Жиль Кепель

Выйти из хаоса. Кризисы на Ближнем Востоке и в Средиземноморье

Посвящается памяти моего отца Милана Кепеля

(Прага, 1928 – Париж, 2019)

© Éditions Gallimard, Paris, 2018

© Fabrice Balanche, pour les cartes / adaptation EdiCarto, 2018

© Петров А. Ю., Пешков А. А., Чувирова О. А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Политическая энциклопедия», 2021

Предисловие

Переведена на русский язык одна из лучших в мировой научной литературе работ по современной истории арабского мира, принадлежащая перу широко известного в своей стране и далеко за ее пределами французского арабиста и исламоведа Жиля Кепеля. Я искренне благодарен автору за предоставленную мне возможность стать одним из первых читателей русской версии этого захватывающего труда и за приглашение написать предисловие к ее изданию. Когда еще в период наших первых встреч с Кепелем я стал знакомиться с его биографией, мне пришла в голову мысль о сходстве наших творческих судеб. Он, как и я, перешел от занятий древностью и средневековьем, специализировавшись в университете по античности и английскому языку, к изучению арабского языка, современной истории арабского мира, ислама и политологии. Правда, в отличие от него, я начал изучать навсегда очаровавший меня арабский язык, арабскую историю и культуру уже с первых дней моего пребывания в университете. Жиль, обучавшийся в Дамаске, пишет, что он был «заворожен левантийской цивилизацией», я же, стажировавшийся в Каире, а затем проживший много лет в Йемене, был столь же заворожен цивилизацией сначала египетской, затем йеменской. Мы оба активно занимаемся исламоведением, а также любим черпать знания о предмете нашего научного интереса не только из документов и публикаций, а и из личных встреч с собеседниками из региона. Он в прошлом, как и я, был увлечен левацкими идеями, симпатизируя революционной антиимпериалистической борьбе арабских националистов, что было тогда характерно для студенчества и молодого поколения научной интеллигенции Западной Европы, в особенности – Франции в конце 1960-х – 1970-х годах. Могу привести в пример нескольких, лично мне хорошо известных, в ту пору крайне левых интеллектуалов, ставших впоследствии видными учеными и даже респектабельной частью истеблишмента, в частности француза Оливье Руа, британца Фреда Хэллидея (ныне уже покойного) и многих других. Все мы так или иначе прошли в последние два десятилетия XX века определенную эволюцию взглядов. О своем извилистом профессиональном пути и развитии идейно-политических ориентаций Кепель упоминает в своей книге, и это во многом объясняет те оценки и заключения, которые касаются рассматриваемых им сюжетов.

Необычна сама структура его книги. Фактически она в весьма органичной форме объединяет в себе не просто три раздела, каждый со своими задачами, а включает элементы мемуарной литературы (в некоторой мере это сближает его труд по жанру с работами Е. М. Примакова), очерк почти что полувековой истории Ближнего Востока (преимущественно его арабской части), исследование причин, событий и последствий «арабской весны» для шести переживших ее стран и их соседей, извилистых поворотов в бурной истории политического ислама с ее страшными эпизодами террора «аль-Каиды» и запрещенного в России ДАИШ/ИГИЛ, а также новых тенденций в развитии арабского мира в эпоху после поражения экстремистов.

В своем ярком исследовании Кепель проявляет качества как академического ученого и внимательного наблюдателя интригующе сложной действительности Ближнего Востока, стремящегося, опираясь на первоисточники, проникать в суть событий, так и тонкого и исключительно эрудированного политолога и международника, хорошо разбирающегося в реалиях современного мира.

Прочтение этой книги побуждает к переосмыслению широко распространенного тезиса о предопределенном идейными и политическими причинами существовании различных национальных школ в ближневосточных и исламоведческих исследованиях, в том числе французской как части западного исследовательского дискурса, с одной стороны, и российской, с другой. Эта презумпция лишь отчасти верна, и публикуемая работа Жиля Кепеля ее в немалой мере опровергает. Конечно, в его оценках, особенно событий «арабской весны», отчетливо просматривается сильное осуждение авторитарных и диктаторских режимов, которое разделяют не все отечественные авторы. Однако в целом различия между теми или иными маститыми специалистами по региону гораздо острее, чем разногласия между школами, если они вообще существуют. Читатель представляемой книги наверняка отметит сходство между рядом позиций ее автора со взглядами многих российских исследователей. Это объясняется, в первую очередь, беспристрастностью, объективностью и неординарностью суждений, а также глубоким проникновением в арабскую действительность и огромной эрудицией Кепеля, который не боится вступить в противоречие не только с рядом своих авторитетных западных коллег, но и с влиятельными, а зачастую и опасными объектами своего исследования вроде приговоривших его к смерти джихадистских убийц. Стоит в этом контексте также упомянуть его критику З. Бжезинского за неспособность этого архитектора американской политики поддержки афганского джихада осознать глобальный характер угрозы выросшего при поддержке США джихадистского монстра.

Точен воссозданный на страницах этого труда образ «Корана и барреля» как символа уже уходящей, как считает Кепель, эпохи рентных государств и политического ислама. Допускаю, что и с этим утверждением согласятся не все российские эксперты по арабскому миру. Одни из них потому, что считают термин «рентные государства» не совсем точным, другие – потому, что не считают их эпоху ушедшей. А в том, что касается политического ислама, разброс мнений еще больше. Тем не менее все наверняка оценят те главы книги французского профессора, в которых скрупулезному анализу подвергается генезис, теория и практика исламских экстремистов, непримиримым противником которых является автор. Надо отдать должное автору, у которого хватает мужества твердо отстаивать свои взгляды.

В этой связи обратимся, к примеру, к одному из пассажей, посвященных тому, как развивались отношения Муаммара Каддафи с европейскими лидерами. Кепель пишет, что щедрыми подношениями за счет нефтяной ренты Каддафи всегда удавалось обеспечить себе политическое выживание. В январе 1970 года он купил у Франции 110 истребителей «Мираж», что стало для этой страны крупнейшей в истории оружейной сделкой, и это не помешало через десять лет подстрекаемой ливийскими властями толпе предать огню французское посольство в Триполи и консульство в Бенгази. Но уже после 11 сентября 2001 г. Каддафи убедил западных лидеров в том, что он наряду с Мубараком является барьером на пути террористов. Тогда ООН сняла с Ливии санкции, а Франция и Великобритания, которые позднее, в 2011 г., решительно выступили за военную операцию по свержению режима Каддафи, заключили с ним баснословные торговые контракты. Подобным образом беспринципно поступали и многие другие лидеры. Я ни в коем случае не хочу представлять автора этой книги как убежденного критика западных правительств, в том числе и его собственной страны. Хочу лишь еще раз подчеркнуть неангажированность, а также высокую морально-этическую планку его позиции.

Наверное, часть отечественных арабистов сочтут несколько преувеличенным утверждение о том, что конфликт между шиитами и суннитами в исламском мире фактически заместил собой арабо-израильское противостояние и стал главной движущей силой кризисов и войн в регионе и за его пределами.

Обращает на себя внимание разработанная и предложенная автором книги периодизация, которая наряду с классификацией различного рода партий, организаций, группировок помогает и самому автору, и нам, читателям, лучше систематизировать огромный массив информации по предмету исследования.

Посоветую всем интересующимся Востоком, а не только специалистам прочитать эту увлекательнейшую книгу.

Академик Российской академии наук Виталий Наумкин

Введение. Эпитафия о Сирии

За 40 лет до написания этой книги я провел 1977/1978 учебный год в Сирии в качестве стажера, изучая арабский язык во Французском институте арабистики Дамаска. Для будущих арабистов обучение там, подобно заклинанию «Сезам, откройся!», открывало доступ в пещеру, хранящую секреты грамматики и фонетики так влекущего нас Востока. За редчайшим исключением, в тот период ни одна карьера не могла начаться без предварительного пребывания в «аш-Шаме», как мы называли его между собой. Это традиционное арабское обозначение как самого Восточного Средиземноморья (Леванта), так и его древней столицы. В принятой у мусульман ориентации по сторонам света, если смотреть на Мекку с запада, аш-Шам будет по левую, или северную, сторону, а Йемен, соответственно, по правую, или южную сторону.

Ни я, ни мои однокашники не могли и представить тогда, что сорок лет спустя тот же аш-Шам станет боевым кличем джихадистов из неблагополучных французских пригородов, стремящихся влиться в ряды «Исламского государства» (ИГ, известного также как ИГИЛ или ДАИШ), чтобы уничтожать «безбожников» его именем. Первоначально они концентрировались на алавитах, этом загадочном ответвлении ислама, к которому принадлежал тогдашний президент Сирии Хафез Асад (его сыну Башару было во время моей сирийской стажировки 12 лет). Впрочем, это была лишь прелюдия к тем временам, когда французские джихадисты по возвращении на родину начали убивать собственных «неверных» соотечественников, как это было 13 ноября 2015 года в ночном клубе «Батаклан» и у «Стад де Франс». И в самых страшных кошмарах мне не могло присниться, что меня самого, как квалифицированного арабиста, в июне 2016 года приговорят к смерти. Приговор вынес франко-алжирский игиловец, родившийся во французском Роане и вставший на путь террора в алжирском Оране. Затем он перебрался в сирийский город Ракка, где находилась столица самопровозглашенного «халифата» Исламского государства. Один из приспешников джихадиста, франко-марокканец, убивший полицейского и его жену во французском городе Маньянвиль, что в департаменте Ивелин, озвучил мой смертный приговор на Facebook.live. До сих пор поверить не могу, но это вынудило меня жить под охраной полиции не просто в Париже, а в самом центре Латинского квартала.

Но тогда, в конце семидесятых, интернета еще не существовало ни в нашей жизни, ни даже в нашем воображении. Мы изучали государства и их границы, вычерченные жирными черными линиями, по обычному «двухмерному» атласу мира. Он напоминал карту Римской империи, висевшую над доской в кабинете классической филологии моего коллежа в 1974 году. Именно эта карта пробудила во мне мечту о Востоке, и уже следующим летом я сел в Венеции на корабль и отправился по маршруту Стамбул – Левант – Египет, в стремлении воочию открыть для себя то, что я видел только на карте. Кто мог тогда предвидеть тот переворот, который произведут в умах и мировоззрении жителей планеты цифровое пространство и социальные сети? Да и, если на то пошло, кто мог предугадать всеобщее помутнение сознания, параллельно которому расстояния и временные границы стирались, а географические и исторические ориентиры размывались до такой степени, что мы окончательно потеряем почву под ногами сорок лет спустя?

Хотя в самом Дамаске в конце семидесятых было еще спокойно, соседний Ливан уже погружался в хаос. В гражданской войне, со всеми присущими ей зверствами и жестокостью, расколовшей страну по политико-конфессиональному признаку, схлестнулись «прогрессивные исламисты» и «правохристиане». Этими гибридными терминами обозначались стороны конфликта, связанного с присутствием в Ливане вооруженных палестинских беженцев. В ходе этого конфликта в основном прозападно настроенные марониты, переживавшие демографический кризис, боролись за власть с суннитами, склонявшимися к социалистическому лагерю, откуда и происходит их определение как «прогрессистов», кажущееся сегодня до абсурда неуместным. Очень немногие наблюдатели улавливали тогда смысл игры нефтяных монархий Аравийского полуострова и саудовских ваххабитов, баснословно обогатившихся после Октябрьской войны 1973 года, благодаря головокружительному взлету цен на нефть. Свалившееся с неба богатство позволило им занять ведущие роли в бурной реисламизации региона с целью уничтожить космополитический дух Леванта моей молодости. Точно так же никто не мог предвидеть тогда, как всколыхнет массы Иранская революция. Она превратила доселе маргинализованных шиитов, которых радикализовала исламистская идеология, в ведущую политическую силу в Ливане, и не только там. Именно шииты стали доминировать отныне на обширной территории, протянувшейся полумесяцем через Сирию и Ирак до Персии.

В Институте Дамаска мы были зачарованы этой левантийской цивилизацией, будившей нашу фантазию. Откровенно говоря, читали мы мало и были лишь поверхностно знакомы с трудами таких наших полузабытых предшественников, как Вольней и Шатобриан, посещавших Восток. Мы в большинстве своем исповедовали примитивное левачество, идеологию, доминировавшую в студенческой среде в десятилетие, последовавшее за событиями Мая 1968 года. Но все же за эти десять лет она лишилась изначального догматизма, и мы остались с некой неопределенной доксой, бессистемным мировоззрением, построенным на наборе аксиом, на которых лежала печать антиимпериализма и антисионизма. И пока они не потеряли для нас смысл, наши симпатии априори оставались на стороне Сирии Хафеза Асада, находившейся на острие сопротивления Израилю.

