Дмитрий Силлов

Закон меча

© Д.О. Силлов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Хронология романов о Снайпере

СТАЛКЕР. Закон проклятого

СТАЛКЕР. Закон Зоны

СНАЙПЕР. Закон юга

СТАЛКЕР. Закон стрелка

СТАЛКЕР. Закон шрама

КРЕМЛЬ 2222. Северо-запад

КРЕМЛЬ 2222. Север

КРЕМЛЬ 2222. МКАД

КРЕМЛЬ 2222. Сталкер

РОЗА МИРОВ. Закон дракона

СТАЛКЕР. Закон Шухарта

РОЗА МИРОВ. Побратим смерти

СНАЙПЕР. Закон Хармонта

КРЕМЛЬ 2222. Петербург

КРЕМЛЬ 2222. Шереметьево

СТАЛКЕР. Закон «дегтярева»

СТАЛКЕР. Закон Призрака

СТАЛКЕР. Закон клыка

СТАЛКЕР. Закон долга

СТАЛКЕР. Закон свободы

СТАЛКЕР. Закон монолита

ГАДЖЕТ. Чужая Москва

СТАЛКЕР. Закон сталкера

СТАЛКЕР. Закон торговца

СТАЛКЕР. Закон крови

СТАЛКЕР. Закон Охотника

СТАЛКЕР. Закон Припяти

СТАЛКЕР. Закон якудзы

СТАЛКЕР. Закон лесника

СТАЛКЕР. Закон выживших

СТАЛКЕР. Закон бандита

СТАЛКЕР. Закон Черного сталкера

СТАЛКЕР. Закон Чернобыля

СТАЛКЕР. Закон мутанта

СНАЙПЕР. Закон войны

СТАЛКЕР. Закон затона

СНАЙПЕР. Закон меча

СНАЙПЕР. Закон Кремля

Автор искренне благодарит:

Марию Сергееву, заведующую редакционно-издательской группой «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алекса де Клемешье, писателя и редактора направления «Фантастика» редакционно-издательской группы «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алексея Ионова, ведущего бренд-менеджера издательства АСТ;

Олега «Фыф» Капитана, опытного сталкера-проводника по Чернобыльской зоне отчуждения, за ценные советы;

Павла Мороза, администратора сайтов www.sillov.ru и www.real-street-fighting.ru;

Алексея «Мастера» Липатова, администратора тематических групп социальной сети «ВКонтакте»;

Елену Диденко, Татьяну Федорищеву, Нику Мельн, Виталия «Дальнобойщика» Павловского, Семена «Мрачного» Степанова, Сергея «Ион» Калинцева, Виталия «Винт» Лепестова, Андрея Гучкова, Владимира Николаева, Вадима Панкова, Сергея Настобурко, Ростислава Кукина, Алексея Егорова, Глеба Хапусова, Александра Елизарова, Алексея Загребельного, Татьяну «Джинни» Соколову, писательницу Ольгу Крамер, а также всех друзей социальной сети «ВКонтакте», состоящих в группе https://vk.com/worldsillov, за помощь в развитии проектов «СТАЛКЕР», «СНАЙПЕР», «ГАДЖЕТ», «РОЗА МИРОВ» и «КРЕМЛЬ 2222».

* * *

Это было похоже на кратковременную потерю сознания – а может, так оно и было на самом деле. Красный туман внезапно сгустился у меня перед глазами, и я почувствовал, что лечу куда-то…

Приземление оказалось довольно жестким.

Я чувствительно приложился спиной обо что-то твердое, но твердое не настолько, чтобы сломать позвоночник. Дыхание лишь немного перешибло, да винтовка больно врезалась в лопатку, а в остальном все нормально.

Я рефлекторно перекатился на живот, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и прежде, чем зрение полностью восстановилось, услышал голоса.

Язык говоривших был чужим, но в то же время в нем улавливались условно знакомые слова – будто уголовники на фене разговаривают. Вроде кажется с непривычки, что понять можно, но это только кажется.

– Зырь, тать! В полон ловити його, братия!

Кстати, это я понял с ходу, будто на фене тех «братий» сроду говорил. Вскочил на ноги, еще не особо проморгавшись, сдернул с плеча СВД – и саданул прикладом по ближайшей тени, бросившейся ко мне.

Раздался глухой удар. Тень, видимо не ожидавшая от покачивающейся жертвы подобной скорости, исчезла из поля моего зрения. Я же отпрыгнул назад, зажмурился до боли, открыл глаза…

К счастью, зрение вернулось почти полностью. Но оптимизма этот факт мне не прибавил.

Их было четверо. Одного я удачно срубил прикладом, и теперь он валялся на земле без движения, с лицом, залитым кровью. Зато остальные трое явно собирались меня мочить…

Надо отметить, что нападавшие были одеты весьма экзотично. Меховые шапки, не новые, изрядно потертые кожаные тулупчики явно ручной выделки, свободные полотняные штаны, на ногах – лапти. Самые настоящие, как с картинок из учебников истории. А выше лаптей – перевязанные веревками обмотки из не особо чистой материи, которые назывались забытым ныне словом «онучи». Тема для меня знакомая: когда в мир Великой Отечественной войны попал, больше половины наших бойцов были в ботинках с такими вот обмотками.

Морды у всех нападавших были изрядно волосатыми – сальные патлы из-под шапок до плеч, спутанные бороды до груди. Но все это, конечно, не главное.

Гораздо больше внешнего вида и шмотья нападавших интересовало меня их оружие. У одного топор заткнут за веревку, заменяющую пояс, плюс мощное копье в руках, с которым на медведя ходить в самый раз. У второго – здоровый колчан за спиной с короткими копьями, одно из которых он вытащил и уже замахнулся, чтоб в меня бросить. А у третьего, самого здоровенного, меч на поясе, а в руках короткий лук, из которого этот Робин Гуд явно собирался в меня выстрелить, уже тетиву натянул, сволочь. И при этом заорал:

– Рубити головника!

Хреново…

Но, как бы там ни было, моя тушка очень не любит, когда в нее втыкаются всякие острые железяки, и потому сама, на рефлексах реагирует даже раньше, чем мозг сообразит, что нужно делать.

Метатель швырнул копье, «Робин Гуд» выстрелил – но меня уже не было там, куда они метили. Я просто как стоял – так тупо и упал вперед, на брюхо, и стрела с копьем пролетели у меня над головой. Я же, практически не целясь, щелкнул переводчиком огня и выстрелил из своей СВД…

Осечка!

Ну твою ж душу…

А «Робин» с копейщиком не зевали, оба потянулись – один за второй стрелой, другой за следующей металкой.

И тут мне повезло!

Третий, со здоровенным копьем который, решил, что дружки славу у него отбирают. И, заревев по-медвежьи, ринулся в атаку, заслонив меня широченной фигурой от корешей, предпочитающих решать вопросы на расстоянии.

И быть бы мне насаженным на копье, словно на вертел, если б, опять же, не рефлексы. Отпустив винтовку, я резко вскочил на ноги, отбил предплечьем в сторону копье, направленное мне в грудь (больно, блин! Древко-то какое толстое!), после чего со всей дури заехал здоровяку локтем в подбородок.

Какой бы ты кабан ни был, сильный удар на встречке в челюсть – это практически всегда нокаут. И данный случай не оказался исключением.

Здоровяк будто мордой на рельс наделся с размаху. Хрясть – и на спине лежит со стеклянными глазами, выставив кверху свое копье.

А дружки его, увидев, что кореш вперед ринулся, свое оружие опустили. Типа, если эта гора мышц в атаку пошла, значит, стрелять-метать им больше не придется.

Ошиблись.

Они еще, наверное, и не поняли, с чего это копейщик на землю рухнул, так как, нанеся удар, я сразу присел. Понятное дело, растеряешься тут: только что друг-великан вперед бежал, и вот уже лежит на спине, а цель – цель на кортах сидит. Чо это она?

Я же не стал ждать, пока противники обстановку оценят, выхватил топор из-за пояса поверженного врага и метнул его в «Робин Гуда». После чего, подхватив с земли винтовку с примкнутой «Бритвой», ее отправил следом.

В метателя копий.

Топор в плане метания вообще штука замечательная. Даже если не владеешь древним искусством викингов поражать врага на расстоянии широким лезвием между глаз, это не особо страшно. Коль ему в рожу стальным обухом прилетит или даже рукоятью, мало не покажется.

В моем случае стрелок из лука как раз обухом в лоб и получил, после чего заготовленная стрела полетела в небо, а хозяин – на землю.

А вот метателю копий повезло меньше. Брошенная мною СВД поразила его штыком точно в глаз. То есть «Бритвой». Подозреваю, что без ее участия мой на удивление точный бросок не обошелся: любит мой нож свежую кровь и, ежели его метнуть, летит за ней, как гончая за добычей, – быстро, метко и втыкается глубоко, по самую рукоять.

Все…

Это ежели я очередной роман писать начну, букв будет много и набивать их придется пару дней. А так-то вся стычка секунд десять заняла от начала до конца. Насыщенных таких секунд, прямо скажем. После которых хочется выдохнуть, прилечь на траву и поспать пару часов, так как сил подобная скоротечная схватка сжирает немало.

Но – нельзя.

Прежде всего, после любой битвы надо врагов осмотреть, живы ли они. И если живы, то не нужна ли помощь. Не в смысле раны подлатать и оказать моральную поддержку, а исключительно на предмет подсобить перейти в мир иной. Потому что, когда тебя пытаются завалить, миндальничать с побежденным противником есть глупость несусветная. Ибо поверженный враг всегда мечтает лишь об одном: завершить то, что ты помешал ему сделать. То есть убить тебя, как только ты, опьяненный победой, потеряешь бдительность.

Тот, кому я самому первому в башню заехал, был уже мертв. По ходу, шея хрустнула. Бывает.

У «Робин Гуда» во лбу лезвием кверху топор торчал, провалившись в череп чуть не наполовину. Надо же, оказывается, стальным обухом крепчайшую лобную кость проломить можно запросто! Не знал, возьму на заметку.

У копьеметателя ствол СВД в глазницу провалился по самую мушку, и кончик «Бритвы» торчал из затылка. Тут ясно, с такими ранами не живут. Я наступил ногой на лицо мертвеца, выдернул СВД из головы трупа – и услышал сзади шорох.

Обернулся.

Здоровяк, пошатываясь, стоял на ногах, пытаясь сфокусировать взгляд. После нокаута состояние вполне нормальное. И копье в руках держит, пытаясь направить на меня остро заточенный стальной наконечник.

Я ждать не стал, пока у него все получится. Ногой смахнул копье в сторону (Блин!!! Щиколотку, по ходу, отбил, довыпендривался!), после чего вогнал «Бритву» противнику в брюхо. Повернул, протолкнул дальше, выдернул. Рана, конечно, смертельная, но помрет не сразу. И в обмен на быструю смерть, глядишь, чего интересного расскажет.

Здоровяк, выронив копье и держась за брюхо, осел на землю. Я подошел, приставил все еще примкнутую к винтовке «Бритву» к груди врага и поинтересовался:

– Хочешь быстро сдохнуть? Поговорим?

Крепыш смотрел на меня глазами, красными от бессильной ярости.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Итак, кто вы такие и с какого, простите, хрена на меня напали?

– Тать, – прохрипел раненый. – Хоцю сьрдьце ти вырьзать.

Блииин… Что-то не понравилось мне, как он это сказал. И еще вспомнилось, как их вожак, чтоб ему на том свете икалось, заорал «Рубити головника». Однажды в тюрьме мне один прошаренный в российской истории сокамерник пояснял от нечего делать, что блатное слово «головняк», означающее проблему, ведет свою историю от древнерусского «головник», что значит «убийца». И то, что эти бородачи-лапотники на подобном наречии изъясняются, скорее всего значит, что они ни фига не современные реставраторы исторического прошлого, а просто на этом языке треплются между собой с детства. А значит…

– Год сейчас какой? – спросил я.

– Ась?

Глаза умирающего уже заволакивала знакомая пелена смерти.

– Год какой сейчас? Месяц?

Копейщик что-то прохрипел, но я разобрал лишь «вересень». После чего умирающий испустил дух.

Ясно. Видать, какой-то крупный сосуд я в брюхе у него задел, и мой враг истек кровью, вон какая лужа под ним натекла. А еще ясно, что я, похоже, приехал в далекое прошлое Украины, где сентябрь и в наше время называется «вересень». Другой бы на моем месте цеплялся за мысль, что, может, все не так и это просто ролевики в лесной чаще увидели одинокого, с виду пьяного путника и решили его завалить, обобрать, а труп закопать – чаща все спишет.

Но я слишком часто бывал в других вселенных Розы Миров, чтобы тешить себя иллюзиями. Ежели судьба бросает меня в водоворот, то в самый гиблый. Поэтому, если мне думается, что произошла какая-то немыслимая хрень, то, скорее всего, я не ошибаюсь. И коли так, к хрени той нужно подготовиться максимально хорошо, учитывая прошлый опыт.

Находился я в густом лесу, что неплохо – посторонних глаз не будет. И для начала следовало хорошенько осмотреться.

Впрочем, осматривать было особо нечего. Вывалился я из своего мира прямо возле лагеря этих четверых, чем их реакция и объясняется. У любого человека в непонятной ситуации возникает реакция «бей или беги». Тут было четверо здоровых бугаев против одного, габаритами скромнее любого из них. Ну вот они и включились в режим «бей». А могли б просто посидеть-поговорить возле костра, тем более что их язык оказался похожим на украинский, который я более-менее освоил, путешествуя по Чернобыльской Зоне.

Осмотр лагеря ничего особо не дал. Четыре шалаша, искусно сплетенные из веток, внутри них лежанки из тех же ветвей, накрытые грязными тряпками. И холщовые вещмешки с вяленым мясом, прогорклым салом, сухарями, а также кожаными флягами с водой и какой-то кислой гадостью – вероятно, местным алкоголем.

Но после хорошего боя не выбирают, что кушать, так как организм, потративший много сил на адреналине, требует компенсации. Потому я плотно так подзакусил трофейной жратвой, запив все это кислятиной из фляги. Желудок дернулся было от непривычной пищи, мол, хозяин, ты хорошо подумал? Но потом успокоился – в Зоне и не такое переваривал, тренированный орган, справится.

На трупах тоже ничего особо интересного не нашлось – кроме одежды. Я прикинул, что если я выйду к местным в своем облачении, то есть в бронекуртке, тактических штанах, берцах и с винтовкой, то меня, скорее всего, просто замочат на всякий случай. Мой богатый жизненный опыт подсказывал, что непонятных типов во все времена и во всех мирах предпочитали валить и лишь потом выяснять, кто они такие и откуда взялись. Либо, как вариант, заковывать в цепи и задавать вопросы, сопровождая их вырыванием ногтей, прижиганием раскаленным железом и другими аттракционами подобного рода, что меня тоже не устраивало.

Исходя из чего я переоделся. Стащил с трупов наименее окровавленный шмот, как мог, подогнал под себя, а остальное собрался было закопать, благо в одном шалаше нашлась деревянная лопата.

Но тут моя рука нащупала твердое за подкладкой одного из тулупчиков. Ее я подпорол и в результате стал обладателем шести монет.

Четыре из них были покрыты арабской вязью, но две меня заинтересовали.

На одной стороне тех монет был изображен мужик то ли с нимбом, то ли в скафандре и с крестом в руке, на другой – знакомый украинский трезубец.

Я присвистнул.

В нумизматике я не силен, но такую монету знает любой, кто хоть когда-то пусть даже мельком слышал об этой теме. У меня на ладони лежали сребреники князя Владимира, крестившего Русь. Один новый, практически не потертый. Второй сохраном похуже, с царапинами и следами зубов, но тоже видно, что отчеканен недавно. В мое время они небось миллионы стоят. А здесь такие монеты – лишь подтверждение моей версии насчет того, куда я попал, – и, само собой, просто платежное средство.

Ну, Русь так Русь. Как я понимаю, это и есть мое испытание[1]. Ладно, будем надеяться, что оно скоро закончится.

А пока что я снял дерн с двух мест под корнями деревьев и вырыл две ямы. В первую, что побольше, закопал трупы. Во второй разместил СВД, предварительно отомкнув от нее «Бритву», и свою одежду, тщательно завернув все это в шмот мертвецов. После чего приладил пласты дерна на место, развязал шалаши и тщательно уничтожил все следы бандитской стоянки. Посмотришь – на первый взгляд поляна и поляна, ничего особенного. Что, собственно, и требовалось. По сделанным мною меткам на деревьях я ее всегда найду, а другим это совершенно не обязательно.

* * *

Бандиты при жизни прятались в лесу довольно грамотно, но все же опытный следопыт сразу бы вычислил, куда они отходили от стоянки. Тропка была одна, хоть и не особо заметная, но для меня вполне очевидная. По ней я и направился, отмечая про себя на ходу необычность окружавшего меня леса.

Хотя как – необычность? Для Чернобыльской Зоны – вполне себе нормальный лес. Не Рыжий, конечно, где кривые деревья постоянно совершают вялые попытки захватить ветвями проходящего мимо человека, проткнуть тело острыми шипами и медленно выпить все соки. Но тенденция к подобному явно прослеживалась.

Я несколько раз срубал «Бритвой» узловатые корни, которые словно змеи шевелились под ногами, норовя схватить за стопу. Одному, кстати, это удалось, когда я слегка зазевался – и немедленно из земли полезла вся, мать ее, корневая система огромного дуба, пытаясь закрепить успех.

Думаю, живые корни сто процентов утащили бы меня под землю, если б не «Бритва», способная легко рубить металл. Через минуту корни, будто расчлененные змеи, вяло шевелились на траве, истекая черной смолой, похожей на кровь. А я, отойдя от коварного дуба на безопасное расстояние, минут десять массировал изрядно помятую ногу, которую проклятый дендромутант едва не сломал. Интересно, меня случайно не в прошлое Чернобыльской Зоны выкинуло, где еще за сотни лет до аварии творилась всякая паскудная хрень? Судя по повадкам местного леса, очень похоже на то. Но в этом еще надо было убедиться.

Деревья более скромных размеров вели себя менее агрессивно – похоже, им пока хватало питательных веществ, которые они получали из почвы. Поэтому я, сторонясь огромных дубов, которых в лесу было предостаточно, примерно через полчаса вышел из чащи – и увидел дорогу.

Это был довольно широкий тракт, продавленный колесами и плотно утоптанный ногами. Причем, судя по колеям, колесами именно тележными. И ногами преимущественно босыми – отпечатками пяток и пальцев была усеяна вся грунтовка. Реже попадались следы от плетеных лаптей, как у меня. И еще реже – от сапог, рисунок подошв которых меня изрядно опечалил.

Каблуков у этих сапог не было, соответственно, стальных подковок тоже. Сама подошва – мягкая, и носок слегка приподнят. Я не большой знаток Древней Руси, но еще по школе помню, как удивился подобной обуви, которая была в моде аж до четырнадцатого столетия. Такое ни реставраторы, ни киношники не продумают, и если у меня были еще какие-то сомнения, куда я попал, то следы на вот этой простой грунтовой дороге их развеяли напрочь.

Тем более что еще одно подтверждение моим выводам прилетело со свистом.

Вернее, целых три.

Пока я, согнувшись, следы рассматривал, они подъехали сзади. Довольно близко, метров сто пятьдесят до них было. И тихо, хотя все были на конях, видимо, обученных ставить копыта так, чтобы враг ничего не услышал. Подкрались – и одновременно выстрелили из луков.

Первая стрела воткнулась в землю в дециметре от моей правой ноги, вторая – рядом с левой, на том же расстоянии. А третья сбила с головы меховую шапку, которую я одолжил у мертвого разбойника.

Доступно, понятно, вопросов нет. Я разогнулся, развернулся на сто восемьдесят и спокойно ждал, пока три конника подъедут ближе. Единственное – «Бритве», зажатой в руке, мысленно приказал в предплечье спрятаться, что мой нож и сделал. Жуть, конечно, это ощущение, когда тыльник рукояти продавливает твою ладонь, входит в мясо, раздвигает кости… Боль адская, но ничего не попишешь – хочешь иметь скрытое оружие последнего шанса, значит, терпи. Зато оно всегда под рукой. Точнее, в руке…

Кожа на ладони после такой экзекуции даже не зарастала, а просто сходилась, будто в тесто нож спрятали. Так что, когда всадники подъехали ближе, я смог показать им пустые ладони, мол, мирный я человек, и совершенно ни к чему выпускать в меня еще три стрелы, которые лучники держали наготове, управляя конями с помощью ног. Это я сразу подметил. Малейшее движение нижней конечностью – и здоровенная умная зверюга идет куда надо.

Конные воины были крепкими. Я бы даже сказал, здоровенными. Плечи почти вдвое шире моих, ростом каждый под два метра. Плюс все в стальных кольчугах и островерхих шлемах, на спинах щиты, на поясах мечи подвешены. И как лошади такой вес на себе тащат? Хотя, конечно, кони были под стать хозяевам, чем-то напоминая фенакодусов из вселенной Кремля. Так же, как их всадники были похожи на кремлевских дружинников-переростков, прокачанных D-геном.

Всадники взяли меня в кольцо, не спеша спрятали луки и стрелы в колчаны, притороченные к седлам. Опасаться меня никто даже и не подумал, несмотря на топорик у меня за поясом. Оно и понятно – трое этаких громил были уверены, что мне одного удара огромным кулаком в перчатке, обшитой стальными бляшками, хватит, чтобы отправиться в лучший мир.

Один из них достал из седельной сумки хитро сплетенный кожаный ремешок и бросил мне под ноги со словами:

– Вазати себь руци, тать.

Ага, в целом понятно. Предлагает мне связать себя самому, и при этом еще и обзывается.

Я опустил глаза. Занятный ремешок, ничего не скажешь. Эдакий эквивалент средневековых наручников, затейливо завязанный несколькими узлами. Руки сунул, зубами за узелок потянул – и все. Перегрызать толстую сыромятную кожу не один час придется, зубы обломаешь. И развязать никак, только перерезать. Может, местные вояки секрет какой-то и знают, как от такой штуки освободиться без ножа, но вряд ли расскажут.

Кстати, как я смутно помнил, в Древней Руси, да и в относительно недалеком прошлом слово «тать» обозначало то ли разбойника, то ли убийцу, то ли в целом преступный элемент. Короче, эти здоровяки в броне и ярко-красных сапогах явно считали меня человеком низшего сорта. А я такое очень не люблю, даже если оно исходит от качков-переростков, опасаться которых имеются все основания.

– А не пошел бы ты на хрен, – улыбнувшись, сказал я на своем продвинутом языке образца двадцать первого столетия.

Надо же, до них дошло без перевода.

Один из конников, выдернув стопы из стремян, ловко перекинул ногу через голову коня и быстро стек с него эдакой сверкающей стальной волной. Красиво, я аж засмотрелся. Настолько, что едва не пропустил стремительный удар кулачищем в лоб.

Надо отдать должное, бил всадник быстро, на уровне хорошего боксера. И двигался не в пример быстрее лесных разбойников, несмотря на то, что был облачен в тяжелую броню.

Но я был готов к тому, что мне сейчас прилетит нечто подобное, потому поднырнул под его классический прямой, продолжая движение, сделал шаг левой ногой вперед и вбок, одновременно нанося удар в горло бицепсом правой руки, согнутой в локте. При этом правой ногой провел классическую самбистскую заднюю подножку, только не в бросковом стиле, а конкретно так с размаху заехал правой ногой всаднику под коленку.

Понятное дело, что убивать я никого не собирался. Даже если б мне удалось грохнуть воина, решившего в одиночку показать удаль молодецкую, его товарищи меня б мечами наверняка порубили в бастурму. Или поступили еще проще, отъехав на безопасное расстояние и расстреляв из луков, – в том, что это им раз плюнуть, я уже успел убедиться.

Поэтому я сейчас работал, что называется, «на авторитет». Силу и бойцовские умения уважают всегда и во все времена, особенно в среде профессиональных воинов – а то, что передо мной профи своего времени, сомнений не вызывало.

Короче, трюк удался. Всадник, не ожидавший подобного от лапотника, рухнул на спину. Хорошо так приложился, аж зубы лязгнули да лопнул подбородочный ремень шлема, отчего тот слетел с головы и покатился по земле.

Правда, надо отдать всаднику должное, вскочил он сразу, оттолкнувшись спиной и руками от земли и буквально взлетев над ней, настолько сильным был толчок.

Круто! В тяжеленной кольчуге и при мече я б такое повторить точно не смог…

А воин между тем рванул меч из ножен. Лицо перекошено от ярости, на губах пена выступила. Понятное дело – такой позор перед боевыми товарищами! То есть сейчас меня все-таки рубить будут в три меча. Ладно. Помирать, так с музыкой.

Дорога была пыльной – колеса телег размололи глину в мелкую взвесь, а дождя не было пару дней точно. И когда дружинник рванулся ко мне, я ему ногой в морду той пыли полный лапоть отправил, зацепив изрядную кучу носком плетеной обуви. Дружинник, опять же такого не ожидавший, морду лица прикрыл левой рукой слишком поздно, потому в рот, ноздри, а главное, в глаза ему попало изрядно. И потому удар мечом с правой разрубил пустоту…

С оружием на безоружного прыгать – это неправильно и потому снимает с безоружного любые моральные ограничения. Я уже совсем было собрался, сместившись вправо, ударить пяткой в коленный сустав нападавшего сбоку, что даже при его габаритах вряд ли спасло б его от перелома… но тут мне на неприкрытую макушку обрушилось небо. Во всяком случае, так мне показалось. Правда, угасающее сознание тут же отвергло версию с небом, ибо я понял – кто-то из всадников, бесшумно соскользнув с коня, зашел сзади и треснул меня по черепу чем-то тяжелым. Но осознание произошедшего нисколько не помешало мне в следующее мгновение провалиться в кромешную темноту.

* * *

Очнулся я от зоопарковой вони. Там так же из вольеров тащит, только тут вонища била прямо в нос. Сильное средство, приводит в чувство не хуже нашатыря. Ну и еще от тряски, конечно. И от того, что на брюхо давило неслабо. Короче, целая куча факторов, способствующих скорейшему возвращению сознания.

Я с трудом поднял веки.

Голова болела зверски. И не только макушка, на которой, судя по ощущениям, вылезла неслабая шишка. Еще и от неслабого притока крови к черепу жутко ломило виски и затылок – потому что меня везли, перекинув через лошадиный круп как мешок с навозом, совершенно не беспокоясь о моем удобстве. И связали профессионально, по рукам и ногам, плюс плотно зафиксировали на лошади. Пока не понял, как именно они это сделали, но пошевелиться точно не получится, от слова совсем.

Но всякую боль терпеть меня жизнь научила, и головная из них не самая страшная. Потому я постарался мысленно ее отключить, сосредоточившись на звуках вокруг, ибо не мог видеть ничего, кроме куска материи перед лицом, темного от впитавшегося лошадиного пота.

Дружинники ехали не спеша. И разговаривали. А я – слушал, так как если даже ты в плену, оружие готовить все равно можешь и должен. Ибо информация – это тоже оружие, которое порой бывает пострашнее пули.

Говорили они, само собой, на старославянском, но я, чтоб не парить себе голову переводом «комоня» в «коня», а «шелома» в «шлем», начал настраивать свои мозги, чтоб они это делали автоматически. Дело, конечно, непростое, однако, коли знаешь русский и украинский, выполнимое. И примерно минут через пятнадцать тошнотворной тряски я уже почти без напряжения понимал, о чем судачат всадники, периодически разражаясь смехом, похожим на лошадиное ржание.

– А все ж знатно тебя этот разбойник уделал, брат Василий! Не зря тебя Долгополым кличут. Пока ты в своих полах путался, он тебя и задницей об дорогу приложил, и харю земляной мукой посыпал, хоть в печь ее суй да запекай, словно каравай.

Двойное ржание и злое сопение. По ходу, Васю Долгополого стебали уже долго, и он, устав отбрехиваться, теперь лишь пыхтел, будто закипающий самовар.

– Хорошо еще, что с того лапотника шапку сбили стрелою, – продолжил второй голос. – Чую, если б она у него была, он бы ее брату Василию на башку натянул заместо шлема и отправил в поле пахать.

Вновь двойное гоготание.

Похоже, в те времена занимающийся крестьянским трудом дружинник был зрелищем смешным до истерики, ибо весельчаки заржали так, что конь, на котором я возлежал, заволновался, захрапел и на всякий случай перешел на рысь. При этом мне, чтобы при каждом скачке не прикладываться лицом о мокрую от пота материю, пришлось напрячь шею и повернуть голову. Тяжелое, конечно, упражнение в эдаком положении, но в нем оказались определенные дополнительные плюсы.

Потому что всадники подъезжали к крепости, которую мне удалось хорошо рассмотреть.

Честно говоря, крепость была так себе, видали и покруче. Сложена из бревен, стены метра три с половиной высотой, навесы над ними, по ходу, из хвороста, покрытые коровьими шкурами. Башни тоже не впечатляющие – чуть выше стен, и над одной из них торчит что-то типа мачты, на верхушке которой оборудована сидушка для наблюдателя. Ни рва, ни вала, никаких дополнительных средневековых приблуд для усложнения жизни неприятелю, вознамерившемуся взять столь несерьезное с виду укрепление.

А рядом с крепостью – деревенька. Десяток низеньких изб, хоть и добротно сложенных, но ничем не украшенных. Видно, что эти жилища строили с расчетом, чтобы не жаль было их бросить в любой момент.

Ну и, соответственно, рядом с деревней было поле, в котором копошились крестьяне, одетые примерно так же, как и я. На подъезжающих всадников особо никто не отреагировал. Не диковинка, стало быть, постоянно тут шарятся здоровенные двухметровые детины на крупных конях себе под стать, которых надо кормить, будь они неладны. Сто процентов – именно для того деревня с полем к крепости и пристроена. Эти, в кольчугах, типа ее охраняют, а те, в лаптях, на поле вкалывают, наверняка офигенно счастливые и довольные своей судьбой.

Когда троица подъехала ближе к двустворчатым воротам, я разглядел лучников на стенах, таких же габаритных, как и те, кто меня в плен захватил. Ну, блин, реально машины для убийства! В своем мире я людей с такими плечами от силы пару раз видел, и на них все оборачивались, словно посреди улицы ктулху повстречали. А тут подобные габариты, похоже, в порядке вещей. Офигеть, короче.

А потом у меня шея устала, и я вновь воткнулся носом в тряпку, которая вроде бы так и называлась – потник, хотя, может, и как-то по-другому, не силен я в лошадиной упряжи. Но лучше уж конской вонью подышать, чем голову себе свернуть, пытаясь рассмотреть, куда меня везут. Все и так выяснится в свое время.

Заскрипели ворота, всадники въехали внутрь крепости, спешились.

Их уже ждали.

– Говорите, – прогудел густой голос, похожий на звук колокола, по которому заехали дубиной.

– Да вот, батька, разбойника споймали (слово «тать» я для себя в итоге перевел именно так).

– Пошто сразу не убили?

– Да хотели, но Васька решил удаль молодецкую на нем отточить. Стрелой шапку за полста саженей с него сбил, а после попробовал в плен взять. Да только лапотник этот…

– Хорош! – рыкнул, видимо, доведенный до белого каления Васька. – Этот лапотник, батька, не простой разбойник, каких я один с десяток плевками поубиваю. Это воин, что сумел меня с ног сбить да о землю-матушку приложить.

– Да так, что ты шлем потерял и из сапог тебя чуть не вышибло, – ехидно вставил товарищ по оружию.

– Я тебя! – взбеленился Васька, но был остановлен колокольным «Хор-ррош!!!», от которого здоровенный конь, с которого меня снять никто не удосужился, аж слегка присел.

Внутри крепости повисла абсолютная тишина – видимо, обладатель столь зычного голоса обладал непререкаемым авторитетом. И он же после секундной паузы добавил:

– Не верю. Дохлый ваш пленник больно для воина.

Кто-то подал робкий голос:

– Дык Микула Селянинович тоже с виду неказист, а эвон насколько силен! Любого дружинника…

– Не любого, – жестко прервал говорившего местный громогласный авторитет. – Микуле мать сыра земля силу дает, и он один такой из крестьянских детей… Гхм… Ну не один, но я не в счет, просто у меня кость широкая.

– Да уж… – завистливо вздохнул кто-то.

– В общем, хорош лясы точить, – прогудел авторитет. – Снимайте пленника с коня, а то у него морда как спелая малина, того и гляди лопнет.

Приказ исполнили немедля.

Меня поставили на ноги, развязали. Понятно почему – бежать было некуда. Вокруг деревянные стены, возле них длинные бревенчатые строения – по ходу, казарма, конюшня, кухня, склады. А посредине что-то типа большой тренировочной площадки. Тростниковые мишени, утыканные стрелами, соломенные чучела, местами порубанные мечами, суровая полоса препятствий с торчащими из земли заостренными кольями различной длины, вкопанными под разными углами. Ну и что-то типа хорошо утоптанного ринга с темными пятнами тут и там – предполагаю, крови этот «ринг» впитал в себя немало.

Вокруг меня стояли здоровяки-дружинники в кольчугах, начищенных так, что от блеска глазам больно. И среди них один бородач выше любого на голову и в плечах заметно шире. Таких людей мне еще видеть не доводилось, даже среди прокачанных D-геном кремлевских дружинников подобных экземпляров не встречалось.

– Не, не верю, – покачал головой гигант, перехватив мой взгляд. И хмыкнул презрительно – похоже, мое офигение от его габаритов расценил как робость. – Ну-ка, Васька, выйди да покажи, поскользнулся ты или и взаправду лапотник тебя уделал.

Голова у меня болела адски – и от длительного висения вниз макушкой, и от удара по ней: похоже, плоской стороной меча меня по черепу долбанули. Руки-ноги тоже были ватными, так как, связывая меня, дружинники нисколько не позаботились о правильном кровообращении в моих конечностях.

И вот сейчас мне, как я понимаю, придется на том кровавом «ринге» доказывать здоровяку-Ваське, что я реально его уронил. Судя по выражению его лица, версия начальства о том, что он-де поскользнулся и потому упал, ему очень понравилась. В нее он поверил сразу, ухватился за эту идею как за спасительную соломинку и сейчас был готов разорвать меня надвое, лишь бы вернуть себе пошатнувшийся авторитет среди товарищей.

– Ты соберись лучше, – негромко сказал мне кто-то на ухо. – Разбойников у нас тут на стене вешают, чтоб у крестьян отбить охоту в леса сбегать. А воина могут и пощадить.

Я обернулся.

Чуть позади меня стоял дружинник ростом и габаритами немногим меньше начальника крепости. Только глаза внимательные, в которых, помимо несгибаемой воли и силы, глубокая житейская мудрость читалась. И совет от этого воина приехал дельный, потому что Васька уже вовсю разминался на «ринге», молотя воздух кулаками величиной без малого с мою голову. Помнится, на Руси всегда был в почете кулачный бой, и, судя по поэме классика, хороший спец в данном вопросе легко мог отправить соперника на тот свет одним ударом в грудную клетку. А Васька, судя по тому, как он двигался, был бойцом неплохим.

Короче, несмотря на головную боль и онемевшие конечности, пришлось мне выдвигаться к «рингу», на ходу психологически накачивая организм, готовя его к драке, которая для меня вполне могла закончиться отбытием на тот свет. Васька теперь будет максимально сосредоточен и настроен не нокаутировать меня, а именно грохнуть, так как подобный позор в среде профессиональных воинов смыть можно только кровью врага.

Я же, неторопливо шагая к «рингу», мысленно крыл себя последними словами, среди которых «тряпка», «слизняк» и «слабак» были самыми нежными. Хороший способ, кстати, накрутить себя, обзывая так, что если вдруг от другого такое услышишь – зарядишь в рыло не думая. Но самому ж себе по тыкве стучать не станешь, потому при высоком градусе подобной накрутки единственный выход выпустить пар – это разбить тыкву кому-то.

Так что к месту поединка я подходил с хорошим уровнем адреналина в крови, который, как известно, имеет свойство активизировать скрытые резервы организма, делая из тебя эдакого берсерка на минималках. Теперь мне было пофиг, что в руках-ногах чувствительность не до конца восстановилась, а башка трещит как котел, готовый вот-вот взорваться. В мозги теперь стучала не кровь, а холодная ярость, которая удесятеряет силы, одновременно позволяя не просто кидаться на противника, а делать это расчетливо, с умом.

У Долгополого такого преимущества не было. Его ярость застилала ему взгляд кровавой пеленой, что было видно по его покрасневшим глазам и приподнятой верхней губе – как у волка, готовящегося броситься на добычу.

Он и бросился, едва я вступил в круг, который по краям обступили дружинники с заостренными книзу щитами, образовав эдакий живой забор. Я едва успел уйти от его рывка – правда, не совсем. Все же выброшенный вперед кулак задел по плечу, отчего меня винтом развернуло и отбросило на чей-то щит. Однако распластаться на окованной железом деревяшке мне не дали – дружинник мощно вытолкнул меня щитом обратно в круг, так, что я на ногах не устоял.

И тут же на меня коршуном набросился Василий. Прыгнул сверху, сел на живот, занес кулачище, чтоб одним ударом вбить мою голову в арену…

Ну, на такой прием у нас контрприем рефлекторно отработан. Мощно прогнувшись в спине, я встал на локтевой «мостик», отчего дружинника, несмотря на вес, с меня снесло – опять же, не ожидал. Не учили его такому. Навалился бы тушей, ударив меня в горло предплечьем и вдобавок надавив как следует, – тут да, освободиться было б сложнее, мог бы и задушить. Но такому он тоже обучен не был. По ходу, мечами да луками местные воины владели отменно, а в рукопашке полагались лишь на силу и скорость. Существенные факторы, конечно, но все-таки арсенал хорошо отработанных приемов рукопашного боя тоже в драке вещь немаловажная.

Вася пролетел надо мной, звонко шмякнулся грудью о землю. Я же, извернувшись ужом, сел ему на расслабленную ногу, согнул ее в колене, зажал стопу, повернул. Для дружеского поединка можно было бы ограничиться болевым приемом, я же крутанул как следует, рассчитывая вывихнуть стопу, так как понимал: поднимется Вася на ноги – и мне несдобровать.

Однако прием не получился, уж больно здоров был дружинник. И неплохо обучен. Рванулся всем телом, и я, не удержав захвата, слетел с него как пушинка…

И вот мы снова на ногах, стоим друг против друга. У меня адреналин почти закончился, потратил все в считаные секунды непростого боя. А Вася, по ходу, уже понял, что в прошлый раз не случайно поскользнулся, а просто прощелкал нижней челюстью неизвестный ему прием, и теперь, зло прищурившись, готовился атаковать наверняка. Причем, скорее всего, ему на этот раз повезет, ибо я реально устал. И онемение в конечностях вернулось, и головная боль – тоже, что в бою ни разу не подспорье… Плюс плечо после удара дружинника я сейчас попросту не чувствовал – видать, заехал он душевно. Это на адреналине все пофиг, а когда начинает отпускать – осознаёшь, что «пофиг» кончился и скоро онемевшая конечность начнет болеть по-настоящему!

Но решающего броска противника не произошло, так как с мачты над башней раздался зычный вопль, разнесшийся и над крепостью, и дальше…

– Печэнеги!

Все замерли на месте. И я – тоже, так как историю любил и вполне представлял себе, что мог значить такой крик…

Древнюю Русь многие века терзали кочевые народы, совершая опустошительные набеги. Хазары, половцы, печенеги, а после – Золотая Орда, с остатками которой разобрался лишь Иван Грозный только в шестнадцатом веке. А до этого война Руси с кочевниками была фактически непрерывной – то затухающей, то разгорающейся вновь с ужасающей силой.

Я, как практически любой человек своего времени, не являющийся историком, слабо представлял, чем те же хазары отличаются от печенегов. Но прекрасно помнил о том, насколько опасны в битве эти дети степей, прекрасно стреляющие из луков, имеющие мобильную конницу, не привязанную к медлительным обозам и способную совершать молниеносные дальние переходы, а также владеющие на тот момент самой оптимальной тактикой боя. Кочевник в походе вполне обеспечивал себя сам, довольствуясь малым, а в случае фатальной голодухи был приучен пить кровь своего коня. Ну а его низкорослая, неприхотливая лошадка жрала все что угодно: и траву, и насекомых, и сушеное мясо, и падаль, и даже кровь своего хозяина могла выпить, которой тот в экстренных случаях делился с нею, чтобы поддержать силы четвероногого боевого товарища в трудном походе. Потрясающий средневековый симбиоз человека и его лошади, являющийся залогом живучести и скоростных перемещений огромных орд степных налетчиков…

Василий моментально забыл о поединке и ринулся к своему коню, на котором висели щит и оружие. Остальные дружинники тоже бросились кто куда – одни на стены, другие к воротам. Похоже, каждый воин точно знал, что ему делать после того, как получен сигнал об атаке противника.

И крестьяне это знали тоже. Сейчас они сломя голову бежали в крепость через открытые ворота – как только успели? Вроде всего мгновение назад наблюдатель заорал – и тут же лапотники ломанулись под защиту стен. По ходу, тоже тренированные. Жить захочешь – не так побежишь.

А мне что-то поплохело. Плечо отбитое ныло не по-детски, тошнота к горлу подкатила, да такая, что я душевно блеванул себе под ноги. Твою ж душу! То ли печень с желудком себе отдавил, катаясь на лошадке экстремальным способом, то ли траванулся разбойничьей едой не первой свежести. Хреново-то как, блин… Голова закружилась, на теле холодный пот выступил.

Но тут мне на плечо легла рука. Не рука – лапища медвежья. Меня, уже согнутого, от этого скрючило еще больше, едва не упал. Но лапища придержала мою тушку, пока я доблевывал, а после решительно разогнула и повернула лицом к себе.

Передо мной стоял тот самый дружинник, что мне перед боем с Долгополым посоветовал собраться. Который габаритами чуть меньше начальника крепости, но не особо. Блин, их где-то штампуют тут таких? Как-то слабо верится, что нормальная женщина способна выносить и родить эдакого амбала.

А амбал тем временем протянул мне небольшой кожаный бурдюк величиной с ладонь, плотно заткнутый деревянной пробкой. И сказал лишь одно слово:

– Пей.

Хуже, чем сейчас, мне точно быть не могло. Поэтому я не без труда вытащил пробку и влил в себя содержимое микро-фляги. После чего меня скрючило так, что я едва в лужу собственной блевотины не упал – спасибо амбалу-дружиннику, который меня в сторону толкнул, потому я рухнул на бок и от невыносимой боли застыл в позе эмбриона. Казалось, что проклятая жидкость с привкусом железа выжигает мои внутренности изнутри.

– Добр ты, Никитич, коль росу-живицу лапотникам раздаешь, – бросил какой-то воин, пробегавший мимо. – Не зря тебя Добрыней кличут.

– Лапотники тоже люди, – сказал тот, кого назвали Добрыней. – Ты хлеб жрешь, ими выращенный, так что имей уважение.

– Этот вряд ли хлеб растил, – сказал уже другой воин, несший к стене целую корзину стрел. – Разбойная рожа, сразу ж видать.

– По твоей тоже не сказать, что ты Ярило лучезарный, – хмыкнул амбал. И добавил, обращаясь ко мне: – Ты не вставай. Добры молодцы хорошо тебе брюхо намяли. Так что отлеживайся, пускай потроха внутри расправляются.

И ушел вслед за воинами на стену, куда вели широкие всходы. А я остался валяться в компании мужиков, одетых так же, как и я, растерянно жмущихся к центру крепости – вероятно, им казалось, что тут безопаснее.

Однако ошиблись они фатально.

Внезапно небо потемнело от тучи стрел, перечеркнувших облака… и упавших вниз. Тех, кто добрался до верха стены, обстрел задел не особо – помогли навесы, принявшие на себя львиную долю смертоносных подарков.

А вот в центре крепости все обстояло хуже…

Некоторые мужики, уже, видимо, попадавшие под аналогичный обстрел и знавшие, что делать, похватали габаритные мишени, расставленные на стрельбище, и прикрыли ими себя, а также нескольких женщин-крестьянок. Другие же, менее опытные и расторопные, стояли, задрав головы и заторможенно наблюдая, как сверху на них сыплются стрелы. Понятное дело, шок. Для большинства людей смерть – это что-то абстрактное, которое может произойти с кем угодно, только не с тобой. И когда она внезапно показывается перед человеком во всей красе, у многих наступает ступор, результат которого бывает плачевным.

Одному молодому парню, что стоял рядом со мной, открыв рот от удивления и запрокинув голову, стрела прям между зубов и влетела, пробив горло и выйдя из шеи ниже затылка. Еще в одного мужика аж четыре воткнулись, мигом сделав его похожим на большую подушку для иголок. Третьему стрела ногу пробила насквозь, так, что наконечник из-под колена вышел. Ну и мне, лежащему на земле, едва не досталось: прямо перед мордой одна воткнулась, дрожа, словно от ярости.

– К стенам бегите, мать вашу! Под лестницами прячьтесь! – заорал я, и сам, вскочив, бросился к тем самым лестницам, ведущим наверх, на стены. Откуда только силы взялись? Хотя чему удивляться – стрела, воткнувшаяся в землю в сантиметре от твоего носа, это очень действенный стимулятор, чтобы резко прекратить болеть и начать двигаться. Или же, как вариант, подействовало зелье Добрыни, от которого у меня наконец брюхо крутить перестало.

А между тем на стенах, пригибаясь, рассредоточивались дружинники. Лучники уже там старались, стреляя, пригибаясь, меняя позицию и снова стреляя. Правильная тактика. Намного сложнее попасть в воина, прячущегося за деревянным тыном: появляется над ним на мгновение, пускает стрелу и снова прячется.

Теоретически я мог схорониться под деревянной лестницей и дождаться победы. Дружинников либо печенегов. И никто из защитников крепости меня бы не осудил. Дело воинов – воевать, дело гражданских – не мешаться под ногами у тех, кто воюет.

