Максим Гуреев

Фаина Раневская. История, рассказанная в антракте

© Гуреев М.А., текст, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Имя

Теперь в этом доме на углу Конторской улицы и Донского переулка, некогда принадлежавшем Егору Михайловичу Чехову, живут старики с растрепанными седыми бородами. Они ходят тут по темным, заставленным громоздкой мебелью коридорам, сидят на узких, дурно застеленных несвежим бельем кроватях, теснятся вокруг единственного стола, забираются на подоконники, но никогда не открывают окон, чтобы проветрить затхлый дух богадельни.

Раневская в детстве. Фото с братом

Отныне на всех дверных косяках этого дома прикреплены свитки со словами молитвы, которую при переходе из комнаты в комнату, из коридора на лестницу, что ведет в подвал или на улицу, читают старики: «Внемли, Израиль: Господь – Бог наш, Господь – один! И люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душою твоей, и всем существом твоим».

Отец – Гирш Хаимович Фельдман

Во время своего последнего посещения Таганрога Антон Павлович пришел к этому дому, купленному после отъезда его семьи в Москву Гиршем Хаимовичем Фельдманом. Долго стоял перед наглухо закрытыми дверями, вспоминал, как в детстве забирался здесь на подоконник и при свете керосиновой лампы писал письма некоему Максиму Ардалионовичу или Мефодиевичу, сейчас уже и не вспомнит точно его отчества, думал о том, что прошлого не вернуть, потом брался за медную ручку двери, но тут же и отпускал ее.

Причем повторял это несколько раз…

Нет, войти в дом он так и не решился.

Затем развернулся и пошел по улице прочь, негромко разговаривая сам с собой: «Совсем Азия! Такая кругом Азия, что я просто глазам не верю. 60 000 жителей занимаются только тем, что едят, пьют, плодятся, а других интересов – никаких… Куда ни явишься, всюду куличи, яйца, грудные ребята, но нигде ни газет, ни книг… Местоположение города прекрасное во всех отношениях, климат великолепный, плодов земных тьма, но жители инертны до чертиков… Все музыкальны, одарены фантазией и остроумием, нервны, чувствительны, но все это пропадает даром… Нет, не люблю я таганрогских вкусов, не выношу и, кажется, бежал бы от них за тридевять земель… Что отвратительно в Таганроге, так это вечно запираемые ставни. Впрочем, утром, когда открывается ставня и в комнату врывается масса света, на душе делается празднично».

Потом остановился, чтобы перевести дух, и прибавил: «Таганрог очень хороший город. Если бы я был талантливым архитектором, то сломал бы его».

Мать – Милка Рафаиловна Заговайлова (Фельдман)

Когда супруга Гирша Хаимовича Милка Рафаиловна узнала о том, что в Баденвейлере в возрасте 44 лет скончался Антон Павлович Чехов, то она горько заплакала. Просто не могла поверить в то, что теперь человека, который знал про эту невыносимо унылую жизнь все и описал ее, больше нет. Что отныне великая русская литература осиротела.

Старшая сестра Белла

Прибежавшей в испуге на рыдания матери восьмилетней дочери Фаине Милка Рафаиловна так ничего и не смогла объяснить толком, разве что всхлипывала и давилась слезами, а на полу валялась газета с некрологом любимому писателю.

Через шесть лет, узнав о смерти теперь уже Льва Толстого, она закричит: «Как же теперь жить? Его уже нет. Все кончилось, все ушло, ушла совесть…»

И снова слезы, заламывания рук, истерические припадки, закончившиеся в конце концов для госпожи Фельдман нервным расстройством.

Купец первой гильдии, член правления и староста Таганрогской хоральной синагоги Гирш Хаимович (Григорий Самойлович) Фельдман был человеком иного склада – отец пятерых детей, правоверный иудей, поборник строгих законов еврейского брака, один из крупнейших на юге России торговцев черным металлом и азотистыми удобрениями, нефтепромышленник, владелец фабрики масляных и сухих красок, а также парохода «Св. Николай», на котором летом 1902 года произошла знаменитая встреча Толстого и Куприна.

Эту встречу Александр Иванович описал следующим образом: «Ясно помню чудесное утро, веселый ветер, море – беспокойное, сверкающее – и пароход «Святой Николай», куда я забрался за час до приезда Льва Николаевича. Он приехал в двуконном экипаже с поднятым верхом. Коляска остановилась. И вот из коляски показалась старческая нога в высоком болотном сапоге, ища подножки, потом медленно, по-старчески, вышел он. На нем было коротковатое драповое пальто, высокие сапоги, подержанная шляпа котелком. И этот костюм, вместе с седыми иззелена волосами и длинной струящейся бородой, производил смешное и трогательное впечатление. Он был похож на старого еврея, из тех, которые так часто встречаются на юго-западе России.

Дом Гирша Фельдмана в Таганроге. Фото Елены Усачевой

Меня ему представили. Я не могу сказать, какого цвета у него глаза, потому что я был очень растерян в эту минуту, да и потому, что цвету глаз я не придаю почти никакого значения. Помню пожатие его большой, холодной, негнущейся старческой руки. Помню поразившую меня неожиданность: вместо громадного маститого старца, вроде микеланджеловского Моисея, я увидел среднего роста старика, осторожного и точного в движениях. Помню его утомленный, старческий, тонкий голос. И вообще он производил впечатление очень старого и больного человека. Но я уже видел, как эти выцветшие от времени, спокойные глаза с маленькими острыми зрачками бессознательно, по привычке, вбирали в себя и ловкую беготню матросов, и подъем лебедки, и толпу на пристани, и небо, и солнце, и море, и, кажется, души всех нас, бывших в это время на пароходе».

Григорий Самойлович, бесспорно, отдавал должное великому писателю, но был слишком занятым человеком, чтобы читать его многостраничные сочинения. Просто восхищался Толстым – и этого ему было достаточно.

Гирш Фельдман происходил из местечка Смиловичи Игуменского уезда Минской губернии (интересно, что они были земляками с великим живописцем Хаимом Соломоновичем Сутиным). Каким образом Гирш Хаимович очутился в Таганроге, нам неизвестно, известно лишь, что в 1889 году в возрасте 26 лет он женился на семнадцатилетней Милке Рафаиловне Заговайловой из местечка Лепель Витебской губернии.

Вскоре в семье начали рождаться дети, всего их было пять – Бейла (Изабелла), Фанни (Фаина), Лазарь, Яков, Рудольф.

Установленная еще при императрице Екатерине II и окончательно оформленная в «Положении об устройстве евреев» от 1804 года так называемая «черта оседлости» для лиц еврейской национальности и иудейского вероисповедания не стала для Гирша Фельдмана чертой преткновения и безнадежности. Благодаря своему сильному и волевому характеру, своим деловым качествам и острому уму он довольно быстро пошел вверх по карьерной лестнице, а, войдя в купеческое сословие Екатеринодара и Екатеринослава, стал пользоваться большим уважением среди купцов и предпринимателей юга России.

К десятым годам ХХ века Фельдман стал одним из богатейших людей Таганрога.

События октября 1917 года он, как всякий деловой человек, встретил с недоверием, потому что понимал, что в наступившем хаосе всегда найдется место грабежу и бандитизму, а светлые идеи мировой революции нашел не более чем популистским бредом.

За что, впрочем, и поплатился.

Лингвист и переводчик Яков Иосифович Рецкер вспоминал: «Когда мы приехали в Таганрог, папу и его компаньона Григория Самойловича Фельдмана, отца Фаины Раневской, немедленно арестовали большевики. Посадили их в товарный вагон, и представитель ревкома явился к маме и сказал: “Мы их освободим, но только нам нужно сто тысяч. Вот вам срок – 24 часа”. Денег не было, но у мамы были, кажется, какие-то бриллианты. В общем, достали по 50 тысяч мы и семья Фельдмана. Помню, как я и мама поехали на вокзал. На запасных путях стоял этот вагон. Отец и Фельдман сидели, хохотали. Стоял один часовой. Их никто не трогал. И, в общем, их освободили».

После подобного эксцесса решение пришло само собой, причем незамедлительно.

«Здесь больше делать нечего и оставаться тем более нельзя», – произнес он, и в 1919 году вместе со своей семьей через Румынию и Турцию морем Григорий Самойлович Фельдман выехал заграницу.

Кстати, сделал он это на своем пароходе «Св. Николай».

На том самом, на борту которого Лев Толстой уходил из Ялты, а вместе с ним уже тогда, в 1902 году, по мысли Милки Рафаиловны, уходило все – ум, честь, благородство, совесть.

Юная Фаина с сестрой Беллой (слева) и братом (справа)

Молодая Фаина Раневская в Баку, 1920-е гг.

В России осталась только 23-летняя дочь Григория Соломоновича и Милки Рафаиловны Фанни Фельдман…

Впрочем, это будет еще очень нескоро, а пока юная Фаина сидит у окна и видит, как по Николаевской улице идет человек и разговаривает сам с собой.

Разумеется, она не слышит его слов, но окажись она рядом с ним, то совершенно бы согласилась с этим господином, чей портрет она увидит в 1904 году напечатанным в газете, что валялась на полу в комнате матери.

Сей господин говорит: «Не люблю таганрогских вкусов, не выношу и, кажется, бежал бы от них за тридевять земель… да, я мог убедиться, как грязен, пуст, ленив, безграмотен и скучен Таганрог. За все время пребывания здесь я мог отдать справедливость только следующим предметам: замечательно вкусным базарным бубликам, зернистой икре, прекрасным извозчикам… Остальное все плохо и незавидно… Мне хотелось бы пожить в Таганроге, подышать дымом отечества, да все некогда».

Таганрог Фаина находила городом своего отца – человека строгого и непреклонного, привыкшего все делать по-своему, не терпящего никаких возражений и абсолютно уверенного в том, что он точно знает, какой жизнью должны жить его дети.

Особенно девочки.

Первое – учеба, разумеется, в Мариинской женской гимназии ведомства императрицы Марии Федоровны (здесь учились София Яковлевна Парнок – впоследствии известный поэт и переводчик, сестра Чехова Мария Павловна). Однако четкий план Григория Соломоновича сразу дал осечку – к неудовольствию родителя, Фанни Фельдман была отчислена из гимназии за неуспеваемость после второго года обучения.

Второе – домашнее образование, традиционно взыскательное и патриархальное, сводимое к усвоению навыков, необходимых для правильного замужества, – кротость, хорошие манеры, рукоделие, игра на фортепиано, пение, освоение иностранных языков.

Для той надобности для девочки была нанята гувернантка – строгая, любящая во всем порядок и полное себе подчинение немка.

Понятно, что дружбы, и уж тем более любви, между ней и Фаиной не сложилось.

Оставаясь одна, девочка воображала себе, как эта Грета или Альбертина, или, может быть, Шарлотта, катаясь на коньках в городском парке, неудачно падала, ударялась затылком о лед и тут же умирала. Вокруг ее бездыханного тела тут же собирались зеваки, прибегал жандарм в каракулевой папахе и начинал размахивать руками, приказывая всем немедленно разойтись.

Потом несчастную накрывали мятой нечистой рогожей, укладывали на носилки и уносили в неизвестном направлении.

Фаина радовалась этому, но на следующий день снова видела перед собой эту Еву или Магду, которая могла отнять у нее недозволенную книгу, например, «Приключения Робинзона Крузо», и поставить в угол.

К строгостям гувернантки родители относились с понимаем, кто как не они хорошо знали о своенравном характере дочери, с которым надо было что-то делать.

Спустя годы Фаина Фельдман признается: «Училась плохо, гимназию ненавидела, арифметика была страшной пыткой, задачи решала, рыдая, ничего в них не понимая. Писать без ошибок так и не научилась. Считать тоже… Помню, что я вопила: “Пожалейте человека, возьмите меня из гимназии”».

Случались и порки. Так, например, когда я вместе со старшим братом Яковом однажды сбежала из дома и была поймана по дороге на вокзал городовым, дома нас ожидала порка, а не зажаренный упитанный телец, которым положено встречать блудных детей… Мне вспоминается горькая моя обида на всех окружавших меня в моем одиноком детстве».

Больше всего девочка любила то время, когда оставалась одна и могла, забравшись на подоконник, смотреть в окно, за которым протекала другая жизнь. Вернее сказать, та жизнь, которую она придумывала сама себе, наблюдая бредущих по улице неизвестных ей людей.

Вот, например, идет старый еврей в коротковатом расстегнутом драповом пальто, высоких болотных сапогах и шляпе. Его длинная седая борода заправлена за тонкий кожаный ремешок, которым он перепоясал косоворотку. Если бы этого старика увидела мама, то она бы, конечно, всплеснула руками и воскликнула, что он невероятно похож на писателя Льва Толстого, но это, разумеется, никакой не Лев Толстой.

А вот навстречу ему движется щекастый гимназист по фамилии Пичугин. На голове у него красуется форменная фуражка темно-синего цвета, над коротким, напоминающим клюв птицы козырьком которой сияет надраенный герб учебного заведения. Фаина давится от смеха и закрывает рот ладонью, потому что гимназист действительно похож на птицу семейства вьюрковых, такой же нахохлившийся и важный.

Поровнявшись со стариком в болотных сапогах, Пичугин церемонно кланяется ему, и старик, похожий на классика русской литературы, отвечает ему легким полупоклоном и едва заметной улыбкой, которая с трудом выбирается из непроходимых кущей его лохматой Моисеевой бороды.

Кстати, о Пичугине.

Однажды этот славный гимназист с птичьей фамилией назначил Фаине Фельдман свидание в городском саду, в том самом, в котором зимой заливают каток и где могла разбиться насмерть ее гувернантка то ли Урсула, то ли Ангела.

Фаина, разумеется, пришла, но застала своего кавалера в обществе другой девочки.

Неловкая ситуация разрешилась неожиданно – Пичугин стал кричать Фаине, чтобы она убиралась прочь, а его новая подруга принялась бросаться в нее камнями. И Фаине ничего не осталось, как уйти, лишь прокричав в слезах: «Вот увидите, вас накажет Бог!»

«И воспылает гнев Господа на вас, и заключит Он небеса, и не будет дождя, и земля не даст своего урожая, и вы исчезнете вскоре с доброй земли, которую Господь даёт вам», – повторяют слова молитвы старики из богадельни Гирша Фельдмана и тоже смотрят в окно на улицу.

Видят, как перед их домом останавливается высокий господин в черном кожаном пальто. Губы его двигаются, и видно, что он разговаривает сам с собой, но разобрать, о чем говорит, совершенно невозможно. Какое-то время он стоит в нерешительности, затем подходит к двери, берется за медную ручку, уже готов повернуть ее, но все-таки не решается это сделать.

Теснясь вокруг подоконников, на улицу выходят всего лишь три окна, старики наблюдают за происходящим.

А тем временем господин, словно бы наконец приняв решение, прячет руки в карманы пальто, резко разворачивается и уходит по улице.

И тогда один из стариков, похожий на пророка Иезекииля таким, каким он изображен на потолке Сикстинской капеллы, сообщает, что это был известный писатель Антон Павлович Чехов.

По богадельне разносится вздох изумления.

Из воспоминаний Фаины Георгиевны Раневской (Фанни Гиршевны Фельдман): «Я стою в детской на подоконнике и смотрю в окно дома напротив. Нас разделяет узкая улица, и потому мне хорошо видно все, что там происходит. Там танцуют, смеются, визжат. Это бал в офицерском собрании. Мне семь лет, я не знаю слов “пошлость” и “мещанство”, но мне очень не нравится все, что вижу на втором этаже в окне дома напротив. Я не буду, когда вырасту, взвизгивать, обмахиваться носовым платком или веером, так хохотать и гримасничать!.. Там чужие, они мне не нравятся, но я смотрю на них с интересом. Потом офицеры и их дамы уехали, и в доме напротив поселилась учительница географии – толстая важная старуха, у которой я училась, поступив в гимназию. Она ставила мне двойки и выгоняла из класса, презирая меня за невежество в области географии. В ее окно я не смотрела, там не было ничего интересного».

Стало быть, это интересное надо был придумать, поверить в него и стать его частью.

Когда улица пустела, то девочка расставляла на подоконнике своих кукол, и тут же возникала иллюзия, что они самостоятельно двигаются на фоне раскачивающихся на ветру деревьев, хлопающих ставень, проезжающих тарантасов и двуколок, а также учительницы географии, почему-то всегда воровато пробиравшейся вдоль палисадника своего дома.

Представление на подоконнике могло длиться сколь угодно долго, например, вплоть до наступления сумерек или до того момента, когда фонарщик зажигал на улице газовые фонари, что означало – спектакль окончен. И тогда Фаина выводила участников представления – а это чаще всего был «Петрушка» – на поклон, после чего воображаемый занавес опускался.

В 1900-м году в семье Фельдманов случилось горе – умер трехлетний Лазарь.

По иудейской традиции все зеркала в доме были завешены плотной тканью, чтобы скорбящий не мог отвлекаться от молитвы, наблюдая свое отражение, а также не мог помышлять при этом, что поклоняется сам себе.

Но ничего этого девочка не знала – или знала и специально делала наперекор.

Из воспоминаний Фанни Фельдман: «Когда-то после смерти брата я повернулась к зеркалу, чтобы увидеть, какая я в слезах. И почувствовала себя актрисой».

То есть увидела себя другой, не такой, к какой привыкли все и, самое главное, уже привыкла и она сама. Ведь знала про себя нечто таинственное, страшное, но боялась поверить в эту тайну. Тем более что кругом только и звучало: «нет никакой тайны, ты обычная девочка из еврейской семьи, твой путь и судьба предопределены поколениями и поколениями, из рода в род, из колена в колено».

И вот теперь смотрела на себя зареванную в зеркало и не узнавала себя – темные круги под глазами, тонкая худая шея, толстые некрасивые губы, взлохмаченные волосы.

При приближении шагов кого-то из домочадцев, разумеется, тут же завешивала зеркало, как бы пряталась за этим ипровизированным занавесом.

Интересно, что впервые в театре Фаина оказалась вместе с родителями на опере Верстовского «Аскольдова могила», написанной по мотивам романа директора московских императорских театров, «русского Вальтера Скотта» Михаила Николаевича Загоскина.

Действо произвело на девочку жуткое впечатление – голосящие отроки и княжеские ключники, ведьмы и варяжские скальды, ратники и рыбаки, нянюшки и молодые киевлянки важно расхаживали по сцене, надували щеки, супились лбами и угрожали накладными бровями. Все это было просто невыносимо, но, когда после окончания спектакля исполнители вышли на аплодисменты, в том числе и убиенные герои, и начали кланяться, с Фанни случилась истерика.

– Как такое возможно? – только и смогла выдавить из себя.

Мать при этом переволновалась, кажется, больше Фаины, а отец наблюдал за происходящим в отстраненной задумчивости.

Впрочем, уверенность в том, что существует и «другая» опера, в которой не поют, все-таки у девочки сохранилась. С ней-то и поступила в частную театральную студию (при мрачном согласии родителей), где впервые узнала, что существуют такие понятия, как сценические движения и сценическая речь.

Фаина Раневская, 1929 г.

Это было первым шагом на пути к тому, чтобы все тайное внутри себя наконец стало явным. Хотя, конечно, сомнения в правильности выбираемого пути не оставляли, а все «за» и «против» перемешались, и казалось, что разобраться в этом Вавилоне страстей, желаний, страхов, сомнений не было никакой возможности.

Неожиданно на помощь пришел Чехов.

Из повести «Скучная история», написанной в 1889 году (изначально она называлась «Моё имя и я»): «Не знаю, что будет через 50—100 лет, по при настоящих условиях театр может служить только развлечением. Но развлечение это слишком дорого для того, чтобы продолжать пользоваться им. Оно отнимает у государства тысячи молодых, здоровых и талантливых мужчин и женщин, которые, если бы не посвящали себя театру, могли бы быть хорошими врачами, хлебопашцами, учительницами, офицерами; оно отнимает у публики вечерние часы – лучшее время для умственного труда и товарищеских бесед. Не говорю уж о денежных затратах и о тех нравственных потерях, какие несет зритель, когда видит на сцене неправильно трактуемые убийство, прелюбодеяние или клевету. Катя же была совсем другого мнения. Она уверяла меня, что театр, даже в настоящем его виде, выше аудиторий, выше книг, выше всего на свете. Театр – это сила, соединяющая в себе одной все искусства, а актеры – миссионеры. Никакое искусство и никакая наука в отдельности не в состоянии действовать так сильно и так верно на человеческую душу, как сцена, и недаром поэтому актер средней величины пользуется в государстве гораздо большею популярностью, чем самый лучший ученый или художник. И никакая публичная деятельность не может доставить такого наслаждения и удовлетворения, как сценическая».

Фаина снова и снова перечитывала эти строки.

Внутренне спорила с первым пассажем.

Горячо соглашалась со вторым.

Находила у Чехова нечто такое глубинное, чего сама не умела выразить, но чувствовала Антона Павловича совершенно и доверяла прочитанному безраздельно.

Словно бы собеседовала с этим высоким человеком с грустным задумчивым лицом, который родился и некогда жил в городе ее отца Гирша Хаимовича Фельдмана.

Таганрог, фото начала XX в.

Читала дальше: «Катя писала мне, что ее товарищи не посещают репетиций и никогда не знают ролей; в постановке нелепых пьес и в манере держать себя на сцене видно у каждого из них полное неуважение к публике; в интересах сбора, о котором только и говорят, драматические актрисы унижаются до пения шансонеток, а трагики поют куплеты, в которых смеются над рогатыми мужьями и над беременностью неверных жен и т. д… В ответ я послал Кате длинное и, признаться, очень скучное письмо. Между прочим, я писал ей: «Мне нередко приходилось беседовать со стариками актерами, благороднейшими людьми, дарившими меня своим расположением; из разговоров с ними я мог понять, что их деятельностью руководят не столько их собственный разум и свобода, сколько мода и настроение общества; лучшим из них приходилось на своем веку играть и в трагедии, и в оперетке, и в парижских фарсах, и в феериях, и всегда одинаково им казалось, что они шли по прямому пути и приносили пользу. Значит, как видишь, причину зла нужно искать не в актерах, а глубже, в самом искусстве и в отношениях к нему всего общества».

Таганрог, фото начала XX в.

Думала над этими словами и находила их правильными.

Пользуясь тем, что она одна, разговаривала сама с собой, изображала то Николая Степановича, то Катю, героев повести Чехова, изменяя при этом голос, придумывая новые жесты, разыгрывая сцену за сценой, представляла себе, как Катя пыталась покончить с собой, закатывала глаза при этом и даже несколько минут пыталась не дышать.

В 1913 году в возрасте 17 лет Фаина Фельдман впервые попала на спектакль «Вишневый сад» Московского Художественного театра.

В ролях были заняты Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, Василий Иванович Качалов, Иван Михайлович Москвин, Константин Сергеевич Станиславский, Леонид Миронович Леонидов.