Разочарование не заставило себя долго ждать. Я обожал сирийские пейзажи, напоминавшие деревню к северу от Ниццы, где в детстве я проводил каникулы. Они также будили в моей памяти эпическую поэму «Одиссея», которую я только что прочел на подготовительных курсах по античной литературе и истории. Впрочем, эти романтические размышления о прошлом не могли скрыть от меня жестокость режима и насилие в обществе, которые я мог наблюдать воочию. (Риад Саттуф, родившийся в том же 1978 году, прекрасно передал мои собственные наблюдения и переживания в автобиографических комиксах «Араб будущего», вышедших в 2014 году.) Мы с моими однокашниками, привыкшие к вольнице Латинского квартала, научились понижать голос в общественных местах и подозревать всех и каждого, живя в условиях «левой» диктатуры. Мы избегали разговоров о тех, кто сгинул в тюрьмах, и общения с их близкими. При таких вот обстоятельствах я познакомился во Французском институте Дамаска с ученым Мишелем Сёра, который был на 8 лет меня старше (он родился в 1947 году). Это была настоящая жизненная удача. Превосходный арабист и социолог, ученик профессора Алена Турена, он сделал темой своей научной работы сирийский режим. Впоследствии, поселившись в Ливане с женой и дочками, он заплатит за свои исследования жизнью. 22 мая 1985 года он был взят в заложники в аэропорту Бейрута загадочной «Организацией исламского джихада», связанной с Тегераном и Дамаском, и погиб в заточении в 1986 году, оклеветанный убийцами, как «шпион под видом ученого».

Еще до этой трагедии, оставившей отпечаток на всей моей жизни и коренным образом изменившей мое мировоззрение, разочарование от столкновения с шокирующими реалиями Сирии вынудило меня вернуться в Париж. Вдохновленный научными подвигами Мишеля Сёра, я ушел с отделения, объединившего к тому времени изучение античной и древнеарабской цивилизаций. В стремлении осмыслить ту драму, которая разыгрывалась на Ближнем Востоке, драму, окончательно лишившую меня моей юношеской наивности, я решил заняться политологией.

Почти сразу после моего поступления в 1978 году в Институт политических исследований («Sciences Po») мне пришлось столкнуться с еще одним парадоксальным явлением: началом Исламской революции в Иране. Несмотря на год, проведенный в Дамаске, мне не хватало тогда данных, позволявших представить в соответствующем контексте и «революционную» исламизацию по-тегерански, одновременно шиитскую и антиимпериалистическую, и ее реакционный, суннитский и антисоциалистический вариант в исполнении Эр-Рияда. Более того, именно в это время начался период хаоса, двумя движущими силами которого были головокружительный рост цен на нефть и усиление политического исламизма. Они и начали разрывать Левант на части. Взаимодействие этих двух явлений определило характер минувших пятидесяти лет, сказавшихся на судьбе двух поколений. Своего чудовищного апогея хаос достиг именно в Леванте, с провозглашением там 29 июня 2014 года, в начале Рамадана, «халифата» ИГИЛ.

В этот год случился также неожиданный и небывалый по масштабам – на 70 % – обвал цен на нефть. Это заставило пересмотреть среднесрочные и долгосрочные сценарии развития региона, его политические, экономические и социальные модели, и даже то место, которое должна занимать в нем религия. У этого события был целый ряд причин, в числе которых рост добычи сланцевой нефти в США, в результате чего они потеснили Россию и Саудовскую Аравию в качестве ведущей нефтедобывающей страны мира. Но наряду с этим происходили изменения в потребительском поведении стран ОЭСР. Здесь рост использования электрического транспорта и, как следствие, падение спроса на нефть способствовали постоянному снижению цен на нее. Эти совпадающие по времени явления ставили под сомнение жизнеспособность рентной экономики, с которой у нас принято ассоциировать Ближний Восток последние полвека. Они же означали, что под вопросом и судьба порождения этой экономики – гегемонии политического исламизма, насаждавшегося и арабскими нефтяными монархиями, и их иранскими конкурентами на другом берегу Персидского залива.

Одно тривиальное, на первый взгляд, событие конца 2017 года подчеркивало беспрецедентное расхождение между королевскими династиями Аравийского полуострова и салафитским истеблишментом. Тот на протяжении всех этих десятилетий обеспечивал религиозное обоснование их власти, одновременно при королевской поддержке расширяя свое влияние на всю общину мусульман-суннитов. 26 сентября, несмотря на протесты улемов, взывавших к необходимости соблюдения морали в их понимании, король Саудовской Аравии Салман постановил, что по окончании месяца Рамадан 2018 года женщинам в стране будет разрешено водить машину. Королевский указ вышел через 27 лет – одно поколение спустя – после того, как 6 ноября 1990 года саудовки, осмелившиеся сесть в Эр-Рияде за руль, подверглись преследованиям и оскорблениям.

Далее на сцену вышел наследный принц Саудовской Аравии Мухаммед ибн Салман, которому едва минуло тридцать два года, этот луч света в темном царстве геронтократии. Он намеревался модернизировать саудовский рынок труда, включив в него обретших мобильность женщин в качестве дополнительного ресурса постнефтяной эры. В ноябре 2017 года он развернул масштабную кампанию против экстремизма, которому, по его словам, страна потворствовала с 1979 года. Действительно, это был судьбоносный год, начавшийся с триумфального возвращения аятоллы Хомейни в Тегеран и закончившийся введением советских войск в Афганистан, положившим начало джихаду в этой стране. Тогда же, в 1979 году, открылся ящик Пандоры, из которого был выпущен международный исламский терроризм, терзающий нас по сей день. Таким образом, под вопрос была поставлена сама суть системы саудовского ваххабизма, господствовавшей на Ближнем Востоке с тех пор, как нефть была использована как политическое оружие, позволившее одержать победу в Октябрьской войне 1973 года между Израилем и арабскими государствами. То, как обе стороны сами обозначали этот конфликт – «Война судного дня» и «Война Рамадана» соответственно, – явилось ярким символом того, насколько значимым в последующие годы стало религиозное наполнение политической сферы.

Последующие страницы посвящены ретроспективному анализу этих сумбурных десятилетий и размышлениям о возможных путях выхода из хаоса. Я сам был свидетелем, аналитиком и «хроникером» событий этих 50 лет и даже их невольным участником после вынесения мне игиловцами за мои исследования смертного приговора. Следовательно, на этих страницах найдет отражение и мой личный подход к изучаемым явлениям, определяющий отбор и изложение фактов. В силу этого внешне обыденные события, кажущиеся мне в ретроспективе красноречивыми, будут рассматриваться на фоне долгосрочных исторических тенденций.

Первые четыре главы первой части книги представляют собой анализ по хронологическому принципу первых четырех десятилетий, с Октябрьской войны 1973 года до народных волнений, известных как «арабская весна» (хотя и происходили они в реальности зимой 2010/2011 года). В течение этих сорока лет шел процесс исламизации политической сферы, и раскручивался по спирали джихадизм, все более охватывавший с каждым витком всю планету. Начало этим явлениям было положено в 1979 году, когда начались боевые действия в Афганистане, не без вмешательства американцев, искавших адекватный ответ Иранской революции. Это первое проявление современного джихадизма приведет к развалу СССР десять лет спустя. В соответствующих главах мы рассмотрим три сменявшие друг друга фазы этого джихадизма, включая события 11 сентября 2001 года, ставшие сколь ошеломительным, столь и трагичным для США ударом. Так занималась заря нового христианского века, на которую наложилось так и не состоявшееся начало нового исламистского тысячелетия. Этот ретроспективный обзор опирается на ряд трудов, опубликованных мной на эту тему, начиная с «Пророка и фараона» («Prophète et Pharaon», 1984), и заканчивая книгой «Террор и мученичество» («Terreur et martyre», 2008). При этом я использую и включаю в исследование только те материалы, которые кажутся мне сегодня актуальными для интерпретации ключевых явлений десятых годов XXI века.

Это запутанное десятилетие, рассмотренное во второй части книги, началось с оптимистических надежд, подаренных «арабской весной» 2011 года. Продолжилось оно провозглашением игиловцами «Исламского государства» и распространением исламистского терроризма на территорию Европы. В ходе этого десятилетия исламистский «халифат» пал осенью 2017 года после освобождения Ракки и Мосула. В эти годы на демократический подъем, породивший такие ожидания, накладывался неописуемый ужас террора ИГИЛ, а возвращение к власти авторитарных режимов сочеталось с процветанием стран-изгоев и «зон беззакония». Анализ этих противоречий потребовал исследований на месте событий, которые я проводил по обе стороны Средиземноморья.

В развитие проблематики, поднятой мной в «Арабской страсти» («Passion arabe», 2013) и в «Терроре во Франции» («Terreur dans l'Hexagone», 2015), вторая часть книги анализирует ситуацию в шести странах, переживших «арабскую революцию», – в Тунисе, Египте, Ливии, Бахрейне, Йемене и Сирии. Ряд моих размышлений касается Ирака, поскольку монстр в виде ИГИЛ родился и вырос там, где он граничит с Сирией. Благодаря краху ИГИЛ в конце 2017 года мы уже находимся на временном расстоянии, достаточном для того, чтобы рассматривать события этого трагического периода в исторической ретроспективе. Я приложил все усилия, чтобы составить обобщенную картину из всей массы событий, о которых мы недавно узнали – или против воли испытали на себе. Моей основной задачей было извлечь из этих фактов уроки, позволяющие вписать историю, творящуюся на наших глазах, в длительный опыт предыдущих десятилетий. Как увидит читатель, Левант – и в первую очередь Сирия – находятся в центре моего повествования, и им посвящен значительный объем книги. По моему мнению, кризисы, сотрясающие Средиземноморье и Ближний Восток, выкристаллизовались и нашли наиболее полное выражение именно в этом регионе.

В третьей части рассматриваются события, последовавшие за падением ИГИЛ и объявлением о подавлении сирийского восстания, до решения Дональда Трампа о выводе американских войск из северо-восточной Сирии в октябре 2019 года. В том же месяце за этим решением последовало устранение Абу Бакра аль-Багдади спецназовцами США, а в январе 2020 года – ликвидация иранского генерала Касема Сулеймани ракетами, запущенными с американского беспилотника. В этой части мы задаемся вопросом перетасовки карт в регионе между напористой Турцией, дерзким Ираном и Владимиром Путиным в роли «серого кардинала» после того, как американские войска были переброшены из региона. В главах этой части я попытался оценить масштаб тектонических сдвигов, которые предвещают эти события.

Я собрал богатый материал из первых рук в ходе поездок по Северной Африке, Ближнему и Среднему Востоку. Он должен помочь нам наилучшим образом осмыслить и описать разные сценарии событий, которые могут развернуться на обоих берегах Средиземноморья – как оптимистичные, так и пессимистичные. Какое будущее ждет джихадизм и салафизм, раскалывающийся «суннитский блок» и происходящие в настоящий момент мучительные перемены на Аравийском полуострове? Сможет ли Иран сохранить свою гегемонию в «шиитском полумесяце» или же противостояние с Америкой Дональда Трампа обратит его успех в пиррову победу? Как Россия Владимира Путина, вновь обретшая статус великой державы благодаря участию в урегулировании сирийского кризиса, рассудит столь маловероятных союзников, как Израиль, Саудовская Аравия, Турция и Иран? И как поведет себя Европа, оказавшаяся в эпицентре кризиса, основной фронт которого – Средиземноморье, ставшее проходным двором для террористов и беженцев? Сможет ли она преодолеть свою пассивность и вновь утвердиться в качестве мощного геополитического актора? Будет ли Старый Свет, стреноженный бездействием руководящих органов и ослабленный Брекситом, и дальше беспомощно наблюдать за усилением центробежных тенденций, которые провоцируют крайне правый и левацкий популизм, вызванные ростом влияния исламизма в неблагополучных предместьях?

Чем четче вырисовываются контуры США как страны – главного мирового производителя сланцевых нефти и газа, тем меньшее влияние уделяется американской сверхдержавой региону Ближнего Востока и Средиземноморья. Эта тенденция проявилась еще во время президентства Обамы, а его преемник Дональд Трамп в характерной для него демонстративной манере развил ее до максимума. Сорок пятый президент США, стремящийся «вернуть Америке былое величие», дал понять, что его меньше всего волнуют хитросплетения международной политики, втянувшие страну в сомнительные военные авантюры от Афганистана до Ирака, если они так дорого обходятся американским налогоплательщикам и приводят к такому количеству человеческих жертв: более семи тысяч военнослужащих погибли с начала операции возмездия за 11 сентября в Афганистане до окончательного вывода войск из Ирака в 2016 году. Многие из погибших были выходцами из Пенсильвании, Мичигана и Висконсина, трех основных «колеблющихся штатов», которые принесли Дональду Трампу победу на выборах 2016 года. Но приведет ли такая сосредоточенность на внутренней политике, направленная на то, чтобы добиться переизбрания в ноябре 2020 года, к некой новой форме изоляционизма, который сможет защитить Америку от терактов на ее территории в «мире после 11 сентября»? Или, напротив, такая сдача позиций будет воспринята как проявление слабости, свидетельствующей о закате американской сверхдержавы тридцать лет спустя после падения 9 ноября 1989 года Берлинской стены и краха конкурента в лице СССР? И не приведут ли непоследовательные решения Белого дома к тому, что нерешенные ближневосточные вопросы напомнят о себе с удвоенной силой в разгар предвыборной кампании в ущерб действующему президенту – как это случилось в 1980 году, когда иранский вопрос, а точнее захват заложников в американском посольстве в Тегеране, стоил переизбрания Джимми Картеру?

Именно в таких условиях президент Трамп 2 января 2020 года отдал приказ о ликвидации генерала Касема Сулеймани, когда кортеж харизматичного командующего спецподразделением «аль-Кудс» Корпуса стражей Исламской революции покидал Багдадский аэропорт. Градус напряженности в отношениях между Тегераном и Вашингтоном в Ираке – единственной стране, где два заклятых врага нашли некое взаимопонимание – начал нарастать после того, как толпа, руководимая проиранскими ополченцами, напала на посольство США в Багдаде. Столь решительный шаг Трампа поднял ставки в конфликте и кризисах на Ближнем Востоке до беспрецедентного уровня, одновременно сделав избирательную кампанию заложником исхода военных операций за рубежом, чего действующий президент до того момента всячески избегал.

