоў на Беларусі. Мінск: Беларусь, 1994. 158 с.

Бабенко Л. Особливості інтерпретації діяльності церковно-релігійного підпілля 1930-х рр. співробітниками спецслужб радянської України // Scientific letters of Academic Society of Michal Baludansky. Vol. 5. № 3. 2017. P. 13–16.

Бабенко Л. Спецоперації радянських органів державної безпеки по ліквідації церковно-релігійного підпілля у 1930 – на початку 1950-их років // Церковные ведомости Русской Истинно-Православной церкви. URL: http://www.catacomb.org.ua/modules.php

Бабенко Л. Спецоперації радянських органів держбезпеки по ліквідації церковно-релігійного підпілля у 1930-х – на початку 1950-х років // Актуальні проблеми вітчизняної та всесвітньої історії. Збірник наукових праць Рівненського державного гуманітарного університету. Випуск 23. 2012. С. 85–97.

Беглов А. В поисках «безгрешных катакомб». Церковное подполье в СССР. М.: Издательский совет Русской православной церкви; «Арефа», 2008. 352 с.

Беглов А. Понятие «катакомбная церковь»: мифы и реальность // Меневские чтения. 2006. Сборник материалов первой научной конференции. Т. 1: «Церковная жизнь XX века: протоиерей Александр Мень и его духовные наставники». Сергиев Посад, 2007. С. 51–59.

Беглов А. Советское законодательство в отношении Русской Православной Церкви 1920–1940-х гг.: колебания границы легальности // Религии мира: История и современность. М., 2004. С. 211–218.

Беглов А. Церковное подполье 1920–1940-х годов в СССР в контексте государственно-церковных отношений: Автореферат дис. … канд. ист. наук. М., 2004. 24 с.

Беглов А. Церковное подполье в СССР в 1920–1940-х годах: стратегии выживания // Одиссей. Человек в истории. 2003. М., 2003. С. 78–104.

Бутовский полигон, 1937–1938. Книга памяти жертв политических репрессий: В 5 т. М., 1999–2001.

Верт Н. Террор и беспорядок. Сталинизм как система. М.: РОССПЭН, 2010. 447 с.

Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина. Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М.: РОССПЭН, 2010. 367 с.

Всесоюзная перепись населения 1937 года. Общие итоги: Сб. документов и материалов. М.: РОССПЭН, 2007. 320 с.

Гетти А. Практика сталинизма: Большевики, бояре и неумирающая традиция. М.: РОССПЭН, 2016. 374 с.

Гісторыя Беларусі: У 6 т. Т. 5.: Беларусь у 1917–1945 гг. Минск: Экаперспектыва, 2006. 613 с.

Гонения духовенства и мирян при богоборческой власти // http:// old.memo.ru/d/3340.html

Дённингхаус В. В тени «Большого брата». Западные национальные меньшинства в СССР. 1917–1938 гг. М.: РОССПЭН, 2011. 727 с.

Дробинский Яков. Хроника одного следствия (август 1937 – декабрь 1939 гг.). Hannover: Verlag, 2011. 298 с.

Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. Взгляд в неизвестное. М.: РОССПЭН, 2001. 280 с.

Жиромская В. Б. Религиозность народа в 1937 году (по материалам Всесоюзной переписи) // Исторический вестник. № 5. Москва, 2000. С. 105–114. URL: http://krotov.info/history/20/1930/1937_zher.htm

Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М.: Наука, 1996. 153 с.

Заерко А. Поруганное православие. История белорусской церкви. 1917–1939 гг.: В 2 т. Т. 2. Минск: Комертон, 2013. 355 с.

Ивницкий Н. А. Голод 1932–1933 в СССР: Украина, Казахстан, Северный Кавказ, Поволжье, Центрально-Черноземная область, Западная Сибирь, Урал. М.: Собрание, 2009. 288 с.

Ивницкий Н. А. Репрессивная политика советской власти в деревне (1928–1933). М., 2000. 350 с.

Инквизитор: Сталинский прокурор Вышинский / сост. и общ. ред. О. Е. Кутафина. М.: Республика, 1992. 383 с.

История в лицах // Юстиция Беларуси. № 1. 2010. С. 11–21.

История сталинского ГУЛАГА. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: Собрание документов: В 7 т. Т. 1. Массовые репрессии в СССР / отв. ред. Н. Верт, С. В. Мироненко; отв. сост. И. А. Зюзина. М.: РОССПЭН, 2004. 609 с.

Касцюк Міхась. Калектывізацыя // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: У 6 т. Т. 4. Мінск.: БелЭН, 1997. 432 с.

Ковалев В. А. Распятие духа. Судебные процессы сталинской эпохи. М.: Норма, 1997. 288 с.

Кодин Е. В. Репрессированная российская провинция. Смоленщина. 1917–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2011. 269 с.

Коэн И. В погоне за авторитетом (1930-е годы) // Неприкосновенный запас. 2005. № 4. URL: https://magazines.gorky.media/nz/2005/4/v-pogone-za-avtoritetom-1930-e-gody.html

Курляндский И. А. Сталин, власть, религия (религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства). М.: Кучково поле, 2011. 720 с.

Лубянка. Сталин и Главное управление государственной безопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М.: МФД, 2004. 737 с.

Маннинг Р. Массовая операция против «кулаков» и преступных элементов: апогей Великой Чистки на Смоленщине // Сталинизм в российской провинции: смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и советских историков / под ред. Е. В. Кодина. Смоленск, 1999. С. 230–254;

Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года // Вопросы истории. 1993. № 5; 1995. № 5–6, 11–12.

Медведев Р. А. О Сталине и сталинизме. М.: Прогресс, 1990. 488 с.

Минский мужик. Что я видел в советской России? Из моих личных наблюдений. М.: Common place, 2018. 347 с.

Наказанный народ. Репрессии против российских немцев. По материалам конференции «Репрессии против немцев в Советском Союзе в контексте советской национальной политики». М.: Звенья, 1999. 288 с.

«На процесс допускаются по спискам, утвержденным т. Ежовым». Документы РГАСПИ о «процессе 16-ти». 1936 г. // Отечественные архивы. 2008. № 2. URL: http://portal.rusarchives.ru/publication/ejov.shtml

Осипова И. И. «Сквозь огонь мучений и воду слез». Гонения на Истинно-Православную Церковь в СССР. По материалам следственных и лагерных дел. М.: Серебрянные нити, 1998. 423 с.

Охотин Н., Рогинский А. «Латышская операция» 1937–1938 годов. Архивный комментарии. 30 октября (2000) // https://lib.memo.ru/ media/book/27179.pdf

Павлова И. В. Показательные процессы в российской глубинке в 1937 году // http://www.philosophy.nsc.ru/journals/humscience/2_98/18_ PAVLO.HTM

Петров Н. В., Рогинский А. Б. «Польская операция» НКВД 1937–1938 гг. // Исторические сборники «Мемориала». Вып. 1: Репрессии против поляков и польских граждан. М.: Звенья, 1997. С. 22–43.

Петров Н. В., Скоркин К. В., Цанава Л. Ф. // Кто руководил НКВД. 1934–1941: справочник / под ред. Н. Г. Охотина, А. Б. Рогинского. М.: Звенья, 1999. URL: http://old.memo.ru/history/nkvd/kto/biogr/index.htm

Петров Н., Сидоров Н. Сталинский план по уничтожению народа: Подготовка и реализация приказа НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» // Альманах «Россия. ХХ век». 2010. URL: https://www. alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1005921

Правда истории: память и боль / сост. Н. М. Жилинский. Минск: Беларусь, 1991. 432 с.

Процька Т. Вынішчэнне сялянства. Вёска Ўсходняй Беларусі пад цяжарам бальшавіцкіх рэпрэсіяў 30-х гадоў. Мінск: БГАКЦ, 1998. 135 с.

Раманава І. «Жанчына вааружылісь коллямі і ідуць на нас у наступленне…» «Бабскія бунты» ў БССР у пачатку 1930-х гадоў // Arche. 2011. № 12. C. 87–99.

Раманава І. Кляйменне Чырвонага дракона. Усесаюзны перапіс насельніцтва 1937 года і яго трактоўка ў сялянскім дыскурсе // Arche. 2012. № 3. C. 246–262.

Раманава І. Лепельская справа: 1937 год у Беларусі // Беларускі гістарычны агляд. 2015. Т. 22. Сш. 1–2. С. 179–209.

Раманава І., Махнач А. Сацыяльна-эканамічныя практыкі жыхароў беларускай вёскі ў гады нэпа // Беларускі гістарычны агляд. снежань 2020. Т. 27. Сш.1–2 (52–53). С. 91–141.

Раманава І., Хоміч С. Адаптацыя былых рэпрэсаваных да вольнага жыцця // Homo historicus. Гадавік антрапалагічнай гісторыі. Вільня: ЕГУ, 2008. С. 105–128.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы: В 3 т. Т. 1.: Март 1953 – февраль 1956 / сост. Артизов А. Н., Сигачев Ю. В., Хлопов В. Г., Шевчук И. Н. М.: МФД, 2000. 503 с.

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы: В 3 т. Т. 2. Февраль 1956 – начало 80-х годов / сост. Артизов А. Н., Сигачев Ю. В., Хлопов В. Г., Шевчук И. Н. М.: МФД, 2003. 960 с.

Репрессии против поляков и польских граждан / сост. А. Э. Гурьянов.

НИПЦ «Мемориал». М.: Звенья, 1997. 256 с.

Роговин В. З. 1937. М., 1996. 479 с.

Романова И. «Вашей власти нам не надо»: противостояние верующих и власти (Лепельский район, БССР) // Конфессиональная политика советского государства в 1920–1950-е годы. М.: РОССПЭН, 2019. С. 280–290.

Романова И. «Лепельское дело»: от молчаливого бунта до широкомасштабных репрессий // V Лепельскія чытанні: матэрыялы навукова-практычнай канфернцыі (21–22 верасня 2012 г., г. Лепель). Віцебск, 2012. С. 121–130.

Рублеўскі С. Маўчанне на ўвесь Божы свет: пратэстныя настроі на Лепельшчыне падчас перапісу насельніцтва СССР у 1937 годзе: нарыс». Мінск: Медысонт, 2011. 88 с.

Самуэльсон Л., Хаустов В. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 годов. Историография проблемы // https://polit.ru/article/2009/08/05/ haustovsamuelson/

Слухи в России XIX–XX веков. Неофициальная коммуникация и «крутые повороты» российской истории: сборник статей. Челябинск: Каменный пояс, 2011. 362 с.

Советская власть – народная власть. Очерки истории народного восприятия советской власти в СССР / под. ред. Т. Вихавайнена. СПб.: Европейский дом, 2003. 337 с.

Степкин В. В., Гунько А. А. Пещеры в катакомбном движении русской православной церкви на территории Подонья и Поволжья в 1920– 1940-е гг. // Самарский научный вестник. 2018. Т. 7. № 1(22). С. 197–201.

Струве Н. А. Современное Состояние Сектантства в Советской России // Вестник РСХД. 1960. № 3–4 (58–59). С. 15–34. URL: http://www. portal-credo.ru/site/?act=monitor&id=243

Судьбы российского крестьянства / под ред. Ю. Н. Афанасьева. М.: РГГУ, 1996. 596 с.

Тепляков А. Г. Машина террора: ОГПУ – НКВД Сибири в 1929–1941 гг. М.: Новый Хронограф; АИРО – XXI, 2008. 608 с.

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы: В 5 т. T. 5: 1937–1939. Кн. 1 / под ред. В. Данилова, Р. Маннинг. M.: РОССПЭН, 2004. 648 с.

Улада і грамадства: БССР у 1929–1939 гады ў дакументаў Сакрэтнага аддзела Асобага секрата ЦК КП(б)Б / Складальнік, аўтар прадмовы І. Раманава. Вільня: Логвінаў, 2019. 1120 с.

Федоренко Ф. И. Секты, их вера и дела. М., 1965. 358 с.

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне: социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М.: РОССПЭН, 2001. 422 с.

Фонд Александра Яковлева. Лубянка: Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД // https://www.alexanderyakovlev.org/fond/ issues-doc/61082

Фриз Г. Л. «Вся власть приходам»: возрождение православия в 1920-е гг. // Государство. Религия. Церковь в России и за рубежом. 2012. № 3–4. С. 86–104.

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999. 480 с.

Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. М.: РОССПЭН, 2009. 432 с.

Хлевнюк О. В. 1937 г. Сталин, НКВД и советское общество. М.: Республика, 1992. 270 с.

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. М.: РОССПЭН, 1996. 296 с.

Чекисты на скамье подсудимых: Сб. статей / сост. М. Юнге, Л. Виола, Д. Россман. М.: Пробел-2000, 2017. 680 с.

«Через трупы врага на благо народа»: «Кулацкая операция» в Украинской ССР. 1937–1941 гг.: В 2 т. / сост. М. Юнге, Р. Биннер, С. А. Кокин, С. Н. Богунов и др. М.: РОССПЭН, 2010. Т. 1. 743 с.; Т. 2. 711 с.

Чумакова Т. «Карта религий» для неудавшейся Всесоюзной переписи 1937 г.: забытая страница советского религиоведения // Государство. Религия. Церковь в России и за рубежом. 2012. № 3–4. С. 106–132.

Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе, 1924–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014. 541 с.

Шкаровский М. В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб.: Б. и., 1999. 400 с.

Шубин А. В. Вожди и заговорщики. М.: Вече, 2004. 400 с.

Юнге М., Биннер Р. Как Террор стал Большим. Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М.: АИРО – XX, 2003. 352 с.

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. История операции по приказу НКВД № 00447. М.: Новый Хронограф; АИРО – ХХI, 2008. 784 с.

Примечания

1

Жиромская В. Б. Религиозность народа в 1937 году (по материалам Всесоюзной переписи) // Исторический вестник. Москва. 2000. № 5. С. 105–114; Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно»: Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996; Курляндский И. А. Сталин, власть, религия (религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства). М., 2011. С. 516–517.

2

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне: социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М., 2001. С. 322, 348.

3

Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы. Т. 2. Февраль 1956 – начало 80-х годов. М., 2003. С. 310–312.

4

Верт Н. Террор и беспорядок. Сталинизм как система. М., 2010. С. 280–281.

5

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: Документы и материалы: В 5 т. T. 5: 1937–1939. Кн. 1 / под ред. В. Данилова, Р. Маннинг. M., 2004. С. 47.

6

Показательные судебные процессы над руководством районов Ш. Фицпатрик назвала карнавалом, а статью, посвященную им, назвала «Как мыши кота хоронили» (Fitzpatrick Sh. How the Mice Buried the Cat: Scenes from the Great Purges of 1937 in the Russian Provinces // The Russian Review. 1993. Vol. 52. № 3. Р. 299–320), которая затем вошла в ее книгу: Fitzpatrick Sh. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. N. Y., 1994, русский перевод данной книги вышел в 2001 г. – Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне: социальная история советской России в 30-е годы: деревня.

7

Fitzpatrick Sh. How the Mice Buried the Cat… Р. 302.

8

Например, Ellman M. The Soviet 1937 Provincial Show Trials: Carnival or Terror? // Europe-Asia Studies. 2001. Vol. 53. № 8. P. 1221–1233; Верт Н. Террор и беспорядок. С. 268.

9

Fitzpatrick Sh. A Response to Michael Ellman // Europe-Asia Studies. 2002. Vol. 54. № 3. Р. 473–476.

10

Первый из так называемых Московских показательных судебных процессов имел место еще в августе 1936 г., второй – в январе 1937 г. Среди обвиняемых были высшие руководители СССР (Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев на первом суде, К. Б. Радек, Г. Л. Пятаков – на втором). Обвиняемым вменялось в вину сотрудничество с западными разведками с целью убийства Сталина и других советских лидеров, ликвидация СССР и восстановление капитализма, организация вредительства во всех отраслях экономики и т. д. Третий процесс в марте 1938 г. состоялся над 21 членом так называемого «правотроцкистского блока». Главным обвиняемым являлся Н. И. Бухарин, бывший глава Коминтерна, также бывший председатель Совнаркома А. И. Рыков, Х. Г. Раковский, Н. Н. Крестинский и Г. Г. Ягода – организатор первого московского процесса. Все обвиняемые, кроме трех, казнены.