Это было потрясение, пережив которое, Фанни отчетливо поняла, что прежней ее жизнь уже не будет никогда. И вовсе не потому, что она не любила Таганрог с его сонной провинциальной жизнью и мечтала покинуть его, и не потому, что не находила понимания у своих близких, устав от постоянных окриков и нотаций отца и истерик матери, а потому, что она наконец увидела тот настоящий живой театр, действие которого на человеческую душу, по словам Чехова, велико и неоспоримо.

Она снова и снова смотрела на себя в зеркало и повторяла: «нет, отныне я не Фанни Гиршевна Фельдман, вовсе нет, у меня теперь другое имя…».

Затем открывала «Вишневый сад» и читала монолог Любови Андреевны Раневской: «О мое детство, чистота моя! В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вместе со мною каждое утро, и тогда он был точно таким, ничто не изменилось. (Смеется от радости.) Весь, весь белый! О сад мой! После темной ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя… Если бы снять с груди и с плеч моих тяжелый камень, если бы я могла забыть мое прошлое!»

Любовь Андреевна глядит в окно на сад.

Ольга Леонардовна Книппер-Чехова в роли Раневской тоже глядит в окно в сад.

Фаина Раневская смотрит в окно на улицу Николаевскую, которую в 1923 году переименуют в улицу Троцкого.

Но этого она не узнает, потому что в 1915 году покинет Таганрог навсегда.

Раневская Ф.Г. в роли мачехи в фильме «Золушка», 1947 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Сцена из спектакля «Лисички». Раневская Ф.Г. в роли Берди. Москва, Московский театр драмы. 1945 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Сцена из спектакля «Лисички». Раневская Ф.Г. в роли Берди. Москва, Московский театр драмы. 1945 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Раневская Ф.Г. в роли Маргариты Львовны. «Весна». Москва, Центральная студия киноактера «Мосфильм», 1947 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Флигель дома Гончаровых на Большой Никитской. Фото Максима Гуреева

Москва

Из воспоминаний актрисы, театрального педагога Нины Станиславовны Сухоцкой: «1910 год. Крым. Евпатория. Жаркие летние дни. В большом тенистом саду белый, увитый виноградом одноэтажный домик. Здесь живёт с семьёй доктор Андреев. Каждое утро из дома выходят две девочки – дочери Андреева – и с ними сестра его жены – молодая актриса Художественного театра Алиса Коонен, приехавшая в отпуск. Все трое знают, что у калитки в сад, как всегда, их ждёт обожающая Алису Коонен Фаина – девочка-подросток с длинной рыжеватой косой, длинными руками и ногами, и огромными лучистыми глазами, неловкая от смущения и невозможности с ним справиться. Девочка эта – Фаина Раневская. Актриса, которую она обожает и ради встреч с которой приехала в Евпаторию, – Алиса Коонен. Обняв Фаину, Алиса направляется к морю, за ними идут девочки. Это я и моя старшая сестра Валя, тоже обожающая свою молодую тетю Алю… Мне в то время было четыре года, Фаине – четырнадцать лет».

На берегу стояла вереница купальных машин.

Выбрав одну из них, Алиса подавала знак вознице, и он вывозил купальщиц на мелководье, где они, переодевшись в купальные костюмы, по специальным сходням заходили в воду.

Юные спутницы госпожи Коонен были в восторге. Особенно Фанни Фельдман.

В Таганроге над ней – высокорослой, худой, несуразной, да еще и заикавшейся от волнения вполне могли смеяться, могли обзывать дылдой, да и Гирш Хаимович любил повторять дочери – «Посмотри на себя в зеркало – и увидишь, что ты за актриса!».

А тут в Евпатории, на берегу моря, в обществе Алисы Георгиевны свершалось чудо. Фаина преображалась, находясь рядом с восходящей звездой русского театра, ученицей Станиславского, будущей примой Камерного театра в Москве и будущей супругой великого Александра Яковлевича Таирова, рядом с прекрасной женщиной, в которую, как ей казалось, она была влюблена.

И, действительно, Коонен была с ней откровенна и добра, нисколько не подвергала сомнению ее актерские задатки, делилась своим опытом жизни на сцене, рассказывала о Станиславском и службе в Московском Художественном театре.

Она явно симпатизировала этой провинциальной еврейской девочке, чем вызывала ревность у своих племянниц Нины и Вали.

Время общения меж тем пролетало незаметно.

Алиса поднимала на купальной машине красный флажок (это означало, что сеанс закончен), и возница возвращал купальщиц на берег, где они, взявшись за руки, шли домой.

И это уже потом будут первые поездки в Москву на занятые у отца деньги, первое посещение Художественного театра, попытки найти себя в профессии и наконец окончательный отъезд из Таганрога в 1915 году.

Алиса Коонен и Александр Таиров

Тогда же Фаина Фельдман попала на спектакль «Сакунтала» (драма древнеиндийского поэта Калидасы) в Камерный театр.

Впоследствии она вспоминала: «Роль Сакунталы исполняла Алиса Коонен. С тех пор, приезжая в Москву (я в это время была актрисой в провинциальных театрах), неизменно бывала в Камерном театре, хранила преданность этому театру, пересмотрев весь его репертуар».

Алиса Георгиевна была по-прежнему неотразима. Ее чувственное исполнение роли великолепной Сакунталы, чьи любовные переживания на сцене казалась пронзительно искренними, не могло не будить воспоминаний Фаины о Евпатории, о пахнущей водорослями купальной машине, о безграничном и ласковом Черном море, уходящем за горизонт, а еще об ощущении счастья, которое тогда, может быть впервые, ощутила долговязая и, как ей до того момента казалось, несуразная и некрасивая девочка с длинной рыжей косой.

Впрочем, все попытки напомнить Алисе Георгиевне о том прекрасном времени не увенчались успехом, она была уже слишком далеко и высоко, чтобы помнить о каких-то там купальных машинах и смешной худой девчонке, замиравшей при слове «театр».

Осенью 1915 года Москва встретила Фанни Фельдман неприветливо.

Алиса Георгиевна Коонен

Тут никому не было дела до прибывшей из Таганрога начинающей актрисы, что и понятно, ведь приезжавших покорять первопрестольную провинциалок были тысячи.

Из воспоминаний Фаины Раневской: «С трудом устроилась в частную театральную школу, которую вынуждена была оставить из-за невозможности оплачивать уроки. А не могла я оплачивать не только уроки, но и жилье. Деньги, с которыми я приехала в Москву, просто исчезали на глазах, а единственная работа, которую удалось найти, была крайне непостоянной, да и приносила сущие копейки. Но все равно я была счастлива – ведь я подрабатывала в массовке цирка! Но таким счастьем сыт не будешь. Вскорости я осталась без крыши над головой. Благо это было летом! А ведь я была девушкой из добропорядочного провинциального буржуазного семейства, которая привыкла спать на мягких перинах и кружевном постельном белье. Мысль о ночлеге на улице не укладывалась в голове. Вот это я попала! Поистине безвыходная ситуация. А оставаться в Москве без денег, да еще и без работы невозможно, так же как и вернуться неудачницей домой».

Вернуться в Таганрог – это значит повторить «скучную» чеховскую историю Кати, значит смириться с невыносимыми обстоятельствами, а еще признать правоту отца и навсегда забыть свое новое имя – Раневская.

При мысли об этом становилось не по себе.

С тем и бродила по городу, боясь оглянуться назад, потому что сзади было то, куда возврата не существовало.

А потом просто так сложилось – на пересечении Большой Никитской и Скорятинского переулка свернула во двор, сама не знала, почему именно в этот двор – дровяные сараи, белье сушится на веревках, дети возятся в пыли, на врытых в землю скамейках спят индифферентные московские коты, сразу обратила на себя внимание, разумеется, разговорилась с жильцами, и ей показали ее новую «квартиру» – клетушку, в которой, окажись он в Москве, непременно бы поселился Родион Романович Раскольников. Да и стоила она копейки, которые у нее еще оставались.

В этой комнате, выгороженной из лакейской на первом этаже вросшего в землю флигеля бывшей усадьбы Гончаровых, Фаина Раневская проживет больше тридцати лет.

И это уже потом она узнает, что именно здесь прошли детские годы Натали Гончаровой, которая, вполне вероятно, так же как и она, сидела у окна и смотрела на улицу, по которой бесконечной вереницей шли подводы и мчались двуколки, маршировали военные и гордо фланировали представители дворянского сословия, а еще узнала, что именно отсюда Наталья Николаевна отправилась на венчание с Александром Сергеевичем в Большое Вознесение, расположенное рядом.

Ф.Г. Раневская в роли жены генерала Мак-Гермата, «Встреча на Эльбе». Москва, 1949 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Ф.Г. Раневская. Москва, Театр им. Моссовета, 1960-е гг. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Сцена. Ф.Г. Раневская – жена инспектора, О.Н. Андровская – Варенька. «Человек в футляре». Москва, 1939 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Фанни Фельдман почему-то всегда боялась читать Пушкина, чувство жалости к Самсону Вырину и Сильвио, бедному Евгению и Петруше Гриневу, мертвому Ленскому и мертвой царевне, к самой себе в конце концов захлестывало, начинала плакать при этом, буквально давиться слезами. А потом брела неведомо куда, проходила мимо Большого Вознесения, боясь взглянуть на массивную колоннаду возведенного в стиле ампир сооружения, с содроганием помышляла о том, что именно здесь, в этих стенах в 1831 году венчался великий русский поэт.

Нет, не могла понять, как человек, написавший строки:

Я вас люблю, – хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей…

мог стать отцом семейства – строгим, рачительным, педантичным, надменным, как Григорий Соломонович Фельдман, мог наказывать детей, быть суровым к жене, пребывать вечно застегнутым на все пуговицы семейной несвободы, думая лишь о деньгах и их отсутствии, о долгах и их неизбежности.

Нет, это было совершенно непостижимо!

Сама не зная как, Фаина оказывалась перед другой колоннадой, куда более величественной, чем архитектурные изыски храма Большого Вознесения, перед колоннадой Большого театра.

Тут она останавливалась, потому что больше не было сил страдать.

Закрывала лицо руками, вздрагивала – ей казалось, что ее кто-то окликает.

Отнимала руки от лица.

Оглядывалась…

На нее смотрела статная, удивительной красоты дама, что только что вышла из парадной двери самого главного театра России.

– Почему вы плачете? Вас кто-то обидел? Вам чем-то помочь? – спрашивала она, и в голосе ее звучали покровительственные нотки. Свои вопросы она задавала, словно они были частью сценического монолога, и она обращалась с ним к переполненному зрительному залу – громко, внятно, безапелляционно.

Что могла ей ответить Фаина Фельдман-Раневская – что у нее нет работы и денег, что она ютится в полуподвальной каморке с видом на дровяной сарай и глухой покосившийся забор, или что она оплакивает Пушкина, изнывающего от пут великосветского брака, и до слез жалеет милую Дуню из «Станционного смотрителя»?

– Как вас зовут?

– Фаина.

– Не плачьте, Фаина, я – Екатерина Васильевна. Гельцер моя фамилия.

– Екатерина Васильевна Гельцер? – немела Фанни, искренне не понимая, почему она до сих пор еще не упала в обморок, почему стоит на ногах, а не на коленях перед этой великой русской балериной, звездой Мариинки и Большого, любимицей Петипа и Дягилева.

Спустя годы Гельцер скажет: «Фанни, вы меня психологически интересуете… какая вы фэномэнально молодая, как вам фэномэнально везет!.. когда я узнала, что вы заняли артистическую линию, я была очень горда, что вы моя подруга».

Феноменальное везение – оказаться в нужное время в нужном месте, встретить именно того человека, который поддержит, поможет, даст единственно правильный совет, а еще следовать таинственным знакам судьбы, читая зашифрованное послание о будущем и выполняя все предписания, содержащиеся в нем. Вот что такое везение.

Однако было бы заблуждением думать, что оно посещает лишь беспечно мечтающего, но не приносящего ему (везению) жертву. Порой самую жестокую – в виде любви, дружбы, семьи, здоровья.

Да, везение – это выбор и бесстрашие, надменность и одиночество, когда себя, в любом случае, ставишь выше других.

Фаина Раневская: «Господи, как же мама рыдала, когда я собирала вещи. А я – вместе с ней. Нам обеим было мучительно больно и страшно, но своего решения я изменить не могла. Ко всему прочему я и тогда была страшно самолюбива и упряма… меня никогда не волновало, что подумают люди. Разве волнует кошку, что о ней думают мыши? Нет, конечно! Стоит только задуматься о том, что скажут люди, как жизнь сразу же начинает катиться к чертям. Опасный это вопрос – лучше никогда его не задавать. Ни себе, ни окружающим».

Стало быть, везение, особенно «фэномэнальное», есть тяжелая работа, изнурительный труд, который не прекращается никогда. Следовательно, знаменитая максима Раневской – «все сбудется, стоит только расхотеть», представляется в известном смысле лукавством.

Расхотеть – значит предать себя и вернуться в Таганрог.

«Таганрог» тут следует конечно же понимать как фигуру речи…

Рассказ Фаины о себе, начавшийся под стенами Большого театра и закончившийся далеко за полночь в гостиной квартиры Екатерины Васильевны, скорее напоминал монолог некоей воображаемой чеховской героини, изобилующий деталями и одновременно как бы отстраненный, приземленный и в то же время возвышенно-эмоциональный, готовый оборваться в любую минуту, но не отпускавший слушателя своей предельной реалистичностью.

Чего стоили, например, такие ее пассажи: «После разговора с отцом мне впервые захотелось навсегда уйти из дома и начать самостоятельную жизнь. Будучи кипучей и взрывной натурой, я не стала откладывать свое намерение в долгий ящик. Тем более, что к тому времени уже успела отзаниматься в частной театральной студии, сыграть несколько ролей в постановках ростовской труппы Собольщикова-Самарина, а также в любительских спектаклях. Что и говорить, я даже справилась со своим заиканием. Я долго и упорно тренировалась, можно сказать, заново выучилась говорить, чуть растягивая слова, и дефект речи безвозвратно исчез. Навсегда… Отчий дом я вскоре, как и следовало ожидать, покинула. Держа в руках небольшой чемоданчик, я отправилась в Москву».

Екатерина Васильевна слушала ее, а при этом словно бы слышала диалог Ирины и Ольги из «Трех сестер»:

Ирина.

Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и – в Москву…

Ольга.

Да! Скорее в Москву.

Ирина (рыдая).

Куда? Куда все ушло? Где оно? О, боже мой, боже мой! Я все забыла, забыла… у меня перепуталось в голове… а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву… так и решила: если мне не суждено быть в Москве, то так тому и быть. Значит, судьба. Ничего не поделаешь…

– Помилуйте, голубушка, но ведь вы и так уже в Москве! – восклицала Гельцер, – как говаривал Антон Павлович, кто привыкнет к Москве, тот уже никогда из нее не уедет!

Почему?

Да потому что здесь бурлит настоящая жизнь, столь ярко и самобытно описанная Владимиром Алексеевичем Гиляровским: «Прекрасная мостовая блестит после мимолетного дождя под ярким сентябрьским солнышком. Тротуары полны стремительного народа. Все торопятся – кто на работу, на службу, кто с работы, со службы, по делам… Мы мчимся в потоке звенящих и гудящих трамваев, среди грохота телег и унылых, доживающих свои дни извозчиков… У большинства на лошадях и шлеи нет – хомут да вожжи. На месте Угольной площади, на углу Малой Дмитровки, где торговали с возов овощами, дровами и самоварным углем, делавшим покупателей «арапами», – чудный сквер с ажурной решеткой.

Рядом с ним всегда грязный двор, дом посреди площади заново выкрашен. Здесь когда-то был трактир «Волна» – притон шулеров, аферистов и «деловых ребят»… Мы мчались вниз. Где же палисадники? А ведь они были год назад. Были они щегольские, с клумбами дорогих цветов, с дорожками. В такие имели доступ только богатые, занимавшие самую дорогую квартиру. Но таких садиков было мало. Большинство этих загороженных четырехугольников, ни к чему съедавших пол-улицы, представляло собой пустыри, поросшие бурьяном и чертополохом. Они всегда были пустые. Калитки на запоре, чтобы воры не забрались в нижний этаж. Почти во всех росли большие деревья, посаженные в давние времена по распоряжению начальства. Вот эти-то деревья и пригодились теперь. Они образуют широкие аллеи для пешеходов… Эти аллеи-тротуары под куполом зеленых деревьев – красота и роскошь, какой я еще не видал в Москве. Спускаемся на Самотеку. После блеска новизны чувствуется старая Москва. На тротуарах и на площади толпится народ, идут с Сухаревки или стремятся туда. Несут разное старое хоботье: кто носильное тряпье, кто самовар, кто лампу или когда-то дорогую вазу с отбитой ручкой. Вот мешок тащит оборванец, и сквозь дыру просвечивает какое-то синее мясо. Хлюпают по грязи в мокрой одежде, еще не просохшей от дождя. Обоняется прелый запах трущобы».

И Фаина соглашалась со своей собеседницей, затаив дыхание, слушала ее рассказы о театральной Москве, о всей этой, как любила говорить Екатерина Васильевна, «банде», знать которую было просто необходимо, если хочешь стать ее частью.

Москвин, Тарасова, Качалов, Ермолова, Леонидов, Садовский, Тарханов, Таиров, Яблочкина, Коонен, Остужев, Станиславский – имена, от которых захватывало дух, театральные небожители, просто увидеть которых уже было счастьем.

И с Фанни продолжали совершаться московские чудеса – однажды, гуляя по Леонтьевскому переулку, в районе дома № 6 она увидела пролетку, в которой сидел сам Константин Сергеевич Станиславский. Не поверив своим глазам, Фаина просто остолбенела, но, когда пролетка двинулась, она бросилась за ней, размахивая руками и крича: «Мальчик мой дорогой». Это первое, что пришло в голову. Станиславский оглянулся с удивлением, а затем снял шляпу и поприветствовал неизвестную поклонницу.

Конечно, она увидела в этом знак, конечно, вернувшись в свою каморку на Большой Никитской, еще долго переживала это событие, снова и снова повторяя про себя – «мальчик мой дорогой». Ну и, наконец, разумеется, поведала о встрече с «самим» Екатерине Васильевне, которая долго смеялась, приговаривая «это Москва, это Москва».

Вскоре в квартире Гельцер произошла еще одна незабываемая встреча.

Тогда в комнату вошел высокорослый, спортивного телосложения мужчина, был подстрижен под полубокс, имел пристальный тяжелый взгляд, облачен в клетчатую визитку, полосатые брюки, модный галстук.

Неизменная папироса во рту.

Окинул взором собравшихся.

Извлек изо рта эту папиросу довольно-таки надменно, тронул подбородок, выбритый до блеска, и начал читать стихи.

Это был Маяковский.

Владимир Маяковский

Мокрая, будто ее облизали,

толпа.

Прокисший воздух плесенью веет.

Эй!

Россия,

нельзя ли

чего поновее?

Блажен, кто хоть раз смог,

хотя бы закрыв глаза,

забыть вас,

ненужных, как насморк,

и трезвых,

как нарзан.

Вы все такие скучные, точно

во всей вселенной нету Капри.

А Капри есть.

От сияний цветочных

весь остров, как женщина в розовом капоре…

Спустя годы Фаина Фельдман познакомится с актрисой Московского Художественного театра Вероникой Витольдовной Полонской (Норой), на тот момент возлюбленной Маяковского, человеком, невольно оказавшимся последним, кто видел его в живых. Встречались часто, общались, однако отношения женщин трудно было назвать простыми. Эмоциональная Фанни Фельдман-Раневская не могла простить Норе того, что она не почувствовала смертельного одиночества великого поэта и не осталась с ним, когда он просил ее об этом.

Всякий раз, вспоминая о Маяковском, Фаина повторяла со слезами на глазах: «У меня до сих пор за него душа болит. Его убили пошлостью».

Думается, что в этих словах было нечто нарочито театральное, даже картинное, по большому счету не имеющее отношения к реальной жизни начала тридцатых годов, когда имя «агитатора, горлана, главаря» было у всех на устах. Да и не вязался образ «талантливейшего поэта нашей советской эпохи» с образами чеховских персонажей, скучавших на ялтинских набережных и таганрогских бульварах.

Ф.Г. Раневская в роли Глафиры Фирсовны. «Последняя жертва». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1973 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Но это будет нескоро, а пока, в очередной раз оказавшись в гостях у Екатерины Васильевны Гельцер, Фанни восхищенно слушает Маяковского, читающего свои стихи громко, уверенно, словно он взвешивает каждое свое слово, проверяет на мощь, не допуская пустых фраз и банальных рифм, а, проверив, безжалостно бросает в слушателя, совершенно не заботясь о последствиях.

А поскольку подобная беззаботность была свойственна и характеру Фаины Фельдман, то размашистый и безоглядный стиль Маяковского не мог не восхищать ее.

«Так и надо идти по жизни», – мыслилось ей, – «не оглядываясь, не останавливаясь, не сожалея ни о чем, принимая данность такой, какая она есть, брать от жизни все, проходя все ступени и классы московских университетов».

Благо Екатерина Васильевна с удовольствием давала мастер-классы своей молодой подруге, щедро делясь с ней опытом и знаниями.

Известно, что вместе с Гельцер Раневская посещала лучшие постановки московских театров, «она (Гельцер) возила (Фанни) к Яру, где они наслаждались пением настоящих цыган», а однажды Екатерина Васильевна сказала Раневской: «кажется, я нашла для вас хорошую работу».

Весной 1916 года Фаине предложили играть «на выходах» в антрепризе Нелидовой и Маршевой в Летнем театре в Малаховке.

Ф.Г. Раневская в роли Ляли, «Подкидыш». Москва, 1939 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Летний театр в Малаховке под Москвой, 1911 г.

Фаина Георгиевна (предпочитала именно это отчество, а не Григорьевна) вспоминала: «В Малаховском летнем театре началась моя артистическая деятельность. В те далекие годы в Малаховке гастролировали прославленные актеры Москвы и Петрограда: великолепный Радин, Петипа (его отец Мариус Петипа) и еще много неповторимых… Помню хорошо прелестную актрису, очаровательную молоденькую Елену Митрофановну Шатрову. И это была счастливейшая пора моей жизни, потому что в Малаховском театре я видела великую Ольгу Осиповну Садовскую».

Впервые на сцену Фанни Фельдман вышла в постановке «Тот, кто получает пощечины».

По замыслу автора, а им был Леонид Андреев, события в пьесе разворачивались в цирке Брике, где выступала наездница Консуэлла, и в которую был влюблен клоун по имени Тот. Отец девушки – разорившийся граф Манчини, желая устроить судьбу дочери, выдает ее замуж за барона Реньяра. Потрясенный Тот принимает решение отравить прекрасную Консуэллу, а затем и сам кончает жизнь самоубийством. Узнав об этом, сводит счеты с жизнью и барон Реньяр.