Но я понимал: дружинников всего человек двадцать. А судя по туче стрел, затмившей небо, под стенами собралась серьезная орда. Конечно, и хилой крепости, и ее гарнизону конец. Сейчас посшибают кочевники стрелами со стены ее защитников, сколько смогут, а потом будет штурм. И лучше при том штурме погибнуть, чем попасться в плен. Средневековье вообще время довольно жестокое, и мне было совершенно неинтересно на своей шкуре проверять, что делают печенеги с пленными.

Поэтому я сейчас бежал к лестнице – и едва успел увернуться от падающего на меня тела.

Это был молодой дружинник в полном обвесе – кольчуга, шлем, меч у бедра, лук в руке, так и не разжавшейся, когда парню в глаз прилетела стрела с черным оперением. Счастливец. Он умер мгновенно, скорее всего, даже не почувствовав боли, когда стальной наконечник пробил мозг насквозь. Надеюсь, в этом бою мне повезет так же, как и ему.

Я остановился, снял с головы парня шлем, который ему уже точно не понадобится, выдернул меч из ножен и ринулся по лестнице наверх. Лук брать не стал: не настолько я мастер из него стрелять. А вот с мечом, пожалуй, справлюсь, хотя тяжелый он, зараза. Зато рукоять длинная, можно двумя руками взяться, и уж таким хватом я его точно смогу опустить на головы штурмующих. Ибо я точно знал: за обстрелом следует штурм.

И не ошибся.

Когда я взбежал наверх, печенеги под прикрытием стрелков уже неслись к стенам – кто с лестницами, а кто просто с шестами. Двое за дальний конец держатся, один за передний, и в зубах у него сабля. Замысел понятен: пара задних на шесте поднимает третьего, который взбегает по стене – и, схватив саблю, обрушивается на головы защитников крепости.

Одного такого бегуна я принял на меч, выставив его перед собой. Печенег прыгнул не глядя – и насадился, как на копье. Не вышло стать героем, хотя кочевник явно к успеху шел. Не окажись меня на этом участке стены, он бы уже Ваську Долгополого своей саблей оприходовал сзади, так как тот был занят: ловко отбивался сразу от двух наседавших на него кочевников. Дружинник увидел меня краем глаза, кивнул – поблагодарил, типа, – и давай снова крутить мечом аки лопастями вентилятора. Мне такое никогда в жизни не повторить. Хорошо, что поединок с Васькой был на кулаках. На мечах он бы меня в две секунды в фарш порубил.

А на меня сверху уже следующий кочевник с шеста спрыгнул с занесенной саблей, визжа, словно ему перед забегом на стену тот шест в задницу засунули. Я еле отскочить успел, выпустив рукоять тяжелого меча, иначе б печенег меня надвое рассек своей саблей. И когда он провалился вперед от удара, я ему с ноги в брюхо засадил.

Конечно, лапоть – не берц и не сапог, потому удар получился не настолько сильным, как хотелось бы. Но и печенег, который был ростом ниже меня на полголовы, это не двухметровый дружинник, которому такой удар в лучшем случае слегка дыхание собьет.

Кочевник же, совершенно не знакомый с рукопашными приемами моего мира, удар пропустил, поймал его «ложечкой» и, хрипя, упал на колени.

Я не стал дожидаться, пока он прокашляется. Забрал из ослабевшей руки легкую саблю и, с выдохом вложившись в удар, срубил голову врагу. Такие дела. Простой закон меча: если тебя не зарубил враг, значит, у тебя появляется шанс самому его зарубить. И упускать этот шанс глупо. Иначе за спиной ты оставишь того, кто рано или поздно тебя все-таки зарубит.

С саблей мне оказалось работать легче, ибо она была почти вдвое легче меча. Одну башку, появившуюся над тыном, я раскроил надвое – благо она не в шлеме была, а в меховой шапке – и тут же пожалел, что ударил по черепу сверху вниз.

Клинок оказался бюджетным – треть его застряла в черепе рухнувшего вниз кочевника, а у меня в руке остался лишь обломок сабли. Которым я еле отбил удар еще одного печенега, перелезшего через стену…

Фигово дело. Кочевник оказался плечистым и ростом мне не уступал. Плюс в руке у него была не сабля, а железная дубина с шипами, которой он еще раз саданул, метя мне в голову.

Я, конечно, увернулся, правда, не совсем удачно, больно уж удар был силен. Гвозди, торчащие из дубины, проехались по моей правой руке, от плеча до локтя, прилично распоров кожу. Немедленно рукав стал горячим и прилип к телу – потекла кровушка, причем довольно обильно. Когда кожу железякой взлохматят, обычно так оно и происходит. Рана, по ходу, не опасная, но хлещет из широких борозд знатно.

Думаю, третьего удара бы не последовало, так как раненым, обессиленным и с обломком сабли воевать против свежего и сильного противника – так себе идея. Но внезапно словно молния сверкнула, промелькнула от плеча до плеча печенега, отделив его голову от тела.

Кочевник знатно удивился. Глаза узкие округлил, тонкие брови вверх задрал, лоб наморщил, соображая, что это за новые, невиданные ощущения его настигли. А потом башня его щекастая на туловище не удержалась, покачнулась и свалилась вниз, гулко долбанув шлемом о доски. Фонтан крови ударил вверх, но не помешал мне хорошо рассмотреть эпичное зрелище.

На стене рубился тот самый огромный начальник крепости – и это было что-то!

Двигался он с невообразимой скоростью, одну за другой срубая головы кочевников, лезущих на стены. Казалось, что у тех жбаны просто сами скатываются с плеч, а огромный сверкающий меч, вентилятором вращающийся вокруг громадного воина, как бы и ни при чем.

Кстати, меч был просто фантастический!

В ножнах он казался обычным. Рукоять, крестовина, ничего особенного. Но в руках витязя он превратился в полосу стали, горящую изнутри неестественным, потусторонним, слепящим светом, будто само солнце напихало своих лучей в оружие средневекового воина, и сейчас они силились вырваться наружу, но у них это не очень хорошо получалось.

Да и сам меч теперь был раза в два длиннее, чем положено. Может, конечно, это был оптический эффект, но я помнил, как однажды моя «Бритва» тоже превратилась в длинный и тонкий луч, разящий врагов на значительном расстоянии. Так, может, и в руках этого супервоина сейчас что-то подобное?

Сами дружинники подались в стороны, освобождая место на стене, так как здоровяк, похоже, впал в неистовство берсерка и вполне мог в этом состоянии ненароком порубить и товарищей по оружию. Он своим мечом несколько раз случайно по бревенчатой стене задел, так в этих местах заостренные концы бревен как лазером срезало напрочь!

Конечно, вражьи конные лучники полностью переключились на начальника крепости, осыпая его градом стрел. Но, во-первых, двигался он настолько быстро, что попасть в него было делом непростым. Во-вторых, все его тело прикрывала стальная броня существенной толщины, в которой обычный человек вряд ли бы смог даже руку поднять – причем бронепластины крепились на кольчуге, потому не стесняли движений, а лицо мечника полностью прикрывала стальная маска, то ли надетая под шлем перед боем, то ли являющаяся неотделимым элементом этого шлема.

А еще супербойца окутывал видимый ореол света, особенно хорошо различимый в районе головы. И я точно успел заметить пару раз, как стрелы, точно летящие в лицо воина, встретившись с тем ореолом, изменяли направление и пролетали мимо.

Короче, по моим ощущениям, не прошло и минуты, как стена была очищена от нападающих, а те, кто только собирался лезть на лестницы, почему-то резко передумали это делать и резво чесанули обратно, к своим лошадям. Лучники тоже, видимо, решили поберечь стрелы и повернули коней в сторону, противоположную крепости.

А еще я заметил всадника на черной лошади в черненом доспехе, что замер вдали на пригорке, наблюдая за ходом сражения. И когда стало понятно, что штурм не удался, он неторопливо повернул коня и поскакал к реке, откуда, как я понял, и пришла орда.

– Опять Варяг нечисть привел, – сплюнул кровью дружинник с разбитым лицом – то ли краем щита ему прилетело, то ли рукоятью вражьей сабли.

– Да какой это варяг, – скривился второй воин. – Варяги воины справные, воюют сами, своею силой. А этот не варяг, а так… варяжко, который подло степняков на русские крепости натравливает.

– За князя своего Ярополка мстит, как умеет, – проговорил Добрыня, пряча мощный лук в колчан. – Но то дела княжьи. А наше дело – заставу богатырскую защищать.

– Защитили б мы ее сегодня без Ильи-то, – мрачно сказал дружинник и тут же получил по затылку крепкую затрещину, от которой я бы наверно просто умер.

– Для тебя, отрок, он Илья сын Иванович или ж батька атаман. Еще раз услышу подобное, оплеухой не отделаешься. Понял?

– Как не понять, дядька старшина, прости за слово нечаянное! – охнув, проговорил дружинник.

– То-то же, впредь за языком следи, что он мелет, – проговорил Добрыня. – А теперь пошли, чего встали? Дел невпроворот. – Проходя мимо меня, остановился и добавил негромко: – А ты хорош, селянин. Хил, правда, телом, но духом справен. Найди девку Алену, вроде я видел, что жива она. Должна быть в том доме. Скажи, что я послал, дай ей это. Она знает, что делать.

После чего, вложив мне в руку кожаный мешочек, перевязанный бечевкой, пошел дальше. После боя, и то верно, у военных людей обычно много работы: своим раненым помочь, чужих добить, добычу собрать, трупы побыстрее закопать, чтоб не воняли, крепость поправить, где надо, после осады. Кстати, теперь понятно, почему ее, такую неважную с виду, еще не взяли печенеги. И вряд ли возьмут, так как лично я, например, совершенно без понятия, как это провернуть, коли ее защищает такой мощный и неуязвимый воин, как Илья Иванович.

* * *

Девка Алена оказалась будто с картинки – глазищи голубые, губы алые как маков цвет, русая коса в руку толщиной, фигура под простым домотканым сарафаном угадывалась умопомрачительная. Впрочем, я успел заметить, что местные крестьянки, что с поля прибежали, почти все той же породы – русые и как минимум симпатичные.

Однако Алене до своей внешности не было никакого дела. Она работала. Когда я зашел в один из длинных домов, на который указал Добрыня, девушка как раз укладывала раненого на широкую деревянную лавку, залитую свежей кровью. Неудивительно, так как эта часть дома была отведена под лазарет, где на таких же лавках лежали еще трое раненых.

Что показательно, Алена мужика, чья нога была пробита стрелой, на лавку уложила сама, без чьей-либо помощи. Так бы он охал да стонал минут десять, пытаясь половчее улечься, чтоб ногу не растревожить, но пострадать у него не вышло. Алена слегка присела – и я даже не понял, каким приемом она крестьянина на лавку определила. Раз – и лежит, постанывает.

Девица же наконечник стрелы, торчащий из ноги, пальцами отломила от древка, после чего само древко просто выдернула. Мужик заорал было, но тут же заткнулся, когда Алена шикнула на него, сверкнув глазищами:

– Тихо, Ванька, леший тебя задери! Не мужик, штоль? Терпи!

Однако суровая у них тут медицина. Что-то как-то мне с моей ободранной рукой наружу захотелось. Ну на фиг, не такое заживало. А попадешь к этой Алене в белы рученьки – света белого невзвидишь.

Но я остался, потому как дальше было интересно.

Девица достала из-под лавки деревянную коробку, открыла – и из нее свет полился, словно из бандитского чемоданчика в известном фильме. Алена же извлекла из светящейся коробки то ли два камешка, то ли пару жирных светляков, после чего ловко примотала их длинной тряпкой к ноге раненого с двух сторон.

– Теперь лежи, – сказала строго. – К завтрему нога как новая будет. Если все доживем до завтра.

И, посмотрев на меня, сказала:

– Ну а ты чего встал? Иди, показывай, как тебя печенег приласкал.

– Откуда знаешь про печенега? – усмехнулся я. – Может, я, как все, под лестницей сидел.

– Видела, – улыбнулась Алена. – Ловко ты по стене прыгал. Хилый, да увертливый. И смелый для селянина. Иди сюда, гляну твою рану. Как звать-то тебя, добрый молодец?

Я рот было открыл – и задумался. Сказать, как есть? Так у них тут Иванов, по ходу, каждый второй, окликнут – не поймешь, кого позвали, тебя или одного из десятка тезок, что рядом ошиваются. Пришлось назваться так же, как в мире Кремля.

– Снаром кличут.

Алена наморщила лоб, разглядывая кровоточащие борозды у меня на руке.

– Как? Снар? – переспросила девушка. – Из иноземцев, штоль?

Я кивнул.

– Иноземцев тут не жалуют, – покачала головой девушка. – Лучше по-другому назовись.

Здоровой рукой я почесал в затылке, прикидывая, какие имена были популярны в Древней Руси. Ничего в голову не приходило, кроме Иванов. Хорошо, Алена помогла:

– Взгляд у тебя больно суров. Вот и будь Сургом. А откуда будешь?

Я прикинул местную географию, чтоб подальше отсюда и говор неместный можно было объяснить. Так-так… Вроде Суздаль уже должен был быть в печенежьи времена.

– С-под Суздали.

– С Суждали? То есть беглый, иначе чего б тебе в наших краях делать, – кивнула Алена. – Это ничего. Ежели спросят, говори, что беглый рядович Варяга, таких наши князья привечают. Да только гляди, чтоб не осмердили, наши это умеют. Ряд предложат, бересту подпишешь, а там глазом моргнуть не успеешь – уже в смердах ходишь. Грамоте-то ты не учен, сразу видать, и что там в бересте написано – одному Велесу известно.

Не сказать, что я понял, о чем говорила Алена, так как одновременно она штопала мои раны довольно толстой иглой, и было это, мягко говоря, неприятно. И слово «смерд» ухо не ласкало. Вроде так рабов в Древней Руси называли, но это не точно.

Как бы там ни было, никаких берест я подписывать не собирался. Хотя, конечно, хотелось бы понять, что мне делать дальше. В поле ковыряться да репу культивировать, так как картошку в эти места завезут еще столетий через семь? Оно, конечно, хорошо пожить на свежем воздухе и натуральных продуктах, не отравленных химией, но подозреваю, что крестьянский труд мне очень быстро осточертеет. Ладно, как бы там ни было, а обстановку разведать надо, и говорливая девица для этого подходила как нельзя лучше.

Пока она зашивала мои глубокие борозды на руке, я успел выяснить, что сейчас на дворе вересень 6509 года от сотворения мира, что стольный Киев-град находится в ста поприщах отсюда, а может, и более, что застава богатырская прикрывает Киев с севера от кочевников, которые повадились под руководством хитрого Варяга обходить хорошо укрепленные Змиевы валы и нападать на Киев с более уязвимой стороны. И что застава эта у них словно кость в горле, да только никак не выходит у них ее взять, посколь защищают ее опальный богатырь Илья Муромец да Добрыня Никитич с товарищами. Вот только камней-живиц почти не осталось, а без них ни раны залечить, ни силушки богатырской от матери сырой земли не получить. Оттого скорая погибель ждет заставу, которая еще одного штурма точно не выдержит.

– Камней-живиц? – переспросил я. – Это, типа, драгоценные камни такие, что ли?

– Как есть нездешний, – вздохнула Алена. – То камни волшебные, что в Черной Боли добываются. Только в последнее время туда ходу нет. Больно много нечисти там развелось. В этом году все добры молодцы, что туда ходили, не вернулись… А Илье Муромцу недосуг: уйдет – кто ж заставу защищать будет?

– Погоди, погоди, – насторожился я, опасаясь, что ослышался. – Как место называется, куда за камнями волшебными ходят?

– Черная Боль, – слегка удивленно проговорила девица, произнеся эти два слова так же, как в наше время звучат они на украинском языке. А именно – «чорна біль».

– Сильно, – в замешательстве пробормотал я, осознавая и сопоставляя услышанное, ибо что «чорна біль», что «Чорнобиль» на украинском звучат практически одинаково…

А на русском это будет «Чернобыль».

Город, неподалеку от которого 26 апреля 1986 года на Четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС произойдет взрыв, последствия которого будут поистине ужасными. Сейчас, в моем времени, на этом месте находится огороженная кордоном Зона отчуждения – территория, куда людям проход строго воспрещен, так как там, за рядами колючей проволоки, их ждет смерть… или богатство, так как за артефакты, которые можно найти в Зоне, по другую сторону кордона торговцы платят баснословные деньги. Эти артефакты могут подарить нескончаемый запас энергии, абсолютное здоровье, удачу в любых делах – да мало ли на что еще способны предметы из другой вселенной, которые словно на свалку выбрасывают «мусорщики» – существа из другого мира, для которых эти волшебные «самоцветы» не что иное, как отходы производства.

Так, может, то таинственное место, которое жители Древней Руси прозвали Черной Болью, через тысячу лет станет той самой Зоной отчуждения, которую я успел изучить как свои пять пальцев?

А разговорчивая Алена продолжала болтать, благо работы у нее больше не было, а свежие уши в этих местах, похоже, попадаются нечасто.

– Дружинники-то наши, здоровенные, как медведи, это тоже оттуда. Илья Иванович, богатырь наш несравненный по прозванию Муромец, помнится, принес как-то груду живиц, а еще камни-самоцветы. Люди говорили, что он аж до самого Алатырь-камня дошел, что желания исполняет, и попросил у него дружину непобедимую. И дал ему Алатырь-камень тридцать три самоцвета волшебных. Ежели к груди тот самоцвет приложить, то он в тело уйдет, прямо в сердце проникнет и силу даст воину непомерную. Вернулся Илья из Черной Боли, раздал каменья драгоценные верным друзьям своим и получил дружину непобедимую. Стало на Руси тридцать три сильномогучих богатыря, а Илья среди них самый сильный, так как не Алатырь-камень дал ему самоцвет особенный, а люди перехожие, что между мирами гуляют, как по деревенской улице, напоили его водою со всех рек да озер Руси-матушки, а еще росою, со всех известных миров собранной.

Алена говорила нараспев, уставившись в одну точку. Голос у нее был сильный, красивый. Даже раненые, вроде как заснувшие, поскольку глубокий вечер уже на дворе, приподнялись – и слушали, боясь проронить звук. Ну да, что еще делать в те времена, когда не было ни планшетов, ни телефонов, ни телевизоров, ни интернета? Только воображение качать, слушая былины, похожие на красивые песни без рифмы.

А Алена продолжала:

– Роса та, что Илья Муромец испил, помимо силы богатырской дала ему способность вражий меч да стрелу отводить, ночью видеть врагов, словно днем, скакать на коне своем Бурушке-косматушке так, что за единый поскок конь тот одним копытом бьет в Киеве, другим в Чернигове, третьим в Царьграде, а четвертым – на краю света…

«Хороший артефакт преподнесли перехожие Илье Муромцу, – подумал я, мысленно усмехнувшись. – Три в одном: защитное поле, тепловизор и телепорт. Позавидовать можно».

– А еще Святогор-богатырь Илье нашему, умирая, свой меч подарил. Рубит тот меч все – и головы вражьи, и доспехи любые, и камень-гранит, и двери в Ирий, куда навечно уходят мертвые.

«Ишь ты, прям как моя “Бритва”! – подумал я. – Пришла подарком умирающего воина, рубит все что угодно, в том числе и границы между мирами. Только у меня нож, а у Ильи – меч, который я сегодня видел в деле. По ходу, из одинаковых артефактов наше оружие ковали».

Сказать, что я разволновался, – это ничего не сказать! Сам не заметил, как кулаки сжались так, что по руке снова побежала теплая струйка – не иначе, швы разошлись. Алена это заметила, прервалась, бросилась ко мне с белой тряпкой, стала вытирать кровь, приговаривая:

– Эх, нет у меня больше камней-живиц, все раздала, да и силы в них осталось чуть. Кто б сходил в Черную Боль, к Алатырь-камню, набрал новых, а то раненых лечить нечем. Тебе б такой камень к ранам приложить – завтра был бы как новенький.

Вместо ответа я протянул девушке мешочек, который дал мне Добрыня. Она взяла, развязала – и ахнула, достав оттуда четыре жирных «светляка», горящих ярко, словно маленькие светодиодные фонарики.

– Живицы, – разулыбалась Алена. – Свежие, полные. Откуда такое?

– Хороший человек дал, – усмехнулся я, отмечая про себя, что улыбка девушки мне очень даже нравится, даже про боль от раны забыл.

Да и все остальное тоже притягивало взгляд к ней. В наше время подобных валькирий нечасто встретишь. А если и пересекутся дорожки с такой вот девицей, то зачастую захочется пройти мимо, ибо понтов там будет километр и запросов вагон. Хотя, говорят, встречаются исключения, лишь подтверждающие общее правило, и найти такое исключение – это как разыскать ценнейший артефакт без темной обратной стороны. Бывалые сталкеры говорили, что таковые порой встречаются в Зоне, но мне пока что подобный арт не попадался.

Когда Алена примотала «живиц» тряпицей к моей руке, по ней сразу разлилось приятное тепло. И в сон потянуло – так, будто сто вагонов разгрузил и маленькую тележку в придачу. Едва с лавки не свалился, на которой сидел.

– Ложись, спи, воин, – ласково улыбнулась Алена. – Утро вечера мудренее.

Второго приглашения мне не потребовалось. И подушки, и одеяла – тоже. Бывают случаи, когда простая широкая деревянная лавка заменяет и кровать, и все прилагающиеся к ней удобства моего времени.

* * *

Проснулся я от ощущения в боку, что все-таки кровать или на худой конец подстеленная под тушку брезентовая плащ-накидка лучше, чем деревянная лавка.

Я приподнялся, потирая онемевший бок – и обнаружил, что делаю это раненой рукой совершенно безболезненно. Удивленный таким фактом, я размотал тряпку, и на пол с глухим стуком упали несколько камешков без малейших признаков свечения.

– Первый раз подобное вижу, – раздался сзади женский голос.

Я обернулся – и все вспомнил.

Надо же, а я, просыпаясь, думал, что все это мне приснилось. Получается, что нет. Я сейчас в глубоком средневековье, а эту девицу-красавицу зовут Алена. Она вчера зашивала мне располосованную руку, потом лечила светляками, которые дал мне богатырь по имени Добрыня. Только рука теперь как новая, из которой непонятно зачем торчат нитки швов. Даже шрама нет. А светляки больше не светятся, от слова совсем.

– Живиц обычно надолго хватает, – с грустью произнесла Алена. – Я б ими еще сотню таких ран залечила.

– Увы, не судьба, – произнес я, ощущая тепло в правой руке. Даже не тепло – жар, будто у меня резко от кисти до локтя поднялась температура градусов до пятидесяти. Понятно теперь, кто забрал энергию живиц…

Однако продолжить разговор нам не дали. Дверь распахнулась, и в лазарет вошел дружинник. И, войдя, зычно рявкнул:

– Эй, разбойник, на выход!

Понятно, это мне. Вчера, значит, был селянин, когда на стене махался, а сегодня уже разбойник. Ну ладно, на выход так на выход.

Снаружи солнце уже успело подняться довольно высоко. Мертвецов было не видать, луж крови тоже – по ходу, за ночь и за утро успели прибраться. На стене стучали топоры, то мужики поправляли тын. Плечистая тетка с коромыслом прошествовала к колодцу, со стороны кухни тянуло съестным, внутри склада кто-то ожесточенно молотил железом о железо. Ну да, атаку отбили, жизнь пошла своим чередом. Самое время порешать, что делать с разбойником.

Решать собрались с десяток воинов, на том же утоптанном месте, где мы с Васькой Долгополым вчера соревновались в искусстве набития лица ближнему. Видимо, это у местных из-за недостатка свободного места было что-то типа городской площади, где обсуждаются важные вопросы.

Дружинник втолкнул меня в круг и тут же шагнул назад. Это правильно, иначе б за толчок схлопотал в глаз, не посмотрел бы я, что он выше меня на голову. Но в строю рядом с ним стояли такие же громилы, положив ладони на рукояти мечей, и я сдержался. В мои планы сейчас совсем не входило быть зарубленным из-за страстного желания заехать хамоватому амбалу в рыло. Подождем, всему свое время.

Речь начал Илья Муромец.

– Ну что, братия, – произнес он, огладив бороду ладонью размером с лопату. – Вот перед нами разбойник, отловленный возле Толстого леса, где любят прятаться беглые холопы и лихие люди. Одежа на нем краденая, селянин Тит Сеятель признал, что снята она с Тришки Кривого, пропавшего на охоте месяц назад. То есть, вполне вероятно, снята с убитого. Однако вчера он лихо бился на стене с вражьей силой, наравне с нами. И, стало быть, надо решить, что с ним делать. Что скажете, братья?

– По Правде пусть виру заплатит за голову Тита, и все дела, – предложил Добрыня. – Воин он справный, одежу мог купить аль с найденного мертвеца снять. Но поскольку доказать это не получится, то пять гривен за смерда – справедливая вира. Хотя норды даже рабу, что рядом с ними бился, вольную дают и за общий стол с собой сажают.

– Не обессудь, есаул, но норд сегодня тебе друг – а завтра смотришь, уже твое село жжет, мужиков рубит, а баб и детей в полон забирает, – запальчиво выкрикнул Васька Долгополый. – У нас тут не Киев, где князь со своей гридью по Правде живут. Нам от печенегов спасу нет, а тут еще разбойный люд селян наших режет, в лес по грибы-ягоды не сходишь. По мне, так повесить татя на стене – самое правильное решение, чтоб другим неповадно было.

Разгорелся спор. Некоторые поддержали Добрыню, но большинство было за то, чтоб все-таки татя повесить – видать, и правда достали жителей крепости лесные разбойники. И, судя по ухмылке Долгополого, вопрос был практически решен, оставалось лишь поставить точку, которую вряд ли смог бы оспорить даже Илья Муромец. Я уж совсем было подумал, что придется врукопашную пробиваться к воротам, а дальше как кривая вывезет – хотя понятно, что попытка бегства практически со стопроцентной вероятностью закончится стрелой меж лопаток.

Но тут к Илье подошла Алена, поклонилась, и что-то прошептала на ухо. Богатырь кивнул и поднял руку.

– Послушайте, братья. Тут мне сказали, что помимо всего этот тать нашей общине знатный убыток причинил, Добрынин запас живиц извел. Так что ежели ранят кого из нас, лечить его нечем.

На мгновение над площадкой повисла тишина – дружинники переваривали инфу, после чего стали говорить наперебой. Видимо, ругать есаула, отдавшего неприкосновенный запас медикаментов не пойми кому, было не принято, потому даже те, кто был за виру, теперь переметнулись на сторону ратовавших за повешение.

Но тут Илья вновь поднял руку – и тут же все заткнулись как по команде. Знатный авторитет у батьки, ничего не скажешь.

– Вижу, о чем вы думаете, братья. Я мыслю о том же – разбойник должен висеть на тыне. Но, с другой стороны, оттого что он там повиснет, живиц у нас не прибавится. Потому предлагаю: нехай супостат в Черную Боль сходит. Принесет горсть живиц – будет ему прощение. Пожрет его нечисть лесная – значит, туда ему и дорога.

Дружинники задумались, зачесали в затылках. Забавно, конечно, что мне в этом судилище никто слова не дал, но я особо и не рвался – еще не хватало оправдываться за то, чего не совершал. Между тем голос подал Долгополый, что стоял рядом со мной, держась за меч, готовый в случае чего смахнуть мне голову с плеч. Сказал негромко:

– Не завидую я тебе, человече. Советую, как выбирать предложат судьбу свою, попросить веревку. Говорят, в Черной Боли смертушка недобрая, мучительная. А тут раз – и все.

– Благодарю, добрый молодец, за участие, но я уж как-нибудь без чужих советов обойдусь, – усмехнулся я.

А Илья и правда выбор предложил – повешение или поход в страшный лес, которого, по ходу, даже дружинники побаивались. И тоже предупредил насчет мучительной смерти.

– Предпочитаю помучиться, – лаконично ответил я.

Муромец кивнул.

– Вот и славно. Для воина лучше почетная смерть в бою, чем позорная от веревки. Но по нашей богатырской правде идти на испытание придется в том, в чем сейчас стоишь, и оружия тебе никто не даст.

– Да похрен, – сказал я. – Хватит трепаться, люди добрые. Пойду я, пожалуй.

Дружинники расступились, освобождая путь к воротам. При этом я краем глаза заметил, как Илья кивнул двоим, которые пошли за мной. Ясное дело, кто ж разбойника на волю без конвоя отпустит. Да и показать дорогу к тому лесу заповедному не вредно. В Зоне своего мира я ориентировался как у себя дома, но тут, понятное дело, все было по-другому – хотя чуйка моя подсказывала, что застава богатырская находится примерно в районе современного села Ораное. То есть совсем неподалеку от аномальной Зоны моего мира.

Интересно… Сдается мне, что заставу с крутыми богатырями здесь поставили не случайно, а примерно с теми же целями, что кордон в нашей вселенной. Чтоб те, кому не положено, за артефактами в Черную Боль не лазили. И чтоб отлавливать на обратной дороге тех, кто все-таки пролез на аномальную территорию и теперь идет с добычей обратно.

Чем дальше мы отходили от заставы, тем я все больше укреплялся в своих предположениях. Лес, к которому мы направлялись, был реально черным, непроходимым с виду. И все подходы к нему прекрасно видны из заставы. Решит местный сталкер пробраться в заповедную чащу, тут его и настигнет стрела, пущенная метким лучником, или же конный разъезд здоровенных бронированных амбалов, с которыми махаться себе дороже.

Кстати, в меткости местных лучников я убедился еще раз. Один из моих конвоиров внезапно вскинул лук, выстрелил – и прямо к его ногам упала оглушенная утка, в перьях которой застряла тупая стрела с рогулькой на конце вместо наконечника. Лучник добычу подобрал, стрелу отправил обратно в колчан, деловито свернул вяло трепыхавшейся утке шею, быстро и профессионально ощипал добычу на ходу, после чего сунул тушку в кожаную суму, висящую на боку. Будет привал, выпотрошит, поджарит, схомячит. И ни к каким торговцам за жратвой ходить не надо.

От заставы к лесу вела одна протоптанная дорога через поле, в дальнем конце которого я разглядел камень существенных размеров. Вряд ли его могли приволочь сюда люди – думаю, это работа ледника, который в незапамятные доисторические времена таскал за собой эдакие глыбы в рост человека.

Подойдя поближе, я разглядел, что камень грубо обтесан с одной стороны в плоскость, на которой красовалась надпись, выполненная буквами, похожими на наши, но хрен поймешь, что написано. И разделения на слова и предложения нет, накарябано все в одну строчку.

– Что за таблоид? – поинтересовался я.

Дружинники скривили презрительные рожи.

– Для тебя, басурманин, поясню, – процедил один сквозь зубы. – То камень подорожный, и начертано на нем: «Налево пойдешь – убиту быть, направо пойдешь – убиту быть, прямо пойдешь – лютой смертью погибнешь».

– Доступно, – кивнул я. – Помнится, в русских былинах все было менее радикально и более вариативно. По ходу, что-то подобное я уже видел, типа: «Стой, опасная зона, ведется огонь на поражение».

Воины переглянулись. Понятно, что они ничего не поняли из моего стеба. Ну и пофиг, в общем-то.

– Поясняю, дурень иноземный, – сочувственно произнес мастер стрельбы по летящим уткам. – Налево болота гиблые, направо – степь печенежская, а прямо – Боль Черная, страшная, место проклятое. Только скажи, мы тебя здесь на мечи насадим, Илья Иванович нам такой наказ дал, если ты устрашишься.

– Сам на свою зубочистку насадись, чурбан железноголовый, – посоветовал я. И, видя, как наливается кровью лицо дружинника, добавил, направляясь в сторону черного леса. – Всего хорошего, добры молодцы, смотрите, чтоб утка в горле не застряла или еще где-нибудь.

Думаю, если б не приказ Ильи, они б меня догнали и реально мечами закололи. Но дальше камня не пошли, остались, пыхтя от ярости, как два паровоза.

– Мы тебя здесь подождем до вечера, – мстительно сказал мне в спину один из дружинников. – Хотя, думаю, ты и до полудня не протянешь в Черной Боли.

– Надо же, оно еще и думает, – входя в лес, пробормотал я, на всякий случай вполголоса. Парней я довел знатно, еще не хватало, чтоб мне в затылок стрела прилетела. Пусть даже тупая, на дичь, по-любому мало не покажется. А мне это сейчас совершенно ни к чему, так как любой поход в аномальную Зону требует максимальной сосредоточенности.

Тем более – в средневековую Зону, когда не знаешь, чего ожидать впереди.

И тем более – без оружия…

* * *

Конечно, оружие у меня было: «Бритва» моя, что пекла мне сейчас предплечье изнутри. Но она – на крайний случай. Выхватить всегда успею, достаточно мысленного приказа. А без повода ее доставать совершенно не хочется, ибо больно, блин, когда у тебя из руки на скорости вылетает увесистая железяка. Пусть уж лучше пока внутри меня посидит.

Тем более что в отличие от разбойничьего Толстого леса с живыми корнями Черная Боль пока выглядела не особо опасной. Правда, многовековые деревья с гигантскими кронами не пропускали солнечный свет, оттого лес казался довольно жутким. При этом все же можно было рассмотреть, куда ногу ставить, так как возле древесных корней слабо светилась какая-то гниль. И наросты на самих деревьях, похожие на большие нарывы, тоже фосфоресцировали, добавляя света – и заодно жути к и без того мрачной картине леса.

Но мрачно не всегда значит опасно, и пока что я шел вперед без особых проблем. Ну да, стволы деревьев в три обхвата стояли довольно близко друг к другу, но это помеха невеликая – обошел и дальше иди себе…

Стоп!

Впереди между двумя толстенными стволами кто-то замер. Похоже, человек. Разбойничья засада?

Я тоже встал как вкопанный и с минуту вглядывался в странную фигуру, раскинувшую руки. Поза человека казалась неестественной. Разглядеть бы получше, но поди рассмотри что-то, когда солнечный свет почти не пробивается сквозь густую листву.

В общем, надоело мне торчать на одном месте, и я, аккуратно переставляя ноги, чтобы не хрустнуть сухой веткой, попавшей под лапоть, двинулся вперед.

И через десяток шагов рассмотрел…

Это был дружинник. В полном боевом снаряжении, при кольчуге и шлеме. Правда, щит и меч валялись у него под ногами, а сам он запутался в паутине, практически невидимой в полумраке глухой чащи.

Я подошел ближе – и невольно поморщился.

Лицо дружинника было съедено. Мясо все обгрызено до черепа, лицевые кости сломаны. По ходу, неведомая тварь разгрызла их, пытаясь добраться до мозга…

Плохая смерть. Воин наверняка умирал долго и мучительно, судя по скрюченным остаткам пальцев, сломанных в нескольких местах. Такое случается, когда человек испытывает невыносимую, адскую боль, не обращая внимания, как его хрупкие кости трескаются от давления на нити паутины, которые, похоже, были тверже железа.

И тут я почувствовал взгляд.

Спиной.

Шеей.

Затылком…

Такое бывает, когда в меня кто-то целится из огнестрела…

Я отшатнулся, и в шею мертвого дружинника ударила стрела – так мне показалось вначале. Правда, через долю секунды мозг прогрузил информацию и выдал, что это, скорее, похоже на арбалетный болт, от удара которого по останкам мертвеца разлетелись зеленые брызги.

Но это было уже неважно – какая, на хрен, разница, чем в тебя стреляют? Главное, что стреляют!

Я резко пригнулся, подхватил с земли оброненный дружинником меч и, отпрыгнув в сторону, обернулся.

Ну и пакость!

Позади меня стояло толстенное вековое дерево, из большого дупла которого на меня смотрело лицо. Похоже, женское, только уродливое до жути, словно его содрали с человека и натянули на сучковатую корягу. Тварь, что сидела на краю дупла, была похожа на огромного паука с членистыми лапами, оканчивающимися человеческими ладонями с длинными пальцами. А еще у этого получеловека-полунасекомого было толстое гладкое брюхо, из пупка которого выглядывало жало – которое в следующую секунду полетело в меня.

Я за время своих путешествий по разным вселенным Розы Миров много всяких тварей видел, но эта по уровню отвратности, несомненно, лидировала. Даже в мантикоре была своеобразная грация. А то, что восседало на краю дупла, свесив вниз членистые ноги с человеческими ступнями, было просто концентрированной пакостью. В которую я, уклонившись от летящего в меня жала, метнул свой меч на манер копья.

У дружинников мечи длинные и тяжелые, нормальному человеку за двуручник сойдет. Или как сейчас – за метательный снаряд, который воткнулся твари прямо в пупок, из которого медленно вылезало следующее жало. Надо же, я – и не промахнулся, бросив в противника что-то острое! Видимо, очень мне это было надо, а в таких случаях у людей часто получается то, к чему они способностей не имеют.

И немедленно мне по ушам ударил истошный визг. Тварь орала так, что того и гляди барабанные перепонки лопнут. Я зажал ладонями уши, чтоб не оглохнуть, но смотреть, само собой разумеется, продолжал.

А паукообразная пакость тем временем схватилась за меч всеми лапами, дернула – и, не удержавшись на краю дупла, свалилась вниз, разбрызгивая во все стороны темно-зеленую жидкость, брызжущую из раны.

Я же не стал ждать, пока человекопаук выдернет из себя меч. Подбежал, заехал с ноги по кривой харе, словно по футбольному мячу. Членистые лапы отпустили меч и рванулись ко мне, но я, поднырнув под них, выхватил из раны практически уже вытащенный тварью меч – и изо всех сил ткнул им в глаз монстра.

Бьющий по ушам визг прервался, сменившись хрипом. Тварь дернула еще раз своими многочисленными конечностями и затихла…

Кажется, я победил на этот раз. Правда, на лицо попали капли крови монстра и теперь слегка жгли. Неприятно. Я стер их рукавом… и увидел на материи пузырящийся лоскут собственной кожи.

Боли не было, лишь небольшое жжение. Но нетрудно понять, что происходит: ядовитая кровь твари растворяла мое лицо: щеки, лоб, подбородок просто медленно сползали вниз. Видимо, в той крови содержался какой-то мощный анестетик, потому я практически ничего не чувствовал… Но понимал – процесс идет медленно, зато неуклонно, и скоро яд доберется до костей. Нужно было что-то делать, и быстро…

Есть у моей «Бритвы» отличное качество – она не режет мясо своего хозяина, зато замечательно сносит все остальное. Потому бриться ею одно удовольствие: провел по щеке, нажимая довольно сильно – и все, второго раза не потребуется, кожа гладкая настолько, что аж неприятно на ощупь, так как тактильные ощущения неестественные. Даже если побрился дорогим станком, все равно микрошероховатости чувствуются. А тут морда будто у отполированной мраморной статуи, да еще и теплая к тому же. С непривычки раньше хотелось руку отдернуть, потом привык…

Однако сейчас мне нужно было вовсе не побриться.

Я бросил меч на траву – и мой нож молниеносно выскользнул из руки, будто ждал приказа.

И я начал им работать…

Странное ощущение, конечно, когда чувствуешь, как острый металл срезает с твоего лица куски плоти. Уже мертвой, пропитанной смертельным ядом, но еще минуту назад твоей. На траву падали почерневшие лохмотья кожи, бровь шлепнулась, кусок носа. Я смотрел на это, мысленно, словно мантру, повторяя, что «Бритва» никогда не смахнет лишнего, и продолжал скрести лицо, чувствуя, что порой лезвие уже скользит по кости…

Наконец жжение прекратилось, процесс, похоже, остановился, так как нож уже больше ничего не срезал. Хорошо еще, что яд на глаза не попал, иначе пришлось бы в глазнице ковыряться клинком, а это очень неудобно делать широким боевым ножом.

Я осторожно пощупал свою щеку – и дотронулся до зубов. Жесть… В щеке была существенная дыра, но не болезненная, покрытая мягкой пленкой, будто так и было задумано. Остальное я трогать не стал, отметив лишь, что дышать стало легче – ну да, когда вместо носа две дыры, воздух проходит свободнее. И губы с подбородком, кстати, целыми остались. И уши. Ну и нормально.

Я по поводу своей внешности особо никогда не парился, потому можно считать, что все закончилось неплохо. Я жив, враг мертв, а в зеркало смотреться я никогда не любил. Так что нечего там разглядывать. А вот с оружием, конечно, определиться надо.

У оружия, которым я сразил чудовище, тоже случились проблемы. Клинок ядовитая кровь подъела существенно, отчего меч стал короче на треть. Что, в принципе, меня устроило: таскаться со здоровенным двуручником по лесу – занятие не из приятных. И хотя выглядело оружие примерно так же, как моя морда, все в кавернах, но это всяко лучше, чем сучковатая палка, например. Так что меч я решил взять с собой, пока ничего более качественного не найду – «Бритва», конечно, сказочное оружие последнего шанса, но в этом мире все-таки предпочтительно иметь в руках длинномерный клинок.

Я опустил руку с «Бритвой», мысленно приказывая ей вернуться обратно в ладонь, и даже зажмурился слегка, готовясь к всплеску боли, – но вместо этого ощутил рывок!

Мой нож, не раз выручавший меня в битвах и ни разу не ослушавшийся приказа, на этот раз положил на него с пробором. А именно – вырвался из моей руки и, вонзившись в рукоять меча, лежавшего на земле… расплавился. Растекся по изъеденному ядом клинку и впитался в него, словно вода в губку, лишь сияние разлилось по мечу. Даже не по нему. Мой нож как бы влился внутрь клинка, и сейчас свет немыслимым образом пробивался сквозь металл, будто это была не сталь, а стекло.

Я похлопал глазами, пытаясь понять, не глюк ли это после пережитого – все-таки не каждый день с черепа собственное лицо срезаешь. Да нет, шиза́ вроде пока меня стороной обошла. Лежит себе на траве меч со следами глубокой коррозии и светится слегка, как некогда светилась моя «Бритва».

Я, признаться, в этот момент даже бо́льшую утрату ощутил, чем когда морду с себя соскоблил. Привык к своему ножу, который вообще в последнее время стал со мной чуть ли не единым целым – и вдруг бросил хозяина ради покоцанной железяки.

Но я с горечью утраты быстро справился. Когда тебя бросают, еще неизвестно, кому повезло; по крайней мере никто больше в руку лазить не будет, чего я каждый раз ожидал с содроганием, ибо привыкнуть к такой адской боли просто нереально. К тому же, как говорится, бойтесь своих желаний: хотел меч – получи меч. Может, «Бритва» просто услышала мои мысли и решила, что в качестве меча пригодится мне больше. Что ж, остается надеяться, что она передала свои свойства этой изъеденной ядом железяке.

Ладно, с оружием, надеюсь, разобрались. Оставалось найти защиту получше, чем крестьянская одежда.

А поискать было где.

Когда монстр из своего дупла вываливался, видать, лапой зацепил довольно толстую цепь, и сейчас она свешивалась книзу, поблескивая желтым в свете гнилушек. Золотая, что ли? Интересно, а что там у твари еще в гнезде заныкано?

Прислонив меч к вековому дубу, я залез на дерево, заглянул в дупло – и аж слегка зажмурился.

Чего там только не было навалено!

Богато изукрашенные доспехи, шелковая материя в рулонах, всякий шмот типа рубах с вышивкой, аккуратно сшитых сапог, меховых шапок. Ну и, разумеется, драгоценности – золотые цепи, серьги, ожерелья, браслеты… которые сами собой не светятся, а, будучи хорошо отполированными, лишь отражают свет.

А свет тот испускал один-единственный камень, что смахивал на живиц, которыми меня лечила Алена, только был значительно больше, примерно с куриное яйцо.

Разумеется, в дупле валялось немало обглоданных костей, черепов, почерневших обрывков плоти, среди которых сокровища смотрелись диковато. Совсем не так, как в кино, где сверкающий реквизит навален горами, и при этом нет никаких следов тех, кто пытался его добыть или с кого те богатства содрали вместе с мясом. Как вон ту золотую сережку с крупным камнем, например, продетую в почерневшее оторванное ухо.

Но я человек не брезгливый – путешествия по аномальным Зонам начисто стирают любые эмоции по поводу чужих страданий. Потому что пока будешь рефлексировать, глядя на чужую оторванную конечность, кто-нибудь подкрадется и отстрелит либо отгрызет твою. Поэтому я поднял светящееся яйцо, а еще кольчугу себе присмотрел тонкой работы. У дружинников они с виду неподъемные, наденешь такое – и превратишься в неповоротливый танк. А эта была искусно собрана из мелких колец, отчего казалась текучей чешуей с интегрированными в нее грудными пластинами из стали. Ничего лишнего, никаких украшений, только функционал, направленный на максимально возможную прочность при минимальном весе доспеха. И делали ее явно не для дружинников – по ходу, для какого-нибудь заморского полководца такое сработали, предпочитающего не светиться павлином среди битвы и не привлекать к себе излишнего внимания вычурностью доспехов.

Я померил кольчугу. Великовата немного, но я выбрал пару толстых зимних рубах, надел на себя – получилось нормально. Потом штаны нашел кожаные. Вытряхнул из них кости и остатки гнилой плоти – по ходу, монстр тупо оторвал нижнюю часть тела у своей жертвы и в дупло закинул про запас, а потом забыл про заначку, она и сгнила. Но штаны, пропитанные каким-то серьезным составом и выкрашенные в ярко-синий цвет, отлично сохранились. Толстые, мягкие, с пришитыми стальными наколенниками. А что мертвечиной воняют, так это ерунда. Вывернул я их, тщательно обтер чьим-то дорогим платьем, обратно вывернул – годится. Натянул на свои крестьянские порты, которые сошли заместо кальсон – и нормально. Плюс сапоги годные себе подобрал по размеру. Монстр был тот еще барахольщик, тащил в гнездо все, что имело хоть малейшую ценность, так что выбор был богатый.

Щит я брать не стал – громоздкая штука, без специальной тренировки будет только мешать в бою. Шлем бы найти по размеру, но с ними беда случилась. Большие все оказались, болтались на голове как ведра. Ну и бес с ними, обойдусь.