Подобная неопределенность вынуждает Европу активизироваться и брать ответственность на себя. При таком раскладе восстановление Леванта становится задачей первостепенной важности. Да, регион лишился жизненной силы в результате миграции самой инициативной части населения на берега Персидского залива. Но, поскольку на этом субрегионе неизбежно скажется структурное снижение цен на нефть, предприимчивые люди в ближайшее время вполне могут потянуться обратно на родину. Далее, после того, как взаимное уничтожение истощило силы противостоявших друг другу сторон, Левант может вновь утвердиться в роли связующего звена между Европой, Западом и Ближним Востоком и гаранта безопасности для них всех. Это поможет избежать столкновения культур, способного только продлить потрясения последних десятилетий. Настоящая работа, намечающая пути решения этой насущной задачи, ставит целью внести свой скромный вклад в определение контуров будущего, которое ждет нас по выходе из хаоса.

Часть первая. Баррель и Коран

1. Исламизация политического порядка (1973–1979)

Сумерки арабского национализма

Прежде всего, надо подчеркнуть, что войну Судного дня 1973 года мы берем за точку отсчета хаоса на Ближнем Востоке. Этот хаос распространился на весь мир 11 сентября 2001 года и достиг кульминации с созданием «Исламского государства» в 2014–2017 годах. Но для начала необходимо оглянуться на произошедший тогда судьбоносный культурный разрыв между прежней и новой политической элитой, пришедшей к власти в регионе в процессе его деколонизации. Наиболее известные из лидеров этой новой элиты – Гамаль Абдель Насер, Хабиб Бургиба – и ее знаковые политические партии (Баас в Сирии и Ираке, ООП в Палестине) отошли от исламской легитимации, которой для обоснования своих полномочий обычно пользовались мусульманские династии. Традиция эта была заложена проповедями пророка Мухаммеда в Мекке и Медине в начале мусульманской эры по хиджре (с 622 года по христианскому летоисчислению, являющегося точкой отсчета для исламского календаря).

Вплоть до 1960-х годов как Баас, так и тунисский «Новый Дустур» по степени светскости не уступали режиму, который установил Ататюрк, заменивший Османскую империю Турецкой республикой, или порядкам, царившим при дворе иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. Сам Насер использовал тысячелетнюю мечеть-университет «аль-Азхар» в качестве инструмента для пропаганды тьермондизма (от фр. tiers monde («третий мир») – теория, согласно которой страны евроатлантического блока выступают в качестве коллективного эксплуататора-капиталиста, а страны «третьего мира» в качестве пролетариата. – Прим. пер.) и никогда не упускал случая пройтись по клерикалам. В то же время он охотно участвовал в пятничной молитве, чтобы не терять контакт с набожными египетскими народными массами. Но затем он начал безжалостно преследовать организацию «Братья-мусульмане», колыбель политического исламизма, зародившегося на берегах Нила в XX веке. Братство было основано в 1928 году учителем Хасаном аль-Банна в Исмаилии, центре международного анклава Суэцкого канала, символизировавшем европейское колониальное господство на территории Египта. «Братья-мусульмане» стремились взять на себя роль преемников упраздненного в 1924 году Ататюрком Османского халифата. Поначалу они приветствовали приход в 1952 году к власти Насера и движения «Свободных офицеров». Они видели в них своих светских помощников в деле создания государства, основанного на принципах шариата, свода законов, источником которых является мусульманское священное писание – Коран. Надежды «Братьев-мусульман» не оправдались, и конфликт между партнерами, ставшими противниками, вылился в роспуск организации в 1954 году и казнь через повешение многих ее лидеров. Те, кому повезло больше, сумели скрыться на Аравийском полуострове, и начали там проповедовать свои идеи. Других же отправили в лагеря строгого режима, где пытки были в порядке вещей. Среди арестованных членов организации был общественный активист и литератор Сеййид Кутб, ставший впоследствии ведущим идеологом современного джихадизма.

Но эта восточная секуляризация была лишь подделкой под светскую демократию европейского образца. Тому есть несколько причин. Прежде всего, не было настоящего разделения политической и религиозной сфер, а скорее подчинение религиозных институтов, естественно, ослабленных, административному аппарату. Смысл такой политики заключался в установлении контроля над обществом или демонстрации совместимости ислама с официальной националистической и даже социалистической доктриной. Второе по порядку, но не по значению: власть была захвачена силой теми элитами, которые контролировали обретения независимости, какие бы формы он ни принимал. Народам, скинувшим колониальное ярмо, обещали демократию, призванную удовлетворить стремление к свободе народных масс. На деле те лишь сменили хозяев, оказавшись в подчинении у военных, династических или партийных группировок, деспотизм которых, хоть и местного происхождения, оказался не менее, а то и более тяжелым, чем диктат европейцев.

Все это сопровождалось слабыми изменениями социально-экономических показателей, а заявления о справедливости и о правах человека представляли собой лишь лицемерный дискурс деспотизма. В арабском мире, особенно в странах Леванта, соседствовавших с Израилем, эти двойные стандарты оправдывались насущной необходимостью борьбы с врагом. Антисионизм представлял собой, по сути, третий этап националистического движения, проявившегося впервые в XIX веке, в ходе борьбы против османского господства, затем, в начале XX века, против европейского контроля. На этом этапе появление еврейского государства в самом сердце Леванта и на территории Палестины рассматривалось как последний пережиток ненавистного колониализма. В арабской политической риторике его уничтожение представлялось как неизменная цель номер один.

После первой арабо-израильской войны, именуемой в арабском мире «накба» («катастрофа»), Бен-Гурион 15 мая 1948 года объявил о создании Государства Израиль. Суэцкий кризис 1956 года, когда экспедиционные силы трехсторонней англо-франко-израильской коалиции вынуждены были под давлением США и СССР уйти из национализированного Насером канала, только укрепил этот национализм. Тем не менее Каир ориентировался на СССР и строил арабский социализм по советской модели. В свою очередь, итоги Шестидневной войны июня 1967 года стали безусловным «отступлением» («накса») арабского национализма. Она началась с молниеносной операции ВВС Израиля в ответ на блокаду президентом Египта Тиранского пролива у входа в Акабский залив, перекрывшую снабжение израильского порта Эйлат. Израильская армия захватила Синайский полуостров, сектор Газа, Западный берег реки Иордан, включая Восточный Иерусалим, а также Голанские высоты. Помимо огромных территориальных потерь этот блицкриг привел к полному моральному поражению арабских лидеров, пришедших к власти в результате борьбы за независимость. Вся их риторика вдруг сдулась как воздушный шарик на фоне реалий войны.

В случае c Египтом «отступление» стало завершающим ударом в череде неудач на внешнем и внутреннем фронтах. Армия Египта застряла в дорогостоящей, сопровождающейся большими потерями операции в Йемене, где с 1962 года она поддерживала республиканские силы в их борьбе с монархистами, опиравшимися на Саудовскую Аравию. В 1966 году, столкнувшись с народным недовольством, Насер приказал казнить Сеййида Кутба, главного идеолога «Братьев-мусульман». Тот только что опубликовал манифест «Вехи на пути» («Маалим фи-т-тарик»), аналог ленинского «Что делать?» для радикального исламизма. В этом основополагающем для будущих поколений джихадистов тексте автор представлял тюрьму, где пытали его соратников, в качестве квинтэссенции ненавистного ему арабского национализма, для обозначения которого он прибегает к термину джахилийя – эпоха «невежества» или варварства. Согласно священным текстам, в этом невежестве утопал Аравийский полуостров до ниспослания Корана пророку Мухаммеду, который положил конец джахилиййи и установил ислам. Кутб точно так же призывал уничтожить «джахилийю XX века», воплощением которой являлся насеризм, используя для этого все средства, в первую очередь «организованное движение» (харака), то есть вооруженный джихад. Вынося такфир (обвинение в неверии) режиму, «Вехи на пути» прибегали к религиозной легитимности для оправдания священного насилия против государства. Этот призыв, который не вызвал единодушного одобрения среди «Братьев-мусульман», повлек за собой создание «радикального» течения внутри организации, которое затем проделает гигантский путь развития, от Афганистана до «аль-Каиды». В 1966 году Кутб за этот призыв оказался на виселице. Через год последует разгром в Шестидневной войне. Многие из последователей Кутба были убеждены, что это кара, ниспосланная Аллахом Насеру за казнь Его мученика.

Президент ушел в отставку, затем вернулся к власти после того, как огромные толпы вышли на митинги по всему Египту под лозунгом «Насер, вернись!». Три года спустя Насер умрет, и воплощавшийся в нем им идеал арабского национализма его не переживет. Этот вакуум заполнит политический исламизм, мощным стимулом для которого послужит Октябрьская война 1973 года.

Египет был главным, не считая палестинских арабов, проигравшим в Шестидневной войне. За его поражением последовало поражение насеровского национализма. Ему временно пришел на смену палестинский вопрос, стремление страны освободиться от влияния арабских государств. В 1969 году новый лидер Организации освобождения Палестины Ясир Арафат вышел из-под контроля Каира и превратил Иорданию, где проживало множество палестинских беженцев, в плацдарм для ведения вооруженной борьбы против Израиля. Бросив такого рода вызов авторитету короля Иордании Хусейна, палестинские организации повысили градус напряженности, которая достигла максимума 6 сентября 1970 года. В этот день боевики Народного фронта освобождения Палестины (НФОП), марксистской организации, руководимой Жоржем Хабашем, угнали и посадили в аэропорту иорданского города Зарка три пассажирских самолета. Ответные репрессии унесли жизни нескольких тысяч палестинцев. Мирный процесс, начатый в результате соглашений, подписанных в Каире между Арафатом, королем Хусейном и Насером три недели спустя (сразу по завершении переговоров Насер скончался), привел к тому, что палестинские вооруженные группировки покинули Иорданию. Они передислоцировались в лагеря беженцев в Ливане, самой слабой в военном отношении страны региона. Там они будут способствовать развязыванию гражданской войны пять лет спустя и последующему постепенному разрушению Леванта. Все это будет происходить в новых условиях, радикально изменившихся в результате исламизации политики, которой способствовало установившееся в регионе по итогам Октябрьской войны 1973 года господство Саудовской Аравии.

Октябрьская война Рамадана 1973 года: нефть как оружие и «протоджихад»

Анвар Садат, сменивший Насера в сентябре того же 1970 года в качестве компромиссного кандидата от расколотого генштаба, приступил к осуществлению полномочий в не самой лучшей обстановке. Он стал героем анекдотов («нукат»), в которых выставлялся простофилей, напоминавшим Баденге в описании историка Адольфа Тьера (Баденге – одно из прозвищ французского императора Луи-Наполеона Бонапарта до его прихода к власти. – Прим. пер.). Давление на Садата было тем более сильным, что от него ожидали, что он смоет позор июня 1967 года наступлением, для которого в тот момент у президента не было никаких средств. Однако этот пройдоха из деревеньки в дельте Нила сумел, как и Луи-Наполеон, справиться со всеми, кто его недооценивал, – кроме джихадистов, организовавших в итоге его убийство. Будучи увлеченным в молодости идеями «Братьев-мусульман», он освободил членов организации из тюрем и негласно поддерживал их деятельность в университетских городках, где его самыми ярыми противниками были марксисты и левые насеристы. В течение нескольких лет от последних не осталось и следа, и контроль за студенчеством перешел к исламистским организациям аль-гамаат аль-исламийя, верным принципам Кутба.

В то же время Садат готовил штурм израильских позиций с помощью советских военных советников, обеспечивавших связь с президентом Сирии Хафезом Асадом, который так же, как и Садат, пришел к власти после поражения в Шестидневной войне. Этот штурм начался 6 октября 1973 года, в день иудейского праздника Йом-Кипур, что усилило эффект неожиданности для Израиля. Египетские войска пересекли линию укреплений Бар-Лева со стороны Суэцкого канала, а сирийцы проникли на Голанские высоты, находившиеся под контролем Израиля с 1967 года. Успех этого первого прорыва принесет обоим лидерам лестные прозвища: Садату – «Герой переправы» (через Суэцкий канал. – Прим. пер.), а Асаду («Асад» по-арабски «лев») – «Октябрьский лев». Однако исход войны, который спас честь арабских лидеров, мог быть иным, если бы в нее решительно не вмешались Саудовская Аравия и нефтяные монархии Аравийского полуострова. Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ) перешла в победоносное контрнаступление, в ходе которого ее силы форсировали Суэцкий канал, окружили 3-ю египетскую армию и дошли до 101-го километра трассы Суэц-Каир. Одновременно в Сирии они продвинулись на расстояние 40 километров от Дамаска. Этот прорыв стал возможен благодаря американскому воздушному мосту, по которому ежедневно обеспечивалось снабжение Израиля. 16–17 октября представители арабских стран – экспортеров нефти, собравшиеся в Кувейте, решили в качестве ответной меры в одностороннем порядке поднять цену на нефть на 70 % и ежемесячно сокращать ее экспорт на 5 %, вплоть до ухода Израиля с оккупированных территорий и признания прав палестинцев. 20 октября король Саудовской Аравии Фейсал объявил об эмбарго на поставки нефти США и Нидерландам, «поддержавшим Израиль».