11

Историография террора довольно обстоятельно рассмотрена в статье: Самуэльсон Л., Хаустов В. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 годов. Историография проблемы // https://polit.ru/article/2009/08/05/haustovsamuelson/

Данные процессы рассматриваются в следующих работах: Conquest R. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. N. Y., 1968; Getty J. A. Origin of the Great Purge. The Soviet Communist Past Reconsidered. 1933–1938. Cambridge, 1985; Медведев Р. А. О Сталине и сталинизме. М., 1990; Инквизитор: Сталинский прокурор Вышинский / сост. и общ. ред. О. Е. Кутафина. М., 1992; Хлевнюк О. В. 1937 г. Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992; Роговин В. З. 1937. М., 1996; Ковалев В. А. Распятие духа. Судебные процессы сталинской эпохи. М., 1997; Шубин А. В. Вожди и заговорщики. М., 2004; «На процесс допускаются по спискам, утвержденным т. Ежовым». Документы РГАСПИ о «процессе 16-ти». 1936 г. // Отечественные архивы. 2008. № 2. URL: http://portal.rusarchives.ru/publication/ejov.shtml

12

Например, см. докладные записки о настроениях трудящихся БССР вокруг процессов над антисоветским троцкистским центром: Национальный Архив Республики Беларусь (НАРБ, г. Минск). Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12082. Л. 26–28; Д. 12100. Л. 102–107; вокруг процесса над Тухачевским, Якиром, Уборевичем и др. в июне 1937 г. см. там же: Д. 12079. Л. 56–57; Д. 12079. Л. 58–60. В докладных обязательно есть информация о «вражеских выступлениях и вылазках врагов».

13

Fitzpatrick Sh. How the mice buried the cat. Р. 299–320; Fitzpatrick Sh. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Р. 286–312; Маннинг Р. Массовая операция против «кулаков и преступных элементов»: Апогей Великой Чистки на Смоленщине // Сталинизм в российской провинции: смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и советских историков / под ред. Е. В. Кодина. Смоленск, 1999. С. 230–254; Manning R. T. The Great Purges in a rural district: Belyi raion revisited // Stalinist terror. New perspectives / еds. Getty J. A., Manning, R. T. Cambridge, 1993. Р. 168–197; Ellman M. The Soviet 1937 Provincial Show Trials Carnival of Terror?; Fitzpatrick Sh. A Response to Michael Ellman; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание; Верт Н. Террор и беспорядок. С. 267–293; Павлова И. В. Показательные процессы в российской глубинке в 1937 году // http://www.philosophy.nsc.ru/journals/humscience/2_98/18_PAVLO.HTM; Аблажей Н. Н. Показательные судебные политические процессы районного масштаба периода «Большого террора» в Сибири и на Урале // Судебные политические процессы в СССР и коммунистических странах Европы. Сравнительный анализ механизмов и практик проведения: Сборник материалов российско-французского семинара (Москва, 11–12 сентября 2009 г.). Новосибирск, 2010. С. 120–130.

14

Трагедия советской деревни. T. 5. Кн. 1. С. 56, 59, 61.

15

Верт Н. Террор и беспорядок. С. 267–293.

16

Гетти А. Практика сталинизма: Большевики, бояре и неумирающая традиция. М., 2016.

17

А. Гетти настаивает на том, что согласно условиям прежних выборов локальные кланы могли контролировать выборы и обеспечивать избрание своих людей. Таким образом, новый порядок вводился с целью в том числе и разрушения этой клановости (Гетти А. Практики сталинизма. С. 216). Данное утверждение нельзя признать убедительным.

18

Сообщалось, что в 0,5 млн собраниях осенью 1936 г. в обсуждении конституции приняли 51 млн чел. по СССР (Getty J. A. State and Society under Staline: Constitutions and Elections in the 1930s // Slavic Review. Vol. 50. № 1. 1991. Spring. P. 19).

19

Ряд исследователей настаивает, что комментарии, полученные в ходе обсуждения конституции, были учтены Сталиным и внесли свой вклад в поворот к репрессиям. Например, А. Гетти пишет, что довольно неожиданно много в этих докладных содержится негативных (враждебных) высказываний крестьян относительно предоставления прав священникам и кулакам – около 17 % всех предложений по сельским регионам Смоленщины (Getty J. A. State and Society under Staline. P. 26). Единообразие выявленных фактов по всем районам заставляет думать о том, что местные власти имели представление, что именно они должны отразить в первую очередь в докладной о настроениях трудящихся вокруг данного конкретного мероприятия.

Надо отметить, что докладные записки о настроениях вокруг конкретных мероприятий никогда не отражали весь спектр существующих мнений. Во-первых, здравомыслящие крестьяне чаще всего боялись обнаружить свою позицию, во-вторых, фиксация некоторых мыслей и высказываний могла свидетельствовать о недоработке местных властей (не провели разъяснительных мероприятий и т. д.). Так, например, в сводках 1920-х гг. содержится большое количество негативных высказываний о Ленине, в сводках 1930-х – таких высказываний лично о Сталине нет. Вероятно, составители сводок боялись их включать.

Думаю, что составители сводок были сориентированы на то, что отдельно надо прописать, что думают крестьяне относительно предоставления избирательных прав священникам и кулакам (даже если они не получили четких указаний по характеру этих высказываний).

20

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999. С. 74, 75.

21

Фуко М. Указ. соч. С. 73, 85.

22

Там же. С. 86.

23

Cassiday J. Marble Columns and Jupiter Lights: Theatrical and Cinematic Modeling of Soviet Show Trials in the 1920s. // The Slavic and East European Journal. Vol. 42. № 4. Winter 1998. P. 648, 651.

24

Cassidy J. M. Marble Columns and Jupiter Lights. P. 648, 651.

25

Фуко М. Указ. соч. С. 57.

26

Там же. С. 65.

27

Фуко М. Указ. соч. С. 85.

28

Там же. С. 52.

29

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 199–200.

30

Более подробно см. здесь: Раманава І., Махнач А. Сацыяльна-эканамічныя практыкі жыхароў беларускай вескі ў гады нэпа // Беларускі гістарычны агляд. Т. 27. Сш. 1–2 (52–53). Снежань, 2020. С. 91–141.

31

Отдельные части этой работы были опубликованы мною ранее: Ramanava I. The «Lepel Case» and Regional Show Trials in the Belarusian Soviet Socialist Republic (BSSR) in 1937 // Political and Transitional Justice in Germany, Poland and the Soviet Union from the 1930s to the 1950s / ed. by M. Brechtken, W. Bułhak und J. Zarusky. Göttingen: Wallstein Verlag, 2019. Р. 54–74; Романова И. «Вашей власти нам не надо»: противостояние верующих и власти (Лепельский район, БССР) // Конфессиональная политика советского государства в 1920–1950-е годы. М., 2019. С. 280–290; Раманава І. Лепельская справа: 1937 год у Беларусі // Беларускі гістарычны агляд. Т. 22. Сш. 1–2, 2015. С. 179–209; Раманава І. Кляйменне Чырвонага дракона. Усесаюзны перапіс насельніцтва 1937 года і яго трактоўка ў сялянскім дыскурсе. Arche. 2012. № 3. C. 246–262; Романова И. «Лепельское дело»: от молчаливого бунта до широкомасштабных репрессий // V Лепельскія чытанні: матэрыялы навукова-практычнай канфернцыі (21–22 верасня 2012 г., г. Лепель). Віцебск, 2012. С. 121–130.

32

В сборнике документов, составленном автором данной монографии «Улада і грамадства: БССР у 1929–1939» / Уклад. І. Раманава. Мінск: Логвінаў, 2019. – приведено большое количество именно таких документов.

33

Беларускі архіў вуснай гісторыі (БАВГ) // http://nashapamiac.org/archivetree. html.

34

Скорбо Аксинья Ильинична, д. Ситники, Лепельский район. Записано в ноябре 2008 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

35

Михно Валентина Карповна. 1929 г. р., д. Стаи, Лепельский район, Витебская область. Записано 09 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

36

Эти истории также сильно впечатлили С. Рублевского, который обратился к ним в своей книге: Рублеўскі С. Маўчанне на ўвесь Божы свет: пратэстныя настроі на Лепельшчыне падчас перапісу насельніцтва СССР у 1937 годзе. Мінск: Медысонт, 2011.

37

Раманава І., Хоміч С. Адаптацыя былых рэпрэсаваных да вольнага жыцця // Homo historicus. Гадавік антрапалагічнай гісторыі. Вільня: ЕГУ, 2008. С. 105–128.

38

Мисник (Мозго) Екатерина Титовна, 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

39

Жерносек Василий Григорьевич, 1938 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

40

Аношко (Ковалевская) Нина Дмитриевна, 1930 г. р., д. Матюшино, Лепельский район. Записано 11 июля 2012. БАВГ // http://nashapamiac.org

41

Ващук Валентина Дмитриевна, 1926 г. р., д. Матюшино, Лепельский район. Записано 11 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

42

Болотник (Урбан) Валентина, 1924 г. р., д. Студенка, Лепельский райн, Витебская область. Записано 10 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

43

Жерносек (Гордиенок) Мария Владимировна, 1935 г. р., д. Пышно, Лепельский район, Витебская область. Записано 12 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

44

Крицкая (Урбан) Мария Федоровна, 1930 г. р., д. Студенка, Лепельский райн, Витебская область. Записано 10 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

45

Лейченко (Зайцева) Надежда Савельевна, 1925 г. р., д. Двор Бабча, Лепельский райн, Витебская область. Записано 8 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

46

Лях (Болотник) Екатерина Ивановна, 1928 г. р., д. Студенка, Лепельский район, Витебская область. Записано 10 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

47

Мозго (Михно) Матрена Афанасьевна, 1921 г. р., д. Стаи, Лепельский район, Витебская область. Записано 09 июля 2012 г. БАВГ // http://nashapamiac.org

48

Гордиенок Екатерина Васильевна, 1925 г. р., жила в д. Пышно, Каливье. Записано 25 марта 2013 г. в г. Лепель. БАВГ // http://nashapamiac.org

49

Рублеўскі С. Маўчанне на ўвесь Божы свет.

50

Копии документов из фонда Лепельского ОККП(б)Б (Ф. 10063-п) Государственного архива Витебской области.

51

В 1929 г. на территории СССР было зарегистрировано 1307 мятежей, а в 1930 г. – 13 760 выступлений, в которых участвовало 3,37 млн чел. Крестьянская война против коллективизации вынудила правительство внести коррективы в первоначальные планы и на некоторое время отступить. И. В. Сталин своей статьей «Головокружение от успехов» (Правда. 1930, 2 марта) возложил всю вину за «перегибы» во время коллективизации на местных исполнителей. Однако вместо того, чтобы успокоить волнения, статья вызвала неожиданный эффект: крестьяне, ссылаясь на эту статью («Сталин сказал, что рано еще строить колхозы»), начали массово выходить из колхозов. [Ивницкий Н. А. Голод 1932–1933 в СССР: Украина, Казахстан, Северный Кавказ, Поволжье, Центрально-Черноземная область, Западная Сибирь, Урал. М., 2009; Ивницкий Н. А. Репрессивная политика советской власти в деревне (1928–1933). М., 2000; Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М., 2010].

В БССР, согласно имеющимся данным, только за три с половиной первых месяца 1930 г. произошло не менее 500 крестьянских выступлений. К сожалению, мы не имеем данных о динамике выступлений в 1931 и 1932 гг., однако многочисленные архивные документы свидетельствуют, что выступления имели место и в эти годы, а в 1932 г., когда страна стояла на пороге голода, выступления опять стали массовыми и повсеместными (Раманава І. «Жанчына вааружылісь коллямі і ідуць на нас у наступленне…». «Бабскія бунты» ў БССР у пачатку 1930-х гадоў // Arche. 2011. № 12. C. 87–99).

52

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10917. Л. 32–33.

На 9,6 тыс. колхозов в 1937 г. было 626 комбайнов, 1439 гусеничных тракторов, 947 сеноуборочных машин, 2139 молотилок, 461 автомашина в МТС (100 из них легковые) и 589 автомобилей в колхозах, планировалось, что в этом же году будет 10 тыс. тракторов и 935 дисковых сеялок. На 1936 г. в колхозах работали 751 агроном, 488 зоотехников, 861 ветеринар, 495 землеустроителей (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10927. Л. 90).

53

Там же. Л. 32; Д. 11016. Л. 274–279.

54

Там же. Д. 11016. Л. 274–279.

55

Там же. Д. 7561. Л. 3–6.

56

Там же. Д. 11016. Л. 274–279.

57

Там же. Д. 6203. Л. 58.

58

Минский Мужик. Что я видел в советской России? Из моих личных наблюдений. М.: Common place, 2018. С. 178.

59

Вот пример, как работала эта система во время льнозаготовок: «В общей массе посевов и заготовок льна более 60 % составляют мелкие производители (в том числе и колхозы, которые имеют 3–5 га льна). Единовременная продажа льна одним сдатчикам выражается в большинстве случаев несколькими кг на сумму 1–2–4 руб. […] Нельзя принять всерьез утверждение, что дорогие товары, как пальто в 70–100 руб. или ботинки (мальчишеские) в 20 руб. или сигареты – могут являться товаром стимулирования льносдатчика […] поскольку этими товарами, полученными в количестве 2–3 предметов, колхоз не мог заинтересовать рабочих по переработке льна. […] При современных ценах на лен и розничных сельских ценах на самый дешевый ситец, даже при отоваривании на 100 %, льносдатчик сможет получить за пуд льна не более 4–4,5 метра. Между тем из того же пуда льна крестьянка ткет 25–28 метров полотна в пять раз более прочного, чем ситец» (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 6214. Л. 128–129).

60

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10947. Л. 76.

61

Там же. Л. 114.

62

Там же. Л. 116.

63

Там же. Д. 10919. Л. 70.

64

Там же. Л. 71.

65

Судьбы российского крестьянства / под ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996. С. 306.

66

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13232. Л. 24.

67

Там же. Л. 25.

68

Там же. Д. 13277. Л. 57.

69

Там же. Д. 10947. Л. 88.

70

Там же. Л. 88.

71

Там же. Д. 12041. Л. 343, 345–347.

72

Там же. Д. 11049. Л. 89.

73

Там же. Д. 12041. Л. 343, 345–347.

74

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12041. Л. 345–347.

75

Там же. Л. 345–347.

76

Там же. Д. 10917. Л. 105.

77

Там же. Д. 10959. Л. 7.

78

Там же. Л. 12.

79

Там же. Л. 34.

80

Там же. Д. 10919. Л. 71.

81

Там же. Д. 10816. Л. 141–144.

82

Там же. Д. 6231. Л. 1.

83

Там же. Д. 10965. Л. 121.

84

Там же. Д. 10968. Л. 108.

85

Там же. Л. 158.

86

Там же. Д. 10921. Л. 83.

87

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12094. Л. 13–14.

88

Там же. Д. 10919. Л. 68.

89

Там же. Л. 80.

90

Там же. Д. 10921. Л. 73.

91

Там же. Д. 13236. Л. 5–9.

92

Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе, 1924–1953 гг. М., 2014. С. 384.

93

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12114. Л. 17, 20; Д. 13220. Л. 26.

94

Там же. Д. 10885. Л. 2–4.

95

Там же. Д. 10812. Л. 202–208.

96

Там же. Д. 10822. Л. 6.

97

Там же. Д. 10867. Л. 14–15.

98

Там же. Д. 12087. Л.1.

99

Там же. Д. 12042. Л. 16.

100

Там же. Л. 16.

101

Там же. Д. 14776. Л. 129.

102

Там же. Д. 10899. Л. 38–39 и др.

103

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12087. Л. 23.