В этой драме Раневской досталась эпизодическая роль Анжелики – артистки цирка Брике (опыт работы в массовке цирка, надо думать, пригодился начинающей актрисе).

В ремарках к своему сочинению Андреев следующим образом комментировал работу массовки: «Общий, слишком громкий смех, клоуны лают и воют. Папа Брике жестами старается водворить спокойствие. Клоуны играют тихую и наивную песенку, тили-тили, поли-поли. Клоуны плачут, бегают по сцене, изображая смятение».

По воспоминаниям современников, к своей немудрящей роли без единого слова Раневская относилась чрезвычайно серьезно, всякий раз перед выходом на сцену она специально готовилась, входя в образ, а после окончания спектакля еще долго не могла прийти в себя, оплакивая печальную участь Консуэллы и клоуна Тота.

Спектакль имел успех у публики, но осенью 1916 года сезон в Малаховке закрылся.

Раневская была вынуждена вернуться в Москву.

Впрочем, вскоре она получила предложение поработать в Керчи в антрепризе Елизаветы Андреевны Лавровской, оперной и концертной дивы того времени, на которое Фаина, разумеется, ответила утвердительно.

Раневская Ф.Г. в роли Зинки из «Патетической сонаты» Н. Кулиша в Камерном театре. 1931 г.

Раневская Ф.Г. в неизвестной роли ранних лет. 1930-е гг. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Раневская Ф.Г. в роли бабушки. «Деревья умирают стоя». Москва, Драматический театр им. А.С. Пушкина, 1958 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Восхождение на Митридат

Восхождение на Митридат от стен Романовской женской гимназии всегда было делом не столько обязательным, сколько естественным для всякого посетителя города Керчь Таврической губернии. Отсюда с высоты почти ста метров можно было полюбоваться видом Керченской бухты, а также руинами древнего Пантикапея.

Не преминула отдать дань традиции и Фаина Фельдман, особенно помятуя о том, что на Митридат в 1820 году восходил сам Александр Сергеевич Пушкин.

Как известно, великий русский поэт остался недоволен увиденным. Его воображение рисовало живописные руины в стиле модного в первой трети XIX века французского пейзажиста Гюбера Робера. Однако взору Пушкина предстал унылый пустырь на северо-восточном склоне горы, на котором паслись грязные и тощие козы, всем своим видом попиравшие величие места, которому поэт посвятил известные строки:

Воображенью край священный:

С Атридом спорил там Пилад,

Там закололся Митридат…

Итак, воображение слишком часто рисует нам одно, а реальная жизнь преподносит совершенно иное. И тут самое главное, как отнестись к этой порой трагической трансформации, к этой по большей части разочаровывающей нестыковке.

Нечто подобное произошло и с Фанни Фельдман, когда она впервые по приглашению Елизаветы Андреевны Лавровской ступила на Керченскую землю, а вернее, на Керченские подмостки.

Конечно, начинающей актрисе мечталось, что ее наконец ждут серьезные роли – по-чеховски глубокие, сложные, психологические, но ей было уготовано водевильное амплуа так называемой «героини-кокет», игривой обольстительницы, умеющей веселить публику своими танцами, песнями и комическими выходками.

О том времени Фаина Раневская вспоминала: «Первый сезон в Крыму я играю в пьесе Сумбатова прелестницу, соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю противно-нежным голосом: “Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…”. После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти со сцены».

Разумеется, это была сиюминутная слабость (касательно ухода со сцены), но сам по себе эпизод говорит о многом. О том, в первую очередь, что амбиции молодой актрисы были изрядны, а неумение или нежелание театральных импресарио видеть в ней нечто большее, нежели просто комическую героиню, несуразную девицу, отпускающую шутки, порой на грани фола, раздражало и ввергало в тоску. Да и вопрос – «неужели цирковое прошлое так и не отпустит?» настойчиво висел в воздухе, не давая покоя.

Впрочем, продлилось это недолго. Антреприза Лавровской разорилась, и все были уволены без денег, без надежд и без каких бы то ни было видов на будущее.

Видимо, для Фаины на смену времени «фэномэнального» везения пришло другое время, время разочарований.

Впрочем, чего другого было ожидать после восхождения на вызвавший крайнюю досаду у Пушкина Митридат…

Более того, обстановка в империи не предвещала ничего хорошего – неутешительные вести с фронтов Первой мировой, брожение революционных масс, разброд и шатание в театральной среде, где одни с восторгом ожидали перемен к лучшему, а другие, напротив, готовились покинуть Россию навсегда. Фанни Фельдман-Раневская не принадлежала ни к тем, ни к другим. Отношение к большевикам она, скорее всего, унаследовала от своего отца, считавшего их разбойниками и провокаторами. А уезжать из страны категорически отказывалась, повторяя, что не сможет жить без России и русского театра.

Осень 1917 года Раневская встретила в Феодосии. Здесь ей предложили участвовать в спектакле «Под солнцем юга» в роли мальчика-гимназиста. Учитывая рост Фаины Георгиевны, гимназист на первых репетициях выглядел этаким дылдой-недотепой, что не могло не вызывать улыбку, однако вскоре хорошее настроение покинуло участников постановки – незадолго до премьеры антрепренер Новожилов, затеявший эту авантюру, сбежал, прихватив с собой все деньги труппы.

И вновь ничего не оставалось, как бродить по обезумевшему городу, одна часть жителей которого ходила, размахивая красными флагами, а другая старалась не попадаться им на глаза.

Из воспоминаний Фанни Фельдман: «Однажды прогуливаясь по набережной Феодосии, я столкнулась с какой-то странной, нелепой девицей, которая предлагала прохожим свои сочинения. Я взяла тетрадку, пролистала стихи. Они показались мне несуразными, не очень понятными, и сама девица косая. Я, расхохотавшись, вернула хозяйке ее творение. И пройдя далее, вдруг заметила Цветаеву, побледневшую от гнева, услышала ее негодующий голос: “Как вы смеете, Фаина, как вы смеете так разговаривать с поэтом!”»

Ох уж этот негодующий взгляд!

Этот в стиле Обри Винсента Бёрдслея трагический излом рук.

Это возвышенное сумасшествие, когда рождение рифмы имеет божественное происхождение, а поэтическое вдохновение сродни наркотическому опьянению.

С Цветаевой Фаина познакомилась в 1915 году у Екатерины Васильевны Гельцер. Это была даже не дружба, но нахождение юной Фанни в обществе гениального медиума, поступки и слова которого не подлежали толкованию и были лишены всяческой обыденной логики, но оказывали при этом необъяснимое, магическое, запредельное воздействие на всякого, кому посчастливилось быть рядом с ним.

Например, Марина собирала пустые бутылочки от духов, и Фаина исправно доставляла их Цветаевой, которая тут же принималась сдирать с них этикетки, чтобы потом произнести загадочное: «Теперь бутылочка ушла в вечность».

Вечность, состоящая из пустых склянок из-под несуществующих ароматов, уже давно улетевших, развеявшихся, воспоминания о которых хранят лишь складки старой одежды, и одевать-то которую уже неприлично.

София Парнок

А потом Раневская и Цветаева шли по феодосийской набережной, и Марина Ивановна рассказывала Фаине о Коктебеле, о Максе и Сергее, о Елене Оттобальдовне и Соне Парнок.

Фамилию Парнок (Парнох) Фанни помнила еще со своего таганрогского детства. Семья Якова Соломоновича и Александры Абрамовны Парнох проживала в Итальянском переулке в центре города.

Их дочь – София Яковлена окончила Мариинскую гимназию с золотой медалью и в 1904 году покинула Таганрог навсегда.

Она была старше Фаины на 11 лет, и едва ли их пути могли пересечься в родном городе. Они познакомились позже, когда Раневская уже пробовала себя на театральном поприще, правда еще пока без особого успеха, а Парнок только что пережила бурный роман с Цветаевой, о котором все знали и который все, разумеется, обсуждали. Марина тогда не могла простить Соне ее измены, при этом она замечала в своем дневнике: «Парнок отталкивала меня, окаменевала, ногами меня толкала, но – любила!..» А Парнок в свою очередь не могла вынести «всеядности» Марины, ее готовности влюбляться во всех подряд (и в мужчин, и в женщин), потому что, по словам поэтессы, это было необходимо как воздух для ее творчества и для ее вдохновения.

Ф.Г. Раневская. Москва, 1970-е. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Раневская Ф.Г. в роли матери Мотылькова, Ольшевская Н.Г. в роли Наташи Мотыльковой. «Слава». Москва, Центральный театр Красной армии, 1936–1937 гг. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Сохранилась фотографическая карточка, на которой Фаина Раневская и Софья Парнок сидят, обнявшись, и смотрят в объектив фотокамеры.

Что стоит за их улыбками, за их склоненными друг к другу головами нам неизвестно, также неизвестны и обстоятельства, при которых была сделана эта карточка.

Известно лишь стихотворение, посвященное Софией Яковлевной Фанни Фельдман:

Я тебе прощаю все грехи,

Не прощаю только этих двух:

Про себя читаешь ты стихи,

А целуешь вслух.

Веселись, греши и хорошей,

Только помни мой родительский наказ —

Поцелуй, мой друг, не для ушей,

Музыка, мой ангел, не для глаз.

Чтение стихов про себя сродни тому преступлению, что совершила Фанни на феодосийской набережной, подняв на смех несуразную косую девицу, которая читала свои не менее несуразные и косые вирши. Да, за подобное преступление, оно же прегрешение, не было прощения, и следовало суровое наказание – это знал всякий поэт. Другое дело, что Раневская не была поэтом, она была актрисой и восхищалась Пушкиным (Маяковским) в первую очередь за их артистизм, за раз и навсегда безукоризненно выбранную интонацию, при которой любое написанное ими слово превращалось в перл.

Впоследствии София Яковлевна Парнок напишет: «Мы последний цвет, распустившийся под солнцем Пушкина, последние, на ком играет его прощальный луч, последние хранители высокой, ныне отживающей традиции. С нами отмирает, конечно, не поэзия как художественное творчество, а пушкинский период ее, то есть поэзия как духовный подвиг…».

Подвиг во имя поэзии, во имя ушедшей любви – в этом ни у Цветаевой, ни у Парнок не было ни капли позы или наигрыша, это было добровольное и осознанное мученичество, самоистязание, самокопание. Впрочем, «многие без этого счастливо живут, да и кто сказал, что самокопание что-то даст окромя безумия», – язвительно замечает в своих «Записках из подполья» Федор Михайлович и добавляет, – да, «я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у меня болит. Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю… Я уже давно так живу – лет двадцать».

И все же близость Парнок и Фельдман не была случайностью, но закономерным, если угодно, схождением архетипических биографий, притяжением противоположных полюсов, не понаслышке знающих, что такое патриархальная еврейская семья, «охраняющий двери Израиля» свиток пергамента на дверном косяке, а также строгое послушание одному человеку, имя которому – ав («отец» на иврите).

Гирш Хаимович Фельдман.

Яков Соломонович Парнох.

Раневская Ф.Г. в роли матери Мотылькова, Коновалов Н.Л. в роли Медведева. «Слава». Москва, Центральный театр Красной армии, 1936–1937 гг. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Раневская Ф.Г. в роли Агриппины Солнцевой. «Рассвет над Москвой». Москва, Театр имени М.Н. Ермоловой. 1950 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Раневская Ф.Г. в роли Агриппины Солнцевой. «Рассвет над Москвой». Москва, Театр имени М.Н. Ермоловой. 1951 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

И вдруг случится – как, не знаешь сам,

Хоть силишься себя переупрямить,

Но к старшим братьям нашим и отцам

Бесповоротно охладеет память, —

И имена твердишь их вновь и вновь,

Чтоб воскресить усопшую любовь.

Соседи часто меж собой не ладят:

Живя бок о бок, видишь лишь грехи.

Не оттого ль отца роднее прадед?

Не оттого ль прадедовы стихи

Мы набожно читаем и любовно,

Как не читал и сын единокровный?..

Молчанье – мой единственный наперсник.

Мой скорбный голос никому не мил.

Коль ты любил меня, мой сын, иль сверстник,

То уж давно, должно быть, разлюбил…

София Парнок, «Отрывок», 3 октября 1925 г.

Таким образом, истории и судьбы повторились – девочки навсегда покинули родительский дом, чтобы найти ответы на те вопросы, которые задавать в их семьях было запрещено. Однако это ни в коей мере не отменяло их наличия.

Поиск этих самых ответов у Сони и Фаи сложился по-разному, но не встретиться в безумной круговерти начала ХХ века они не могли, хотя бы для того, чтобы, обнявшись, сфотографироваться у безымянного фотографа, оставить изображение себя улыбающихся и не могущих при этом говорить, чтобы рассказать потомкам о том, что же произошло между ними на самом деле, и о каких грехах упомянула София Яковлевна в своем стихотворении…

Следующим героем беседы Раневской и Цветаевой на феодосийской набережной стал, разумеется, Максимилиан Александрович Волошин, которому поэтесса, по ее словам, была обязана «первым самосознанием себя как поэта».

Из воспоминаний Марины Ивановны: «Впервые Макс Волошин предстал передо мной в дверях зала нашего московского дома в Трёхпрудном. Звонок. Открываю. На пороге цилиндр. Из-под цилиндра безмерное лицо в оправе вьющейся недлинной бороды. Вкрадчивый голос: «Можно мне видеть Марину Цветаеву?» – «Я». – «А я – Макс Волошин. К Вам можно?».

Конечно можно!

И это уже потом Максимилиан безнадежно влюбится в Марину и посвятит ей стихотворение «К Вам душа так радостно влекома».

В Феодосии Фаину Волошину представила Цветаева. И Макс тут же предложил своей новой знакомой почитать стихи Эмиля Верхарна на поэтическом вечере, посвященном его памяти.

На французском языке, разумеется.

Вот и пригодилось знание языка, который в свое время в безнадежной тоске Фанни Фельдман зубрила в Таганроге.

Не гримасы ли судьбы все это?

Вполне возможно, что и они!

Марина Цветаева с дочерью Ариадной. Прага, ок. 1924 г.

Максимилиан Александрович, сам прекрасно владея французским языком, высоко оценил дикцию Раневской, ее произношение – prononciation, да и актерская профессия давала о себе знать. Ему было важно, чтобы все услышали не только его переводы Верхарна («Мои переводы отнюдь не документ: это мой Верхарн, переведенный на мой язык. Я давал только того Верхарна, которого люблю… Приняв произведения в свою душу, снова родить его: иным творческий перевод не может быть»), но и прочувствовали звучание текста на языке автора.

Например, знаменитое стихотворение «Свиньи» – «Les porcs»:

Стада больших свиней – и самки, и самцы —

Угрюмым хрюканьем переполняли поле;

Толпились на дворе и бегали по воле,

Тряся молочные, отвислые сосцы.

И близ помойных ям, лучами озаренных,

В навозной жижице барахтались, толпясь;

Мочились, хвост завив, уставив ноги в грязь,

И лоснился узор щетин их очервлённых!

Но подходил ноябрь. Их убивали. Ах,

Какой был славный жир в их грузных животах!

Из их больших задов само сочилось сало.

И шкуру их скребли, потом палили их,

И пламя тех костров, посмертных, гробовых,

Всему селению веселье возвещало.

Накануне 1917 года это сочинение Эмиля Верхарна виделось пророческим. По-французски оно звучало куда более жестко и ритмично, чем по-русски. Заложив руки за спину, Раневская лишь своей нарочитой, даже вычурной артикуляцией подчеркивала отношение к содержанию текста. Она держалась строго и надменно, совершенно инстинктивно копируя манеру чтения своих стихов Владимиром Маяковским.

Волошин был потрясен.

Зрители приветствовали актрису бурными рукоплесканиями.

Однако никаких новых предложений по работе в Феодосии в конце 1916 года Раневской не поступило, и в поисках заработка она была вынуждена перебраться сначала в Кисловодск, а затем в Ростов-на-Дону.

Получалось так, что все теперь следовало начинать заново – ходить по театрам и антрепризам, опять записаться на актерскую биржу и предлагать себя снова и снова.

В начале 1918 года известная актриса и театральный педагог Павла Леонтьевна Вульф привезла в Ростов-на-Дону постановку «Дворянского гнезда», которую еще в 1911 году в Таганроге видела юная в ту пору Фанни Фельдман.

После просмотра спектакля домой Фаина вернулась в совершенно невменяемом состоянии, потому что вновь увидела тот настоящий, истинный театр, о котором мечтала, которым грезила и без которого не могла жить.

Проведя в сомнениях бессонную ночь, на следующий день она отправилась в гости к Вульф, разумеется, безо всякого приглашения.

Павла Леонтьевна Вульф

По свидетельству очевидцев, Павла Леонтьевна себя плохо чувствовала и никого не принимала. Однако настойчивой посетительнице удалось прорваться в апартаменты актрисы. Прямо с порога Фаина стала умолять Павлу Леонтьевну взять ее в труппу. От такого напора Вульф опешила и предложила худощавой рыжей девице пьесу со словами: «Выберите любую роль и через неделю мне покажете».

Раневская выбрала роль итальянской актрисы и через неделю вновь пришла к Павле Леонтьевне.

Спустя годы Фаина Георгиевна вспоминала: «Со страхом сыграла ей монолог из роли, стараясь копировать Андрееву. Прослушав меня и видя мое волнение, Павла Леонтьевна сказала: «Мне думается, вы способная, я буду с вами заниматься». Она работала со мною над этой ролью и устроила меня в театр, где я дебютировала в этой роли. С тех пор я стала ее ученицей».

Ф.Г. Раневская в роли миссис Сэвидж, «Странная миссис Сэвидж». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1966 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Более того, известная актриса взяла Раневскую к себе в семью (вместе они проживут тридцать лет). Пожалуй, именно это обстоятельство позволило Фаине пережить первые годы советской власти в Крыму и на юге России – не умереть с голоду и не сгинуть в погромном вихре Гражданской войны.

О том времени она говорила: «В Крыму в те годы был ад. Шла в театр, стараясь не наступить на умерших от голода. Жили в монастырской келье, сам монастырь опустел, вымер – от тифа, от голода, от холеры. Сейчас нет в живых никого, с кем тогда в Крыму мучились голодом, холодом, при коптилке… Играли в Севастополе, зимой театр не отапливался, по дороге в театр на улице опухшие, умирающие, умершие… зловоние… Иду в театр, держусь за стены домов, ноги ватные, мучает голод. В театре митинг, выступает Землячка; видела, как бежали белые, почему-то на возах и пролетках торчали среди тюков граммофон, трубы, женщины кричали, дети кричали, мальчики-юнкера пели: «Ой, ой, ой, мальчики, ой, ой, ой, бедные, погибло все и навсегда!» Прохожие плакали. Потом опять были красные и опять белые. Покамест не был взят Перекоп… Боже, какое это было страшное и неповторимо красивое время. Красные приближались, по ночам в городе слышалась стрельба, а мы в полупустом театре играли какие-то нелепые водевили. И был свирепый голод… Моя подружка на сцене упала в голодный обморок… Однажды за кулисы к нам пришел грозный усатый комиссар. Он поблагодарил нас за работу для красноармейцев и вдруг спросил, не можем ли мы сыграть для них что-нибудь из классики? Через несколько дней мы сыграли чеховскую «Чайку». Нетрудно представить, что это был за спектакль по качеству исполнения, но я такого тихого зала до того не знала, а после окончания зал кричал «ура». После к нам за кулисы снова пришел комиссар, он объявил: «Товарищи артисты, наш комдив в знак благодарности вам и с призывом продолжать ваше святое дело приказал выдать вам красноармейский паек».

Спасительным в этой фантастической и в то же время драматической истории являлось то, что Раневской было, куда идти – в театр. Преодолевать все невзгоды и кошмары революционной смуты ей помогала именно самозабвенная работа, ради которой она была готова на все.

Сначала в составе Театра актера она выступала в Евпатории, а затем вместе с Вульф перебралась в Симферополь, где была зачислена в штат труппы и уже в звании штатной актрисы стала выходить на сцену Первого советского театра (официальное название) в Крыму. Здесь Раневская была занята в «Вишневом саде» и «Трех сестрах», «Чайке» и «Дяде Ване», «Иванове» и «Последней жертве», «На дне» и «Ревизоре», «Женитьбе» и «На всякого мудреца довольно простоты».

Это были явления апокалиптического порядка – кругом рушился мир, гибли люди, уходила в небытие многовековая история, и в то же время обретала реальные очертания мечта одного отдельно взятого человека (не благодаря, но вопреки), восходящего на свой Митридат, а свершавшиеся события, невзирая на их абсолютно дикий характер, вселяли надежду на то, что «музыка революции» – это не только рев обезумевшей толпы и грохот пулеметных очередей.

Фаина Раневская: «Не подумайте, что я тогда исповедовала революционные убеждения. Боже упаси. Просто я была из тех восторженных девиц, которые на вечерах с побледневшими лицами декламировали горьковского «Буревестника», и любила повторять слова нашего земляка Чехова, что наступит время, когда придет иная жизнь, красивая, и люди в ней тоже будут красивыми. И тогда мы думали, что эта красивая жизнь наступит уже завтра».

Было, пожалуй, в этих словах Фанни Фельдман что-то некрасовское:

Эх! эх! Придет ли времечко,

Когда (приди, желанное!..)

Дадут понять крестьянину,

Что розь портрет портретику,

Что книга книге розь?

Когда мужик не Блюхера

И не милорда глупого —

Белинского и Гоголя

С базара понесет?

Впрочем, все это происходило на ее глазах, времечко пришло, и красноармейцы, вчерашние полуграмотные крестьяне и мастеровые, затаив дыхание, смотрели «Чайку» Антона Павловича Чехова, которая еще совсем недавно предполагалась к просмотру их господами.

Раневская Ф.Г. в роли Москалевой. «Дядюшкин сон». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1965 г. Фотография публикуется разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

О «фэномэнальном везении» Фанни Фельдман на этих страницах уже шла речь. Теперь, думается, уместно поговорить о ее вере в себя, которую Горький и называл талантом. Фаина Георгиевна, разумеется, мысленно спорила с «буревестником пролетарской революции», утверждая, что талант – «это неуверенность в себе и мучительное недовольство собой и своими недостатками, чего никогда не встретишь у посредственности». И «да», и «нет», потому что вера в себя абсолютно не исключает недовольства собой, знания своих недостатков и желания их преодолеть. Может быть, именно по этой причине Раневской был так необходим старший наставник – мудрый и опытный (Екатерина Васильевна Гельцер, Павла Леонтьевна Вульф, София Яковлевна Парнок с ее «родительским наказом»), который бы помогал провинциальной девочке не растерять веру в себя, не растратить свой талант по мелочам. Недополученная в детстве любовь с годами трансформировалась у Фаины Георгиевны в желание быть опекаемой, в жажду заботы о себе, что позволяло бы ей быть слабой и беззащитной. Но в то же время дефицит внимания и любви в годы юности стал причиной демонстративной ее самостоятельности, желания выделяться в толпе (абсолютно актерское качество), а также показного ироничного высокомерия (отсюда – старательно создаваемый актрисой собственный брутальный образ со всеми ее знаменитыми шутками и анекдотами).