Это эмбарго и стало главным оружием. Оно не просто позволило не потерять лицо арабским лидерам, участвовавшим в этом военно-политическом эпизоде. Оно потрясло основы мироустройства, превратив нефтяную ренту в один из важнейших факторов власти на планете, и обеспечило тем, кто ее контролирует, неограниченное могущество. За несколько дней цены на нефть взлетели в 4 раза. В краткосрочной перспективе результатом этого экономического давления, превратившего арабо-израильский конфликт во внутриполитический вопрос всех стран – импортеров энергоносителей, стало лишение Израиля всех преимуществ, завоеванных в ходе победоносного контрнаступления. Садат и Асад благодаря Фейсалу и нефтяным эмирам остались у власти, Тель-Авив под давлением США и стран Западной Европы, обеспокоенных последствиями инфляции для своего торгового баланса, согласился на перемирие. С этого момента нефтяные монархии будут только укреплять свою гегемонию, используя богатство, которое взлет цен на нефть сделало поистине несметным, для того чтобы финансировать распространение во всем суннитском мире ультраконсервативной идеологии. Но однажды выпустив из бутылки джинна джихада, им будет очень сложно вернуть его обратно, и они в свою очередь сами станут его жертвами.

В значительной части массовой арабской литературы поражение 1967 года противопоставляется «победе» 1973-го. Поражение объясняется безверием режима Насера, а «победа» – набожностью, проявленной в ходе этой войны, которая шла во время Рамадана и могла на вполне законных основаниях считаться джихадом. Действительно, во время священного месяца воздержание от пищи является обязательным от восхода до заката, что мало способствует ведению военных операций. Но это ограничение может быть снято в случае джихада, поскольку, если община верующих слишком слаба, чтобы сражаться, она может погибнуть при столкновении с врагом, что подвергает опасности само существование ислама. Таким образом, чтобы бойцы могли есть днем, египетские и сирийские улемы, с подачи светских властей, провозгласили Октябрьскую войну джихадом. И она стала таковым не только с точки зрения формального содержания этой фетвы, но и фактически, соответствуя глобальному ходу вещей, приведшему к окончательной победе нефтяные монархии, известные своей моральным ригоризмом. В том же духе в других назидательных комментариях сравнивали клич «Аллах акбар», с которым шли в бой войска в 1973 году и который привел их к победе, с лозунгом «Земля! Воздух! Море!», навязанным бойцам «нечестивой» властью в 1967 году и чреватым неизбежным поражением.

Использование нефти как оружия в октябре 1973 года также вписывалось в контекст ухудшения американо-саудовских отношений, оформленных соглашением между Франклином Рузвельтом и королем Абдул-Азизом ибн Саудом. Оно было подписано 14 февраля 1945 года на борту крейсера «Куинси», пришвартованного в Большом Горьком озере Суэцкого канала. Президент США прибыл прямо из Ялты и стремился обеспечить регулярные поставки нефти странам Запада с учетом чреватого конфликтами «передела мира» с СССР, располагающим богатыми месторождениями в Азербайджане и Сибири. Рузвельт перехватил инициативу у обессиленной войной Великобритании с целью обеспечения защиты саудовской монархии в обмен на разработку ее месторождений американской компанией АРАМКО (Арабско-Американская нефтяная компания). Этот пакт «Дня святого Валентина» (весьма подходящая для долгосрочных обязательств дата) был главным обоснованием присутствия американцев на Ближнем Востоке. Он был важнее для них, чем отношения с Израилем, основным поставщиком вооружения для которого до войны 1967 года была Франция (ее самолеты «Мираж» фирмы «Дассо» сыграли ключевую роль в победе Израиля). Во время Суэцкого кризиса 1956 года США потребовали вывода израильских войск с Синайского полуострова, а англо-французских парашютистов – из зоны канала, показывая тем самым, что интересы Израиля не были для них приоритетными. На знаменитой пресс-конференции 27 ноября 1967 года генерал де Голль отказался продолжать вооружать Тель-Авив, подвергнув критике оккупацию Израилем завоеванных в ходе Шестидневной войны территорий. Только тогда Вашингтон взял на себя военную поддержку Израиля и пересмотрел «пакт Куинси», отдав приоритет защите Израиля по отношению к нефтяной сделке. Саудовская сторона разорвала пакт в октябре 1973 года в качестве ответной меры с относительной легкостью, потому что рост цен на сырую нефть в среднесрочной перспективе играл на руку и техасским нефтедобывающим компаниям. Среди них была «Zapata Petroleum Company», основанная в 1953 году будущим президентом США Джоржем Бушем-старшим. Это позволяло завязать в будущем взаимовыгодные связи с Соединенными Штатами. Тем не менее изменение соотношения сил в пользу стран – производителей нефти позволяло тем национализировать иностранные нефтяные компании, находящиеся на их территории, и получать от них дивиденды напрямую вместо тех выплат, которыми они довольствовались до этого. Платежи, поступавшие от так называемых «Семи сестер» (British Petroleum, Exxon, Gulf Oil, Mobil, Royal Dutch Shell, Chevron и Texaco), еще более увеличивали богатство нефтяных монархий и их возможность влиять на переустройство Ближнего Востока и способствовать исламизации политического порядка в регионе.

Проведение политики постепенной исламизации общества

Распространение по всему миру консервативного суннизма ваххабитского толка было одним из инструментов внешней политики Саудовской Аравии. Цель заключалась в том, чтобы препятствовать делегациям ученых каирского университета «аль-Азхар», отправлявшихся Насером во все уголки планеты обосновывать совместимость ислама и арабского социализма. Это было порождением холодной войны, в которой каждый лагерь стремился расширить круг сторонников своих убеждений. С этой целью в Мекке 15 декабря 1962 года, в момент, когда египетские войска, обучавшиеся советскими инструкторами, вошли в Йемен и приблизились к саудовской границе, наследным принцем Фейсалом была основана Всемирная исламская лига. Впрочем, вплоть до 1973 года эта организация играла второстепенную роль в главном идеологическом противостоянии между Москвой и Вашингтоном и их союзниками, в риторике которых тема религии оставалась на заднем плане. После исчезновения врага в лице Насера и благодаря головокружительному росту цен на нефть Всемирная исламская лига получила в свое распоряжение значительные средства для повсеместного распространения влияния Саудовской Аравии. Это превратило страну в центр нового регионального и международного исламского сообщества. С этого момента ее ключевой задачей стало закрепление обретенной гегемонии и обоснование с помощью тщательно продуманного субсидирования присвоения нефтяной ренты самыми стойкими суннитами в награду за их добродетельность. Однако Лига не вмешивалась в мелкие распри, которые могли бы ограничить ее влияние. Так, одной из ее задач была борьба против «нововведений», замутняющих «ясную и чистую суть изначального ислама» – недвусмысленный намек на суфизм с его мистицизмом. В то же время Лига признавала «Братьев-мусульман», рассматривая их в тот момент как союзников в глобальном проекте исламизации общества и считая, что они лучше знакомы с готовностью современного мира к трансформации, чем саудовские улемы.

Именно в это время европейские мусульмане, большинство из которых были рабочими-иммигрантами, в полной мере ощутили на себе проблему безработицы. Она стала результатом экономического краха, которому значительно способствовал четырехкратный рост цен на нефть. Во второй половине 70 годов Лига начала открывать свои отделения и мечети в Старом свете. Ее целью было регулирование зарождающегося движения исламизации в этих кругах, ищущих свою идентичность и находящихся в процессе «хаотичного оседания»: миллионы решили остаться в принявшей их стране, несмотря на исчезновение в ней неквалифицированных рабочих мест.

Удобной целью был и Египет, обескровленный гигантскими военными расходами и демографическими проблемами. Впрочем, он еще сохранял роль потенциального центра сопротивления распространению ваххабизма благодаря авторитету и богатой истории «аль-Азхара», где вольготно себя чувствовало суфийское братство, критикуемое салафитами. Нужно было поддерживать его на плаву, но в постоянной зависимости, чтобы подавить в зародыше возможные будущие поползновения на роль противовеса новому лидерству Саудовской Аравии. Сам Садат до разрыва дипломатических отношений Египта с большинством арабских стран, ставшего следствием поездки президента Египта в Иерусалим и выступления в кнессете 20 ноября 1977 года, способствовал исламизации своим поведением. Он выставлял на всеобщее обозрение знаменитую забибу (араб. «изюминка»), как называют в Египте коричневатую отметину посреди лба, особую примету самых благочестивых мусульман, возникающую у них от постоянного трения лба о молитвенный коврик. Садат взял второе имя Мухаммед, не использовавшееся им ранее, и прибавил к титулам церемониальную формулу «правоверный президент» (ар-раис аль-мумин). Египет усеяли новые огромные мечети с зеленой неоновой подсветкой. Установленные на них громкоговорители работали на полную мощность, перекрывая городской шум. На рейсах авиакомпании Egypt Air запретили алкоголь, египетские «Братья-мусульмане», бежавшие в страны Персидского залива при Насере, возвращались и вкладывали свои нефтедоллары в исламские банки, работающие в соответствии с требованиями шариата. За десять лет президентства Садата большинство египтянок облачились в хиджабы.

Эти меры носили профилактический характер. Целью их было заставить население, перекормленное антисионистской пропагандой, принять резкую смену курса, которую представлял собой мирный договор, заключенный с Израилем в 1979 году. Они не помешали, а скорее наоборот, способствовали радикализации исламистской оппозиции. Фундаменталисты располагали благодатной культурной почвой, где имели возможность укорениться. Они смели «правоверного президента», убитого боевиками организации «Египетский исламский джихад» («аль-Джихад аль-ислами аль-мисри») 6 октября 1981 года на военном параде, посвященном восьмилетней годовщине «героической переправы» через Суэцкий канал. Мало кто в Египте оплакивал этого непопулярного фараона, что могу подтвердить и я, поскольку жил тогда в Каире.

Самая известная из желчных нукат, порожденных тогда египетским народным юмором, была о дворнике, подметавшем под почетной трибуной на следующий день после смерти Садата и нашедшем на земле нечто вроде изюминки: «А это еще что? А, да это же забиба президента!» Намек на то, что выставляемое напоказ на лбу доказательство его набожности было фальшивкой.

Гражданская война в Ливане была еще одним определяющим показателем этой постепенной исламизации Ближнего Востока, поскольку она заставила переосмыслить политические движения в религиозном ключе. До этого для них был характерен национализм, усугубленный первостепенной важностью «палестинского сопротивления» «сионистскому врагу», и восприятие их в контексте глобального противостояния между советским и американским блоками. Военное присутствие Палестины в Ливане закреплялось секретными соглашениями, подписанными 3 ноября 1969 года в Каире между главнокомандующим ливанской армии и Ясиром Арафатом, согласно которым на юге страны, граничащем с Израилем, создавалось нечто вроде государства в государстве. В результате событий «черного сентября» 1970 года в Иордании оттуда в Ливан постепенно стекались все новые и новые боевики с одобрения арабских государств. Руководство последних стремилось не потерять лицо в глазах собственного населения, организовав центр сопротивления вблизи «сионистского образования», откуда можно было бы оказывать постоянное давление на него путем ведения партизанской войны средней интенсивности. Популярность идеи сопротивления в то время достигла апогея, особенно на фоне плачевно низкой боеспособности, продемонстрированной арабскими армиями в ходе Шестидневной войны. Левацкие газеты, распространявшиеся в Латинском квартале, где находился мой лицей, пестрели в те годы заголовками типа «Палестинское сопротивление сметет Каирские соглашения», «Дорога на Иерусалим лежит через Амман, Бейрут и Каир». В этих газетах «сионистское образование» и «арабская буржуазия» в равной степени препятствовали делу всеобщей борьбы за победу мирового социализма.

Эти грандиозные проекты марксистского мессианства ни к чему не привели; напротив, хрупкое конфессиональное равновесие в Ливане было нарушено дислокацией там вооруженного движения. Каким бы палестинским оно ни было по происхождению, оно позиционировалось в ливанской мозаике как мусульманская и суннитская сила – другими словами, ни христианская, ни шиитская. Доля маронитов, ради которых Франция, получившая в 1920 году от Лиги Наций мандат на управление этой территорией, создала государство Ливан, что облегчило повышение ими социального статуса, начала сокращаться по отношению к общему населению страны. Напротив, количество обнищавших и люмпенизированных шиитов значительно увеличилось, что привело к массовому переселению из деревень и возникновению громадных пригородов (дахийе) на юге Бейрута. В первой половине 70-х годов, то есть до Иранской революции 1978–1979 годов, которая способствовала росту самосознания этой конфессии, шииты в Ливане не выделялись из общей массы мусульман. Как члены мусульманской общины (уммы) они воспринимались и лидерами суннитов, из среды которых избирался премьер-министр (Президент Республики, располагавший тогда реальной властью, был согласно конституции маронитом). В этих условиях пребывание на территории страны военизированных палестинских формирований усиливало мусульман в целом, позволяя им оказывать давление в целях реформирования политической системы на пользу себе и в ущерб интересам христиан. В реальности же палестинцы, проживавшие около израильской границы, на юге, населенном преимущественно шиитами, имели с последними сложные отношения. Абу Джихад, заместитель Арафата по военным делам, в середине 1970-х годов содействовал созданию первых шиитских партий, таких как «Амаль» или «Движение обездоленных» («Харакат аль-махрумин») имама Мусы ас-Садра. Территориальные конфликты и израильские бомбардировки южного Ливана в ответ на залпы палестинских «Катюш» с ливанской территории только повышали напряженность в отношениях. В 1978 году в ходе Иранской революции Арафат оказал Хомейни помощь в организационных вопросах, а затем попросил фетвы в интересах «палестинской революции» для уменьшения трений с шиитским населением. Но учащение с 1972 года израильских атак ухудшило отношения между христианской частью населения Ливана и палестинцами.