104

Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно»; Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. Взгляд в неизвестное. М.: РОССПЭН, 2001; Всесоюзная перепись населения 1937 года. Общие итоги. Сб. документов и материалов. М.: РОССПЭН, 2007. 320 с. Последующая перепись 1939 г. проводилась с учетом уроков предыдущей. Счетчикам постоянно напоминали, что главный «дефект» переписи 1937 г. – недоучет населения. Впервые в практике советского переписного дела было введено уголовное наказание за уклонение от переписи.

105

Исследователи считают, что решение о внесении вопроса о религиозной принадлежности в вопросники было сделано лично И. В. Сталиным. Возможно, это было спровоцировано наличием подобного вопроса в переписи, проведенной в Германии в 1933 г., это подтверждают постоянные отсылки к немецкой переписи, которые встречаются в письмах ЦУНХУ. Советские статистики отмечали, что религия – «чрезвычайно важный», но «исторически отмирающий» признак, который «большинство стран в XX в. исключили из программы переписи населения». (Чумакова Т. «Карта религий» для неудавшейся Всесоюзной переписи 1937 г.: забытая страница советского религиоведения // Государство. Религия. Церковь в России и зарубежом. 2012. № 3–4. С. 109–110). Вопроса о религиозности в переписной анкете 1939 г. уже не было.

106

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12035. Л. 2–7 [спецсводка НКВД БССР секретарю ЦК КП(б)Б Д. И. Волковичу «Об отрицательных настроениях и деятельности контрреволюционных элементов в связи с предстоящей переписью населения», по состоянию на 31 декабря 1936 г.]; Л. 9–12 [спецсводка НКВД БССР секретарю ЦК КП(б)Б Д. И. Волковичу «Об отрицательных настроениях и деятельности контрреволюционного элемента в связи с переписью населения», 6 января 1937 г.]; Д. 12099. Л. 3–11 [информационная сводка заведующего советского-торгового отдела ЦК КП(б)Б Иоанисиани секретарю ЦК КП(б)Б Д. И. Волковичу о ходе переписи населения по БССР, 6 января 1937 г.]; Л. 175–189 [информационная сводка заведующего советско-торгового отдела ЦК КП(б)Б Иоанисиани о ходе переписи населения по БССР, январь 1937 г.]; Л. 348–399 [докладная записка заведующего отдела партпропаганды и агитации ЦК КП(б)Б Готфрида секретарям ЦК КП(б)Б Шаранговичу и Волковичу «О состоянии антирелигиозной пропаганды в КП(б)Б и активизации церковников и сектантов в ряде районов Беларуси (по данным 40 районов Белорусси)», не ранее июня 1937 г.]; Д. 12097. Л. 3–37 [информационная сводка заведующего советско-торгового отдела ЦК КП(б)Б Иоанисиани о фактах контрреволюционной агитации, выявленных во время Всесоюзной переписи населения, январь 1937 г.]; Д. 12065. Л. 1–5 [докладная заместителя прокурора БССР Селиверстова в ЦК КП(б)Б]; и др.

107

Абсолютное большинство высказываний крестьян было записано на русском языке, поскольку именно на нем составялись докладные, однако имелись и на белорусском языке. Так как язык в данном случае не имеет дополнительной смысловой нагрузки – мной осуществлен перевод. Район, где были зафиксированы данные высказывания, не указывается, так как большинство из приведенных слухов имели довольно широкое распространение в БССР и, как отмечалось, в ряде районов УССР, РСФСР.

108

Интересный анализ имеющих место в 1920–1930-е гг. слухов представлен в работах: Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина; Fitzpatrick Sh. Stalin's Peasants: Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. (русский перевод: Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне: социальная история советской России в 1930-е годы: деревня); Советская власть – народная власть. Очерки истории народного восприятия советской власти в СССР / под. ред. Т. Вихавайнена. СПб., 2003; Слухи в России XIX–XX веков. Неофициальная коммуникация и «крутые повороты» российской истории: сборник статей. Челябинск: Каменный пояс, 2011.

109

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12099. Л. 178, 185.

110

Там же. Л. 186.

111

Там же. Л. 7, 176, 180, 184.

112

Например, в 1937 г. в связи с проводимыми военными учениями в ряде мест происходила массовая закупка соли, хлеба, керосина, мыла; в сберкассе начали изымать вклады; крестьяне перестали выходить на работу в колхоз, начали срочно убирать урожай со своих приусадебных участков, используя даже наемную рабочую силу. Аналогичная ситуация наблюдалась в 1938 г. в связи с введением особого положения. Распространялись слухи, что война уже будет в этом году и все колхозники будут уничтожены и т. д. (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13226. Л. 5; Д. 13230. Л. 367, 384–385; Д. 13232. Л. 1–8; Д. 13217. Л. 150–154; Д. 18458. Л. 310; Д. 5578, Л. 11; Д. 14737. Л. 5–6; Д. 16792. Л. 178 и др.).

113

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12035. Л. 9–12; Д. 12099. Л. 5, 176, 178, 179, 181, 184.

114

Там же. Д. 12099. Л. 176, 178, 182, 185.

115

Там же. Л. 176, 178, 182, 183, 185.

116

Литвинов М. М. – нарком иностранных дел СССР в 1930–1939 гг.

117

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12099. Л. 184.

118

Там же. Д. 12035. Л. 2–7; Д. 12099. Л. 184, 185, 186; Д. 12065. Л. 4.

119

Там же. Д. 12099. Л. 176, 183.

120

Там же. Л. 182, 186.

121

Там же. Д. 12035. Л. 2–7; Д. 12099. Л. 175, 180, 181, 185; Д. 12065. Л. 4.

122

Там же. Д. 12035. Л. 2–7.

123

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12035. Л. 2–7; Д. 12099. Л. 66, 178–184.

124

Там же. Д. 12035. Л. 9–12; Д. 12099. Л. 176, 179, 181, 186.

125

Там же. Д. 12035. Л. 2–7.

126

Там же. Д. 12099. Л. 5.

127

Там же. Л. 4, 6, 182, 183, 185.

128

Там же. Д. 12035. Л. 179; Д. 12065. Л. 5.

129

Там же. Д. 12099. Л. 4.

130

Там же. Д. 12097. Л. 52.

131

Там же. Д. 12035. Л. 1.

132

Там же. Д. 12099. Л. 4.

133

Там же. Д. 12065. Л. 3.

134

Там же. Д. 12035. Л. 8.

135

Там же. Д. 12065. Л. 3.

136

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12065. Л. 2, 3.

137

Там же. Л. 4.

138

Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. С. 193–194.

139

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12099. Л. 176.

140

Там же. Д. 12097. Л. 38–39, 59.

141

Там же. Л. 38–39, 58.

142

Паспортизация в Лепельском районе проводилась как в пограничном.

Насильственная коллективизация и порожденная ею неконтролируемая миграция миллионов крестьян, массовые побеги крестьян с мест принудительной ссылки заставили власти искать механизм регистрации подозрительных лиц. Кампания по паспортизации развернулась в 1933 г. и касалась городов и пограничных районов. Каждый человек, не имевший документов в «паспортизированной зоне», становился подозрительным (Верт Н. Террор и беспорядок. С. 245).

Введение паспортной системы позволяло подсчитывать численность нежелательного населения, отслеживать и ограничивать его перемещения, очищать от него важные в стратегическом отношении районы страны, как, например, приграничные и курортные. Паспорт фиксировал личные данные его обладателя – социальное положение, род занятий и этническую принадлежность посредством записей в соответствующих графах с использованием заранее установленных категорий. Прописка паспорта в местном или региональном отделении милиции закрепляла географическое местопребывание данного лица. Если человек покидал прежнее место жительства, он был обязан «выписаться» в милиции и указать свой новый адрес. По прибытии по указанному новому адресу он был обязан снова прописаться. Задачи идентификации и надзора решались не только с использованием тех данных, которые были зафиксированы в паспортах, но также с помощью более детализированной информации о каждом гражданине, хранившейся в милицейских паспортных картотеках (Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. С. 305, 308).

143

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12097. Л. 50–62.

144

Там же. Д. 12057. Л. 72.

145

Здесь и далее речь информантов переведена на русский язык.

146

Гордиенок Е. В., 1925 г. р., жила в д. Пышно, Каливье. Записано 25 марта 2013 г. в г. Лепель.

147

Информантка употребляла глагол «гукать» вместо «говорить».

148

Мисник (Мозго) Е. Т., 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано в ноябре 2008 г.

149

Гордиенок Е. В., 1925 г. р., жила в д. Пышно, Каливье. Записано 25 марта 2013 г. в г. Лепель.

150

Мисник (Мозго) Е. Т., 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г.

151

Жерносек В. Г., 1938 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г.

152

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12097. Л. 38.

153

Аношко (Ковалевская) Н. Д., 1930 г. р., д. Матюшино, Лепельский район. Записано 11 июля 2012.

154

Ващук В. Д., 1926 г. р., д. Матюшино, Лепельский район. Записано 11 июля 2012 г.

155

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12097. Л. 53.

156

Л. Виола пишет: «Советская власть лишила крестьянок всех классовых атрибутов, поставив во главу угла их пол, тем самым отказывая им в наличии у них какой-нибудь сознательности и самостоятельности». (Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина. С. 289).

157

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12097. Л. 57.

158

Там же. Л. 58.

159

Там же. Л. 39, 58.

160

Жерносек И. В. был реабилитирован прокуратурой и КГБ Витебской области 5 апреля 1989 г.

161

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12097. Л. 78. Были привлечены по ст. 72 Уголовного Кодекса 1928 г. «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. 64–71), а равно распространение или изготовление, или хранение литературы того же содержания влекут – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев».

162

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12220. Л. 19.

163

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12220. Л. 19, 20.

164

Там же. Д. 12057. Л. 67–72.

165

Там же. Л. 67–72.

166

Мисник (Мозго) Е. Т., 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г.

167

Скорба А. И., д. Ситники, Лепельский район. Записано в ноябре 2008 г.

168

Гордиенок Е. В., 1925 г. р., жила в д. Пышно, Каливье. Записано 25 марта 2013 г. в г. Лепель.

169

О «краснодраконовцах» в Украине: Бабенко Л. Спецоперації радянських органів держбезпеки по ліквідації церковно-релігійного підпілля у 1930-х – на початку 1950-х років // Актуальні проблеми вітчизняної та всесвітньої історії. Збірник наукових праць Рівненського державного гуманітарного університету Випуск 23. 2012; Особливості інтерпретації діяльності церковно-релігійного підпілля 1930-их рр. співробітниками спецслужб радянської України // Scientific letters of Academic Society of Michal Baludansky. Vol. 5. № 3. 2017. P. 13–16; Спецоперації радянських органів державної безпеки по ліквідації церковно-релігійного підпілля у 1930-напочатку 1950-их років // Церковные ведомости Русской Истинно-Православной церкви. Церковно-общественный орган. Електронний ресурс. Режим доступу: http://www.catacomb.org.ua/modules. php (2013 г.).

170

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12099. Л. 65–66.

171

Там же. Л. 66.

172

Струве Н. А. Современное состояние сектантства в Советской России // Вестник Русского христианского движения. № 59. Париж, 1960. http://www.portal-credo. ru/site/?act=monitor&id=243

173

Ф. Федоренко, разоблачая антисоветскую сущность сект, отмечал, что секта краснодраконовцев появилась в Сибири и относится к православным сектам. Среди «антисоветских православных сект» им названы также: иониты, имяславцы, инакентьевцы, илиадоровцы, енаховцы, федоровцы, подгорновцы, краснодраконовцы, апокалипсисты, истинно-православная церковь (ИПЦ) и др. (Федоренко Ф. И. Секты, их вера и дела. М., 1965).

Для проводящих перепись 1937 г. был составлен специальный указатель вероучений, в котором было выделено 12 групп (в том числе для неверующих и сомневающихся и для не давших ответ). Среди мелких сект, возникших на почве православия и протестантства, перечислены: а) федоровцы; синонимы: масоловцы, правоверники, самосвяты, краснодраконовцы, самаритяне; б) молчальники (Чумакова Т. «Карта религий» для неудавшейся Всесоюзной переписи 1937 г. С. 127).

174

О них писал уполномоченный ЦК ВКП(б) Хотимский (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12220. Л. 20) и рассказывала Мисник Е. Т.

175

Жерносек В. Г., 1938 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г.

176

Левин М. о деревенской религии ХХ в. писал: «Амальгама христианского символизма, впаянного в коренную породу старой агрикультурной цивилизации» (Lewin M. Popular Religion in Twentieth-Century Russia // The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. L., 1985. P. 70).

177

Fletcher W. G. The Russian Orthodox Church Underground, 1917–1970. L.; N.-Y.; Toronto, 1971. P. 118.

178

Вопрос существования православия в подполье и его трансформации рассматривался в большом количестве публикаций, приведем некоторые из них: Степкин В. В., Гунько А. А. Пещеры в катакомбном движении русской православной церкви на территории Подонья и Поволжья в 1920–1940-е гг. // Самарский научный вестник. 2018. Т. 7. № 1(22). С. 197–201; Осипова И. И. «Сквозь огонь мучений и воду слез». Гонения на Истинно-Православную Церковь в СССР. По материалам следственных и лагерных дел. М., 1998; Шкаровский М. В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб., 1999; Беглов А. Церковное подполье 1920–1940-х годов в СССР в контексте государственно-церковных отношений: Автореферат дис. … канд. ист. наук. М., 2004; Он же. Церковное подполье в СССР в 1920–1940-х годах: стратегии выживания // Одиссей. Человек в истории. М. 2003. С. 78–104; Он же. Понятие «катакомбная церковь»: мифы и реальность // Меневские чтения. 2006. Научная конференция «Церковная жизнь XX века: протоиерей Александр Мень и его духовные наставники». Сергиев Посад, 2007. С. 51–59; Он же. Советское законодательство в отношении Русской Православной Церкви 1920–1940-х гг.: колебания границы легальности // Религии мира. М., 2004. С. 211–218; Он же. В поисках «безгрешных катакомб». Церковное подполье в СССР. М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, «Арефа», 2008; Fletcher W. G. The Russian Orthodox Church Underground; Wynot J. Keeping the Faith: Russian Orthodox Monasticism in the Soviet Union, 1917–1939. Ph. D. defended at Emory University, 2000. См. также: Гонения духовенства и мирян при богоборческой власти // http://old.memo.ru/d/3340.html

179

Fletcher W. G. The Russian Orthodox Church Underground. P. 116.

180

Струве Н. А. Современное состояние сектантства в Советской России.

181

Fletcher W. G. The Russian Orthodox Church Underground. P. 112, 117.

182

Мисник (Мозго) Е. Т., 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано 9 июля 2012 г.

183

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12097. Л. 63–66; Д. 12086. Л. 4–5.

184

Там же. Д. 13219. Л. 71–77.

185

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10945. Л. 30–31.

186

Там же. Л. 6–8.

187

Там же. Д. 12038. Л. 34.

188

Там же. Л. 32–36.

189

Журнал посещения Сталина // http://istmat.info/node/21508

190

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10947. Л. 135.

191

Там же. Л. 62.

192

В инструкцию Комитета заготовок при СНК СССР и Наркомпищепрома от 23 ноября 1936 г. «О порядке проведения обязательных поставок мяса государству в 1937 г.» вносились изменения, согласно которым запрещалось изымать в счет поставок последнюю корову. Также отменялся порядок, установленный приказом НКФ СССР от 27 ноября 1936 г., по которому опись имущества мог проводить любой член сельсовета, более того, признавалось неправильным превращение сельских советов и особенно их председателей в агентов по описи имущества и сборщиков налогов и платежей НКФина и Комитета заготовок.

193

РГСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 539. Л. 8–9.

194

Там же.

195

Надо отметить, что Яковлев имел за плечами опыт не только проведения коллективизации, но и антирелигиозной работы. Он был автором ряда книг о нэповской деревне, в которых в том числе рассматривал религиозный вопрос. В 1922 г. он в качестве представителя ЦК РКП(б) был членом особой комиссии по изъятию ценностей из церквей. В 1925–1928 гг. Яковлев был по совместительству заведующим отделом антирелигиозной литературы в Центральном Совете СВБ [Курляндский И. А. Сталин, власть, религия (религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства). М., 2011. С. 505].