Конечно, это была защитная реакция (в чем-то даже детская).

Конечно, это было нежелание показывать «на людях» свои слабости и умение глубоко прятать свои переживания, не делясь ими со всеми подряд. Особенно на фоне того апокалипсиса, который творился в России после октябрьского переворота, когда они (эти переживания) казались ничтожной каплей в море человеческих страданий, говорить о которых (о собственных переживаниях) вслух было просто неприлично.

«Жив – и уже слава Богу» – вот слоган того времени, а применительно к нашей истории – «есть работа на сцене – и то хорошо».

В апреле 1921 года в Симферополе состоялась вторая встреча Фаины с Волошиным.

Еще тогда в Феодосии в 1916 году, а затем и в его доме в Коктебеле в 18-ом Максимилиан Александрович напомнил Раневской (да и не только ей) большого ребенка, сумевшего вопреки возрасту сохранить удивительную чистоту и прозрачность своей натуры, словно бы осведомленного в чем-то таинственном, неведомом взрослому человеку, огрубевшему и очерствевшему в страданиях и страстях, испытаниях и потерях, полностью забывшему свое детство.

В статье «Откровения детских игр» Волошин писал: «Времена детства далеки не только годами, они кажутся нам иной эпохой, пережитой на иной планете и в оболочке иного существа…

Когда, вспомнив и связав свое темное детское «Я» со своим взрослым скупым «Я», мы поймем значение всего переживаемого ребенком: мистический смысл его игр, откровения его фантазий, метафизическое значение его смутных воспоминаний, доисторические причины его непонятных поступков, то изменится вся система нашего воспитания и вместо насильственного заполнения его девственной памяти бесполезными и безразличными сведениями, мешающими его работе, мы сами будем учиться у него, следить за его путями и только изредка помогать ему переносить непомерное напряжение его духа… Ребенок живет полнее, сосредоточеннее и трагичнее взрослого».

И вот теперь Фаина снова увидела этого человека с детской улыбкой, которого так не хватало все эти годы скитаний, обретений и потерь.

Его появление оказалось спасительным.

Максимилиан Волошин

Из воспоминаний Раневской: «Волошин был большим поэтом, чистым, добрым, большим человеком. Я не уверена в том, что все мы не выжили бы, а было нас четверо (с молоденькой театральной костюмершей Павлы Леонтьевны, одесситкой Натальей Ивановой – Татой, которая вела их хозяйство и заботилась о маленькой Ирине, дочери Павлы Леонтьевны), если бы о нас не заботился Макс Волошин. С утра он появлялся с рюкзаком за спиной. В рюкзаке находились завернутые в газету маленькие рыбешки, называемые камсой. Был там и хлеб, если это месиво можно было назвать хлебом. Была и бутылочка с касторовым маслом, с трудом раздобытая им в аптеке. Рыбешек жарили в касторке. Это издавало такой страшный запах, что я, теряя сознание от голода, все же бежала от этих касторовых рыбок в соседний двор. Помню, как он огорчался этим. И искал новые возможности меня покормить… Среди худющих, изголодавшихся его толстое тело потрясало граждан, а было у него, видимо, что-то вроде слоновой болезни. Я не встречала человека его знаний, его ума, какой-то нездешней доброты. Улыбка у него была какая-то виноватая, всегда хотелось ему кому-то помочь. В этом полном теле было нежнейшее сердце, добрейшая душа. Однажды, когда Волошин был у нас, началась стрельба. Оружейная и пулеметная. Мы с Павлой Леонтьевной упросили его не уходить, остаться у нас. Уступили ему комнату. Утром он принес нам эти стихи – «Красная Пасха».

Вот они:

Зимою вдоль дорог валялись трупы

Людей и лошадей. И стаи псов

Въедались им в живот и рвали мясо.

Восточный ветер выл в разбитых окнах.

А по ночам стучали пулемёты,

Свистя, как бич, по мясу обнажённых

Мужских и женских тел.

Весна пришла

Зловещая, голодная, больная.

Глядело солнце в мир незрячим оком.

Из сжатых чресл рождались недоноски

Безрукие, безглазые… Не грязь,

А сукровица поползла по скатам.

Под талым снегом обнажались кости.

Подснежники мерцали точно свечи.

Фиалки пахли гнилью. Ландыш – тленьем.

Стволы дерев, обглоданных конями

Голодными, торчали непристойно,

Как ноги трупов. Листья и трава

Казались красными. А зелень злаков

Была опалена огнём и гноем.

Лицо природы искажалось гневом

И ужасом.

А души вырванных

Насильственно из жизни вились в ветре,

Носились по дорогам в пыльных вихрях,

Безумили живых могильным хмелем

Неизжитых страстей, неутолённой жизни,

Плодили мщенье, панику, заразу…

Зима в тот год была Страстной неделей,

И красный май сплелся с кровавой Пасхой,

Но в ту весну Христос не воскресал.

Слушали с содроганием.

А когда Волошин умолк, наступила тишина, в которой просто не было сил произносить еще какие-то слова…

В 1923 году Павла Вульф, ее дочь Ирина и Фаина Фельдман покинули Симферополь. Через Казань и Смоленск, Баку и Архангельск их путь лежал в Москву, куда они и прибыли через два года.

Фотоателье М. Наппельбаума на Кузнецком мосту

Железнова – Раневская

Писатель и переводчик Николай Корнеевич Чуковский вспоминал: «Моисей Соломонович Наппельбаум был по профессии фотограф-художник… Это был крупный, красивый мужчина с волнистый кудрями и большой черной бородой. Всем своим обликом старался он показать, что он – художник. Он носил просторные бархатные куртки, какие-то пелерины, похожие старинные плащи, галстуки, завязывавшиеся пышным бантом, береты. Свои фото он ретушировал так, что в них появлялось что-то рембрандтовское. Он действительно был замечательным мастером портрета. Его фотография Ленина, снятая в начале 1918 года, одна из лучших ленинских фотографий. Очень хороши сделанные им портреты Блока…

Это был добрый благожелательный человек, очень трудолюбивый, любящий свое дело, свою семью, искусство и деятелей искусства. Эта любовь к людям искусства и литературы была в нем удивительной чертой, потому что, в сущности, был он человек малообразованный, книг почти не читавший и не только ничего не понимавший в произведениях тех, кого так любил, но и не пытавшийся понять. Свое бескорыстное благоговение перед «художественным» он передал по наследству всем своим детям. Они не мыслили себе никакой другой карьеры, кроме карьеры поэта, писателя, художника».

И вот к этому человеку в его мастерскую на пересечении Кузнецкого моста и Петровки в один из дней 1928 года пришла Фаина Раневская.

Наппельбаум напомнил ей благообразного старика в коротковатом расстегнутом драповом пальто, высоких болотных сапогах, с длинной седой бородой, заправленной за тонкий кожаный ремешок – им была перепоясана косоворотка. Того самого старца напомнил, которого она видела в Таганроге в детстве, сидя у окна, которого мама сравнивала со Львом Толстым, потому что, по ее мнению, на него были похожи все благообразные старики – величественные и добрые, мудрые и великодушные.

Фаину Моисей Соломонович принял по-отечески.

Напоил чаем, рассказал о том, как фотографировал Горького и Гумилева, Ахматову и Коонен, Дзержинского и Ворошилова, а потом пригласил в студию, где показал фотокамеру «Acme», специально привезенную ему из Лондона, на которую он снимал самого Ленина, а теперь на нее он будет снимать Фаину Фельдман-Раневскую.

Конечно, у Фанни был опыт позирования перед объективом фотокамеры, но сейчас она понимала, что становится участником некоего особого таинства, а этот величественный, облаченный в бархатную куртку человек с бородой, как у ветхозаветного пророка, напоминал ей жреца в величественном храме света и тени.

Волновалась, разумеется.

Фаина Раневская, 1928 г. Фото М. Наппельбаума

Но Моисей Соломонович делал все, чтобы это волнение ушло – двигался плавно, говорил негромко, улыбался непритворно, затем усаживал Фаину на стул без спинки, набрасывал ей на плечи грубое шерстяное пальто и просил надвинуть шляпу на глаза.

Включал лампу.

Моисей Наппельбаум. Конец 1940-х – начало 1950-х гг.

После чего исчезал в темноте студии, и Раневская оставалась одна.

Она всматривалась в неподвижные портьеры, как в зеркала, и ничего не видела в них, замирала от неизвестно откуда доносившегося голоса мастера и ничего не понимала из того, что он ей говорит, совершенно не могла усвоить, где здесь зритель, а где сцена, наконец, готова была расплакаться и засмеяться одновременно, сокрушенно думала о том, что не обладает ни гением Чаплина, ни Шаляпина, а, следовательно, является обычной, заурядной актрисой, и от этой мысли ей становилось спокойно.

Хотя потом, когда увидела снятый Моисеем Наппельбаумом ее портрет, поняла, что это неправда, что она просто уговорила себя быть спокойной, а лицо ее, словно бы выходящее из полутьмы, светящееся как космическое тело, выглядит при этом задумчивым и даже несчастным от мысли о том, что она рядовая актриса, коих сотни и даже тысячи выходят на подмостки российских театров.

А потом Раневская шла по Петровке и повторяла про себя: «Нет, это не так… нет, это неправда». Она совершенно не ожидала того, что фотографическая съемка, казалось бы, дело обыденное и даже рутинное, именно в мастерской Наппельбаума вызвала у нее столько эмоций и переживаний. Тут, оказавшись перед объективом фотокамеры, Фаина вдруг осталась наедине с собой, и даже не со своим отражением в зеркале, как это часто бывало в театральной гримерке, а именно с собой невидимой: с одной стороны, воображаемой, а с другой, досконально известной лишь ей одной с самого детства. Однако не были ли эти фантазии и эти знания обычными банальностями, штампами девочки из еврейской семьи, а затем и провинциальной актрисы? Эти мысли не давали ей покоя.

Если «да», то как с этим следовало жить, что с этим нужно было делать?

В этой связи Фаине всякий раз вспоминались слова Павлы Леонтьевны Вульф: «Выручали штампы, штампы личные, индивидуальные, присущие тому или другому актеру, штампы общие, штампы амплуа. Разнообразные роли, которые приходилось играть актеру провинции, не спасали… Сознать и побороть в себе рождающегося ремесленника редко кто мог. Работать над собой, заниматься самоочищением не каждому дано».

Итак, работать над собой неустанно, анализировать свои поступки, постоянно учиться у великих, но не бездумно копировать их речь, пластику и стиль, а уметь осмыслить, прожить чужое так, чтобы оно стало частью твоего естества. Задача, право, не из легких, но, не решив ее, невозможно стать настоящей актрисой, не играющей в жизнь, но живущей этой жизнью, а если надо и умирающей на сцене.

Впоследствии Раневская скажет: «Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно».

Но если ты живешь на сцене, то что же тогда остается делать вне подмостков и зрительного зала, когда выходишь на улицу, например, попадая в круговорот житейских событий и обстоятельств, общаешься с обычными людьми, стоишь в очереди в магазине или едешь в московском таксомоторе?

Фаина останавливалась, оглядывалась по сторонам – по Петровке неслись автомобили и грохотали подводы, шли пешеходы, они разговаривали и смеялись, лица их казались смазанными, движения бессознательными и суетливыми, им не было дела до нее, а ей так хотелось нравиться им, обращать на себя внимание.

Всякий раз, когда речь заходила об обмельчании русского театра, об утрате им чеховских традиций, Раневская любила повторять: «Нас приучили к одноклеточным словам, куцым мыслям. Играй после этого Островского!» – Однако тут закономерно возникал еще один трудно разрешимый вопрос – «кто приучил?» или «что приучило?» Может быть, актерская поденщина, нежелание и неспособность вынуть из себя нечто большее, чем просто очередной прием, пользоваться которым удобней и привычней, нежели искать и открывать что-то новое. А может быть, причиной всему является просто банальное желание нравиться зрителю любой ценой – кривляясь, ломая комедию, отпуская плоские шутки, выходя на сцену в образе, к которому привыкли и на который «идут».

Подобные мысли посещали Раневскую, когда она смотрела на фотографическое изображение, сделанное Моисеем Соломоновичем. Нет, все-таки не могла понять до конца, нравится оно ей, или нет, такая ли она на самом деле, как на этой карточке, или это выдуманный образ, за которым было так удобно прятаться от неумолимого течения времени, от постоянно сменяющих друг друга эпизодов, историй, событий, от совпадений, которые казались случайными, но таковыми на самом деле не являлись.

И, действительно, той съемке, происшедшей в 1928 году в мастерской фотографа Наппельбаума, предшествовал (а также последовал за ней) ряд эпизодов, возникновение которых, думается, может многое нам сказать об образе и характере Фаины Георгиевны Раневской.

Перечислим некоторые из этих эпизодов.

Эпизод первый.

Раневская Ф.Г.Москва. 1950-е гг. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Фанни пишет письмо Василию Ивановичу Качалову, в котором есть следующие слова: «Я – начинающая актриса. Приехала в Москву с единственной целью – попасть в театр, когда Вы будете играть. Другой цели в жизни у меня теперь нет и не будет».

Затем запечатывает конверт и отправляет его безо всякой надежды получить ответ. Однако совершенно неожиданно ответ приходит: «Дорогая Фаина, пожалуйста, обратитесь к администратору Ф.Н. Мехальскому, у которого на Ваше имя будут два билета. Ваш В. Качалов».

С этой переписки начинается дружба великого Качалова и Раневской.

Из воспоминаний Раневской: «Бывала у В. И. постоянно, вначале робела, волновалась, не зная, как с ним говорить. Вскоре он приручил меня, и даже просил говорить ему „ты“ и называть его Васей. Но я на это не пошла. Он служил мне примером в своем благородстве.

Эпизод второй.

Василий Иванович организовывает встречу Фанни с Немировичем-Данченко.

Раневская, разумеется, волнуется, прекрасно понимая, что от исхода этого рандеву зависит ее судьба. Однако происходит нечто необъяснимое, при виде Владимира Ивановича Фаина почему-то называет его Василием Степановичем, что, разумеется, изрядно Немировича-Данченко коробит. Понимая, что совершила непростительную оплошность, Раневская в слезах убегает из кабинета классика русского театра. Качалов просит Владимира Ивановича простить молодой актрисе ее чрезмерную эмоциональность и все-таки принять ее, но в ответ он неожиданно слышит: «И не просите: она, извините, ненормальная. Я ее боюсь».

Эпизод третий.

Фанни вновь пишет письмо, но теперь уже Александру Яковлевичу Таирову с просьбой взять ее в свой театр. Таиров отвечает Раневской в свойственной ему интеллигентной манере: «Дорогая Фаина Георгиевна! Я получил Ваше письмо и по-прежнему хотел бы, всячески, пойти навстречу Вашему желанию работать в Камерном театре. Полагаю, что это осуществится. К сожалению, не могу в настоящую минуту написать об этом категорически, так как я должен несколько ориентироваться в дальнейшем нашем репертуаре, с тем чтобы у Вас была работа, и, с другой стороны, немедленному разрешению вопроса мешают осложнения, возникшие в связи с затянувшимся открытием театра».

Эпизод четвертый.

Фанни испытывает отчаяние. Театральная Москва явно не спешит принять ее в свои объятия, сделать членом своей «банды», как говорила Екатерина Васильевна Гельцер. И тогда Раневская снова уезжает. Она оказывается в Сталинграде, вернее, на сцене Сталинградского драматического театра, а ее зрителями становятся строители местного тракторного завода, одного из первых гигантов советской тяжелой индустрии. И происходит чудо – дочь богатого промышленника из Таганрога находит себя именно здесь, в самом эпицентре этого социалистического столпотворения, она играет в рабочих клубах и на строительных площадках, она становится любимицей сотен и тысяч зрителей, она получает такую профессиональную практику, о который иные столичные актеры могли бы только мечтать.

Эпизод пятый.

Александр Яковлевич Таиров предлагает Раневской роль в «Патетической сонате». В этой же постановке занята и неотразимая Алиса Коонен.

Впоследствии Фаина Георгиевна скажет: «Дебют в Москве! Как это радостно и как страшно! Я боялась того, что роль мне может не удастся. В то время Камерный театр только что возвратился из триумфальной поездки по городам Европы и Латинской Америки, и я ощущала себя убогой провинциалкой среди моих новых товарищей… Когда входила Алиса Коонен, игравшая в этом спектакле, я теряла дар речи. Мои товарищи-актеры были очень доброжелательны, и все же на репетициях, видя их в зале, я робела, ощущая себя громоздкой, неуклюжей. А когда появились конструкции и мне пришлось репетировать на большой высоте, почти у колосников, я чуть не потеряла дар речи, так как страдаю боязнью пространства. Я была растеряна, подавлена необходимостью весь спектакль «быть на высоте». Репетировала плохо, не верила себе, от волнения заикалась. Мне думалось, что партнеры мои недоумевают: к чему было Таирову приглашать из провинции такую беспомощную, бесталанную актрису? Александр Яковлевич, внимательно следивший за мной, увидел мою растерянность, почувствовал мое отчаяние и решил прибегнуть к особому педагогическому приему – стоя у рампы, он кричал мне: «Молодец! Молодец, Раневская! Так! Так… Хорошо! Правильно! Умница!».

Однако было и другое видение Раневской в ту пору.

Александр Яковлевич Таиров

Нина Станиславовна Сухотская вспоминала: «Эта мадемуазель Фанни уже не была застенчивой девочкой, смущенно жавшейся к забору в ожидании появления Алисы Коонен. Это была обаятельная, прекрасно, иногда несколько эксцентрично одетая молодая девушка, остроумная собеседница… мне она казалась очень красивой. Несмотря на неправильные черты лица, ее огромные лучистые глаза, так легко меняющие выражение, ее чудесные каштановые, с рыжеватым отблеском, пышные, волнистые волосы, ее прекрасный голос, неистощимое чувство юмора и, наконец, талантливость в каждом слове и поступке – все делало ее обворожительной и притягивало людей».

Скорее всего, на портрете, сделанном Моисеем Наппельбаумом, была отражена именно эта раздвоенность Раневской: провинциальная девочка и уверенная в себе актриса, вхожая в высшие театральные сферы, сомневающаяся в себе исполнительница ролей второго плана и душа любой компании, прима всякого театрального «капустника».

Меж тем события, описываемые в этой главе под названием «эпизод пятый», получили следующее продолжение:

Пьеса «Патетическая соната» принадлежала перу украинского драматурга и журналиста, участника Гражданской войны Николая Гуриевича Кулиша (в 1935 году он получит 10 лет Соловецких лагерей, а через два года будет расстрелян в урочище Сандармох как украинский националист).

События в пьесе разворачиваются в годы Гражданской войны. Главная героиня драмы – Марина принимает идеи большевиков с энтузиазмом, однако ее отец руководит контрреволюционным националистическим подпольем. Трагический конфликт между отцом и дочерью неизбежен. Также Николай Кулиш в своей пьесе изображает любовную драму – в Марину влюблен народный поэт Илько, в которого в свою очередь влюблена проститутка Зина (эта роль отводилась Раневской). Почему после Гофмана и Уайльда, Клоделя и Бомарше Таиров выбрал именно это сочинение понять можно, театральное начальство требовало от режиссеров «смелее откликаться» на проблемы современной советской жизни. Однако отклик Александра Яковлевича получился не вполне удачным – сначала пьеса, а затем и постановка были обвинены в мелкобуржуазности и пропаганде украинского национализма. Таиров попытался объяснить, что хотел рассказать романтическую историю влюбленных на фоне революционных бурь и потрясений, но объяснение это услышано не было, и «Патетическую сонату» сняли с репертуара.

Революционная тема в Камерном театре была продолжена «Оптимистической трагедией» Вишневского.

В этой постановке места Фаине Раневской уже не нашлось.

Как и не найдется оно вплоть до 1933 года, когда она, полностью разуверившись в том, что сможет получить от Таирова хоть какую-нибудь, роль, уйдет в театр Красной армии.

При этом дружеские отношения Фаины Георгиевны и Александра Яковлевича сохранились. Кому-то это могло показаться удивительным, ведь ролей у Таирова Раневская так и не дождалась, а упорные слухи о том, что актрису из театра якобы «ушла» Алиса Георгиевна Коонен, которая не терпела талантливых и ярких соперниц, умиротворения ситуации не добавляли. Однако уроки не только профессионального мастерства, но и житейской мудрости, которые Фаине дали Екатерина Васильевна Гельцер и Василий Иванович Качалов, не прошли даром.

Раневская Ф.Г. в роли Маньки. «Шторм». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1951 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Например, Раневской запомнился такой случай, потрясший ее совершенно: «Я присутствовала однажды при том, как В. И. (Качалов), вернувшись из театра домой, на вопрос жены, как прошла репетиция «Трех сестер», где он должен был играть Вершинина, ответил: «Немирович снял меня с роли и передал ее Болдуману… Болдуман много меня моложе, в него можно влюбиться, а в меня уже нельзя». Он говорил, что нисколько не обижен, что приветствует это верное решение режиссера… А я представила себе, сколько злобы, ненависти встретило бы подобное решение у другого актера… Писались бы заявления об уходе из театра, жалобы по инстанциям… я была свидетельницей подобного».

Научиться отделять себя от своей роли, амбиции от здравого смысла, фантазии от реальности может, безусловно, не каждый, но попытка, пусть даже и вопреки своим эмоциям, поступать не так, как хочется, а так, как должно по негласным законам чести, предоставляется всякому. И тут важно, воспользуешься ли ты этой попыткой или нет. Таиров был тем человеком, который невзирая на обстоятельства доказывал, что этой попыткой следует пользоваться всегда.

Например, в 1947 году, узнав и присвоении Раневской звания Народной артистки РСФСР, Таиров написал: «Дорогая Фаина! Нежно и дружески с большой радостью поздравляем Вас со званием Народной артистки. Вы, вероятно, знаете, как несусветно мы были заняты выпуском новой премьеры. Этим объясняется некоторое запоздание в нашем поздравлении, которое от этого не потеряло ни своей искренности, ни в самых добрых пожеланиях, которые мы Вам шлем в неизменной надежде снова встретиться с Вами в общей работе. Сердечно обнимаем Вас! Ваши Коонен, Таиров».

И это при том что его супруга – Алиса Георгиевна Коонен так подобного звания и не удостоилась.