Все эти факторы в совокупности положили начало гражданской войне 13 апреля 1975 года. Автобус, перевозивший в тот день палестинцев, подвергся атаке фалангистской (маронитской) милиции, что привело к гибели 27 человек. Ответ «исламо-прогрессистского» лагеря, решающую роль в котором играла военная мощь палестинских организаций, должен был позволить палестинцам получить преимущество при первоначальной поддержке Сирии. Но в июне 1976 года Хафез Асад ввел в Ливан свою армию, чтобы установить выгодный ему баланс сил. Сирийская оккупация значительной части страны продолжалась около трех десятилетий, закончившись лишь в апреле 2005 года. Из всех событий гражданской войны, среди которых вторжение Израиля на юг страны в 1978 году, а затем, в 1982–1985 годах, на всю ее территорию вплоть до столичных пригородов, захват в заложники западных граждан, а также братоубийственные конфликты между христианскими группировками, мы остановимся в нашем повествовании на двух ключевых. Это, во-первых, создание «Хизбаллы» де-факто в конце 1982 года, де-юре – в 1985. Основанная при содействии хомейнистского Ирана, эта шиитская партия спустя три десятилетия будет оказывать определяющее влияние на политическую жизнь в Ливане, заняв место ООП в качестве силы сопротивления Израилю. Во-вторых, это подписанные в городе Таифа в Саудовской Аравии в 1989 году соглашения, которые оформили поражение христиан, передав реальную власть в Ливане от президента-маронита суннитскому премьер-министру. Наибольшую выгоду от этой операции получил ливано-саудовский миллиардер Рафик Харири, который практически бессменно с 1992 года занимал пост премьера, успев восстановить разрушенный центр Бейрута в рамках проекта «Солидер» в стремлении придать новый импульс экономике. Вскоре после ухода в отставку он 14 февраля 2005 года стал жертвой покушения во время проезда его кортежа по тому самому городу, на облик которого он успел наложить столь яркий отпечаток.

Этот явный переход Ливана в сферу влияния суннитов выразился в сооружении на линии разграничения между христианской и мусульманской зонами столицы гигантской «мечети Харири» по соседству с подавленным ее мощью древним маронитским собором. Раньше это был квартал рынков, разрушенных войной. Парадоксальным образом Таифские соглашения, открыто оттеснявшие от власти христиан в пользу мусульман, в реальности представляли собой тщетную попытку суннитов остановить неудержимый рост влияния шиитской общины, ставшей самой крупной по численности в стране и поддерживаемой и вооружаемой Ираном через «Хизбаллу». Нам необходимо понимать логику становления шиитской силы, представлявшей альтернативу Саудовской Аравии в исламском пространстве. Это важно, поскольку одним из следствий этого явился исход гражданской войны в Сирии в 2018 году. Прежде всего, рассмотрим события переломного 1979 года, который начался в феврале с возвращения Хомейни в Тегеран. В марте в Вашингтоне был подписан мирный договор между Израилем и Египтом. А на Рождество советские войска вторглись в Афганистан, положив начало суннитскому джихаду в этой стране.

Переломный 1979: эскалация напряженности между шиитами и суннитами

Как и все производители нефти, Иран извлек существенную выгоду из повышения цены за баррель, несмотря на то что он, не будучи арабским государством, не участвовал в принятии решения об эмбарго в октябре 1973 года. Но шах Мохаммед Реза Пехлеви впоследствии сумел сыграть на повышении цен, видя в четырехкратном росте котировок возможность превратить свою страну в одну из крупнейших мировых держав. Он демонстрировал свои непомерные амбиции на рекламных страницах западных изданий, приобретал акции европейского ядерного агентства Eurodif и заставлял нервничать соседей по Персидскому заливу, опасавшихся доминирования Ирана в регионе. Мегаломания Пехлеви, ярко проявившаяся на роскошных празднествах в Персеполе, организованных в октябре 1971 года по случаю 2500-летия Персидской империи и стоивших казне миллиарды долларов, приносила выгоду от неслыханного увеличения нефтяных доходов прежде всего доверенным лицам шаха, его армии и государственному аппарату в ущерб гражданскому обществу, страдавшему от репрессий полицейского режима. Ущемление традиционного среднего класса, представленного рыночными торговцами, а также вышедшего из той же среды шиитского духовенства способствовало развитию социального кризиса. Ситуация усугублялась притоком в города сельского населения, движимого несбыточными надеждами урвать кусок нефтяного пирога и сформировавшего огромный слой «обездоленного» пролетариата. В этих условиях многочисленные студенты, десятками тысяч отправлявшиеся учиться на Запад на щедрые правительственные гранты, чтобы строить Иран будущего, отворачивались от авторитарного и коррумпированного режима шаха.

Визит Пехлеви в США в ноябре 1977 года, когда президент-демократ Джимми Картер намеревался «придать более нравственный характер» американской внешней политике после своего предшественника Ричарда Никсона, спровоцировал массовые демонстрации протеста. Слезоточивый газ, использовавшийся для разгона студентов и активистов, в большинстве своем марксистов и левых, запрудивших Национальную Аллею в Вашингтоне, был донесен ветром до розария Белого дома, и плачущему монарху пришлось прервать выступление, транслировавшееся по радио и телевидению. Символическое значение этих кадров поколебало авторитарный режим и придало смелости иранской оппозиции, тем более что американские требования уважать права человека способствовали смягчению репрессий. Как в Алжире в 1988 году и в ходе «арабских волнений» в начале 2010 годов, «закваска» революционного процесса была замешана религиозными силами, которые перехватили инициативу этого движения и повернули его в выгодное им русло. Авторитарно настроенные модернизаторы в арабских странах поставили искаженно истолкованный секуляризм на службу диктатуре, скомпрометировав легитимность демократической оппозиции, защищавшей те же идеалы, но в их подлинном значении. Пехлевистский же Иран способствовал поляризации оппозиции, вокруг компартии с одной стороны, и наиболее политизированных группировок шиитского духовенства с другой.

При всем атеизме марксистов между этими двумя полюсами существовало нечто вроде структурного сходства. Как и коммунистические организации, духовенство было иерархизировано и легко и эффективно доносило до своей паствы лозунги и призывы к действию (в отличие от суннитского мира, где за авторитет боролись между собой многочисленные улемы). Это было ценным козырем для организации перманентного революционного движения, направленного на свержение диктатуры. Это структурное соответствие отразилось и в возникновении множества смешанных исламо-марксистских или исламо-левацких групп. Наиболее известная из них – Организация моджахедов иранского народа, в чьем названии сочетались понятия джихада и популизма. Эта гибридизация стала возможной благодаря Али Шариати, интеллектуалу, родившемуся в семье богослова и впоследствии учившемуся во Франции в Латинском квартале. В своем переводе на фарси труда Франца Фанона «Проклятьем заклейменные» (Франц Омар Фанон – франкоязычный вест-индский революционер, социальный философ и психоаналитик. – Прим. пер.) он переформулировал в соответствии с языком Корана знаменитое марксистское противоречие между «угнетенными» и «угнетателями». Первое понятие он передал как «обездоленные» (мостадафин), а второе – как «надменные» (мостакбирин). Но эти понятия не полностью соответствовали марксистским категориям. Включение в них мощной этической составляющей, пропитанной религиозным духом, позволяло сдвинуть границы, разделяющие противоборствующие социальные классы. Такой подход давал возможность объединить в надкатегории «обездоленных» всех противников шаха, от рыночных торговцев до вышедших из деревень пролетариев. Набожный средний класс и бедная городская молодежь, которые с чисто социальной точки зрения должны были быть антагонистами, под руководством духовенства, разделявшего ту же идеологию, сливались в едином революционном процессе.

Это был триумф политического гения аятоллы Хомейни. Этот главный оппонент шаха с 1964 по 1978 год находился в ссылке в священном шиитском городе Эн-Наджаф. Затем Хомейни перебрался в парижский пригород Нофль-лё-Шато. Он с триумфом вернулся в Тегеран 1 февраля 1979 года, воспользовавшись возможностью представить себя защитником «обездоленных». Именно так ему удалось взять под контроль верхушку духовенства, которое изначально его не поддерживало. Аятолла сумел также использовать в своих целях левую оппозицию, а затем нейтрализовать ее после своей победы и провозглашения Исламской республики. Чтобы добиться этого, он обратился (одновременно с салафитами, шедшими тем же путем в суннизме) к фундаменталистской «очищенной» форме шиитской догмы. Все это совсем не напоминало компромиссы, на которые шли на протяжении многих веков великие аятоллы и монархи. Согласно учению Хомейни, имам Хусейн Ибн Али, внук Пророка, принявший мученическую смерть от рук воинов суннитского халифа Язида в Кербеле в октябре 680 года, представлял собой божественное воплощение «обездоленных». Шах же воплощал в себе «надменного» Язида. Приводя таким образом в соответствие основы пересмотренной с точки зрения идеологии религиозной догмы с приоритетами современности, Хомейни сумел привлечь на свою сторону значительное число сторонников. Им удалось одержать победу не только над всеми остальными представителями оппозиции, но и над правящим режимом.

Хомейни, к которому отныне обращались не иначе как «Высший руководитель» Исламской революции, с триумфом вернулся в Тегеран рейсом Air France. Теперь он воплощал в себе исключительно мощную конкурентоспособную силу, представляющую шиитов в процессе исламизации Ближнего Востока. Этот процесс был инициирован шестью годами ранее Саудовской Аравией и ее союзниками-суннитами во время Октябрьской войны 1973 года, сопровождавшейся четырехкратным увеличением цен на нефть. Противостояние между этими двумя полюсами будет в течение четырех последующих десятилетий главной движущей силой кризисов и войн в регионе и за его пределами. Оно окажет особое влияние на Европу терактами исламистов на ее территории, и его заложниками станут проживающие там иммигранты мусульманского происхождения. Этому противостоянию, находящемуся в зависимости от колебаний цен на нефть, даже удастся снизить значимость главной линии разлома, вдоль которой выкристаллизовался арабский национализм после обретения независимости странами региона. Речь о палестино-израильском противостоянии. Оно окажет влияние и на логику собственно суннито-шиитского конфликта (что демонстрирует вовлечение в него и ливанской «Хизбаллы» и палестинского ХАМАС, в обоих случаях под влиянием Тегерана). Его динамика будет подпитываться непрерывной эскалацией напряженности ценой постоянного усугубления хаоса в ближневосточных обществах. Причина в политической безответственности, вызванной эффектом кажущегося бесконечным вплоть до десятых годов XXI века роста доходов от нефти.

Иранская революция бросила серьезный вызов Саудовской Аравии и союзникам королевства, поскольку она снижала значимость процесса исламизации по-суннитски, лишенного как социальной динамики, так и героизма. Создания эмирами Аравийского полуострова всемирной сети салафитских ассоциаций и финансовой поддержки, которую большинство из них оказывало в то время «Братьям-мусульманам», оказалось недостаточно для того, чтобы погасить энтузиазм, стихийно вспыхнувший на фоне событий в Иране в народных массах всего мусульманского мира. Это было тем более проблематично, что в своих речах Хомейни указывает одновременно на двух врагов мирового масштаба. Во-первых, он ополчился на американского «Большого Шайтана» (и наряду с ним и на французского «Малого Шайтана», несмотря на гостеприимство, оказанное Хомейни в Нофль-лё-Шато). Во-вторых, он выступил с осуждением нефтяных монархий, представленных в качестве лакеев США. Обвиняя первых, он в соответствии с идеологией Шариати следовал в русле глобального движения «тьермондистов», которое позволяло аятолле выйти за рамки исключительно религиозной парадигмы. Своей позицией он завоевал симпатии в самых разных странах вплоть до Латинской Америки. Направляя огонь своей критики на вторых, Хомейни стремился расширить свою изначально относительно узкую персидско-шиитскую базу (шиитами являются лишь около 15 % мусульман). В обоих случаях его целью было перехватить лидерство над мировым исламом у ваххабитских монархов, «хранителей двух святынь», контролирующих паломничества в Мекку и Медину.