196

Мисник (Мозго) Е. Т., 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано в ноябре 2008 г.

197

Информантка использовала слово «гукали» в смысле «разговаривали».

198

Мисник (Мозго) Е. Т., 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский район. Записано в ноябре 2008 г.

199

Основные вопросы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) (23 февраля – 5 марта 1937 г.): Дело тт. Н. И. Бухарина и А. И. Рыкова (докладчик Н. И. Ежов); Об уроках вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов (докладчики В. М. Молотов, Л. М. Каганович и Н. И. Ежов); О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников (докладчик И. В. Сталин).

200

Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. С. 387.

201

Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года // Вопросы истории. 1993. № 5. С. 5.

202

То же // Вопросы истории. 1995. № 5–6. С. 23.

203

Именно об этом говорил Сталин еще в 1936 г.: «Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти» (Самый демократический строй в мире // Правда. 1936. 10 марта. С. 1).

204

Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года // Вопросы истории. 1995. № 11–12. С. 19.

205

УК БССР. Ст. 196. Небрежное или недобросовестное отношение должностного лица к своим служебным обязанностям, волокита и протекционизм, а также невыполнение должностным лицом действий, которые оно по обязанности своей службы должно было выполнить, при наличии признаков, предусмотренных 2 ч. ст. 195, влекут – лишение свободы до трех лет или исправительно-трудовые работы до одного года.

Ст. 196.1. Злоупотребление властью или служебным положением, т. е. такие действия должностного лица, которые оно могло совершить только благодаря своему служебному положению и которые не вызывались соображениями служебной необходимости, имели своим последствием явное нарушение правильной работы учреждения или предприятия или причинили ему имущественный ущерб, или нарушили общественный порядок или охраняемые законом права и интересы отдельных граждан, если имеются признаки, предусмотренные 2 ч. ст. 195, влечет – лишение свободы не ниже одного года.

11 декабря 1933 г. (СЗ № 51. П. 332).

206

Ш. Фицпатрик пишет, что сам по себе факт публикации этих материалов в центральной газете свидетельствует о том, что таким образом задавалась образцовая фабула для проведения аналогичных процессов по всему СССР (Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 332).

207

Братья Тур. За спиной секретаря // Известия. 1937. 6 марта.

208

Братья Тур. За спиной секретаря // Известия. 1937. 6 марта.

209

Мисник (Мозго) Е. Т., 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский р-н, записано 9 июля 2012.

210

Забыли о единоличнике // Известия. 1937, 14 марта.

211

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10921. Л. 59.

212

Мисник (Мозго) Е. Т., 1927 г. р., д. Ситники, Лепельский р-н, записано 9 июля 2012.

213

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12038. Л. 64–68.

214

Там же. Д. 10979. Л. 28 об.

215

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12086. Л. 1–95. См., например, также докладные записки: заместителя уполномоченного КПК при ЦК ВКП(б) по БССР А. Островского в ЦК ВКП(б) Я. А. Яковлеву о положении в Стародорожском районе от 24 февраля 1937 г. (Д. 12047. Л. 29–30); зав. особым Сектором ЦК КП(б)Б Иванова от 7 марта 1937 г. о Туровском районе (Д. 14695. Л. 92–106); заместителя уполномоченного комиссии советского контроля по БССР Ю. Мышкина о Сторобинском районе от 13 марта 1937 г. (Д. 12050. Л. 14–24); докладную записку в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину о положении в Старобинском районе от 15 марта 1937 г. (Д. 12039. Л. 167–173); уполномоченного ЦК КП(б)Б Голятковского о положении в Лельчицком районе от 18 марта 1937 г. (Д. 12072. Л. 54–68); уполномоченного ЦК КП(б)Б С. Розина о положении в Узденском районе от 23 марта 1937 г. (Д. 12040. Л. 302–308); а также: докладную записку секретаря ЦК КП(б)Б В. Ф. Шаранговича в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину о результатах проверки работы налоговых и заготовительных органов в пограничных районах БССР и фактах нарушения революционной законности (не ранее 1 апреля 1937 г.) (Д. 12038. Л. 64–68); докладную записку комиссии ЦК КП(б)Б о положении в Дзержинском районе Маленкову (17 июля 1937 г.) (Д. 10869. Л. 278–293).

216

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12038. Л. 64.

217

Там же. Д. 10947. Л. 90–92, 103–104.

218

Все эти пункты были обобщены в докладной записке наркома внутренних дел Б. Бермана (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12057. Л. 107–123).

219

Там же. Д. 10995. Л. 165.

220

Там же. Д. 14695. Л. 94–95.

221

Там же.

222

Там же. Л. 94–96.

223

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14695. Л. 96–97

224

Там же. Л. 98–99.

225

Там же. Л. 102.

226

Суммы обязательных выплат в районе снижались: рыночных доходов – на 2397, неземледельческих доходов – на 31 873, сельхозналога – на 11 964 (Там же. Л. 105).

227

Там же. Л.106.

228

Там же. Д. 10982. Л. 60.

229

Там же. Л. 27.

230

Там же.

231

Там же. Л. 28.

232

Там же. Д. 10990. Л. 66–78, 80–83.

233

Там же. Л. 77.

234

Там же. Л. 85, 87.

235

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12072. Л. 61.

236

Там же.

237

Там же. Л. 64.

238

Там же. Л. 60.

239

Там же. Д. 12242. Л. 36–42.

240

Там же. Д. 10947. Л. 75.

241

На повестке дня стояли вопросы: об итогах февральского Пленума ЦК ВКП(б), постановление ЦК ВКП(б) по Лепельскому району, о первом секретаре ЦК КП(б)Б (Там же. Л. 161).

242

Там же. Л. 89.

243

Там же. Л. 64.

244

Там же.

245

Там же. Л. 174.

246

Там же. Л. 90–92, 103–104.

247

Там же.

248

Там же. Д. 12040. Л. 140.

249

Там же. Л. 339. Всего 17 марта 1937 г. были изданы сразу четыре циркуляра ЦК КП(б)Б о проверке парторганизаций на наличие в них: бывших участников Белорусской рады, добровольцев армии Белорусской Республики (Д. 12100. Л. 130–134), бывших эсеров, участников прифронтовой конференции 1917 г. и съезда в 1923 г. (Д. 12040. Л. 135–139); лиц, которые привлекались к партийной ответственности и исключенных из партии за правооппортунистический уклон (Д. 12040. Л. 140); лиц, которые выступали в защиту троцкистской оппозиции в 1927–1928 гг. (Д. 12040. Л. 339).

250

Исключением, вероятно, стал показательный суд и приговор по аналогичному делу в Ширяевском районе Одесской области УССР в июне 1937 г. Здесь три фигуранта дела получили по 10 лет в отдаленных лагерях с поражением в правах на три года, один – 7 лет лишения свободы, два – 5, один – 4, два – 3 года (Суд над виновниками беззаконий в Ширяевском районе. Одесская область // Правда. 1937. 15 июня).

251

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12057. Л. 107–123.

252

Там же.

253

Там же. Д. 12040. Л. 497–499.

254

Там же.

255

Уже в июле суды прошли в Новоминском районе Ростовской области, Демидовском районе Западной области, в Даниловском районе Ярославской области и, вероятно, других районах. На аналогичном показательном суде в Андреевском районе Западной области присутствовали 500 колхозников, представлявших большинство колхозов области. Подсудимые были осуждены по 58-й статье к 15 годам тюремного заключения, что было весьма суровым наказанием (Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. 1937. С. 55–56).

256

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 331, 334.

257

13 сентября все обвиняемые получили смертный приговор и 3 октября все осужденные были расстреляны (Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 55–56).

258

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10947. Л. 195.

259

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10947. Л. 47.

260

Там же. Л. 14.

261

Там же. Л. 32–33.

262

Дробинский Я. Хроника одного следствия (август 1937 – декабрь 1939 гг.). Hannover, 2011. С. 43.

263

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10827. Л. 199.

264

Там же. Д. 10921. Л. 142.

265

Там же.

266

Там же.

267

Там же. Л. 143.

268

«Большой Совнарком»: Вансовский, пред. РИКа; Домбровский, секретарь РК КП(б)Б; Мартыненко, нач. погранотряда; Борисов, нач. РО НКВД; Дементей, нач. раймилиции; Крылов, уполкомзаг; Романовский, редактор райгазеты; Сороко, заготпушнина; Возник, райфо; Курганский, райземотдел; Павловский, леспромхоз; Лазовский, райОНО; Поленов, нач. штаба погранотряда; Коммар, пожарная команда; Тишкевич, директор польшколы; Бабиков, директор МТС; Корнилов, директор МТС; Рудинский, РИК; Любавцев, второй секретарь РК. «Малый Совнарком»: инструкторы РК КП(б)Б Гальперин, Исаев, Кацнельсон, Житкевич. Женщины выделялись особо: Ясинская – инструктор РК КП(б)Б; Хавкина – инструктор РК КП(б)Б, Самохвалова – завед. райздравом, Кудинович.

269

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10869. Л. 278–293.

270

Там же. Д. 10917. Л. 65–66.

271

Ив Коэн пишет, что чрезмерно централизованное сталинское правление спровоцировало постоянный дисконтинуитет в производстве по всей стране, этот дисконтинуитет, в свою очередь, препятствовал стабильной организованной власти. Власть не могла базироваться на стабильном производстве. Это вело к тому, что власть основывалась больше на личности (руководителя): Чем меньше можно доверять материи, тем больше авторитет основывается на человеческих отношениях (Cohen Y. Matter Matters to Authority: Some Aspects of Soviet Industrial Management in the 1930s from a Multi-Sited Perspective // Business and economic History. 2004. № 2. P. 6).

272

Коэн И. В погоне за авторитетом (1930-е годы) // Неприкосновенный запас. 2005. № 4. URL: https://magazines.gorky.media/nz/2005/4/v-pogone-za-avtoritetom-1930-e-gody.html

273

Правда истории: память и боль / сост. Н. М. Жилинский. Минск, 1991. С. 23.

274

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10917. Л. 86.

275

Там же. Л. 104.

276

Там же. Л. 97–106; Д. 10919. Л. 68; Д. 10921. Л. 71, 73.

277

В отдельных колхозах, таких как «Авангард» Сенненского района, за 5 лет сменилось 7 председателей колхоза, большая сменяемость руководящих кадров отмечалась в других районах, например, в Дзержинском районе сменилось 2 первых и 4 вторых секретаря, 2 прокурора, 7 директоров МТС, 2 председателя РИКа, 3 редактора газет; в Лепельском районе – 3 первых и 4 вторых секретаря и т. д. Шарангович отметил, что это приводило к тому, что «не успеет человек освоиться с работой, не вошел в курс дела, как его перебрасывают на работу в другой район». Особенно высокой сменяемость кадров была по пограничным районам (см. НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10917. Л. 64–65, 106). О положении в Бегомльском районе в Бюро ЦК КП(б)Б писал зам. уполномоченного КПК при ЦК ВКП(б) по БССР Алисов: в колхозе им. Ворошилова Витуничского сельсовета в 1936 г. сменилось 3 председателя и 3 бригадира, а за 6 лет существования колхоза сменилось 14 председателей; в колхозе «Память Ильича» этого же сельсовета сменилось 11 председателей, в том числе за последние 3 года – 6; в колхозе «Пролетарий» Березковского сельсовета сменилось 13 председателей и т. д. Отмечает, что такое же положение и со сменой председателей сельсоветов (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12064. Л. 396).

278

Там же. Д. 10917. Л.106.

279

Там же. Д. 10923. Л. 16–17.

280

Там же. Д. 10917. Л. 35.

281

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10921. Л. 27–28. Соскин отметил, что он и ранее информировал об этом партию (см. Д. 12079. Л. 187–191).

282

Там же. Д. 10917. Л. 129.

283

Уборевич проходил по так называемому «Делу Тухачевского» или делу «антисоветской троцкистской военной организации» – сфабрикованному обвинению группы высших советских военачальников в организации военного заговора с целью захвата власти. Закрытое заседание Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР по делу состоялось 11 июня 1937 г. Все подсудимые были признаны виновными и расстреляны 12 июня сразу же после вынесения приговора (Я. Б. Гамарник застрелился накануне ареста).

284

За эти два года в СССР в ходе обмена партийных документов из партии были исключены 315 528 чел., что составило более 13 % общей ее численности в 1935 г. Значительная часть исключенных из партии за этот период, а именно 27,5 %, или 86 888 чел., были изгнаны из нее как «социально-враждебные или опасные элементы». Вторую по размерам категорию исключенных из партии, численностью 65 030 чел., или 20,6 % от общего числа, составляли люди, изгнанные из партии за коррупцию. Число исключенных из партии предполагаемых троцкистов-зиновьевцев составило 17 486 чел., или 5,5 %. Число вступивших в партию в обход установленных процедур и впоследствии исключенных из нее на этом основании составило 20 585 чел., или 6,7 %. (Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. С. 393).

285

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 311.

286

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10921. Л. 37.

287

Фонд Александра Яковлева. Лубянка: Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. – URL: https://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/61082

288

Там же.

289

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10921. Л. 39.

290

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 42.

291

Там же. С. 44.

292

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10921. Л. 78.

293

Дробинский Я. Указ. соч. С. 44.

294

Б. Д. Бермана Я. А. Дробинский описывал так: «Высокий, тонкий, с породистым красивым лицом, он говорил: “Я выходец из средней интеллигентной зажиточной семьи. Мой отец в Сибири имел небольшой кирпичный завод, паровую мельницу и еще что-то”. Он чувствовал себя хозяином республики, и этого съезда, и всего в мире, и знал, что бы он ни сказал, кем ни был бы его отец, никто не посмеет сказать то, что о нем думают. И, кокетливо изгибая свой тонкий стан, говорил о миссии, возложенной на органы, на него лично историей и партией, о большой работе, проделанной в этой области, о том, что еще не все выкорчевано» (Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 43–44).

295

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 311.

296

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 42.

297

Бывший председатель СНК БССР А. Ф. Ковалев сообщал: «Мне было предложено товарищем Пономаренко подать заявление об уходе с поста председателя СНК БССР, что я и сделал… В январе 1939 г. я был арестован на квартире в г. Минске. До моего ареста никто не обсуждал обо мне вопроса… Я был депутатом Верховного Совета БССР и СССР, меня арестовали с партбилетом и моими депутатскими мандатами и посадили в тюрьму… Я думал, что это недоразумение, которое будет выяснено органами НКВД и ЦК КПБ… 9 мес. меня держали в одиночном заключении. За это время применяли самые изощренные методы и формы истязания… которые обезволивают человека. В марте 1943 г. я был вызван в Москву в ЦК КПБ. Восстановлен в партии… Был принят т. Пономаренко… Он мне сказал, что простить себе не может, почему он лично не занялся моим делом. Это заявление было неискренним, поэтому я ему ответил, что меня арестовали с его ведома как первого секретаря ЦК КПБ» (Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 321).

298

Стакун Михаил Осипович – с 1909 г. рабочий на заводах Санкт-Петербурга, Риги, Ревеля. В 1912 г. вступил в РСДРП(б). За участие в революционном движении неоднократно арестовывался. После Февральской революции один из организаторов Красной гвардии, член исполкома Выборгского райсовета в Петрограде. С 1918 г. на хозяйственной, с 1924 г. на партийной работе. В 1931 г. закончил курсы марксизма-ленинизма при ЦК ВКП(б). С января 1935 г. уполномоченный Наркомата пищевой промышленности СССР при СНК БССР, с июня 1935 г. – первый секретарь Гомельского горкома КП(б)Б и член ЦК КП(б)Б. На этой должности активно участвовал в борьбе с «врагами народа». На XVI съезде выступал против Червякова. С 7 июля по 13 ноября 1937 г. де-юре председатель ЦИК БССР. 25 октября был арестован за «антисоветскую деятельность». Несколько лет находился в тюрьме, где подвергался пыткам. На суде Военной коллегии Верховного суда СССР 27–29 мая 1940 г. Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла оправдательный приговор, который был отменен пленумом Верховного суда СССР 29 июля 1940 г. Дело было прекращено в связи со смертью Стакуна в тюрьме г. Тамбова. В 1954 г. М. О. Стакун был реабилитирован.