Да, Раневская признавала себя человеком, «испорченным Таировым», то есть актрисой, узнавшей, как работает идеальный режиссер, остающийся благородным и чутким не только в театре, но и в жизни. А, познав идеал, трудно отказаться от этого знания, трудно, да и невозможно опускать собственную актерскую планку в угоду заурядным режиссерам, играя в бездарных пьесах, служа в посредственных театрах.

«Вспоминая Таирова, мне хотелось сказать о том, что Александр Яковлевич был не только большим художником, но и человеком большого доброго сердца. Чувство благодарности за его желание мне помочь я пронесла через всю жизнь, хотя сыграла у него только в одном спектакле – в “Патетической сонате”», – вспоминала Фаина Георгиевна Раневская и рассуждала далее: «После спектакля, в котором я играю, я не могу ночью уснуть от волнения. Но если я долго не играю, то совсем перестаю спать. Для меня каждый спектакль мой – очередная репетиция. Может быть, поэтому я не умею играть одинаково. Иногда репетирую хуже, иногда лучше, но хорошо – никогда. Чтобы играть Раскольникова, нужно в себе умертвить обычного, земного, нужно стать над собой – нужно искать в себе Бога… Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной. Но ведь зрители действительно любят? В чем же дело? Почему ж так тяжело в театре? Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А может быть, в буквальном смысле “потеряла стыд” – ничего о себе не знаю».

Незнание себя, как ей казалось, разочарование в себе и уход из Камерного театра совпали и стали для Раневской событиями рубежными. Это было своего рода прощанием с мечтой служить именно здесь, под началом Таирова, расставанием с наивными юношескими думами о сложном психологическом театре, стоящем выше бытовой рутины и политики.

А на дворе меж тем стоял 1933 год.

В это время в Германии к власти пришли нацисты.

В СССР были открыты Беломорско-Балтийский канал, а также Челябинский тракторный завод и Магнитогорский металлургический комбинат.

В Москве прошел Всесоюзный съезд колхозников-ударников.

Были установлены дипотношения между СССР и США.

В Германии принял первых заключенных концентрационный лагерь Дахау под Мюнхеном.

Постановлением СНК СССР был утвержден Исправительно-трудовой кодекс РСФСР, ставший законодательной базой ГУЛАГа ОГПУ НКВД.

В Москве и Ленинграде был раскрыт «контрреволюционный заговор общества педерастов».

Скончались Анатолий Васильевич Луначарский и основоположник грузинского театра Константин Александрович Марджанишвили.

В 1933 году Томас Манн закончил первый том тетралогии «Иосиф и его братья».

Карл Густав Юнг написал свой трактат «Современный человек в поисках души», в котором поделился своими ставшими уже хрестоматийными размышления о духовности, смысле жизни, мировоззрении, искусстве, религии, о современном человеке в его сопоставлении с «архаичным человеком», о сходстве психоанализа с исповедью, а также выдвинул предположение о том, что идея жизни после смерти весьма полезна для психического здоровья. В конце своего сочинения Юнг, как известно, высказал критические замечания в адрес материализма, потому как он отрицает душу и любое психическое проявление, что категорически отменяет возможность лечения невроза не медикаментозно (по понятным причинам это произведение швейцарского психиатра и основоположника аналитической психологии в СССР известно не было).

О ряде перечисленных в этом списке событий Фаина Георгиевна, безусловно, знала, но, скорее всего, видела их частью повседневности (не более того), на фоне которой было необходимо выстраивать собственную жизнь, преодолевать себя, двигаться от одного переживания к другому, от удачи к падению, от триумфа к полному краху и наоборот.

Итак, на смену сожалению и подавленности пришли профессия и полная погруженность в работу.

Зная о той ситуации, в которой оказалась Раневская, главный режиссер Театра Красной армии – актриса, педагог, режиссер, заслуженная артистка РСФСР (1933 г.) Елизавета Сергеевна Телешева – предложила ей роль Вассы Железновой в одноименной пьесе Алексея Максимовича Горького.

Для многих в театре такое решение Телешевой показалось если не ошибочным, то в высшей степени спорным, потому что представить себе в этой сложной трагической роли актрису, чье амплуа до недавнего времени составляли гротесковые и комические персонажи, было категорически невозможно.

Но Елизавета Сергеевна была непреклонна. Она поверила в то, что Фанни, происходившая из купеческой семьи, должна была хорошо знать жизнь уже не существовавшего на тот момент в России сословия изнутри и потому прожить ее (роль) на сцене в образе Вассы убедительно.

Телешева не ошиблась.

О Раневской-Железновой в Москве заговорили.

Однако этому успеху, зная перфекционизм актрисы, предшествовала долгая и кропотливая работа над ролью.

«Вспоминая сейчас отдельные этапы работы, я вижу, что много занималась вульгарной социологией и недостаточно проникла в самую пьесу, где, как во всяком высоком произведении искусства, глубоко скрытая тенденция», – говорила впоследствии Раневская. Недоумевала, конечно, что давно прошедшая и забытая жизнь в Таганроге, о которой и вспоминать-то не особо хотелось, вдруг вернулась и предстала перед мысленным взором ярко и выпукло, словно было это все вчера.

Актриса представляла себе отца, вечно погруженного в свои дела, сосредоточенного и строгого.

Видела мать, посвятившую себя семье и детям, восторженную и нервную.

Наконец, задумывалась о девочке Фаине Фельдман, что унаследовала от своих родителей непреклонность и трепетность одновременно, отцовскую страсть и материнскую издерганность.

Роль Вассы Борисовны Железновой стала для Раневской своего рода погружением в мир шекспировских страстей и античной трагедии. Все, происходившее на сцене, совершалось на пределе эмоционального напряжения, на грани истерики, было объективным безумием, которое переживает русский человек в начале наступившего ХХ столетия.

Особенно сцена, а которой Васса предлагает своему мужу Сергею Петровичу покончить с собой, потрясала не только зрителей, но и всех, занятых в этом спектакле.

Васса. Подумай – тебе придётся сидеть в тюрьме, потом – весь город соберётся в суд смотреть на тебя, после того ты будешь долго умирать арестантом, каторжником, в позоре, в тоске – страшно и стыдно умирать будешь! А тут – сразу, без боли, без стыда. Сердце остановится, и – как уснёшь.

Железнов. Прочь… иди! Пускай судят. Всё равно.

Васса. А – дети? А – позор?

Железнов. В монастырь попрошусь. Пускай постригут. В схимники. Под землёй жить буду…

Васса. Глупости говоришь. Прими порошок!

Железнов. (встаёт). Не… не приму. Ничего от тебя не приму…

Васса. Прими добровольно.

Железнов. А то – что? Отравишь?

Особенно проникновенно и многозначно звучали эти слова горьковских героев в то время, когда медленно, но верно страна «победившего пролетариата» сползала в сумрак тотальных репрессий и лагерного социализма.

По делам, расследуемым ОГПУ-НКВД, на рубеже 1933–1934 годов в СССР было осуждено более полутора миллиона человек (НКВД в то время возглавлял Генрих Григорьевич Ягода), а убийство в декабре 1934 года Сергея Мироновича Кирова повлекло за собой массовые аресты и крайнее ужесточение режима.

Интересно, что нигде в своих воспоминаниях Фаина Раневская не упоминает о той гнетущей обстановке, в которой оказались ее соотечественники и она сама. Она словно бы жила в каком-то другом измерении, и никакие превратности социалистического быта (советского нуара) не касались ее. Что это было? Нарочитое нежелание видеть реальность (способность ее видеть могла иметь самые трагические последствия)? Искренняя уверенность в том, что партия большевиков, следуя Ленинским заветам, все делает правильно? Или, наконец, бесконечная сосредоточенность на работе, когда на досужие разговоры и размышления просто не оставалось времени?

Ответов на эти вопросы у нас нет…

А Васса Борисовна Железнова меж тем снова и снова умирала в конце Горьковской трагедии, что становилось закономерным итогом краха ее семьи.

И Раневская умирала вместе с ней, так и растратив попусту свою кипучую энергию, так и не найдя применения своим азарту и проницательности, став жертвой собственной жестокости и прямолинейности.

Как уже было замечено выше, о Раневской-Железновой заговорили в театральной Москве. Критики и коллеги по цеху высоко оценили работу актрисы, и как следствие – последовало приглашение перейти в Малый театр, где Раневской предложили сразу несколько заглавных ролей.

В Театре Красной армии, что и понятно, к такому повороту событий отнеслись крайне негативно и, как было принято в ту пору, отреагировали в партийной прессе разгромной статьей «Решительно бороться с летунами и дезорганизаторами театрального производства», в которой шла речь о том, что в ЦТКА (Центральный театр Красной армии) есть «много честных, добросовестных работников… но есть у нас и такие артисты, как Герата и Раневская. Где бы они ни выступали, они говорят о своей любви и преданности театру. Однако стоит им получить приглашение из других театров, как они тут же забывают о своей любви и преданности к ЦТКА».

После такого заявления оставаться работать в ЦТКА, разумеется, стало невозможно, но и Малый театр, видимо, не желая входить в этот корпоративный скандал, отозвал свое предложение.

Раневская в очередной раз осталась без работы.

«Знаете, дорогая Фаина, похоже, что театр кончился – в театре пахнет борщом». Эти слова Александра Яковлевича Таирова будут преследовать Раневскую всю жизнь.

Впервые они прозвучали в начале тридцатых годов.

Ф.Г. Раневская, 1950-е гг.

Важнейшее из искусств

Из статьи А.В. Луначарского «Задачи государственного кинодела в РСФСР»:

«Государственное кинематографическое дело в России имеет перед собой совершенно особые задачи. Дело идет не просто о национализации производства, распределении фильмов и непосредственном заведовании кинотеатрами. Дело идет о создании совершенно нового духа в этой отрасли искусства и просвещения… Главная задача кинематографа в его научной и в его художественной отрасли заключается в пропаганде… Вообще говоря, всякое искусство, как это указал еще Толстой, является прежде всего способом заражать чувствами художника массы. Просвещение в широком смысле этого слова заключается в распространении идей среди чуждых пока им умов. Кинематограф может сделать и то и другое с значительной силой: он является, с одной стороны, наглядным вызовом при распространении идей, с другой стороны, путем внесения в него черт изящного, поэтического, патетического и т. д., способен затрагивать чувства и является, таким образом, аппаратом агитации. На эти стороны и надо обратить прежде всего внимание… Я думаю, что при ограниченности средств и времени мы должны не слишком расплываться и среди двух картин приблизительно одинаковой значительности и ценности выполнить обязательно ту, которая живее может говорить уму и сердцу с точки зрения революционной пропаганды».

Следует признать, что отношение к синематографу среди русских интеллектуалов начала ХХ века было, скорее, снисходительным и даже презрительным, нежели уважительным и заинтересованным. Искусство, созданное на волне новых технологических открытий, воспринималось как вид развлечения для толпы, привыкшей глазеть на комические ситуации, в которые попадали нелепые господа и жеманные прелестницы. То обстоятельство, что синематограф на заре своего становления был немым, не позволяло ему подняться до вершин настоящего драматического театра. Попытки подобного рода, разумеется, предпринимались, но ощущение того, что это по-прежнему было ярмарочное действо, переданное при помощи целлулоида и проекционного аппарата, не покидало.

Новая власть чутко уловила доступность кино самым широким зрительским массам, по большей части не обремененным ни интеллектом, ни глубокими познаниями в живописи, литературе и сценических искусствах. «Искусство для всех» по праву приняло на себя роль «коллективного пропагандиста и коллективного агитатора», потеснив периодическую печать, а кинопередвижки поехали по всей стране, неся зрителям свет новой идеологии, изображая мир таким, каким он должен был быть, а не таким, каким он был на самом деле.

Можно предполагать, что для актеров, выросших на Шекспире и Мольере, Островском и Гоголе, Чехове и Ибсене, новый формат лицедейства казался унизительным и примитивным. Однако осовременивание актерской профессии стало частью тотального осовременивания, переустройства мира, которое затеяли в СССР, а посему слова первого наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского о государственном киноделе в стране (приведенные выше и ставшие по сути развернутым парафразом знаменитой Ленинской максимы – «из всех искусств для нас важнейшим является кино») стали руководством к действию, противостоять и не принимать участие в котором было небезопасно.

В то время в кинорежиссуру, как известно, пришло много талантливых и самобытных людей, чья изначальная профессия к кино никакого отношения не имела.

Абрам Роом – военврач, ректор Саратовского театрального института.

Лео Арнштам – музыкант, пианист.

Сергей Юткевич – художник.

Фридрих Эрмлер – военный, чекист, выпускник Коммунистической академии.

Лев Кулешов – художник-декоратор.

Борис Барнет – реквизитор, бутафор, профессиональный боксер.

Александр Довженко – учитель, дипломат, журналист.

Сергей Эйзенштейн – инженер.

Михаил Ромм – скульптор.

Впрочем, как таковых кинопрофессий в те годы и не существовало, разве что фотограф. Новый вид искусства рождался вместе с новой страной, и, может быть, поэтому в советском кинематографе двадцатых-тридцатых годов было столько порыва, страсти и наивности, которые так свойственны первооткрывателям.

Изначальный посыл совкино – обслуживать идеологию, сформировал, можно утверждать, особый нарратив – визуализация положений (в чем-то сродни комедии дель-арте), и не все актеры старой школы смогли ответить на подобный вызов времени и обстоятельств.

Фаина Георгиевна Раневская, разумеется, оказалась не из их числа. Ее комическое дарование, характерность и фактура пришлись как нельзя кстати.

Однажды после репетиции в Камерном театре к актрисе подошел невысокого роста человек с подвижным, в чем-то женским лицом, представился – Михаил Ромм. Рассказал, что запустил экранизацию новеллы Мопассана «Пышка» и хочет пригласить на роль госпожи Луазо Раневскую. Помолчал и добавил весьма решительно, что совершенно не соответствовало его внешности, – «об отказе не может быть и речи!».

Так Фаина впервые попала на съемочную площадку.

Ф.Г. Раневская. 1960-е гг.

Ф.Г. Раневская. 1970-е гг.

О том, как началась эта работа, Михаил Ильич Ромм вспоминал: «В апреле 1933 года меня вызвал директор и сказал, что если я возьмусь написать за две недели сценарий немой картины, в которой было бы не свыше десяти дешёвых актёров, не больше пяти простых декораций, ни одной массовки и со сметой, не превышающей 150 тысяч, то мне дадут самостоятельную постановку».

Это было предложение начинающему кинорежиссеру, от которого нельзя было отказаться.

И Ромм не отказался.

Съемки проходили в тяжелых условиях – неотапливаемые декорации на «Мосфильме», ночные смены, потеря коробок с отснятым материалом, пересъемки.

Для Раневской этот дебют стал очередным испытанием, к которым она уже давно привыкла и из которого она вышла с честью.

«Вот уж Раневская, всем актрисам – актриса! Ее роль в «Пышке» оказалась едва ли не самой удачной в фильме. Именно ей удалось показать буржуа такими, какими они были воистину в то время», – воскликнул актер, режиссер, театральный педагог Соломон Михоэлс после просмотра картины.

Показ буржуа у Ромма имеет во многом гоголевскую подоплеку, ведь ни один из персонажей в «Пышке» не вызывает симпатии, в том числе и главная героиня Элизабет (Пышка) в исполнении Галины Сергеевой, увидев которую на студии, язвительная Раневская заметила: «Не имей сто друзей, а имей двух грудей».

Итак, перед нами уродливые маски человеческих пороков, этакое собрание босховских персонажей, снятых крупно, контрастно, подчеркнуто уродливо (оператором на картине был Борис Волчек). И именно в этой полуцирковой, полуапокалиптической обстановке склонная к гротеску Фаина Георгиевна почувствовала себя необычайно комфортно, виртуозно превратив «минусы» (как ей казалось) своей внешности в «плюсы», преобразив дебютную повесть 29-летнего Мопассана «Пышка» (Boule de suif – дословно – мяч, набитый салом) в абсурдистскую драму, когда добродетель и грех, подлость и великодушие суть одно и то же.

Другое дело, что, по мысли киноначальства и, следовательно, режиссера, подобные перипетии и пороки могли иметь место, конечно, только в буржуазном обществе, устроенном по принципу «человек человеку враг».

Интересно вспомнить, что, когда Максим Горький показал «Пышку» лауреату Нобелевской премии по литературе, иностранному почетному члену АН СССР Ромену Роллану, то французский литератор пришел в неистовый восторг именно от игры Фаины Раневской, которая, как выяснилось, проговаривала свою роль на языке подлинника (и это в немом фильме!). После этого картина была закуплена для проката во Франции.

«Вы – моя добрая звезда, вы принесли мне удачу», – любил потом часто повторять Михаил Ромм при встрече с Раневской.

Но вернемся в 1939 год.

Фаина Георгиевна снова осталась без работы.

Вернее сказать, снова осталась без театра.

Единственную возможностью сохранить себя в профессии ей предоставило только кино. После успешных ролей в «Пышке» М. Ромма и «Думе про казака Голоту» М. Савченко предложения следовали одно за другим – «Человек в футляре» И. Анненского, «Подкидыш» Т. Лукашевич, «Любимая девушка» И. Пырьева, «Мечта» М. Ромма.

О последней картине следует рассказать особо.

Замысел фильма возник в 1939 году неслучайно. Территориальный раздел Польши (сентябрь 1939 г.) между СССР и Германией потребовал идеологической поддержки, художественного формления и популярного комментария для широких зрительских масс. Решение этих задач, как нам теперь известно, традиционно стояло перед советским кинематографом, и выполнять их поручали проверенным и ответственным кадрам.

В основу сценария, написанного Евгением Габриловичем, была положена история, произошедшая на Западной Украине в местечке, до 39-го года принадлежавшем Польше. Обитатели меблированных комнат «Мечта» мадам Скороход, – сломленные буржуазной реальностью обыватели, проводящие свои дни в пустых мечтаниях, посещении питейных заведений и игре в азартные игры. Одна только Анна – прислуга в «Мечте» и официантка в местном ресторане, пришедшая на заработки в город из деревни, стремится вырваться из этой мертвящей рутины. И лишь когда «сбылись мечты многих поколений украинского народа, земля Украины воссоединилась в единое государство» в 1939 году и на Западную Украину пришла советская власть, мечта Анны сбывается, она идет работать на вновь построенную фабрику, чтобы зажить новой яркой, насыщенной жизнью и приносить пользу своему народу.

Картина снималась во Львове и Черновцах, была закончена 22 июня 1941 года и в прокат вышла в 1943 году.

Роль Розы Скороход Ромм предложил Фаине Раневской.

Евгений Габрилович вспоминал: «Вскоре Михаил Ильич представил мне Фаину Георгиевну. Я в первый момент не одобрил его выбор, но чуть поговорив с ней, понял, что Ромм не ошибся в выборе. Я редко встречал человека столь интересного в личном общении. Чего только актерски не воспроизводила она, вот так, ненароком, вскользь, по пути! И мимоходные встречи на улице, в магазине, в автобусе, на собрании и вдруг, нечаянно, сразу что-то совсем другое, давно прошедшее, из жизни актерской провинции, в миг – из юности, какой-то каток, и снег, и бегущие санки, и тут же о прачке, которая вчера стирала белье…

Это была игра, десятки быстро сверкавших, быстро мелькавших миниатюр, где Фаина Георгиевна была то кондуктором, то продавщицей, то старухой на передней скамье автобуса, то младенцем рядом, на той же скамье, была прогоревшим антрепренером, восторженной гимназисткой, пьяным суфлером, милиционером, продавцом пирожков, адвокатом и каким-то юнкером или подпоручиком, в которого она была в юности влюблена и для которого зажарила как-то индейку, украсила ее серпантином и бумажным венком. Игра переполняла ее, актерское естество бушевало в ней, билось наружу, не утихая ни на мгновение. Такой она была тогда, в те довоенные годы, такая она и сейчас…»

На съемочной площадке Раневская работала вместе с Михаилом Астанговым, Ростиславом Пляттом, Михаилом Болдуманом, тем самым, о котором рассказывал Качалов и которому Немирович передал роль Вершинина из «Трех сестер», с Еленой Кузьминой, супругой Михаила Ромма. Особые дружеские отношения сложились у Фаины Георгиевны с Евгением Габриловичем, особенно после того как выяснилось, что в 20-х годах он играл на рояле в «первом в РСФСР эксцентрическом оркестре джаз-банд» Валентина Парнаха, брата Софьи Яковлевны Парнок.

Раневская Ф.Г. в роли бабушки. «Слон и веревочка». Москва. 1945 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Конечно, Раневская отдавала себе отчет в том, что принимает участие в агитпропе, что снимается в фильме, который накануне неизбежной войны должен был подвести идеологическую базу под неоднозначными политическими событиями, о которых, как известно, спорят и по сей день. Но человеческая мудрость и профессиональное мастерство позволили актрисе пройти между Сциллой и Харибдой, не впасть в банальные агитационные клише, создать глубоко трагический образ Розы Скороход, наделить свою героиню парадоксальными чертами и в конечном итоге показать совершенно одинокого аполитичного человека, оказавшегося в эпицентре драматических событий.

В этом смысле Раневская и Ромм были очень похожи.

Раневская Ф.Г. в роли бабушки «Слон и веревочка». Москва. 1945 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Лауреата пяти Сталинских премий, народного артиста СССР, автора таких картин, как «Тринадцать», «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», «Русский вопрос», «Владимир Ильич Ленин», было трудно обвинить в оголтелой пропаганде и бездумном следовании партийным окрикам сверху. Оставаясь глубоко советским режиссером и человеком, Михаил Ильич при этом всегда ставил истинную порядочность и достоинство выше политической конъюнктуры.

Впоследствии о «Мечте» Ромм скажет так: «Одна из особенно дорогих мне картин – это “Мечта”, она снималась в канун Великой Отечественной войны».

Последнее обстоятельство, думается, наполняет особым трагическим смыслом судьбы героев фильма.

Известно, что «Мечта» была показана в советском посольстве в Вашингтоне и в Белом доме, где фильм высоко оценили Теодор Драйзер и Михаил Чехов, Поль Робсон и Рокуэлл Кент, Чарли Чаплин и Мэри Пикфорд. А Франклину Рузвельту принадлежат такие слова о картине: «На мой взгляд, это один из самых великих фильмов земного шара. Раневская – блестящая трагическая актриса».

Кинокритик Константин Михайлов отозвался о работе Фаины Георгиевны в «Мечте» следующим образом: «Хозяйка захудалого пансиона в панской Польше. Алчная, грубая, властная и в то же время ничтожная, жалкая в своей безмерной любви к сыну – подлецу и пустышке. Нельзя забыть сцену ее свидания с ним, через тюремную решетку, ее взгляда, полного тоски (да, снова тоски!) по его погубленной судьбе, по ее обманутым надеждам, взгляда, в котором был весь ее человеческий крах, падение. Нельзя забыть ее отечных, тяжелых ног, ее рук, ищущих деньги в тряпках комода, ее резкого голоса хозяйки, когда она говорит со своими постояльцами, ее слез… Надо сказать, что это был фильм блистательного актерского ансамбля. И пусть это не прозвучит обидой для других артистов, но я ходил смотреть его ради Раневской. Было ли в роли то, что мы называем «смешным»? Да, и там были нотки знаменитого юмора актрисы, комедийные краски, но в той мере, в той прекрасной пропорции, которая необходима, чтобы оттенить страшное, злое, сильное… Да, она была сильна, жестока и вместе с тем драматична. Роза Скороход – один из шедевров Раневской».