Оружия, кстати, в гнезде не нашлось никакого. Не знаю почему. Может, просто не перло паукообразного от мечей, топоров, кинжалов да луков. Больше по шмоту тащился. И на том ему спасибо, хоть приоделся в духе времени, может, не будут больше за крестьянина держать. Хотя с моей новой рожей, пожалуй, сочтут за какую-нибудь пакость типа той, которую я только что убил.

Кстати, о роже. Она начала ныть. Так же, как когда местная анестезия отходит. Нервы вроде притерпелись, свыклись с ранением, первичной острой боли не выдают, лишь ноют зверски, напоминая – не трожь повреждение, дай зажить. Причем ныть может так, что ни о чем больше думать не сможешь, все зависит от характера повреждения и площади поражения – а она в моем случае была более чем существенной.

В общем, не стал я больше ковыряться среди сокровищ и обломков костей, вылез из дупла, забрал меч и двинул в самую гущу леса, словно фонариком освещая себе путь камнем, найденным в логове чудовища.

* * *

Так я и шел сквозь чащу – в одной руке меч, в другой «яйцо». Кстати, меч и правда получился неплохим – похоже, «Бритва» его серьезно подлечила. Каверны на глазах затягивались и вскоре исчезли совсем. И свойства свои мой нож передал мечу однозначно: преграждавшие путь толстые ветви деревьев я срубал одним ударом, при этом совершенно не чувствуя сопротивления оружия, зажатого в руке. Это все, конечно, было замечательно, главное, чтобы чудо-меч не вздумал по старой привычке мне в руку влезть. Думаю, вследствие этого эксперимента я тут же на месте и скончаюсь от болевого шока.

Куда я шел? Понятия не имею. Если ты не знаешь, куда идти, важно идти хотя бы куда-нибудь. Тогда с высокой вероятностью куда-то, да придешь.

Так случилось и на этот раз.

Внезапно чаща расступилась, и я вышел на большую поляну, со всех сторон, словно стражами, окруженную мощными столетними дубами. Сюда даже лунный свет проникал, отчего поляна, залитая небесным серебром, казалось сказочно-нереальной.

Ощущение страшной сказки усиливала деревенская изба, стоящая в центре поляны на толстых сваях, приподнимавших строение на метр над землей. Сложена та изба была из бревен, почерневших от времени, и украшена довольно своеобразно: к стенам толстыми железными гвоздями были прибиты щиты – как каплеобразные русские, так и круглые, которыми пользовалась конница степняков.

А к щитам были теми же гвоздями прибиты человеческие головы. Как относительно свежие, почерневшие лишь местами, так и практически голые черепа с остатками плоти, больше напоминавшими слежавшуюся грязь. На одной из свежих голов сидел большой черный ворон с выклеванным глазом в клюве, висевшим на ниточке нервов. Птица смотрела на меня крайне неодобрительно, мол, чего приперся? Не видишь, у меня поздний ужин, дай пожрать спокойно.

– Успеешь, – негромко сказал я, перехватывая меч поудобнее. Если хозяин избы коллекционирует щиты и головы их хозяев, то вряд ли мне стоит ожидать от него теплого приема.

Конечно, разумнее всего было бы уйти отсюда подальше, но куда? А я уже, между прочим, жрать хотел, как сто крокодилов, несмотря на усиливающуюся боль в том месте, где совсем недавно было мое лицо. Я из той породы людей, для которых боль болью, а обед все равно желателен по расписанию.

Стараясь не шуметь, я направился к избе, держа меч на изготовку, а светящийся камень зажав в кулаке, чтоб не демаскировал – свечение меча по сравнению с «яйцом», сияющим точно светодиодный фонарь, было совсем незначительным.

Правда, в какой-то момент я слишком близко поднес кулак с «яйцом» к рукояти меча – и тут оно мне чуть пальцы не сломало. Вырвалось из кулака – и моментально вплавилось в навершие рукояти, которое немедленно засияло тем самым аномальным светом, озарив им все вокруг.

Твою ж душу! По ходу, меч, отведав крови мутанта, обрел интересное свойство – притягивать аномальные предметы, забирая себе их свойства! Хорошо это или плохо, я без понятия, но сейчас оно меня знатно подвело.

В окна избы ударило сияние, и немедленно внутри строения послышалась возня и скрип, и сразу после – шаги. Похоже, кто-то большой встал со старой кровати и сейчас направлялся к двери тяжелыми шагами, отчего застонали старые половицы и задрожали сваи, грозя подломиться под неимоверной массой.

Но днище у избы все же не вышибло, и сваи выдержали. Дверь открылась, и я с удивлением увидел на крыльце не громилу-великана, а старуху со сморщенным лицом и абсолютно белыми глазами без намека на зрачки. Старуха опиралась на клюку, которая раньше была костью какого-то крупного животного, заканчивающуюся кривым отростком, за который бабка и держалась костлявой рукой. Причем «костлявой» в прямом смысле этого слова.

На руке старухи не было плоти. Совсем. Одни косточки, непонятно почему не распавшиеся на отдельные фаланги. То же было и с босыми ногами, выглядывавшими из-под халата, грубо сшитого из неровных кусков кожи. Правда, сшитого с фантазией: на груди два кожаных фрагмента когда-то были человеческими лицами. Не случайно, наверно: через ноздри и пустые глазницы воздух проходит, отчего подмышки под кожаным одеянием не потеют.

– О, добрый молодец пожаловал, – проскрипела старуха. Интересно, что при каждом слове ее нижняя челюсть отъезжала вниз на связках чуть ли не до груди. – Статный, да только бестолковый – ни щита, ни нормальной головы. Что с лицом-то случилось, милок?

– Аллергия, – буркнул я.

– Ишь ты, какой невежливый, – покачала головой бабка-полускелет. – За это, думаю, придется тебя скушать.

– Ну, рискни, – вздохнул я, прикидывая, на что способен этот местный мутант. Псионик? Телекенетик? Силач, каких поискать? Судя по тому, как шаталась изба, когда по ней шла эта бабушка, вполне возможно. Меч мой, конечно, с сюрпризами, но если бабуля помимо силы еще и ловкость прокачала, то один удар по башке вот этой клюкой мигом отправит меня в Край вечной войны. Судя по количеству щитов и голов, приколоченных к стенам избы, бабуле это раз плюнуть.

Однако бабка, покосившись на меч, решила не рисковать и сменила гнев на милость.

– Ладно, пошутила я, – улыбнулась она, жутко растянув огромную безгубую пасть от уха до уха. – Вижу я, не простой ты упырь безмордый, а перехожий, в нашем времени гость. А гостей у нас на Руси уважать принято. Ну я и уважу – не съем, как других бестолковых кушала, а может, и помогу. Зачем пожаловал в Черную Боль, добрый молодец?

Ссориться с местным мутантом, расположенным потрепаться, мне резона не было – фиг его знает, кто кого одолеет, ежели дойдет до поединка. Потому я ответил, на мой взгляд, даже вежливо:

– Живицы ищу, бабушка. Очень нужно, и много – целая горсть.

– Тю, – скривилась старуха. – Я уж думала, ты птицу Гамаюн найти решил, чтоб будущее узнать, или за желчью лешего охотишься. А ты – живицы. В нашей чаще этого добра – как желудей под столетним дубом, надо только знать, где искать. Я знаю. И скажу, коль принесешь мне яхонт лазоревый.

– Это еще что такое? – поинтересовался я, лихорадочно вспоминая, что мне известно о драгоценных камнях. – Сапфир, что ли?

– Сам ты сапфир, – фыркнула бабка. – Это сердце девки-водяницы, нечисти, что людей в трясину затягивает, чтоб без помех кровь у них выпить, а в вены гнойную грязь влить. Был богатырь, а станет упырь, прислужник водяницы.

– Ишь ты, какая практичная тварь, – пробормотал я. – И покушала, и слугой обзавелась заодно. Ладно, мне не привыкать нечисть валить. Где искать твою водяницу?

– Так где ж еще, как не на Гнилом болоте?

Бабка ткнула пальцем на запад.

– Вон туда иди, там всего-то с поприще пройти, болото и будет. Только, как девку увидишь, сразу голову ей руби, не дай заговорить – а промедлишь, так не слушай, что она тебе петь будет. Заворожит, закружит, защекочет – и не успеешь оглянуться, как в болото утащит.

– Принято, – кивнул я. – А зачем тебе тот яхонт?

Бабка замялась.

– Да вот, от старости, почитай, все мясо на мне сгнило да с костей отвалилось. Яхонт же лазоревый силой обладает. Любую хворь лечит, молодость возвращает – ежели знать, как им пользоваться. Водяница уже в старости тот камень нашла, сердце хилое из себя вырвала да яхонт вместо него вставила. И получила от него и молодость, и красоту, и силу великую. Будь осторожен, добрый молодец.

Сказала – и ушла к себе в избу, постукивая клюкой и гремя костяными ногами. Интересно, как они у нее вообще работают без мышц? Впрочем, это сейчас совершенно не главное.

* * *

Лицо болело. Очень. Вернее, то, что от него осталось. Находился б я в Чернобыльской Зоне, самое время было бы подумать о противогазе. Вон, снарки наши тоже со сползшими мордами по зараженным землям бегают, и, говорят, резиновые маски им очень помогают безболезненно переживать отсутствие кожи на полуразложившихся харях.

Но противогазами Древняя Русь, к сожалению, не богата. Думаю, от адовой боли я бы точно вырубился, если бы не свет от навершия рукояти моего меча. Случайно обнаружил. Поднесешь сияющий камень к сплошной ране, которая когда-то была моей физиономией, и отпускает боль ненадолго. Потом снова накатывает, и вновь приходится пользоваться странной анестезией. Фиг его знает, как работает этот камень: в моем времени ничего так просто не светится, если это не артефакт с зашкаливающей радиоактивностью.

Но счетчика Гейгера у меня не было, а если б и был – по барабану. Сдохну от экстремального облучения – ну что ж, значит, судьба такая. Сейчас же главное – от боли не вырубиться и попытаться выполнить бабкин квест. Если живицы найду, может морду ими подлечить удастся, хотя хрен его знает, лечат ли они такие обширные раны. Но ежели не попробовать, никогда не узнаешь.

С сияющей рукоятью меча идти по ночному лесу было довольно легко. И не только потому, что свет от нее лился метра на три вперед. Чем дальше я шел, тем более активным становился лес – живые корни повылазили из земли, явно намереваясь ухватить меня за ноги. И ветви тоже ожили. Толстые, гибкие, похожие на змей, готовящихся к атаке.

Но ее не последовало.

Как только свет меча падал на живые корни и ветви, у них моментально боевой запал пропадал. Скукоживались, прижимались к толстым стволам деревьев, словно их огнем опалило. Ну и хорошо. А то, вон, раздавленный человеческий череп валяется в треснувшем шлеме, вдавленном в кость. Чуть подальше – почти целый скелет в кольчуге, похожий на высушенную мумию. По ходу, костлявая бабка не первого меня посылала этой дорогой к Гнилому болоту. Сволочь старая, могла б и предупредить…

Я слабо представлял, какое это расстояние – «поприще». Но по ощущениям я прошел примерно километр, прежде чем вышел к лесному болоту, пахнувшему городской свалкой, на которую местные мафиози периодически подбрасывают трупы разной степени свежести.

На первый взгляд это была поляна с невысокой травой, наверняка нежно-зеленой при дневном свете. Сейчас же она была похожа на черный бархат, который я, присев на четвереньки, аккуратно пощупал ладонью – и вздохнул.

«Бархат» заметно пружинил, будто под ним батут натянули. Наступишь на такую «лужайку» – и очень повезет, если успеешь ногу обратно выдернуть из цепкой трясины, потеряв только сапог.

Однако многим, дошедшим до этого места, повезло меньше.

Я поднял меч повыше, и навершие осветило «лужайку» на несколько метров вперед. Ну да, все как я ожидал. Вон в пяти шагах от меня печенежский шлем торчит из трясины. А чуть подальше чья-то рука видна. Лежит себе, то ли оторванная, то ли отгрызенная по локоть, отсюда не разобрать, и пальцы, сведенные судорогой, словно когти вонзились в смертоносную «лужайку». Это уже не просто «пошел – попал в болото – утонул». Это что-то иное, ужасающе сильное, способное влегкую лишить человека конечности.

М-да. То, что передо мной непроходимое препятствие, я выяснил. Теперь бы понять, что делать дальше, а то от болотной вони вдобавок к боли от срезанного лица еще и головная боль добавилась. Если так дело пойдет, вскоре, по ходу, вообще перестану понимать, кто я и с какого перепугу оказался в этом гиблом месте…

– Потерял чего, воин?

Голос, раздавшийся у меня за спиной, был мелодичным, грудным, красивым. И одновременно знакомым – где-то я его определенно слышал.

Я обернулся…

Это была она.

Алена.

Девица-красавица из богатырской крепости. Стояла, прислонившись к дереву, на меня смотрела глазами влекущими, зовущими, обещающими… Только сейчас одежды на ней не было. Вообще. Лишь коса распущена так, что длинные, густые светлые волосы ниже пояса прикрывали грудь и низ живота, ничего при этом особо не скрывая.

А фигура у девушки была такая, что глянешь раз – и будто по темечку тяжелым ударили. Шок, снос башни напрочь. Нельзя мужикам на такое смотреть, противопоказано. Совершенные греческие статуи с крошечными бюстами и недоразвитым тазом отдыхают в сторонке, нервно теребя фи́говые листочки на причиндалах античных богов.

Тут же все было совсем иначе.

До умопомрачительности.

Тяжелый бюст словно невидимый корсет поддерживал. Талия – будто тем же корсетом стянута: кажется, что двумя ладонями обхватить можно, и ладони те так и жаждут проверить, так ли это. Таз круглый, словно щит печенежский, и от него вниз ноги тянутся – длинные, сильные, но в то же время не изуродованные мышцами. И стопы маленькие, аккуратные, что при такой фигуре встречается крайне редко и оттого притягивает еще больше…

Я невольно сглотнул слюну, понимая где-то краем сознания, что под призывным взглядом красавицы стремительно теряю хваленый сталкерский самоконтроль. Хотел бы я посмотреть на того мужика, кто б его не потерял, когда из-под длинных ресниц в твой адрес посылают эдакие сигналы, и при этом полные губы слегка раздвигаются, обещая неземное наслаждение.

– Нравлюсь, добрый молодец? – с придыханием спросила она, делая шаг в мою сторону.

– Н-нравишься, – выдавил я из себя, понимая, что еще немного – и волна безумия затопит меня полностью.

– Так чего ж стоишь-то? – прошептала она, подходя и слегка касаясь грудью моей кольчуги. – Одежа воинская не мешает? И меч тебе зачем? Неужто руку на меня поднять сумеешь?

Ее пальцы слегка коснулись моих, сжимавших рукоять…

Права она.

Не сумею.

Да и не хочу.

Другое желание огненной лавой уже затопило меня, и противиться ему более сил не было…

Меч упал на хилую траву, отравленную болотными испарениями. Но я уже не ощущал вони этого гиблого места. Ничего я не чувствовал, кроме одуряющего запаха ее волос и молодого, горячего тела, которое меня, в считаные мгновения сорвавшего в себя кольчугу и все остальное, приняло в себя так, как жена принимает любимого мужа после долгой разлуки…

Это было похоже на торнадо, на цунами, на безумие, захлестнувшее меня, растворившее в себе сознание, когда волна наслаждения накрывает тебя полностью и топит, лишая воздуха, и ты задыхаешься в соленых брызгах собственного пота – а может, и крови из губы, прикушенной в порыве страсти. Своей ли, ее ли? Да кто ж поймет, когда вы сейчас – одно целое, единый организм, бьющийся словно под током высокого напряжения…

Где-то краем сознания я понимал, что схожу с ума от наслаждения. Мир вокруг стал зыбким, расплывчатым, нечетким. Лишь ее лицо, освещенное сиянием камня на рукояти моего меча, валявшегося поодаль, было прекрасно видно. Бисеринки пота на лбу и щеках, глаза, в экстазе закатившиеся под верхние веки, рот, разодранный до ушей в беззвучном крике… Возможно, раньше я бы подумал, что некрасиво это – белые глаза без зрачков, раззявленный рот в пол-лица с частоколом острых зубов длиною с мизинец, раздвоенный змеиный язык, что словно неистовая плеть хлещет по губам, щекам, подбородку девушки…

Но сейчас я наслаждался этим зрелищем. Оно было прекрасно той первобытной, естественной красотой, какую дарит своим детям сырая земля, черный лес и глубокое болото, на дне которого покоятся несметные богатства, что не в силах оценить глупые, жадные люди…

– Будь со мной, воин! – хрипела она, прижимаясь ко мне все сильнее, так, что ныли ребра. – Стань моим – и только моим! Отдай мне свою силу, свое тело, мясо, кости, кровь – и получи взамен бессмертие, которое на самом деле способна подарить лишь Смерть. Ты получишь свободу от бессмысленной жизни, станешь духом этого леса, моим – и только моим. Ты же хочешь этого, воин?

Ее бессвязный, хриплый шепот щекотал мне остатки мяса на лице, словно волосяная щетка елозил по шее, свербил в ушах… Ощущение этой щекотки быстро разлилось по телу, одновременно причиняя невыносимую боль и даря наслаждение, когда каждый нерв звенит словно струна, которую искусный гитарист дергает раз за разом длинными отросшими ногтями…

И я видел краем глаза эти ногти – длинные, загнутые вовнутрь. Много ногтей, которые царапали мое тело, разрывая кожу, с каждым движением проникая все глубже и глубже в меня. Их было много, тех когтей, потому что меня обнимали слишком много рук. Четыре? Шесть? Все они стремительно вырастали из боков Алены, их становилось все больше. Десять? Да какая разница, если каждая из них мастерски играет на струнах моего тела, отчего разум мой бьется в черепе, словно птица в клетке, – и как знать, не будет ли лучше, если он совсем покинет меня, перестанет отвлекать от нереального удовольствия вялыми попытками вызвать во мне ураган первобытного ужаса от того, что происходит сейчас со мною…

Я чувствовал, как по моей разодранной спине и бокам льется теплая кровь, видел, как длинный язык Алены жадно слизывает ее с моих плеч, но я был безумно рад, что ей это нравится. Если б она начала отгрызать мои пальцы один за другим и пожирать их у меня на глазах, я бы, думаю, был на седьмом небе от счастья. Ведь что может быть прекраснее, чем когда ты даришь удовольствие той, кого любишь искренне, всем сердцем, всей душой, той, ради которой жизнь отдать не жалко, не то что какие-то там пальцы…

А она, улыбнувшись и словно прочтя мои мысли, разинула рот, будто приглашая меня самому положить на острые зубы первый палец. Что я и сделал не задумываясь, предвкушая, как острая боль пронзит меня сейчас, разольется по телу от руки и выше, до мозга, трепещущего в ожидании этого ни с чем не сравнимого блаженства…

Но, к сожалению, не все думали так же, как я…

Внезапно кожа на моем предплечье лопнула, и черная молния метнулась вперед, прямо в раззявленный рот моей любимой. И я, кажется, помнил, что это значит. Смутно, будто все это было не со мной, не в моей жизни. Но – было. И я уже знал, что сейчас все повторится.

– Не-е-ет!!! – закричал я.

Но было поздно.

Алена вздрогнула, замерла на мгновение – и я увидел, как оторвался ее трепещущий язык. Упал на длинные зубы, дернулся, скрючился, словно умирающий червяк…

И тут ударил фонтан крови. Холодной, словно ведро только что растаявшего льда, выбросило мне в лицо с силой, равной хорошему удару кулаком.

Я инстинктивно рванулся назад, вырвался из цепких объятий Алены – и внезапно осознал все.

Мир вокруг, утратив нежную размытость, вновь обрел резкость – и я, стерев ладонью с глаз холодную кровь, совершенно четко увидел то, что, корчась, лежало на земле.

Оно одновременно было похоже на гигантское насекомое и на уродливый древесный обрубок. Лицо вроде человечье, но с огромной пастью – точно зубастый чемодан вместо рта вырос. Тело зеленое, покрытое тиной и наростами, похожее на корягу с множеством кривых веток-рук, оканчивающихся острыми когтями.

Сейчас оно пронзительно орало, временами захлебываясь собственной кровью, и я точно знал, что происходит у него внутри. И кто сейчас выжирает изнутри это болотное чудовище, умеющее мысленно проникать в мозг человека и внушать ему то, что он хочет видеть.

Тварь убивала пиявка Газира. Монстрик, похожий на змею с мордочкой, напоминающей улыбающийся интернетовский смайлик. С некоторых пор я был почти уверен, что эта жутковатая тварюшка, поселившаяся у меня в руке под кожей, то ли спит беспробудно, то ли вообще умерла, и остался от нее только слегка выпуклый, напоминающий татуировку рисунок на моем предплечье.

Но я ошибся.

Пиявка почувствовала смертельную опасность, с которой я сам никогда бы не справился, проснулась – и ударила так, как умеет лишь она одна. Стремительно и беспощадно. Я отлично помнил, как милый смайлик растягивается в зубастую пасть немногим меньше, чем у твари, решившей меня убить.

Вот только на этот раз последней не повезло…

Обычно пиявка Газира убивала быстрее, но сейчас, видимо, она не просто выжирала болотную тварь изнутри, а эстетствовала, выбирая куски получше. Видать, отвыкла от вкусной пищи, живя у меня в руке, и сейчас компенсировала упущенное.

Я, конечно, далеко не образец милосердия, но при том считаю, что никакое живое существо не должно страдать. Поэтому я поднял меч, валявшийся рядом с моей одеждой, подошел к умирающему болотному чудовищу – и ударил, вогнав острие клинка прямо в белый глаз монстра.

Тварь захрипела, разинула пасть в последний раз – и захлопнула ее с силой, так, что захрустели, ломаясь, длинные зубы…

И тут я увидел, как на корявую грудь болотной твари упала голова. Маленькая, похожая на смайлик с растерянной улыбкой на смешной мордочке. Пиявка Газира спасла меня, и, выполнив то, что считала необходимым выполнить, ринулась обратно. Но именно в это мгновение я ударил мечом…

Как знать, не нанеси я этот последний удар, может, болотный монстр, умирая, не клацнул бы пастью. А может быть, все произошло бы точно так же. Какой смысл сейчас рассуждать на тему «что было бы, если бы…»? Мой настоящий друг, который не раз спасал мою жизнь, умер. И, возможно, из-за меня. Вполне достаточно для того, чтобы рухнуть на колени и завыть от безысходности, чувствуя, как по моему обезображенному лицу текут горячие слезы.

Я не знаю, сколько я так простоял, воя, словно волк, на луну, скрытую черными тучами. Но в какой-то момент пришло понимание: все. Время назад не повернуть, и изменить ничего не получится. Надо просто жить дальше.

Наверное, надо…

С трудом поднявшись с онемевших коленей, я выдернул меч из башки болотной твари и, засунув клинок между ее зубов, вытащил из пасти тельце пиявки. Оставалось лишь похоронить друга, отдавшего за меня жизнь…

Но тут случилось странное.

В какой-то момент грустный смайлик и змееподобной тельце, лежавшие у меня на ладони, оказались рядом с яблоком меча, который я держал в другой руке. Миг – и останки моего друга смело с моей ладони. А потом меч мой озарился неестественно ярким светом. И когда я, проморгавшись, взглянул на него, то увидел пиявку Газира.

Ее змеиное тело теперь оплетало рукоять меча, а голова-смайлик смотрела на меня изнутри камня, венчавшего рукоять. Смотрела – и улыбалась навеки застывшей улыбкой…

Я смахнул слезу со щеки – вернее, с того, что от нее осталось. Что ж, друг мой, надеюсь, что этот странный меч, притягивающий к себе все необычное и потустороннее, дал тебе другую жизнь. Хоть и сильно сомневаюсь, но все же надеюсь, так как что еще остается делать тому, кто оказался в моем положении…

А потом я примерился – и одним ударом вскрыл грудь болотного чудовища. Определенно меч приобрел свойства «Бритвы» – тело монстра просто распалось, точно открывшаяся сумка, обнажив черные, осклизлые внутренности. Их было прекрасно видно не только потому, что мой меч сиял, будто хороший фонарь. Требуху болотной твари изнутри подсвечивало ее сердце, испускавшее свет цвета чистого весеннего неба. Словно кусок легендарного в моем мире Монумента обточили до нужной формы и вставили в болотную пакость. Блин, как подумаю о том, что я с ней делал, аж крючить начинает от омерзения. Если выберусь из этой чащи, нужно будет какому-нибудь местному лекарю показаться – на предмет, не намотал ли я себе на нижний регистр какую-нибудь экзотическую болотную спирохету.

Но надо было делать то, за чем я сюда пришел.

Концом меча я аккуратно вырезал из груди трупа сияющее сердце, взял его в руку – и ощутил, что оно все еще бьется. Не сильно, но вполне ощутимо, будто я пальцы на пульс положил. Интересно. С виду и на ощупь – камень, а биение все равно ощущается. И тепло, идущее от него…

– Так вот ты какой, яхонт лазоревый, – проговорил я.

Мне захотелось рассмотреть получше уникальный артефакт лазурного цвета, пронизанный тонкими прожилками, которые едва заметно пульсировали. Я поднес его к глазам – и вдруг ощутил боль.

Серьезную.

Практически нестерпимую…

Мое лицо было залито кровью болотной твари, и вытереть его я пока что не удосужился. Но, поднеся артефакт к глазам, я ощутил, как под его светом та кровь стремительно начала впитываться в сплошную рану, на месте которой совсем недавно была моя физиономия.

Я поскорее отдернул руку с яхонтом подальше… и вдруг заметил, что на том месте, где еще сегодня утром был мой нос, вроде какой-то бугор появился. Хммм… А бабка с костяной ногой вроде говорила, что новое мясо хочет нарастить себе на кости с помощью этого арта? Так и мне б не помешала подобная процедура!

Следующие несколько минут я прогревал себя лазурным светом артефакта, едва не теряя сознание от боли. Но факт был налицо – вернее, на лице. Чужая кровь, которой была залита моя физиономия, трансформировалась в плоть, сожженную ядом.

Но ее было мало, той крови, чтобы закончить процесс – восстановились далеко не все ткани, даже дыра на щеке не до конца закрылась. Понятное дело, ничто ни из чего не берется. Артефакту нужен был материал для восстановления моего лица.

И я его предоставил, зачерпнув ладонью загустевшую вонючую кровь из рассеченной груди монстра и размазав ее по лицу. Конечно, через дыру в щеке она в рот залилась, отчего меня чуть не стошнило, но чего не сделаешь ради здоровья?

Процедуру смазывания физиономии дурно пахнущей субстанцией пришлось повторить несколько раз, прежде чем я ощутил пальцами на месте лица не влажное мясо, а упругую кожу. Ладно, будем надеяться, что этот яхонт лазоревый сделал мне не слишком гламурную харю, которую потом придется срезать мечом, чтобы не позориться.

Конечно, интересно было бы проверить, о каких сокровищах говорила убитая мною тварь, но идея нырять в болото меня совершенно не привлекала. Потому я, морщась от омерзения, натянул на себя одежду, отсыревшую на влажной траве, сверху напялил кольчугу, искренне надеясь, что она мне когда-нибудь пригодится, развернулся – и побежал обратно, освещая себе дорогу двумя артефактами этого мира – мечом и лазоревым яхонтом, работающим лучше любого регенерона.

* * *

Когда на тебе сырой шмот, бежать всегда лучше, чем идти: быстрее обсохнешь, и меньше вероятность заболеть. Безусловно, беготня по ночному лесу – занятие не из приятных: навернуться можно запросто, споткнувшись о корень, торчащий из земли. Но, похоже, местная экосистема прониклась моей крутостью – ветви отклонялись в сторону, корни прятались, глубже зарываясь в почву, шипастые кусты и вовсе уползали прочь.

Думаю, дело было все же не во мне, а в яхонте, заливавшем лес своим потусторонним сиянием. Которое, кстати, после излечения моего лица стало заметно слабее. Бывает. Я тоже после хорошей работы язык на плечо, и все мысли про пожрать и поспать. Арт этот, по ходу, из той же породы. Отдыха хочет и покушать. Кстати, даже догадываюсь, чем питаются артефакты такого рода.

Но кормежкой арта пусть занимается та монстриха, которая его заказала, – а мое дело маленькое. Достал, отдал, получил инфу – и вперед за живицами, ибо хрен его знает, сколько по этому агрессивному миру шариться придется. И в этом случае авторитет среди местных богатырей может очень пригодиться. Про былинных Илью Муромца с Добрыней и в моем времени помнят, стало быть, серьезные дядьки, не хухры-мухры. И про Варяга-Варяжку, кстати, я тоже, кажись, что-то слыхал, только не припомню, что именно. Неважный из меня историк…

Так за размышлениями о своем теперешнем положении я незаметно дошел до той поляны с избой на сваях. Бабка, кстати, на крылечке сидела, ждала, по ходу. Увидела меня, ладонями всплеснула от радости – правда, не всплеск, а стук получился, кости же. Завопила:

– Ох ты, гой еси, добрый молодец, никак раздобыл яхонт лазоревый?

Я весьма смутно представлял себе, что такое «гой еси», вроде что-то старославянское, но звучит почти как оскорбление. Ладно, будем надеяться, что бабка за базаром следила и не обложила от счастья меня древним местным матом.

– А ты, помимо мяса на ляжках, еще и глаза потеряла? – грубовато поинтересовался я. Судя по радости бабуси, которую она не смогла скрыть, сердце болотной твари стоило значительно больше инфы о местонахождении живиц.

Бабка на мою грубую речь не обиделась – правильно, мало кто на слова обижается, когда от собеседника что-то надо.

– Вижу, вижу, сокол мой ясный, раздобыл-таки камень редкий, – оскалилась старуха, растянув в лыбе жуткий рот, величине которого позавидовал бы упокоенный болотный монстр. – Ну, давай его скорее сюда.

– А в пасть тебе не плюнуть? – поинтересовался я. – Думаю, вряд ли промахнусь. Сперва говори, где живицы взять, а после и яхонт свой получишь.

Старуха захлопнула радостный хавальник, подобрала губы и недобро прищурилась.

– Живицы, говоришь, тебе надо? Помню наш уговор. Но я заказывала полный яхонт, а ты от силы половину приволок, силу его на морду свою плутовскую потратил. Хороша морда получилась, но мне с нее воды не пить. Так и быть, дам тебе одну живицу за сердце водяницы. Думаю, это будет хорошая сделка – полный камень за полупустой, плюс бесплатное лечение твоей наглой хари.

– А я думаю, что шла бы ты лесом, старая, – сказал я. – Греми костями дальше, а мне пора.

И, развернувшись, действительно направился обратно, откуда пришел. Не люблю, когда мне так по-хамски условия ставят и прогнуть пытаются. Пусть живиц не принесу, так, по ходу, яхонт лазоревый не хуже. Разберусь, как его заряжать, и будет вполне себе знатный переносной госпиталь для защитников крепости.

– Погоди, соколик, – раздалось сзади. Жалобно так, я аж и правда остановился, хотя и не собирался.

– Чего тебе? – бросил через плечо.

– Ну… ты же обещал. Уговор же у нас…

– Ага, про уговор вспомнила, – хмыкнул я, разворачиваясь. – Ладно, я слово свое держу, в отличие от некоторых. Говори, где живицы найти.

Бабка вздохнула, сделав большие умоляющие глаза.

– А ты не обманешь?

– Твою ж мать! – рыкнул я.

– Все-все, поняла, – быстро сказала старуха. – В общем, иди на север, никуда не сворачивай. Что бы ни увидел, кого бы ни встретил, иди прямо. Тварей жутких увидишь, мо́роки невиданные – все равно иди, не бойся. Коль не устрашишься, дойдешь. А там и награда тебе будет за подвиги твои.

– Куда дойду?

– Как дойдешь – поймешь, – отрезала старуха. – Боле ничего сказать не могу, Черная Боль накажет за язык длинный, а я ее сильнее твоего меча-кладенца боюсь.

Я покосился на меч. Кладенец – это от того, что он в себя всякие артефакты складывает, как в сундук? Или потому, что положить ему на все и на всех, типа, по барабану любые препятствия? Может, и не так, но все равно прикольное название для хорошего оружия.

– Ладно, бабка, – сказал я. – Повезло тебе, что я свое слово всегда держу. Но учти – коль обманула, я вернусь, и тогда не обессудь.

И кинул старухе синий камень.

Она его поймала с ловкостью профессионального игрока в бейсбол. Мне показалось, что у нее даже рука удлинилась вдвое, аж захрустела и едва не оторвалась. Но старушенция справилась. Подмигнула мне, сказала:

– Погоди, добрый молодец, не уходи. Подарочек тебе будет.

И нырнула в свою избу.

Ну, подарки кто ж не любит? Я остался, прикидывая, каким бонусом старая ведьма собралась меня порадовать. Хорошо бы колбасой, хлебом и квасом, например, а то я уже хрен знает сколько времени не жрамши. И от мяса жареного я б тоже не отказался – из избы как раз им и потянуло. А еще там трещать что-то начало, ухать, скрипеть, аж изба затряслась, словно под током. Если бабка так готовит в своей печи, то бревенчатому строению жить недолго осталось, рано или поздно раскатает его бабуся по бревнышку.

Я, наверно, минут с пятнадцать простоял и уже подумывал о том, чтоб отправиться, как и было сказано, на север – мне туда ходить не привыкать, – когда дверь избушки распахнулась.

М-да…

На пороге стояла жгучая брюнетка лет двадцати от силы. Голая. Ноги, что называется, от ушей, осиная талия, грудь небольшая, но торчком стоит, будто силиконовая. Шея длинная, над ней мордочка лисья, хитрая, с прищуром, красивая – офигеть. И черные волосы густые до самой поясницы.

Я сперва и не понял, кто это такая. Бабкина внучка, что все это время спала на лавке и от грохота пробудилась?

– Хороший ты камень принес, красавец, – промурлыкала девица, прислонясь к дверному косяку. Ничуть своей наготы не стеснялась, чертовка, скорее выпячивала ее, словно невзначай подавшись грудью вперед. Я от такого зрелища аж забыл, зачем приперся в этот лес.

– Ну что, долго еще столбом стоять будешь или поднимешься за подарочком? – поинтересовалась красавица, медленно так облизнув розовым язычком алые губы.

И тут до меня дошло – как до жирафа, блин. Это ж та самая костлявая бабка и есть, которая с помощью лазоревого яхонта себе молодую плоть нарастила! С такого прозрения мой нижний кореш, от увиденного проявивший нездоровую активность, съежился как червяк, которому наступили на хвост.

– Нет уж, на хрен, – сплюнул я. – Хватит мне болотной красотки, на всю жизнь воспоминания. Приснится – кладенцом не отмахаешься.

– Ну, как хочешь, – надула губки брюнетка. – Было б предложено.

И ушла в избу, хлопнув дверью так, что с крыши труха посыпалась. Да уж, сильна девка. Может, и зря я, конечно, от презента отказался, но уж больно свежи были недавние впечатления, из-за которых вряд ли я смог бы как следует воспользоваться предложенным подарком.

Так что, почесав в затылке, пошел я на север, очень стараясь заместить маячившую перед глазами картинку со стоячим девичьим бюстом размышлениями о том, где бы мне достать ножны для меча, шлем для головы и пожрать для желудка, ноющего уже не по-детски.

* * *

Первым, что попалось мне на дороге, был труп. Старый. Через лицо мертвеца куст прорасти успел. Жутковатая картина, когда из сморщенного, почерневшего рта торчат ветки с шипами и листьями. Крупный был мужик при жизни, богатырь – плечи вдвое шире моих. Но не помогло экстремальное телосложение. Умер. Отчего – непонятно. На первый взгляд вроде не убит, доспех на нем целый.

– Упокой тебя Зона, – прошептал я, проходя мимо. Странно, кстати, что мертвеца за столь долгое время не обобрали: одежда, ржавая кольчуга, щит, меч, котомка, местами подгнившая от сырости, – все на месте. Просто завалил кто-то исподтишка? Но как? Видимой раны спереди нет. Может, сзади кто кинжал вогнал под шлем?

Кстати о шлеме.

Я остановился, обернулся.

Шлем у трупа был неплохой. Мхом покрылся местами от времени, но не проржавел, в отличие от кольчуги. Если почистить – вполне сгодится. Места тут гиблые, время суровое, каждый норовит по макушке заехать чем-нибудь тяжелым, чтоб наверняка. Потому такая защита мне весьма бы пригодилась. Тем более, трупу она все равно без надобности.

Я вернулся, присел на корточки, расстегнул подбородочный ремень, снял шлем с головы мертвеца.

Хммм, интересно.

Ошибся я, однако, никто богатыря сзади в шею не колол острыми предметами, ибо защиту, столь искусно сплетенную из металлических колец, пробить получится разве только топором. Череп воина был треснут, причем в нескольких местах. Дубиной, что ли, кто-то крепко заехал по голове витязю? А шлему – хоть бы хны, ни вмятины, ни царапины. Однозначно годный доспех, надо брать непременно. И не только из-за экстремально хороших защитных свойств – были и еще плюсы у моего трофея.

Кожа на черепе мертвеца сгнила вся, остатки ее просто черными лоскутами вниз посыпались. А вот на металлическом колпаке гниение это не сказалось никак. Подшлемник мягкий, будто его только-только подбили телячьей кожей. Подбородочный ремень – тоже нормальный, без малейших следов воздействия влаги и разлагающейся плоти. Да и сам шлем – легкий, будто из алюминия сделан. И клепок на нем нет, словно его из единого куска металла выточили. Чудеса, да и только!

По ходу, реально дубиной богатыря стукнули, других версий у меня не было. И против дубины этот шлем ничем воину не помог – хотя если со всей дури по современной каске заехать тяжеленной деревяхой, эффект будет аналогичным.

Конечно, настораживали меня столь хорошо сохранившиеся подшлемник и ремень, но, с другой стороны, мало ли какие секреты знали местные кожевенники? Может, это результат какой-то хитрой пропитки, рецепт которой был утрачен в мое время? Хотя умом я понимал: вряд ли это так, против контакта с разлагающейся плотью никакая суперпропитка не поможет… Да и конструкция шлема удивительная донельзя, слишком уж совершенная для этого времени.

Так-то я по жизни странности не люблю, а этот колпак был странным от верхушки в виде пики до кольчужной бармицы, защищающей шею. И вот теперь мне предстояло эту насквозь странную штуку напялить себе на голову. Тот случай, когда осторожность и здравый смысл борются с любопытством.

И любопытство, конечно, победило – интересно же проверить, что это за необычную хреновину нашел я в лесу.

В общем, надел я его, застегнул ремешок под нижней челюстью…

Не годится, болтается, что, впрочем, ожидаемо – череп у трупа был существенный, побольше моего раза в полтора. Признаться, я на толщину подшлемника надеялся, но и это не помогло. Ладно, бывает, не мой вариант, значит. Поищем что-то получше.

Я начал было расстегивать ремешок под подбородком – и понял, что он не расстегивается. Заклинило старинную приблуду, ни туда, ни сюда, будто сросся ремешок с пряжкой.

Пофиг, в общем-то, не такие проблемы решали.

Я спустил рукав пониже и через материю взялся за клинок меча, оставив торчать только острый кончик. Вполне достаточно, чтобы подцепить проклятый ремень и перерезать его на хрен.

Но тут моя рука задрожала, меч выскользнул из пальцев. Потому что у меня в глазах потемнело, и я даже не сразу понял почему. Правда, быстро сообразил, в чем дело.

Мне на голову давил шлем, который только что болтался на ней, как кружка на пальце. Давил со всех сторон – спереди, сзади, по бокам, сверху. Медленно так, не спеша, как удав, который наслаждается судорогами жертвы перед тем, как ее сожрать. Чтобы чувствовала жертва, как трещат ее кости, чтобы хотела заорать, но не могла, боясь совершить малейшее движение, которое, возможно, тысячекратно усилит и без того нестерпимую боль…

Ноги затряслись, я рухнул на колени. Так вот от чего умер богатырь! Не дубиной ему приехало по тыкве. Шлем он красивый, ладный, очень крепкий с виду нашел, из заморского металла, легкого и одновременно крепкого. Загляденье доспех, да и только! Странно, правда, что только один мертвец в лесу валялся, по ходу, они штабелями тут должны были лежать. Хотя, возможно, шлем не сразу проявлял себя, давал новому хозяину погулять, пройтись подальше от места находки, чтобы последующие жертвы не заподозрили неладное.

Все эти мудрые мысли даже не промелькнули у меня в голове, а выдавились из мозга, словно паста из тюбика. Видимо, когда тот мозг осознаёт, что сейчас из ушей и ноздрей полезет, он начинает работать в усиленном режиме. Правда, в данном случае это вряд ли поможет. Хотя…

Когда враг убивает тебя и у тебя есть выбор – уйти в Край вечной войны одному или вместе с врагом, – всегда лучше выбрать второе. Там, за кромкой, всяко веселее идти, осознавая, что утащил с собой того, кто тебя за ту кромку отправил. Не так обидно. А то сдох как собака, а урод, что тебя грохнул, живет себе припеваючи, тащась от собственной крутости.

Ну уж хренушки!

Я собрал последние силы, рванулся, схватил меч обеими руками и занес его над головой, намереваясь рубануть со всей силы, словно ломая клинок о голову. Вряд ли в мече осталось слишком много от «Бритвы», которая не может поранить хозяина. Не исключаю, что он мне в два счета башку располовинит. Но – вместе с проклятым шлемом. И пусть утешение невеликое, но все не так мерзко будет загнуться, ощущая себя тупорылым зайцем, попавшимся в расставленную ловушку.

И я уже почти опустил клинок себе на макушку… как вдруг почувствовал, что все.

Отпустило.

Резко.

Только что была боль адская, нереальная – и нету ее уже, словно и не было. И голова ясная, будто спал сутки в мягкой перине. И подбородочный ремень расстегнут, болтается, кадык мягко так щекочет, точно хвост кота, осознавшего свою вину и пришедшего мириться.

– Ах ты… сволочь… – выдохнул я, ощущая, как струйки пота, а может, и крови вытекают из-под шлема мне за шиворот. – Скотина железная…

Первым порывом было сорвать с головы колпак, то ли прокачанный в какой-то аномалии, то ли, как моя «Бритва», сделанный из какого-нибудь крайне вредного артефакта…

Но порыв тот я в себе сдержал. Стоять, Снайпер, психануть всегда успеешь. По ходу, шлем понял, что с тобой шутки плохи, что намерения у тебя самые серьезные, и решил включить заднюю – жить-то всем хочется, даже коварным железным колпакам. Вон, Виктор Савельев, друг мой, учившийся в Японии на ниндзю, говорил, что у каждой вещи есть свое ками, типа, душа, что ли.

У этого шлема однозначно что-то такое имеется; вполне вероятно, даже и разум. Ведь неспроста, как жареным запахло, он сразу не только давить перестал, но и моментом усталость снял – типа, извинился. Мол, попутал немного, сорян, извольте подарочек небольшой, только отпустите.

– Да щас тебе, разбежался, – усмехнулся я, осторожно поднося к шлему сверкающее навершие меча и ощущая, как стальной колпак начинает мелко вибрировать – похоже, от ужаса. – В общем, так, друг мой, давай договоримся. Ты защищаешь мою башню, настроение создаешь, усталость снимаешь. А я не позволяю своему мечу расплавить тебя и засосать в себя, как стакан газировки. По ходу, ты сам понимаешь, что ему это раз плюнуть.

Шлем понимал. Это я почувствовал, и не только оттого, что его трясло в лихорадке. Мысль в голову пришла чужая, беззвучная, но понятная:

«Не надо!»

– Ладно, – сказал я, убирая рукоять меча подальше. – Я ж не зверь, в отличие от некоторых, убивать не люблю, просто приходится: жизнь такая. И запугивать тоже. Послужи мне нормально, а я обещаю тебя отпустить, лишь только отпадет надобность прикрывать макушку. Кормежка с меня, это тоже гарантирую. Всяко лучше, чем годами лежать на одном месте, поджидая добычу. Договорились?

«Договорились», – прошелестело в голове. И снова мягко так ремешком по шее – шварк. Ну, вот и ладушки, вот и хорошо. Стало быть, поладили с прессом – давителем голов.

– Кстати, может, так тебя и назвать – Пресс? – поинтересовался я, застегивая подбородочный ремень. – Что скажешь?

Шлем ничего не сказал – ему было все равно.

Он хотел есть.

Давно.

Очень давно…

Несколько лет назад он высосал из дружинника все мысли, выдавил боль, эмоции, крики, стоны, энергию жизни, и этого хватило надолго. Но любые запасы рано или поздно заканчиваются. И сейчас шлем тупо хотел жрать. Как и я, кстати. Глупо осуждать тех, кто убивает ради того, чтобы покушать. Мы, люди, делаем это каждый день либо платим другим убийцам за трупы, которые потом съедаем. Животных ли, растений – какая разница?

Так что я не осуждал шлем за попытку раздавить мою голову. Он такой же, как и я, как и все мы. Это не плохо и не хорошо. Смерть одного – жизнь для другого. Так было и так будет всегда, хотим мы этого или нет.

Когда идешь один по лесу, самое время пофилософствовать, умные мысли погонять в голове, которую чудом не раздавило разумным головным убором. Я вообще заметил, что тут, в Древней Руси, с аномальными моментами было даже покруче, чем в Чернобыльской Зоне моего времени. Потом, через тысячу лет, всю эту жуть назовут сказками, былинами, эпосом – то есть выдумками для детей и собирателей фольклора. А на самом деле нашим пращурам приходилось жить рядом со всеми этими аномалиями, воспринимая их так же, как мы сегодня воспринимаем то, что предки сочли бы чудесами, – автомобили, самолеты, смартфоны и так далее. Каждому времени – свои аномалии, природные ли, технические ли…

И, по ходу, я как раз на еще одну природную нарвался.