299

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 11.

300

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10955. Л. 18–20.

301

Там же. Л. 2.

302

Реабилитация: как это было. Т. 1. Март 1953 – февраль 1956. М., 2000. С. 220.

303

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10958. Л. 101–102.

304

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 312.

305

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 312–313.

Яковлев исполнял обязанности секретаря ЦК КП(б)Б с 29 июля до 8 августа 1937 г. 12 октября в Москве в дни работы октябрьского пленума ЦК ВКП(б), целиком посвященного предстоящим выборам в Верховный Совет, он был арестован.

306

Правда истории: память и боль. С. 60.

307

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10959. Л. 54.

308

Там же. Л. 85.

309

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 316.

310

Правда истории: память и боль. С. 406–407.

311

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 40.

312

Фрагменты стенограммы Пленума были включены в записку Шверника (Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 314).

313

К. А. Домбровский был арестован органами НКВД как член контрреволюционной организации «ПОВ» (Польская организация войскова), обвинялся в том, что на «протяжении ряда лет проводил шпионско-повстанческую работу, направленную на подрыв мощи Советского Союза, помощь иностранному государству и отрыв БССР от Советского Союза». 25 октября 1937 г. был приговорен к расстрелу, 27 октября приговор был приведен в исполнение (Правда истории: память и боль. С. 285–286).

314

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 316.

315

Правда истории: память и боль. С. 34.

316

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10959. Л. 51.

317

Напомню, что Яковлев возглавлял сельскохозяйственный отдел ЦК ВКП(б), но зачем крестьянам нужны луга, судя по всему, понятия не имел.

318

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10959. Л. 66.

319

Там же. Л. 66.

320

Там же. Л. 132.

321

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 316.

322

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10963. Л. 129.

323

Там же. Л. 122.

324

Там же. Л. 153.

325

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10963. Л. 178–180; Д. 10965. Л. 3–4.

326

Секретарь ЦК КП(б)Б с 11 августа 1937 по 18 июня 1938 г.

327

Секретарь ЦК КП(б)Б с 11 августа по 30 марта 1938 г.

328

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 315.

329

Там же. С. 318.

330

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 100. Д. 26. Л. 4.

331

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 317.

332

К 7 октября того же года, согласно официальным данным, 245 тыс. колхозным дворам было передано 38 300 га приусадебной земли (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11033. Л. 144).

333

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10963. Л. 103.

334

Там же. Л. 182. От 138 совхозов 742 колхоза получили 150 тыс. га земли (Там же. Д. 11033. Л. 339).

335

Там же. Л. 341.

336

Там же. Л. 341–342.

337

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11033. Л. 342–343.

338

Там же. Д. 12099. Л. 337.

339

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 317.

340

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12099. Л. 337.

341

Там же. Д. 11033. Л. 343.

342

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 315.

343

Правда истории: память и боль. С. 409.

344

Лубянка. Сталин и Главное управление государственной безопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М., 2004. С. 298; Верт Н. Террор и беспорядок. С. 269.

345

Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 452.

346

Там же. С. 486.

347

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11033. Л. 344.

348

Там же. Д. 10968. Л. 32.

349

Там же. Л. 38.

350

Необходимость освобождения из заключения и снятия судимости с этой категории осужденных объяснялись тем, «что совершенные указанными выше должностными лицами преступления не были связаны с какими-либо корыстными мотивами и являлись в подавляющем большинстве случаев результатом неправильного понимания осужденными своих служебных обязанностей» (Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы. М., 1996. С. 95–96).

351

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12049. Л. 130–144.

352

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12049. Л. 130–144.

353

Там же. Л. 130–144.

354

Там же. Д. 13236. Л. 153.

355

Там же. Д. 13237. Л. 139. Интересно отметить, что при пересмотре дел до марта 1938 г. было оставлено в силе только 23,7 %, а к маю уже 67,2 %.

356

Там же. Д. 14647. Л. 41.

357

Там же. Л.107.

358

Там же. Д. 14637. Л. 174.

359

Абушкевич Карп Николаевич в 1933–1936 гг. – член Верховного суда БССР; с марта 1936 г. по апрель 1937 г. – Председатель уголовно-кассационной коллегии Верховного суда БССР, а с апреля 1937 г. по июнь 1939 г. – заместитель Председателя Верховного суда БССР, с июня 1938 г. по ноябрь 1938 г. – исполняющий обязанности Председателя Верховного суда БССР, с декабря 1938 г. по сентябрь 1940 г. – начальник Управления судебных органов НКЮ БССР и т. д. С октября 1965 г. – персональный пенсионер союзного значения.

360

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 107.

361

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. История операции по приказу НКВД № 00447. М., 2008. С. 28.

362

Курляндский И. А. Сталин, власть, религия. С. 516–517.

363

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12040. Л. 505–506.

364

Там же. Д. 12082. Л. 289–291, 297–298; Д. 6898. Л. 97; Д. 12099. Л. 348–399.

365

Заерко А. Поруганное православие. История белорусской церкви. 1917–1939 гг.: В 2 т. Т. 2. Минск, 2013. С. 144.

366

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13219. Л. 66.

367

Там же. Д. 12082. Л. 196–197, 232–236, 250–253.

368

Там же. Д. 12099. Л. 348–399.

369

Там же.

370

Там же. Д. 12057. Л. 129–130.

371

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12057. Л. 129–130.

372

Там же. Д. 12082. Л. 232–236.

373

Там же.

374

Там же.

375

Там же. Д. 12099. Л. 348–399.

376

Там же. Д. 12096. Л. 276–277.

377

Там же. Д. 12082. Л. 196–197.

378

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 29.

379

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12055. Л. 177–186.

380

Там же.

381

Там же. Д. 12059. Л. 3–12, 22–35.

382

Там же. Д. 12059. Л. 22–35.

383

Там же. Л. 93–110.

384

Там же. Л. 93–110.

385

Там же. Д. 13199. Л. 1–28; Д. 14662. Л. 143–144.

386

Так, в целом по СССР с августа по ноябрь 1937 г. арестованы 31 359 «церковников и сектантов», из них митрополитов и епископов – 166, попов – 9116, монахов – 2173, «церковно-сектантского кулацкого актива» – 19 904. Из этого количества приговорены к расстрелу 13 671 чел., из них епископов – 81, попов – 4629, монахов – 934, «церковно-сектантского кулацкого актива» – 7004. (Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. М., 2009. С. 407–414).

387

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13219. Л. 56–78.

388

Из них «староцерковной» ориентации – 42, белорусской автокефальной – 26 и обновленческих – 6 церквей.

389

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13219. Л. 56.

390

Там же.

391

Там же. Л. 71–77.

392

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13219. Л. 71–77.

393

Например, Getty J. A. State and Society Under Staline. P. 27; Гетти А. Практики сталинизма. C. 246; и др.

394

Весной 1934 г. ВЦИК начал процесс восстановления в гражданских правах сосланных кулаков. В течение нескольких лет со специальных поселений была снята вооруженная охрана, а их обитателям «возвращены в полном объеме» гражданские права. Предполагалось, что бывшие кулаки, а их именно так и называли, честным трудом на сельскохозяйственных предприятиях этих поселений заработали себе право на возврат гражданских прав, включая избирательные права и права на получение паспортов. Опять же, «полное восстановление гражданских прав» не включало возвращение в родные места или проживание в режимных районах. Более того, нарком внутренних дел СССР Ягода сумел настоять на включении в постановление ВЦИК о восстановлении в гражданских правах бывших кулаков запрета выезжать за пределы того региона, куда они были высланы. В январе 1935 г. ЦИК издал исправленное постановление, отказывавшее бывшим кулакам в праве покидать регионы, ранее назначенные им в качестве места ссылки (Ширер Д. Р. Сталинский военный социализм. С. 327, 329).

395

Наиболее обстоятельно данная операция рассмотрена в книге: Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. Здесь сводятся воедино все значимые документальные свидетельства обо всех этапах массовых репрессий, даются подробные авторские разъяснения и т. д. Авторы показали активную роль республик, краев и областей на начальном этапе подготовки и в ходе реализации приказа, вместе с тем материалы, сведенные воедино в последних главах, позволяют подчеркнуть главенствующую роль именно московского центра в завершении массовых операций. Также см.: Юнге М., Биннер Р. Как Террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М., 2003; «Через трупы врага на благо народа». «Кулацкая операция» в Украинской ССР. 1937–1941 гг.: В 2 т. / сост. М. Юнге, Р. Биннер, С. А. Кокин и др. М., 2010.

396

Лубянка. Сталин и Главное управление государственной безопасности НКВД: Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. С. 298; Верт Н. Террор и беспорядок. С. 234–235.

397

Подготовка к операции происходила следующим образом: типографским способом были изготовлены специальные учетные листы – «справка на подлежащего репрессированию». Справка включала 15 учетных пунктов, содержавших сведения личного характера о каждой из намеченных жертв: фамилию, имя, отчество; гражданство, национальность и подданство; место жительства; социальное положение, место работы и род занятий в прошлом; имущественное положение; судимость (за что, по какой статье и на сколько лет); был ли раскулачен и выслан; отбыл ли меру наказания (где, сколько лет) или бежал (когда, откуда); род занятий и место работы в настоящее время; состав семьи, возраст, род занятий членов семьи и где они проживали; был ли за границей (где, когда, как долго, как вернулся); данные о контрреволюционной деятельности в прошлом; данные о контрреволюционной деятельности, связи с контрреволюционным или уголовным элементом в настоящее время; по какому агентурному делу проходил. Кроме того, эти справки впоследствии приобщались к следственным делам и заменяли справки на арест, применявшиеся при обычных следственных действиях (Кодин Е. В. Репрессированная российская провинция. Смоленщина. 1917–1953 гг. М., 2011. С. 130–131).

398

Сталинский план по уничтожению народа: подготовка и реализация приказа НКВД № 00447 «Об Операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» // Альманах «Россия. ХХ век». 2010. URL: https:// www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1005921

399

Приказ НКВД № 00447 обнаруживает большое сходство с Приказом ОГПУ № 44/21 по проведению «ликвидации кулачества как класса». Это касается и категорий жертв, и внесудебных репрессивных инстанций, и технологии осуществления операции (разделение территорий на оперативные сектора, определение квот и т. д.). Существует связь и с точки зрения жертв – многие кулаки в 1930–1934 гг. направленные тройками в «концлагеря», лишились жизни по их приговорам в 1937–1938 гг. (Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 46, 51).

400

Некоторые целевые группы, названные в приказе № 00447, оказались под прицелом УГБ НКВД еще до июля 1937 г. Особые репрессивные меры против них были начаты со времени начала февральско-мартовского пленума ЦК и сразу после него. Это касается эсеров, «немецких троцкистов», членов религиозных общин, меньшевиков, членов тюрко-татарских националистических организаций и членов вскрытой в Западной Сибири контрреволюционной повстанческой организации среди высланных кулаков (Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 38).

401

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 36–38.

402

Таким образом, для этой категории «наказание» резко ужесточалось, письмо Сталина от 3 июля 1937 г. предусматривало лишь депортацию в трудпоселки по распоряжению НКВД. Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 45.

403

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 107–108.

404

«Тройка» – эта внесудебная инстанция не была изобретением времен «Большого террора», она применялась в качестве «меры чрезвычайности» всякий раз, когда надлежало ликвидировать или лишить свободы «антисоветчиков» без соблюдения правовых норм, в больших количествах, с помощью ускоренной процедуры, не привлекая внимания общественности. (Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 49).

405

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 47.

406

Там же. С. 47.

На факт установления приказом № 00447 «лимитов», а не квот особое внимание обращает Арч Гетти. Он подчеркивает, что были установлены не минимальные, а максимальные цифры, которые без одобрения центра превышать было нельзя, т. е. это давало центральному руководству в Москве инструмент дозирования репрессий. Он утверждает, что таким образом центр брал под контроль всю акцию (монополию на насилие) (Гетти А. Практики сталинизма. С. 241).

407

На этой версии настаивает ряд исследователей. Н. Петров и Н. Сидоров в подтверждение этого также отмечают, что не случайно в отчетном докладе XVIII съезду ВКП(б) в марте 1939 г. успешное проведение декабрьских выборов (1937) в Верховный совет СССР и июньских (1938) в Верховные советы республик Сталин объяснил своевременно проведенными репрессиями. (Сталинский план по уничтожению народа: Подготовка и реализация приказа НКВД № 00447).

408

Шифротелеграмма прокурора СССР А. Я. Вышинского № 973/ш/19723 от 7 августа 1937 г. (Юнге М., Биннер Р. Как Террор стал «Большим». С. 98–99).

409

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 51.

410

По массовым операциям проходили целые социальные категории, в отличие от политических чисток, которые происходили в индивидуальном порядке. Для них, наряду с несомненным аспектом произвола, была характерна холодная бюрократическая рациональность, в которой отразилось намерение планомерно очистить общество от «социально чуждых» или «чуждых системе», «неисправимых» и «уклоняющихся от работы» личностей (Там же. С. 402).

411

Соскин Роман Исакович был арестован 9 августа 1937 г. Осужден решением Военной коллегии Верхсуда СССР 29 июня 1938 г. к высшей мере наказания как «активный участник контрреволюционной организации правых» (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14881. Л. 74). Говорили, что бывший секретарь Оршанского райкома Соскин сказал: «Что ж, если партии надо, чтобы меня расстреляли как врага народа, то, пожалуйста, пишите что надо, я подпишу» (Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 48).

412

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10921. Л. 27–28.

413

Там же. Д. 13225. Л. 216–224.

414

Там же.

415

Там же. Д. 13252. Л. 57–62. Помета на полях документа о том, что этот вопрос решается в ЦК КП(б)Б.

416

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 143–144.

417

Там же. С. 522.

418

Указание в приказе № 00447 об «обязательном полном сохранении в тайне времени и места приведения приговора в исполнение» соблюдалось долгое время. Изданный в 1939 г. приказ № 00515 предписывал отвечать на запросы родственников преславутой формулировкой «10 лет исправительно-трудовых лагерей без права переписки». Наконец, в 1945 г. им было сообщено, что родственник, осужденный на 10 лет ИТЛ, умер в заключении. Только в рамках реабилитации, начавшейся после 1989 г., появилась возможность узнать настоящую причину и подлинную дату смерти репрессированных. Места казни и массовых захоронений были обнаружены также только в 1990-е гг. (Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 52–53).

419

Число выделенных и утвержденных в центре «лимитов» составляло 753 315 чел., из них 356 105 по первой категории. Из чего следует, что в ходе реализации приказа № 00447 региональные органы НКВД практически не вышли за пределы утвержденных в Москве количественных показателей репрессий. Н. Петров и Н. Сидоров отмечают, что до сих пор развиваемый некоторыми историками и публицистами тезис о «бесконтрольном» течении массовых репрессий на местах и выходе региональных руководителей партийных органов и органов НКВД из-под контроля Москвы явно несостоятелен (Сталинский план по уничтожению народа: Подготовка и реализация приказа НКВД № 00447).

420

Юнге М., Бордюгов Г., Биннер Р. Вертикаль большого террора. С. 401.

421

Более подробные описания национальных операций содержатся в следующих работах: Наказанный народ. Репрессии против российских немцев. М.: Звенья, 1999; Бутовский полигон, 1937–1938. Книга памяти жертв политических репрессий: В 5 т. М., 1999–2001; Дённингхаус В. В тени «Большого брата». Западные национальные меньшинства в СССР. 1917–1938 гг. М., 2011; Тепляков А. Г. Машина террора: ОГПУ – НКВД Сибири в 1929–1941 гг. М., 2008; Репрессии против поляков и польских граждан. М.: Звенья, 1997; Охотин Н., Рогинский А. «Латышская операция» 1937–1938 годов // Архивные комментарии. 2000. 30 октября. № 4; и др.