Американско-саудовская реакция на Иранскую революцию стала одной из составляющих джихада в Афганистане. Возможность для него представилась в связи с необходимостью отреагировать на вторжение в Афганистан Советской армии на Рождество того же 1979 года, который начался с возвращения 1 февраля Хомейни в Тегеран. Следующим ключевым событием этого года стало подписание египетско-израильского мирного договора 26 марта. Оно свидетельствовало о переходе главной региональной линии противостояния из Ближнего Востока и Восточного Средиземноморья в Персидский залив и Центральную Азию. Появление советских десантников и танков в Кабуле нарушало равновесие, установившееся по итогам Второй мировой войны. Этим оно отличалось от советских вторжений в Венгрию (1956) и Чехословакию (1968). Данные интервенции еще вписывались в рамки раздела мира, закрепленного Ялтинскими соглашениями, и в силу этого не могли повлечь за собой никакой военной реакции «Свободного мира». Брежнев счел необходимым ввести войска в Афганистан, поскольку, согласно советской логике, власть местных коммунистов необходимо было обезопасить от неминуемой угрозы. Преимущественно родовое и аграрное общество, привязанное к традиционным нормам, было возмущено политикой воинствующего атеизма. Со своей стороны Белый дом не мог принять этот новый поворот событий, тем более что еще свежи были в памяти поражение во Вьетнаме, случившееся за четыре года до того, и потеря союзника в лице Ирана в начале 1979 года. Шах имел огромное геополитическое значение в силу того, что выполнял функцию «жандарма Персидского залива», охраняя его гигантские нефтяные резервы от Москвы. Более того, США только что подверглись беспрецедентному унижению в виде захвата заложников в американском посольстве в Тегеране «студентами-последователями курса Имама», начавшегося 4 ноября, и последовавшей за этим неудачной попытки освобождения заложников. К тому же советское военное присутствие в Афганистане было прямым нарушением Ялтинских соглашений. Поскольку страна граничила с Ираном, где местные коммунисты из партии Туде были активными участниками революционных сил (Хомейни обрушится на них с репрессиями только в следующем году), проснулись старые американские страхи перед прорывом Москвы к «теплым морям». Это была, по сути, современная вариация на тему англо-русской «Большой игры» XIX века в Юго-Западной Азии.

Наконец, согласно собственно исламскому мировидению, конец 1979 года был отмечен драмой огромного символического значения: 20 ноября стало первым днем ХV века исламского календаря. Согласно исламскому вероучению, каждые сто лет среди мусульман будет появляться «обновитель веры» (муджаддид) или «мессия» (махди), который восстановит чистоту веры и покарает отступников. В этот день Заповедную мечеть в Мекке захватила группа радикальных джихадистов под предводительством Джухаймана аль-Утайби. Тот был представителем авторитетного саудовского рода и намеревался выразить протест против коррумпированности правящей династии, которую винил в слепом подчинении Западу. Он также добивался провозглашения мессией своего шурина Мухаммеда Абдуллы аль-Кахтани. Джухайман был связан с самыми консервативными представителями салафитского истеблишмента королевства. Он распространял послания, в которых 30 лет спустя можно обнаружить значительную часть идей, вдохновивших ИГИЛ. Мечеть в Мекке была освобождена лишь две недели спустя, когда ее взяло штурмом элитное подразделение французского спецназа – Группа вмешательства национальной жандармерии (ГИГН). Операцию в то время оставили в секрете, поскольку немусульманам было запрещено (харам) ступать на эту священную землю. Тысячи паломников оказались в заложниках, и 244 человека погибло (из них 117 террористов), несмотря на то что любое кровопролитие на священной земле категорически не допускалось. Трагедия привела саудовские власти, в первые дни просто парализованные шоком, в полное замешательство. В данном случае, во-первых, потому что они потеряли контроль над еще более ваххабистскими и джихадистскими силами, чем они сами, в ходе того процесса исламизации региона, который они же инициировали. Во-вторых, поскольку они показали свою неспособность к защите ислама в его колыбели. Под сомнение были поставлены и притязания на роль хранителей исламских святынь, и, как следствие, претензии на роль руководящей и направляющей силы в исламском мире.

Ввод советских войск в Афганистан уже через три недели после кровавой операции по освобождению мекканской мечети представлял собой еще один вызов саудовским притязаниям на лидерство. По сути, согласно исламской доктрине, эти действия можно было интерпретировать как вторжение «неверных» (кафиров) в мусульманский мир (дар аль-ислам). Согласно Священным текстам, на подобную агрессию мусульманский правитель обязан был ответить немедленным провозглашением и осуществлением вооруженного джихада против агрессора во избежание обвинений в отступничестве. Таким образом, советское вторжение могло рассматриваться с двух взаимодополняющих точек зрения. С точки зрения Вашингтона, оно было досадным эпизодом Холодной войны, на который необходимо отреагировать, тем более что после поражения в Индокитае и унижения в Иране на кону стоял статус США как сверхдержавы. С точки зрения Эр-Рияда, это прямой повод для джихада, тем более что саудовская монархия стремилась к гегемонии в исламском мире. Именно этот термин – джихад – стал обозначать повстанческую партизанскую войну, в которой ЦРУ участвовало своим вооружением и советниками, а Аравийский полуостров – нефтедолларами. Моджахеды, прозванные по ту сторону Атлантики «Борцами за свободу» (Freedom Fighters), были в массе своей бородачами, понимавшими под словом «свобода» установление шариата, как только русских коммунистов вышвырнут с земли ислама. Это смешение понятий, по сути, свидетельствовало о семантической исламизации того, что станет последней битвой Холодной войны. Эта битва в то же время явилась первой из исламских войн современной эпохи, независимо от того, как их называют: джихад, набег (газв), «законный терроризм» (ирхаб машру) или «мученическая операция» (аль-амалийя аль-истишхадийя). В итоге 15 февраля 1989 года советские войска были выведены из Афганистана, а падение Берлинской стены 9 ноября того же года знаменовало собой окончательный крах СССР. После распада Советского Союза конфликт между исламистским Востоком и Западом (именуемым «безбожным», «иудейско-крестоносным» и т. д.) сменил противостояние между коммунистическим Востоком и капиталистическим Западом.

Афганский джихад позволял убить одним ударом двух зайцев. С одной стороны, он нанес смертельный удар СССР, выставив ослабленную Советскую армию бумажным тигром. Глубинные же причины краха советского строя следует искать в более ранних событиях. К этим причинам относится в том числе гонка вооружений с США, развалившая советскую экономику, которая, будучи плановой, являлась изначально неполноценной по сравнению с рынком, но все же труп СССР к ногам американцев кинули именно воины джихада. Тем самым джихадисты завоевали себе огромный авторитет среди мусульман. Они утвердились в глобальном масштабе как непредсказуемая террористическая военная сила, лицом которой станет Бен Ладен. С другой стороны, эта победа суннитов позволила в рамках исламского символического порядка мгновенно нейтрализовать хомейнистскую пропаганду, превратив саудовцев и их союзников в спасителей мусульманской страны, подвергшейся агрессии со стороны кремлевских атеистов. Реакция Тегерана последовала незамедлительно. Смысл ее заключался в том, чтобы оттеснить победу на задний план, насытив медиапространство новостями о фетве, выносящей смертный приговор Салману Рушди. С этой целью сенсационную новость сознательно синхронизировали с выводом советских войск из Афганистана.

2. Наступление международного джихада: против «ближнего врага» (1980–1997)

Борьба за контроль над процессом исламизации в 1980-х годах

Помимо афганского джихада 1980-е годы также отмечены прогрессирующей исламизацией политического порядка на Ближнем Востоке и углублением противоречий между шиитским и суннитским лагерями, боровшимися за контроль над этим процессом. Основным конфликтом того времени была ирано-иракская война, продлившаяся с сентября 1980 по август 1988 года. Развязанная Саддамом Хусейном и поддержанная Западом, стремившимся сдержать распространение иранской революции, она принесла, по приблизительным оценкам, около миллиона человеческих жертв. Она же стала для Корпуса стражей Исламской революции и Басиджей («Мобилизованных сил сопротивления») Ирана возможностью опробовать тактику атак террористов-смертников, которые их заказчики называли «мученическими операциями». Эти методы в дальнейшем будут использоваться в Ливане и Израиле, а затем по всему Ближнему Востоку, в Европе, Америке и во всем мире.

Параллельно Тегерану приходилось воевать на других, не менее важных фронтах: речь о гражданской войне в Ливане и палестино-израильском конфликте. Военные действия вовлекли Иран в противостояние одновременно и против Запада и его союзников, и против большинства суннитских организаций, за исключением ХАМАС. Фактически Исламская республика вела опосредованную войну в Леванте, чтобы защититься от вражеской коалиции и ослабить напряжение на границе с Ираком и со стороны побережья Персидского залива. Затем был открыт третий фронт в Европе (органично связанный с Ливаном через операции по захвату заложников). Вплоть до смерти Хомейни в июне 1989 года страна, которой он руководил, не соблюдала ни общепринятых правил ведения войны, ни принципов международного права в поиске уязвимых точек у противников. Иран наносил им удары фетвой в адрес Рушди, терактами смертников и захватом заложников из числа западных граждан, чтобы заставить уступить своим требованиям и защититься от прямой военной угрозы. Обеспечив свою безопасность с окончанием войны с Ираком, Иран вновь встал на путь сближения с мировым сообществом. В Исламской республике считали необходимым искать выход из изоляции, угрожающей самому существованию режима. Тем временем иранский способ ведения военных действий нашел подражателей в джихадистских кругах суннитского лагеря. Те распространяли по всему миру терроризм, образец которого изначально дала Исламская республика. Впрочем, в отличие от шиитской версии, суннитский терроризм не опирался на централизованный аппарат одного государства, которое, в конечном итоге, реинтегрируется в глобальный институциональный порядок.

Таким образом, сдерживание суннитами Иранской революции осуществлялось по двум основным направлениям: афганскому и иракскому, опиравшимся на джихад и Саддама Хусейна соответственно. Эти действия пользовались неизменной поддержкой Запада, что в ретроспективе представляется не слишком дальновидной стратегией.

Афганский джихад, первоначально направленный против СССР, в новой ситуации был нацелен на создание метанарратива, альтернативного воинственному и революционному тьермондизму, лежавшему в основе пропаганды Тегерана. Саудовская Аравия и ее союзники стремились показать, что могут дать более достойный ответ на вызов, брошенный исламскому миру вторжением на его территорию советских атеистов. В исламском коллективном сознании проводилась параллель с оккупацией Палестины Израилем, которая оставалась основной проблемой арабского национализма, пока в свою очередь не стала рассматриваться через призму исламизации с появлением к концу того же десятилетия ХАМАС. Отсюда призыв ко всем мусульманам мобилизоваться и прийти на помощь афганским единоверцам. Салафиты Аравийского полуострова и «Братья-мусульмане» объединили свои усилия в течении, вскоре ставшем ведущим среди всех направлений суннитского ислама. Представители его призывали к борьбе с шиитами за гегемонию в этой мировой религии.

Главным идеологом суннитского джихада в 1980-е был член палестинской организации «Братьев-мусульман» Абдулла Аззам, живший в Пешаваре, пакистанском пограничном городе, превращенном в сборный пункт для участников операций в Афганистане. Через Пешавар в Афганистан осуществлялись поставки оружия, туда стекались джихадисты со всего мира, устроившие там свои базы («каида» по-арабски «основа», «база», откуда и берет название крупнейшая джихадистская организация). В своем манифесте, озаглавленном «Присоединяйтесь к каравану!», Аззам обосновывал лежащую на всех мусульманах мира обязанность сражаться в Афганистане. Он заявлял, что их долг делать это во имя «оборонительного джихада», который призывал всех верующих объединить силы для освобождения мусульманской земли, подвергшейся нападению неверных. Этот долг превыше всего: «ни государство, ни муж, ни жена, ни отец, ни хозяин раба» не могут помешать его осуществлению. Каждый верующий должен действовать по мере своих способностей, «руками, языком или сердцем», что могло означать личное участие в боевых действиях, их финансирование, проповедование или по меньшей мере молитву. Аззам утверждал, что речь идет о «личной обязанности» (фард айн), предписанной Кораном и Суннами; невыполнение ее должно караться самым страшным наказанием. Этот текст, а также множество статей, которые он опубликовал в издании «Джихад», перекликались с фетвой, вынесенной самыми авторитетными суннитскими улемами, представлявшими салафитов и «Братьев-мусульман», фетвой, призывавшей мусульман всего мира к мобилизации. Призывные пункты открывались не только в мусульманских странах, но и на Западе, в том числе в США. Аззам находился в хороших отношениях с ЦРУ, которое организовало посещение им американских исламских центров. Он создал так называемое «Бюро афганских служб» (Мактаб-аль-Хидамат — MAK), которое координировало вербовку, финансирование и транспортировку иностранных джихадистов на место боевых действий. Его главный американский офис в Бруклине позже станем прибежищем для множества исламистов, в числе которых слепой египетский шейх Омар Абдель Рахман, осужденный на пожизненное тюремное заключение за первую атаку на Всемирный торговый центр в 1993 году. Что касается МАК, после убийства Аззама в ноябре 1989 года он влился в «аль-Каиду» под руководством Бен Ладена.

Финансирование ЦРУ десятилетнего афганского джихада обошлось США в 4 миллиарда долларов, к которым необходимо добавить такую же сумму в саудовских нефтедолларах. В то время это казалось не слишком высокой ценой за крах СССР. Но в исторической ретроспективе итоговая цена этого пакта с дьяволом, расплатой за который стала вторая атака на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года, не поддается измерению.