Скорее всего, эти восторги были донесены до Фаины Георгиевны, и она, безусловно, была польщена столь высокой оценкой своего творчества. Более того, в 1937 году она была удостоена звания заслуженной артистки РСФСР, а в 1947-ом получила звание народной артистки РСФСР (о чем уже шла речь на страницах этой книги).

Таким образом, достижения Раневской не были оставлены властью без внимания и соответственно были оценены по достоинству. Можно предположить, что знаменитая фраза Сталина – «Ни за какими усиками и гримерскими нашлепками артисту Жарову не удастся спрятаться, он в любой роли и есть товарищ Жаров. А вот товарищ Раневская, ничего не наклеивая, выглядит на экране всегда разной» возымела свое благотворное влияние на награждающие инстанции.

Тут еще следует добавить, что Фаина Георгиевна получит три Сталинских премии (1949 г. и две в 1951 году), будет удостоена звания народной артистки СССР (1961 г.) и награждена орденом Ленина (1976 г.).

Однако откуда в словах Розы Скороход из «Мечты» звучит такая невыносимая чеховская тоска (изначально не заложенная Габриловичем в сценарии, следует заметить) – «Объясни мне ты, инженер, зачем пропала моя жизнь». В продолжение на ум, разумеется, приходит знаменитое фирсовское из «Вишневого сада» – «Жизнь-то прошла, а словно и не жил».

«Важнейшее из искусств», принесшее Раневской всесоюзную славу и любовь зрителей, при этом не было благотворительной организацией.

Каждая роль требовала от актрисы не только профессионального, но и морального напряжения. Работа в эпизодах на таких картинах, как «Ошибка инженера Кочина» А. Мечерета, «Александр Пархоменко» Л. Лукова, «Три гвардейца» В. Брауна и Н. Садкович, «Небесный тихоход» С. Тимошенко, была результатом пристального наблюдения за прототипом, познания его, что и является, по мысли театрального педагога и режиссера Михаила Чехова, важнейшей составляющей творческого процесса.

В своей книге «О технике актера» он пишет: «Истинные творческие чувства не лежат на поверхности души. Вызванные из глубин подсознания, они поражают не только зрителя, но и самого актера… Мы, следуя за нашими образами, проникли в сферы, для нас новые, нам дотоле неизвестные. Творя, мы познавали!»

Вне всякого сомнения, являясь поклонницей «системы Станиславского», Раневская, скорее всего, интуитивно оперировала на съемочной площадке иными категориями, нежели «я в обстоятельствах героя», как того требовал Константин Сергеевич. «Я и есть герой» – вот принцип ее работы: это когда воображение рождает поток образов, состояний и ситуаций, из которых можно выбирать то, что применимо именно для данной конкретной роли – профессора медицины или спекулянтки, экономки или таперши, хозяйки меблированных комнат или жены инспектора, сельской попадьи или солидной бездетной дамы Лёли, госпожи Луазо или сотрудницы роддома.

Михаил Чехов предлагал актерам: «Представьте любой предмет, событие или человека. В течение некоторого времени представьте это перед своими глазами, вспомните все детали, характеризующие этот предмет, человека или событие. Уделите внимание всем «мелочам», которые только вспомните». То есть речь идет о необходимости вообразить себя другим и прожить это состояние в кадре (на сцене), о возможности имитации пластики, дикции, осанки того или иного персонажа, об умении выбрать из повседневного материала единственно точные детали и сцены, чтобы после команды «Мотор! Камера!» предстать в образе, например, мачехи из «Золушки» Н. Кошеверовой и М. Шапиро или директора цирка Ады Константиновны Бранд из картины Н. Кошеверовой и А. Дудко «Сегодня – новый аттракцион».

Играть обстоятельства или играть человека, оказавшегося в этих обстоятельствах?

Скорее всего, первое было невозможно в силу объективных причин, тех исторических условий, в которых снималось в тридцатых-сороковых годах годах советское кино. Большинство обстоятельств тогда были ведомы только политическому руководству страны, а та информация, которой обладал рядовой советский гражданин (он же актер или режиссер) едва ли могла дать повод для глубокого проникновение в психологию поступка героя.

Раневская вспоминала о работе на картине «Ошибка инженера Кочина», снятой Александром Вениаминовичем Мачеретом по сценарию Юрия Карловича Олеши: «“Ошибку инженера Кочина” Мачерета помните? У него в этой чуши собачьей я играла Иду, жену портного. Он же просто из меня сделал идиотку!

– Войдите в дверь, остановитесь, разведите руками и улыбнитесь. И все! – сказал он мне. – Понятно?

– Нет, Сашенька, ничего не понятно! Мы не в “Мастфоре” (театральная мастерская режиссера, балетмейстера, литератора Николая Михайловича Фореггера 1920–1924 гг.)… и не танец машин я собираюсь изображать!

– Но, Фаиночка, согласитесь, мы и не во МХАТе! Делаем советский детектив – на психологию тут места нет!

Я сдалась, сделала все, что он просил, а потом на экране оказалось, что я радостно приветствую энкавэдэшников! Не говорю уже о том, что Мачерет, сам того не желая, сделал картинку с антисемитским душком, и дети опять прыгали вокруг меня, на разные голоса выкрикивая одну мою фразу: “Абрам, ты забыл свои галоши!”»

Таким образом при отсутствии психологии поступка, предопределенной контекстом и обстоятельствами, и наличии лишь типологических (идеологических) схем поведения ничего не оставалось, как просто изображать человека, собранного из разных подсмотренных в жизни персонажей (в общественном транспорте, в магазине, на вокзале, на приеме у врача), импровизируя, разумеется, доверяя лишь своей интуиции и актерскому чутью. А уже режиссер помещал такого героя в прописанные в утвержденном сценарии коллизии и обстоятельства, будь то председатель колхоза или безродный космополит, ударник труда или иностранный шпион, мать-героиня или продажная женщина, советский ученый или тунеядец (этот список можно продолжать до бесконечности).

Конечно, Раневская понимала это, и выбранный ей метод работы над ролью во многом помогал абстрагироваться от идеологических клише и актерских штампов, от использования которых ее предостерегала еще Павла Леонтьевна Вульф. Также, можно предположить, это делало актрису менее чувствительной и уязвимой к несправедливости и разного рода испытаниям, более индифферентной к хамству начальства и предательству коллег, антисемитским выпадам в свой адрес и абсолютным профессиональным провалам.

В этой связи рассказать о неучастии Фаины Георгиевны в наиболее эпическом сталинском кинопроекте «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна следует особо.

Идея снять масштабную историческую картину о царе Иоанне Васильевиче IV Грозном возникла у Сталина еще до войны. Исторические аналогии виделись «другу всех физкультурников и кинематографистов» абсолютно очевидными – предательство недавних соратников, противостояние Западу, объединение и возвеличивание русских земель.

На роль режиссера-постановщика секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Жданов и председатель комитета по кинематографии при Совнаркоме Иван Большаков предложили тов. Сталину Сергея Эйзенштейна, на тот момент уже снявшего «Александра Невского».

Кандидатура была одобрена.

Сергей Михайлович вспоминал: «Создавая образ Грозного в концепции нашего времени, я из биографии его беру те эпизоды, из которых сложилась моя концепция и мое понимание. Те факты, которые я считаю “характерными”, ибо “характерен” не сам факт по себе, но наличие его в концепции исторического понимания и “освещения” факта определенным историческим сознанием».

Раневская Ф.Г. в роли бабушки. «Слон и веревочка». Москва. 1945 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Понятно, что «концепция нашего времени» не учитывала таких вопиющих фактов, как развязанная не вполне психически здоровым человеком гражданская война против собственного народа (опричнина), утрата западных территорий Московского царства (граница с Польшей проходила по Смоленску), а также имевшая место после разорительного руководства страной Иоанном Васильевичем смута, длившаяся пятнадцать лет.

Речь должна была пойти совсем о другом – о созидательной роли «сильной личности» в русской истории, о непримиримой борьбе с врагами и предателями, что на фоне сталинских репрессий было предельно актуально.

Съемки фильма начались в 1943 году в Алма-Ате, куда был эвакуирован «Мосфильм».

Роль Евфросинии Старицкой – главного противника «прогрессивного царя» Эйзенштейн предложил Раневской, которая тоже тогда находилась в эвакуации и приехала в Алма-Ату из Ташкента. Однако, как вскоре выяснилось, на эту же роль уже пробовалась Серафима Германовна Бирман – актриса Московского театра Ленинского комсомола.

Негласное соперничество между двумя выдающимися актрисами стало, увы, неизбежным. Впрочем, началось оно еще в 1939 году, когда в театре Красной армии и театре Моссовета Раневская и Бирман соответственно играли роль Вассы Железновой, а московский зритель спорил о том, чье исполнение лучше. Хотя спор этот, разумеется, особого смысла не имел, потому что это были две разные Вассы, исполненными двумя совершенно разными и по темпераменту, и по школе, и по пластике актрисами.

И вот теперь, спустя четыре года Раневская и Бирман вновь сошлись, но теперь уже на площадке «Ивана Грозного». Впрочем, борьба за роль разворачивалась не между актрисами, а на самом верху, где в те годы решались все вопросы, кастинга в том числе.

Из письма председателя комитета по кинематографии Ивана Большакова: «У Раневской слишком семитская внешность, поэтому на роль Ефросиньи она никак не подойдет… семитские черты Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах… утверждать Раневскую на роль Ефросиньи не следует, хотя Эйзенштейн будет апеллировать во все инстанции».

Увы, апелляции результата не дали, и на роль Евфросинии была утверждена Серафима Бирман.

Для Раневской это стало ударом, возможность принять участие в эпической киноленте, настоящем кино была упущена (известно, что с Бирман после этой истории они не будут общаться 20 лет).

Почему произошло именно так?

«Пятый пункт» – это первое, что приходит в голову в данном случае (в паспорте у Бирман в графе национальность было записано «молдаванка», а у Раневской – «еврейка»). Однако можно предположить, что «поменять коней на переправе» решил сам Эйзенштейн, отказавшись от ироничного, столь любимого зрителем обаяния Фаины Георгиевны в пользу зловещего средневекового сумрака, на который была способна Серафима Германовна, будучи доведенной на съемочной площадке режиссером до истерики.

«Глубокоуважаемый товарищ режиссер, – писала Бирман Эйзенштейну в записке (они общались именно так), – я с предельной преданностью Вам и «в строгом подчерке» выполню собой, все нотные знаки, все интервалы, все диезы и бемоли, какие нужны Вам – композитору – для звучания Вами создаваемой симфонии. И я, черт возьми, не понимаю… Совершенно не понимаю, кого я играю! Так нельзя!»

Но так оказалось можно.

Фильм имел ошеломляющий успех.

Чарли Чаплин вспоминал: «Фильм Эйзенштейна «Иван Грозный», который я увидел после Второй мировой войны, представляется мне высшим достижением в жанре исторических фильмов. Эйзенштейн трактует историю поэтически, а это, на мой взгляд, превосходнейший метод ее трактовки».

В 1946 году картина получила Сталинскую премию I степени.

Не зная всех подводных течений и номенклатурных коллизий, Раневская, разумеется, была обижена и на Эйзенштейна в первую очередь. «Никогда, нигде и ни за что я не буду сниматься у этого изверга!» – восклицала она в сердцах. Однако, будучи человеком незлопамятным и отходчивым, довольно быстро Фаина Георгиевна возобновила общение с режиссером.

Однако куда большим потрясением для нее стала смерть Сергея Михайловича в феврале 1948 года от сердечного приступа в возрасте пятидесяти лет.

Скорее всего, с этим человеком навсегда ушла вера Раневской в то, что кино – это именно искусство (вовсе не «важнейшее из»), а не средство решения «совершенно особых задач», как об этом писал нарком Луначарский.

Сергей Михайлович Эйзенштейн. Фото М. Наппельбаума. 1932 г.

О публичном одиночестве

Эпоха ушла, а вместе с ней ушли и люди, которых помнила Фанни, любила, знала хорошо, как ей казалось.

События, эпизоды меж тем безостановочно сменяли друг друга, как кадры кинопленки, и поверить в то, что время минуло безвозвратно, и ничего нельзя вернуть, было невыносимо тяжело.

Но пленка все летела и летела в корзину, а на нее падали все новые и новые использованные рулоны.

Оставалось только вспоминать.

И она вспоминала Софью Парнок, которая ушла в 1933 году всеми забытая в селе Каринском под Москвой.

Перед глазами стоял Максимилиан Волошин – его не стало в 1932 году в Коктебеле.

В 1930 году застрелился Маяковский.

Осип Мандельштам, с которым в далеком 15-ом году Фанни познакомилась у Екатерины Васильевны Гельцер, сгинул в пересыльной тюрьме Дальлага в 1938 году.

Покончила с собой в Елабуге в 41-ом Марина Цветаева, а ведь казалось, что прогулка с ней по феодосийской набережной все еще продолжается…

Голосов из того времени становилось все меньше и меньше, и звучали они все глуше и глуше, теряясь в умопомрачительном грохоте нового времени.

Одна сказка превращалась в миф, другая – в реальность, и надо было принимать решение, в какой из них жить.

А Раневская меж тем продолжала вспоминать: «Я познакомилась с Ахматовой очень давно. Я тогда жила в Таганроге. Прочла ее стихи и поехала в Петербург. Открыла мне сама Анна Андреевна. Я, кажется, сказала: «Вы мой поэт», – извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты – дарила меня дружбой до конца своих дней.

…Я никогда не обращалась к ней на «ты». Мы много лет дружили, но я просто не могла обратиться к ней так фамильярно».

Спустя годы Анна Андреевна и Фаина Георгиевна встретились в эвакуации в Ташкенте.

«Я застала ее сидящей на кровати. В комнате было холодно, на стене следы сырости. Была глубокая осень, от меня пахло вином, – читаем в книге Раневской «Судьба – шлюха».

– Я буду вашей madame de Lambaille, пока мне не отрубили голову, истоплю вам печку.

– У меня нет дров, – сказала она весело.

– Я их украду.

– Если вам это удастся – будет мило.

Анна Ахматова. Фото М. Наппельбаума. 1924 г.

Большой каменный саксаул не влезал в печку, я стала просить на улице незнакомых людей разрубить эту глыбу. Нашелся добрый человек, столяр или плотник, у него за спиной висел ящик с топором и молотком. Пришлось сознаться, что за работу мне нечем платить. “А мне и не надо денег, вам будет тепло, и я рад за вас буду, а деньги что? Деньги – это еще не все”. Я скинула пальто, положила в него краденое добро и вбежала к Анне Андреевне.

– А я сейчас встретила Платона Каратаева.

– Расскажите… “Спасибо, спасибо”, – повторяла она. Это относилось к нарубившему дрова. У нее оказалась картошка, мы ее сварили и съели».

А потом они шли гулять по городу.

Бродили по рынку, а так как денег не было («деньги это еще не все», – как сказал ташкентский Платон Каратаев), то оставалось только любоваться персиками и виноградом, дынями и хурмой. По пути им встречались смеющиеся дети, которые, указывая на Фаину, кричали – «Муля, Муля!», солдаты, которые пели строевые песни, и Ахматова говорила: «Как бы я была счастлива, если они пели мою песню».

А потом она говорила о том, что ненавидит двух женщин – Наталью Николаевну Гончарову и Любовь Дмитриевну Менделееву, которые погубили своих великих мужей.

Раневская тут же и вспоминала, как, только переехав в Москву, плакала, проходя мимо церкви Большого Вознесения, где венчался Пушкин, потому что не могла себе представить великого поэта отцом семейства – напыщенным, угрюмым, вечно всем недовольным, каким был ее отец Гирш Хаимович.

«Когда мы начинали с Анной Андреевной говорить о Пушкине, я от волнения начинала заикаться. А она вся делалась другая: воздушная, неземная. Я у нее все расспрашивала о Пушкине… Анна Андреевна говорила про Пушкинский памятник: “Пушкин так не стоял”… Мне думается, что так, как А. А. любила Пушкина, она не любила никого. Я об этом подумала, когда она, показав мне в каком-то старом журнале изображение Дантеса, сказала: “Нет, вы только посмотрите на это!” Журнал с Дантесом она держала, отстранив от себя, точно от журнала исходило зловоние. Таким гневным было ее лицо, такие злые глаза… Мне подумалось, что так она никого в жизни не могла ненавидеть. Ненавидела она и Наталью Гончарову. Часто мне говорила это. И с такой интонацией, точно преступление было совершено только сейчас, сию минуту», – вспоминала Фаина Георгиевна.

Однажды после очередной прогулки по Ташкенту, вернувшись домой, Анна Андреевна обнаружила в почтовом ящике письмо от сына, который в то время находился в заключении. Раневская заметила, как «у нее посинели губы, и она стала задыхаться», ведь конфликт со Львом постоянно преследовал ее, был ее постоянным кошмаром. Ахматова признавалась, что сын не хочет ее видеть и знать, а каждое очередное письмо от него давало повод к новым переживаниям.

– Скажите, вам жаль меня? – спросила однажды Ахматова Раневскую.

– Нет, – прозвучало в ответ.

– Умница, меня нельзя жалеть.

Дружба, зародившаяся между Раневской и Ахматовой в эвакуации, продолжилась и после войны уже в Ленинграде и Москве. Однако не всех эта взаимная приязнь актрисы и поэтессы устраивала.

В своих «Записках об Анне Ахматовой» Лидия Корнеевна Чуковская с известной долей сарказма описала «гениальную» Раневскую, нарисовав образ склочной, самовлюбленной и хвастливой артистки, абсолютно не достойной внимания и тем более дружбы великой Ахматовой.

О причинах такого отношения Лидии Корнеевны к Фаине Георгиевне мы можем только догадываться.

Находим в «Записках» Чуковской такие ее слова: «Вечером, поздно, зашла к NN (Ахматовой) занести и вложить последние перепечатанные страницы. У нее застала Раневскую, которая лежала на постели NN после большого пьянства. NN, по-видимому, тоже выпила много. Она казалась очень красивой, возбужденной и не понравилась мне. Я ушла, мне не хотелось видеть ее такой… Раневская, в пьяном виде, говорят, кричала во дворе писательским стервам: «Вы гордиться должны, что живете в доме, на котором будет набита моя доска». Не следовало этого кричать в пьяном виде… Раневская сама по себе не только меня не раздражает, но наоборот: ум и талант ее покорительны. Но рядом с Ахматовой она меня нервирует. И мне стыдно, что Ахматова ценит ее главным образом за бурность ее обожания, за то, что она весь свой день строит в зависимости от Ахматовой, ведет себя рабски. И мне грустно видеть на ногах Ахматовой три пары туфель Раневской, на плечах – платок, на голове – шляпу… Сидишь у нее и знаешь, что Раневская ждет в соседней комнате. От этого мне тяжело приходить туда».

В какой-то момент подспудно тлевший конфликт дошел до того, что Анна Андреевна попросила Чуковскую не бывать у нее, потому что она недоброжелательно и предвзято относится к Раневской. Вполне вероятно, что в этой предвзятости смешалось многое – и ревность, и обида, и зависть в конце концов.

«Она гениально изображает меня. Вы видели? Как у гения – в одном фокусе собрано все. Прозрение какое-то», – восклицала Ахматова, радуясь актерскому дарованию Раневской, дарованию всегда быть в центре любого события, таланту позитивного обаяния, а также умению дарить свою любовь другим, не требуя при этом ничего взамен.

Публичное одиночество актера и вселенское одиночество поэта – несопоставимые величины.

Публичное одиночество Раневской – это одиночество на глазах тысячной толпы, когда, по словам Станиславского, «вы можете замкнуться, как улитка в раковину… Публику не видеть нельзя, но можно отвлечь себя задачей. О тысяче людей, находящихся в партере, совершенно забыть нельзя, но можно от них отвлечься». Например, представить себе предмет, событие или человека (это уже как учил Михаил Чехов). Именно владение данными профессиональными методиками и навыками позволяло Фаине Григорьевне абстрагироваться от «свинцовых будней», сосредотачиваясь на том, кто был рядом, как на проекции всего этого безумного советского мира.

Ахматова же актрисой не была, она была поэтом, и ее одиночество носило экзистенциальный характер, было средоточием страстей, которые обуревают художника, от которых нет спасения, но и без которых невозможно «Божественное вторжение» (слова Иосифа Бродского).

Об Ахматовой Раневская говорила: «Она была женщиной больших страстей. Вечно увлекалась и была влюблена. Мы как-то гуляли с нею по Петрограду. Анна Андреевна шла мимо домов и, показывая на окна, говорила: «Вот там я была влюблена… а за тем окном я целовалась».

Но того Петрограда уже не существовало, как и тех поцелуев, о которых рассказывала Ахматова, тех влюбленностей и прогулок. Можно предположить, что для Раневской Анна Андреевна была последним отзвуком ушедшей эпохи, тех людей, которых давно не было в живых, ее детства и молодости.

Когда погребают эпоху,

Надгробный псалом не звучит,

Крапиве, чертополоху

Украсить её предстоит.

И только могильщики лихо

Работают. Дело не ждет!

И тихо, так, Господи, тихо,

Что слышно, как время идёт.

А после она выплывает,

Как труп на весенней реке, —

Но матери сын не узнает,

И внук отвернётся в тоске…

август 1940 г.

А еще, можно предположить, Раневскую в Ахматовой восхищала ее уникальная в те времена способность быть свободной, создавать тексты, находящиеся вне времени и политики, быть выше литературных дрязг и склок (чем Анна Андреевна вызывала особое раздражение советских писателей).

Подобного рода независимостью Фаина Георгиевна похвастаться не могла хотя бы по той причине, что актерская профессия изначально предполагает несвободу и зависимость (от автора, от режиссера, от репертуара).

Конец сороковых – начало пятидесятых годов стало для Раневской очередным искушением, испытанием на прочность, хотя казалось, что победа в великой и страшной войне, а также пережитые в ней нечеловеческие страдания должны были изменить жизнь к лучшему, навсегда оставив позади подлость, ненависть и мракобесие.

В ночь с 12 на 13 января 1948 года в Минске погиб (впоследствии выяснилось, что он был убит) актер, режиссер, театральный педагог, первый председатель Еврейского антифашистского комитета Соломон Михоэлс. По сути это трагическое событие, потрясшее не только советскую, но и мировую театральную общественность, и стало отправной точкой так называемой «борьбы с безродными космополитами», имевшей место в СССР в 1948–1953 годах.