422

1 августа 1937 г. вышел оперативный приказ НКВД СССР № 00485, положивший начало массовым репрессиям в отношении поляков. Формально задача ставилась «политически обоснованно»: необходимо было ликвидировать Польскую военную организацию (ПОВ), члены которой, как утверждалось, вели долгую и относительно безнаказанную диверсионно-разведывательную работу на территории СССР. «Верхушка» ПОВ была к тому времени уже арестована. Потому основной задачей органов ГУГБ определялся «разгром антисоветской работы польской разведки и полная ликвидация не затронутой до сих пор широкой диверсионно-повстанческой низовки ПОВ и основных людских контингентов польской разведки в СССР». Одновременно с приказом № 00485 за подписью Н. И. Ежова в местные органы НКВД было направлено «Закрытое письмо о фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР».

423

Массовые аресты латышей начались по всей стране на основе шифротелеграммы НКВД СССР № 49990 от 30 ноября 1937 г. Цель операции – ликвидация работы латвийской разведки и разгром националистической, антисоветской деятельности латышей на территории СССР.

424

Директива Ежова об арестах «германских подданных» датируется 25 июля 1937 г., собственно немецкая операция, проводившаяся по образцу польской, началась уже после выхода приказа № 00485. Сначала репрессиям подвергались традиционные «подозрительные» контингенты: политэмигранты, перебежчики, бывшие военнопленные, получатели писем и посылок из Германии, посетители германских консульств, участники эмигрантского и культурно-национального движения и т. д. Однако затем начались аресты людей из-за их немецкой национальности или по подозрению в принадлежности к таковой.

425

После ареста и окончания следствия на обвиняемых составлялись специальные справки, которые перепечатывались в виде списков и передавались на рассмотрение двух человек: начальника местного НКВД – УНКВД и прокурора. Отсюда возникло еще одно неофициальное название данного внесудебного органа – двойка. Такой порядок осуждения был разработан исключительно для национальных контингентов. «Альбомным» он назывался потому, что списки обвиняемых печатались по широкой горизонтальной стороне листа и сшивались по узкой в форме альбома. Отсюда и своеобразные выражения сотрудников НКВД – «записать на альбом» или «снять с альбома», что означало вернуть дело на доследование. После вынесения приговора списки отсылались в Москву, где их должны были утвердить нарком НКВД СССР и прокурор СССР, то есть Н. И. Ежов и А. Я. Вышинский. После утверждения списки возвращались обратно в регион для приведения приговоров в исполнение (Петров Н. В., Рогинский А. Б. «Польская операция» НКВД 1937–1938 гг. // Репрессии против поляков и польских граждан. С. 28. URL: html://old.memo.ru/history/polacy/index.htm).

426

Iwanow M. Pierwszy nar ó d ukarany: Polacy w Zwi ą zku Radzieckim, 1921–1939. Warszawa, 2001. С. 374.

427

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12055. Л. 97.

428

Там же.

429

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12055. Л. 87–91.

430

Там же. Д. 14696. Л. 221.

431

Там же. Д. 14877. Л. 10.

432

Там же. Д. 13235. Л. 183–202.

433

Там же.

434

Там же. Д. 14891. Л. 9.

435

Там же. Д. 14694. Л. 62–63.

436

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14877. Л. 1–31.

437

Там же. Д. 14891. Л. 1–18.

438

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13235. Л. 82.

439

Там же. Д. 12058. Л. 266–272.

440

Адамушка У. Палітычныя рэпрэсіі 20–50-х гадоў на Беларусі. Мінск, 1994. С. 55–56.

По национальности «агентура» распределялась следующим образом: белорусов – более 10 тыс., поляков – более 9 тыс., евреев (в основном, политэмигранты и перебежчики из Польши) – более 1 тыс., латышей – более 1 тыс., немцев – более 0,5 тыс., русских – около 400, украинцев и литовцев – примерно по 200 чел., более 100 других.

441

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14719. Л. 1–11.

442

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13230. Л. 199.

443

Там же. Д. 13252. Л. 57–62. Помета на полях документа о том, что этот вопрос решается в ЦК КП(б)Б.

444

Там же. Д. 13204. Л. 188.

445

Там же. Д. 13230. Л. 200.

446

Там же. Д. 12080. Л. 140.

447

Реабилитация: как это было. С. 319.

Вместе с тем, по запросу в 1958 г. Комиссии КПК относительно количества лиц, арестованных органами НКВД в Белоруссии, секретарь ЦК КП(б)Б Мазуров направил две справки, подготовленные КГБ СМ БССР. В них указывалось, что согласно данным протоколов внесудебного рассмотрения дел, Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР осуждено за девять месцев 14 845 чел., а тройкой НКВД БССР за 17 месяцев и тройкой НКВД по делам милиции за 22 месяца соответственно – 24 889 и 1511 чел. Из них были приговорены к расстрелу 14 043, 12 215 и 1133 чел. По поводу общего количества репрессированных было сказано следующее: «Статистических сведений о количестве арестованных органами НКВД БССР и осужденных в 1937–1938 гг. в КГБ СМ БССР не имеется… Сколько человек было арестовано НКВД БССР, дела из которых рассматривались Военной коллегией Верховного Суда СССР, Особым совещанием при НКВД СССР и другими судебными органами, нам установить не удалось (Реабилитация: как это было. Т. 2; «Через трупы врага на благо народа». С. 812).

В январе 1954 г. министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов подготовил для Г. М. Маленкова и Н. С. Хрущева рапорт. Из него следовало, что за 1937–1938 гг. НКВД арестовал более 1,5 млн чел., из них 1 млн 350 тыс. были осуждены, в том числе более 680 тыс. приговорены к расстрелу, 1728 чел. – к 25 годам лишения свободы, 1515 чел. – к 20 годам, 5043 чел. – к 15 годам, 626 534 чел. – на срок до 10 лет, 18 208 чел. – приговорены к ссылке и высылке. Из общего числа репрессированных за это время 1 млн 101 тыс. были осуждены тройками НКВД, 135 тыс. – Военными коллегиями, трибуналами и судами, 64 тыс. – Особым совещанием (История сталинского ГУЛАГА. Конец 1920-х – первая половина 1950-х годов: Собрание документов: В 7 т. Т. 1); Массовые репрессии в СССР / отв. ред. Н. Верт, С. В. Мироненко; отв. сост. И. А. Зюзина. М., 2004. С. 609.

448

URL: http://lists.memo.ru/index2.htm

449

Там же.

450

См. приложение 1 (документы НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12057. Л. 67–72; Д. 12097. Л. 99–101).

451

URL: http://lists.memo.ru/index18.htm; http://represii.net/repressed

452

Юдицкий Иван Григорьевич (1896 г. р.) был арестован 19 сентября 1937 г., 22 октября как агент польской разведки был приговорен к ВМН (ст. 68 УК БССР). Расстрелян 19 декабря 1937 г. Реабилитирован в 1989 г.

453

Юдицкий Леонтий Григорьевич был арестован 31 октября 1937 г., 13 ноября 1937 г. как агент польской разведки приговорен к ВМН (ст. 64, 71, 76 УК БССР). Расстрелян 16 ноября 1937 г. Реабилитирован в 1959 г.

454

Урбан Ефим Константинович был арестован 19 сентября 1937 г., 22 октября 1937 г. как агент польской разведки приговорен к ВМН (ст. 68 УК БССР). Расстрелян 10 ноября 1937 г. Реабилитирован 4 сентября 1989 г.

455

Романенко Лаврентий Осипович (1870 г. р.), д. Поплавки, 29 октября 1937 г. по обвинению в антисоветской деятельности (ст. 64, 76 УК БССР) приговорен к ВМН. Расстрелян 10 ноября 1937 г. Реабилитирован в 1989 г.

456

Сазон Тарас Фомич был арестован 1 ноября 1937 г., 15 ноября 1937 г. за контрреволюционную деятельность (ст. 64, 71, 76 УК БССР) был приговорен к ВМН. Расстрелян 26 ноября 1937. Реабилитирован в 1959 г.

457

Дрозд Трофим Петрович 22 октября 1937 г. как член контрреволюционной организации (ст. 64 УК БССР) был приговорен к ВМН. Расстрелян 10 ноября 1937 г. Реабилитирован в 1989 г.

458

Виницкий Иван Лукьянович был арестован 3 февраля 1938 г., 15 февраля 1938 г. по обвинению в антисоветской деятельности (ст. 72 УК БССР) тройкой приговорен к ВМН. Расстрелян 11 марта 1938 г. Реабилитирован в 1989 г.

459

Ивановский Михаил Фомич был арестован 4 февраля 1938 г., 15 февраля 1938 г. за антисоветскую агитацию (ст. 72 УК БССР) был осужден к ВМН. Расстрелян 11 марта 1938 г. Реабилитирован в 1989.

460

Дело пересматривалось в 1993 г. прокуратурой и КГБ Витебской области.

461

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12068. Л. 61–62.

462

Там же. Д. 11049. Л. 232–234а.

463

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11049. Л. 90.

464

Нарком земледелия в 1933–1937 гг.

465

Кодин Е. Репрессированная российская провинция; Маннинг Р. Массовая операция против «кулаков и преступных элементов». С. 230–254; Он же. Политический террор как политический театр. Районные показательные суды 1937 г. и массовые операции // Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 51–69.

466

7 октября 1937 г. – о положении Холопеничской, Меховской райпарторганизациях (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11033. Л. 144–145); 20 ноября 1937 г. – о секретаре Жлобинского РК КП(б)Б Чернышеве В. Е., о положении Краснопольской райпарторганизации (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11033. Л. 205–206); 2 декабря 1937 г. – о положении в Глусском, Круглянском и Кормянском районах (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11049. Л. 5); 16 декабря 1937 г. – о секретаре Лепельского РК КП(б)Б Г. В. Ковалеве, о втором секретаре РК КП(б)Б П. И. Зибеле и председателе РИКа С. Т. Шемпеле Бегомльского района (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11049. Л. 38–39); 17 декабря 1937 г. – о секретаре Витебского РК КП(б)Б С. И. Кержаневиче, о положении в Гомельской сельской парторганизации; о положении в Заславльском районе (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11049. Л. 89–90); 31 декабря 1937 г. – о положении в Краснослободском, Лиозненском, Сенненском, Белыничском районах, о руководстве Лоевского района, Брагинской райпарторганизации (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11049. Л. 232–234 а).

467

29–31 октября 1937 г. Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда было рассмотрено уголовное дело на руководство Стародорожского района, по которому были признаны виновными: председатель РИКа Русак Владимир Семенович по ст. 196-1 и 197а УК БССР был приговорен к лишению свободы сроком на 3 года; зав. фин. отделом РИКа Кравклис Карл Иванович по ст. 196-1 приговорен к лишению свободы сроком на 2 года 6 месяцев (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 59–60).

468

5–11 ноября 1937 г. Спецколлегия Верховного Суда БССР рассмотрела уголовное дело на руководство Глусского района, по которому признаны виновными: председатель РИКа Фейгин Евзик Донович, зав. Райфо Могилевец Силуан Игнатьевич, уполномоченный РК КП(б)Б и Глусского РИК, зам. секретаря Глусского РК Канашевич Кирилл Семенович – все трое на основании ст. 69 УК (экономическая контрреволюция) приговорены к ВМН. Приговоры приведены в исполнение (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 61).

469

С 28 ноября по 2 декабря 1937 г. Спецколлегия Верховного Суда БССР рассмотрела уголовное дело на руководство Дубровенского района, по которому был осужден ряд лиц. Однако дело не раз пересматривалось, о чем см. ниже.

470

23–29 декабря 1937 г. Спецколлегией Верховного Суда БССР рассмотрено уголовное дело по руководству Чаусского района, по которому признаны виновными: секретарь РК Геврасев Андрей Петрович на основании ст. 69 УК (экономическая контрреволюция) приговорен к лишению свободы на 25 лет; второй секретарь Чаусского Райкома партии, зав. сельхозотделом РК КП(б)Б Фельдман Соломон Израилевич и зам. председателя РИКа Москалев Василий Илларионович на основании ст. 69 УК (экономическая контрреволюция) приговорены к ВМН. Однако Верховным Судом Союза ССР расстрел Фельдману и Москалеву был заменен 20 годами лишения свободы каждому, Геврасеву преступление переквалифицировано по ст. 196-1 и мера наказания снижена до 10 лет лишения свободы (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 64). В итоге последующих пересмотров дел сроки снова были снижены: Фельдману и Москалеву – до 15 лет (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13251. Л. 6–6 а).

471

2–4 января 1938 г. Спецколлегией Верхсуда БССР было рассмотрено уголовное дело по руководству Червенского района, по которому признаны виновными: зав. Райфо Древницкий Людвиг Михайлович на основании ст. 69 УК (экономическая контр-

472

26–27 января 1938 г. Судебной коллегией Верховного Суда БССР было рассмотрено уголовное дело по руководству Чериковского района, по которому признаны виновными: председатель РИКа Кучерявый Виктор Дмитрович на основании ст. 196-1 подвергнут лишению свободы сроком на 3 года. Президиумом Верховного Суда БССР от 10 июня 1938 г. преступление Кучерявого переквалифицировано по ст. 196 УК (халатное отношение) и мера наказания заменена одним годом исправительных трудовых работ.

473

9–12 февраля 1938 г. Судебной коллегией Верховного Суда БССР было рассмотрено уголовное дело по обвинению руководства Пуховичского района. Виновными были признаны: председатель РИКа и одновременно председатель налоговой комиссии Уткин на основании ст. 196-1 УК (злоупотребление властью) осужден на 1 год исправительных трудовых работ; зав. Райфо Кучинский Федор Александрович на основании ст. 196-1 УК (злоупотребление властью) осужден на 2 года лишения свободы; зам. пред. РИКа Хмелев Михаил Петрович на основании ст. 196-1 УК (злоупотребление властью) осужден на 1 год исправительных трудовых работ (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 71).

474

12–13 февраля 1938 г. Судебной коллегией Верховного суда БССР рассмотрено уголовное дело по обвинению руководства Речицкого района. Виновными признаны: председатель РИКа Андреенко Емельян Тимофеевич на основании ст. 196-1 ст. УК (злоупотребление властью) приговорен к 1 году исправительных трудовых работ (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 71).

475

13–15 февраля 1938 г. Спецколлегией Верховного Суда БССР рассмотрено уголовное дело по руководству Любанского района, по которому признаны виновными: уполномоченный уполкомзага района Глебович Николай Иванович, бывший секретарь РК Кардаш Петр Трофимович, бывший председатель РИКа Шкляр Артем Никифорович. На основании ст. 69 УК все они приговорены к лишению свободы: Шкляр и Глебович – на 20 лет, Кардаш – на 15 лет, а также зав. Райземотделом Стрыков Павел Иванович на основании ст. 196-1 приговорен к лишению свободы на 8 лет (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 70).

476

14–15 февраля 1938 г. Спецколлегией Верхсуда БССР рассмотрено уголовное дело на руководителей Городокского района, по которому признаны виновными: председатель РИКа Евсеенко Деомид Аксентьевич и зав. Райфо Трашков Василий Иванович. Оба на основании ст. 69 УК приговорены к лишению свободы: Евсеенко – на 25 лет, Трашков – на 20 лет (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 69).

477

10–12 марта 1938 г. Судебной коллегией Верховного Суда БССР было рассмотрено уголовное дело на руководство Сиротинского района. Виновными были признаны: председатель РИК Кабыш Василий Федорович на основании ст. 196-1 УК приговорен к трем годам лишения свободы; секретарь РК Румянцев Григорий Дмитриевич на основании ст. 196-1 УК осужден к одному году исправительных трудовых работ. Постановлением Президиума Верховного Совета БССР Румянцев от неотбытого срока наказания освобожден. Уполкомзаг Залесский Тимофей Никитич – на основании ст. 196-1 УК осужден на 1 год исправительных трудовых работ (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 74).