Лес расступился, и я вышел к неширокой реке. С виду обычной, но изрядно вонючей. Тащило от нее гнилью, серой, гарью и еще какой-то тошнотворной мерзостью, от которой пустой желудок дернулся предупредительно – мол, ближе к этой речке не подходи, хозяин, а то желчью блевану.

Но у меня выхода не было. Я шел четко на север, и обходить вонючую реку – совсем не вариант. Хрен ее знает, на сколько она тянется. Значит, придется форсировать ее напрямую – тем более, что вон там, правее, кажется, брод должен быть, так как камыши прям из воды растут. Правда, странные какие-то камыши, со стальным отливом, словно из железа выкованы. И берега у реки странные. Черные, будто обожженные огнем.

Я закрыл нос рукавом, пропахшим по́том, – но уж лучше собственную вонючую подкольчужную рубаху нюхать, чем столь едкие миазмы, которыми тащило от речки. Которую я решил взять с наскока, то есть – тупо перебежать брод.

И рванул было вперед…

Но тут же тормознул, не добежав до берега метров пяти. Потому что от реки дохнуло не прохладой, как того можно было ожидать, а жаром.

Знакомым.

Так тащит от аномалии «жара», довольно часто встречающейся в Чернобыльской Зоне моего времени. Сделаешь шаг в эту теплынь – и сразу превратишься в живой факел. Само собой, временно живой, который очень быстро превратится в скрюченную головешку.

Я их несколько на берегу заметил, головешек этих, которых на фоне черных, выгоревших берегов не сразу и разглядишь.

Трупы.

Животных, что пришли на водопой.

И людей, коим доступный брод приглянулся, – по обеим его сторонам таких кривых головешек было больше всего. И рядом с ними либо прямо на них лежали куски оплавленного металла – не иначе, оружие и броня, сожженные неистовым огнем.

Проблема, однако…

Я поднял руку почесать в затылке, вместо этого поскреб ногтями кольчужную бармицу шлема. Блин, все время забываю, в каком я времени…

– Что, сынок, хочешь перейти реку Смородину?

Я удивленно обернулся на голос.

Готов поклясться, что секунду назад позади никого не было. Слух у меня отменный, отточенный Зоной, и любые шаги, даже самые легкие, я бы непременно расслышал.

Но ничего такого не было. Тем не менее позади меня стоял горбатый старичок, довольно безобидный с виду. Росточку метра полтора, одет в лохмотья, ноги кривые, в руке посох – грубо обтесанная палка. Борода седая до земли, на конце ее мусор прилип: листья сухие, хвоя пожелтевшая, какие-то веточки. Видать, по земле волочилась, когда дед по лесу гулял – как только не наступил на нее?

А над бородой – глаза. Умные, пронизывающие, взгляд цепкий, будто старик сквозь тебя глядит и всю твою требуху видит.

– А… почему Смородина? – спросил я, от неожиданности не найдя что сказать. – Почему не Брусника, например? Или Ежевика.

Дед хихикнул, при этом мне показалось, что в кустах справа и слева от него тоже кто-то засмеялся в унисон. Впрочем, наверное, это просто померещилось от недосыпа и переутомления.

– Сразу видать, что ты не из местных, – отсмеявшись, произнес старик. – Смердит она больно отвратно, оттого и Смородина. Хотя некоторые считают, что слишком много тупых смердов в ней смертушку свою нашли. Таких вот шибко самоуверенных, вроде тебя. Отсюда и название.

Я нахмурился.

– Ты, дед, говори, да не заговаривайся, – сказал я. – И скажи спасибо, что я старость уважаю, а то б твои слова непочтительные я уже тебе в глотку твоим же посохом забил.

– Ух, какой страшный богатырь! – хмыкнул старик. – Ладно, ладно, не серчай. Думаю, мы можем помочь друг другу. Мне тоже на тот берег надо. Только ежели я со своим ростом через брод пойду, то утону как пить дать – там мне вода как раз по макушку будет. Поможешь?

– На руках тебя перенести, что ли? – удивился я.

– Да, чай, не невеста, на руках меня носить, – хихикнул дед. – На шею себе посади, я легонький. Со мной не сгоришь. А без меня одни головешки от тебя и останутся.

По ходу, старик не врал, сгоревших трупов по обеим берегам речушки валялось предостаточно. Хрен его знает, конечно, как он с аномальной Смородиной справится, но, с другой стороны, не похож он на выжившего из ума, чтобы самому в пламя лезть, глаза уж больно умные.

Что ж, попробую рискнуть.

– Ну, залезай, – сказал я, становясь на одно колено, и покачнулся, когда дед с удивительной для таких лет сноровкой запрыгнул мне на плечи. И насчет «легонький» он явно сбрехнул. Так-то и не скажешь, с виду тощий старичок, в чем душа держится, а такое ощущение, что центнер на меня положили.

С колена на обе ноги я встал с трудом. Не было б привычки целыми днями таскать на себе армейские рюкзаки, набитые снарягой и продовольствием на несколько дней, так бы на том колене и остался стоять. Но – справился.

– Я ж говорил, что богатырь, – хихикнул старик у меня над ухом. – Ну давай, пошел, чего встал?

Первым моим желанием было скинуть с себя нахального деда, после посадки мне на шею вконец попутавшего берега, однако здравый смысл погасил импульс. Если эта плесень не брешет и я реально с ней вместе перейду аномалию, то так и быть, сделаю скидку на возраст и буйную форму деменции.

Я пошел вперед, с трудом переставляя ноги. Хорошо, что берег возле брода был пологим, а то я бы точно носом зарылся в черную грязь. Казалось, что с каждым шагом дед становится все тяжелее. Плюс его грязная бородища изрядно бесила, щекоча шею. Но если мне чего-то нужно, я бываю на редкость терпеливым, ибо без умения терпеть трудности живой снайпер очень быстро превращается в мертвого.

Мои подошвы коснулись воды. Шаг, другой…

И вдруг внезапно вокруг меня взметнулась вверх стена ревущего, неистового пламени высотой метра в три. Лицо и руки обдало жаром, я невольно зажмурился, спасая глаза, но дед, сидевший на мне, чувствительно огрел меня по бочине своей палкой – если б не кольчуга, точно бы ребра сломал.

– Вперед иди, конь тупоголовый! – заорал он. – Я пока огонь держу, но силы у меня не бездонные!

Надо признать, пламя он и правда как-то сдерживал – может, силой мысли, может, еще как, но вокруг меня было кольцо спокойной воды диаметром примерно с метр, которая даже не нагрелась. Вода и вода, речная, холодная, что я вполне себе ощутил, когда вошел в нее по пояс. Хотя трава вокруг чернобыльской «жары» тоже не горит, так что, в общем, ничего удивительного, на то она и аномалия, что законы физики для нее пустой звук. Не из нашего мира явление, как и эта река, словно залитая подожженной нефтью.

Где-то на середине брода вода стала мне под подбородок, еще немного – и глотну вонючей жижи, которая только с виду чистая, а на деле смердит как помойка, на которую вывалили грузовик гниющих трупов. Но я как-то притерпелся вроде и к миазмам реки, и к весу старого пня, что орал на меня сверху как на нерадивую ездовую лошадь. Пусть разоряется. Выйдем на берег, я ему все припомню.

Если выйдем, конечно…

Ибо меня кто-то там, внизу, в воде, схватил за ногу и довольно сильно потянул в сторону.

Думаю, ничем бы хорошим для меня это не закончилось, если б дед сверху не заорал так, что у меня аж левое ухо заложило.

– Берегиня, сучье вымя! А ну оставь моего коня, а не то получишь от меня!

После чего с силой саданул своей палкой по воде, отчего та странным образом раздалась в стороны – и я увидел того, кто держал меня за конечность.

Вернее, ту.

Это однозначно был зомби. Живой мертвец, которых я в Зоне повидал немало. Белые глаза без зрачков, все тело в черных язвах, цвет оставшейся кожи бледный, в трупных пятнах. Но, в отличие от классических живых мертвецов, у этой твари между неестественно длинными пальцами были лягушачьи перепонки. И крупные жабры на месте ребер, тянущиеся гармошкой от подмышек до талии. И пасть, выдающаяся вперед, как у мурены, похожая на зубастый разрез от уха до уха.

Жуть, короче. Тварь смотрела на нас снизу вверх, будто парализованная ударом палки, а дед продолжал орать:

– Отпусти, сказал, тварина вредная, пока слово не сказал заветное! Покорись воле царя лесного, не то не помилую, ударю снова.

И замахнулся палкой, которая, как мне показалось, стала длиннее втрое.

Видимо, угроза подействовала. Водяная пакость, которую дед назвал берегиней, разжала пальцы и, ерзая на брюхе, попыталась уползти, но в жидком иле у нее это получилось неважно.

Что было дальше со страшным существом, я не видел; воды огненной реки сомкнулись, и я приложил максимум усилий, чтобы побыстрее оказаться на другом берегу.

* * *

Единственное, чего мне хотелось, когда я ступил на твердый берег, – это упасть и не шевелиться как минимум минут шестьсот. Просто отрубиться, и все. Пофиг голод, по барабану жажда. Когда ноги трясутся от усталости словно под током, единственное, чего хочется, – это отдохнуть.

Но дед не дал мне ни минуты передышки.

– Ну что, конь, хорошая работа, – сказал он. – Оглянись.

Я послушно повернулся.

Огня больше не было. Река и река, обычная, каких много.

– Хорошо, что я в тебе не ошибся, – сказал старик довольным голосом. – А теперь иди вперед. Солнце еще высоко, а у меня до темноты еще куча дел.

– Не понял, – сказал я. – Ты, пень старый, совсем охренел? Договаривались, что я тебя только через реку перевезу…

– Это ты не понял, конь, – злобным голосом произнес старик. – Я не договариваюсь с людишками. Я их использую. Если надо – как лошадь, а коль заартачатся, то и как запас снеди. Еще слово, и я для начала твое ухо оторву и съем. А не дойдет – и второе, которое ты сожрешь сам. Усвоил?

Я попытался рвануться, сбросить с себя тяжеленную тварь, одновременно ткнув ее мечом, но получилось плохо.

Дед ловко отбил клинок своей палкой и внезапно с такой силой сдавил мне шею ногами, что я понял: еще одно движение с моей стороны, и он или задушит меня, или сломает шею.

– Все-все, понял, – прохрипел я.

– Повтори, – потребовал дед. – И да, с этого времени я разрешаю называть меня Хозяин.

И еще надавил. Чуть-чуть.

– Все понял, Хозяин, – выдавил из себя я, стараясь удержаться на ногах и не грохнуться на землю: весь мой жизненный опыт общения со всякими тварями подсказывал, что в таком случае старое чудище точно меня задушит.

– Хороший конь, – довольно ухмыльнулся дед. – Ну, пошел, чего встал?

– Только одна просьба у меня, Хозяин, – смиренно произнес я. – Можешь шлем снять с меня и выбросить. Тяжел ты больно, оттого этот колпак шибко на голову и шею давит. Боюсь, недалеко я так уйду.

– Почему нет? – раздалось сверху. – Только для чего ж такой хороший шлем выкидывать? Я его на торжище продам, а взамен куплю тебе лесных мышей связку для пропитания и себе свежих калачей с медом.

Я расстегнул подбородочный ремень, и сильные пальцы тут же сорвали шлем с моей головы.

– Красивый шлем, крепкий, – продолжал восхищаться старый хрыч. – Не, не буду продавать. Когда ты сдохнешь, кольчугу с мечом лучше продам, а шлем себе оставлю, носить буду. Уж больно нравится. А ты, конь, траву пожрешь. Коням пастись полезнее, чем мышей жрать…

И тут я почувствовал, что железное кольцо, словно в колодки зажавшее мою шею, ослабло. Кривые ноги больше не давили на артерии и горло так, что я еле мог вздохнуть, – и я рискнул еще раз. Ударил мечом вверх, ощутив, как клинок вошел в мягкое, после чего рванул плечами изо всех сил.

Получилось!

Старик, воя, как корабельная сирена, свалился с меня и покатился по траве.

И орал он не от того, что мой меч вонзился ему в плечо. Рана была не особо серьезной, от такой не будешь голосить, будто тебя режут заживо… или медленно сдавливают голову так, что глаза сами собой неторопливо вылезают из орбит.

Увидев меня, дед перестал вопить так, что хотелось открыть рот и зажать уши, словно при артиллерийской канонаде, и взмолился:

– Обхитрил ты меня, богатырь, твоя взяла. Сними с меня этот колпак проклятущий! Несметные богатства в лесу закопаны, клады богатые, золото, самоцветы, оружие булатное, заговоренное. Все покажу! Все твое будет, только сними!

Я покачал головой.

– Извини, старик, не договоримся.

– Ты мне должен! – завопил дед. – Долг Жизни по всей Руси и во всех мирах почитают! Кто Жизни Долг не уважит, того мать земля страшно накажет. Силу отнимет, бесславно богатырь сгинет.

Я уже понял, что местные практикуют так называемые заговоры, которые в некоторых вселенных Розы Миров считают колдовством. На самом деле это простейшие психологические установки, облаченные в примитивную стихотворную форму. Давно замечено, что рифмованные слова действуют на людей, как дудочка факира на змею, – на кого-то больше, на кого-то меньше, но стихи всяко заметнее цепляют мозг, чем проза. И если умело подать приказ-инструкцию в рифмованной форме заговора, то велик шанс, что человек попадет под влияние оператора, поверит ему и выполнит указания, как одурманенный опытной цыганкой прохожий, сам не понимающий потом, как он мог просто так отдать все деньги незнакомому человеку.

Я почувствовал, как слегка поплыл под немигающим взглядом старика, и даже шагнул вперед – но тут почувствовал, как от рукояти меча меня словно электрическим разрядом тряхнуло.

Стоп! Как известно, клин клином вышибают, и стихами говорить я тоже умею. Ну, я и ответил:

– Ты спасал не меня, а своего коня. Так что извини, дед, но долга меж нами нет.

Старик хотел еще что-то сказать, однако не успел.

Раздался жуткий треск, и из-под шлема наружу полезли раздавленные мозги, похожие на кровавую кашу. И глаза деда из орбит вылезли окончательно. Надо же, а я думал, что это просто такой литературный иносказательный оборот. Нет, вполне себе реальный, оказывается, если Пресс чью-то голову давит.

Впрочем, неприятной картина была недолго. Начался обратный процесс – все выдавленное начало втягиваться обратно в череп. И мозги, и глаза. При этом шлем, во время процесса давки заметно уменьшившийся в размерах, начал полнеть, надуваться. И вдобавок звук раздался, который появляется, когда пытаешься через трубочку высосать последние капли жидкости из опустевшего стакана.

Короче, через несколько минут на траве лежал труп, изрядно похожий на высохшую мумию без глаз. Они, лопнув в орбитах, втянулись внутрь раздавленного черепа, на котором удобно, как влитой, сидел шлем, немыслимым образом похожий на свернувшегося клубком довольного кота, обожравшегося сметаны.

– Ну что, покушал? – осведомился я, снимая с головы мертвеца слегка потяжелевший колпак, который, разумеется, ничего не ответил – кто ж, вдосталь налупившись вкусняшек, любит языком чесать? Правильно, никто.

Я на всякий случай заглянул внутрь на предмет, не осталось ли там раздавленных мозгов…

Не-а, стерильно. Все всосал аномальный шлем и сейчас лежал у меня в руках чистенький, аккуратненький, прям самый что ни на есть миролюбивый головной убор. Панамка, мать его, с бармицей.

Но, как бы там ни было, сейчас этот колпак спас мне жизнь. За еду. Честный обмен, с его точки зрения, это я сейчас почувствовал мозгами так, будто мне он сам об этом сказал. Он защищает мою голову и все остальное по возможности, я же кормлю его от пуза. Как сейчас, например.

– Лады, – пожал я плечами, надевая на голову аномальный шлем, обладающий помимо других полезных свойств функцией самоочистки. – Найду еще какого-нибудь паразита, обещаю тебе его тыкву в полном объеме.

Мне показалось, что шлем это вполне устроило. Вот и ладушки, вот и хорошо.

* * *

Я шел дальше через непроходимый лес, и мне все больше казалось, что я узнаю́ эти места. Не исключено, что через тысячу лет над ними пронесется радиоактивный ураган, выжигая влагу из зеленых листьев, отчего они раньше времени станут рыжими, словно на планету до срока опустилась поздняя осень…

Возможно, я ошибался, но чуйка сталкерская твердила – нет. Эти деревья умрут и сгниют, дав жизнь новым, и это произойдет еще не раз. Но земля под твоими ногами, сталкер, все та же. Не раз и не два ходил ты этими местами и точно знаешь, что лес, который через много столетий назовут Рыжим, должен скоро закончиться.

И правда.

Не успел я как следует обдумать и осознать то, что пришло в голову, как в лесу стало светлее – и я вышел на открытое пространство.

И замер, осознавая увиденное.

Все поле было завалено мертвыми телами людей и лошадей. И те и другие были зверски порубаны мечами и топорами, пробиты стрелами, проткнуты копьями. Кровавое месиво, когда конница налетает на пеший строй и начинается сеча. Видел я подобное в Центральной вселенной Розы миров, но привыкнуть к подобному невозможно. Даже поля битв Второй мировой выглядели менее страшно – там стреляли и взрывали. Да, клочья тел, да, трупы, пробитые пулями и осколками. А тут – просто мясорубка, огромный разделочный цех, где люди кромсали и протыкали друг друга заточенными кусками железа, словно скотину на бойне…

И все это – вот оно, перед тобой. Отрубленные головы и конечности. Тела, насквозь пробитые копьями. Лица, раздробленные шипастыми дубинами. Животы, страшно развороченные кинжалами… Я всякое видел, но подобное и в таком масштабе – впервые.

Но самое странное, что среди мертвых тел бродили огромные птицы, метра по три высотой, выбирая среди такого обилия пищи самое вкусное мясо.

Птицы ли?

Сдав назад, я спрятался за дерево и принялся рассматривать невиданных пернатых существ.

По сути, это и правда были птицы. Лапы мощные, когтистые. Тела птичьи, хотя по степени мускулистости скорее напоминающие туши плотоядных динозавров. Крылья большие, широкие, покрытые перьями с металлическим отливом – а может, и правда стальными, по ходу, в этом мире все возможно.

А вот выше начиналось жутковатое…

Из птичьих тел вырастали женские. Там, где заканчивались перья, начинались очень даже симпатичные бюсты, грациозные руки, красивые плечи, длинные шеи, лица немыслимой красоты и густые волосы, рассыпа́вшиеся по обнаженным спинам… У одной светлые, у другой темные, у третьей рыжие. Правда, кожа у красавиц с птичьими телами была тоже со стальным отливом, что делало их похожими на статуи из жидкого металла.

Это уже явно были не мутации. Радиация способна изменить живое тело, создав что-то новое из уже существующего материала. Но те существа, что паслись на поле битвы, были стопроцентно результатом целенаправленного скрещивания, генной инженерии высочайшего уровня. Мне сразу вспомнилась программа «ОСМ», что означало «Оборонные специализированные мутации». В рамках этой программы генетики создавали жутких чудовищ, с которыми мне пришлось столкнуться во вселенной Кремля. И сейчас я наблюдал нечто похожее… Кстати, дево-птицы свободно общались на древнерусском.

– Тощие нынче богатыри пошли, – посетовала брюнетка, легко поднимая с земли труп. – То ли дело раньше. Идет воин к Алатырь-камню, а на нем мяса как на коне. Съела одного, а второго и не хочется – сыта.

При этом дево-птица деловито очищала труп от кольчуги, срывая ее пластами, как мы яйцо чистим перед тем, как в рот отправить.

– Истинно так, сестра Сирин, – поддержала собеседницу блондинка. – Помню, как запоешь ты, так те богатыри сами с себя кольчуги срывали, слезы по бородам размазывали да в рот лезли. А сейчас, вон, приходится им в тупые головы мысли нашептывать, князей с князьями стравливать. И столько усилий, чтобы только покушать!

– Зато сегодня повезло, – сказала рыжая, отрывая ногу у мертвеца лапой с ярко-красными когтями, словно выточенными из рубинов. – Людишки сами готовы были передраться, мы их лишь подтолкнули немного, пошептали самую малость – и теперь у нас еды на три дня.

С этими словами птица-девица открыла рот и дохнула пламенем на конечность, зажатую в руке. Человеческое мясо немедленно покрылось поджаристой коркой. Дево-птица придирчиво осмотрела получившийся шашлык, потом ее нижняя челюсть отъехала вниз чуть не до грудей, и монстр просто запихала ногу себе в горло, после чего протолкнула ее в желудок характерными движениями шеи. Заглотила не жуя, как самая настоящая птица или рептилия заглатывает добычу.

– Нет, Гамаюн, ошибаешься, – покачала головой брюнетка-Сирин. – Если так жрать от пуза, как ты сейчас, то и до следующего восхода не хватит.

Рыжая покосилась на собеседницу, но ничего не сказала. Вместо этого легко оторвала руку у мертвеца и демонстративно без прожарки запихнула себе в пасть.

Да уж, картина вырисовывалась невеселая. По ходу, эти твари стерегли путь на север и делали это довольно успешно. Насколько я понял, два войска, объединенных в одну армию, пытались пробиться туда же, куда направлялся я, – и вот результат. Фантастические монстры были мощнейшими псиониками. «Пошептали» немного – и две армии князей, наверняка хорошо помнивших междоусобные разборки предков, передрались, взаимно истребив друг друга. Что и нужно было дево-птицам, питавшимся человечиной. И основную свою функцию выполнили, не пропустив войска на север, и жратвой себя обеспечили надолго – поди прокорми эдакие туши. Фиг знает, как мимо них Илья Муромец прошел, который, судя по рассказам местных, добрался-таки до Алатырь-камня. Очень сомневаюсь, что мне удастся повторить его подвиг…

Но повторять было надо. Похоже, придется пилить в обход, через непролазную чащу, другого выхода я не видел…

Тут внезапно все три птицы повернули головы в мою сторону.

Блин… Они же псионики! Мысли мои заполошные отловили, и, думаю, теперь отступать поздно – наверняка эти твари в три туши меня с воздуха достанут, даже если я решу отступать лесом. Вон, рыжая, например, плюнет огнем – и привет.

Усилием воли я заблокировал свои мысли, как в свое время учил меня русский ниндзя Виктор Савельев – и вышел из-за деревьев. Если не получается убежать, надо принимать бой, действуя по обстоятельствам. Вышел – и неторопливо направился к крылатым чудовищам.

– Смотрите-ка сестры, богатырь, – сказала блондинка, усмехнувшись. – Смелый. Сам идет. Ух, люблю свежую кровушку молодецкую.

– Не просто богатырь. Перехожий, – уточнила брюнетка, отбрасывая в сторону разорванное мертвое тело. – Который умеет закрывать свои мысли.

– А еще у него меч-кладенец, кольчуга царьградская заговоренная да шлем Тугарина Змеевича, который только своему хозяину подчиняется, а у других жизнь выпивает. Но Тугарина пять весен назад Алексей Киевский по прозванию Попович в бою убил, а шлем Змеевича затерялся.

– Знаем мы твою способность видеть суть вещей, Гамаюн, – кивнула блондинка. – Значит, не просто добыча пришла к нам, а подвиг, о котором ты, Сирин, былину сложишь. Только как убивать перехожего будем, чтоб былина ладной вышла? Огнем, пером, когтем аль по-иному как?

Дело пахло керосином. Если эти три твари разом навалятся, думаю, не помогут мне ни меч-кладенец, ни козырная броня. Башку оторвут вместе с навороченным шлемом, и привет. Потому я счел необходимым встрять в беседу монстров, использовав все свои скудные познания в речевых оборотах древних славян.

– Ой вы, гой еси, девы-птицы прекрасные, воительницы великие! – задушевно начал я, не будучи при этом уверенным, что верно вворачиваю хвалебные эпитеты, но точно зная, что грубая лесть работала во все времена. – Исполать вам и многие лета! Прослышал я, что в Черной Боли вы вершите подвиги великие, сокрушая могучих богатырей и повергая наземь целые армии.

– Ну, это мы можем, – хмыкнула Гамаюн, окинув меня оценивающим взглядом. Не будь у нее ниже пояса птичья тушка, я б подумал, что она не прочь со мной заняться чем-то более интересным, чем пожирание трупов. Только, скорее всего, я просто не так все понял и она прикидывала, с какой именно конечности начать меня кушать…

– А прослышав про ваши победы, решил я испытать удачу свою богатырскую да помериться силой с самой прекрасной из трех воительниц, слава о которых давно разнеслась по всей великой Руси.

Когда я чувствую, что мою персону сейчас начнут убивать, у меня прям второе дыхание открывается. И куда оно будет направлено, зависит от ситуации. Или в драку насмерть, или в грамотное сваливание, когда на бегу инстинктивно уворачиваешься от пуль, стрел и других неприятных сюрпризов так, словно у тебя глаза на затылке. Или же как сейчас, когда драться бессмысленно, а сваливать некуда, – в чесание языком. В такие моменты я сам с себя офигеваю, когда с языка льется как из брандспойта – причем, что интересно, в тему. Минуту назад я совершенно не представлял, как буду выкручиваться из ситуации и что делать, но сейчас осознал, что в голове у меня сам собой созрел кое-какой план…

И я продолжал разливаться соловьем, развивая тему:

– Гусляры в Киеве уж гусли свои настроили, певцы да скоморохи горло промыли зеленым вином, ждут, когда весть разнесется о великой победе. То ли богатырь русский повергнет самую прекрасную из великих воительниц, то ли сложит голову в честном бою, умножив славу той, чей лик сияет словно солнце красное, озаряя…

– Погоди-ка, воин, – прервала меня рыжая. – Мы не против славного поединка. Но с кем из нас ты сразиться хочешь?

– Ну да, – поддержала ее брюнетка. – Даже интересно стало, кто ж из нас самая распрекрасная.

Блондинка же промолчала, лишь волосы поправила да улыбнулась снисходительно – мол, и так ясно, кто тут топ-модель, даже и говорить не о чем.

Я же задумчиво почесал бармицу на затылке, переводя взгляд с одной дево-птицы на другую. После чего пожал плечами:

– Мне, простому богатырю, это неведомо. Но ведун говорил мне, когда я отправлялся на битву, что великие воительницы сами знают, кто из них самая прекраснейшая из прекрасных.

– Ну, это и так понятно, – вздохнула блондинка. – Значит, придется мне воевать с богатырем.

И тряхнула крылом. Послышался звук, словно арбалет тетивой хлопнул, и я еле увернулся от металлического пера, просвистевшего сквозь то место, где только что была моя голова.

Но второго пера не прилетело, так как блондинку сильно толкнула крылом брюнетка.

– А ну-ка поведай, Алконост, с чего это ты решила, что самая красивая из нас?

У блондинки округлились глаза. Она тут же забыла, что собиралась метнуть второе перо, и, мощно развернувшись, ударила брюнетку кулаком в грудь, заорав при этом довольно неприятным голосом:

– Знай свое место, Сирин! Тебе ли со мною в красоте равняться?

– Вот, значит, как? – прошипела брюнетка. – Знала я, что смердит нутро твое, Алконост, но не ведала, что оно сгнило полностью. Получай же сполна, раскрасавица.

И зашипела столь страшно и пронзительно, что я, бросив меч, схватился за уши, чувствуя, что еще немного – и полопаются перепонки…

Лицо Сирин исказилось. Левая его половина поехала вверх, правая вниз, а между половинами разверзлась черная пасть, из которой в блондинку ударил направленный звуковой поток, моментально оторвавший у нее крыло.

Однако Алконост не растерялась, мощно тряхнув вторым крылом, с которого слетел рой стальных перьев. Брюнетка дернулась было, пытаясь уйти в сторону от залпа, но уж больно грузным было птичье тело. Орлы, вон, в небе – тоже сама скорость, красота и грация, а на земле по части маневренности им любая курица даст сто очков вперед.

Рой стальных перьев вонзился в лицо, длинную шею и раззявленный рот Сирин. Дево-птица поперхнулась своим ужасным криком, покачнулась – и рухнула на землю, заливая ее брызжущей во все стороны черной кровью.

– Ты убила ее! – завизжала рыжая – и длинно, словно из огнемета, плюнула пламенем в блондинку.

И не промахнулась.

Роскошная светлая грива Алконост загорелась, окутав красивую голову монстра ревущим огненным ореолом. Волосы так не горят, по ходу, слюна рыжей обладала повышенной горючестью, была чем-то вроде напалма.

Однако блондинка не растерялась. Рванулась вперед – и страшным ударом оставшегося железного крыла снесла рыжей голову.

На землю, заваленную трупами погибших воинов, рухнул еще один.

Обезглавленный.

Ноги Гамаюн неистово молотили по воздуху, как у обычной умирающей птицы, которой отрубили голову точным ударом ножа. Блондинка же молотила руками, пытаясь сбить пламя со своей головы, но получалось это у нее неважно. Лица у дево-птицы уже не было, одна сплошная черная корка, но жидкий огонь и не думал униматься, медленно стекая вниз, на роскошную грудь, забрызганную кровью убитых сестер…

Я ж не зверь какой, чтобы смотреть, как живое существо умирает в мучениях. Подобрав меч, я подошел к Алконост и вонзил сверкающий клинок прямо под оторванное крыло.

Мне не раз приходилось убивать птиц – подранков диких уток, пролетавших над Зоной, либо кур и гусей, случайно попавших мне в руки. Так что я отлично знал, где у пернатых находится сердце, – и не промахнулся.

Алконост вздрогнула, и сквозь неестественно сильный рев пламени я услышал:

– Благодарю, богатырь. Прими мой последний подарок…

С крыла Алконост упало перо, отличающееся по цвету от остальных – серебряное, с золотыми прожилками. А следом рядом с ним рухнула мертвая дево-птица.

Все…

Я устало выдохнул.

Когда организм работает на пределе сил, это сразу чувствуется. Мне проще с кучей противников драться, чем хитростью решать подобные ситуации. Море нервной энергии расходуется, и сейчас у меня было ощущение, что я в одну харю пару вагонов с цементом разгрузил. Усталость навалилась нереальная, но больше, чем спать, хотелось жрать – тоже, кстати, верный признак того, что организм истратил все доступные ресурсы и готов дать сбой, как машина, которую забыли заправить топливом.

Впрочем, эта проблема решилась быстро.

На поле лежало много мертвых воинов, а хороший солдат всегда тащит на себе мешок, где сложено самое необходимое и куда в случае удачи можно будет сложить добычу. Так что я довольно быстро разжился краюхой хлеба, шматом сала, двумя луковицами и кожаным бурдюком, наполненном какой-то светло-зеленой жидкостью.

Я смутно помнил, что в былинах говорилось о том, будто на Руси пили «зелено вино», это и ввернул, когда языком чесал с дево-птицами. Ну, и вот оно теперь, по ходу, в руках. Сильно пахнет травами, оттого небось и «зелено», что на них настояно.

Попробовал я его – и выплюнул. Редкая гадость. Может, это тоник какой местный, а может, и слабительное, чтоб от диеты из солдатской недоваренной каши запора не было. Ну на фиг.

Короче, нашел я другой бурдюк, с водой, и довольно быстро умял все найденное. После чего меня закономерно потащило в сон, даже шлем Тугарина не помог, хоть и честно пытался. В общем, постелил я на землю чей-то плащ, положил голову на чью-то отсеченную ногу, так как поблизости больше не было ничего, напоминающего подушку – и вырубился напрочь…

* * *

Проснулся я от того, что какой-то настойчивый лучик солнца слишком уж бесцеремонно пытался влезть между моих сомкнутых век. Неприятное ощущение, хуже будильника в шесть утра.

Я попытался заслонить лицо рукой – и окончательно проснулся от знакомой вонищи. Так сладковато и тошнотворно пахнет кровь, которая начала гнить. Вся моя ладонь была в той кровище – пока спал, случайно положил ее прямо в багровую лужу, которая не впиталась в землю, и без того насквозь пропитанную кровью.

– Надо же, круто меня срубило, – пробормотал я, приподнимаясь. И, глянув вокруг, окончательно вспомнил все.

Да уж, денек вчера у меня выдался непростой. Посмотрим, что принесет этот.

Слева кто-то заворчал. Я повернул голову.

Ишь ты! Недалеко от меня расположилась на отдых стая волков. Штук двадцать. Здоровенные, матерые. Такие захотели б – как нечего делать разорвали меня сонного на части, как они это умеют: один в горло зубами, остальные – в конечности. И привет.

Но не стали. И не потому, что я такой крутой и от меня опасностью за версту несет. Просто – зачем, когда вокруг еды завались, которая точно не ткнет мечом спросонья. Самый крупный волк, вожак небось, просто еще раз лениво заворчал и клыки показал, мол, давай так: ты к нам не лезешь, и мы тебя не грызем. Идет?

– Да вообще не вопрос, – сказал я, вставая на ноги. Кстати, повезло, что подстеленный плащ оказался из хорошо выделанной кожи, иначе б ночь, проведенная на сырой от крови земле, могла дорого обойтись моим почкам. Так, ладно, хорошо, что с этим порядок. Как говорится, едем дальше. Вернее, едим.

Вновь пошарив по котомкам мертвецов, я плотно позавтракал – фиг знает, когда еще придется. Потом покидал в трофейный вещмешок сухарей и воды пару бурдюков туда же отправил: в походе лучше брать с собой только самое необходимое, причем то, что полегче.

Далее, хорошо поискав, я нашел подходящие ножны для своего меча – задолбался его в руках таскать, перекладывая из правой в левую и обратно. И пояс заодно разыскал, к которому те ножны подвесил, – хороший, кожаный, крепкий, украшенный бляхами вроде как даже из серебра. Нормально.

И совсем я уже собрался было идти, как и раньше, на север, как вдруг взгляд мой упал на подарок Алконост, что лежал рядом с ее телом, превратившимся в большую черную головешку. Красивое перо, ничего не скажешь. Прожилки золотые прям переливаются под скудными лучами солнца, чудом пробившимися из-за свинцовых туч. Ну, что ж, пусть будет. Поднял я его, положил в котомку. Потом глянул на трупы двух других птиц…

Надо же, оказывается, перо Алконост вышибло из лица Сирин глаз, и теперь он валялся на земле, похожий на прозрачный драгоценный камень с торчащей из него ниточкой зрительного нерва.

Интересно…

Я наклонился, подобрал… Интересный артефакт. Прозрачный настолько, что через него видны складки на моей ладони. Причем мне показалось, что видны даже лучше, чем простым невооруженным глазом, картинка явно четче. В общем, глаз я тоже в котомку сунул. А после мечом отмахнул с лапы рыжей дево-птицы рубиновый коготь. Глядишь, ближе к старости накоплю на свой домик у речки, и там на стену витрину присобачу с необычными трофеями, напоминающими о моих приключениях. И эти самые серебряное перо, прозрачный глаз да рубиновый коготь как нельзя лучше подойдут для такой коллекции. А то у охотников есть обычай добытые ими кабаньи головы да оленьи рога на стены лепить. Круто, конечно, но банально. Я же заурядности не люблю, и таких трофеев, как у меня, ни у кого из них точно не будет…

Что может быть для сталкера лучше всего на свете? Домик у речки? Не, вряд ли. Личная недвижимость расслабляет – хотя как же иногда хочется расслабиться… Но пока ты сталкер, а не обыватель, лучшее для тебя – это ощущение, что ты грамотно и полностью экипирован. Ибо если у тебя есть все необходимое, это значит, что твои шансы на выживание крайне высоки. А что может быть в опасной зоне важнее выживания? Правильно, ничего.

В нынешних реалиях я был теперь упакован довольно круто, и, думаю, мое снаряжение и оружие стоило, по местным меркам, целое состояние. На Руси в те времена только богатый и влиятельный боярин мог позволить себе качественную броню и оружие – ну, может, еще богатыри да дружинники, работающие на сильных мира сего. А уж заговоренные – по-нашему, по-сталкерски говоря, прокачанные – предметы были вообще чем-то из области сказаний. У меня ж и шлем, и кольчуга, и меч – крутые неимоверно. Штаны, правда, обычные, зато кожаные, крашенные в яркую синеву, то есть, по местным меркам, невообразимо модные. Сапоги, слегка пострадавшие в битвах, я поменял, благо на поле боя выбор был неслабый. Еще наручи из толстой кожи снял с мертвеца – ему уже без надобности, а мне пригодятся. Таким щитком на предплечье в случае чего скользящий удар мечом отбить можно, да и по вражьей роже наотмашь заехать – мало не покажется. И еще щит я себе подобрал – не особо тяжелый, круглый, похожий на печенежский, только побольше немного. Я в них не разбираюсь, но решил попробовать, как оно будет, со щитом-то. Показалось на первый взгляд, что вроде нормально: руку не тянет, и от случайной стрелы все легче будет защититься, если прилетит таковая.

Но прилетела не стрела…

Недалеко я от поля битвы отошел, с полкилометра от силы. Углубился было в лес – и практически сразу набрел на огромную поляну, со всех сторон окруженную деревьями. Причем поляна та была не совсем естественного происхождения.

Огромные столетние дубы, окружавшие гигантскую проплешину в лесном массиве, были обожжены, словно чудом устояли после огненного удара, поразившего чащу. А по поляне стелился туман кровавого оттенка – такого же, как я видел в Чернобыльском затоне…

«Он хочет понять, достоин ли ты его… – всплыли в голове слова, которые я услышал, прежде чем оказаться в этом мире, живущем по законам меча. – Ты поймешь… Он хочет испытать тебя…»[2]

Я тогда так и не понял, кто хочет меня испытать, и внезапно оказался здесь, в Черной Боли, за тысячу лет до своего настоящего. И что, сейчас мне снова нужно идти в этот проклятый туман, чтобы кто-то зачем-то для чего-то меня испытал?

Впрочем, довольно быстро вопросы отпали, так как скудное солнце внезапно заслонили крылья.

Я поднял голову – и в сердцах сплюнул. Так как над поляной зависла серьезная проблема.

Моя проблема.

Это был аспид. Тварь из вселенной Кремля, похожая на толстую змею с тремя головами. Только аспиды, которых мне доводилось видеть, были все же, наверное, дальними родственниками обычных анаконд, отрастившими еще несколько голов. Эту же тварь неизвестный мне безумный ученый умудрился снабдить когтистыми лапами, как у орла, и крыльями, как у птеродактиля.

В прошлом, во время путешествий по Центральному миру Розы Миров, мне доводилось встречать драконов, даже разумных. Но что-то мне подсказывало, что эта летающая паскудина с разумом не особо дружит, и единственная ее функция – уничтожать все живое, что встретится у нее на пути.

Что паскудина немедленно и подтвердила, харкнув в мою сторону сразу тремя сгустками пламени.

Меня спасло лишь то, что я предвидел нечто подобное и мухой метнулся в чащу, прикрыв голову щитом на всякий случай.

Оказалось, что не зря.

Один из файерболов краем задел щит, и брызги огненных слюней немедленно разлетелись во все стороны. Меня же неслабо шатнуло – мощный удар едва руку из плеча не вынес. Долбани плевок аспида в центр щита, думаю, перелом руки был бы мне точно обеспечен – вместе с последующей прожаркой.

А так я лишь отбросил в сторону мгновенно вспыхнувший щит и укрылся за толстым стволом огромного дуба, с одной стороны превратившегося в головешку, но как-то умудрившегося выжить за счет неповрежденной другой стороны, обращенной к лесу. Там у дуба были толстые ветви, под которые я и нырнул – по ходу, аспид тут меня вряд ли достанет… хотя бы до того времени, как слюней поднакопит: насколько я помню, у тварей, плюющихся пламенем, запас огненной смеси не бесконечный, хотя и восполняемый.

Но аспид не стал ждать, когда слюни поднакопятся – видимо, решил, что поджарил меня с первого удара. К тому же пылающий щит лежал на виду, рядом с дубом. Ну, тварь, приземлившись, и сунула башку в лес, надеясь разыскать шашлык и хорошо позавтракать.

Однако – не вышло.

Эпичное зрелище, конечно, когда в метре от тебя из-за дерева медленно так появляется башка, похожая на голову тираннозавра, только насаженную на длинную, толстую шею. По которой я, недолго думая, рубанул мечом со всей силы…

Со всей, конечно, зря, поскольку клинок прошел сквозь плоть аспида так, будто ее и не было. В результате меч ушел в землю на треть, а я, не удержав равновесия, рухнул на одно колено – и тут же мысленно проклял собственную неуклюжесть, так как на меня из обрубка шеи твари, словно из брандспойта, хлынул поток темно-зеленой вонючей кровищи.

Через мгновение я был в ней весь, от кончика шлема до подошв сапог. Нет, я, конечно, выдернув меч, катнулся вбок, уходя от интенсивного полива, но это меня не спасло – когда до нитки вымок под дождем, прятаться от него уже бессмысленно.

Ну и глаза мне той зеленью залепило изрядно. Я протер их тыльной стороной ладони, что помогло мало, зато я, словно в замедленной съемке, увидел, как прямо на меня летят два потока неистового пламени, сливаясь в один, и уйти от этого моря огня нет никакой возможности…

Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Я даже возгордился немного – вот, умираю как викинг, в доспехе, с мечом в руке, и не просто от поганой стрелы исподтишка или пули в затылок, а в огненном море. Красиво, блин, хоть картину пиши, жаль только, никто не видит…

А потом ревущий поток пламени окутал меня со всех сторон, и я почувствовал…

Ничего.

Абсолютно ничего.

Я видел огонь, в мгновение ока пожравший траву под моими ногами, но сами сапоги, зеленые от аспидовой кровищи, были целы. Как и штаны, и кольчуга, и то, что под ними находилось, – то есть я.

В первое мгновение я, естественно, изрядно обалдел, ибо как-то оно все больно волшебно выглядело, как в сказке: в тебя лупят из самого мощного на свете огнемета, а ты даже жара не чувствуешь.

Но во второе мгновение меня посетило озарение.

Кровь аспида!

Если б тело огнедышащей твари было подвержено действию огня, то как бы она им плевалась? То есть ее зубы, пасть, язык, глотка не могли гореть по определению.

Получается, что и кровь – тоже.

Зашибись!

Только надолго ли хватит этой зеленой термостойкой пленки? Может, когда она покидает тело твари, ее свойства резко начинают уменьшаться, как отрубленная нога, например, какое-то время еще дергается рефлекторно, но потом замирает навеки.

Похоже, я был прав в своей догадке, так как мне вдруг стало жарко, словно я в кольчуге решил под палящим солнцем прогуляться. Не критично, но неприятно – спина тут же взмокла, по лицу пот потек, наверняка смывая с моей морды спасительную зелень…

Ждать больше было нельзя, и я ринулся в атаку. Офигеть сцена, конечно: герой бежит сквозь струи пламени навстречу смертельной опасности. Надеюсь, благодарные потомки где-нибудь барельефчик забацают в память о великом подвиге – если узнают о нем, разумеется…

Мечтать – оно, типа, не вредно. В мирной обстановке. А в бою не только вредно, но и опасно. Я выбежал из горящего леса, эффектно перепрыгнул через отрубленную голову аспида… вот только не учел силы струи пламени, что лупила прямо мне в лицо. Конечно, кровь, которой я был залит по уши, гасила термоэффект, но силу давления горючей жидкости никто не отменял.

В общем, зря я понадеялся, что аспиду нужно время на перезарядку слюней. Этому ничего не нужно было, хреначил так, будто к цистерне подключен. В результате я пяткой зацепился за отрубленную голову, и вместо того, чтобы эффектно в прыжке снести еще одну башку, совершенно не героически грохнулся на землю.

Хорошо еще, что рефлексы сработали: сгруппировался, катнулся по земле, вскочил на ноги…

И тут же понял, что мне точно хана, так как я оказался в пелене того самого плотного красного тумана, которым поляна была залита, словно густым киселем. Наверняка аспиду прекрасно видно, где я, он тут живет, в этой красной взвеси. Сейчас лапой даст один раз – и никакая зеленая кровь не поможет.

По ходу, мне можно было собой гордиться – прям пророк, видящий будущее на пару трендюлей вперед. Гигантская лапа ударила в то место, где я стоял мгновение назад. Хорошо, что успел скакнуть в сторону, что в кольчуге да с вещмешком совершенно не просто. И хоть вроде далеко отпрыгнул, а оказалось, не особо – лапа ударила в полуметре от меня, аж земля под ногами содрогнулась.

Бежать было бесполезно. Тварь меня видит и вторым ударом точно накроет. Или третьим, что, впрочем, уже не важно. Потому мне ничего не оставалось, кроме как прыгнуть на ту лапу, одной рукой обнять ее, толстую, шершавую и холодную, как ствол старого, давно умершего дерева, и, рванувшись вверх, рубануть мечом так, словно я хотел одним длинным разрезом располовинить небо.

Я не видел, куда бил: задранная кверху рука с мечом утонула в тумане. Но вполне ощутил последствия удара.

И услышал одновременно.

Над моей головой раздался оглушительный рев. Нога, за которую я держался, рванулась, я не удержался и отлетел в сторону, при этом чудом не выронив меч: старая привычка держаться за оружие до последнего.

А потом прямо на меня обрушилось что-то тяжелое, мерзкое, осклизлое и настолько вонючее, что я, по-моему, от той вони вырубился на несколько секунд. А может, не от вони, может, это были последствия оглушающего удара по шлему, который тот выдержал с честью.

Осознание, что я сейчас тупо сдохну, задохнувшись в миазмах, придало мне сил. Я дернулся, сбрасывая с плеч, как мне показалось, толстых червей, несколько раз ударил мечом, расчищая путь – и понял, откуда я так резво пытаюсь выбраться.

Это были кишки аспида. И помимо них еще куча всякой требухи, вывалившейся из живота твари, который я столь удачно распорол. Сейчас тварь, испытавшая все прелести харакири, валялась неподалеку и неистово молотила огромными крыльями, разгоняя красный туман, который, словно потревоженное живое существо, алыми рваными клочьями уползал в лес.