Основными участниками военных операций были афганцы, названные «моджахедами» – активное причастие прошедшего времени, образованное от арабского термина, означающего «воины джихада». Мы с коллегами создали неологизм «джихадисты», добавив греко-латинский суффикс к арабскому корню. Сделано это было для того, чтобы провести разграничение между местными партизанами в количестве около 40 тысяч человек и иностранцами, влившимися в их ряды. Они прибывали из Северной Африки и прежде всего Алжира, Ливии, Египта, с Аравийского полуострова, из Пакистана и даже из таких отдаленных уголков планеты, как Малайзия и южные Филиппины. Среди них были и мусульмане, эмигрировавшие в свое время в США, и первые ласточки из пригородов европейских мегаполисов. Их обучало и оснащало ЦРУ, но в собственно боевых действиях они участвовали мало. Эти джихадисты по возвращении домой в ходе следующего десятилетия применят полученные навыки для ведения джихада, особенно в Алжире и Египте, или вступят в ячейки «аль-Каиды». Алжир и Египет охватили особенно сильные волнения, спровоцированные исламистами, – Садат был убит 6 октября 1981 года, – и власти в надежде избавиться от смутьянов ускоряли отъезд местных активистов, которых не могли держать в тюрьмах. (Так было с египетским врачом Айманом аз-Завахири, правой рукой, а впоследствии и преемником Бен Ладена: по выходе из каирской тюрьмы он уехал в Пешавар через Саудовскую Аравию.) Спустя несколько лет эта недальновидная стратегия обернулась против ее инициаторов, когда джихадисты, обуянные жаждой действий, вернулись на родину. Но в 1980-е годы она позволяла тешить себя иллюзиями, что воинствующий исламизм под эгидой Саудовской Аравии может быть направлен против СССР, а возможный выход за эти рамки всерьез не воспринимался.

Такого мировоззрения придерживался, в частности, советник Джимми Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский, главный архитектор политики американской поддержки афганского джихада. Он отстаивал свой подход в интервью французскому еженедельнику «Le Nouvel Observateur», которое дал 15 января 1998 года:

Вы сегодня ни о чем не сожалеете?

Сожалеть о чем? Та секретная операция была блестящей идеей. Она дала заманить русских в афганский капкан, и вы хотите, чтобы я сожалел? Когда Советы официально пересекли границу, я написал президенту Картеру по существу: «Теперь у нас появилась возможность обеспечить СССР его собственную Вьетнамскую войну». Фактически Москва должна была вести на протяжении почти десяти лет невыносимую для нее войну, конфликт, повлекший деморализацию и в конце концов распад Советской империи.

Не сожалеете ли Вы о том, что содействовали исламскому фундаментализму, вооружали и консультировали будущих террористов?

Что более важно для мировой истории? «Талибан» или падение Советской империи? Несколько возбужденных исламистов или освобождение Центральной Европы и конец холодной войны?

«Несколько возбужденных исламистов»? Но было неоднократно сказано: исламский фундаментализм сегодня представляет мировую угрозу…

Вздор! Было бы нужно, как говорят, чтобы Запад имел общую политику по отношению к исламизму. Это глупо: нет глобального исламизма.

Освобождение Польши от русского гнета в глазах сына варшавского шляхтича по вполне понятным причинам имело приоритет над всеми остальными вопросами. Но неспособность Бжезинского даже в 1998 году осознать существование «глобального исламизма» проливает свет на уровень адекватности восприятия ситуации в мире американским руководством. В 80-е годы ХХ века они не понимали ни значения суннитской политики исламизации, как ее видела Саудовская Аравия, ни форм, в которые эта политика выливалась. И еще меньшее представление США имели о реакции Ирана на их стратегию, поскольку в интеллектуальном отношении оставались узниками наследия холодной войны.

Советские войска покинули Афганистан 15 февраля 1989 года под давлением моджахедов, методично уничтожавших советскую авиацию ПЗРК «Стингер», поставлявшимися ЦРУ. Это событие, по сути, предвосхитило падение Берлинской стены 9 ноября того же года, которое в свою очередь стало прелюдией к краху коммунизма. Джихадисты со всего мира, собравшиеся в Афганистане, трактовавшие мировую историю через призму откровений Пророка и завоеваний ислама (аль-футухат), не испытывали и тени сомнения в том, что они – воплощение деяний Пророка, его сподвижников и его потомства. Это было «новое кораническое поколение» (джил курани джадид), о приходе которого взывал Сеййид Кутб, поколение, которое должно было уничтожить джахилийю, это нечестивое «варварство» современного секулярного общества. Так же, как всадники под знаменем Пророка победили государство Сасанидов, одну из двух «сверхдержав» того времени, в битве при Кадисии в 636 году, джихадисты разбили Советскую армию в Кабуле. (Саддам Хусейн свое наступление в сентябре 1980 года на Иран также назовет «Кадисия».) Бен Ладен и его последователи развили эту параллель. Так же, как арабы, а затем османы, неустанно совершавшие набеги на другую сверхдержаву того времени, Византийскую империю, вплоть до ее падения в 1453 году, «аль-Каида» наращивала интенсивность антиамериканских атак, кульминацией которых стал «двойной газават» против Нью-Йорка и Вашингтона 11 сентября 2001 года. На эти исторические параллели накладываются нумерологические загадки, столь любимые исламистами. 11/9 (дата 9 ноября 1989 года в американском формате. – Прим. пер.), дата падения Берлинской стены, символизирует собой конец коммунизма и противостояния Восток – Запад. Ее зеркальное отражение 11/9 (11 сентября 2001 года) возвещает зарю нового христианского века. В глазах джихадистов в этот день занялась заря триумфального и спасительного исламского тысячелетия, отряхнувшего с ног прах безбожного Запада.

15 февраля 1989 года мир едва обратил внимание на вывод советских войск из Афганистана, тем самым лишив суннитов момента славы как единственного поборника исламского джихада, достойного подпитки в виде нефтедолларов Аравийского полуострова. Накануне Хомейни приговорил к смерти Салмана Рушди за то, что тот «поносил Пророка» в своем романе «Сатанинские стихи». Одним мастерским ходом аятолла обнулил значение реальной геополитической победы конкурентов, перенеся битву в медиапространство, где привлек все внимание к себе. Таким образом, Иран, по сути, демонстрировал миллиарду мусульман планеты, что может вынести действующую в мировом масштабе фетву британскому писателю индийского происхождения. Тем самым Хомейни позиционировал себя в качестве их главного защитника от «оскорбления, нанесенного Мухаммеду». Этот маневр представлял собой многоуровневый семантический разрыв с массой отдаленных последствий. Скандал взбудоражил Запад и привлек внимание всех СМИ, в силу чего вывод советских войск из Афганистана на следующий день освещался как второстепенное событие. Кампания против романа Рушди началась в индо-пакистанских исламистских кругах Великобритании уже за 6 месяцев до этого. Она взбудоражила индийских мусульман до такой степени, что даже светское правительство в Дели запретило книгу. В Лондоне были организованы демонстрации с требованием таких же мер во исполнение закона о богохульстве. (Этот закон, впоследствии отмененный, касался, к слову, только англиканской церкви.) В январе умирающий промышленный город Брадфорд в регионе Мидлендс, значительную долю населения которого составляли безработные иммигранты (того же этно-конфессионального происхождения, что и Рушди), стал сценой аутодафе. Муллы и представители совета мечетей сожгли на костре несколько экземпляров романа. Разгневанная толпа верующих, собравшаяся на огромной площади перед ратушей, выстроенной в стиле венецианской готики, свидетельницей былого величия индустриальной эпохи, восторженно их приветствовала. Саудовская Аравия, партнер Великобритании и США по участию в афганском джихаде, не хотела подливать масла в огонь, чтобы не ставить в еще более затруднительное положение правительство Тэтчер, приведенное этими событиями в сильное замешательство. В этой политической игре все карты шли в руки Тегерану. Перехватывая эстафету в деле «защиты Пророка» у бездействовавшего Эр-Рияда, Тегеран завоевывал расположение широких суннитских масс. Хомейни, вызвав неслыханный скандал на Западе, возмущенном тем, как иранский аятолла попрал принцип свободы слова, успешно отвлек всеобщее внимание от американо-саудовского успеха в Кабуле.

Фетва, вынесенная Рушди, если рассматривать ее в ретроспективе, создала ряд прецедентов. Прежде всего, она превратила всю планету в «землю ислама», мусульманское обозначение территории, где действует шариат. И если фетвой можно было вынести смертный приговор гражданину и жителю Великобритании, следовательно, ее действие распространялось на Великобританию, Запад и весь остальной мир. Акт Хомейни в эпоху глобальных масс-медиа стирал традиционные границы мусульманской космографии и включал в сферу его собственного юридического и религиозного влияния всю планету. Большое видится на расстоянии, и в тот момент огромная символическая значимость этой вехи на пути исламизации общечеловеческих норм и ценностей не была понята до конца. Даже сегодня, три десятилетия спустя, ее до сих пор недооценивают. Однако ситуация создала прецедент, который использовался в последующих делах о «богохульстве». Сначала прогремело убийство кинорежиссера Тео Ван Гога, застреленного и заколотого в Амстердаме 2 ноября 2004 года голландцем марокканского происхождения за фильм «Покорность». За этим последовала кампания против публикации карикатур на Пророка датским ежедневником «Jyllands-Posten» 30 сентября 2005 года. И, наконец, убийства в редакции французского еженедельника «Charlie Hebdo» 7 января 2015 года, совершенные братьями Куаши, кричавшими: «Мы отомстили за пророка Мухаммеда!» Шииты, может, и положили начало этой тактике, но установленные ими рамки показались слишком узкими суннитам, когда они взяли ее на вооружение в своих целях.

Фетва имела еще одно последствие для суннитов-джихадистов: она убедила их в том, что главным полем битвы является медиаполе и что они уделяли ему недостаточно внимания по окончании афганского конфликта. Айман аз-Завахири в стратегическом манифесте «аль-Каиды» «Всадники под знаменем Пророка», опубликованном в интернете во второй половине 1990-х годов, подчеркивал ключевую роль СМИ. Он также дал квалифицированную и не слишком лестную оценку джихадам в Боснии, Алжире и Египте, критикуя их за местечковость, не позволявшую добиться в мире того резонанса, который мог бы придать им новый импульс и привести к победе. В этом смысле медийные уроки, извлеченные из фетвы от 14 февраля 1989 года, имели еще одно далеко идущее последствие. Они заложили шаблон для достойной Голливуда постановки событий 11 сентября в эпоху спутникового телевидения и особенно телеканала «аль-Джазира». Ими же руководствовались – в наступившую эру соцсетей и сетевых СМИ – игиловцы, выкладывая видео казней своих заложников.

Наряду с афганским джихадом восьмидесятые отмечены еще тремя масштабными конфликтами. Они свидетельствовали, с одной стороны, о том, что политическая исламизация вошла в круг самых животрепещущих международных проблем; с другой стороны, они отражали ужесточение борьбы между суннитами и шиитами за контроль над этим процессом. Мы рассмотрим их здесь преимущественно в этом ракурсе.

Ирано-иракская война была развязана в сентябре 1980 года Саддамом Хусейном, выходцем из города Тикрит, северной точки арабского «суннитского треугольника». Она вынудила партию Баас отказаться от секуляризма, который был одним из ее основополагающих принципов, и руководствоваться вместо него догмами идеологической исламизации, подтверждая тем самым, что та пришла в регионе на смену исчерпавшему себя светскому арабскому национализму. В 1990 году на флаге Ирака появилась надпись «Аллах акбар» («Аллах велик»), в телесюжетах начал регулярно появляться молящийся Саддам, а женщинам, занимавшим руководящие партийные посты и с гордостью демонстрировавшим свои непокрытые головы современных активисток, свободных от предрассудков, пришлось снова накинуть хиджабы. Как мы уже упоминали, наступление на Иран нарекли «Кадисия Саддама» в честь решающей битвы, выигранной в 636 году войсками халифа Умара, второго преемника Пророка, который разрушил Персидскую империю и захватил ее территорию. Действуя таким образом, Саддам Хусейн стремился позиционировать себя в качестве главного защитника исламских ценностей. Он хотел лишить этого статуса своего противника, отбросив его назад, в сасанидско-зороастрийское прошлое, препятствовавшее его претензиям на роль выразителя интересов всего исламского мира. Чтобы не остаться в долгу, Тегеран во всеуслышание обличал секуляризм партии Баас, превратившей религию в фиговый листок. Все наступательные операции иранской армии получили для внутреннего пользования кодовое название «Кербела» (от «Кербелы 1» в 1981 году до «Кербелы 6» в 1988 году) дабы сплотить бойцов под знаменем шиитской идеологии по версии Хомейни. Государственная пропаганда изображала Саддама как реинкарнацию халифа Язида из династии Омейядов, убившего имама Хусейна в битве при Кербеле в 680 году. На международном уровне, для мусульман всех стран, некоторые кампании называли «Бадр» в честь первой битвы, в которой Пророк в 624 году одержал победу над кафирами («неверными») из племени курайшитов – еще один намек на «безбожников»-баасистов.

Мотивация Саддама была обусловлена как внешними, так и внутренними факторами. На внутренней арене его кровавый диктаторский режим стремительно обогащался благодаря росту цен на нефть. Ирак в то время был вторым в мире ее экспортером после Саудовской Аравии. Помимо декорации в виде партии Баас он опирался на одно из иракских национальных меньшинств, арабов-суннитов. Им противостояло шиитское большинство (чьи главные святые места, Кербела и Эн-Наджаф, находятся на территории Ирака) и курдам-ирредентистам, обитавшим в горах на севере страны, где они вели вялотекущую партизанскую вой ну. Перед Саддамом стояло две задачи. Первая: противостоять потенциальной привлекательности политического шиизма Исламской республики для большинства его же сограждан. Вторая: использовать революционный хаос, царивший в соседней стране для продвижения на восток. Он хотел удлинить 58-километровую береговую линию Ирака в Персидском заливе за счет аннексии иранской арабоязычной приморской провинции Хузестан.