Творческая и научная интеллигенция Страны Советов была огульно обвинена в «низкопоклонстве» перед Западом и пренебрежении к советскому патриотизму. При этом обвинения обрели узко национальный характер, «безродными космополитами» (термин Андрея Жданова) стали преимущественно носители еврейских фамилий. Характерно, что именно в это время государство Израиль вопреки активной внешней политике СССР на Ближнем Востоке сделало свой выбор в пользу Соединенных Штатов, соответственно советские евреи формально лишились своей исторической родины, которая, по мысли сталинских идеологов, предала социалистические идеалы. Волна антисемитских публикаций, постановлений и негласных партийных распоряжений захлестнула советские театр, кино, литературу, науку. Еще вчерашние орденоносцы, лауреаты Сталинских премий, участники войны и победители германского нацизма стали «агентами мирового сионизма», «проповедниками иудаизма», носителями буржуазной идеологии, «прожжёнными националистами».

Репрессивные меры не заставили себя долго ждать – аресты, казни, увольнения с работы, коллективная обструкция и травля, которые с успехом «обкатали» еще в годы большого террора.

Список пострадавших в те годы огромен.

Назовем лишь некоторых из них:

Александр Абрамович Аникст – литературовед, доктор искусствоведения.

Леонид Захарович Трауберг – кинорежиссер, лауреат Сталинской премии.

Абрам Федорович Иоффе – физик, лауреат Сталинской премии.

Борис Михайлович Эйхенбаум – литературовед, доктор филологических наук.

Яков Львович Рапопорт – врач, подполковник медицинской службы.

Яков Ильич Френкель – физик, лауреат Сталинской премии.

Лев Давидович Ландау – физик, академик АН СССР, лауреат двух Сталинских премий (на тот момент).

Марк Борисович Митин – философ-марксист, академик АН СССР, лауреат Сталинской премии.

Соломон Михоэлс. Фото М. Наппельюаума. 1940 г.

Раневская Ф.Г. в роли фрау Вурст. «У них есть родина». Москва. 1949 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Разоблачением «тайных агентов» и «еврейских шпионов» занялись их недавние коллеги и товарищи, среди которых, что поразительно, было немало евреев: поэты Сергей Михалков, Алексей Сурков и Евгений Долматовский, прозаики Константин Симонов и Геннадий Фиш, драматурги Борис Лавренев и Александр Штейн, чья пьеса «Закон чести» стала программной в этой позорной кампании.

Лауреат двух Сталинских премий, участник войны Александр Петрович Штейн (Рубинштейн) описал советских ученых-биохимиков, которые, вернувшись из научной командировки в США, где они потеряли бдительность, предали высокое звание советского ученого, проявив при этом «идейную незрелость», прельстившись буржуазными ценностями. На родине они были подвергнуты суду чести, обвинены в космополитизме и раскаялись в содеянном (тогда же по мотивам пьесы режиссером Абрамом Матвеевичем Роомом был снят фильм «Суд чести», который тоже, как и пьеса, получил Сталинскую премию I степени).

Фаина Георгиевна, никогда не скрывавшая своего происхождения и с удовольствием игравшая колоритные национальные роли в кино и в театре, признавалась в том, что с презрением снималась в таких киноагитках 1949 года выпуска, как «Встреча на Эльбе» Г. Александрова и «У них есть Родина» А. Файнциммера и В. Легошина по пьесе С. Михалкова.

Раневская говорила: «Сняться в плохом фильме – все равно что плюнуть в вечность, а я снимаюсь в ерунде. Съемки похожи на каторгу… начинается – взгляд выше, взгляд ниже, левее, подворуйте. Особенно мне нравится «подворуйте». Сперва я просто ушам не поверила, когда услышала. Потом мне объяснили – значит, делай вид, что смотришь на партнера, а на самом деле смотри в другое место. Изумительно! Представляю себе, если бы Станиславскому сказали: «Подворуйте, Константин Сергеевич!» Или Качалову… Хотя нет… Качалов был прост и послушен. Он был чудо. Я обожала его. Он, наверное, сделал бы, как его попросили… Но я не могу «подворовывать». Даже в голод я не могла ничего украсть: не у другого, – помилуй бог! – а просто оставленного, брошенного, не могла взять чужого. Ни книги, ни хлеба… И взгляд тоже не могу украсть… Мне нянька в детстве говорила: чужое брать нельзя, ручки отсохнут. Я всегда боялась, что у меня отсохнут ручки. Я не буду «подворовывать»… сплошное унижение человеческого достоинства, а впереди – провал, срам, если картина вылезет на экран… Деньги съедены, а позор остался… вы знаете, что такое сниматься в кино? Представьте, что вы моетесь в бане, а туда приводят экскурсию… Кино – заведение босяцкое».

Но она делала это – снималась в подобного рода картинах, играла в агитпостановках в театре.

Раневская Ф.Г. в роли Люси, Плятт Р.Я. в роли Барклея. «Дальше – тишина». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1969 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Например, за роль Нины Ивановны Лосевой, жены главного героя в пьесе «Закон чести», которая шла на сцене Московского театра драмы (ныне театр Маяковского) в постановке народного артиста СССР Николая Охлопкова, Раневская получила Сталинскую премию.

Что это было?

Этюд на «публичное одиночество», зашедший слишком далеко, полное и совершенное погружение в роль придворного шута, которому все позволено и у которого нет ни национальности, ни личной жизни, ни идеологии, ни далеко идущих амбиций, или же просто единственная возможность остаться в профессии и, следовательно, выжить?

Из комментариев Раневской видно, что она прекрасно понимала, что происходит вокруг нее, чего стоит ее знаменитое высказывание: «Если человек умный и честный – то беспартийный. Если умный и партийный – то нечестный.

Если честный и партийный – то дурак».

Каким-то необъяснимым образом антисемитская истерия не коснулась актрису даже при наличии еврейских родственников, проживавших заграницей, даже при том, что Раневская дружила и переписывалась с Соломоном Михоэлсом, человеком, обвиненным в конце сороковых во всех смертных грехах, даже при том, что она была беспартийной и демонстративно никогда не подписывала никаких коллективных писем, имеющих, как правило, погромный характер.

Годы спустя Раневская рассказывала, что ее даже пробовали вербовать как сознательного советского человека и как народную артистку СССР, и что она якобы с радостью согласилась, но после ее признания в том, что она страдает сноговорением и потому может бессознательно выболтать доверенные ей государственные тайны несознательным соседям (в то время она жила в коммуналке), от этой затеи отказались, поняв, что лучше оставить ее в покое (хотя отдельную квартиру ей все же предоставили).

Раневская Ф.Г. в группе после спектакля «Правда – хорошо, а счастье – лучше». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1980 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Правда это или нет – мы не знаем (больше похоже на очередной анекдот от Фаины Георгиевны).

Умение глупость превратить в шутку, подлость в фарс, одиночество в актерское упражнение спасали.

Показательная в этом смысле история произошла в 1949 году после премьерного показа картины «У них есть Родина», в которой Раневская сыграла роль фрау Вурст – хозяйки детского приюта в Германии, в котором содержались советские дети.

Фильм, что и понятно, получился плоским, как всякая пропаганда, и, откровенно говоря, мало чем отличался от подобных киноагиток того времени.

Во время обсуждения увиденного, отвечая на комплимент Сергея Владимировича о ее великолепной игре, Раневская ответила неожиданно резко и по-актерски ярко: «Да, уважаемый товарищ Михалков, моя фрау – прекрасна. Но насколько бы она ни была прекрасна, равно как и все остальные герои, они не делают ваш фильм лучше. Потому что он – дерьмо. А дерьмо останется дерьмом, в какую золоченую фольгу его ни заворачивай! …когда я говорю о михалковском дерьме, то имею в виду только одно. Знал ли он, что всех детей, которые добились возвращения на родину, прямым ходом отправляли в лагеря и колонии? Если знал, то тридцать сребреников не жгли ему руки?».

Сценарист-орденоносец опешил, так и не найдясь, что ответить актрисе.

Сергей Михалков. Фото М. Наппельбаума. 1945 г.

Спустя годы, отвечая на вопрос, почему она согласилась сниматься в этом кино по сценарию Михалкова, Раневская говорила, что пошла на это в той надежде, что кино все-таки не будет столь омерзительным, а уйти с картины уже не могла, потому что так она бы подвела коллег и друзей-актеров (в фильме «У них есть Родина» снимались Павел Кадочников, Вера Марецкая, Всеволод Санаев, Лидия Смирнова, Михаил Астангов, Виктор Станицын).

Ответ неоднозначный, воспринимать который в отрыве от той обстановки и эпохи, в которых жила и творила актриса, категорически невозможно – согласилась, потому что бы в противном случае осталась без работы, высказала гимнотворцу в лицо все, потому что не выносила подхалимов и приспособленцев, оправдывалась впоследствии, потому что не знала, да и не могла знать в 49-м году многих обстоятельств, которые, как известно, видятся только на расстоянии.

Вот, например, Михалков утверждал, что о трагической судьбе возвращенных в СССР детей ему ничего не было известно.

И вновь неведение того, правдой это было или нет. Другое дело, что конфликты в творческой среде всегда существовали и давали повод для досужих рассуждений и, конечно, осуждений, о чем еще Пушкин в своем письме Вяземскому заметил: «Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы, – иначе».

Однако были в это время в жизни Раневской события, о которых она любила вспоминать, и люди, работа с которыми доставляла ей удовольствие.

В частности, речь идет о съемках в картине Надежды Кошеверовой и Михаила Шапиро «Золушка».

Сценарий фильма был написан Евгением Львовичем Шварцем по мотивам одноименной сказки Шарля Перро весной 1945 года, но только через год картина была запущена в производство. Шварц вспоминал: «Сценарий «Золушки» все работается и работается. Рабочий сценарий дописан, перепечатывается, его будут на днях обсуждать на художественном совете, потом повезут в Москву».

Из Москвы, из Главного комитета по производству художественных фильмов ответ на сценарий пришел, как ни странно, довольно быстро и был крайне благожелателен. Вот некоторые выдержки из этой официальной бумаги, подписанной начальником Главуправления по производству художественных фильмов, режиссером Михаилом Калатозовым: «Сценарий «Золушка», созданный по мотивам одноимённой сказки, написан автором в жанре музыкальной комедии, изобилующей большими возможностями для создания весёлого и остроумного зрелища. Изящный и острый диалог, лёгкая ирония в трактовке образов – короля, феи, принца и др. – всё это является большим достоинством сценария… Считаем возможным утвердить сценарий для запуска в подготовительный период, после того как Студия предоставит весь основной коллектив съёмочной группы».

На главные роли в фильме режиссерами-постановщиками Надеждой Кошеверовой и Михаилом Шапиро был приглашены Янина Жеймо, Эраст Гарин, Алексей Консовский, Василий Меркурьев и Фаина Раневская. Причем уже на стадии написания сценария было ясно, что роль мачехи Золушки сможет сыграть только один человек – Раневская.

Из воспоминаний актрисы Елены Юнгер: «С Раневской мне выпало счастье сниматься в картине „Золушка“. Ее требовательность к себе не имела границ – съежившись где-нибудь в углу, прячась от посторонних глаз, она часто сердито бормотала: “Не получается… Нет, не получается! Не могу схватить, не знаю за что ухватиться”… Во время съемок Фаина Георгиевна очень похудела и, гримируясь, безжалостно обращалась со своим лицом. Подтягивала нос при помощи кусочков газа и лака, запихивала за щеки комочек ваты. Все это было неудобно, мешало… “Для актрисы не существует никаких неудобств, если это нужно для роли”, – говорила она».

Янина Жеймо в роли Золушки, 1947 г.

Интересно, что отрицательная роль мачехи вызывала у зрителей, в первую очередь у маленьких, симпатии не меньшие, чем положительные герои картины. То самое положительное обаяние Раневской, о котором говорил еще Эйзенштейн и которым восхищалась Ахматова, придало фильму особое возвышенное настроение и звучание, а это было так важно в послевоенные годы, когда чудесную, счастливую и сказочную жизнь можно было увидеть только на киноэкране, а недавние потрясения еще были живы в памяти советских людей, еще кровоточили.

Высотка на Котельнической набережной. Фото Максима Гуреева

Раневская Ф.Г. в роли Люси, Плятт Р.Я. в роли Барклея. «Дальше – тишина». Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1969 г. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Из дневника Евгения Шварца: «Чудеса с “Золушкой” продолжаются… Приказано выпустить картину на экран ко Дню Победы… министр смотрел картину в среду. Когда зажегся свет, он сказал: “Ну что ж, товарищи: скучновато и космополитично” (министром кинематографии тогда был Иван Большаков, который, как мы помним, не питал к Раневской особых симпатий). В четверг смотрел “Золушку” худсовет министерства. Первым на обсуждении взял слово Дикий (Алексей Денисович Дикий, актер, театральный режиссер). Наши замерли от ужаса. Дикий имеет репутацию судьи свирепого и неукротимого ругателя. К их великому удивлению, он стал хвалить. Да еще как! За ним слово взял Берсенев (Иван Николаевич Берсенев, актер, театральный режиссер, народный артист СССР). Потом Чирков. Похвалы продолжались. Чирков сказал мне: “Мы не умеем хвалить длинно. Мы умеем ругать длинно. Поэтому я буду краток…” Выступавший после него Пудовкин сказал: “А я, не в пример Чиркову, буду говорить длинно”. Наши опять было задрожали. Но Пудовкин объяснил, что он попытается длинно хвалить… короче говоря, все члены совета хвалили картину так, что министр в заключительном слове отметил, что это первое в истории заседание худсовета без единого отрицательного отзыва. В пятницу в главке по поручению министра режиссерам предложили тем не менее внести в картину кое-какие поправки, а в субботу утром вдруг дано было вышезаписанное распоряжение: немедленно, срочно, без всяких поправок (кроме технических) готовить экземпляр к печати».

Кино, вышедшее на большие экраны в 1947 году, как раз накануне событий, о которых шла речь в начале этой главы, принесло Фаине Георгиевне всенародную любовь и признание (хотя чего уж было желать большего после «Подкидыша» 1939 года).

Киносказка, которую рассказали Надежда Кошеверова и Михаил Шапиро и о которой композитор картины Антонио Эммануилович Спадавеккиа говорил: «Я приходил на съемочную площадку, и мне начинало казаться, будто я сам нахожусь в некоей волшебной стране с ожившими сказочными героями», стала для Раневской естественным и единственным убежищем, о котором она хоть и отзывалась с иронией – «королевство маловато, разгуляться негде», но в котором, подобно Ахматовой, она могла быть совершенно свободна и абсолютно одинока. Это была добрая сказка, выбрав которую, реальный мир «борьбы с космополитами», партсъездов, Сталинских премий и «нерушимого блока беспартийных и коммунистов» утрачивал свою реальность, превращался в иллюзию, в кошмар, в сказку страшную, жить в которой было невозможно, и решение, какую из них, двух сказок, выбрать, приходило само собой.

В закоулках памяти, или история, рассказанная в антракте

В начале 50-х годов кавалер орденов Знак Почета и Трудового Красного Знамени, лауреат трех Сталинских премий, народная артистка РСФСР Фаина Георгиевна Раневская удостоилась жилплощади в высотке на Котельнической набережной, где ее соседями стали Галина Уланова, Александр Твардовский, Михаил Жаров, Константин Паустовский, Никита Богословский, а также генералитет МГБ МВД и физики-ядерщики, имевшие в СССР в то время особый статус.

После долгих лет, проведенных в коммуналках на Большой Никитской (Герцена) и в Старопименовском переулке двухкомнатная квартира «высшей категории» на втором этаже с окнами во двор (по понятиям жильцов высотки это был непрестижный вариант) Раневская ощутила себя обладателем роскошных хором: две просторные комнаты, огромный холл, кухня-столовая, кладовка, ванная со всеми последними достижениями сантехнической мысли, лепнина, дубовые наборные паркеты, потолки – три с лишним метра, индивидуальный мусоропровод.

Ф.Г. Раневская в театральной гримерной

Правда, последнее инженерное решение стало причиной столь серьезной проблемы, что впоследствии один из жильцов дома на Котельнической набережной, Евгений Александрович Евтушенко, даже посвятил ей стихотворение «Тараканы в высотном доме»:

Тараканы в высотном доме —

бог не спас,

Моссовет не спас.

Все в трагической панике —

кроме тараканов,

штурмующих нас.

Адмиралы и балерины,

физик-атомщик и поэт

забиваются под перины,

тараканоубежища нет…

Квартира актрисы располагалась между булочной и кинотеатром «Звезда» (впоследствии «Иллюзион»), что давало Фаине Георгиевне повод шутить: «Я живу над хлебом и зрелищем».

Соседом Раневской по лестничной площадке был поэт, главный редактор журнала «Новый мир» Александр Трифонович Твардовский.

История их знакомства, как и многое, связанное с Раневской, носит комический и весьма причудливый характер. Однажды, вернувшись домой, Твардовский обнаружил, что забыл ключи от квартиры, а его семья в это время находилась на даче. Острое желание посетить уборную заставило автора «Василия Теркина» наудалую позвонить в первую попавшуюся дверь – это была квартира Раневской (которую потом Твардовский всегда будет называть «моя великая соседка»), после чего они долго беседовали о литературе, театре, кино.

С Александром Трифоновичем Фаина Георгиевна попрощалась в свойственной ей манере: «Приходите ещё, двери моего клозета всегда открыты для вас!».

Однако при всех барских излишествах позднесталинского ампира свою статусную квартиру в «Котельническом замке» Раневская не любила.

Одиночество здесь ощущалось особенно остро – среди этих огромных дубовых двухстворчатых дверей, мозаичных панно, бесконечных колоннад, гипсовых звезд под потолком, хрустальных люстр, мраморных балюстрад, устланных коврами лестниц. Создавалось впечатление, что находишься если не в музее эпохи «великого кормчего», то в языческом святилище всесоюзного почета и всенародной глории.

Из воспоминаний Фаины Раневской: «Я часто думаю о том, что люди, ищущие и стремящиеся к славе, не понимают, что в так называемой славе гнездится то самое одиночество, которого не знает любая уборщица в театре. Это происходит от того, что человека, пользующегося известностью, считают счастливым, удовлетворенным, в действительности все наоборот. Любовь зрителя несет в себе какую-то жестокость. Я помню, как мне приходилось играть тяжело больной, потому что зритель требовал, чтобы играла именно я. Когда в кассе говорили „она больна“, публика отвечала: “А нам какое дело? Мы хотим ее видеть и платим деньги, чтобы ее посмотреть”. А мне писали дерзкие записки: “Это безобразие! Что это Вы надумали болеть, когда мы так хотим Вас увидеть?” Ей-богу, говорю сущую правду. И однажды, после спектакля, когда меня заставили играть “по требованию публики” очень больную, я раз и навсегда возненавидела свою “славу”».

Ненавидеть «свою славу» как неизбежное зло – это значит ненавидеть себя, жаждущего этой славы и принесшего ей в жертву все, что у тебя было. Разумеется, под «славой» в данном случае следует понимать дело твоей жизни, приведшее тебя к известности, ко всеобщему обожанию, граничащему с жестокостью и параноей, к наградам, к премиям и почёту. Кто-то, оказавшись в такой ситуации, просто сходит с ума и становится бронзовым человеком, стоящим на пьедестале. А кто-то, напротив, впадает в отчаяние от тотальной невозможности что-то изменить в своей судьбе, от раздвоения самого себя, понимающего весь ужас положения, в котором оказался, и принимающего этот ужас как должное, ненавидящего его и в то же время не могущего без него жить.

Конечно, Раневская понимала (об этом она часто говорила), что подобное состояние не поддается лечению, оно как хроническое заболевание, которое приходит и уходит волнообразно, на пике творческого успеха вызывает радость, подъем сил, вдохновение, а в минуты провала – страх, разочарование и отчаяние. И не было этому изнуряющему повторению, этому одуряющему круговороту конца и края.

Фаина Георгиевна жаловалась: «Государственные деятели шли навстречу и, проявляя любовь и уважение к искусству, говорили доброжелательно: “Муля, не нервируй меня!” Я не Муля. Я старая актриса и никого не хочу нервировать. Мне трудно видеть людей».

Сидела у окна в своей квартире «высшей категории» и видела, как во дворе под дождем разгружали «пятый» ЗИС с надписью «Хлеб» на фургоне. Пустые деревянные лотки с грохотом швыряли на асфальт, в лужи, а эхо разносило голоса рабочих и гул включенного двигателя.

Думала о том, что вот точно так же сорок лет назад она сидела у окна своей комнаты в Таганроге и смотрела на улицу, по которой шли студенты, разносчики сбитня и похожие на Льва Толстого старики в лапсердаках, мечтала стать актрисой, конечно. И вот теперь, когда она стала не просто актрисой, а любимой актрисой всего советского народа, то по-прежнему одна сидит у окна. Значит, ничего не изменилось, потому что всеобщее признание – вещь приходящая, иллюзорная, требующая постоянного подтверждения, причем любой ценой, а одиночество как было, так и осталось, оно никуда не делось.

Впрочем, нет, кое-что изменилось, сейчас шел дождь, а тогда его не было…

Затем переводила взгляд от окна на стены комнаты, на которых висели фотографии с дарственными надписями, гипсовая мадонна с младенцем, контррельеф профиля Пастернака, потом смотрела на книжный шкаф, в котором лежала посмертная маска Пушкина и стоял гипсовый бюст Чехова.

Вероятно, вспоминала слова Войницкого из «Дяди Вании»: «Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и моя любовь: куда мне их девать, что мне с ними делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну».

Раневская Ф.Г. 1980-е гг.

Раневская Ф.Г. Москва, Государственный академический театр имени Моссовета. 1970-е гг. Фотография публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

Меж тем грузовик с надписью «Хлеб» уезжал (ходили слухи, что в таких «пятых» ЗИСах по Москве тайно перевозили заключенных), а откуда-то сверху доносились звуки фортепьяно, и женский голос старательно исполнял романс Петра Петровича Булахова «Не пробуждай воспоминаний».

«Главное – живой жизнью жить, а не по закоулкам памяти шарить», – любила повторять Раневская, однако не могла при этом забыть и слов Антона Павловича – «русский человек любит вспоминать, но не любит жить».

Вольно или невольно события, происходившие в жизни Раневской (как и любого человека), были связаны с ее прошлым, напоминали о нем. Другое дело, как к этому было относиться… При всей нелюбви к воспоминаниям Фаина Георгиевна не могла с ними расстаться, была преследуема ими, они являлись ее единственным сокровенным богатством, из которого она черпала вдохновение и надежду.