Завораживающее зрелище, кстати: разорванные плотные лохмотья тумана и вправду казались живыми существами, пытающимися скрыться в темной чаще, причем принимающими при этом знакомые очертания. Вон ктулху, косясь на меня провалами глазниц, величественно скрывается за деревьями. А вон два туманных снарка с противогазами на мордах неторопливой трусцой чешут к зарослям шипастого кустарника… Хотя, конечно, это все могло быть плодом моего разыгравшегося воображения. Но, так или иначе, мне как-то по фигу было, что или кто пытается свалить в лес, так как гораздо интереснее было другое.

Из кучи аспидовой требухи пробивалось свечение.

Алое.

Пульсирующее…

Я подошел, сунул руку в осклизлые ошметки. Не до брезгливости, когда покрыт уже вторым слоем крови, смешанным с дерьмом, вывалившимся из распоротых кишок монстра. По ходу, это только в детских книжках и фильмах доблестные рыцари красиво побеждают злых драконов, а после чистенькие, в сверкающих доспехах целуют ручки освобожденным прекрасным принцессам. В жизни драка с драконом дело грязное и ни разу не романтичное – впрочем, как и любая другая драка.

Пошарив рукой в скользкой гадости, я нащупал там что-то твердое и пульсирующее. Схватил, рванул, рубанул мечом пару раз, отсекая артерии, вытащил…

Это было сердце аспида. Какой еще о́рган может пульсировать, выплевывая кровь из обрубков свешивающихся с него артерий? Правильно, только мотор летающего монстра, издыхающего неподалеку. У рептилий вообще с живучестью хорошо, они и без сердца могут довольно долго агонизировать, не умирая.

Добытый трофей был не сильно большим, с два моих кулака. Даже удивительно, что такой небольшой о́рган обслуживал столь габаритную тушу. А еще было интересно, что он сиял изнутри красным светом, будто в нем пульсировало нечто, дающее энергию самому сердцу, способному работать даже без тела.

Больше всего на свете хотелось смыть с себя кровь, слизь и дерьмо аспида – тем более что где-то неподалеку слышалось журчание ручья.

Но любопытство пересилило.

Обернув клинок рукавом, я острием меча взрезал пульсирующую мышечную оболочку – и мне на ладонь выпал камень цвета пламени, по форме напоминающий маленькое сердце. Он светился изнутри и ритмично сокращался, тыкаясь в ладонь слегка заостренным концом, словно хотел пробить кожу и влезть мне в руку.

– Неплохо, хорошая добыча, – проговорил кто-то рядом.

Я оторвал взгляд от необычного артефакта и поднял голову.

Передо мной стоял древний седой высокий старик с удивительно молодыми, проницательными глазами цвета чистого неба. Редко такие глаза увидишь у пожилых людей – с годами радужная оболочка теряет цвет. А тут будто на восемнадцатилетнего юношу натянули дряблую старческую кожу. И волосы седые сверху приклеили – густые, длинные, по пояс.

Одет старик был в некое подобие ослепительно-белого балахона, перехваченного в талии обычной веревкой. Интересно, где тут в лесу прачечная, в которой шмотки не только отстирывают, но еще и отбеливают? В руке у деда был двухметровый посох – прямая неструганая узловатая палка с корявым массивным навершием, которым если умеючи по черепу долбануть, то мало не покажется.

Но сейчас не колоритный старик приковал мое внимание…

Мощные удары крыльев умирающего аспида полностью разогнали кровавый туман, и я увидел то, что находилось в глубине поляны.

Это были порталы.

Такие же я прорубал своей «Бритвой», только эти были прямоугольные, словно большие открытые двери в иные миры и измерения.

Я сразу узнал ближайший мир по хаотичному расположению линий и непонятных геометрических фигур за трехметровой «дверью». Вселенная «мусорщиков», откуда существа, стоящие на несколько ступеней выше людей по техническому развитию, вываливали в наш мир отходы своего производства – которые люди моего времени называли артефактами и аномалиями.

Да и другие миры были знакомы…

Вон «дверь» в Центральный мир Розы Миров – вид со скалы на город ведьм Вичтан ни с чем не спутаешь.

Рядом с этим порталом еще один, в котором за стеной ливня виднеется полуразрушенная башня Кремля, а на стене со сбитыми зубцами бегают люди – не иначе, нео вот-вот пойдут на очередной штурм красных стен.

В глубине следующего портала видны башни делового центра «Москва-Сити», а на переднем плане маячит рекламный плакат с надписью: «Нейрофон – это твое будущее».

В глубине еще одного портала была видна одинокая цветущая сакура на фоне деревянных остроконечных крыш, напоминающих шляпы странствующих японских монахов. Думаю, при желании можно было бы прямо отсюда шагнуть в секретную школу ниндзя, где когда-то обучался мой хороший друг Виктор Савельев.

Был и еще один портал, где на переднем плане застыл большой шар из желтого металла, со всех сторон окруженный стенами старого котлована, заросшими мхом и покрытыми свешивающимися вниз черными витыми жгутами. Шар сиял, словно от него отражалась тысяча солнц. Шагни – и вот она перед тобой, доверху наполненная энергией легендарная аномалия, исполняющая любые желания…

Но взгляд мой, мазнув по порталам, остановился на одном, стоящем в центре поляны. Ибо там, за краями дыры, прорезанной в пространстве, величественно застыл Саркофаг, накрывший собой аварийный Четвертый энергоблок Чернобыльской атомной электростанции, с взметнувшейся кверху суставчатой трубой Третьего, похожей на гигантский палец, проткнувший свинцовое небо Зоны.

Однако было и еще кое-что на поляне, достойное внимания, – сверкающий кристалл высотой около четырех метров, излучающий сияние цвета чистого весеннего неба. На кристалле были начертаны какие-то непонятные письмена, частично стертые временем или же просто разрушившиеся из-за того, что со сверкающей поверхности время от времени сами собой откалывались и падали на траву небольшие кусочки, похожие на необработанные драгоценные камни. Видал я похожий кристалл, и не раз, только без надписей. Которые то ли стерлись от времени, то ли стер их кто…

– Хорошая добыча, – повторил старик. – Сердце Горюна многое может, ежели знать, что с ним делать. Сила в нем великая. Свет тысячи солнц, ярость тысячи молний…

– Согласен, неплохой хабар, – сказал я. – И я даже знаю, куда его определить.

С этими словами я поднес «сердце Горюна» к своему мечу – и усмехнулся, увидев обалдевшее лицо старца, когда огненный артефакт в мгновение ока всосался в круглое навершие рукояти.

– Многое я видывал на свете, но такое вижу впервые, – выдохнул наконец дед.

– Я тоже только недавно привык, – сказал я. – Ты кто такой, старик?

– Волхв я, служитель Перуна и старых богов, от которых отказались люди, – произнес дед. – После того, как идолов сбросили в Днепр, старые боги покинули русичей, а вместе с ними и мы, волхвы, в леса ушли.

– Сочувствую, – сказал я. – Чем обязан?

– Чегось? – слегка опешил волхв. Понятно, до оборотов, которые у меня порой проскакивают, еще столетий десять примерно. Хотя думаю, что если и многим моим современникам завернуть «чем обязан?», посмотрят как на дебила. А совсем недавно было признаком хорошего тона, м-да…

– Ну, зачем я тебе, что от меня надо?

– Весть принес, – слегка набычился старец – похоже, обиделся. – Я, не смотри, что в лесу сижу, все вокруг вижу. Задание Ягишны ты выполнил, нежить болотную уничтожил. Лешего обманул, тоже не помиловал. Птиц вещих сумел обхитрить да обратно в Ирий отправить, чего никому доселе не удавалось. И Горюна вот убил, добыв его сердце заговоренное. В общем, прошел ты свое испытание, перехожий, пора тебе домой возвращаться, пока еще в Черной Боли живность осталась, которую ты извести не успел.

И старик махнул рукой в сторону самого крайнего портала, внутри которого курился знакомый красный туман затона. Тот самый, из которого я не пойми как попал в Древнюю Русь.

В принципе, было непохоже, что старик врет, да и какой ему смысл? Неспроста я сюда попал, а с конкретной целью, которую для меня определили непонятные мне силы. И вот цель достигнута, можно возвращаться обратно…

– Не, не пойдет, – покачал я головой. – Испытание испытанием, но я людям обещал живиц принести. Как я понимаю, вон они, под Монументом валяются.

– Под чем? – удивленно приподнял старик густые брови снежного цвета.

– Под Алатырь-камнем, если это он, – поправился я. – В моем мире он называется Монументом, только с него уже шамирит не сыплется… кхм, то есть живицы.

– Он самый, Алатырь-камень и есть, – кивнул дед. – Точно не хочешь вернуться? Те люди, о которых ты говоришь, кажись, тебя на стене повесить хотели. И как знать, может, не передумали.

– Я слово дал, – сказал я. – Так что с возвращением подожду. Живиц набрать можно?

Старик усмехнулся.

– А ты и правда удачлив, перехожий. Пойди ты сейчас в дальние ворота, вечно до самой смерти блуждал бы в кровавом тумане. Что ж, набери живиц, коль надобно. И три желания своих скажи заодно, заработал.

– Вон оно как, – хмыкнул я. – Значит, раньше было не одно, а три. Получается, схема и тут работает?

– Что работает? – снова не вкурил дремучий дед.

– Ну, тема начет того, что если дошел до Мону… в смысле, до вашего Алатыря, то можно желания загадывать, которые исполнятся.

– Можно, – кивнул старик. – Только правильно загадывай. Камень сей своенравный, порой просьбы исполняет очень по-своему.

– Я в курсе, – сказал я, задумчиво глядя на порталы, окружавшие Монумент. – Слышь, дед, а ведь это из них сюда, на Русь, нечисть всякая лезет, из дверей этих?

– Ну как нечисть? – пожал плечами старик. – Всяко живое существо, ежели народилось на свет, то свой путь имеет. Может, кому тот же Горюн погибель и разорение, а древним богам русским, что в лесу схоронились, лучший защитник. Ты его сейчас убил, но Перун уже нового Горюна призвал из соседнего мира, и других существ тоже. Так что скоро в Черной Боли вновь будет восстановлено Равновесие.

– Так что ж, по-твоему, если чудовища лесные людей убивают, это и есть Равновесие? – поинтересовался я.

– Кто бы говорил, – отрезал дед. – Ты, Меченосец, на Мироздание работаешь не хуже самых страшных чудовищ, убивая тех, кто Равновесие нарушает. Тебе только кажется, что ты добро творишь, а на самом деле не особо отличаешься от того же Горюна или болотной нежити.

Краем глаза я заметил, как в портале, ведущем в Центральный мир, вдали, в небе над Вичтаном, наметилась медленно приближающаяся точка, которая в считаные мгновения превратилась в крылатую тварь, летевшую к воротам с существенной скоростью.

Аспид.

Огнедышащая тварь, по сути дракон, которого в этом мире называют Горюном. Думаю, пройдет совсем немного времени, и из порталов вновь поналезут лешие, живые мертвецы-псионики, плотоядные вещие птицы и прочая пакость.

– Три желания, говоришь? – сказал я. – Ладно, будь по-твоему. Желаю, чтоб все стационарные порталы в другие миры на Руси навсегда закрылись. А еще хочу, чтоб Алатырь-камень в землю ушел.

– Стацио… чего? – переспросил старик, явно впечатленный незнакомым словом.

И тут до него дошло.

– Ты чего наделал, окаянный?! – заорал он.

Но было поздно.

Порталы задрожали. Их поверхность покрылась рябью, став похожей на воду, в которую бросили камень, – и они стали схлопываться один за другим со звуком, похожим на выстрел из пистолета с глушителем.

Волхв махнул своим посохом, причем весьма быстро, метя мне в лицо. Но я был готов к чему-то подобному и сработал на опережение, одним ударом меча срубив набалдашник с дедова посоха. В результате у старика в руках осталась одна лишь узловатая палка. Которой он вновь замахнулся на меня.

– Не надо, – сказал я, приставляя острие клинка к морщинистой шее. – Не доводи до греха. Твое время закончилось, старик, как и время твоих богов. Ни ты, ни твои чудовища больше не будут держать людей в страхе. Просто уйди.

– Ладно, перехожий, твоя взяла, – признал волхв, недобро сверкнув глазами цвета Монумента. – Но надолго ли?

– Время покажет, – задумчиво произнес я.

Старик зыркнул на меня еще раз с нескрываемой ненавистью, развернулся и ушел в лес, с нестариковской силой тыкая в землю обрубленным посохом.

Я же подошел к месту, где минуту назад стояла древнерусская версия Монумента. Теперь здесь не было ничего, лишь проплешина голой земли, окруженная травой, на которой лежали кристаллы шамирита. Или живицы, если по-местному.

Я их собрал, сколько в котомку влезло. Потом подумал, нашел ручей, что журчал неподалеку, отмыл, насколько это возможно, от слизи и крови кольчугу с одеждой, вернулся, съел то, что на поле мертвецов прихватил, опустошил половину бурдюка с водой, а что не доел и не допил – выбросил. И на освободившееся место еще шамирита напихал – пусть у защитников крепости не будет недостатка в целительных кристаллах. После чего закинул котомку на плечи и сказал:

– Так. У меня ж вроде третье желание в запасе есть. Неохота мне обратно через эти леса переться, так что хочу оказаться на том самом месте, откуда я в Черную Боль зашел, возле камня с надписями…

Не успел я договорить, как перед глазами сверкнула алая вспышка. И в следующее мгновение я увидел, что и правда стою около той каменюки, где написано, что, куда ни пойди, везде смерть ждет.

И на этот раз надписи точно не врали.

Потому что все поле между мной и крепостью заполонили печенеги.

Я быстро спрятался за камнем, но в мою сторону кочевники даже не смотрели. Не ждали опасности со стороны проклятого леса, о дурной славе которого они наверняка знали.

Самой крепости видно не было за дымом множества костров – кочевники варили себе жратву, готовились к обеду. И, мягко говоря, их было до хренища. Куда ни кинь взгляд – шатры, грубо размалеванные разноцветными красками, конные патрули, довольно беспечно катающиеся туда-сюда, стреноженные лошади, выискивающие травинки, не втоптанные в землю копытами других лошадей.

По ходу, печенеги пришли ранним утром, наверняка попытались взять богатырскую заставу с ходу, получили очередной отпор и встали лагерем. Решили по-серьезному подготовиться к следующему штурму, судя по стуку топоров, разносящемуся над огромным лагерем.

Ясно. Одни лестницы сколачивают, другие обед готовят. Пожрут – и с новыми силами ударят. Причем, думаю, этого удара израненные защитники хилой крепости точно не выдержат. Еще и потому, что кочевники решили на сей раз пленных не брать – я заметил нескольких печенегов, которые сидели на меховых подстилках, поджав ноги, и сноровисто мотали на стрелы бечевки.

Зачем – понятно.

Потом такие стрелы макаются в масло, поджигаются и сотнями пускаются в сторону деревянного укрепления, внутри которого через непродолжительное время все начинает пылать. Стены, сложенные из толстых бревен, поджечь такими стрелами с ходу вряд ли получится, а вот соломенные крыши внутренних строений – вполне. Тогда можно и на штурм идти, вырезая при этом всех, кого пощадило разгоревшееся пламя.

Конечно, это все не мое дело, ради которого не имело никакого смысла погибать. Что я сделаю один против тысячи степняков? Да ничего. Возможно, в другое время я бы просто ушел, так как не люблю неразумные решения, а разумных в данной ситуации просто не было.

Если бы не одно «но».

А именно: двое дружинников остались ждать меня возле камня. Похоже, не дождались… Не знаю, как их прихватили степняки, – может, подкрались ночью, скрываясь в высокой траве, а может, издалека меткими стрелами перебили колени, а после прихватили обездвиженных.

Так или иначе, сейчас оба парня висели на грубо сколоченных высоких крестах, а с них кровавыми плащами свисала книзу кожа, которую еще с живых дружинников сняли как чулок, одним лоскутом. Один из них и сейчас был еще жив – у него мелко тряслись ноги, отчего кровавый плащ колыхался из стороны в сторону. Второй висел без движения – надеюсь, умер. То, что это именно они, сомнений не возникало, так как обоим на головы степняки издевки ради глубоко надвинули остроконечные русские шлемы.

И такое меня зло взяло, что аж перед глазами все поплыло! Понятно, что это акция устрашения защитников крепости. И никто не спорит, что на любой войне подобные наглядные демонстрации жестокости крайне полезны для того, чтобы сломить дух противника.

Но случается, что действуют они и наоборот, вызывая у обреченных неистовую ярость, удесятеряющую силы.

Как у меня сейчас, например.

Я помнил, что на заставе меня приняли враждебно, что чуть не казнили, что отправили фактически на верную смерть. Но все это сейчас казалось совершенно не важным, незначительным, ерундой полной по сравнению с тем, что буквально через несколько часов кочевники будут делать с защитниками заставы и с теми, кто им помогал, – с ни в чем не повинными крестьянами и крестьянками, одна из которых, кстати, излечила меня.

Короче, перемкнуло. Закоротило напрочь, выбив все предохранители здравого смысла, которые сгорели на хрен во вспышке накатившего на меня боевого безумия. И дальше я помню лишь шелест меча, покидающего ножны, и стремительно надвигающееся на меня изумленное лицо кочевника, застывшего со стрелой в руке…

Он даже встать со своего места не успел. Заорать – тем более: наверное, больно жуткой была моя харя, перекошенная от ярости. А потом я как в замедленной съемке увидел сверкнувший клинок своего меча – и следом щекастую голову, летящую в сторону от тела.

Дальше я словно со стороны наблюдал, как неистовый воин с неимоверной скоростью молча рубит мечом направо и налево, и то ли от той скорости, то ли еще от чего смертоносный клинок начинает все сильнее наливаться холодной лазурью, заливая пространство вокруг мечника сиянием цвета чистого неба…

Это было похоже, будто я прорубал себе дорогу в поле, густо заросшем аномально высокой пшеницей. Только во все стороны разлетались не срезанные колосья, а руки, тянущиеся к саблям, головы со ртами, разодранными в крике, половинки тел, рассеченных от плеча до пояса. Прокачанный меч кромсал, не встречая сопротивления, все, что попадало под клинок, и, наверно, эта кровавая жатва со стороны выглядела просто ужасно.

Степняки, будучи наверняка людьми суеверными, сперва чесанули кто куда, стремясь поскорее убраться подальше от неистового мечника. Но, все-таки будучи профессиональными воинами, с детства приученными к войне, довольно быстро очухались, осознали, что перед ними всего-навсего один человек, и, раззадоривая себя визгом и воплями, ринулись в атаку.

И началась настоящая жесть…

Когда на тебя прут со всех сторон с саблями, копьями, ножами – хорошего мало. Конечно, нападающие друг другу мешают, но какая-нибудь острая железяка по-любому в тебя прилетит…

Копье садануло в грудь. Кабы не кольчуга, пропороло б насквозь. Но с заговоренной защитой это оказалось непростым делом. Хоть дыхало и перехватило немного – прям под ложечку острие попало, – я все же схватился за древко копья, рывком отвел его в сторону и, рубанув, снес копейщику верхнюю часть черепа.

Но следом лезли другие… Похоже, они решили задавить меня валом потных, вонючих тел, не обращая внимания на то, что эти тела страшно и беспощадно кромсает сверкающий меч. Я пока еще отбивался, вот только силы человеческие не безграничны и имеют свойство заканчиваться.

Хорошо, что броня пока не подводила. Хоть и приехало в кольчугу немало тычков и ударов острыми железяками, ни одна из них ее не пробила. Само собой, синяки останутся, если выживу, конечно. А в этом уже были сомнения.

Так как в шлем ударила стрела.

Может, в рукопашной печенеги и не великие мастера, но в плане пострелять – тут им равных нет. Причем я не увидел, а скорее почувствовал – стрела летела мне точно в глаз. Однако попала в шлем. Так не бывает – если, конечно, у тебя на голове обычный железный колпак, а не Пресс, на который ты только что набрызгал немало чужой крови, что шлему, несомненно, понравилось. Потому и стрелу отклонил.

«Цени!» – прошелестело в голове.

Да непременно, блин, оценю, если только вот прям сейчас меня не похоронит под собой куча живых и мертвых кочевников…

И тут я увидел его!

Того, кто посылал печенегов на убой, кому плевать было на их жизни.

Того, кому нужна была победа любой ценой!

У него были черные доспехи – причем не сажей вымазанные, а начищенная, сверкающая броня цвета воронова крыла. Думаю, реально дорогая снаряга по этим временам – у русских богатырей боевое облачение куда проще.

И конь под воином был знатный – мощный и в то же время грациозный, мастью под цвет брони хозяина.

Хоть и издали я видел этого конника, стоя на стене заставы, но коня и козырную снарягу запомнил. Его один дружинник Варягом назвал, а второй презрительно – Варяжкой. Мстил тот Варяг кому-то за кого-то, потому и к печенегам примкнул. Кому и за кого он мстил, я не запомнил, да это и не важно.

Главное, что этот всадник почему-то рулил печенегами, и они его слушались!

А это значит, что у меня появился шанс выжить в безнадежной сече.

Как говаривал мой друг Виктор Савельев, цитируя знаменитые «Тридцать шесть стратагем»: «Чтобы развязать твердый узел, отдели сначала главаря, а потом все само распустится».

И вот я, собрав последние силы, заревел как бешеный медведь – аж сам удивился, что так могу! – и рванул к нему, к главарю, хренача мечом направо и налево с удвоенной яростью…

При этом мне начало казаться, что и правда к успеху иду!

Печенеги ведь тоже люди, помирать никому не охота. Плюс, если враг ненормальный, с пеной на нижней губе и глазами буйнопомешанного, то как-то оторопь берет слегка и из башки все приказы начальства выветриваются.

Словом, тормознули слегка степняки, отхлынули назад… и тут я понял, что ревел зря.

Конного предводителя охраняли пешие лучники, которых я не разглядел за десятками врагов, одетых попроще. А на охране Варяга броня была что надо: продуманная, защищающая воина с ног до головы. И на мордах – стальные маски с прорезями для глаз. И луки красивые, как произведение искусства, блестящие на солнце от лака или жира – хрен знает, чем кочевники их смазывают.

Короче, не от моего рева отхлынул вал атакующих степняков. Скорее всего, Варягу надоело смотреть, как я рублю его воинов, и он дал команду. По ходу, мой рев слился с ревом боевого рога, потому я его и не услышал. Подумал, это я сам такой мастак орать, что от моих воплей враги разбегаются. И сейчас охрана Варяга синхронно и неторопливо поднимала луки. Наслаждались, мать их, моментом. Хотя, думаю, они ни при чем, приказал бы начальник – пристрелили бы быстро. Вон он, усмехается, сидя на своей лошади – аналоге современного мне «мерина» – внедорожника, тешит чувство собственной важности на тему «ну что, лошара, настало время показать, кто тут на самом деле крутой».

Страха смерти не было. Была злость – жуткая, лютая. И уже не на печенегов, которые, по сути, были простыми «торпедами» – что сказали, то и делают. Страшно бесил этот мажор с аккуратно подстриженной черной бородкой и смазливой мордой, которая, небось, многим девкам, от княжон до дворовых, снится по ночам в горячих снах. Тот случай, когда судьба человеку щедро насыпала пряников, с верхом: бери, пользуйся. Вот оно, положение в обществе, деньги, власть. А он и пользуется, натравливая свору степняков на крестьян, что прячутся в крепости, и попутно сдирая заживо кожу с пленных.

А от великой злости у меня порой озарения случаются. Информация будто сама приходит, из ниоткуда. Вроде, если головой подумать, – бред собачий, однако я при этом точно знаю: не бред! Просто надо так сделать – и все тут.

Именно так. И никак иначе.

Я воздел руку с мечом кверху, направив клинок в небо. Что там дед говорил насчет сердца Горюна? Что в нем заключены свет тысячи солнц и ярость тысячи молний?

– Давааааай!!! – заорал я.

Не потому, что знал – надо выкрикнуть именно это слово. А потому, что чуйка моя сталкерская, натренированная в Зоне и многих вселенных Розы Миров, прям звенела на тему: зажигание сейчас нужно, как в автомобиле, чтоб все заработало.

Импульс.

Искра.

И мой вопль, в который я вложил всю оставшуюся во мне энергию ярости, и стал тем зажиганием…

Небо было чистым, ни тучки, ни облачка. Так что молния ударила сверху из ниоткуда, словно сама собой возникла в воздухе. Мощная, толстая, ветвистая. Я ее сквозь темноту плотно сжатых век увидел, так как, проорав свое «Давааааай!!!», сразу зажмурился. Не знал, что именно будет сейчас – чудо или десяток стрел, одна или две из которых непременно найдут щель в моей защите. В любом случае зажмуриться было нелишне.

И это помогло, так как, думаю, после того, что произошло потом, я б мог запросто без глаз остаться.

Меч аж зазвенел у меня в руке, принимая море небесной энергии…

И тут я ощутил удар, от которого у меня едва руку не оторвало. И сквозь те же плотно закрытые веки я увидел ярко-красную вспышку, озарившую все вокруг. Не знаю, как там с силой тысячи солнц, которую молния выбила из рукояти меча-кладенца, но полыхнуло зачетно.

И сразу же над полем разнесся многоголосый вой. Наверняка многие печенеги вылупили глаза на странного воина: его расстреливать собрались, а он эффектные позы принимает.

И сделали это зря.

Я открыл глаза, в которых плясало алое пламя на фоне росчерка молнии, отпечатавшегося на сетчатке. Но и сквозь них я увидел десятки печенегов, едва стоящих на дрожащих ногах, упавших на колени, катающихся по земле.

И все они, побросав оружие, держались за глаза. В том числе и охрана Варяга, что несколько секунд назад внимательно смотрела на меня, собираясь стрелять. Сейчас они, сбросив стальные маски и утратив понты, орали вместе со всеми, держась за гляделки, в которых – я знал точно – плескался нестерпимый свет цвета алого пламени.

Сам Варяг, только что с кривой ухмылкой наблюдавший за процессом, тоже держался за слащавую морду. Не орал, сохраняя солидность, и даже умудрялся оставаться в седле, так как ослепленный конь неистово мотал башкой и порывался встать на дыбы.

Вот, значит, как действует «сердце Горюна»! Не знаю, сколь долго продлится световой шок у печенегов, но он определенно дал мне немного времени для действия.

И я использовал это время сполна, ринувшись к Варягу. Подбежал, долбанул коню кулаком меж ушей, отчего скакун замер, как человек, несильно, но чувствительно получивший бревном по тыковке. А после, вскочив на круп коня, стукнул и всадника яблоком меча по затылку.

Вот когда понимаешь, что крутой шлем и надежный – это две большие разницы. У Варяга был именно крутой. Смотрелся со стороны просто офигенно, как дембельский берет, держась чуть ли не на макушке и не сваливаясь за счет богато украшенного подбородочного ремня. Разумеется, без бармицы – мол, смотрите, какой я серьезный пацан и на какой мощной шее у меня башка держится. Шея была и правда богатырская, однако на эффект от хорошего удара по затылку данный параметр никак не влияет.

Варяг мгновенно забыл, что у него глаза болят, и рухнул на гриву коня.

Готов.

Зашибись. Я поднапрягся, перекинул безвольное тело поперек лошадиного туловища, позаимствовал у ударенного витязя плеть и – прости, коняга, но иначе никак тебя от шока не пробудить – хлестанул лошадь по крупу.

Конь встряхнул башкой, попытался было огрызнуться, повернув голову, но получив еще раз плетью по заду, смирился и рванул вперед, едва не сбросив с себя и меня, и вырубленного мною хозяина.

Я очень хотел, чтобы эффект от вспышки продлился как можно дольше. Но удача – она как деньги. Только что были – и все, потратил, нету их больше.

Так и сейчас случилось. Кончился у меня, по ходу, лимит той удачи.

То ли печенеги, получившие вспышкой по глазам, очухались и схватились за луки, то ли те степняки, что находились подальше от места событий, подошли ближе. В общем, так или иначе, вслед мне полетели стрелы.

Одна долбанула в плечо. Больно, но терпимо, спасибо кольчуге. Вторая по шлему скользнула – вообще фигня, Прессу это как щелчок мизинцем. А вот третья воткнулась выше колена…

Мяса там, конечно, немало, зря, что ли, по Зоне бегал, как сайгак, ноги качал. Но утешение это слабое, когда при каждом ударе копыт чувствуешь, как в тебе шевелится стальной наконечник, скрипя острием по кости.

Первые мгновения боли не было, как и при любом другом ранении, не задевшем крупный нерв.

Но это лишь первые мгновения…

Разорванное мясо очень быстро дает о себе знать, особенно если его трясти – как при конной скачке, например. Боль толчками поднялась от ноги вверх, ударила в мозг, моментально захватила его в плен, требуя лишь одного – остановиться и дать покой ноге, лишь в этом случае она, так и быть, станет терзать тело потише.

Но, само собой, останавливаться было нельзя, ибо это верная смерть. И я лишь охаживал коня плетью, заставляя его нестись еще быстрее – и понимая, что вот-вот вырублюсь от болевого шока. Вот только никак нельзя вырубаться, иначе все, что сделано, – насмарку, иначе все было зря. И хрен бы с ним, что убьют, это не самое страшное. Просто мерзко, что мое тело поддалось боли, сдалось, проиграло, а по итогу – что я сдался, и не канает отмазка, мол, ничего не смог поделать. Потому что когда ты проиграл – это ты проиграл, и никто другой. И я на скаку орал как ненормальный, кроя себя отборным русским матом, накручивая ярость, глуша своими криками боль, кузнечными молотами пульсирующую в висках:

– Не сметь, паскуда, мля! Держись, падла, нах! Иначе те пацаны на крестах погибли зря! Иначе не жил ты, Меченосец хренов, а только небо коптил! Сейчас все решается, понял?! Кто ты есть, зачем ты на этот свет родился, – сейчас выясняется! Потому не смей выключаться, туша мясная, мразь, иначе приеду и башку тебе расшибу о стену!

Я в итоге до того себя накрутил, что практически не почувствовал, как вторая стрела шею рванула – от бешеной скачки кольчужная бармица небось задралась на мгновение, вот в эту щель меж нею и кольчугой стальной наконечник и ужалил. Плевать! Ибо я уже видел, как на стенах приближающейся заставы вдруг появились лучники и дали залп в мою сторону – немного выше моей головы, но лишь немного. Я даже смог оглянуться и увидеть, как падают с коней степняки, преследовавшие меня. А еще я увидел, как на фоне алого заката над Черной Болью маячит гигантский мираж, фата-моргана другого мира – призрак Саркофага, воздвигнутого в моем мире над разрушенным Четвертым энергоблоком Чернобыльской атомной электростанции, и суставчатую трубу Третьего, вонзившуюся в облака цвета крови…

Эпичное зрелище – которое, к сожалению, вдруг внезапно и стремительно начала окутывать тьма, в мгновение ока поглотившая и Черную Боль, и кровавое небо над ней, и призрак из иного времени, и меня вместе с моей болью и всем остальным миром до кучи…

* * *

Интересная штука – боль. Она может погрузить в беспамятство. Она же может выдернуть из него.

Как сейчас, например.

Я пришел в себя не столько от разрывающей боли в нижней конечности, сколько от мерзкого скрипа. И даже не до конца еще вынырнув из черного омута, куда провалился, когда скакал к заставе, понял – кто-то ковыряется в моей ране. А нет ничего хуже, чем бередить то, что уже разодрано. Значит – пытают. То есть я попал в плен к кочевникам. И итог будет один – убьют. Зверски. Страшно. Как тех двух парней на крестах, а может, и еще хуже.

Нет уж, хренушки! Подыхать я согласен только в бою, пусть даже с голыми руками ринувшись на сабли и копья, но никак не в руках палача!

Я рванулся изо всех сил, надеясь, что от рывка моего спадет красная пелена адских ощущений, застилавшая взгляд, – и понял, что лежу на чем-то жестком и при этом накрепко к этому жесткому привязан. Вдобавок после рывка мои плечи словно двумя наковальнями к тому жесткому придавили.

– Тихо, тихо, богатырь, – прозвучал надо мной знакомый голос. – Больно, а будет еще больнее. Терпи. Могу зелена вина дать, будет полегче.

Старославянская речь меня некоторым образом успокоила. Значит, не у печенегов в плену. То есть умный конь все же прискакал к заставе и ему открыли ворота. Но зачем тогда мучают?

Я наконец проморгался – и увидел все как есть.

Надо мной навис Добрыня, прижав мои плечи ручищами к широкой лавке. Мои руки и грудь перехлестнули широкие ремни, ими я оказался к той лавке примотан. А правая нога, куда стрела угодила, была согнута в колене, и из нее торчало древко с черным оперением. Стопа той ноги тоже была обмотана ремнями и надежно зафиксирована. И что бы это значило?

– Плохая стрела, – сказал Добрыня. – Отравленная. В конский навоз макнули, а после в мертвечину, и все это на древке засохло. А в теплом мясе размокло. Ну и наконечник печенежий просто насажен на древко. Потянешь – он с него соскочит и в ране останется. Потому терпи, воин. Вина точно не хочешь?

Я вспомнил ту бурду, что попробовал в Черной Боли, и промычал:

– Не…

– И это правильно, – кивнул богатырь. – Воину разум мутить ни к чему. Даже сейчас.

В поле моего зрения появились двое – Илья Муромец и Алена с ножом в руке. Интересно, что дальше будет.

И тут неожиданно Алена поклонилась мне в пояс, а Илья, огладив бороду рукой, произнес:

– Благодарствуем, добрый молодец.

– За… что? – прохрипел я.

– За подвиг твой, – произнес богатырь. – Но об этом после. Потому что сейчас от тебя еще один подвиг потребуется. Стрелу по-простому не достать, придется ногу насквозь проткнуть, наконечник срезать и пустое древко обратно вынуть.

– А поможет? – криво усмехнулся я.

– Не знаю, – покачал головой богатырь. – На все воля Перу… гхммм… в общем, как повезет. Если яд до сердца не дошел, то, может, и выживешь. Готов?

– Ага, – сказал я.

И не сдержал стона, когда богатырь схватился за древко и одним движением пропорол мне ногу насквозь. Черный от крови наконечник, проткнув кожу, показался наружу. Алена быстрым движением его срезала, после чего Илья резко выдернул из меня древко. Видимо, не в первый раз такое делает, сноровка явно присутствовала.

– Быстро – лучше, – прокомментировал богатырь, отбрасывая в сторону окровавленное древко. – А теперь кричи. Так легче.

И, обхватив своими ручищами мою ногу, принялся давить.

Хлестануло знатно из обеих ран, но Илью это не остановило. Он продолжал мять и давить мою ногу, из которой текла кровавая жижа нездорового гнойного оттенка. И я, на одноглазом аспиде видавший такие средневековые методы лечения, реально орал, мечтая снова вырубиться, потому что это было… нет, не больно. Это был экстремальный пушистый енот, который, по ходу, ко мне пришел в виде былинного амбала с руками, похожими на ковши экскаватора.

Наконец вместо гнойной жижи из ноги начала сочиться нормальная кровь, и Илья отпустил мою конечность.

Я, мокрый, как вытащенная из воды лягушка, облегченно выдохнул.

Оказалось, рано радовался.

Алена ловко полоснула ножом по обеим ранам, расширив их, после чего в руках у нее появилась деревянная тарелка, на которой лежали камешки, светящиеся небесной лазурью.

– Хорошие ты живицы принес, свежие, – одобрительно заметил Илья. – Должно помочь.

После чего взял с тарелки несколько кристаллов шамирита… и принялся деловито засовывать их прямо в открытые раны.

Орать я уже не мог – голос сел от предыдущих воплей, потому я только хрипел, чувствуя, как изнутри рвут мое мясо острые края кристаллов. А Илья не останавливался, просовывая их поглубже толстыми пальцами, до тех пор, пока тарелка не опустела.

– Вот теперь и перевязать можно, – сказал богатырь, вытирая окровавленные руки об поданное Аленой расшитое полотенце. – Если до утра не помрешь, то жить будешь.

И ушел.

И я ушел следом за ним.

В небытие, вновь накрывшее меня черным покрывалом.

* * *

Очнулся я от ощущения, что рядом кто-то есть.

Бывает такое в лесу у костра: вроде нормально все, ан нет, чуйка заставляет озираться, положив руку на цевье автомата. Ибо точно знаешь: кто-то смотрит на тебя из темноты. Неприятное ощущение беспомощности. Тебя видят, вот он, весь ты на фоне костра, а ты – нет. Что хочешь с тобой делай, так как в девяноста пяти процентах случаев ничего ты в ответ предпринять не сможешь…

Я шевельнулся, шаря рукой в темноте, чтобы найти оружие, и ругая себя, что заснул, не намотав автоматный ремень на руку, но тут кольнуло в ноге выше колена – и я вспомнил все. А вспомнив, осознал, что лежу под одеялом, пованивающим овечьей шерстью, голова на подушке, смахивающей на небольшой мешок, набитый соломой. Подо мной что-то мягкое, типа матраца, стало быть, позаботились. Интересно, как о раненом или как об умирающем? Судя по той гадости, что текла из моей ноги, скорее второе, чем первое.

Но, судя по запахам шерсти, соломы и горелого масла, вроде я пока еще не в Краю вечной войны, то есть кони не двинул. Уже неплохо. Теперь надо бы понять, насколько неплохо все остальное. Или же, наоборот, хреново до невозможности.

Заранее сцепив зубы и сморщив морду в урюк, чтобы не заорать, я пошевелил раненой ногой…

Хммм, зря кривлялся. Неприятное ощущение, конечно, в месте сквозной раны, но в целом терпимо.

И что самое интересное, тело переполняла дурная энергия. Очень хотелось встать и сломать что-нибудь, поддающееся ломке, или поколотить во что-то кулаками. В идеале подошел бы боксерский мешок, на худой конец можно, например, табуретку изувечить, ножки ей отхреначить, чтоб прям с хрустом. Дурное, конечно, желание, но что делать, если колбасит на движуху не по-детски? Боксерский мешок я тут вряд ли найду, осталось выяснить, есть ли в этом глухом средневековье табуретки?

Скрипнула дверь, в темноте заколыхались, приближаясь, три огонька. И над ними – женское лицо, в полумраке и при свете язычков пламени показавшееся мне нереально красивым.

– Очнулся? – негромко спросила Алена. – Я тут, в соседней клети спала. Слышу – ворочаешься. Мож, надо чего?

– Табуретку, – сказал я и тут же мысленно обматерил себя – что несу? Шутник, мля.

– Чего? – не поняла девушка. – Мож, корыто для ночной надобности? Сейчас принесу.

– Погоди, не все так плохо, – сказал я. – Лучше расскажи, что там произошло возле стены. А то я отрубился около ворот и пропустил все самое интересное.

– Конь у тебя хороший, умный, – улыбнулась Алена, и ее улыбка показалась мне самым красивым зрелищем, что я видел в своей жизни. – Дружинники дали залп, сняли ближайших к тебе печенегов, а Илья с Добрыней распахнули ворота, хотя были те, кто их отговаривал. А после, когда конь твой в крепость влетел, захлопнули створки перед носом толпы разъяренных степняков, которых лучники со стен еще положили немало. Гора трупов еще вечером была перед воротами, только к ночи их растащили. Печенеги же поорали еще под стенами, а потом сняли осаду и ушли.

– Хорошо, – кивнул я.

– Хорошо – это как ты бился один со всей ордой, я с башни видела, – улыбнулась девушка. – И люди видели. Если бы не ты, сейчас от заставы одни б головешки остались. Илья, Добрыня и дружинники, конечно, сильные богатыри, но что сделают три десятка человек против целой орды? Варяжко на этот раз всех привел, кого смог собрать. Три хана печенежских ему своих лучших богатуров дали и по тьме воинов в придачу. И если б не ты…

– Что с Варягом? – перебил я девушку.

– В подполе сидит, связанный, – отозвалась Алена. – Утром богатыри решать будут, что с ним делать.

– Ясно, – кивнул я.

И вдруг понял, что ломать табуретки, конечно, полезное занятие, но на самом деле хочу я не этого.

– Ты лучше скажи, как ты? – с беспокойством в голосе проговорила Алена, подходя ближе. – Рана не болит? Мож, нужно чего?

– Нужно, – сказал я. – Очень нужно. Ты даже не представляешь как.

Она пахла козьим молоком, целебными травами и еще чем-то теплым, манящим, умопомрачительным настолько, что, когда она приблизилась, воткнув ночник с тремя лучинами в стену рядом с моим лежбищем, я просто сгреб ее в охапку, повалил и принялся целовать, упиваясь запахом молодого тела, как умирающий от жажды путник, который вдруг нашел в пустыне родник.

Она не сопротивлялась. Наоборот, помогала стянуть с себя платье, которое, оказывается, снималось довольно просто. А мне и снимать ничего не надо было, меня в чем мать родила под овечье одеяло определили…

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. У меня всякие женщины были – нежные и ласковые, с которыми забываешь обо всем, купаясь в море наслаждения, или наоборот – горячие и страстные, любовь с которыми как битва, где каждый стремится доказать партнеру, что он сильнее, и это противоборство заводит до полного сноса крыши…

С Аленой было по-другому. Вот она перед тобой, полностью раскрывшаяся, мол, бери меня, воин, я вся твоя – и через мгновение, когда ты, расслабившись, поддался, понимаешь, что попал в сладкую ловушку. И вот она уже доминирует, рыча как голодная тигрица, в бешеном ритме выбивая из тебя фонтан переполняющей тебя энергии. Когда же ты, возбужденный этим вызовом, сам начинаешь задавать темп, силой подавляя желание подавить, – она вдруг становится послушной, как укрощенная кобылица.

И все начинается снова.

Под конец у меня вообще башню снесло настолько, что я забыл, где я и кто я, осталась только адская смесь бешеной гонки и моря наслаждения, сумасшедший коктейль из взлетов и падений, которого я раньше никогда не испытывал. И когда я, наконец, полностью опустошенный, рухнул на мокрое от пота одеяло, она тихо легла рядом, податливая, теплая и мягкая. Прижать бы к себе такую и не отпускать никогда. И наплевать на все Предназначения Меченосца, на Мироздание, которое постоянно от тебя что-то требует, на границы миров и веков, отделяющие тебя от простого человеческого счастья…

– Жаль, – прошептала она. – Жаль, что завтра ты уйдешь навсегда.

– С чего ты взяла? – удивился я.

– Ты воин, – отозвалась она. – Ты живешь по закону меча, а не любви. И это значит, что тебя не удержать ничем. Когда воина зовет дорога, никакой другой зов он не слышит.

– А ты бы хотела, чтобы я остался с тобой? – спросил я – и удивился сам себе, ибо понял, что мне сейчас очень важен ее ответ. И что от этого ответа зависит очень многое в моей жизни.

– Нет, – ответила она. – Мне не нужен рядом несчастный человек, который был воином, но перестал им быть ради меня. И мне не нужен воин, который оставит меня, как только его позовут меч и дорога.

– Но я…

Она не дала мне ничего сказать, нежно закрыв рот мягкой, но сильной ладонью.

– Тебе тоже не нужна женщина, ради которой ты бросишь свой путь, – прошептала она. – И не нужна та, которую ты оставишь, а после будешь с тяжелым сердцем следовать своей дорогой. Поэтому давай просто проживем эту ночь так, как мы оба хотим, не думая о том, что будет завтра.

И мы вновь окунулись в безумие двух тел, словно вместе прыгнули с обрыва в глубокий омут, где нет мыслей о том, что будет с нами завтра.

…Она ушла под утро, когда где-то во дворе хрипло заорал чудом выживший петух. А я, откинувшись на влажный мешок с соломой, заснул, чувствуя себя кувшином, из которого выпили все без остатка – и силы, и дурную энергию, которую дал шамирит, и боль от раны, которая еще вечером казалась фатальной, а сейчас хоть и осталась еще, но уже не имела никакого значения.

* * *

Проснулся я от того, что в мой сон ворвались голоса. За стенкой орали знатно, мертвого бы разбудили.

Я поднялся с лавки – и осознал, что поднялся! Стою на двух ногах вполне себе уверенно. Раненая хоть и ноет немного, но работает нормально, думаю, даже хромать не буду. Хорошая штука шамирит! Вспомнил, как мне его вчера Илья Муромец в окровавленную рану засовывал – скривился, аж челюсть свело. Но, по ходу, богатырь туго шарил в медицине, если я сейчас практически здоров и моя нижняя ласта не валяется в тазу, ампутированная по самые не могу, а вполне себе функционирует и даже почти не болит.

В крохотное оконце, затянутое чем-то мутным, похожим на рыбий пузырь, лился тусклый свет. Однако я разглядел, что моя одежда лежит на полу рядом с лавкой, постиранная и отглаженная, еще пахнущая горячим металлом и углями из железного утюга. Рядом на широком полотенце были разложены шлем, кольчуга, меч в ножнах, все добросовестно почищенное. Приятно.

Самого меня тоже помыли, пока я валялся в беспамятстве. Думаю, Алена постаралась. Что ж, спасибо тебе, девица, за все, и за горячую ночку тоже. Хотя не исключаю, что это были не чувства, не желание, а просто благодарность за спасение.

Еще на полу стоял чугунный котелок, кувшин и лежало что-то, завернутое в полотенце. Думаю, тоже мне. Снял крышку с котелка – каша с мясом. В полотенце – мягкий хлеб с корочкой. В кувшине – блин, только б не зеленое вино…

Оказался клюквенный морс. Не кизиловый компот, конечно, который я очень уважаю, но тоже неплохо.

Пока я ел, накал криков за стеной нарастал. О чем орут – непонятно. Но вопят от души. Думаю, еще немного – и драться начнут.

Интересно мне стало, кого ж там так разбирает. Весь котелок с кашей я не осилил, зато хлеба умял изрядно, такого давно не пробовал. Вкусный – офигеть. Наверное, потому что из пшеницы. Только из нее, без всяких химических примесей, которые изобретут еще нескоро.