478

18–21 марта 1938 г. Спецколлегией Верховного Суда БССР было рассмотрено дело на руководство Буда-Кошелевского района (на основании ст. 69 УК): секретарь РК Мовшович Симон-Меер Файтелевич и председатель РИКа Шумейко Михайл Михайлович были приговорены к 20 годам лишения свободы каждый; зам. председателя РИКа Непочатый Степан Антонович – к 15 годам лишения свободы, зав. РайФО Харитоненко Николай Федорович – к 10 годам лишения свободы (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 76).

479

22–25 марта 1938 г. Спецколлегией Верховного Суда БССР рассмотрено дело о руководстве Гресского района, на основании ст. 69 УК были осуждены: председатель РИКа Рацевич Никита Евсеевич на 20 лет лишения свободы; зав. Райфо Ганин Николай Антонович, зав. РайЗО Колешко Иван Васильевич, зам. председателя РИКа Семашко Василий Филимонович – на 15 лет лишения свободы каждый. (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 75).

480

12–19 июля 1938 г. Спецколлегией Полесского облсуда рассмотрено дело руководства Брагинского района. Виновными были признаны: председатель РИКа Бобров Петр Адамович на основании ст. 69 УК приговорен к 10 годам лишения свободы. Однако Верховным судом БССР преступление Боброва переквалифицировано по ст. 197б УК (превышение власти) и мера наказания понижена до 8 лет лишения свободы. Секретарь РК Сердюков Павел Иванович на основании ст. 69 УК приговорен к 10 годам лишения свободы. Однако Верховным Судом БССР преступление Сердюкова было переквалифицировано по ст. 196-1 УК и наказание понижено до 6 лет лишения свободы. Зав. РайФО Варвацкий Иосиф Антонович – на основании ст. 196-1 УК приговорен к 7 годам лишения свободы. Верховным Судом БССР приговор в отношении его оставлен в силе (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 72).

481

20 декабря 1938–1 января 1939 г. Судебная коллегия Могилевского облсуда рассмотрела уголовное дело на руководство Кличевского района. Виновными были признаны: секретарь РК Тишкевич Владимир Викторович – на основании ст. 196-1 УК осужден на 1 год лишения свободы; второй секретарь РК Голуб Шлема Аронович – на основании ст. 196-1 УК осужден на 1 год исправительных трудовых работ; зав. РайФО Леакумович Яков Беркович – на основании ст. 196-1 УК и ст. 197 б приговорен к 4 годам лишения свободы (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 77).

482

Есть материалы по районам: Белыничскому, Березинскому, Бешенковичскому, Бобруйскому, Богушевичскому, Житковичскому, Климовичскому, Копаткевичскому, Кормянскому, Костюковичскому, Краснослободскому, Лельчицкому, Лепельскому, Лиозненскому, Лоевскому, Мозырьскому, Оршанскому, Осиповичскому, Паричскому, Петриковскому, Руденскому, Сенненскому, Смиловичскому, Старобинскому, Туровскому, Чаусскому.

483

Правда истории: память и боль. С. 405–406.

484

Оружие у представителей власти было. Так, например, во время ареста секретаря РК Дубровенского района (7 октября 1937 г.) во время обыска было изъято: Браунинг № 1, кобура, Браунинг № 2, 14 патронов к нему, кобура, 25 патронов Браунинг № 2 и 18 № 1 (НАРБ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 3200б. Л. 80–82, 88).

485

Там же. Д. 12068. Л. 63.

486

Там же. Д. 13232. Л. 26.

487

Там же. Л. 28.

488

Там же. Л. 19–22.

489

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13236. Л. 56.

490

Там же. Д. 12109. Л. 6–10.

491

Там же. Д. 12049. Л. 130–144.

492

Там же. Д. 12068. Л. 80.

493

Там же. Д. 11049. Л. 233.

494

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13232. Л. 25.

495

Верт Н. Террор и беспорядок. С. 141.

496

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12109. Л. 6–10.

497

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12109. Л. 6–10.

498

Там же. Д. 11015. Л. 20–21.

499

Там же. Л. 24.

500

Там же. Л. 21.

501

Там же. Д. 10963. Л. 178–180; Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10965. Л. 3–4.

502

Враги народа // Советская Белоруссия. 1937. 15 октября.

503

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13204. Л. 272–275.

504

URL: https://bydc.info/bdts-v-arkhivakh/758-bolee-goda-ushlo-na-poisk-otveta-reabilitirovan-li-chelovek

505

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 54–55.

506

URL: https://bydc.info/bdts-v-arkhivakh/758-bolee-goda-ushlo-na-poisk-otveta-reabilitirovan-li-chelovek

507

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 123.

508

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 124.

509

Там же. С. 126–127.

510

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 896. Л. 93.

511

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 128.

512

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13204. Л. 272–275.

513

Относительно информации о реабилитации лиц, проходивших по данному делу, было несколько обращений – Александра Розенблюма, руководителя «Белорусского документационного центра» Дмитрия Дрозда и, наконец, редактора «Нашай Нівы» Андрей Дынько. На последий запрос был получен ответ, что обращение о реабилитации Лехерзака Ю. М. и других было рассмотрено в Генеральной прокуратуре Республики Беларусь.

Проведенной проверкой было установлено, что определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда БССР от 11 августа 1958 г. по заключению заместителя прокурора БССР приговор Военного трибунала Белорусского военного округа от 14 октября 1937 г. в отношении Ю. М. Лехерзака, С. П. Лютько, Г. С. Лейнова, П. И. Царева, В. П. Думса и С. М. Максимова по ст. 70, 71 и 76 Уголовного кодекса БССР отменен и дело в отношении их прекращено за отсутствием в их действиях состава преступления.

Тот же приговор в отношении П. А. Мельникова, К. Г. Евтухова и И. И. Семенова пересмотрен, квалификация их действий из названных контрреволюционными преступлений изменена на другую статью УК БССР. На основании Указа Президиума Верховного совета СССР от 27 марта 1953 г. «Об амнистии» определено считать П. А. Мельникова, К. Г. Евтухова и И. И. Семенова не имеющими судимости.

Отмечалось, что архивно-следственное дело, по которому были осуждены Ю. М. Лехерзак, С. П. Лютько и другие лица, не сохранилось. В связи с этим рассмотреть вопрос о реабилитации П. А. Мельникова, К. Г. Евтухова и И. И. Семенова не представляется возможным.

Документ подписан начальником отдела по надзору за исполнением законодательства о государственной безопасности В. И. Шуляком. URL: https://bydc.info/bdts-v-arkhivakh/758-bolee-goda-ushlo-na-poisk-otveta-reabilitirovan-li-chelovek

514

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12068. Л. 58.

515

Там же. Л. 61–62.

516

Там же. Л. 65; Д. 14647. Л. 61.

517

Там же. Д. 13277. Л. 57.

518

Ермолаев Василий Андреевич в БССР был прислан в 1935 г., начальник Особого отделения кавалерийской дивизии, с октября 1936 г. – начальник Лепельского РО НКВД; в начале 1938 г. переведен в Минск, назначен начальником 4-го СПА УГБ, арестован в январе 1939 г.; осужден 29–30 мая 1939 г. военным трибуналом войск НКВД СССР к ВМН; на суде виновным себя не признал, отказался от данных во время следствия показаний; 5 сентября 1939 г. расстрел был заменен на 10 лет ИТЛ. URL: http:// www.marakou.by/by/davedniki/ahvyary-i-karniki/yani-vinishcali-nashyh-prodkay.html

519

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13277. Л. 57–58.

520

Реаблитирован в 1967 г.

521

Постановлению Бюро предшествовало решение Лепельского РК КП(б)Б от 22 сентября 1937 г. об исключении из членов КП(б)Б Ковалева Григория Васильевича за проводимую вредительскую работу, пособничество и связь с врагами народа.

522

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11049. Л. 38–39.

523

Там же. Л. 40–42.

524

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 315.

525

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14689. Л. 5–6.

526

Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 486.

527

Верт Н. Террор и беспорядок. С. 273.

528

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12068. Л. 262–263. Данные суды также шли по всему СССР. К 22 ноября 1937 г., например, только по таким делам в Украине было арестовано 706 чел., состоялось 24 процесса. По характеру и содержанию документы о процессах по животноводству не отличаются от аналогичных дел по зерну. По сведениям на 10 декабря 1937 г. по СССР, и «по зерну», и «по животноводству» было «привлечено к уголовной ответственности» – 5612 чел., осуждено к расстрелу – 1955 чел. Приговор приведен к исполнению «в отношении 1044 чел., осужденных к ВМН» (Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 47–48).

529

Дробинский Я. Хроника одного следствия. С. 58.

530

Там же. С. 57–58.

531

Правда истории: память и боль. С. 297.

532

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12068. Л. 262–263.

533

В Национальном архиве Республики Беларусь в фонде Спецколлегии Верховного Суда есть только второй том из 5-томного дела по Дубровенскому району и отдельное дело на секретаря РК Мышалова. Материалов судов по остальным районам нет (НАРБ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 3200 б; Д. 3202 а).

534

Там же. Л. 161–172.

535

Там же. Л. 173.

536

Там же. Л. 186.

537

Там же. Л. 189.

538

Там же. Д. 3200 б. Л. 80–82, 88.

Проходил по 69-й статье УК: подрыв государственной промышленности или кооперации, совершенный в контрреволюционных целях, мера наказания – вплоть до расстрела.

539

НАРБ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 3202 а. Л. 235–237.

540

Там же. Л. 238–240.

541

Там же. Л. 2.

542

Там же. Л. 38.

543

Там же. Д. 3200 б. Л. 89–91.

544

Там же. Л. 92–94.

545

Там же. Д. 3202 а. Л. 83.

546

Там же. Л. 93.

547

Правда истории: память и боль. С. 405–406.

548

НАРБ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 3202 а.

549

Там же. Д. 3202 а. Л. 60.

550

Там же. Д. 3200 б. Л. 44–50.

551

Там же. Л. 78–79.

552

Там же. Л. 68–69.

553

Там же. Л. 49.

554

Там же. Л. 38.

555

Там же. Л. 66–67.

556

Там же. Д. 3202 а. Л. 136–140.

557

Там же. Л. 145.

558

Правда истории: память и боль. С. 405–406.

В начале 1940 г. С. Фельдман был полностью реабилитирован в связи с отсутствием состава преступления (Правда истории: память и боль. С. 409).

559

НАРБ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 3202 а. Л. 146–147.

560

Там же. Л. 221.

561

Там же. Л. 215.

562

Там же. Л. 209.

563

Там же. Л. 229.

564

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 12049. Л. 130–144.

565

Там же.

566

Там же.

567

Там же.

568

Кудельский Роман Саввич. В 1933–1936 гг. – председатель Верховного суда БССР. С 1936 по 1937 г. – нарком юстиции БССР. В 1937 г. арестован. Последняя занимаемая должность – председатель Минского городского Совета. Оправдан по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР от 14 января 1940 г.

569

Суханова Ольга Филипповна. В 1936–1937 гг. возглавляла Верховный Суд БССР. В 1937–1938 гг. – народный комиссар юстиции БССР. 21 октября 1937 г. парторганизация Наркомюста БССР приняла решение об исключении ее из партии за связь с врагами народа. 2 февраля 1938 г. О. Ф. Суханова восстановлена в партии. После Второй мировой войны работала секретарем Сталинского райкома партии г. Минска. Умерла 16 февраля 1980 г. (История в лицах // Юстиция Беларуси. № 1. 2010. С. 19).

570

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 11033. Л. 158.

571

Там же. Д. 11058. Л. 118.

572

Там же. Д. 13225. Л. 304–332.

573

Solomon P. Soviet Criminal Justice under Stalin. Cambrige: Cambrige University Press, 1996. Р. 246–247.

574

Например, Верт Н. Террор и беспорядок. С. 283.

575

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 100. Д. 26. Л. 4.

576

Там же. Д. 14774. Л. 11.

577

Там же. Л. 10.

578

Там же. Д. 11049. Л. 5.

579

Там же. Д. 13200. Л. 158–161.

580

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13200. Л. 158–161.

581

Там же. Л. 158–161.

582

Там же. Оп. 100. Д. 26. Л. 4.

583

Там же. Оп. 1. Д. 13200. Л. 158–161.

584

Там же. Л. 158–161.

585

Надлежало пересмотреть дела на руководителей следующих районов: Тереховского, Кличевского, Городокского, Любанского, Пуховичского, Брагинского, Сиротинского, Гресского, Буда-Кошелевского (Там же. Д. 14647. Л. 77).

586

Там же. Д. 3202 а. Л. 229.

587

Там же. Л. 235–237.

588

Там же. Л. 151–156.

589

Там же. Л. 198–201.

590

Там же. Л. 151–156.

591

НАРБ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 3202 а. Л. 235–240.

592

Там же. Л. 252–253.

593

Там же. Л. 255–256.

594

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 319.

595

Пономаренко Пантелеймон родился в Кубанской области в 1902 г. С 1938 г. в аппарате ЦК ВКП(б): инструктор, заместитель заведующего отделом руководящих партийных органов (заведовал которым тогда Г. М. Маленков). 1-й секретарь ЦК КП(б) Белоруссии (1938–1947) и глава правительства Белорусской ССР (1944–1948), начальник Центрального штаба партизанского движения (1942–1943, 1943–1944), министр заготовок СССР (1950–1952), заместитель председателя Совета министров СССР (1952–1953), министр культуры СССР (1953–1954), 1-й секретарь ЦК КП Казахстана (1954–1955), посол СССР в Польше (1955–1957), Индии и Непале (1957–1959), Нидерландах (1959–1962), представитель СССР в МАГАТЭ (1963–1965). Генерал-лейтенант (1943). Чрезвычайный и Полномочный посол (1955). Член партии с 1925 г., член ЦК (1939–1961), секретарь ЦК (1948–1953), член Президиума ЦК КПСС (1952–1953), кандидат в члены Президиума (1953–1956). Депутат Верховного Совета СССР (1940–1958), член Президиума Верховного Совета СССР (1941–1951, 1954–1958).

596

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 320.

597

Берман Борис Давыдович – нарком внутренних дел БССР и начальник ОО ГУГБ НКВД БВО с 4 марта 1937 по 22 мая 1938 г. Входил в Белорусскую республиканскую Особую тройку НКВД. В мае 1938 г. был отозван в Москву и утвержден начальником 3-го управления (транспорта и связи) НКВД СССР. Арестован 24 сентября 1938 г. Приговорен к высшей мере наказания. Помимо обвинений в шпионаже в пользу Германии, Италии и Китая, ему были предъявлены и другие обвинения – в производстве необоснованных массовых арестов, санкционировании пыток и превышении власти. Военная коллегия Верховного Суда СССР в 1956 г. признала его не подлежащим реабилитации.

598

Наседкин Алексей Алексеевич был наркомом внутренних дел БССР с 22 мая 1938 по 17 декабря 1938 г. Перед отправкой в Минск Наседкина принял Сталин и попросил разобраться с «наследством» Бермана, которого он считал виновным в коррупции и в систематическом обмане правительства. Сталин также отметил наличие многих жалоб на необоснованные репрессии, просил рассмотреть их; часть таких жалоб он прямо в своем кабинете передал в руки Наседкину. Руководил организацией массовых репрессий, в том числе национальных операций. 20 декабря 1938 г. был арестован, в том числе за фальсификацию уголовных дел. 25 января 1940 г. приговорен к расстрелу за участие в антисоветском заговоре и шпионаже. Расстрелян 26 января 1940 г. Реабилитирован не был. В 1950-х гг. дочери было сообщено, что Наседкин умер в лагере 8 апреля 1942 г. (Петров Н. В., Скоркин К. В. Наседкин А. А. // Кто руководил НКВД, 1934–1941: справочник / под ред. Н. Г. Охотина и А. Б. Рогинского. М., 1999. URL: http://old.memo.ru/history/nkvd/kto/biogr/gb344.htm).