Фаина (справа) с сестрой Изабеллой

В 1946 году Раневская впервые выехала из СССР заграницу, в Польшу, а через год в Чехословакию, где на киностудии «Баррандов» режиссер Григорий Александров снимал свою знаменитую музыкальную комедию «Весна» с Любовью Орловой и Николаем Черкасовым в главных ролях. Раневской, как всегда, тогда досталась роль второго плана – Маргариты Львовны, экономки главной героини.

Однако кроме работы с прекрасными актерами и талантливым режиссером происходило в той поездке и еще нечто важное, знаковое, связанное с воспоминаниями и прошлой жизнью. Дело в том, что именно в Праге жили родственники Раневской – мама, брат Яков и племянница (отца в это время уже не было в живых, а сестра Белла, в замужестве Аллен, жила во Франции).

Актриса рассказывала: «Каждый вечер, каждый свободный от съемок день я проводила в семье. И за долгие годы впервые почувствовала себя счастливой. Снимали мы под Прагой, так что к маме добраться было нетрудно».

Те встречи в Праге казались сказкой, невероятным стечением обстоятельств, неожиданно сбывшейся мечтой, ведь никаких надежд на то, что она когда-нибудь увидит своих родных у Фаины Георгиевны, прожившей в СССР 30 лет, не было.

Прошлое вдруг стало настоящим, реальной повседневностью, к которой довольно быстро привыкаешь, теряя веру в чудеса.

Однако в 1956 году чудо повторилось.

Раневской удалось съездить в Румынию, куда в то время переселилась Милка Рафаиловна.

Это была последняя встреча Фаины с 93-летней матерью, вскоре Милки Рафаиловны не стало.

Последним отголоском семейной жизни Фельдманов стало возвращение в СССР из Франции в 1960 году Изабеллы Георгиевны Аллен (Беллы Гиршевны Фельдман), ставшее возможным благодаря стараниям Фаины Георгиевны, а также помощи члена Президиума ЦК КПСС, секретаря ЦК КПСС, министра культуры СССР Екатерины Алексеевны Фурцевой.

Итак, сестры поселились вместе в двухкомнатной квартире Раневской на Котельнической.

Это была непростая и, увы, безнадежная попытка Фанни и Беллы вернуть прежнюю жизнь, возродить воспоминания таганрогской юности, когда они были вместе и были близки. Однако довольно скоро стало ясно, что ничего кроме формальных родственных уз Фаину Георгиевну и Изабеллу Георгиевну не связывает, что по сути они чужие люди. Но пути назад уже не было, особенно когда выяснилось, что Белла тяжело больна.

Для человека, всю жизнь прожившего заграницей (Бухарест, Париж, Марсель, Касабланка, Стамбул), постижение азов советского бытования стало для 68-летней госпожи Аллен задачей непосильной.

Например, Изабелла Георгиевна не могла понять, почему ее сестра – народная артистка, орденоносец, обласканный советской властью, постоянно нуждается в деньгах, перебиваясь второстепенными ролями в посредственных картинах, почему ее быт категорически не устроен и квартира в доме, расположенном почти напротив Кремля, напоминает обычную коммуналку.

Непостижимым для Изабеллы Георгиевны было и то, как изменилась ее младшая сестра, которую она помнила совсем другой – застенчивой, скромной, неуверенной в себе. Та Фанни ей нравилась куда больше, чем нынешняя Фаина.

Теперь сестры словно бы поменялись ролями – младшей стала Аллен, а старшей – Раневская, которая, как и полагалось великой актрисе, исполняла свою роль с поистине МХАТовским размахом.

Эта удаль и ширь, которую еще Достоевский в «Братьях Карамазовых» предлагал «сузить», безусловно, пугала Изабеллу Георгиевну. Особое замешательство у нее вызывало пристрастие Фаины к крепким выражениям, которыми она пользовалась по-актерски широко и картинно, без стеснения и невзирая на лица.

«Лучше быть хорошим человеком, «ругающимся матом», чем тихой воспитанной тварью», – любила повторять Фаина Георгиевна. Причем зачастую использование непечатных выражений не было результатом захлестнувших ее негативных эмоций или желания оскорбить, скорее, это было выражением общего эмоционального фона, умением народной артистки СССР разговаривать со своим народом на понятном ему языке.

В качестве неоспоримого доказательства своей правоты в этом вопросе Раневская рассказывала следующую историю, которая якобы произошла с ней в Крыму в годы Гражданской войны. Группа актеров, среди которых оказалась и Фанни Фельдман, был схвачена революционными матросами, настроенными против «контры» самым решительным образом. Заклацали затворы винтовок, но 20-летняя Фуфа неожиданно обрушила на незваных экзекуторов такой выдающий поток площадной брани, что даже видавшие виды матросы оторопели, потом рассмеялись и отпустили незадачливых актеров с миром.

Нет, никак образ Раневской не вязался в понимании Изабеллы Георгиевны с образами утонченных драматических див – Авы Гарднер или Риты Хейворт, Ингрид Бергман или Лоретты Янг, а жизненные принципы сестры казались ей излишне брутальными и чересчур простонародными.

Например, такие: «Хрен, положенный на мнение окружающих, обеспечивает спокойную и счастливую жизнь»,

«Отпускайте идиотов и клоунов из своей жизни. Цирк должен гастролировать»,

«Душа – не жопа, высраться не может»,

Плятт Р.Я. в роли мистера Купера. Раневская Ф.Г. в роли Люси Купер. «Дальше – тишина». Москва, Театр им. Моссовета. 1969 г. Фотографии публикуется с разрешения Государственного центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина

«Всю жизнь я страшно боюсь глупых. Особенно баб. Никогда не знаешь, как с ними разговаривать, не скатываясь на их уровень»,

«На голодный желудок русский человек ничего делать и думать не хочет, а на сытый – не может»,

«Под самым красивым хвостом павлина скрывается самая обычная куриная жопа. Так что меньше пафоса, господа»,

«Есть такие люди, к которым просто хочется подойти и поинтересоваться, сложно ли жить без мозгов».

Однако можно предположить, что непростые взаимоотношения сестер были результатом не столько разности их характеров, сколько объединявшего их одиночества, о котором каждая имела свое представление.

Они могли вместе гулять по Москве, посещать премьеры и выставки, могли просто молча смотреть в окно на падающий снег, но при этом думать о своем, не находя нужным делиться своими воспоминаниями друг с другом, ведь у каждой из них были свои воспоминания и своя жизнь, пересказать которую, сидя на кухне, просто не представлялось возможным.

Народная Артистка СССР Ольга Николаевна Андровская вспоминала: «Одна из очень известных актрис – после тридцати с чем-то лет – обрела свою сестру, овдовевшую в Париже, и, путем хлопот, вернула ее в СССР, в Москву и поселила ее у себя в квартире. Я была у нее и увидела, что они обе – два полюса разных, прежде всего во взглядах на жизнь, да и во всем, и обе страдают».

Это страдание, на которое обращали внимание даже посторонние люди, выглядело беспощадным приговором попытке вернуть навсегда ушедшую жизнь, извлеченную из закоулков памяти, исправить ее.

Но ничего исправить было нельзя…

Изабеллы Георгиевны Аллен-Фельдман не стало весной 1963 года.

Говорить о том, что теперь Фаина Георгиевна окончательно осталась одна, думается, было бы неправильно: одна она была всегда, просто теперь у нее не осталось и родственников.

В 1973 году Раневская переехала из своего обиталища «высшей категории» на Котельнической набережной в дом № 3 в Южинском переулке, откуда до театра имени Моссовета, в котором тогда служила актриса, было рукой подать.

Стало быть, с театра все начиналось, к театру все и возвращалось.

Из воспоминаний Раневской: «Театр – это ежедневный праздник. Именно поэтому он обязан быть вдохновенным и кропотливым трудом. Хотелось бы, чтобы внимание театралов было привлечено не только к творчеству актеров, режиссеров, художников, но и ко всем тем, кто радуется нашим победам, оставаясь в тени кулис. Театр существует для всех, а не для избранных, однако театр горячо заинтересован в требовательном и увлеченном зрителе. Такой зритель, как никто, способен оценить и смелое новаторство, и бережное отношение к лучшим традициям русской сцены».

Триумфальное возвращение Раневской из кино, принесшего ей всесоюзную славу, в театр произошло в 1966 году, когда Фаина Георгиевна сыграла главную роль в постановке Леонида Варпаховского «Странная миссис Сэвидж» на сцене Театра имени Моссовета.

Известная своими перфекционизмом, с одной стороны, и непростым характером, с другой, от своих коллег по сцене Раневская требовала наивысшего творческого напряжения и предельной профессиональной отдачи. Понятно, что не все были готовы на это.

Уже через год после выхода спектакля актриса обратилась к руководству театра с ультимативным письмом: «Спектакль “Странная миссис Сэвидж” пользуется большой популярностью, и мое участие в нем налагает на меня особую ответственность, которую я одна не в силах нести.

В последнее время качество этого спектакля не отвечает требованиям, которые я предъявляю профессиональному театру. Из спектакля ушло все, что носит понятие искусство.

Чувство мучительной неловкости и жгучего стыда перед зрителем за качество спектакля вынуждает меня сказать вам со всей решимостью: или спектакль в таком виде должен быть снят, или немедленно, безотлагательно должны быть приняты меры к сохранению спектакля в его первоначальном виде».

Спустя годы, Фаина Раневская так объяснила свой демарш: «Я перестала играть любимую роль – миссис Сэвидж, когда не стало Вадима Бероева (Вадим Борисович Бероев, заслуженный артист РСФСР, 1937–1972 гг.). Играя музыканта, он специально выучил трудные пьесы, которые должны были звучать в спектакле. Он был правдив, и его личные качества – добрая душа – сказывались в том, что он делал на сцене. Моя учительница, прекрасная русская актриса Павла Леонтьевна Вульф, говорила: «Будь благородна в жизни, тогда тебе поверят, если ты будешь играть благородного человека на сцене».

Уход партнера из жизни стал для Раневской катастрофой, обнажившей для нее все несовершенство современного театра, о котором еще Александр Яковлевич Таиров говорил: «Театр кончился – в театре пахнет борщом». Казалось, что и через 20 лет после произнесения этих слов Фаину Георгиевну преследовал запах этого самого борща, чудился ей везде.

«Сегодняшний театр – торговая точка. Контора спектаклей… Это не театр, а дачный сортир. Так тошно кончать свою жизнь в сортире… – негодовала Раневская. – Я родилась недовыявленной и ухожу из жизни недопоказанной. Я недо… И в театре тоже. Кладбище несыгранных ролей. Все мои лучшие роли сыграли мужчины… Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней… Наплевательство, разгильдяйство, распущенность, неуважение к актеру и зрителю. Это сегодня театр – развал. Режиссер – обыватель… Кто, кроме моей Павлы Леонтьевны, хотел мне добра в театре? Кто мучился, когда я сидела без работы? Никому я не была нужна… Я бегала из театра в театр, искала, не находила. И это все. Личная жизнь тоже не состоялась».

Дом Ф.Г. Раневской в Южинском (ныне – Большой Палашевский) переулке с мемориальной доской

Выход из сложившейся ситуации, найденный руководством Театра имени Моссовета, следует признать небесспорным. На роль Этель Сэвидж была введена народная артистка СССР Любовь Петровна Орлова. Конечно, такое решение возникшей проблемы не могло не задеть Раневскую, но, как ни странно, этот маневр не испортил взаимоотношения актрис, которые были знакомы еще с времен совместной работы на картинах Григория Александрова «Весна» (1947 г.) и «Встреча на Эльбе» (1949 г.).

«Любочка, если я кому могу отдать Сэвидж, так только вам. Без вас спектакль пропадет», – написала Фаина Георгиевна Орловой, узнав о происшедшей в театре перестановке (примечательно, что только после этого «благословения» Любовь Петровна приступила к репетициям).

Однако появление Орловой в спектакле, в котором еще совсем недавно блистала Раневская, было встречено неоднозначно. Разумеется, игра Любови Петровны восхищала, но это была совсем другая миссис Сэвидж, не та, к которой привыкли в исполнении Фаины Раневской. «Гениально, но не то» – говорили зрители и критики. Однако в этих словах ни в коей мере не было осуждения или укора (вспомним Вассу Железнову в исполнении Фаины Раневской и Серафимы Бирман), но, скорее, констатация того, сколь может быть многообразен и многолик настоящий живой театр, где каждая новая роль или постановка, каждый новый исполнитель или режиссер есть явления единичного порядка, уникальные и неповторимые. А попытка сравнить их и отдать кому-либо предпочтение лишена смысла.

Культовыми работами Раневской в Театре имени Моссовета, которому актриса отдала четверть века своей жизни, стали «Дальше – тишина», «Последняя жертва», «Правда – хорошо, а счастье – лучше».

В книге Льва Федоровича Лосева (директора Театра имени Моссовета) «О Раневской» находим следующие воспоминания актера и режиссера Сергея Юрского о работе над постановкой пьесы Островского, в которой Фаина Георгиевна сыграла роль Филицаты: «Раневская приезжает на спектакль рано – часа за два. И сразу начинает раздражаться… Гримеры и костюмеры трепещут. Нередки слезы. “Пусть эта девочка больше не приходит ко мне, она ничего не умеет!” – гремит голос Раневской… Как режиссер, я обязан уладить конфликт – успокоить Фаину Георгиевну и спасти от ее гнева, порой несправедливого, несчастную жертву. Но я тяну. Не встаю с места, гримируюсь, мне самому страшно. Наконец, изобразив беззаботную улыбку, вхожу к ней…

– Я должна сообщить вам, что играть сегодня не смогу. Я измучена. Вы напрасно меня втянули в ваш спектакль. Ищите другую актрису… Вы знаете, мне тяжело. Такая долгая зима. Я не выношу холода. Я ведь южанка. У нас в Таганроге зима была короткая. А здесь север, не могу привыкнуть за пятьдесят лет. И на сцене дует… Я работаю трудно, меня преследует страх перед сценой, будущей публикой… Я не могу без партнера. Партнер для меня – это все. Не могу без общения, я должна видеть глаза. Но случается, что в этих глазах вижу вульгарность или даже хамство. Я теряюсь, не могу играть. Я целиком завишу от партнера… я не капризничаю… я боюсь. Это не от гордыни…»

Так говорила и думала о страхе и зависти.

Переименовывала гордыню в робость, в неуверенность в себе.

Ф.Г. Раневская, 1970-е гг.

Чувствовала, что порой была несправедлива, что могла ошибаться, и всякий раз была готова принести извинения. Но от этого негодовала еще больше, потому что внутренний голос (весьма и весьма переменчивый, следует заметить) начинал возмущаться, без труда находя оправдания собственным ошибкам и выдавая просчеты за достижения.

19-го мая 1982 года Раневская вышла на сцену Театра имени Моссовета в спектакле «Правда – хорошо, а счастье – лучше» в последний раз.

Из воспоминаний Сергея Юрского: «Это был страшный спектакль. С первой сцены она стала забывать текст. Совсем. Суфлируют из-за кулис – не слышит. Подсказывают партнеры – не воспринимает. Отмахивается. Мечется по сцене и не может ухватить нить. Вторая картина – совсем катастрофа. Мы сидим по двум сторонам стола. Сколько раз уж это было! Ну, случалось, и забывалось что-то… Но в тот вечер – 19 мая – все было не так. Не забывчивость, не выпадение куска текста из памяти, а какой-то общий кризис. Кричат, повторяют – нет, не слышит, не воспринимает, не может ухватить нить действия. Начнет говорить и мучительно заикается на одном слоге. И мечется – к кулисам и обратно, к кулисам и обратно. И такая мука в глазах, такая затравленность – будто материализация страшных предпремьерных снов-кошмаров, которые знает каждый актер… Мы все, участники спектакля, были пронизаны этим кошмаром Раневской. Каково же было ей?! Что делать? Несколько раз я уже решал закрыть занавес и прервать спектакль. Но тогда – скандал! Тогда признать, что все это не просто накладка, ошибка, а катастрофа, и тем, может быть, еще более ранить Раневскую.

Кончилась ее сцена. Почти ничего не произнеся, она уходит, с трудом передвигая ноги… Дотянули до антракта. Раневская всех ругает. Одних за то, что тихо подсказывали. Меня за то, что слишком явно подавал текст и тем выдал ее зрителям. Потом утихает. Молчит. Ей плохо – это видно. Нельзя продолжать спектакль. Антракт все тянется».

Впрочем, не всякий антракт длится 15 минут, как заведено.

Иной может затянуться и на десятки лет.

Например, первое действие «Петрушки» закончилось в Таганроге в 1905 году (или 1904, не столь важно).

Раневская говорит: «А знаете, Самуил Яковлевич, с чего и как началась моя жизнь на сцене? Мне не было еще и девяти лет, когда я с моими артистами-куклами сыграла весь спектакль «Петрушка». При этом я была и режиссером-постановщиком».

Маршак смеется в ответ: «А я ведь тоже начинал с «Петрушки»! Это было в нашем с Черубиной де Габриак (Дмитриева) театре, в Краснодаре, в начале двадцатых годов. Мы с Дмитриевой тоже с достоинством выходили раскланиваться, и актерами у нас были не куклы, а обездоленные дети Краснодара времен Гражданской войны».

Рассказать про Гражданскую войну на юге России и в Крыму короткого антракта положительно не хватит.

И тогда Раневская закуривает: «Представьте – сезон в Крымском городском театре. Голод. Военный коммунизм. Гражданская война. Было много такого, о чём не хочется говорить… Почему-то вспоминается… спектакль-утренник для детей. Название пьесы забыла. Помню, что героем был сам Колумб, которого изображал председатель месткома, актёр Васяткин. Я же изображала девушку, которую похищали пираты. В то время как они тащили меня, я зацепилась за гвоздь на декорации, изображавшей морские волны. На этом гвозде повис мой парик с длинными косами. Косы поплыли по волнам. Я начала неистово хохотать, а мои похитители, увидев повисший на гвозде парик, уронили меня на пол… Услышали гневный голос Колумба – председателя месткома: “Штраф захотели, мерзавцы”. Похитители, испугавшись штрафа, свирепо уволокли меня за кулисы, где я горько плакала, испытав чувство стыда перед зрителями. Помню, что на доске приказов и объявлений висел выговор мне с предупреждением. Такое не забывается, как и многие другие неудачи моей долгой творческой жизни».

Звучит первый звонок, а, стало быть, есть время поведать еще одну историю.

Раневская продолжает курить: «Я родилась в конце девятнадцатого века, в ту пору, когда в моде еще были обмороки. Мне, к слову сказать, очень нравилось падать в обморок, к тому же я умудрялась не расшибаться, поскольку старалась падать грациозно и красиво. С годами, конечно же, да и, слава богу, это увлечение понемногу прошло. Но один такой обморок я помню очень хорошо, очень ясно и отчетливо. Он надолго сделал меня счастливой. В тот, совершенно обычный на первый взгляд, день я шла по Столешникову переулку, разглядывая поражающие взор витрины роскошных магазинов, как вдруг рядом с собой я услышала голос человека, в которого была влюблена, можно сказать, до одурения. Я тогда собирала фотографии этого парня, писала ему письма, но никогда их не отправляла, караулила объект своей страсти у ворот его дома – словом, совершала все полагающиеся влюбленной дурочке поступки.

– Добрый день! – сказал мне возлюбленный.

– Добрый… – только и успела ответить я и тут же поспешила упасть в обморок.

Театр им. Моссовета. Фото Максима Гуреева

От волнения я упала неудачно и довольно сильно расшиблась. Сердобольные прохожие занесли меня в находившуюся поблизости кондитерскую, которая принадлежала тогда супружеской паре – француженке с французом. Добрые супруги влили мне в рот крепчайший ром, от которого я тотчас же пришла в себя и… снова немедленно потеряла сознание, на сей раз по-настоящему, так как снова услышала:

– Фаина, ты не сильно ударилась?

Это был тот же любимый голос…»

Но вот звучит третий звонок, который означает, что антракт закончился.

«Во втором акте 19 мая необыкновенная Раневская была необыкновенней самой себя. Может быть, так казалось по контрасту с первым актом, – вспоминает Сергей Юрьевич Юрский, – Может быть, мы просто все были счастливы, видя, что Фаина Георгиевна воспряла духом. Но и актеры, и техники театра, и зрители испытывали подъем, счастливое единение, несравненное чувство миновавшей опасности. А Раневская купалась и творила в волнах любви и доброжелательства… Была овация. Были общие поклоны. Был сольный выход Раневской вперед – как всегда, и взрыв рукоплесканий – как всегда. И цветы. И наши, партнерские аплодисменты ей, и ее кокетливое удивление – мне? такой успех? за что?..

В роли Филицаты Раневская на сцену больше не вышла. Еще один раз она играла спектакль «Дальше – тишина». Он был последний в ее жизни. Болезнь усиливалась. Порой ослабевала, но не оставляла.

– Я должна уйти из театра… Я больше не смогу играть».

«Не могу больше играть, значит, не могу больше жить» – аксиома для Фаины Георгиевны бесспорная, но требующая своего комментария. Как известно, она не принимала слова «играть» применительно к театру, говорила безапелляционно – «пусть дети играют… пусть музыканты играют… актер должен жить», признавала первенство жизни на сцене, находила ее более многообразной, яркой, глубокой. И вот именно эта жизнь пребывала в извечной зависимости от жизни другой, от повседневной рутины, от склок и премий, от наград и окриков начальства, от здоровья и возраста наконец, от той жизни, которая имеет свойство рано или поздно заканчиваться.

Раневская соглашалась и одновременно не соглашалась с этим, не могла с этим смириться. Например, известно, что после последнего спектакля «Дальше – тишина» она возмущалась, почему ей не дают новых ролей: «Неужели театр не заинтересован, чтобы я играла? Неужели вам нечего мне предложить?»

Итак, 19 мая 1982 года Раневская в последний раз сыграла в спектакле «Правда – хорошо, а счастье – лучше».

19 октября 1983 года она навсегда покинула сцену.

19 июля 1984 года Фаины Георгиевны Раневской не стало.

P.S.

Девочка расставляет на подоконнике своих кукол, и тут же возникает иллюзия, что они начинают самостоятельно двигаться на фоне раскачивающихся на ветру деревьев, хлопающих ставен, проезжающих тарантасов и двуколок, бредущих по улице стариков в широкополых шляпах и лапсердаках.

После антракта начинается второе действие «Петрушки». Спектакль длится вплоть до наступления сумерек, когда фонарщики зажигают на улице газовые фонари, и сполохи сбегают на подоконник, освещают лицо девочки теплым мерцающим светом.

Затем Фанни выводит всех участников представления на поклон, и воображаемый занавес опускается.

Content

Максим Гуреев
Фаина Раневская. История, рассказанная в антракте

Имя

Москва

Восхождение на Митридат

Железнова – Раневская

Важнейшее из искусств

О публичном одиночестве

В закоулках памяти, или история, рассказанная в антракте