Запил я это дело морсом, оделся, запаковался в кольчугу, шлем надел, меч к поясу подвесил и пошел смотреть, кто это там орет так увлеченно, того и гляди слюнями захлебнется.

Вышел я из пристройки возле крепостной стены, оценил обстановку. Ясно, чего ж тут неясного.

На центральной площадке с воинскими тренажерами, по ходу, собрались все, кто уцелел в бойне с печенегами. И богатыри, и простые воины, и крестьяне, которые сегодня точно были на равных с профессиональными защитниками заставы. Тут, похоже, как у викингов – где-то я читал, что у них раб, который воевал вместе с хозяином, становился свободным. Судя по тому, что у некоторых крестьян были перевязаны руки-ноги-головы, получается, они тоже принимали участие в битве.

А значит, имели право орать наравне со всеми.

Тем более что повод был нешуточный.

Повод тот был привязан кожаными ремнями к вкопанному в землю столбу с многочисленными отверстиями от наконечников стрел. Понятно, тренировочная мишень для новичков, пока что не умеющих попадать из лука белке в глаз. К этой мишени накрепко примотали Варяга, и теперь сход решал, что делать с пленником.

В общем-то, особой альтернативы не было. Все единогласно предлагали прищучить супостата, вопрос стоял лишь, как именно. Предложения выкрикивались разные, от элементарных, типа:

– по местным обычаям повесить, отрубить голову, снять кожу, посадить на кол, до экзотических, а именно:

– по обычаю северных народов сделать из негодяя «красного орла», вытащив легкие через спину,

– по обычаю степняков вспороть живот, отрезать от задницы кишку, приколотить ее гвоздями к столбу, и заставить Варяжку вокруг того столба бегать, стимулируя бегуна раскаленной кочергой и делая ставки, добежит ли казнимый до конца кишечника или потеряет сознание от боли, и если потеряет, то на каком витке,

– по обычаю восточных народов отреза́ть от него по кусочку, раны прижигать, а отрезанное заставлять съедать…

Ну и так далее.

Я искренне удивился познаниям присутствующих – надо же, какие эрудированные люди, прекрасно знающие культурные особенности соседей! И про себя порадовался, что живу во времена телевидения и интернета, когда народу есть чем развлечься, пощекотать себе нервы, при этом не выпуская никому кишки. А тут же вообще никакой альтернативы. Охоться, воюй, закатывай пиры – но это для богатых. Бедным же из развлечений остается только бухать как не в себя кислую бурду или же кого-нибудь на кол посадить. Смотреть, как человек корчится в муках, и радоваться, что на заостренное бревно посадили не тебя, а кого-то другого…

Илья Муромец с Добрыней стояли неподалеку и молчали. Понятно почему – давали народу возможность проораться, выпустить пар. Причем, судя по лицам богатырей, они давно приняли решение.

И я не ошибся.

Народ стал выдыхаться – вопили давно, я и позавтракать успел, и одеться, и послушать народные рацпредложения. А еще до орущих начало доходить то же, что до меня: начальство молчит и неодобрительно смотрит из-под бровей, того и гляди начнет принимать решительные меры.

– Хорош горлопанить! – выкрикнул уже знакомый мне Васька Долгополый. – Пущай батька Илья да дядька Добрыня свое слово скажут.

– Вот спасибо, – недобро хмыкнул в бороду Илья. – А слово наше такое будет. Я Варяга в Киев-град повезу, к князю Владимиру на справедливый суд. Ну, а дядька Добрыня тут останется вместо меня, за заставой присмотрит.

Народ начал глухо ворчать, словно растревоженный медведь в берлоге. И за всех опять Долгополый высказался:

– Уж не обессудь, батька, но не любо нам такое твое слово. Этот супостат на наши земли орду навел, которая немало русичей жизни лишила. Нешто мы сами справедливый суд свершить не способны?

Добрыня усмехнулся.

– Дурак ты, Васька. Варяг – это ж не смерд, что на твоем подворье курицу спер. Князь Ярополк Святославич, брат князя Владимира, Варяга братом названым почитал. И хоть не кровное то родство, а воинское, но наш князь такие узы почище кровных уважает.

– Так Владимир с Ярополком врагами были… – начал было Васька, однако Добрыня его перебил:

– То не нашего ума дело, а княжеского. Тот, кто Ярополку братом был, пусть даже названым, тот и Владимиру брат. Потому батька Илья и решил пленного в Киев везти. Или ты, Василий, решил самолично судить княжьего брата?

Долгополый поднял обе руки, признавая поражение:

– Прости, дядька Добрыня, мое скудоумие. И всех нас прости, не додумали сгоряча. Оттого вы с Ильей Муромцем над нами и стоите, что мысли ваши за горизонт ходят, а наши – не далее крепостного амбара.

– Вот и ладно, – сказал Илья. И, заметив меня, поднял брови: – Ишь ты, быстро наш герой оклемался. Как нога, не болит?

– Благодарю за заботу и лечение, – проговорил я, подходя ближе. – Гляжу, ты моего пленника решил в Киев везти?

– А ты что, против? – хмыкнул Добрыня.

– Да нет, – пожал я плечами. – Просто подумал, что коль я его добыл, то мне его судьбой и распоряжаться.

На самом деле мне было по барабану, что будет с Варяжкой, тут его повесят или в Киеве голову отрубят. Просто подумал, что сидеть здесь, на маленькой заставе, и ждать нового набега степняков мне как-то тухло будет. Конечно, из-за Алены можно было б и задержаться, скажи она сегодня ночью другие слова. Но она сказала то, что я услышал, а услышав – сделал соответствующие выводы. Когда тебя поблагодарили один раз, не стоит напрашиваться на повторную благодарность, ибо можешь быть за навязчивость послан куда подальше. Не мой случай. А значит, ничего более в маленькой крепости меня не держит. Ну и на самый известный город Руси этого времени посмотреть захотелось – когда еще будет возможность организовать такую экскурсию?

Илья прищурился.

– Что ж, твоя правда. Полонянин твой, тебе и решать.

Я сделал глубокомысленное лицо, почесал подбородочный ремень шлема, посмотрел на грозовые облака, собирающиеся над побитой и обожженной крепостной башней, и изрек:

– Думаю, ваше с Добрыней решение верное. Только, Илья, не обессудь, но я сам в Киев поеду. Коль добыча моя, мне ее и везти.

– Добро, – на полном серьезе кивнул Муромец. – Самолично-то справишься?

– Без тебя – нет, – честно ответил я.

– Так бы и сказал – возьми с собой в Киев, – негромко буркнул богатырь, так, чтоб другие не слышали. – А то затеял тут скоморошьи песни: моя добыча, мне решать.

– А ты б без тех песен меня с собой взял? – усмехнулся я.

Илья ничего не ответил, отозвался Добрыня:

– Хитер ты, богатырь, как я погляжу. Но такую хитрость мы уважаем. Как и храбрость с удачливостью. А поскольку того и другого тебе не занимать, думаю, в пути будешь ты нашему батьке подспорьем, а не обузой.

* * *

Ехать решили немедля.

Илье подвели его коня – здоровенного зверя, другой бы, думаю, такого здоровяка на своей спине не выдержал. Похож был тот конь на знаменитого владимирского тяжеловоза с такой пышной, косматой и длинной гривой, что от подобного обилия волосатости немного смахивал на мамонта. Кстати, думаю, эту гривищу специально не стригли – в бою она вполне могла защитить животное от удара мечом.

Илья взлетел в седло легко, будто и не весил килограммов сто двадцать, а то и поболее. Плюс на круп его коняги пленника положили, спеленатого ремнями, точно египетская мумия. И дополнительно еще ремнями прикрутили, чтоб не свалился, сработав быстро и сноровисто. Ну да, ну да, навыков такого рода местным воинам точно не занимать, сам так катался совсем недавно, нюхая потную лошадиную спину и охреневая от прилива крови к голове.

Мне тоже привели моего трофейного коня, который был ожидаемо вымыт, вычищен, оседлан, наверняка накормлен и демонстративно обижен. Когда я подошел, он фыркнул и отвернул морду – припомнил, как я его плетью охаживал.

– Ну извини, – сказал я, приближаясь с некоторой опаской. – Я ж это, без понятия был, будешь ты слушаться или нет.

Конь попытался повернуться ко мне задом. Опасный маневр. Лягнет – мало не покажется.

Выручил Добрыня. Подошел к коню, скормил морковку, что-то пошептал на ухо. Конь покосился на меня недоверчиво. Богатырь еще пошептал, развел руками, мол, блин, ну пойми ты, по-другому никак было.

Коняга посопел немного, повздыхал, повернулся мордой ко мне, недовольно поджав губы и глядя мимо меня в крепостную стену. Мол, хрен с тобой, потерплю твое присутствие. Но не более того.

Добрыня протянул мне яблоко. Шепнул:

– Дай. Если возьмет, значит, признает.

Я дал. Конь равнодушно покосился на меня, фыркнул еще раз, но яблоко схрумкал.

– Вот и хорошо, – сказал богатырь. После чего протянул мне кожаный кошель с лямками для ношения на поясе.

– Бери, это твое.

Я распустил разноцветный шнур, стягивающий кошель, заглянул внутрь. Понятно. Мои трофеи – серебряное с золотыми прожилками перо Алконост, прозрачный почти до невидимости глаз Сирин, алый, словно налитый кровью коготь Гамаюн.

– Благодарю, что сохранил, дядька Добрыня, – сказал я.

– Не за что благодарить, – хмыкнул богатырь. – Нешто мы разбойники какие, чтоб чужое добро воровать?

Подошел Васька Долгополый, протянул руку.

– Ты не серчай, ежели что. Кто старое помянет, тому глаз вон. У нас тут к новым людям доверия немного. Но к тебе более вопросов нет, богатырь. Ежели доведется, заезжай к нам на заставу, всегда рады будем.

Я пожал жесткую ладонь, намозоленную рукоятью меча. Сказал:

– Понимаю. Благодарю за приглашение.

Больше ничего не сказал, так как Васька мне не нравился чисто по-человечески. Его жест я принял, но, думаю, с этим воином мы вряд ли когда-либо подружимся.

– За коня не переживай, теперь будет слушаться тебя и без плети, – сказал напоследок Долгополый. – Добрыня у нас ведун, слово звериное знает.

Это я уже и так понял. Но кивнул Ваське – благодарю, мол, за пояснения – и уселся в седло.

Конь и правда слушался. Мы с Ильей выехали за ворота заставы, которые перед нами распахнули дружинники, после чего богатырь придержал своего тяжеловоза и достал из ножен меч.

– Это для чего? – поинтересовался я.

– А ты собрался без воды и провизии более сотни поприщ на коне скакать? – усмехнулся богатырь. – Кабы до Киев-града была отсюда дорога прямоезжая да накатанная, то и ладно б, за полдня неспешно доехали. А лесами, болотами да буераками из нашей глухомани два дня будем плестись. Но можно и побыстрее.

Меч у Ильи был крутой. Я на свой не жаловался, однако оружие Муромца реально впечатляло. Вроде в ножнах меч как меч, ну подлиннее обычного, типа, кавалерийская версия. Но когда богатырь его достал, показалось, что клинок длиной метра два, не меньше. Причем он стремительно наливался светом изнутри, будто раскалялся сразу добела, излучая при этом нестерпимое для глаз сияние.

Зажмуриться я не успел. Илья взмахнул мечом, словно хотел разрубить горизонт надвое, – и опустил оружие быстрым, неуловимым для глаза движением.

И рассеченное пространство поддалось, затрещав, будто натянутая холстина, которую распороли острым лезвием. Знакомо, кстати. «Бритва» моя тоже так же работала, правда, не столь впечатляюще. И разрез был поменьше, как раз одному человеку пройти. Здесь же Илья не поскупился, рубанул от души, в результате получилась «кротовая нора» существенных размеров, портал, в который запросто мог проехать конный всадник даже таких габаритов, как Муромец.

Ну, мы и проехали. Богатырь впереди, я следом, наблюдая, как катаются желваки на красном лице Варяга. Время от времени пленник с трудом поворачивал голову в мою сторону и глядел на меня глазами, черными от ярости. Один раз даже плюнул, но плевок, само собой, не долетел.

Я вздохнул.

Странные существа люди. Ну проиграл, бывает. Чего беситься-то? Лучше силы сэкономить, подумать о том, как выпутаться из неприятного положения, и, придумав, реализовать план. Нет, исходить на плевки в сторону победителя, конечно, можно, только выглядит это довольно нелепо, как попытка расковырять пальцем кирпичную стену, встретившуюся на пути. Стене пофиг, а палец или сотрется до кости, или вообще сломается, если ковырять слишком усердно.

Кстати, выехали мы из портала на холм, с которого открывался довольно интересный вид.

В полутора километрах от нас находилась возвышенность – то ли огромный холм, срытый наполовину, то ли, наоборот, искусственно насыпанная огромная земляная «подушка», на которой раскинулась большая крепость с довольно высокими стенами, метров в шесть-семь высотой, сложенными из стволов толстенных деревьев. Поверху стены были крыты двускатными крышами, под ними – бойницы.

Башни тоже имелись, метров по десять каждая высотою. Перед стенами – неширокий ров с водой и подъемным мостом, через тот ров перекинутым. Кстати, так себе ров. Задумка, наверное, была широкий да глубокий вырыть, но, видать, что-то пошло не так, потому что получилось, то получилось. Если хорошо разогнаться, перепрыгнуть преграду можно запросто. Вряд ли такой ров станет серьезным препятствием в случае хорошо спланированного штурма.

В целом Киев-град выглядел как улучшенная и значительно увеличенная копия богатырской заставы – строили по тому же принципу. Масштабно, конечно, но до европейских каменных замков далеко – хотя, базара нет, для них еще и рановато. Просто я почему-то думал, что Киев при князе Владимире был белокаменным, и, по ходу, ошибся.

– Вот, считай, и приехали, – сказал Илья, однако, как мне показалось, без особого воодушевления.

– Что так невесело? – поинтересовался я.

– Узнаешь, – отозвался богатырь. – Тут же на княжьем подворье все благородных кровей, куда ни плюнь – в боярина попадешь. А я – из простых мужиков. Да и ты пришлый, без знатных знакомцев в Киеве, значит, смерд, а то и вовсе холоп. Потому и не люблю я в стольный город ездить без особой надобности. Каждому, кто косо смотрит, в рыло не дашь, хотя очень хочется. А сдерживать себя не люблю, но тут – приходится.

Сказанное мне не понравилось. Машинально я положил ладонь на рукоять меча, ощутив при этом тепло, от нее исходящее, почти жар. Эх, не пришлось бы обнажать клинок, свои ж вроде тут люди, чай, не печенеги…

Кстати, косые взгляды я ощутил еще по дороге в Киев – ехали мы не спеша, с достоинством, а вокруг раскинулись поля, на которых работали крестьяне. Некоторые вообще на нас внимания не обращали: поди, возле столицы постоянно катаются туда-сюда вооруженные люди, от которых ничего хорошего ждать не приходится. Но некоторые разгибали спины и смотрели нам вслед примерно так, как глядел на меня пленный Варяжко. Дай топор такому селянину да скажи, что ему ничего не будет, – бросится не раздумывая. Понятное дело, для местной знати эти люди – «черная кость», мало чем отличающаяся от домашней скотины. Захотят – сапогом в морду заедут, захотят – убьют, а после заплатят малую виру и тут же забудут о том, что сделали. В средневековье вообще жизнь простого люда стоила немного, а до изобретения Европейского суда по правам человека была еще без малого тысяча лет.

– Слушай, а как ты до Алатырь-камня добрался? – сменил неприятную тему Муромец. – А то как-то в суете расспросить не успел.

Я рассказал вкратце.

– Серьезный поход, – кивнул богатырь. – Даже не знал, что в Черной Боли эдакая пакость водится.

– Как так «не знал»? – опешил я. – Ты ж тоже к нему ходил вроде.

– Ходил, – пожал огромными плечами Илья. – Только по-умному. Объехал проклятое место по кругу и с северной стороны подобрался. Ничего такого не встретил. Набрал камешков и тем же путем вернулся.

– Твою ж маму… – ругнулся я. – А сказать нельзя было?

– Так какое ж тогда б это испытание было? – хмыкнул богатырь. – За мной-то подвигов и без того немало числится, меня испытывать без надобности. А как понять, что ты за человек? Что на стене дрался – похвально, но все равно ты для нас чужой был. Мало ли, может, ты от Варяжки казачок засланный, чтоб днем погеройствовать, а ночью орде ворота открыть. Но после того как ты вернулся с такими трофеями, все вопросы отпали. Теперь ты наш, вот и весь сказ.

Я не нашелся, что ответить. Логика в словах богатыря была бесспорно, но все равно обидно как-то: бросили лоху гранату без чеки – и смотрят, разорвет его к чертям крысособачьим или успеет он отбросить ее подальше. Впрочем, чего я хочу от предков? Детектор лжи пока что не изобрели, сыворотку правды тоже. А загонять иглы под ногти тому, кто плечом к плечу дрался на стене, как-то неудобно, потому в вопросах выяснения степени благонадежности гостя обходятся как умеют.

Мы переехали через подъемный мост и направились к открытым воротам, возле которых скучали два стражника в полном боевом доспехе. На поясах мечи, в руках – копья, которыми охранники синхронно качнули в нашу сторону. Заточенные наконечники в грудь не направили, но дали понять, что приблизимся – направят.

– Это еще что за новости? – грозно вопросил Илья.

– Не велено в Киев пришлых пускать, – пряча глаза, сказал один из стражников.

– Это с каких пор я пришлый?! – загремел Муромец. Его лицо налилось кровью, на мощной шее набухли вены. – Ополоумели, что ли?!!

Стражники попятились, выставив вперед копья.

– Не обессудь, дядька Илья, – выкрикнул один из них, который с виду был постарше. – Воевода приказал никого оружного, окромя городских дружинников, в Киев не пускать. В поле печенегов видели…

– Какой такой воевода? – продолжал рычать Муромец, но коня остановил. – Где князь Владимир Святославович?

– Княже Владимир Красно Солнышко по делам государственным в Переяславец изволил отъехать, а заместо себя воеводой богатыря Алексия Поповича оставил Киевом править.

Илья смачно сплюнул.

– Дожили. Во всем Киеве не нашлось кого-то более путного, чем Алешка Попович. Девка дворовая – и та в воеводы б лучше сгодилась.

Стражники набычились. Тот, что постарше, сделал шаг вперед, острие копья коснулось шеи Муромца.

– Мы тебя, Илья Иванович, конечно, уважаем за подвиги твои, но приказ есть приказ. Поворачивай коня. Приедет княже, с ним…

Договорить стражник не успел.

Молниеносным, совершенно невидимым движением Муромец, слегка подавшись назад, вырвал копье из рук воина, после чего крутанул древко не хуже шаолиньского монаха. Тупой конец древка заехал по шлему стражника с такой силой, что воин, не устояв на ногах, скатился с обрыва в ров с водой.

Второй охранник стоял, открыв рот и хлопая глазами. Копье в его руках выглядело совершенно ненужной и лишней деталью, примерно как коромысло в зубах у собаки.

– Чего застыл, примерз, что ль? – рявкнул на него Муромец. – Беги старшого спасай, пока он не утоп.

И, тронув поводья коня, въехал в ворота. Я – за ним.

Внутри Киев оказался обычной деревней. Разве только некоторые дома побольше да посолиднее, были даже двухэтажные – но мало. За крышами многочисленных изб виднелись купола церквей, а также несколько деревянных башен. Похоже, что-то вроде европейского донжона, крепости внутри крепости. Не иначе резиденция князя, так как коня Илья направлял именно в ту сторону.

– Что за Алексий Попович? – поинтересовался я, припоминая известную картину. – Товарищ твой и Добрыни?

Муромец обернулся и посмотрел на меня как психиатр на безнадежно больного шизофреника, уверенного, что абсолютно здоров. Но потом одумался:

– Ну да, ты ж пришлый, не знаешь ничего. Алешка в семье попа родился, которого князь Владимир пленил, когда Корсунь на меч взял. То есть еще до того, как Русь покрестил. Попа того сначала казнить хотел за речи его супротив Перуна и наших богов, потом прислушался – и вон оно как вышло. Поп, стало быть, при князе стал ближником, а сына его Владимир в отроки отдал, а после в дружину принял.

– То есть по знакомству парень дружинником стал, – хмыкнул я.

– Вот уж точно, – хмуро кивнул Илья. – Силой он не особо силен, но ловок и хитер как лис. Не люблю таких. А теперь вон чего, воеводой-наместником князя стал. Зря приехали.

– А чего тогда обратно не повернем? – поинтересовался я.

– Пленника сдать надо, – пояснил богатырь. – Владимир приедет, пусть с Варягом сам разбирается. Отдадим Поповичу с рук на руки – и обратно. Уж передать князю супостата новый воевода сумеет. Надеюсь.

Народ киевский, что спешил по своим делам, был одет побогаче, чем крестьяне, работавшие в поле за стенами. И смотрели на нас без вражды. Многие равнодушно, но некоторые с интересом. Особенно молодые девчонки. Глянут, улыбнутся, и тут же краснеют. Надо же, я и забыл, что у девушек есть такая особенность. В наше время она, по ходу, атрофировалась, так как в моем мире смущаться давно стало не модно.

Похоже, Муромца в Киеве знали все. Подбежал пацаненок лет восьми.

– Дядька Илья, можно Бурушку-косматушку погладить?

– Ну погладь, – улыбнулся богатырь, слегка потянув поводья. Умный конь встал как вкопанный, наклонил голову. Мальчонка осторожно погладил морду Бурушки и не успел увернуться, когда конь влажно лизнул его в лицо широким языком.

Илья засмеялся.

– Ну чисто собака какая. Любит мелких. А вражью силу копытом топчет, зубами рвет хуже пардуса. Умный очень. Некоторым людям бы такой ум, как у этого коня.

Богатырь порылся в седельной суме, вытащил маленький коричневый кристалл, протянул пацану.

– Это что? – удивился тот.

– С города Царьграда диковина, – отозвался Илья. – Сакхарон называется. Кусни.

Мальчишка осторожно попробовал кристалл на зуб.

– Сладко.

– То-то же. А теперь скажи-ка, где новый воевода обретается?

– Вестимо где, в гриднице пирует.

– Возле города печенегов видели, а он в гридне очи хмельным заливает! – фыркнул богатырь. – Хорошо еще, что не в княжьем дворце.

Пацан убежал, крича на всю улицу:

– Дядька Илья мне диковину заморскую подарил!

Ну а мы поехали дальше, по направлению к большому одноэтажному зданию, из которого издалека были слышны звуки шумной гулянки.

Подъехав, мы спешились, привязали коней возле коновязи под неодобрительный взгляд подпиравшего косяк широкоплечего молодого парня, у которого на поясе висел нож неслабых размеров. Не меч, конечно, но прирезать свинью или человека можно запросто.

Илья легко взвалил пленника на плечо и направился к дверям. Я – следом.

Парень отклеился от косяка и загородил проход.

– Не можно с оружием.

При этом я отметил, что у неслабого в общем-то парня заметно затряслись руки. Он явно ждал удара, причем понимал, что шансов против богатыря у него никаких. Если Илья двинет, тут же юный швейцар на пороге и ляжет. Хорошо, если без сознания, а не мертвым.

Но Муромец парня бить не стал. Окинул взглядом оценивающе, усмехнулся.

– Храбрец. Будет из тебя толк. Ну, так и быть, бери меч мой. Только из ножен не доставай – он из тебя враз жизнь выпьет. А ежели потеряешь, так лучше б тебе вообще на свет не родиться.

– Спасибо, дядька Илья, – проговорил парень, бережно принимая оружие. Причем я отметил, как его слегка согнуло, будто он полутораметровую рельсу в руки взял. Муромец обернулся, кивнул мне.

Понятно. Ну, я свой меч тоже отстегнул, положил на согнутые руки парня рядом с богатырским. В чужой монастырь со своим уставом лезть не комильфо, и если Илья свой меч отдал, значит, так оно и надо.

Мы перешагнули порог гридницы, и я отметил, как нахмурился богатырь: видимо, не любил пьянки.

А она внутри полутемного помещения проходила с размахом.

За длинным столом, заставленным блюдами с едой и кувшинами с выпивкой, сидели крепкие мужики, все как один с плечами как минимум в полтора раза шире моих. Человек сорок, не меньше. Ели, разрывая руками дымящееся жареное мясо, хлебали из кувшинов, вливая в рот их содержимое струей и явно соревнуясь, кто больше выпьет. Четверо, видимо, наевшись и напившись, орали во все горло – как я понимаю, пели какую-то военную песню, только разобрать слова было непросто, поскольку вопили они вразнобой. Пустые блюда и кувшины тут же заменялись – вокруг стола сновали крепкие фигуристые девахи, следя, чтобы посуда не оставалась пустой. Время от времени то одна, то другая взвизгивали – кому щип доставался за мягкое место, кому шлепок увесистой ладонью. В общем, нормальная русская гулянка, которая за века не претерпела особых изменений.

Во главе стола, развалясь в умягченном подушками широком деревянном кресле, восседал жилистый парень с самоуверенной физиономией. С виду ему было от силы лет двадцать пять. И если на пирующих была простая холщовая одежда с узорами, вышитыми по вороту цветными нитками, то парень нарядился недешево. На нем был явно импортный шелковый халат с широкими рукавами, искусно расшитый золотыми павлинами. Совершенно не русская тематика, сто пудов трофейный шмот, который по местным меркам наверняка стоил целое состояние.

Парень, игриво улыбаясь, беседовал о чем-то с подошедшей грудастой девицей из обслуги, краснеющей как маков цвет, но, судя по умильному выражению лица, заранее согласной на все. Однако, увидев нас, он моментом забыл о девке и заорал:

– Кого я вижу! Надо же, сам Илья – крестьянский сын изволил почтить нас присутствием! И с собой какую-то деревенщину приволок неумытую. Но делать нечего, мы любым гостям рады. Вон, на краю лавки немного места есть, садитесь, попейте, поешьте с дороги.

Я скрипнул зубами, но сдержался, так как не понял, в чей адрес был наезд – в мой, или же имелся в виду пленник, который свешивался с широченного плеча Ильи, как куль с овсом. По ходу, от переживаний и некомфортной транспортировки сознание потерял.

Судя по тому, как нахмурился Муромец, ему напоминание насчет «крестьянского сына» тоже не особо понравилось. Однако и он ничего не сказал. Одной рукой смахнул с края длинного стола блюда с объедками, и на освободившееся место скинул Варяга. После чего сказал:

– Некогда мне с тобой, Алексий, поповский сын, меды попивать, особо когда ты во главе стола восседаешь, а мне с товарищем край лавки выделил. Ехал я не к тебе, а к князю Владимиру, дабы сдать ему на справедливый суд пленного супостата, что орды печенегов на заставу нашу натравливал.

Попович мельком скользнул взглядом по пленнику, рот которого был заткнут кляпом, но, видать, не узнал.

– И кто ж словил того супостата?

Илья кивнул на меня:

– Богатырь пришлый, Сург Суждальский.

– Не слыхал про такого, – протянул воевода, окинув меня оценивающим взглядом. – Хлипок больно твой богатырь для такого подвига, как я погляжу.

Я открыл было рот, чтобы сказать, что я думаю про юнца, который слишком много себе позволяет, но Илья меня опередил:

– Богатырь этот в Черную Боль ходил, принес оттуда живиц полный мешок, которые Алатырь-камень родит. Мало?

– Прям к Алатырь-камню сходил? – насмешливо поднял брови Алексий. – Может, еще чего принес?

– Ага, – сказал я. – Принес. Гляди.

Сунув руку в кошель на поясе, я достал оттуда три артефакта, добытые в битве с дево-птицами.

Один из богатырей, что сидел неподалеку, охнул.

– Итишкина жисть! Дак то ж перо Алконост, что любой стреле верный прицел дает, всевидящий глаз Сирин да коготь Гамаюн, что дарит смерть неминучую!

Вот оно как. Ясно, похоже, недешевые артефакты я поднял на том поле смерти. Жаль, что второй глаз у Сирин не выковырял, да все когти Гамаюн не поотрубал. Но, как говорится, это дело прошлое, надо нынешние решать.

– И еще кое-что принес, – продолжил я. – Например, шлем Тугарина, что в лесу валялся. Ты ж, воевода Алексий, того Тугарина победил вроде, не? Так чего ж трофей не забрал? Или не по размеру пришелся железный колпак, на голову давил сильно?

Лицо Поповича начало наливаться кровью. Кажется, я попал в уязвимую точку. Не знаю, сам Алексий убил неведомого мне Тугарина или помог кто. Но если молва о его хитрости не врет, скорее всего, про шлем воевода знал и решил испытать его на ком-то другом. Испытал, результат увидел – и бросил опасный трофей. Конечно, это все мои домыслы, но что дело нечисто – факт, иначе с чего б Поповичу лицом багроветь?

А дальше случилось неожиданное. Руки у меня были заняты артефактами, да и не думал я, что подобное на людях возможно. Воевода резко махнул широким рукавом, мелькнула серебристая молния, а в следующее мгновение я увидел возле своего лица кулак величиной с мою голову, из которого торчало острое стальное жало.

Вот, значит, как. Пока я стоял, трофеями хвастаясь, Попович в меня кинжал метнул – который Муромец перехватил на лету в сантиметре от моего глаза, после чего с такой силой вонзил в стол, что по толстой дубовой доске зазмеилась трещина.

– Благодарствую за ласковый прием, воевода, – произнес Муромец. – Пойдем мы отсюда, пока беда не случилась. Об одном прошу прилюдно: как князь Владимир вернется – передай ему, что я заходил, принес Варяжку окаянного на княжий суд…

– Кого принес? – переспросил Попович, приподнимаясь с кресла и вглядываясь в лицо пленника. – Варяга? Названого брата великого князя Ярополка Святославича притащил связанным, как барана, без уважения и воинских почестей?

– Ты, Алешка, дурнем притворяешься али взаправду ополоумел?! – прорычал Илья, выходя из себя. – Какие, к лешему, почести? Это душегуб и убийца, по наущению которого немало славных бойцов на заставе погибло!

– А есть доказательства какие, окромя твоих слов, богатырь храбрый? – вкрадчиво поинтересовался воевода. – Что, если ты напраслину возводишь на честного воина, который, побратавшись с Ярополком, стал и нашему князю братом? Вдруг ты решил опорочить светлое имя Владимира Красна Солнышка подлым братоубийством, а после, сместив его, самому сесть князем в Киеве?

От такого поворота Илья слегка подвис. Как и я, признаться. Да уж, не зря мой попутчик говорил о хитрости Поповича. Такого лиса еще поискать.

– Короче, – возгласил Алексий. – Властью, данной мне князем, приказываю: до его приезду крестьянского сына Илью Ивановича и богатыря пришлого Сурга Суждальского посадить в подвал под надежную охрану. Приедет князь наш светлый через две луны, пусть сам с ними разбирается. Взять их!

– Ну, возьми, – негромко проговорил Илья – и первый же дружинник, вскочивший из-за стола, получив громадным кулаком в лоб, рухнул обратно на скамью. Опасный удар для кулака, можно самому себе костяшки пальцев переломать, но тут, видимо, был не тот случай. И не тот кулак.

Второй дружинник метнулся было Илье за спину, одновременно боковым зрением контролируя меня как цель менее опасную – но тут он слегка ошибся. Широкие и свободные русские штаны – это однозначно вещь, в которой крайне удобно при необходимости рубануть носком сапога под ухо.

Сапог без жесткой подошвы был, конечно, мягковат, но я загнул пальцы стопы на себя – и все получилось. Люди на Руси в те времена, поди, и предположить не могли, что ногами можно лупить не только по коленям и в пах, но и значительно выше. В общем, не ожидавший подобного дружинник рухнул на пол, словно ему не нога, а пуля под ухо прилетела. Хорошая точка, люблю ее. Если грамотно попасть, нокаут обеспечен.

Рыпнулись было еще трое, но тут Муромец пнул лавку, на которой те сидели, и дружинники, получив деревянным краем под колени, все втроем попадали спинами на пол.

Я усмехнулся. Выглядело это одновременно и комично, и эффектно. Еще и драки толком не было, а пятеро уже лежат.

Попович заметно побледнел – вряд ли от страха, скорее от ярости. И прошипел:

– Рубите татей!

Опаньки! Дружинники, что сидели возле воеводы, вскочили с лавок, и оказалось, что закон о сдаче мечей при входе их не касается. В полумраке гридницы сверкнула дюжина клинков.

Плохо дело. Против хорошо обученных мечников ногами не отмахаешься…

Однако Илью так просто было не взять. Он присел, схватился за край длинной дубовой лавки, после чего резким и мощным движением дернул ее вверх, будто становую тягу делал в ускоренном темпе.

Дерево натужно заскрипело, но выдержало. С лавки скатились пятеро дружинников, сидевших на ней и не успевших среагировать. Илья же крутанул длинную и толстую дубовую доску с ножками так, что аж воздух загудел, и проговорил своим густым басом, которым и орать-напрягаться не нужно, чтоб все услышали:

– Охолони, воевода, не губи людей. Ежели с нами по-плохому захочешь, сегодня тут многие лягут, в том числе и навечно. А ежели по-хорошему, с почетом, нами заслуженным, то мы и сами в подвал спустимся, без принуждения. Коль хорошо попросишь.

Алексий скрипнул зубами, хрустнул кулаками, бросил взгляд на свою охрану, на Муромца, спокойного и ужасающе мощного, словно столетний дуб, и кивнул.

– Твоя взяла, Илья Иванович. Не обессудь за речи мои, в запале сказанные. Но дело и правда государственной важности, так что изволь с товарищем своим посидеть в подвале, покуда князь Владимир с Переяславца не воротится.

И добавил, явно пересилив себя:

– Прошу вас, славные богатыри, со всем уважением к вашей славе и подвигам.

– Другое дело, – кивнул Илья, ставя лавку на место. – Только коней наших накормить не забудьте. Ну что, показывайте, где у вас тот подвал, в который здесь честных людей сажать принято.

…Обыскивать нас не стали, связывать тоже. Просто проводили в подземелье, вырытое под гридней, куда вела неширокая лестница. В подземелье том были четыре камеры с такими толстыми дубовыми дверями, обитыми железными полосами, что, думаю, их и средневековый крепостной таран вряд ли бы взял. Такое только динамитом взрывать. Явно не на простых людей, а именно на богатырей рассчитана тюрьма.

Все камеры пустовали. Никто из сопровождающих не возражал, когда Илья выбрал самую просторную – по ходу, охрана решила, что связываться с легендарным богатырем себе дороже. Даже освещение оставили – глиняную плошку-каганец с растопленным салом, в которой плавал подожженный фитиль. На редкость вонючая хрень, почти не дававшая света, но все же лучше, чем в полной темноте сидеть.

– Воды принесите. И хлеба, – сказал Илья.

– Обязательно, – хмыкнул мечник, запирая тяжеленную дверь. И как он это сказал, мне совершенно не понравилось. Илье тоже. Как и мощный удар об дверь через минуту после того, как отгремел ключ в тяжелом навесном замке.

– Что это? – не понял я.

– Камнем дверь завалили, – проговорил богатырь. – Или толстым стволом древесным, враспор к противоположной стене.

– То есть воды и хлеба не будет, – уточнил я.

– А ты сообразительный, Сург, или как там тебя звать на самом деле, – отозвался богатырь. – Похоже, нас тут решили голодом заморить.

– Или, как вариант, дождаться, пока ты не оголодаешь вконец, меня не грохнешь и кушать не начнешь, – предположил я. – Неплохой способ подмочить твою репутацию перед князем Владимиром.

Илья насупился.

– Не всегда я понимаю слова твои иноземные, но суть уловил. Плохого ты мнения о богатырях русских. В общем, давай-ка лучше спать. На свежую голову и думать проще, и помирать веселее.

Не дождавшись моего ответа, Муромец растянулся на слежавшейся соломе, которой был усыпан пол, и тут же захрапел. От его богатырского храпа со стен местами сухая глина посыпалась тонкими пыльными струйками и огонек каганца едва не потух.

Я убрал хлипкий и вонючий светильник в дальний угол от греха подальше, подумал – и тоже улегся на солому. Что ни говори, Илья прав: выспавшийся воин – это совершенно не то же самое, что не выспавшийся. Хотя заснуть под такой пушечный храп, думаю, будет задачей не менее сложной, чем выбраться из этого подземелья.

* * *

Я ошибся.

Вырубился я почти сразу после того, как закрыл глаза, а проснулся не от громового храпа богатыря, а от того, что жрать захотел, как барракуда. Желудок и мочевой пузырь – самые надоедливые будильники. Даже если тебя от усталости с ног рубит, словно секирой, все равно поднимет или один, или другой.

Однако тут же вспомнилось – завтрак не предполагается, ибо в этом отеле сервис экстремально ненавязчив. Огарок в каганце едва тлел и свету давал немного, скоро совсем потухнет.

Я шевельнулся – и храп у противоположной стены прекратился, словно кто на кнопку выключения нажал. Чутко спит богатырь. У меня после того, как Илья проснулся, аж в ушах зазвенело от тишины, так он мои барабанные перепонки измучил своим храпом – что, впрочем, не помешало мне отлично выспаться. Хорошую привычку выработал я у себя в то время, когда Монумент забросил меня во времена Великой Отечественной войны. Артподготовка, конечно, дело шумное, но если ты не поспишь, никто за тебя это не сделает. Так что пришлось научиться засыпа́ть под любые звуки.

Илья шумно зевнул и сказал:

– Ну а теперь надо будет дверь выбить.

И безотлагательно приступил к делу. Встал, разогнался, врезался плечом в обитые железом дубовые доски…

Дверь даже не вздрогнула, хотя со стен осыпались новые тоненькие глиняные струйки. Илья же, не желая сдаваться, ударил второй раз – с тем же результатом.

– Заговоренная, – шумно выдохнул он. Огонек каганца вздрогнул от столь мощного потока воздуха и погас.

– Или просто толстая, – заметил я. – Плюс, как ты говорил, ее с той стороны бревном или камнем подперли. Так что придется по-моему попробовать.

И зажмурился: когда «Бритва» выходит из руки, это очень больно.

Наша камера озарилась лазурным светом, когда клинок ножа, пропоров кожу, показался наружу. Правда, теперь в том свете были и золотые, и зеленые прожилки – набрался мой нож энергии от местных артефактов по самую рукоятку.

– И ты молчал? – укоризненно проговорил богатырь. – Специально сидел ждал, пока я плечо расшибал?

– Ну мало ли, – пожал я плечами. – Вдруг бы у тебя получилось?

– За Черную Боль мстишь? – прищурился богатырь. – За испытание?

– О чем ты? – ну очень искренне удивился я. – Даже в мыслях не было.

– Ладно. А когда догадался нож из меча достать?

– Когда ты сказал, что на княжьем подворье одни бояре, для которых ты простой мужик, а я – пришлый холоп, – отозвался я.

Признаться, я не думал, что получится. Просто тогда положил руку на меч и очень захотел, чтоб «Бритва» вновь стала частью меня. Искренне, по-настоящему. Пусть через на редкость болезненное ощущение, когда металл проходит сквозь мясо, скребя по костям. Боль перетерпеть можно. А вот отсутствие верного товарища под рукой – вернее, в руке – порой может обернуться очень и очень плохо.

И когда я вновь почувствовал эту боль, то испытал облегчение. Старый друг решил больше не прятаться в мече, простил мое брюзжание – и вернулся.

Как выяснилось, не зря.

Лазурного света, исходящего от клинка, оказалось вполне достаточно, чтобы разглядеть дубовую дверь в подробностях – и рубануть «Бритвой» там, где, по моим расчетам, должен был висеть замок.

Клинок легко прошел сквозь дерево, рассек стальную полосу оковки – и с той стороны что-то звякнуло. По ходу, замок я срезал. Илья нажал плечом, но дверь поддалась лишь чуть-чуть. Ясно, завал не пускает.

– Срезай косяк и наружные петли, – сказал богатырь, что я и сделал.

Минут через пять вдумчивого кромсания дерева и металла Муромец мощно пнул дверь ногой по нижней части – и она медленно, словно нехотя рухнула внутрь камеры.

Богатырь не ошибся, подперли ее с той стороны на совесть, именно так, как он говорил, – обрезком толстенного дубового ствола, поставленным враспор между дверью и противоположной стеной.

Илья выругался нехорошим словом, перелез через ствол и направился к выходу из подвала. Я – за ним.

– Сейчас я кое с кого спрошу по-взрослому, – сказал Муромец, разминая кулаки. Но когда мы вышли из подвала, оказалось, что спрашивать не с кого.

Гридница была пуста. Причем, похоже, ее оставили в спешке – на столах было полно неубранной еды, а снаружи слышался нестройный шум: звонили колокола, какая-то женщина рыдала в голос, кто-то на кого-то истошно орал, пищали дети, звенел металл о металл.

– Нешто праздник какой? – сказал Илья, на ходу ухватив со стола целого жареного гуся и кувшин с квасом.

– Или наоборот, – заметил я, тоже не церемонясь – опыт подсказывал, что, судя по гвалту снаружи, перекусить получится не скоро. Потому я взял из стопки чистое полотенце и завернул в него десяток пирожков, пахнущих просто умопомрачительно, – пригодятся. Ну и тоже кружку кваса опрокинул, пока к выходу шел.

Илья перемалывал еду, как шнековая электромясорубка, только кости гусиные на зубах хрустели. Когда мы вышли из гридни, он уже последнюю лапку догрызал. Мне б научиться так быстро заправляться: покушал – точно бензин в машину залил. Аж завидно: пока Илья целого гуся схомячил, я только-только третий пирожок доел…

А снаружи царило смятение.

Крики, шум, гвалт, пыль столбом, народ носится, орет, кто-то старым богам молится, кто-то, стоя на коленях, новому богу кресты кладет. Илья схватил за шиворот пробегавшего мимо мужика, тащившего на плече шевелящийся мешок, откуда раздавался истошный поросячий визг.

– Что за шум, а драки нету? – степенно вопросил богатырь.

– Ну, дык, это ж, оно…

– Что случилось? – рявкнул на него Муромец.

Мужик присел, свинья в мешке тоже заткнулась, офигев от такого рева, даже трепыхаться перестала.

– Ну?!

– Печенеги… Киев осадили… – выдавил из себя мужичок.

– Ясно, – сказал Илья. – Свободен.

Мужика как ветром сдуло.

– Мечи наши тут должны быть, – сказал богатырь. – Пошли, я знаю, где у них клеть.

«Клеть» оказалась пристройкой к гриднице, довольно солидной по размеру. Возле входа, заложенного толстым засовом, зафиксированным с двух сторон замками, стоял знакомый юнец, который принимал у нас оружие. На этот раз парень был в полном боевом облачении – кольчуга, шлем, щит, топор, копье.

– Открывай, – сказал Илья, подойдя к охраннику.

– Не положено…

– Я чего сказал?

Парень отвел взгляд. Понимаю его. В глазах богатыря плескалась такая силища, что смотреть страшно. Еще миг – и сорвется воин в боевое безумие, от которого нет спасения.

– Ключей нет, – выдавил из себя охранник. – У Алексия…

– Печенеги у ворот, а клеть на замках, – покачал головой богатырь.

– Так, может, договориться получится…

Вместо ответа Илья подошел к двери и ударил кулаком по засову сверху вниз.

Толстая доска выдержала, а петли замков – нет. Разогнулись враз, засов с грохотом упал на низкое крыльцо. Вторым ударом Муромец сломал дверь, сложившуюся внутрь, и через несколько минут мы вновь были при оружии. Правда, мой меч теперь – просто меч, «Бритва» высосала из него мощь всех артефактов, но пусть будет. Хотя бы для солидности.

Клеть была набита оружием и снаряжением – как русской работы, так и трофейным. Были здесь сабли, похожие на турецкие, доспехи, изукрашенные восточными орнаментами, двурогие северные шлемы и даже весьма искусно выполненный арбалет из красного дерева с резьбой, изображавшей батальную сцену. Я шагнул ближе, чтоб повнимательнее рассмотреть красивое оружие, но Илья меня одернул:

– Не теряй времени. Медленная и глупая игрушка из Лифляндии. Чудины белоглазые прислали нашему князю с данью в подарок, думали умилостивить. С тех пор и валяется в клети, только место занимает. Пока ее зарядишь да выстрелишь, хороший лучник тебя как ежа стрелами утыкает. На-ка лучше, щит возьми, пригодится.

Русский пехотный щит был практически ростовым. Маневрировать с ним не особо удобно, а вот укрыться от роя печенежских стрел, либо, выстроив стену щитов, принять на копья удар тяжелой конницы – самое то. Сопротивляться я не стал: как воевать в своем времени, богатырю всяко виднее.

Илья, проверив свой сверкающий меч, тоже щитом обзавелся, после чего мы вышли из клети.

– Воевода где? – осведомился Илья.

– На стене возле Софийских ворот, – отозвался охранник.

– Ясно. Кони наши в конюшне? Накормлены?

– А то ж!

– Смотри у меня, если с ними что не так, спрошу с тебя. Береги клеть, никого не пускай больше.

По виду охранника было понятно, что духом он упал конкретно. Но тут уж ничего не поделать. Извини, парень, другого выхода просто не было – без меча богатырь не богатырь, а просто здоровый мужик, умеющий кулаком вышибать двери. Но против печенежских сабель кулаками много не навоюешь.

И мы пошли к воротам, на которые указал охранник.

* * *

На стенах царила суматоха, характерная для военного времени. Когда случается что-то серьезное, на войне люди передвигаются бегом, и это нормально. Но у хорошего командира каждый бегущий точно знает, куда он несется и зачем. А если командир так себе, то многие носятся, не особо представляя, за каким хреном они это делают. Вроде туда надо было. Прибежит, там его обложат матюгами, он в другую сторону ломанется, уверенный, что в другом месте он нужнее, – до следующей обкладки.