599

Цанава Лаврентий Фомич, родился в 1900 г. Деятель ВЧК – ОГПУ – НКВД СССР, МГБ, генерал-лейтенант, заместитель министра госбезопасности СССР в 1951–1952 г., нарком внутренних дел БССР в 1938–1941 гг. Министр государственной безопасности БССР в 1943–1951 гг. 15 февраля 1952 г. освобожден от должности начальника 2-го Главного управления МГБ СССР и уволен на пенсию из органов госбезопасности «за серьезные ошибки». Арестован. В числе прочего Цанава был обвинен в соучастии в убийстве С. М. Михоэлса. Умер 12 октября 1955 г. во время следствия в Бутырской тюрьме. (Н. В. Петров, К. В. Скоркин. Цанава Л. Ф. // Кто руководил НКВД. 1934–1941).

600

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 320.

601

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13140. Л. 57.

602

Там же. Л. 66.

603

Там же. Л. 82.

604

Там же. Д. 13277. Л. 60.

605

Там же. Д. 13140. Л. 60.

606

Поэвяки – члены ПОВ – Польской организации военной.

607

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13277. Л. 22.

608

Там же. Д. 13140. Л. 65.

609

Там же. Л. 78.

610

Там же. Д. 13277. Л. 53. К сожалению исследователей, данные по другим районам не приводятся, нет и общего числа жертв.

611

Там же. Л. 53–54.

612

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13277. Л. 57–58.

613

Там же. Л. 60.

614

Левков Максим Архипович. С 1931 г. нарком юстиции и прокурор БССР. Осужден тройкой НКВД 28 октября 1937 г. как «агент польской разведки и член национал-фашистской организации» к ВМН. Реабилитирован Военной коллегией Верховного суда БССР 21 сентября 1957 г.

615

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13277. Л. 60.

616

Там же. Л. 23.

617

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13277. Л. 37.

618

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 319.

619

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14637. Л. 175.

620

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14554. Л. 3–4.

621

Там же. Л. 3.

622

Там же. Д. 13251. Л. 6–6 а.

623

Там же. Д. 14713. Л. 5–6.

624

Там же. Д. 14642. Л. 184.

625

Там же. Д. 13275. Л. 243.

626

Там же. Л. 245.

627

Там же. Л. 223.

628

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14637. Л. 175.

629

Там же. Д. 14689. Л. 4.

630

Там же. Д. 14540. Л. 1–2.

631

Там же. Л. 25.

632

Там же. Л. 56.

633

НАРБ Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14774. Л. 10.

634

Там же. Л. 11.

635

Там же. Л. 11–12.

636

Там же. Д. 14540. Л. 1–2.

637

Там же. Д. 14774. Л. 1–3.

638

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14540. Л. 7.

639

Там же. Л. 1–57.

640

Там же. Л. 31.

641

Там же. Л. 48.

642

Там же. Л. 31.

643

Там же. Л. 49.

644

Новик Самуил Яковлевич на должность прокурора БССР был направлен в декабре 1937 г. До этого работал прокурором Кировского района Москвы. Постановлением Бюро ЦК КП(б)Б от 26 июня 1939 г. снят с должности прокурора БССР. Новик С. Я. репрессирован не был. В годы войны – военный следователь военной прокуратуры (ВП) 166-й стрелковой дивизии. Считался пропавшим без вести в октябре 1941 г. По факту: был в окружении, однако благополучно вышел. На 1 октября 1944 г. работал заместителем ВП 6-й воздушной армии.

645

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14637. Л. 175.

646

Биксон Иван Михайлович. В 1918–1934 гг. на службе в ЧК – ОГПУ. С 1932 г. в Беларуси, начальник Могилевского оперсектора ГПУ БССР, с 1934 г. – председатель спецколлегии Верховного Суда БССР, с 1938 г. – зам. председателя Верховного Суда БССР. Арестован 29 января 1939 г. Обвинение: ст. 68 УК БССР – агент латвийской разведки. Дело прекращено в связи со смертью, умер 10.02.1939 в тюрьме. Дата реабилитации: 26 апреля 1967 г.

647

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14637. Л. 175.

648

Карпик Василий Семенович – председатель Спецколлегии Верховного суда БССР. Не подвергался уголовным преследованиям – получил лишь партийное взыскание. С середины 1950-х и до конца 1960-х В. С. Карпик – научный сотрудник Отдела правовых наук, а затем Института философии и права АН БССР.

649

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14637. Л. 176.

650

Там же. Д. 14719. Л. 3.

651

Там же. Д. 14689. Л. 5.

652

Там же. Л. 1, 3, 4.

653

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14689. Л. 1.

654

Там же. Л. 2–3.

655

Там же. Л. 8.

656

Там же. Л. 4.

657

Там же. Л. 6.

658

Там же.

659

Там же. Оп. 100. Д. 26. Л. 5.

660

Суд имел место 2–4 января 1938 г., обвиняемые себя виновным во вредительстве не признали, только в том, что не контролировали ход кампаний и т. д. Тем не менее были вынесены следующие приговоры: бывший заведуюший Райфо Древницкий Л. М. (по ст. 69 УК БССР) был приговорен к ВМН; бывший инспектор Червенского Райфо Ткач (по ст. 69 и 72 УК БССР) – к лишению свободы сроком на 20 лет, с поражением избирательных прав сроком на 5 лет; бывший председатель Колодежского сельсовета Гринкевич А. И. (по ст. 196-1 УК БССР) – к лишению свободы сроком на 7 лет, с поражением избирательных прав сроком на 3 года; бывший заместитель председателя Колодежского сельсовета И. М. Манулик (по ст. 196-1 УК БССР) – к лишению свободы сроком на 4 года без поражения прав (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14647. Л. 115–119).

661

Там же. Л. 115–119.

662

Там же. Л. 120.

663

Там же. Л. 123–124.

664

Там же. Л. 125.

665

Там же. Д. 14637. Л. 173.

666

Постановление рассылалось наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам УНКВД краев и областей, начальникам окружных, городских и районных отделений НКВД, прокурорам союзных и автономных республик, краев и областей, окружным, городским и районным прокурорам, секретарям ЦК нацкомпартий, крайкомов, обкомов, окружкомов, горкомов и райкомов ВКП(б).

667

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14719. Л. 2.

668

Там же. Л. 3.

669

Там же. Л. 4. В этом же документе есть следующие данные: в 1938 г. было осуждено 39 тыс. чел, в 1939 г. – 33 тыс. чел. В 1938 г. было осуждено 600 чел. малолетних, в 1939 г. – 766 чел.

670

Там же. Д. 13225. Л. 304–332.

671

Первый суд в Паричском районе: среди обвиняемых по Паричскому делу в конце 1937 – начале 1938 г. было 10 чел.: секретарь Паричского РК КП(б)Б С. И. Кержаневич, Спевак («Заготзерно»), Раскин (уполкомзаг), Нестюк (председатель Райсоюза), Зысин (председатель сельпо), Пименов (зам. директора МТС по политчасти), Туренков (зав. парткабинетом), Палей (председатель РИК), Горелик (председатель сельсовета), Марголин (председатель колхоза). Дело рассматривалось на Бюро ЦК КП(б)Б в декабре 1937 г. Набор обвинений стандартный – проведение контрреволюционной работы, направленной на разрушение хозяйств единоличников и вызов их недовольства, срыв развития коллективизации, нарушение революционной законности и т. д. Все они были арестованы органами НКВД (Там же. Д. 11049. Л. 89).

Второй суд в Паричском районе 16 марта 1939 г.: Прокуратура по спецделам НКВД БССР г. «установила виновных в проведении вражеской к[онтр]р[еволюционной] троцкистской погромной работы: бывший секретарь Райкома КП(б)Б Керженевич, бывший председатель РИКа Палей, райуполкомзаг Раскин, бывший Райфо Элькинд, зав. Райфо Шершнев и зав. Райзо Коваленко» (Там же. Д. 14639. Л. 5–10).

672

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14639. Л. 5–10.

673

Там же. Л. 5–10.

674

Там же. Д. 14882. Л. 77–78.

675

Там же. Л. 86–88.

676

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14881. Л. 53–58.

677

Там же. Д. 14638. Л. 1.

678

Первый процесс в Оршанском районе имел место в декабре 1937 г. Дело рассматривалось Верховным Судом. Всего по данному делу было арестовано 11 чел.: бывший педседатель Оршанского РИК Н. С. Стапенов, бывший зав. Райфо этого же района А. Е. Галецкий, бывший председатель Оршанского Горсовета Г. А. Лобанов, бывший председатель Крапивенского сельсовета П. С. Леусов, бывший председатель Браздечанского сельсовета И. Г. Тереня, бывший председатель колхоза «Красный Ударник» М. С. Талашов, бывший парторг и член президиума Браздечанского сельсовета М. А. Беляков, бывший завхоз Оршанского горсовета И. Х. Гуревич, бывший счетовод Крапивенского сельсовета М. А. Лабрацевич, а также бывший прокурор Оршанского района Ф. А. Дыбчо и бывший следователь Оршанского района А. П. Антонов. Последние обвинялись в том, что не препятствовали осуществлению антизаконных действий со стороны районного и сельсоветского руководства (Там же. Д. 12068. Л. 234–236).

679

Там же. Д. 14638. Л. 1.

680

Там же. Л. 2.

681

Там же. Л. 6.

682

Там же. Л. 2.

683

Там же. Л. 3.

684

Там же. Л. 3, 5.

685

Там же. Л. 5.

686

Там же. Л. 6.

687

Там же. Л. 2.

688

Там же. Д. 14881. Л. 19.

689

Там же. Д. 14638. Л. 7.

690

Чекисты на скамье подсудимых: Сб. статей / сост. М. Юнге, Л. Виола, Дж. Россман. М., 2017.

691

НАРБ. Ф. 188. Оп. 1. Д. 3202 а. Л. 281.

692

Там же. Л. 282.

693

Брагин был освобожден по отбытии срока наказания 25 октября 1940 г. (Там же. Л. 318).

694

16 апреля 1939 г. на основании выписки из протокола заседания комиссии по рассмотрению заявления о помиловании при Президиуме Верховного Совета БССР был освобожден Грищенко (Там же. Л. 288).

695

25 июня 1938 г. досрочно был освобожден Кирпиченко (Там же. Л. 296).

696

Там же. Л. 306, 308.

697

Там же. Л. 313–314.

698

Там же. Л. 288.

699

Там же. Л. 289–291.

700

Там же. Л. 318.

701

Там же. Л. 306, 307.

702

Там же. Л. 255–256.

703

Там же. Л. 315.

704

Там же. Л. 321, 322.

705

Там же. Д. 14719. Л. 3.

706

Там же. Л. 5.

707

Фуко М. Указ. соч. С. 79.

708

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13275. Л. 209.

709

Там же. Л. 230.

710

Там же. Л. 229.

711

Там же. Л. 245.

712

Там же. Д. 13316. Л. 75.

713

Там же. Д. 13275. Л. 229.

714

Там же. Д. 13229. Л. 187.

715

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 13275. Л. 229.

716

Там же. Л. 230.

717

Там же.

718

Там же. Л. 232.

719

Там же. Л. 244.

720

Там же. Л. 232.

721

Гісторыя Беларусі: У 6 т. Т. 5. Беларусь у 1917–1945 гг. Мінск, 2006. С. 285.

722

Фицпарик Ш. Сталинские крестьяне. С. 179.

723

Процька Т. Вынішчэнне сялянства. Вёска Ў сходняй Беларусі пад цяжарам бальша віцкіх рэпрэсіяў 30-х гадоў. Мінск, 1998. С. 64.

724

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 14662. Л. 116–117.

725

Там же. Л. 121.

726

Там же. Д. 14637. Л. 901.

727

Касцюк М. Калектывізацыя // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі: У 6 т. Т. 4. Мінск, 1997. С. 20.

728

Fletcher W. G. The Russian Orthodox Church Underground. Р. 81. Примерно об этом же пишет Г. Фриз. Главный его тезис состоит в доказательстве провала большевистской антирелигиозной политики, которая не только не ликвидировала религиозные «пережитки» прошлого, но, наоборот, ненамеренно создавала условия для возрождения православия среди верующих (Фриз Г. Л. «Вся власть приходам»: возрождение православия в 1920-е гг. // Государство. Религия. Церковь в России и зарубежом. 2012. № 3–4. С. 88.

729

Фриз Г. Л. «Вся власть приходам». С. 103.

730

Беглов А. В поисках «безгрешных катакомб». С. 68.

731

Viola L. Popular Resistance in the Stalinist 1930s: Soliloquy of a Devil's Advocate // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 1(1): 45–69, winter 2000. Р. 69.

732

Реабилитация: как это было. Т. 2. С. 310–312.

733

Там же. С. 312.

734

Так в документе.

735

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 100. Д. 26. Л. 6.

736

Там же. Л. 7. По этой докладной 23 сентября 1937 г. Бюро приняло соответствующее постановление.

737

Там же. Л. 8–9. По этой докладной 17 декабря 1937 г. Бюро приняло соответствующее постановление. Материал о секретаре РК Хаскине был передан НКВД.

14 декабря 1937 г. – за подписями уже не только Новиковой, но и зав. отделом партпропаганды Бедина в ЦК КП(б)Б была направлена докладная записка о контрреволюционной, вредительской работе в Институте истории партии при ЦК КП(б)Б (Там же. Л. 10).

738

Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 47.

739

НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 158. Д. 533. Л. 1–2.

Content

Ирина Николаевна Романова
Клеймение Красного Дракона: 1937–1939 гг. в БССР

Введение

1. Деревня БССР во второй половине 1930-х гг.

2. В преддверии показательных судов в сельском хозяйстве: декабрь 1936 – февраль 1937 г.

2.1. Слухи и страхи во время Всесоюзной переписи населения. «Всех записавшихся будут клеймить»

2.2. Лепельские молчальники. «Здесь почти все были молчальники. Не брали паспорта, не шли в колхоз…»

3. Первые суды: февраль-март 1937 г.

3.1. Лепельское дело. «К суду преступников!»

3.2. Повторение «лепельских дел». «Отсутствие массовой работы со стороны районного руководства, грубое администрирование, частые случаи издевательства толкали единоличника в объятия классового врага»

3.3. Правильный советский управленец. «Жить и работать, как Ленин, Маркс, Сталин, Соскин!»

4. Виновен центр (июнь-август 1937 г.)

4.1. Руководство республики. «В Беларуси шпионская вредительская диверсионная работа возглавлялась некоторыми очень “почетными” в прошлом людьми»

4.2. Я. А. Яковлев и Г. М. Маленков в БССР. «Это не перегибы, это бандитизм польских шпионов…»

4.3. Пряник для крестьян и пуля для руководителей. «Постановление было встречено трудящимися массами Белоруссии с большим воодушевлением…»

5. Уничтожить врагов: «церковников», «сектантов», «кулаков», «шпионов»

5.1. Удар по церкви и ее приверженцам. «Начать решительные меры по ликвидации церковников и приверженцев сект»

5.2. Операция НКВД № 00447. «Люди уже привыкли к шагающим под конвоем толпам заросших, изможденных людей, конвоируемых собаками…»

5.3. Национальные операции НКВД. «А тебя еще не забрали?»

6. Суды с расстрельными приговорами: октябрь 1937 – весна 1938 г.

6.1. Новый виток показательных процессов в сельском хозяйстве. «…Все они настолько похожи один на другой с различными лишь оттенками, что вряд ли надо описывать их все»

6.2. Жлобинское дело, Гомельское дело. «Приговор суда – это приговор народа»

6.3. Глусское дело, снова Лепель и другие. «…в районах просто была ликвидирована большевистская и советская власть»

6.4. Дубровенское дело. «Я на это беззаконие никогда никого не ориентировал…»

7. Изменение сценария, пересмотр дел: весна 1938 – начало 1939 г.

7.1. Органы суда и прокуратуры. «Эти органы в БССР выполняли задания врагов советской власти – польских шпионов и диверсантов с целью вызова у трудящихся недовольства советской властью»

7.2. Объединенное антисоветское подполье. «Подготовка населения к предстоящему отторжению путем вызова их массового недовольства советской властью»

7.3. Виновные в организации и проведении судов. «Нам не нужны были такие суды»

7.4. НКВД. «Только благодаря вмешательству НКВД был прекращен ряд вопиющих безобразий со стороны органов суда и прокуратуры»

Заключение

Приложение

Список литературы

Примечания