Такая суета со временем обычно перерастает в панику. И я, повидавший на своем веку немало прелюдий к битвам, понимал: еще немного, и народ, ошалевший от неопределенности, может натворить бед. Или массово со стен ринется в бега, или начнет бунт против плохих командиров, которые обрекли их на смерть. Что, впрочем, отчасти не лишено здравого смысла. Люди всегда чувствуют слабину, и если воевода сам в смятении, то какой смысл подчиняться распоряжениям командира, который толком не знает, что предпринять.

А Алексий, окруженный дружинниками, был именно в смятении. Замер, смотря вдаль, но вряд ли что видел. Взгляд остановившийся, лицо бледное, как у мертвеца, кулаки сжаты. Шок. Ступор. Не ожидал такого. Однако оно случилось…

Я мельком оценил то, что открылось со стены, и тихонько присвистнул.

Похоже, Киев был взят печенегами в кольцо. В полукилометре от городских стен сновало множество людей, как конных, так и пеших. Двигались слаженно, явно готовясь к серьезному штурму. Никто не стрелял в сторону города «от балды»: знать, экономили стрелы для решающего удара. Со стороны осаждающих слышался знакомый перестук деревянных молотков: степняки сколачивали длинные лестницы. Как это будет выглядеть, уже понятно – лучники начнут непрерывный обстрел, и под их прикрытием пехота пойдет на штурм. Перебросят деревянные щиты через неширокий ров, а после со всех сторон приставят к стенам Киева множество лестниц – и начнется… Количество людей вполне позволяло провести такую атаку, которая сто процентов окажется успешной. Дружинников в доспехах среди защитников города было немного, в основном по стенам сновало бездоспешное ополчение, готовя корзины со стрелами, кипятя смолу в котлах, складывая возле тына связки длинных палок с рогульками на конце, чтобы отталкивать ими лестницы. Поможет ли это все во время массированной атаки такого количества вражьей силы? Сомневаюсь…

Илья поднес ладонь к глазам, чтобы защитить их от лучей яркого солнца, прищурился.

– Знамена улуса Володаря. Он же вроде крестился и поклялся князю Владимиру в верности.

Алексий Попович медленно повернул голову, посмотрел на Илью пустым взглядом и даже не удивился, с чего это пленник, надежно запечатанный в подвале, вдруг оказался на стене и при оружии. Дружинники, схватившись было за мечи, попытались соорудить что-то типа футбольной стенки, отгородив Муромца от воеводы, но тот устало махнул рукой – и воины расступились.

– Ага, поклялся, – равнодушно произнес Попович. – Да как только прослышал, что князь, взяв с собою половину дружины, в Переяславец отбыл, тут же забыл и о крещении, и о клятвах. А сейчас у него еще и повод есть. Как-то узнал он, что у нас Варяг в плену, и пришел его выручать. Ладно б одного Варяга требовал. Но к нему в придачу за обиду своего народа хочет тысячу княжьих сребреников. А их во всем Киеве – хорошо, если пара сотен наберется.

– Неужто о вире думал? – усмехнулся Илья.

– Прикидывал, – пожал плечами Попович. – Но ясно же: вира покажет, что мы слабы. И деньги потеряем, и от штурма не спасемся.

– Верно мыслишь, – кивнул Муромец.

Алексий вздохнул.

– Ты прости, дядька Илья, речи мои пьяные, неразумные. Залил глаза, возомнил себя великим воеводою, тебя и пришлого богатыря оскорбил незаслуженно. Ежели хочешь мести, прям тут сруби мою дурную башку, от которой проку, как от гнилой репы – одна лишь тухлая вонь да омерзение людям.

Илья насмешливо посмотрел на воеводу, который опустил голову, словно в ожидании удара мечом.

– Обезглавливать тебя не за что, а по затылку б треснуть не мешало, чтобы мозги на место встали, – сказал Муромец. – Но и это нельзя. Ты воевода, князем над Киевом поставленный, так что не стану я ронять твою честь перед народом. Уже хорошо, что осознал ты свой промах, остальное в сегодняшней битве забудется. Которая, вижу, станет для всех нас последней.

Попович посмотрел в глаза Илье, перевел взгляд на меня.

– Никогда такого позора не повторю. Ежели что, готов на крови в том поклясться.

Муромец вздохнул, глянул на войско печенегов.

– Чего уж тут говорить. Что было – прошло, а мертвые сраму не имут.

И тут мою голову слегка сдавило. И оттуда, сверху, из-под подшлемника пришли беззвучные слова:

«Я знаю выход… Но я голоден».

Я от неожиданности сначала не сообразил, что происходит, просто забыл в суматохе, что на голове ношу. Однако замешательство длилось лишь мгновение.

Ну да, конечно.

Пресс.

Шлем Тугарина, который однажды уже круто мне помог. И, похоже, не прочь подсобить второй раз.

– На крови готов поклясться, говоришь?

Илья с Алексием повернули головы в мою сторону. В глазах у обоих – вопрос. Похоже, на тему, не рехнулся ли я часом. Ясно же, Попович про клятву для красного словца сказал, зная, что никто никогда подобного от киевского воеводы не потребует.

Но ошибся.

– Так готов? – с нажимом повторил я.

Попович прищурился, гордо выпятил грудь.

– Никогда еще богатырь русский Алексий Попович слов на ветер не бросал.

– Ладно.

Я прислонил к тыну не пригодившийся щит, подошел ближе, встал вплотную к воеводе.

– Руку.

– Что?

– Руку давай. Сейчас на крови клясться будешь.

Сбоку подошел Муромец.

– Слышь, Сург Суждальский, не перегибай. Не время сейчас за слова неразумные ответ требовать…

Я взглянул на Илью.

– Не обессудь, богатырь, но не дите малое воевода киевский, слова которого неразумными называя, ты честь его воинскую мараешь.

Муромец внимательно посмотрел на меня – и, похоже, что-то поняв, сделал шаг назад. А Алексий с вызовом резко протянул мне правую ладонь.

– Бери, богатырь, требуемое. Только помни, что… о-ох…

Со стороны наверняка показалось, что я воеводе руку пожал. Однако клинок «Бритвы», высунувшись из моей ладони, пропорол кисть Поповича довольно сильно, по ощущениям почти насквозь. Я же, не теряя времени, встал на колено и, схватив запястье воеводы обеими руками, приложил кровоточащую ладонь Алексия к своему шлему.

И это со стороны должно было выглядеть красиво: типа, воин перед битвой получает благословление воеводы. На самом деле я изо всех сил удерживал руку Поповича, чувствуя, как у меня на голове чавкает ненасытный шлем, впитывая горячую человеческую кровь.

Воевода дернулся было рефлекторно, уж больно неожиданным был мой поступок, но руку вырывать не стал. Тоже понимал, что картина выглядит для защитников города довольно эффектно: наместник князя перед битвой прощает опального богатыря. И лишь когда Попович слегка покачнулся – по ходу, от кровопотери, – я отпустил его запястье.

– А ты не прост, Сург Суждальский, – негромко проговорил Алексий. – Смотри, шлем этот с каждым разом будет просить больше, пока не придется отдать ему много жизней за свои желания. Сначала чужих, а после он и твою заберет.

Но я не особо слушал Поповича. Просто теперь я знал, как нужно действовать, и дорога́ была каждая минута.

– Теперь слушай, воевода, – сказал я. – Ежели желаешь город спасти, делай, что я говорю. Просто делай – и все.

– Ну а коль не спасешь? – прищурился Алексий.

– Иных путей у тебя все равно нет, – пожал я плечами. – Что это за шлем – ты знаешь, и плату он свою получил. Теперь дело за тобою.

Попович думал недолго. При всем его юношеском гоноре он был далеко не дурак, идиотов князья воеводами не назначают.

– Что от меня требуется? – спросил он.

– Пошли того, кто быстро бегать умеет, в вашу клеть, пускай принесет ту игрушку из Лифляндии, что Владимиру чудины подарили, и стрелы короткие к ней пускай не забудет. А ты, дядька Илья, прикажи всем дружинникам седлать коней и быть наготове. Челядь, смерды и холопы, кто горазд стрелять, пусть на стены с луками встанут – поди, есть те, кто на охоту в леса ходит.

– Найдем таких, – сказал Попович.

– Понял тебя, Сург, – произнес Илья. – Будет тебе конница.

И пошел к всходам – лестнице, что вела на стену.

А воевода уже отдавал распоряжения. Куда подевался самоуверенный юнец, понтующийся перед своей дружиной? Сейчас это был вполне себе взрослый воин с суровым взглядом, отлично знающий, что надо делать. Что ж, надеюсь, Пресс тоже это знал, иначе все происходящее не имело никакого смысла.

* * *

Отрок, которого Попович заслал за арбалетом, и вправду оказался быстроногим – пятнадцати минут не прошло, а чужеземная штуковина, пока что практически неизвестная на Руси, была у меня в руках. А также довесок к ней, кошель с тремя болтами – тяжелыми короткими стрелами.

Я не великий знаток этого оружия, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять – арбалет в подарок князю сконструировал серьезный мастер, который вложил в штучное изделие все свое искусство. Лук, вделанный в резное ложе, был составным, выполненным из дерева и рога, к тому же дополнительно усиленным тугими жгутами из сухожилий животных. Толстая тетива натягивалась съемным железным воротом, вдобавок арбалет был снабжен прицельной трубкой, напоминающей по виду оптический прицел. Само собой, трубка была пустой внутри, но для своего времени это было более чем инновационное решение. Думаю, безвестный создатель этого оружия опередил свое время столетия на три, не меньше. Что ж, во все времена были такие недооцененные таланты, произведения искусства которых сгнили в разнообразных клетях, никому не нужные и всеми забытые…

Однако, несмотря на несомненные рабочие качества арбалета, вряд ли он добил бы до позиций печенегов, не говоря уж о попадании в определенную цель: пятьсот метров эффективной дальности применения – это вполне годный показатель даже для снайперской винтовки из моего времени.

Но Пресс твердил свое, долбя мне в виски своими наставлениями, а других советчиков у меня не было. Как и выбора, кстати.

Поэтому я открыл кошель у меня на поясе и до половины всунул в прицельную трубку глаз Сирин. По диаметру почти подошло, но глаз все равно слегка болтался, потому я сходил к котлу с кипящей смолой, зачерпнул немного деревянным ковшом и, орудуя одним из болтов как кистью, зафиксировал глаз в трубке.

Второй болт я разобрал – снял наконечник, вытащил оперенье. После чего отрезал «Бритвой» кончик от когтя Гамаюн и вставил его вместо наконечника, а перо Алконост всунул в прорезь древка на место оперения. И все это тоже смолой зафиксировал. Получилось аляповато, но вроде надежно.

Пока застывала смола, я, прищурившись, смотрел, что происходит в стане печенегов – которые, кстати, уже были готовы к штурму. Лестницы и грубо сколоченные большие деревянные щиты положили в направлении стен Киева, выстроились в ряды, готовые к атаке. С минуты на минуту ринутся на приступ, прикрываемые лучниками на быстрых лошадях, в которых хрен попадешь, когда они мечутся за линией атакующих, стреляя на скаку. Видел такое на заставе, правда, там и печенегов было в несколько раз меньше.

Но меня интересовали не пешие штурмовики и не конные лучники.

Я выцепил взглядом богато разодетого конника, что катался вдоль рядов печенегов и что-то орал – видимо, подбадривал воинов перед атакой. Следом за конником ехала целая орава свиты – знаменосец, копейщики, лучники, телохранители, что старались прикрыть господина щитами от гипотетической стрелы, которая могла прилететь со стороны Киева. Правда, скорее выслуживались для вида, так как стрелять с такого расстояния из лука смысла не было ни малейшего.

Но то из лука.

Я взял арбалет, глянул в прицел.

Однако.

Глаз Сирин и вправду оказался всевидящим. Я словно в прицел навороченной снайперской винтовки посмотрел, разглядев даже прыщ на бритом виске богато одетого печенега.

«Левее», – прозвучало у меня в голове.

Я повел арбалетом чуть влево, понимая, что сейчас Пресс выполняет за меня работу снайпера, хорошо знающего тактико-технические характеристики своей винтовки. Но у меня в руках была не винтовка, а совершенно незнакомое оружие, из которого я не стрелял ни разу. Потому приходилось доверяться… блин, шлему-телепату, любящему подзакусить кровью и раздавленными мозгами. Офигеть. Напиши такое в мемуарах, тот, кто читать это будет, сто процентов подумает что-то типа: «А что пил автор и закусывал ли?»

«Выше…»

Я подчинился, плавно приподняв арбалет.

«Бей!»

Тетива щелкнула, словно пастуший хлыст, и я, будто в замедленном фильме, увидел сквозь прицел удаляющийся серебряный хвостовик болта, с некоторой тревогой ощущая порыв ветра слева, которого не было долю секунды назад. Получается, шлем знал о нем? Может, и знал. Чему-то вообще имеет смысл удивляться, если у тебя на голове говорящий железный колпак, выполняющий функции корректировщика?

А между тем знатный печенег рывком развернул коня, раскрыл рот и поднял руку для того, чтоб криком и решительной отмашкой послать своих воинов на штурм.

Но отмашки не случилось, как и крика, потому что арбалетный болт вошел ему точно в рот – а дальше случилось странное.

Вроде не разрывной пулей я стрелял, однако полные щеки печенега вдруг взорвались кровавыми фонтанами, после чего верхняя часть головы отлетела в сторону вместе со шлемом. Жутковатое зрелище – сидит на коне всадник, а у него на шее только нижняя челюсть осталась, из-за которой вверх фонтанчик крови хлещет, заливая багровыми пятнами дорогую одежду. Вот, значит, как выглядит смерть неминучая от когтя птицы Гамаюн, о которой говорил богатырь в гриднице…

Произошедшее и печенеги увидели – свита и те пехотинцы, что неподалеку стояли. И враз завыли в голос, побросав оружие и упав на колени. Многие закрыли лица руками, кто-то бился головой о землю. И вой этот, как волна от брошенного в воду камня, несся над ордой, и один за другим как подкошенные падали на колени печенеги, сраженные великим горем.

Ну да, погоревать – это у степняков национальное. Помнится, Европа была не завоевана полностью ордами Угэдэя лишь потому, что сам он умер, и масштабный поход на Запад сдулся, так как не до фигни стало – надо было возвращаться назад и нового хана выбирать, а это всегда дело непростое, долгое и кровопролитное.

Попович, что стоял рядом со мной, резко развернулся и махнул рукой.

Караульные у ворот быстро сняли тяжелые засовы – и на мост хлынула русская конница с Ильей Муромцем во главе.

А дальше была бойня.

Степняки даже не особо сопротивлялись, большинство лишь старались убежать подальше. Всадникам было проще – они, увидев огромного богатыря, который несся впереди дружины в сверкающих доспехах на бешеном коне, рванули прочь. И многие из них, кстати, свалили на своих низкорослых лошадках, умеющих в случае надобности очень шустро перебирать ногами.

Пехоте повезло меньше.

Ее рубили мечами, протыкали копьями, топтали конями. Тех, кто, потеряв голову, пытался бежать в сторону Киева, снимали со стен лучники. А остальным просто некуда было деваться в чистом поле.

Отдельные группы пехотинцев, одумавшись, пытались организовать сопротивление, однако против конного удара это плохо помогло. Да, пару всадников сбили стрелами с коней, но остальные тут же превратили лучников в куски рубленого, окровавленного мяса.

Бойня продолжалась до заката. Всадники гоняли по полю остатки орды, добивая сопротивляющихся и беря в плен тех, кто сложил оружие. Я же, устав смотреть на это, спустился со стены и пошел в гридницу. Надеюсь, обратно в подвал не посадят. Пирожки давно закончились, и жрать хотелось просто зверски. Я помнил, что в гридне на столе оставалось немало снеди. Вот подкреплюсь маленько, найду охапку сена и свободный угол и спать завалюсь. День выдался нервный, и теперь организм настоятельно требовал дозаправки с последующим отдыхом.

Однако на этот раз в гриднице было людно. Девчонки, что прислуживали богатырям, старались вовсю – убирали объедки, оставшиеся после прошлого пира, и вновь накрывали на стол. По ходу, готовились к приему воинов, уставших после боя.

Я не успел порог переступить, как ко мне подбежала молоденькая служанка.

– Чего изволите, господин? Покушать аль чего еще?..

Но, заглянув в глаза, аж взвизгнула:

– Девоньки, так это ж тот самый богатырь, что Володарю окаянному волшебную стрелу в пасть вогнал!

Блин… Тут я понял, что такое тяжкое бремя славы…

Показалось, что девчонки набросились на меня все. Звонко пища на разные голоса, потащили к столу и вмиг навалили передо мной столько жратвы, что я за неделю бы все не съел. При этом то одна невзначай круглой попкой о плечо потрется, то другая, поднося кружку с квасом, чуть не по носу мазнет полной грудью.

От горячего запаха молодых девичьих тел аж голова закружилась. Прям хоть хватай пару ближайших, да и волоки их в укромное место. Хрен его знает, где тут укромное, но, думаю, они покажут. Героев девушки любят во все времена, хотя если рассказать этим девчонкам, что герой тут не столько я, сколько говорящий шлем, то, пожалуй, сочтут за психа и тереться об меня аппетитными частями тела точно перестанут.

В общем, как ни хотелось мне предаться разврату, голод пересилил. Блуд, судя по развитию событий, всегда успеется, а жратва – вот она, под носом. Ну, я и принялся уминать ее за обе щеки.

Правда, умять успел не много. Звон металла о металл отвлек.

Я оторвал взгляд от аппетитного бока жареной щуки и увидел, как в гридницу один за другим заходят усталые воины в кольчугах и шлемах, забрызганных кровью. М-да, несолидно получилось. Я тут сижу, брюхо набиваю, женским обществом наслаждаюсь в одну харю, и со стороны это, думаю, для вернувшихся с битвы богатырей выглядит не особо красиво.

Однако я ошибся.

Впереди всех шел Алексий Попович с рукой, перемотанной окровавленной тряпкой. Я думал, он сейчас начнет припоминать мне ранение, но воевода, увидев меня, заорал на всю гридницу:

– Ах вы, бабы глупые, неразумные! Волос долог, да ум короток! Кто ж удумал такого богатыря достославного в конец стола посадить? А ну-ка, садись, Сург Суждальский, от меня по левую руку, а ты, Илья Муромец, по правую. Отныне, пока я воевода в Киеве, это ваши места, подвигами вашими честно заслуженные!

Я, по правде говоря, такой прогон насчет мест не понял. Какая, на фиг, разница, где сидеть, если еду все равно всем одинаковую подают? Правда, потом вспомнил, что эта тема – кто ближе к правителю сидит, тот круче – была весьма актуальна на Руси в течение нескольких столетий. Ну, ладно, ближе так ближе, как скажете.

Я пересел, Попович взгромоздился на свой деревянный трон и тут же начал меня агитировать:

– Велик ты в ратном деле, Сург Суждальский. Не столько силой, сколько смекалкой да меткостью, волшебной поистине. И даже если это колдовство, которое в княжестве порицается, мне все равно – главное, чтобы враг был побит так же, как побили мы его сегодня с твоею помощью неоценимой. Награждать тебя не стану, ибо князь Владимир, воротившись, наградит тебя за подвиг всяко богаче, чем я. Ты мне одно скажи: может, останешься в Киеве дружинником? Пока для начала десяток воинов тебе под руку дам, а там с твоими ухватками и до сотника дослужишься быстро. А это не только слава и почет, но и надел хороший недалече от Киева, с деревеньками да холопами. Роду ты, думаю, не знатного, но и это поправимо: князь наш нужным людям этот недостаток быстро поправляет. Станешь со временем боярином, в богатстве да почестях купаться будешь. Что скажешь?

Признаться, я призадумался.

Собственно, почему нет? Каждый сталкер мечтает накопить на свой домик у речки, пожить вдали от вечной войны, грязи и кровищи. Конечно, даже если есть в словах хитрого воеводы только половина правды – уже неплохо. Повоевать придется, но хоть с гарантией пенсии в виде собственной деревни, где в тишине и покое можно будет в преклонном возрасте отдохнуть от бурной сталкерской жизни, вспоминая собственные приключения…

И я уже открыл было рот, дабы высказать, что я думаю о предложении воеводы, как вдруг через порог гридни перешагнула длинная тощая фигура в снежно-белых одеждах.

Это был волхв.

Тот самый, лесной, служитель Перуна и старых богов, от которых отказались люди. И, судя по нахмуренным бровям, дед был сердит не на шутку. В руке его был посох, с которого я срубил набалдашник. И теперь вместо него в срез был воткнут длинный заостренный кристалл, недобро горящий алым светом.

Вооруженные дружинники, стоявшие у дверей, качнулись было в сторону деда, положив ладони на рукояти мечей, но Попович одним движением руки остановил их.

– С чем пожаловал, старик? – громко, на всю гридницу спросил воевода.

– Пожаловал, да не к тебе, – непочтительно отозвался волхв, ощупывая взглядом сидящих за столом богатырей, будто разыскивая кого-то. Меня не особо было видно за широкими плечами Муромца, что сидел напротив, но догадаться было несложно, зачем старик пришел в Киев.

Вернее, за кем.

– Что-то ты, дед, совсем берегов не видишь, – прищурился Алексий. – Приперся в чужой дом, будто в свой, вошел без поклона, говоришь дерзко. Мы, конечно, стариков уважаем, но лишь до тех пор, пока они, годами прикрываясь, не пытаются на шею усесться.

Волхв горько усмехнулся.

– Совсем недавно Киев был моим домом и все вы мне кланялись. Но я не за тем сюда явился, чтоб рядиться, кому перед кем нынче спину гнуть следует. Пришел в наш мир перехожий, которому Мироздание испытание назначило. Да только он из тех, кто в смертях меры не знает и на своем пути сокрушает все, что к цели прийти мешает. Еще немного, и деяния его навсегда изменят историю не только Руси, но и всей земли-матушки…

– Хороший воин, видать, тот перехожий, ежели цели своей достичь умеет, – не оборачиваясь, усмехнулся Илья. – Таких судьба любит.

Волхв окрысился:

– Да что ты, мужик неумытый, о судьбе ведаешь? Сегодня войско Володаря должно было Киев с землею сровнять, чтоб от него остались лишь прах да пепел. Так предначертано было, так Макошь-матушка уже сплела свое полотно. Но пришел перехожий, порвал матушкино рукоделие, сплетенное из звездных лучей, и теперь великие беды ждут эту землю…

Воевода резко встал со своего места.

– А уж не ты ль, старый пень, сообщил Володарю об том, что князь Владимир с дружиною из города уехал? Так решил отомстить за своих богов отвергнутых, чужими грязными лапами стерев Киев с лица земли?

Лицо Поповича перекосилось от гнева. Сейчас воевода был реально страшен в своей ярости.

Старик попятился – и вдруг увидел меня.

Глаза его недобро сверкнули алым пламенем, отразившимся от кристалла. С неожиданной для его возраста скоростью волхв сделал шаг вперед, размахнувшись посохом, словно копьем, – и тут я увидел краем глаза молниеносное движение руки Поповича.

Метательный кинжал мелькнул серебряным росчерком и воткнулся старику точно в горло. Но за миг до этого волхв успел метнуть свой посох…

Мир вокруг внезапно стал размытым, плоским, ненастоящим. Реальным был лишь сверкающий алый наконечник, медленно приближающийся к моему лицу. И бессмысленно, бесполезно было пытаться уйти от этого слишком быстрого броска, так как я понимал – все равно не успею. Сознание именно таким образом фиксирует предсмертное мгновение, позволяя человеку в последний раз осознать всю прелесть жизни, которая для него уже закончилась…

Алая вспышка полыхнула в моих глазах, и я почувствовал, что лечу куда-то в красном тумане, который был везде, заполонив собою всю вселенную…

Что ж, мне уже приходилось умирать, и, если честно, нет в этом ничего такого уж страшного.

Страшно до.

Человек всю жизнь боится умереть, а когда умирает – удивляется. Надо же, и вот этого я боялся? Все равно что ехал, страшась остановиться, но потом все же тормознул – и пересел в другую машину. И оказывается, что все страхи по поводу смерти – лишь ужас перед неизвестностью.

Правда, ощущение полета прошло довольно быстро – и я осознал, что хоть красный туман и не исчез, но я уже никуда не лечу, а уверенно стою на обеих ногах, левое плечо оттягивает привычная тяжесть винтовки, а ладонь правой руки покалывают тысячи огненных игл.

Я вновь стоял на дне затона, окруженный кровавым туманом, держа в руке алый артефакт… и осознавая, что в голове моей появились воспоминания, которых там быть не могло по определению. Словно не мгновение прошло с того момента, как у меня появилось странное ощущение полета, а много часов, которые точно останутся со мной на всю жизнь.

«Ты прошел испытание», – прозвучал в голове уже знакомый беззвучный голос с недовольными нотками – так, наверное, мог бы говорить седой волхв, если бы был жив.

– Это не может не радовать, – произнес я, так и не поняв, на самом деле произошло все то, о чем я помнил, или же это просто последствия масштабной галлюцинации, наведенной артефактом, лежащим в моей руке.

Но нужно было идти дальше – и я пошел через алый туман, до краев заполнивший затон Чернобыльской Зоны, в которую я вернулся столь неожиданным образом. Такое уж оно у нас, сталкеров, предназначение – всегда идти вперед через грязь, кровь, боль и страдания, которые нам постоянно подкидывает Мироздание, испытывая нас на прочность.

28.05.2021 – 25.07.2021

Глоссарий (в кавычках даны прямые цитаты из романа Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине»)

Зона

Концепт аномальных Зон придуман Аркадием и Борисом Стругацкими и описан в их знаменитом романе «Пикник на обочине». Согласно роману, Зоны – это территории, образовавшиеся в результате Посещения, предположительно инопланетян. Всего насчитывается шесть Зон, расположенных в разных местах земного шара. Данные территории чрезвычайно опасны для человека из-за аномалий, часто невидимых, любой контакт с которыми чреват увечьями либо смертью.

В Зонах работают ученые со всего мира, изучая природу различных необъяснимых явлений. Также туда нелегально проникают сталкеры, отчаянные охотники за ценными артефактами – предметами с уникальными свойствами, предположительно оставленными в Зонах инопланетянами.

В романе Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине» описана Зона, частично захватившая город Хармонт. В последующих романах серии «СТАЛКЕР», написанных другими авторами, описываются Зоны, преимущественно расположенные на территории России и Украины, в частности Чернобыльская зона отчуждения.

Хармонт

Фантастический город в США, в котором происходят события «Пикника на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких. Исходя из близости канадской границы (в романе упоминается Канада – родина физически развитых полицейских), обилия гор, также упоминаемых в романе, а главное – созвучия «Хар-монт», можно предположить, что речь в «Пикнике на обочине» идет о небольшом городе Хавр, расположенном в штате Монтана.

Чернобыль

Город на Украине, вблизи которого находится печально знаменитая ЧАЭС. Концепт серии «СТАЛКЕР» предполагает, что Чернобыльская аномальная зона есть одна из шести Зон, упоминаемых в романе братьев Стругацких «Пикник на обочине».

Группировки

Сталкеры

По определению братьев Стругацких, сталкеры – это «отчаянные парни, которые на свой страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти». Путь в Зоне сталкеры находят, бросая гайки на места предполагаемого расположения аномалий: если полет гайки отклонится в сторону либо с ней произойдет что-то необычное, значит, на данном участке не все в порядке.

Сталкерство незаконно, за нарушение границы кордона без разрешения властей предусмотрен тюремный срок. В Зоне «Пикника на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких оружие сталкерам не требуется, однако дальнейшее развитие событий в романах серии «СТАЛКЕР» диктует необходимость его наличия.

С опытом у сталкеров развиваются необычные способности, например сверхчувствительность. В финале романа братьев Стругацких Рэд Шухарт чувствует аномалии и степень их опасности «не думая, не осознавая, не запоминая даже… словно бы спинным мозгом». Также у сталкеров рождаются дети с отклонениями, хотя, согласно утверждению доктора Валентина Пильмана, мутагенные факторы в Зоне отсутствуют.

Рэдрик Шухарт

Главный герой «Пикника на обочине» Рэдрик Шухарт по прозвищу Рыжий. В начале романа – лаборант Международного института внеземных культур, помимо основной работы промышляющий сталкерством, далее просто сталкер. Волевой человек, обладающий сверхчувствительностью к аномалиям, что помогает ему выжить в Зоне. До самопожертвования любит свою семью. Подвержен вредным привычкам (курит, выпивает). В конце романа братьев Стругацких совершает неоднозначный поступок – отправляет на смерть Артура, сына Стервятника Барбриджа, из-за чего в последующих романах литературного цикла «Пикник на обочине» мучается совестью.

Снайпер

Центральный персонаж саги Дмитрия Силлова о приключениях Снайпера (см. «Хронологию» в начале книги). Сталкер поневоле, у которого воспоминания о прошлой жизни, описанной в романе Дмитрия Силлова «Закон проклятого», стерты и заменены другими (см. роман Д. Силлова «Закон Снайпера»). Отменный стрелок, человек сильной воли, приученный преодолевать любые трудности. В то же время имеет свою слабость – любовь к девушке Марии по прозвищу Сорок пятая. Обладает уникальным оружием – ножом «Бритвой», который способен вскрывать границы между мирами – в частности, с помощью «Бритвы» открыты пути во вселенную Кремля (литературная серия «Кремль 2222») и Центрального мира (литературная серия «Роза Миров»).

В романах Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» и «Закон Хармонта» из литературных циклов «СТАЛКЕР» и «СНАЙПЕР» действует вместе с Рэдриком Шухартом в Чернобыльской Зоне и в Зоне города Хармонт, описанной братьями Стругацкими.

Эдвард

Бывший сталкер, ставший ученым в Киевском научно-исследовательском институте того же профиля, что и хармонтский Институт (см. рассказ Д. Силлова «Тени Хармонта», опубликованный в сборнике рассказов «Хроника Посещения» литературного цикла «Пикник на обочине»). Помимо имени известны три буквы фамилии Эдварда «Бай…», а также часть его прозвища «Меч…», озвученного Снайпером, который встречал Эдварда ранее в Чернобыльской Зоне. О своем прошлом ученый распространяться не любит. Согласно информации из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине» о русском ученом, прибывшем вместо погибшего Кирилла Панова, и рассказу Дмитрия Силлова «Тени Хармонта», Эдвард направлен в хармонтский Институт из России для обмена опытом.

Дегтярь

Сталкер, бывший полковник, получивший свое прозвище за то, что любому другому оружию в Зоне предпочитает пулемет Дегтярева, прокачанный артефактами. Персонаж романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”».

Японец

Персонаж трех отдельных спин-офф романов Дмитрия Силлова «Путь якудзы», «Ученик якудзы» и «Тень якудзы», также является второстепенным персонажем ряда других романов Дмитрия Силлова. Профессиональный убийца, обучавшийся в Японии древнему искусству синоби.

Мастер

Знаток подрывного дела. В Зоне использует автомат Калашникова с надписью «Банхаммер», вырезанной на прикладе. Персонаж романов Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”» и «Закон Призрака».

Призрак

Сталкер, однажды сумевший вырваться из аномалии «веселый призрак», вследствие чего и получил свое прозвище. После контакта с аномалией его лицо обезображено. Персонаж романа Дмитрия Силлова «Закон Призрака».

«Борг»

Группировка бывших военных, ставших сталкерами. Отличительная особенность – красные погоны с вышитыми на них знаками отличия и униформа черно-красного цвета.

Вернувшиеся

Люди, вернувшиеся в свои села после Чернобыльской аварии. Случалось такое, что некоторые эвакуированные в 1986 году пробирались через кордон, возвращались к себе домой и продолжали жить, как жили. В нищете, питаясь с огорода и потихоньку занимаясь собирательством дешевых артефактов, которые сбывали торговцам Зоны. Сталкерством это не назвать – так, выживание, не более. Вооруженные группировки так называемых «вернувшихся» не трогали. Ущерба с этих пугливых людей никакого, дохода – тоже. «Вернувшиеся» принципиально не собирали дорогие арты, даже если находили. Понимали: поднимешь такое – считай, ты труп, любой ловец удачи легко замочит нищего бедолагу за ценный приз.

А вот польза от них всем была. Ранили неподалеку от села – «вернувшиеся» подберут и постараются выходить в надежде на благодарность в виде пары «деревянных» рублей. Еду у них, опять же, можно купить недорого – или отнять, если совести совсем нет. Но такое случалось редко. В любой группировке беспредельщика сами же сотоварищи за такое накажут, и серьезно. Ибо нечего притеснять безобидных и полезных жителей Зоны.

Кстати, что интересно: мутанты «вернувшихся» не трогали. Похоже, за своих считали. Почему – непонятно, но факт.

«Воля»

Военизированная группировка сталкеров, своеобразная «вольница» с более мягким уставом, чем у боргов, за счет чего привлекает в свои ряды большое количество «ловцов удачи». Является довольно грозной силой, имеющей в Зоне серьезное влияние. Отличительная особенность – зеленые нарукавные нашивки с надписью «Воля».

Фанатики Монумента

Военизированная группировка неясного происхождения, прекрасно вооружена и обучена. Прикрывает подходы к ЧАЭС, уничтожая всех, кто пытается проникнуть в зону их влияния. Предположительно членами данной группировки являются так называемые кибы, люди-машины, полностью подчиняющиеся неведомому хозяину. Также имеется версия, что фанатики Монумента – это люди, захваченные «мусорщиками» и запрограммированные ими на охрану их базы в центре Чернобыльской Зоны.

Наймиты

Немногочисленная группировка наемных убийц, в настоящее время имеющая хорошо охраняемую базу в районе деревень Стечанка и Корогод. Предположительно выполняет задания западных спецслужб, не гнушаясь при этом подзаработать заказами на ликвидацию отдельных лиц.

Армейские сталкеры

Группы бывших военных, дезертировавшие в Зону в поисках наживы. Хорошо организованы, имеют устойчивые связи с Большой землей и военными на кордонах. Часто неофициально нанимаются правительством Украины для глубоких рейдов и зачисток в Зоне, так как регулярные воинские подразделения не знают Зону так, как ее знают армейские сталкеры, живущие в ней.

Мутанты

Безглазые псы

Псы, попавшие под воздействие жесткого аномального излучения, и сумевшие выжить. Наиболее частые травмы таких собак – это потеря глаз и разложение заживо. При этом часто нежизнеспособные особи все-таки необъяснимым образом остаются в живых – правда, только в границах Зоны. Как только такая особь пересекает линию кордона, она сразу же погибает.

В слюне безглазых псов содержится мутировавший вирус бешенства, который во много раз сильнее и изобретательнее своего предка с Большой земли. Если вовремя не сделать инъекцию сыворотки из армейской аптечки, специально разработанной для условий Зоны, или не прижечь рану, то невидимый мутант, с кровотоком достигнув мозга жертвы, банально превращает ее в зомби.

Бюргеры

Мутанты, получившие свое название из-за картинки в старом журнале, изображающей приземистого и полного немецкого обывателя-бюргера с кружкой пива в руке. Предположительно результаты генетических экспериментов над людьми. Низкорослые карлики, обладающие способностью к телепатии и телекинезу.

Волкопес или волкособака

Результат скрещивания собаки с волком. Злобный мутант, умный и хитрый. Выросший под воздействием аномального излучения Зоны, размерами порой значительно превосходит своих родителей. Уши волкопса ценятся в качестве сырья для производства дорогих лекарств.

Вормы («трупоеды»)

Мутант из мира вселенной Кремля. Название этих мутантов происходит от английского слова worm («червь»). Второе название вормов – «трупоеды».

Вормы – это любые человекоподобные неопознанные мутанты, не принадлежащие ни к одной из организованных групп. По виду напоминают бомжей, но довольно шустрых – иначе не выжить. Питаются в основном мертвечиной. Сведений о них почти нет, потому от вормов, как от плотоядных дикарей, можно ожидать чего угодно. Поодиночке трусливы и осторожны, но в группе представляют смертельную опасность для того, кого выберут своей жертвой.

В мире вселенной Кремля иногда составляют симбиоз с Полями Смерти, как рыбы-прилипалы, питаясь отходами его жизнедеятельности и довольно быстро обрастая атрофиями (век, губ, ушей и т. д.), гипертрофиями (пальцы рук до земли и т. д.) и асимметриями (бесформенная голова и т. д.).

Головорук

Биологическая машина для убийства, обитающая в подземных лабораториях ЧАЭС. Вероятно, искусственного происхождения. В высоту около трех метров, глазки маленькие и вылупленные, вместо носа нарост, похожий на обрубленный хобот, бровей нет, вместо рта – зубастая щель под «носом» без намека на губы. Выглядит как чудовище с гипертрофированной головой и огромными руками, явно не соответствующими небольшому туловищу-придатку.

Дампы

От английского dump («мусорная куча»). Обезображенные человекообразные мутанты, прикрывающие отсутствие кожи, нарывы и язвы лоскутами материи. Похожи на пугала или мумии, но в отличие от последних лоскуты их облачения разного цвета. Глазные яблоки без век, глаза с вертикальными зрачками. Охотятся на любых живых существ. Используют только холодное оружие и арбалеты. При разговоре шепелявят вследствие поражения органов речи.

Стандартный отряд дампов состоит из семи единиц. Два стрелка-арбалетчика, два воина с длинномерным оружием (алебарда, копье), остальные с холодным оружием (топоры, шестоперы и т. д.). Командир – мечник. Меч часто искусно откованный, фламберг или двуручник.

Все дампы носят с собой длинные кинжалы для самоубийств, применяемые в случае опасности захвата в плен. На месте навершия такого кинжала находится маленький стальной череп. Каждый дамп в случае опасности быть захваченным в плен готов нанести себе последний удар в нижнюю челюсть снизу вверх, одновременно пробивающий и язык, и мозг. Мол, «лучше умру, но ничего не скажу».

Дампы Купола

Живые плотоядные мумии, охотящиеся на живые объекты внутри Купола. Когда-то сами были Проводниками, из которых высосали все соки Облака.

Живые покойники (зомби) (научное название: «муляжи», «реконструкции по скелету»)

Мертвецы, встающие из могил и пытающиеся вернуться в дома, где они жили ранее. Обладают заторможенными рефлексами и остатками памяти. Доктор Пильман отмечает, что у «живых покойников» есть «одно любопытное свойство – автономная жизнеспособность. Можно у них, например, отрезать ногу, и нога будет… жить. Отдельно. Без всяких физиологических растворов…»

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» описано, что ближе к Серой долине, центру аномальной активности Хармонтской Зоны, «муляжи» становятся более подвижными и агрессивными.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Призрака» можно узнать, что существует два вида «муляжей». Первый – это живая реконструкция, произведенная Зоной по скелету давно умершего человека. Вторая – это недавно погибший мертвец, возвращенный к жизни Зоной. У обоих видов «муляжей» сохраняются ограниченные навыки владения оружием, при этом живые мертвецы явно предпочитают пользоваться зубами и отросшими когтями. Укус «муляжа» токсичен, через некоторое время укушенный мертвецом человек сам превращается в зомби.

Земляная пчела

Плотоядное насекомое, охотящееся роем. Свои улья эти пчелы строят глубоко в почве, разрыхляя ее своими жвалами. Укус одной такой пчелы может парализовать крупное животное. Производят мед, из которого можно делать очень ценный антибиотик.

Зонная росянка

Хищное растение-мутант с длиннющими листьями, произрастающее на зараженных болотах Зоны отчуждения. На кончиках этих листьев – шипы с капельками сладко-ванильного наркотического яда, висящими на остриях. Питается органикой. Квазимуха ли прилетит на запах смертоносного нектара, болотные черви ли приползут полакомиться мясистыми побегами, ворона ли позарится на неестественно блестящие капельки – тут их и захлестнут, завернут в себя, проколют шипами хищные листья.

Яд зонной росянки – очень дорогой и сильный наркотик, вызывающий эйфорию, временное отупение и неистовое сексуальное желание.

Кабан

Обычный кабан, усовершенствованный Зоной до серьезной машины убийства. Больше лесного кабана раза в два-три. Предпочитает вместо растительной пищи питаться свежим мясом. Мощный лоб, от которого рикошетят пули, и длинные клыки делают кабана-мутанта серьезной угрозой для сталкеров.

Квазиеж

Лысый чернобыльский еж.

Квазимясо

Домашние свиньи, мутировавшие под воздействием неведомых излучений Зоны. Чаще всего выглядят как бесформенные нагромождения мяса. При этом могут быть опасны для человека, особенно если в процессе мутации Зона смешала в один организм свинью вместе с каким-нибудь другим животным, птицей или насекомым. Квазимясо встречается с волчьими пастями, медвежьими когтями, увеличенными жвалами жука-оленя и т. д.

Квазимуха

Муха, увеличенная Зоной в несколько раз. Обычно безопасна и на нее не обращают особого внимания, как на обычную муху. Хотя известны случаи, когда квазимухи кусали людей, а в животных откладывали яйца, вследствие чего те животные становились пищей для личинок квазимухи и в результате погибали.

Крысособака

Мутант из мира вселенной Кремля. Помесь крысы с собакой. Помимо совокупных качеств крыс и собак, обладает способностью к телепатии.

Ктулху

Один из самых страшных мутантов Зоны. Человекообразное существо ростом около двух метров, с лысой головой и щупальцами на месте носа и рта. Крайне силен, пальцы рук и ног оканчиваются крепкими когтями. В романе «Закон “дегтярева”» описан вожак этих мутантов – огромный спящий ктулху, имеющий громадные крылья.

Мертвопак

Немыслимое порождение Зоны, слепленное из мертвых тел. Описание монстра из романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”»: «Неведомая сила собрала трупы вместе, слепила в единый комок из тел, голов и конечностей, выкрученных немыслимым образом. Но в то же время это не было хаотичным нагромождением мертвой плоти. Два или три десятка ног жуткой твари находились внизу, многочисленные руки торчали спереди и по бокам, а головы были собраны спереди в одну кучу, напоминающую кошмарный цветок. Посредине – лицо вожака с абсолютно белыми глазами, а вокруг него – морды его подчиненных, обезображенные смертью, с язвами разложения на лбу и щеках, которые не могли появиться так скоро, если б труп гнил себе потихоньку, как положено порядочному мертвецу».

Мухоловка

Растение-мутант, с виду напоминающее бейсбольную перчатку. Мухоловки известные хищники, при случае не гнушающиеся даже мелкими мутантами. Да и проходящего мимо человека запросто могут цапнуть, а царапины от их ядовитых игл заживать будут неделю с температурой, галлюцинациями и другими малоприятными спецэффектами. Судя по «Энциклопедии Зоны», встречаются эти хищные кусты лишь на берегах водоемов.

Мусорщики

Представители иной высокоразвитой цивилизации, существа из иного измерения, которых лишь условно можно отнести к мутантам. Внешне похожи на большую пятиконечную морскую звезду с верхним щупальцем, отсеченным на две трети. На месте обрубка расположены несколько глаз. Занимаются тем, что разбрасывают по Зоне артефакты, являющиеся мусором, отходами производства мира «мусорщиков». Являются создателями аномальных Зон – фактически свалок для сброса токсичного мусора своего мира в иные миры.

Мышканы

Твари, похожие на крупных, поджарых мышей величиной с кошку. Поодиночке они не особо опасны, но если сталкер встретит стаю этих шустрых, лупоглазых тварей, то пиши пропало. Набросятся, вцепятся в ноги, метя порвать сухожилия, повалят на землю – и через несколько минут останется от человека один голый скелет. Такие вот сухопутные пираньи Зоны. К счастью, встречаются они нечасто – боятся любого света, даже звездное небо Зоны им неприятно.

«Новые люди» (нео)

Мутанты, проникшие в Зону из мира Кремля. Нео – бывшие люди, подвергшиеся естественным мутациям под влиянием многолетнего радиоактивного излучения. Внешне сильно напоминают предков людей – неандертальцев. Легко обучаемы. Называют себя «новыми людьми», считая выживших людей тупиковой ветвью эволюции.

Речь: примитивная, личные местоимения – в третьем лице до тех пор, пока не появляется тот, кто сможет научить нео говорить по-другому. Обучаются очень быстро как речи, так и специальным навыкам.

Оружие: дубины с набитыми в них кусками арматуры, заточенные бесформенные куски железа (например, рессоры), копья с самодельными железными наконечниками, примитивные луки. Мечи – редкость, замечены только у вождей кланов. При этом нео быстро учатся обращению с любым оружием, в том числе и огнестрельным, но только при наличии учителя.

Существует несколько кланов нео, при этом их представители внешне почти ничем не отличаются друг от друга.

Слюна нео – хорошее средство от ожогов.

Носитель

Результат научных опытов с домашним скотом и калифорнийскими червями на экспериментальной ферме в деревне Новошепеличи. Описание мутанта из романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”»: «Когда-то, наверно, эти куски красно-черной плоти были быками, коровами и овцами. Сейчас же узнать в этих кошмарных тварях мирную мясо-молочно-шерстяную скотину было весьма затруднительно. Теперь это было просто красное, бугристое мясо на мощных ногах, из которого во все стороны торчали белесо-зеленоватые черви толщиной с мою ногу. На каждый мясной носитель приходилось по два десятка червей, которые, похоже, им и управляли. Причем при таком количестве примитивных мозгов на одного носителя свалить его было достаточно сложно – пока ноги не отстрелишь или покуда все гибкие отростки в кашу не перемелешь, мутант будет переть вперед, словно бык на красную тряпку».

Облака

Движущиеся сгустки энергии внутри Купола, напоминающие облака. Нападают на Проводников, высасывая из них все соки и превращая их в живых плотоядных мумий – «дампов Купола».

Олби

Название этого жуткого мутанта происходит от аббревиатуры ОЛБ, «острая лучевая болезнь». Олби – это человек, во время взрыва Четвертого энергоблока оказавшийся на пути мощного потока радиоактивных частиц. Поток изменил собственную структуру биологической материи, и теперь это существо полностью состоит из радиоактивных элементов. Оно способно генерировать направленный поток гамма-квантов, убивающий все живое на своем пути. При его атаке поглощенная доза за секунду составляет более тысячи грэй. Выглядит как медленно движущаяся статуя человека, отлитая из серебристого металла.

Перекати-поле

Ученые до сих пор не пришли к единому мнению, что это такое – мутант или движущаяся аномалия. Большой, плотоядный студенистый шар с крайне токсичным желудочным соком, практически мгновенно растворяющим живую плоть. Причем процесс происходит совершенно безболезненно для жертвы, так как в этом желудочном соке содержится мощный анастетик. Если «перекати-поле», например, подорвать гранатой, то его разорванные части постепенно сползаются вместе, соединяясь между собой, пока оно полностью не восстановится.

Псионик

Человекообразный мутант, способный ментально управлять живыми существами. Чаще всего для того, чтобы, подавив волю жертвы, полакомиться ее кровью. Часто случается, что двое псиоников развлекаются – устраивают бои между своими жертвами, управляя ими посредством мысленных приказов.

Слизень

Бесформенная субстанция, похожая на громадную амебу. За счет развитых ложноножек быстро передвигается. Настигнув жертву, обволакивает ее и переваривает внутри себя. Пули не причиняют вреда этому мутанту. Однако слизни боятся электричества, которое причиняет им боль, а мощные разряды их убивают.

Снарки

Впервые эти жуткие человекообразные существа упоминаются в поэме Льюиса Кэрролла «Охота на снарка». Возможно, это не просто мутанты, а результаты неудачных генетических экспериментов по созданию суперсолдат. Хотя, может, и обычные вояки, попавшие под аномальные излучения.

Чаще всего у снарков полностью отсутствует кожа на лице, оттого взгляд у них жуткий – из глазниц на тебя просто тупо смотрят круглые шарики глазных яблок, лишенные век. Обнаженные нервы причиняют этим кошмарным порождениям Зоны серьезные страдания, поэтому они стараются прикрыть лицо хоть чем-нибудь – когда нет своей кожи, сойдет любой заменитель. Например, кожа, содранная с лица сталкера, или, на худой конец, прорезиненный капюшон от ОЗК с прогрызенными в нем дырками для глаз. Зона прирастит любой материал к гнилому мясу и уменьшит боль.

В Зоне порой встречаются суперснарки, так называемые буджумы, о которых также написано в поэме Льюиса Кэрролла. Буджумы могут обладать довольно разнообразными формами тела, размерами и способностями. Три разновидности этих суперснарков подробно описаны в романе Дмитрия Силлова «Закон долга».

Спиры

Мутанты из мира Кремля. Созданы до Последней Войны путем искусственного разворота эволюции человека до его далеких обезьяноподобных предков. Предполагаемое боевое использование: диверсионно-разведывательная деятельность. Внешне напоминают разумных лемуров, мохнатых, хвостатых, с большими ушами. Рост около метра или меньше. Умеют очень быстро передвигаться, обладают врожденными навыками маскировки. Многие из спиров обладают навыком так называемого шипения – слабого ментального посыла, способного заставить врага дернуться или споткнуться. Также спиры владеют уникальной способностью проходить сквозь аномалии без вреда для себя и общаться с артефактами.

Сфинкс

Мутант с телом льва и кошмарной мордой, похожей на искаженное ненавистью человеческое лицо. Сфинксы всегда «улыбаются». Вернее, их пасть изнутри растягивают многочисленные зубы, оттого и кажется, что мутант улыбается, глядя на тебя не мигая, словно гипнотизирует. Жуткое зрелище, от которого многие действительно замирают на месте, словно домашние коты, увидевшие удава. На затылке сфинкса расположено второе лицо – маленькое, сморщенное, карикатурно похожее на морду недоношенного вампира. Полезная мутация: обзор на триста шестьдесят градусов – это всегда отлично. Особенно в Зоне, где лишние глаза на затылке никогда не помешают.

Телекинетик

Мутант, передвигающийся с помощью телекинеза. Имеет длинную лысую голову, похожую одновременно и на человеческую, и на лошадиную. Порой встречаются в заброшенных зданиях. Со зрением у них беда, слепые они, но этот недостаток прекрасно компенсируется переразвитыми остальными органами чувств. Шевельнешься – и немедленно тварь швырнет в тебя, ориентируясь по звуку, кусок бетона или ржавый холодильник. Или тебя самого приподнимет да хрястнет об пол так, что мозги по стенам разлетятся. А потом спокойно высосет из свежего трупа все соки, оставив на грязном полу высохшую мумию, некогда бывшую сталкером.

Удильщик

Мутант, живущий в воде либо в жидкой болотистой грязи. Обитает на дне, а на берег забрасывает «удочки», похожие на гибких, проворных змей. Чувствительные «удочки» пытаются заарканить добычу и утащить на дно, где ее пожирает удильщик.

Фенакодус

Хищная лошадь-мутант с гипертрофированной мускулатурой, лапами с когтями вместо копыт и пастью, полной острых зубов. Обитают как в Чернобыльской Зоне, так и в мире Кремля 2222 (см. романы межавторского литературного проекта Д. Силлова «Кремль 2222»). Существует мнение, что фенакодусы – это не преобразованные Зоной лошади Пржевальского, а мутанты, прорвавшиеся из мира Кремля 2222 в мир Чернобыльской Зоны и там благополучно размножившиеся.

Аномалии

Болтовня

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан случай, когда лаборант Тендер начинает бесконтрольно болтать. Рэдрик Шухарт приводит Тендера в чувство ударом по забралу шлема, при этом лаборант по инерции бьется носом в стекло и замолкает.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» бесконтрольная болтовня представлена как опасная аномалия. Если человека вовремя не остановить, как Шухарт остановил Тендера, то жертва «болтовни» через некоторое время начинает задыхаться от удушья и вскоре погибает.

Боулинг

Уникальная аномалия в районе затона, представляющая собой два ряда частных гаражей, меж которыми пролегает дорога. Рядом с гаражами валяются груды ржавого металла – раздавленные танками и бронетехникой зараженные радиацией частные автомобили жителей Припяти, уничтоженные ликвидаторами последствий Чернобыльской аварии.

Аномалия реагирует на тепло. Как только человек или мутант пытается пройти между гаражами, раздавленные автомобили взмывают в воздух и страшными ударами расплющивают добычу.

Бродяга Дик

В романе братьев Стругацких аномалия «Бродяга Дик» описана доктором Пильманом и Ричардом Нунаном во время их беседы. Ричард упоминает о «таинственной возне, которая происходит в развалинах завода», от которой «земля трясется». В свою очередь, Пильман говорит о «гипотетическом заводном медвежонке, который бесчинствует в развалинах завода».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» и рассказе того же автора «Тени Хармонта» шум в развалинах старого завода объясняется вибрациями при открытии порталов между мирами, через которые «мусорщики» прибывают в нашу реальность.

Веселые призраки

«Веселые призраки» – это некая опасная турбуленция, имеющая место в некоторых районах Зоны. В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких Рэдрик Шухарт видит, как «над грудой старых досок стоит “веселый призрак” – спокойный, выдохшийся».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» описана встреча героев с «веселым призраком», находящимся в процессе охоты. Название аномалии объясняется ее свойством менять форму перед атакой, становясь карикатурно похожей на силуэт жертвы. Про этот феномен всякие легенды ходят. Кто-то говорит, что это и вправду призрак предыдущей жертвы аномалии, но, скорее всего, данное явление просто эффект зеркала. Аномалии так удобнее поглощать жертву. Настигла, обволокла, словно в чехол упаковала – и размазала своими вихрями по прозрачной оболочке. Жуткое зрелище, кстати. Только что стоял человек, трясясь, будто от хохота – и вот уже вместо него кровавый силуэт, контурами напоминающий несчастную жертву.

Второе внимание

Термин, принадлежащий перу американского писателя Карлоса Кастанеды и обозначающий способность человека видеть истинную картину мира, без шаблонов и стереотипов восприятия, навязанных нам с рождения. Интересно, что способность пребывать и действовать в сфере Второго внимания Кастанеда назвал сталкингом (одна из трактовок этого довольно обширного понятия), а людей, практикующих сталкинг, – сталкерами.

Вечная лампочка

Электрическая лампочка, встречающаяся в помещениях Зоны. Горит без признаков какого-либо электропитания, часто даже с оборванными проводами. Загорается, лишь когда чувствует приближение биологического объекта, и гаснет, как только тот удалится на определенное расстояние. Питается жизненной энергией живых существ, и свет – побочный продукт ее обмена веществ. Когда биологический объект проходит под такой лампочкой, она довольно быстро пожирает время его жизни. Взрослая серая крыса, у которой продолжительность жизни около трех лет, под вечной лампочкой погибает меньше чем через месяц. Для человека кратковременное нахождение под этими аномалиями практически не опасно, но если кто-то захочет сэкономить на электричестве и ввернет «вечную лампочку» дома в любимый торшер, то год этот кто-то, может, и протянет, но больше – вряд ли.

Вечный костер

Аномалия, порой встречающаяся в Зоне. Никогда не затухающий костер, сложенный преимущественно из костей. Никто не знает, кто и из чьих костей его сложил, но каждый может возле них обогреться и приготовить еду на огне. Но никто не может его потушить или вытащить хотя бы одну кость. Даже случайно попавшую в него ветку нельзя трогать. Пытались многие, просто от дури, которую девать некуда. Или от любопытства, что часто одно и то же. Но потом они как-то быстро пропадали в Зоне. Однажды сталкер по прозвищу Водолаз долго глумился над «вечным костром» – и гранаты в него бросал, и водой заливал, и песком засыпал, чуть не тронулся на этой теме. Но потом плюнул и занялся своими делами. И как-то незаметно тоже пропал. А потом кто-то нашел «вечный костер», в котором был череп с четырьмя глазницами – две нормальные, а две крошечные над бровями. У Водолаза их и не видно было почти, так, две складки на лбу, скрывающие эдакие мышиные глазки. Но такого черепа в Зоне больше ни у кого не было. С тех пор эти костры никто не тушит. Если же видят новоиспеченного пожарника, который «вечный костер» загасить пытается, то просто пристреливают.

Дьявольская жаровня

«Он не помнил, когда все это кончилось. Понял только, что снова может дышать, что воздух снова стал воздухом, а не раскаленным паром, выжигающим глотку, и сообразил, что надо спешить, что надо как можно скорее убираться из-под этой дьявольской жаровни, пока она снова не опустилась на них».

В романе «Закон Хармонта» Дмитрия Силлова «дьявольская жаровня» есть не что иное, как термоэффект, порождаемый транспортом «мусорщиков», по принципу действия схожим с научной «галошей». Чем ниже опустится их турбоплатформа, летящая над Зоной в невидимом режиме, тем выше температура под ней от работающих двигателей.

Дымка

Аномалия, по виду напоминающая туман. При контакте с органикой вызывает ее активное разложение, оставляя на теле объекта глубокие, длительно незаживающие язвы.

Жара

Аномалия, похожая на огненный столб. Замаскировавшуюся «жару» можно распознать по иссохшему, растрескавшемуся участку земли, от которого исходит тепло. Живое существо, угодившее в эту аномалию, сгорает практически мгновенно.

Жгучий пух

Опасная для человека субстанция, которую по Зоне «ветром как попало мотает». От вредоносного действия «жгучего пуха» «на сто процентов спасают» научные защитные костюмы. По неизвестным причинам «жгучий пух» не перелетает через условную границу Зоны…

Живой туман

Аномалия в районе заброшенного села Заполье, раскинувшаяся на территории старого кладбища. Представляет собой белесый туман, слишком густой для того, чтоб быть просто обычным атмосферным явлением.

Как только в эту аномалию попадает живое существо, туман поднимает из могил мертвецов. Зомби убивают жертву, кормя ее кровью и плотью аномалию. При этом туман может выпускать плотные ложноножки, которые, обвиваясь вокруг ног добычи, помогают ее обездвиживать.

Зеленка

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описано, как Рэдрик Шухарт и Артур Барбридж в течение «двух жутких часов на мокрой макушке плешивого холма» пережидали «поток “зеленки”, обтекавшей холм и исчезавшей в овраге».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» есть подробное описание этой аномалии: «Прямо около заднего колеса “уазика” лежало пятно мха, неестественно зеленого, мохнатенького такого. Для колеса-то ничего, оно “зеленке” без надобности. А вот наступишь на такую пакость, мигом почует живое тепло, схлопнется, наподобие створок дионеи, и не успеешь оглянуться, как она уже вся затекла тебя в сапог или берц. Знавал я одного очевидца, он сказал, что совсем не больно, когда “зеленка” твою ногу переваривает. Больно себе конечность экстренно отпиливать, пока эта пакость, нажравшись, не увеличилась в размерах и не стала подниматься выше. Минут десять у тебя точно есть, говорил мне тот инвалид на деревянном протезе. Он вот уложился, потому что хороший нож с собой таскал, с пилой на обухе, которой кость и перепилил. Другим везло меньше. “Зеленка”-то еще и ползать умеет. Иной раз к сталкерской стоянке подтечет ручейком незаметным, да и переварит всех, пока сонные. Никто и не пикнет, потому что боли нет, так и растворяются люди заживо, не проснувшись. Глядишь, костер еще не догорел, а в сторону от лагеря медленно и печально течет целый зеленый поток, тенечек ищет, чтоб залечь на пару дней, словно сытый удав. Ну, а потом, сдувшись в объемах и проголодавшись, аномалия снова на охоту выползает».

Золотые шары

Летающие аномалии размером с человеческую голову, порожденные «золотым коридором», соединяющим все четыре энергоблока ЧАЭС. Похожи на золотые шары, опутанные электрическими разрядами.

Изумрудный мох

Мох, умеющий медленно ползать в поисках пищи.

Комариная плешь (научное название: «гравиконцентрат»)

«Области повышенной гравитации». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан попавший в «комариную плешь» вертолет, фюзеляж которого расплющило в жестяной блин. Также Рэдриком Шухартом в Зоне «обнаружилась ровная, как зеркало, “комариная плешь”, многохвостая, будто морская звезда… а в центре ее – расплющенная в тень птица».

Кротовая нора, или кротовина

Дыра в пространстве, посредством которой можно переместить тот или иной объект из одного места в другое, или даже через время перебросить, в прошлое либо в будущее. Представляет собой полупрозрачную область круглой или овальной формы около двух метров в диаметре, эдакий сгусток неведомой энергии, повисший в нескольких сантиметрах над землей. Выдает «кротовую нору» лишь незначительное локальное искажение реальности, эдакое дрожание пространства, словно горячий воздух в полдень над железной крышей. Этим она визуально похожа на «слепой гром». Отличие лишь в размерах аномалий («слепой гром» меньше размерами раза в два-три) и в четкости границ (у «кротовой норы» границы более четкие, «слепой гром» более размыт в пространстве). Обладает способностью зеркально отражать от себя быстро летящие тела, например пули.

Бывают «кротовины» простые, как туннель, – вошел в одном месте, вышел в другом. Бывают сложные: представил себе, в какую точку прошлого ты решил перебраться, хорошо так представил, конкретно – и да, действительно переходишь. Или застреваешь намертво в безвременье, если представил плохо или «кротовая нора» просто не захотела с тобой возиться.

Мертвая трясина

«Трясина под ногами чавкала и воняла. Это была мертвая трясина – ни мошкары, ни лягушек, даже лозняк здесь высох и сгнил».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» упоминается, что аномалия «мертвая трясина» хороша тем, что на ней никаких других аномалий не бывает, можно по ней идти без промеров, правда, рискуя при этом утонуть или завязнуть в грязи.

Мочало

«Антенны… обросли какими-то волосами наподобие мочала… нигде такого больше нет, только в Чумном квартале и только на антеннах. В прошлом году догадались: спустили с вертолета якорь на стальном тросе, зацепили одну мочалку. Только он потянул – вдруг “пш-ш-ш”! Смотрим – от антенны дым, от якоря дым, и сам трос уже дымится, да не просто дымится, а с ядовитым таким шипением, вроде как гремучая змея. Ну, пилот, даром что лейтенант, быстро сообразил, что к чему, трос выбросил и сам деру дал… Вон он, этот трос, висит, до самой земли почти свисает и весь мочалом оброс…»

Мясорубка

Одна из самых опасных аномалий Зоны. Рэдрик Шухарт отмечает, что «здесь все можно пройти, кроме “мясорубки”. В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описано, что «“мясорубка”, которая уничтожила добычу, на некоторое время становится неопасной, хотя это правило не абсолютное – “мясорубки” бывают с фокусами».

Действие аномалии описывается так: «прозрачная пустота, притаившаяся в тени ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду». После умерщвления жертвы на земле остается черная клякса, также Шухарт видит, как неподалеку от аномалии «с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки, похожие на толстые витые свечи».

Также в «Пикнике на обочине» описан страшно изуродованный сталкер-инвалид, работающий у Стервятника Барбриджа. «Красавчик, звали его Диксон, а теперь его зовут Суслик. Единственный сталкер, который попал в “мясорубку” и все-таки выжил».

Огненная звезда

Редко встречающаяся летающая аномалия, поражающая движущиеся объекты.

Огненный мох

Мох, умеющий приспосабливаться к любым условиям и порой покрывающий значительные площади. Большие скопления огненного мха способны к самостоятельной охоте, выбрасывая ложноножки, которые захватывают жертву. После этого добыча затягивается на замшелую территорию, где огненный мох обволакивает ее полностью и высасывает все соки.

Петля

Аномалия, в которой время течет по замкнутому кругу. Люди и животные, попавшие в «петлю», переживают одно и то же событие бесконечно. Обычно накрывает небольшие участки пространства, не более двадцати-тридцати метров в диаметре, но изредка встречаются и довольно крупные «петли». Интересная особенность: иногда аномалия исчезает, и тогда проходящие мимо люди видят лишь высохшие трупы или кости тех, кто в реальном времени давно умер, попав в эту страшную аномалию.

Подземный разряд

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан случай, как при использовании миноискателей в Зоне «два сталкера подряд за несколько дней погибли… убитые подземными разрядами».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» уточняется, что если «подземный разряд» не убивает, а только калечит человека, то ожоговый сепсис развивается почти мгновенно и спасти инвалида практически нереально.

Роженица

Аномалия, воскрешающая мертвецов. Вреда от нее никакого, и не проявляет она себя никак, пока в нее не попадет труп человека или мутанта. Из человека получается зомби, а из мутанта – мутант в квадрате. Такого убить можно, только если мозг напрочь из гранатомета разнести, чтоб даже кусочка в черепе не осталось. Или голову отрезать. Многие раненые мутанты «роженицу» чуют и ползут в нее подыхать, чтобы снова возродиться в виде мутанта-зомби.

Серебристая паутина

Переплетение серебристых нитей, похожее на паутину в лесу на деревьях. Легко рвется «со слабым таким сухим треском, словно обыкновенная паутина лопается, но, конечно, погромче».

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описана отсроченная смерть доктора Кирилла Панова от разрыва сердца после соприкосновения с данным артефактом.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» «серебристая паутина», весьма ценимая профессиональными убийцами на Большой земле, описана подробно:

«В отличие от других смертельно опасных сюрпризов Зоны, “серебристая паутина”, можно сказать, весьма гуманна. Тихо-мирно сидел себе человек, выпивал, скажем, в баре после удачного похода, и вдруг – раз, и упал со счастливой улыбкой на лице. И никаких на нем видимых следов, только где-нибудь на сапоге клочок “серебристой паутины” прилепился.

Если тот клочок заметят, то труп просто вытащат баграми на свежий воздух, обольют бензином и сожгут от греха подальше. Если не заметят, могут свезти в морг, где патологоанатом вскроет труп и констатирует – атипичный разрыв абсолютно здорового сердца. Причем не банальное нарушение целостности его стенок, а реальное превращение в лохмотья жизненно важного органа, обеспечивающего ток крови по сосудам. Счастливчики-очевидцы рассказывали, мол, такое впечатление, будто внутри него взрывпакет бабахнул. Кстати, счастливцы они потому, что не многие выживали после того, как потрогали труп погибшего от «серебристой паутины». Правда, там эффект всегда отсроченный был, наверно, вдали от места своего обитания дьявольские серебристые нити частично теряли силу. Чаще дня через два-три погибали те, кто мертвеца трогал. У кого-то печень взрывалась, у других почки или легкие. Реже инсульты обширные были, да такие, что у людей кровь из глаз на полметра брызгала. Так что в Зоне очень внимательно относились к пьяницам, имевшим привычку нажираться до положения риз. Обычно таких оставляли на полу в луже собственной блевотины до тех пор, пока алкаш не начинал подавать признаки жизни. Тогда и огребал он по полной, на пинках из бара выкатывался, чтоб впредь неповадно было народ пугать. Потому-то в Зоне запойный народ редко встречается, бережет почки, которые за немереное пьянство и без “серебристой паутины” берцами да сапогами порвать могут».

Слепой гром

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» об этой аномалии рассказывается следующее:

«А вот в тех трех кварталах люди слепли… Между прочим, рассказывают, что ослепли они будто бы не от вспышки какой-нибудь там, хотя вспышки, говорят, тоже были, а ослепли они от сильного грохота. Загремело, говорят, с такой силой, что сразу ослепли. Доктора им: да не может этого быть, вспомните хорошенько! Нет, стоят на своем: сильнейший гром, от которого и ослепли. И при этом никто, кроме них, грома не слыхал…»

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» герой встречается с аномалией «слепой гром», по действию аналогичной явлению, описанному в «Пикнике на обочине». Аномалия напоминает некое дрожание, словно горячий воздух в полдень над железной крышей, которое также описано в романе братьев Стругацких.

Спутник

Артефакт, по виду напоминающий светящийся шар. Если носить его с собой, увеличивает выносливость и скорость бега. Однако в случае, если рядом находятся источники электричества, может быть смертельно опасным – электричество высвобождает энергию «спутника» в виде молнии, часто убивающей того, кто носит артефакт при себе.

Тени

Безопасное для человека явление, наблюдаемое в Зоне. «Не понравилась мне эта покрышка. Тень от нее какая-то ненормальная. Солнце нам в спину, а тень к нам протянулась».

В рассказе Дмитрия Силлова «Тени Хармонта» высказывается предположение, что аномальное расположение теней вызвано близостью порталов между мирами, искажающих окружающее пространство.

Тормоз

Небольшая часть пространства, в которой замедлено течение времени. Бывают слабые «тормоза», из которых можно постепенно выбраться. Бывают сильные, попав в которые человек, животное или мутант застывают навечно в области остановившегося времени.

Чертова капуста

Аномалия, плюющаяся в человека чем-то опасным. «От плевков “чертовой капусты” спасают научные спецкостюмы».

В романах Дмитрия Силлова описана как шар около метра в диаметре, действительно похожий на капусту, словно слепленный из пластов прессованного черного тумана. Аномалия относительно спокойная, если ее не трогать. Если тронуть, плюнет струей ядовито-зеленой слизи, вылетающей под сильнейшим давлением и мгновенно прожигающей одежду, кожу и мясо. Когда «чертова капуста» голодна, может маскироваться, зарываясь в землю и поджидая таким образом добычу. К счастью, голодной эта аномалия бывает редко, так как после удачной охоты очень долго переваривает добычу. В это время она практически не опасна.

Электрод

Аномалия электрической природы. Визуально определяется как пучок молний. Охотясь либо обороняясь, бьет жертву мощным электрическим разрядом, удар которого почти всегда смертелен. Отличается характерным потрескиванием, а также слабым запахом озона, который распространяет вокруг себя.

Хабар (артефакты)

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» причина появления и настоящее предназначение артефактов не раскрываются, многие артефакты лишь упоминаются без дальнейшего описания.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» высказывается предположение, что артефакты – это отходы производства более высокотехнологичной цивилизации. Их, проходя сквозь искусственные порталы, сбрасывают «мусорщики», пришельцы из иного мира. Так называемое Посещение было не чем иным, как созданием на Земле мусорных свалок для этих отходов, которые люди назвали Зонами.

Автоген

Артефакт, за считаные секунды расплавляющий любой твердый материал, кроме полимеров. Правда, если работать «автогеном» даже совсем короткое время, держа его голой рукой, то она потом за сутки высохнет как минимум до локтя, будет как обугленная веточка – отломи да выбрось. Или же человек сам к вечеру полностью в мумию превратится, если минут пять поработает. «Автоген» при взаимодействии с металлом потребляет огромное количество энергии, поэтому знающие сталкеры присоединяют его к автомобильному аккумулятору. Ну, или, на худой конец, «отмычку» посылают двери вскрывать. Потому «автоген» на Большой земле очень ценится криминальными элементами. И сейф вскрыт, и с напарником, который его распаковывал, делиться не надо…

Адреналин

Артефакт, представляющий собой небольшой красный камешек. Если приложить его к голове, наполняет человека безудержной энергией, а потом, если передержать немного, надеясь подзарядиться побольше, через некоторое время дарит такой отходняк, что жить не хочется, хоть реально в петлю лезь. К тому же действие такого прилива сил непродолжительное, потому и цена «адреналина» невелика – сталкерам проще для настроения стакан спирта дернуть, чем рисковать потерять сутки, валяясь в жестокой ломке.

Алмаз

Артефакт-вампир кристаллической структуры. Насосавшись крови, в процессе ее переваривания прожигает любые твердые поверхности.

Батарейка (научное название: «этак»)

Часто встречающийся артефакт. В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан как «вечный аккумулятор», имеющий форму «черной круглой палочки». «Этаки» имеют свойство размножаться делением. Применяются в военной промышленности, а также в автомобилестроении.

Браслет

Широко распространенный, часто встречающийся в Зоне артефакт, стимулирующий жизненные процессы человека. В романе братьев Стругацких «браслет» носит Ричард Нунан.

Булавка

Распространенный, часто встречающийся артефакт. При электрическом свете отливает синевой. Делятся на «молчащие» и «говорящие» (более ценные). Простой метод проверки «булавки» – зажать ее между пальцами и нажать. «Он нажал посильнее, рискуя уколоться, и “булавка” заговорила: слабые красноватые вспышки пробежали по ней и вдруг сменились более редкими зелеными». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» утверждается, что и «молчащие» «булавки» должны «разговаривать», но для этого пальцев мало, нужна специальная машина величиной со стол.

Ведьмин студень (научное название: «коллоидный газ»)

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» данный артефакт описывается следующим образом: «ночью, когда проползаешь мимо, очень хорошо видно, как внутри там светится, словно спирт горит, язычками такими голубоватыми. Это “ведьмин студень” из подвалов дышит». Скапливается в ямах, из которых имеет свойство выплескиваться. Также описан эффект от попадания человека в «студень» – плоть и кости размягчаются, «нога была как резиновая палка, ее можно было узлом завязать».

Помимо этого, в романе рассказывается о катастрофе в Карригановских лабораториях (вероятно, имеется в виду город Корриган, штат Техас). Тамошние ученые «поместили фарфоровый контейнер со “студнем” в специальную камеру, предельно изолированную… То есть это они думали, что камера предельно изолирована, но когда они открыли контейнер манипуляторами, “студень” пошел через металл и пластик, как вода через промокашку, вырвался наружу, и все, с чем он соприкасался, превращалось опять же в “студень”. Погибло тридцать пять человек, больше ста изувечено, а все здание лаборатории приведено в полную негодность… теперь “студень” стек в подвалы и нижние этажи».

«Студень» размягчает плоть и кости живых существ, имевших глупость прибежать на ее мягкий, приятный глазу свет – и шагнуть в это озеро, ибо оно гипнотически манит к себе, затягивает ритмичным мерцанием язычков голубоватого пламени, вырывающихся из него.

А потом из аномалии, извиваясь, выползает слизняк без намека на скелет. Конечности его резинового тела можно узлами завязывать, а на голову, лишенную черепа, лучше вообще не смотреть – можно на всю жизнь заикой остаться.

Такое вот свойство у этой аномалии, вытягивать кости из биологических объектов, при этом немыслимым образом оставляя их в живых. Лучше б сразу убивала, тварь эдакая, а то ж потом несчастные существа часами, а то и днями мучаются, пока не умрут от голода. Мутанты им, кстати, избавление от такой жизни не дарят, и вместо того, чтоб убить и сожрать, бегут от «слизняков» как от чумы. Даже им страшно смотреть на такое…

Веретено

Артефакт причудливой формы, возникающий в местах повышенной гравитационной активности. Эта своеобразная «губка», нейтрализующая радиоактивное излучение, встречается достаточно редко и стоит немало.

Однако торговцы в Зоне нашли «веретену» еще более выгодное применение. Размолов артефакт до мельчайших крупинок, барыги продают их сталкерам, которые мигом расхватывают дефицитный товар. Ведь если положить крупинку «веретена» во флягу, то можно наполнять ее из любой радиоактивной лужи. Через несколько минут жидкая грязь превращается в кристально чистую воду. Правда, поговаривали, что если пить ее постоянно, то через некоторое время сам очистишься от всего человеческого и превратишься в морального урода, которому наплевать на всех, кроме себя. Но это в Зоне мало кого пугает – тут и так почти все такие, за редчайшим исключением.

Второе сердце

Чрезвычайно редкий артефакт, так называемый «уник» (от слова «уникальный»). Встречается внутри крупных «электродов», рядом с их «сердцем» – центром аномалии. Представляет собой золотой шарик с яркими, цветными, пульсирующими нитями, пронизывающими его поверхность. При извлечении из «электрода» золотой цвет и нити пропадают. Тем не менее артефакт сохраняет свое уникальное свойство. А именно: если это второе сердце аномалии человек разобьет, например, молотком, раздробит рукояткой пистолета или разрежет ножом, то тот молоток, пистолет или нож оператор сам сможет наделить любым свойством, которым пожелает. Только нужно очень сильно хотеть, иначе ничего не выйдет. Например, в романе «Закон клыка» Снайпер с помощью «второго сердца» починил свой нож «Бритву», вернув ножу свойство вскрывать границы между мирами.

При уничтожении «второго сердца» возможны различные побочные эффекты. Например, когда Снайпер чинил «Бритву», из разрезанных половинок артефакта возникла «кротовая нора» – портал, переносящий оператора в любую временную точку его прошлой жизни либо просто через пространство.

Газированная глина

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описана как некий артефакт или субстанция, находящаяся в банке.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» предположительно яд зеленоватого цвета, нанесенный на метательные ножи.

Глаз тьмы

Черный артефакт круглой формы. Обладает свойством завораживать биологические объекты, притягивать к себе. После того, как объект дотронется до него, он превращается в обездвиженную мясную статую. Полезные свойства «глаза тьмы» пока не выявлены, но они наверняка есть, как и у любого артефакта Зоны. И потому стоит он очень дорого. Неразгаданная тайна всегда в цене. Вдруг в нем скрыта вся власть над этим миром или над всеми вселенными Розы Миров?

Гниль

Недешевый одноразовый артефакт. Открывает кратковременный портал в одну сторону, надо только хорошо представить, куда тебе надо. Правда, «гниль» может промахнуться на километр-другой. После активации прыгать в нее надо быстро, иначе схлопнется, да и перекусит пополам. Активируется от сильного удара о твердую поверхность, например об пол, от чего лопается, выплескивая из себя сноп ярчайшего света, похожий на шаровую молнию около полутора метра в диаметре, который и является порталом.

Дочкино ожерелье

Уникальный артефакт, созданный Монументом из «тещиного колье». Одна из подтвержденных способностей – выводит из комы безнадежных больных, которых не удалось вылечить иными способами.

Живая вода

Артефакт, похожий на большую каплю воды. Обладает способностью ускорять восстановление после ранений.

Золотой шар, или Машина желаний, или Зеркало миров

Редчайший артефакт. «Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе».

Согласно сталкерской легенде, данный артефакт способен выполнять желания человека, но далеко не все. «”Золотой шар” только сокровенные желания выполняет, только такие, что если не исполнится, то хоть в петлю!»

Согласно различным романам серии «СТАЛКЕР», данный артефакт может существовать в различных Зонах в форме кристалла, светящегося изнутри.

Зрачок

Артефакт, похожий на расширенный зрачок с белой окантовкой. Ускоряет регенерацию поврежденных тканей организма, однако при этом может одновременно нанести вред, так как радиоактивен.

Зуда

Судя по тому, что Шухарт носит данный артефакт в часовом карманчике, можно сделать вывод, что «зуда» очень небольшая по размерам. Активация происходит посредством нескольких сжатий «зуды» между пальцами. Радиус действия в пределах городского квартала. Эффект: «кто в меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает, куда деваться». У Рэда Шухарта от действия активированной «зуды» идет носом кровь.

Кольцо

Название этому ранее неизвестному артефакту в романе братьев Стругацких дает Хрипатый Хью. С виду белый обруч. Костлявый Фил надевает его на палец, раскручивает, и «кольцо» продолжает вращаться, не останавливаясь. Хрипатый Хью расценивает этот феномен как «перпетуум мобиле» («вечный двигатель»). Бывает разных размеров. Будучи поврежденным, взрывается, выжигая все вокруг себя. Диаметр зоны, поражаемой взрывом, зависит от размера «кольца».

Кровь затона

Уникальнейший артефакт, который Снайпер вынес из затона. Обладает многими свойствами других артефактов, а именно:

– сам выбирает себе хозяина. При этом лишь хозяин может безопасно брать его в руки, других «кровь затона» уничтожает – человек раздувается и лопается;

– останавливает пули, летящие в хозяина;

– разгоняет красный туман затона;

– вылечивает смертельные раны наподобие «синей панацеи», только со стопроцентным положительным эффектом;

– пробивает пространство, вырезая в нем «кротовые норы», которые позволяют хозяину артефакта мгновенно перемещаться из одной точки в другую.

При этом артефакт потребляет очень много энергии, заряжается в местах с высоким радиационным фоном. Однако в случае фатального недостатка энергии может питаться кровью.

Есть предположение, что все свойства артефакта еще не до конца известны.

Муха

Артефакт, похожий на крупную муху. При сильном ударе о твердый предмет взрывается, образуя белую вспышку. При этом взрыв обладает колоссальной разрушительной мощью.

Огонь

Артефакт, похожий на сгусток огненных языков. Ускоряет регенерацию поврежденных тканей организма, однако при этом может одновременно нанести вред, так как радиоактивен.

Пластырь

С виду похож на свернутый светло-синий бинт. Развернутый артефакт нельзя долго держать в руках – потому что он начнет искать. Тонкие, почти невидимые нити вылезут из него и начнут шарить в поисках хоть малейшей ранки. Не найдут – полезут под ногти, оторвут их, проникнут глубже, начав отрывать мясо от костей…

Если не поторопиться, эффект от «пластыря» будет кошмарный, с живой плотью он не церемонится. В результате на земле остается лежать совершенно чистый скелет на багрово-красном плаще из собственной разорванной плоти.

Используется совершенно беспринципными сталкерами для лечения глубоких ран. При этом рану нужно плотно забить чужим горячим мясом, срезанным с живого человека, и сверху залепить «пластырем».

Бинтовать «пластырем» надо быстро, иначе руки, прижимающие артефакт к ране, могут прилипнуть к ней намертво, станут с ней одним целым, прорастут кровеносными сосудами. И если резануть ножом, отделяя одного человека от другого, кровища фонтаном хлынет из обоих, а следом от места разреза и выше плоть начнет чернеть и разлагаться на глазах.

Исцеление от «пластыря» наступает не всегда. Но если наступает, то артефакт срастается с чужим мясом внутри раны, проникает в него, превращает в живую плоть – и сам растворяется в ней без остатка, в результате чего глубокое ранение исчезает на глазах.

Настоящие сталкеры считают лечение «пластырем» мерзким занятием и не подбирают этот артефакт, когда находят в Зоне. Если же обнаруживают его в чьей-то аптечке, то хозяина такого хабара немедленно убивают.

Проводник

Уникальный артефакт, за всю историю Зоны всего находили только два раза. То ли показывает, то ли сам прокладывает разрывы в аномальных полях. Помимо этого, «проводник» не только меж аномалий нужную тропку укажет, но и в памяти человеческой необходимые воспоминания отыскать поможет, если возникнет такая необходимость.

Пустышка (научные названия: «объект 77-Б», «магнитная ловушка»)

Стандартная «пустышка» представляет собой «два медных диска с чайное блюдце, миллиметров пять толщиной, и расстояние между дисками миллиметров четыреста, и, кроме этого расстояния, ничего между ними нет». Вес стандартного артефакта 6,5 килограмма, хотя в романе упоминаются и «малые пустышки», которые свободно переносятся в портфеле вместе с другими артефактами. То, что «пустышка» является «магнитной ловушкой», доказано Кириллом Пановым. Однако остается неясным, «где источник такого мощного магнитного поля, в чем причина его сверхустойчивости».

Делятся на «пустые» (широко распространенные) и «полные» (редчайшие), в которых «синяя начинка между медными дисками туманно так переливается, струйчато».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» стандартная «полная пустышка» является топливным контейнером для транспорта «мусорщиков», разбрасывающих по Зоне артефакты. «Малые пустышки» представляют собой магазины для «смерть-ламп», оружия «мусорщиков».

В романе того же автора «Закон Шухарта» в пустую магнитную ловушку для сохранности помещен артефакт «шевелящийся магнит».

Пустяк

Так в Зоне называют яркие артефакты, которые с виду – редчайшие «уники», которые должны обладать колоссальной мощью… но на деле толку от них совершенно никакого. Нет в них удивительной аномальной силы, и максимум, на что годится «пустяк», так это подвесить его в виде украшения на новогоднюю елку. Сами по себе эти артефакты тоже уникальные, крайне редко встречающиеся, и их покупают коллекционеры на Большой земле за эффектный внешний вид и безопасность. Но поскольку подделок под «пустяки» существует дикое множество, цена на них очень невелика. Поди пойми, реально ли его из Зоны вынесли или же сварганили в китайской подворотне из дешевого стекла.

Рюкзак

Иногда здоровые и полные сил сталкеры умирают около костров без видимой причины. Это еще один из необъяснимых феноменов Зоны. Тело такого мертвеца безопасно. В зомби не превращается, псионик не может им управлять. Не разлагается и не представляет интереса в качестве пищи для мутантов. Практически не имеет собственного веса. Неодушевленные предметы, находящиеся с ним в непосредственном контакте, также теряют вес. Вследствие чего в экстренных случаях данный труп может быть использован в качестве контейнера для переноски тяжестей. Однако в силу моральных причин подобное использование мертвых тел не одобряется членами практически всех группировок, вследствие чего данный феномен не может быть отнесен к артефактам, имеющим материальную ценность. Горюч. Рекомендуемая утилизация – сожжение.

Сердце огня

Артефакт, обладающий способностью очень долго гореть, выдавая при этом температуру более 2000 градусов. Изредка используется сталкерами как компактное топливо для костров. Относится к категории «уников» – крайне редко встречающихся артефактов.

Синяя панацея

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романах Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» и «Закон Хармонта» описана как кристалл, похожий на обледеневшую кувшинку, внутри которого, словно живое, беснуется ярко-синее пламя. Способна излечить любое заболевание, в том числе спасти человека после смертельного ранения. Чем сильнее проблемы у больного, тем ярче горит «синяя панацея» внутри его тела. И тем выше вероятность того, что следующего пациента она не вылечит, а выжрет изнутри без остатка. После этого незадачливого кандидата на чудотворное исцеление можно сеном набивать и в угол ставить для красоты. Пустой он внутри, как барабан, нету ничего. Ни костей, ни клочка мяса. Одна шкура задубевшая, как новая кирза, и глаза остекленевшие, синим светом слегка поблескивающие изнутри.

После излечения пациента «синяя панацея» перестает светиться на некоторое время, заряжаясь для следующего чудотворного сеанса. Когда артефакт вылезает из раны, прикасаться к нему не рекомендуется. Может наброситься и начать внедряться в кисть неосторожного исследователя. И тогда только один выход – отрубить руку или отстрелить ее, пока «синяя панацея» не пролезла дальше, влегкую перемалывая плоть и кости, словно титановая мясорубка. После лечения «синяя панацея» опасна только до тех пор, пока полностью не вылезет наружу. Потом она стремительно каменеет.

Смерть-лампа

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» «смерть-лампа» описывается следующим образом: «Восемь лет назад, – скучным голосом затянул Нунан, – сталкер по имени Стефан Норман и по кличке Очкарик вынес из Зоны некое устройство, представляющее собою, насколько можно судить, нечто вроде системы излучателей, смертоносно действующих на земные организмы. Упомянутый Очкарик торговал этот агрегат Институту. В цене они не сошлись, Очкарик ушел в Зону и не вернулся. Где находится агрегат в настоящее время – неизвестно. В Институте до сих пор рвут на себе волосы. Известный вам Хью из “Метрополя” предлагал за этот агрегат любую сумму, какая уместится на листке чековой книжки».

В романах Дмитрия Силлова «смерть-лампа» является личным оружием «мусорщиков», пришельцев из иного мира, занимающихся разбрасыванием артефактов по земным Зонам. «Малые пустышки» представляют собой магазины для «смерть-ламп».

Сучья погремушка

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» описана как редчайший артефакт. Обладает свойством на некоторое время порождать в головах всех других существ, находящихся в зоне видимости, необходимые оператору образы – например, в упомянутом романе солдаты принимают Шухарта за своего начальника, полковника Квотерблада. Одноразовый артефакт, начинает действовать сразу же после активации, активизируется так же, как и «зуда», посредством сжатия между пальцами.

Помимо основного свойства, обладает двумя неприятными побочными эффектами, из-за которых ее и прозвали «сучьей»:

а) В активном состоянии может начать сильно греметь, если его хозяин по неосторожности сделает резкое движение;

б) По внешнему виду «погремушки» невозможно узнать, использовали ее ранее или нет – и рабочая «погремушка», и отработанная выглядят одинаково. То есть покупатель вполне может отдать довольно большие деньги за бесполезный артефакт.

Тещино колье

Артефакт, довольно часто встречающийся в Зоне. Ускоряет процессы регенерации в организме, обладает слабой радиоактивностью.

Ускоритель

Редко встречающийся артефакт алого цвета, светящийся изнутри. Обладает способностью ускорять движения того, кто носит его на своем теле.

Чернобыльская бодяга

Ученые, изучающие Зону, до сих пор спорят – растение это или артефакт. Похожа на мягкий, склизкий на ощупь мясистый и пористый ломоть не очень свежей говяжьей печени. Имеет лапы и неярко выраженную голову в виде нароста. Бегает довольно быстро. А иногда, если сталкер хилый или больной, может и за ним побегать. Прыгнет на затылок, присосется и начинает пить кровь, пока от человека высохшая мумия не останется.

Сталкеры используют «чернобыльскую бодягу» в качестве средства от ушибов и кровоподтеков. Отрубив голову и лапы, прикладывают ее к больному месту, после чего излечение занимает несколько часов. При этом с отрубленными головой и конечностями «бодяга» довольно долго остается свежей и сохраняет свои целебные свойства.

Черные брызги (научное название: «объект К-23»)

Описание артефакта из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине»: «Если пустить луч света в такой шарик, то свет выйдет из него с задержкой, причем эта задержка зависит от веса шарика, от размера, еще от некоторых параметров, и частота выходящего света всегда меньше частоты входящего… Есть безумная идея, будто эти ваши “черные брызги” – суть гигантские области пространства, обладающего иными свойствами, нежели наше, и принявшего такую свернутую форму под воздействием нашего пространства…»

На практике «черные брызги» используются в ювелирных украшениях. В романе «Пикник на обочине» упоминается «ожерелье из крупных “черных брызг”, оправленных в серебро».

Шевелящийся магнит

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» описан как артефакт, способный провоцировать мгновенные неконтролируемые мутации живых организмов.

Щит

Редчайший артефакт, мгновенно реагирующий на быстролетящие предметы. Если носить его на груди, то он способен за пару метров остановить пулю или даже артиллерийский снаряд, который летит в тебя. Недостатками «щита» являются высокая радиоактивность и одноразовость – после срабатывания артефакт разрушается, отдав всю свою энергию.

Об авторе

Дмитрий Олегович Силлов – современный российский писатель, инструктор по бодибилдингу и рукопашному бою, автор многих произведений о самообороне, боевых и охотничьих ножах, а также более тридцати романов, написанных в жанре боевой фантастики.

Родился в семье военного. Окончив школу, служил в десантных войсках. После увольнения в запас, получив медицинское образование, активно занимался единоборствами, бодибилдингом, психологией, изучал восточную философию и культуру, историю военного искусства. Несколько лет работал начальником службы безопасности некоторых известных лиц, после – инструктором по рукопашному бою и бодибилдингу.

Дмитрий Силлов является автором популярной системы самообороны «Реальный уличный бой», лауреатом Российской национальной литературной премии «Рукопись года», а также создателем популярных литературных циклов «Кремль 2222», «Гаджет», «Роза Миров» и «СНАЙПЕР», публикуемых издательством АСТ.

Личный сайт Дмитрия Силлова www.sillov.ru

Дмитрий Силлов «ВКонтакте» https://vk.com/sillov

на Фейсбуке https://www.facebook.com/dmitry.sillov

в Инстаграме https://www.instagram.com/dmitry_sillov

Примечания

1

О том, кто назначил Снайперу это испытание, можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Закон затона» литературной серии «СТАЛКЕР». При этом оба романа – и «Закон затона», и «Закон меча» – можно читать отдельно.

2

О каком испытании идет речь, можно понять, прочитав роман Дмитрия Силлова «Закон затона» литературной серии «СТАЛКЕР». При этом романы «Закон меча» и «Закон затона» можно читать и как отдельные произведения, не зависящие друг от друга.

Content

Дмитрий Силлов
Закон меча

Хронология романов о Снайпере

Автор искренне благодарит:

Глоссарий (в кавычках даны прямые цитаты из романа Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине»)

Группировки

Мутанты

Аномалии

Хабар (артефакты)

Об авторе

Примечания