В региональном и международном масштабе Ирак был светским крылом сил, стремившихся остановить хомейнистскую экспансию и пропаганду. Эти силы включали в себя суннитские нефтяные монархии Аравийского полуострова, объединившиеся против Ирана в мае 1981 года в рамках Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ). К ним относились и западные державы, в первую очередь США и Франция. Игнорируя постоянное нарушение Саддамом прав человека, политические и нефтяные круги обеих стран выказывали ему огромное уважение. Он завязал тесные отношения не только с Жаком Шираком, но и некоторыми представителями левых сил Франции. Для ведения войны с Ираном Саддам получил самую современную технику, в том числе палубные штурмовики «Супер Этандар», стоявшие на вооружении ВМС Франции. Эта военная поддержка была одной из причин, по которой Тегеран в качестве возмездия осуществил силами верных иранскому режиму людей операции по захвату западных заложников в Ливане. Но, в конечном итоге, это не помешало склонить чашу весов в пользу Багдада.

Во избежание разгрома аятолла Хомейни вынужден был «испить отравленную чашу», то есть согласиться на перемирие двух истощенных войной стран, которое и было заключено 20 августа 1988 года. Он пытался отвлечь внимание в том числе и от этого провала, «сыграв на опережение» фетвой в адрес Рушди 14 февраля следующего года, ставшего для него последним. Аятолла скончался 3 июня 1989 года в возрасте 87 лет. Смерть харизматичного имама стала условием, необходимым для поэтапного возвращения Исламской республики в мировое сообщество. Что касается Саддама Хусейна, его победа по умолчанию оставляла его во главе опустошенной и разрушенной страны, глубоко увязшей в долгах арабским нефтяным монархиям. Именно это вынудило Саддама ввязаться в авантюру с вторжением на территорию своего кувейтского кредитора в августе 1990 года и войну в Персидском заливе. И иракскому, и иранскому лидеру нефтяная рента обеспечивала шапкозакидательские настроения (особенно это касается Саддама), благодаря наращиванию запасов оружия, которое трубопроводные демократии поставляли углеводородным деспотиям. И нефть же расширила пропасть между шиитами и суннитами до масштабов, выходящих за рамки военного противостояния между персами и арабами.

Одновременно Исламская республика с целью ослабления давления на свои сухопутные границы и воздушное пространство опосредованно вступила в конфликт в Леванте. Она проникала в бреши, которые открыли затянувшаяся гражданская война в Ливане и эскалация палестино-израильского конфликта. Действительно, 1980-е годы были отмечены как исламизацией риторики, сопровождавшей оба эти конфликта, так и внедрением в них Ирана, имевшего свои интересы, внедрением открытым и явным в Ливане и постепенным и тайным в Палестине. Это обеспечило Тегерану новый, мощный рычаг давления на западный лагерь. В Ливане эта стратегия сначала нашла выражение в захвате заложников. Она сопровождалась мобилизацией шиитской общины Ливана, составлявшей большинство населения, но оттесненной от власти, превратившейся усилиями «Хизбаллы» в доминирующую силу в Стране кедра. Шиитам в ходе длительного процесса, занявшего три десятилетия, удалось сплотить вокруг себя все меньшинства, составлявшие политическую мозаику Леванта. В их число входили восточные христиане, физическому существованию которых грозило распространение джихадистского салафизма, самым ярким проявлением которого станет ИГИЛ. И, действуя из шиитских районов на юге Ливана, «Хизбалла» фактически заместила палестинское сопротивление Израилю собственным «Сопротивлением» («Мукавама»). Она сочетала его с поддержкой ХАМАС: редкий пример того, как исламистское суннитское движение, связанное с «Братьями-мусульманами», равняется на Тегеран.

В истерзанном и расколотом Ливане, на который с момента ввода туда в 1976 году сирийских войск огромное влияние оказывал Дамаск, обосновавшиеся на юге палестинцы беспрепятственно обстреливали ракетами израильскую Галилею. Чтобы положить этому конец, в июне 1982 года израильская армия вторглась на территорию Ливана в рамках операции «Мир Галилее». Дойдя до пригородов Бейрута, она оттеснила палестинские группировки на север страны, а затем и из самого Ливана. Палестинцы отплыли на французских судах в Тунис (после чего они вернутся в Триполи, на север Ливана, откуда их изгонят уже сирийцы в декабре 1983 года). Шиитское население поначалу радостно встречало гостей, пусть и незваных, которые избавили его от палестинских федаинов. Но военное присутствие Израиля, на сторону которого встали прозападно настроенные ополченцы-христиане, изменило соотношение сил в стране не в пользу Дамаска и его иранского союзника. В ответ на убийство ливанского президента Башира Жмайеля в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила фалангисты в сентябре 1982 года устроили резню при полном попустительстве израильских военных. Новый президент Амин Жмайель, брат убитого, подписал с Израилем соглашение, предусматривающее вывод израильской армии из Ливана и заключение мира между двумя государствами, но мирный процесс был сорван совместной операцией Сирии и Ирана. Исламская республика направила несколько сотен Стражей революции (Пасдаран) в долину Бекаа, регион, населенный преимущественно шиитами. Это прямое вторжение на ливанскую территорию стало прелюдией к созданию «Партии Аллаха» или «Хизбаллы», признававшей Хомейни своим вождем и учителем. (С 15 декабря 1981 года Ливан уже превратился в «эхо-камеру» шиито-суннитского противостояния, олицетворенного ирано-иракской войной, когда в иракском посольстве взорвалась первая «живая бомба».) В сентябре 1982 года в Ливан была направлена американо-франко-итальянская миротворческая группировка (МНС), задачей которой было разведение враждующих сторон. Жертвами еще одной атаки террористов-смертников, на этот раз в американском посольстве в апреле 1983 года, стали 63 человека. За ней последовали еще два теракта, совершенные 23 октября в казармах американских и французских солдат, выполнявших миротворческую миссию в Ливане (256 и 58 погибших соответственно). Официально это не признавалось, но было очевидно, что эта политика террора являлась логическим продолжением иранской тактики «мученических операций» на иракском фронте, на этот раз направленной против воинских формирований великих держав. Эта ассиметричная война, ставшая источником вдохновения для более позднего джихадизма, вынудила Многонациональные силы ООН покинуть Ливан в марте 1984 года. Постепенно сирийско-иранская ось, пройдя через бесчисленные перипетии длившегося три десятилетия конфликта, стала играть в нем решающую роль.

Второй составляющей стратегии джихадистов был захват заложников. С 22 марта 1985 года в заложниках побывали 12 французов, 8 американцев и 7 выходцев из других стран, враждебных Ирану. Ответственность за похищение Жан-Поля Кауфмана и Мишеля Сёра в мае 1985 года взяла на себя шиитская «организация исламского джихада», требовавшая прекращения французской помощи Ираку. Это произошло именно в тот момент, когда Париж предоставил Ираку в аренду палубные штурмовики «Супер Этандар». Дополнительная сложность заключалась в том, что Иран стремился вернуть заблокированные Францией инвестиции шаха в совместную ирано-французскую ядерную компанию Eurodif. Это событие переживалось во Франции как национальная трагедия, его широко освещало государственное телевидение, съемочную группу которого также похитили. Кульминацией трагедии стала новость о гибели в заточении ученого Мишеля Сёра, а эпилогом – визит в Тегеран министра иностранных дел Франции Ролана Дюма в 1989 году, за которым последовало освобождение и высылка из Франции террористов, отбывавших там заключение. Среди них был ливанец-шиит, покушавшийся в июле 1980 года в парижском пригороде на убийство бывшего главы последнего правительства шаха Шапура Бахтияра, находившегося в оппозиции к Исламской республике.

Таким образом, территория Ливана стала полигоном для антизападной деятельности Ирана. Южный Ливан, постепенно перешедший под полный контроль «Хизбаллы», превратился в оплот Сопротивления Израилю. В авангарде сопротивления стояла отныне «Партия Аллаха»; назначив себя главной в борьбе с «сионистским образованием», она заняла место арабского национализма, признанным символом которого являлась ООП. Популярность «Хизбаллы», а с ней и Ирана в результате значительно выросла даже в арабском, преимущественно суннитском мире. Кульминацией этого процесса стала «33-дневная война» между Израилем и «Хизбаллой», продолжавшаяся с 12 июля по 14 августа 2006 года. Она закончилась полным поражением Израиля, а генерального секретаря «Хизбаллы» Хасана Насраллу превратила в подлинного героя арабского мира. Его чествовали даже на спутниковых телеканалах стопроцентно суннитского Аравийского полуострова: неслыханный случай для шиита, присягавшего на верность аятолле Хомейни, Высшему руководителю Исламской республики.

В самом Ливане, будучи символом «Сопротивления» («Мукавама»), «Хизбалла» добилась такой легитимности, которая вышла за рамки собственно шиитской общины. Это оставило за ней право сохранить оружие, в то время как другим группировкам пришлось разоружиться. С конца 1980-х годов «Хизбалла» оказывала все возрастающее влияние на всю страну. Таифские соглашения сыграли в этом отношении решающую роль. Эти соглашения, подписанные 22 октября 1989 года в саудовском городе Таиф, положили конец пятнадцатилетней гражданской войне, оформив поражение христиан и победу суннитов. Действительно, президент-маронит уступал значительную часть своих полномочий в пользу суннитского премьер-министра. Тем самым символически закреплялась победа Саудовской Аравии, одержанная благодаря нефтедолларам и нашедшая воплощение в лице ливано-саудовского миллиардера и политического деятеля Рафика Харири. В реальности же эти договоренности быстро, в течение нескольких следующих лет, потеряли актуальность в силу изменения расстановки сил в регионе, в результате чего суннитская община была оттеснена на обочину, уступив дорогу «Хизбалле». Далее мы рассмотрим, к чему это привело в нулевых, а затем в десятых годах XXI века.

Исламизация палестинского конфликта, вписавшаяся в соперничество между шиитами и суннитами за лидерство в регионе, представляла собой один из важнейших факторов трансформации Ближнего Востока в 1980-е годы. В 1979 году, вскоре после триумфа Исламской революции в Иране, палестинский врач Фатхи Шкаки, состоявший ранее в организации «Братья-мусульмане» и живший в изгнании в Египте, опубликовал книгу, озаглавленную «Хомейни: исламская альтернатива». Он посвятил работу самому Хомейни («революционному имаму») и основателю «Братьев-мусульман» Хасану аль-Банне («имаму-мученику»). Автор на страницах книги продемонстрировал интеллектуальную близость между самыми радикальными «Братьями», последователями Сеййида Кутба, и шиитскими активистами, близость, преодолевающую сектантские рамки. Шкаки основал «Исламский палестинский джихад», вооруженное движение, которое с 1983 года начало устраивать первые кровопролитные антиизраильские акции на оккупированных палестинских территориях. Целью их было показать, что и с еврейским государством можно сражаться в то самое время, когда ООП терпела поражение в Ливане, а умеренные палестинские «Братья-мусульмане» ограничивались благотворительными акциями. В эти годы мистику палестинских тренировочных лагерей, стиравшихся с лица ливанской земли, сменила мистика джихадистских баз – каваид (ед. ч. «каида»), – расположенных между Пешаваром и афганской границей. Главный идеолог джихада Абдулла Аззам к тому же сам относился к радикально настроенным палестинским кутбистам, входившим в организацию «Братья-мусульмане». В своих трудах он напоминал, что освобождение и исламизация его родины остается самой главной его целью – даже если обстоятельства сложились так, что наилучшую возможность для ведения вооруженного джихада предоставляет Афганистан.

Совокупное влияние Шкаки и Аззама ускорило радикализацию палестинских «Братьев-мусульман». Она вылилась в первую интифаду («восстание»), или «войну камней», начавшуюся в декабре 1987 года. Сопротивление Израилю переместилось в саму Палестину. Таким образом, оно распространилось на Западный берег реки Иордан, в Иерусалим и сектор Газа, а затем, в ходе следующего десятилетия, на территорию самого еврейского государства. Одновременно с этим зародилось «Исламское движение сопротивления», аббревиатура от полного названия которого – ХАМАС – совпадает по звучанию с арабским словом «хамас» («усердие»). По мере нарастания интифады ХАМАС все активнее претендовал на то, чтобы отнять у ООП Арафата монополию на руководство борьбой за освобождение Палестины, в том числе выпустив собственный календарь обязательных забастовок. 18 августа 1988 года ХАМАС опубликовал свою хартию, отличавшуюся от хартии ООП, являвшейся до тех пор единственным официальным руководством к действию. В хартии утверждалось, что джихад, направленный на освобождение исламских земель Палестины, является «личной обязанностью», то есть использовался термин, употребленный Аззамом для характеристики афганского джихада, который в тот момент крушил Советскую армию. Хотя в конце восьмидесятых ООП еще сохраняла способность к политическому маневрированию, исламизация дела, за которое она боролась, потрясла ее до основания. В следующие годы ХАМАС только набирал мощь, благодаря притоку нефтедолларов с Аравийского полуострова. В 1990 году, например, Кувейт перевел ХАМАСу 60 миллионов долларов, а ООП – только 27. В августе того же года Арафат поддержал Саддама Хусейна, когда Ирак вторгся в соседнюю страну.

1989 год: джихад и крах коммунизма

В 1989 году, завершавшем десятилетие, исламизм уже всерьез и надолго обосновался в системе международных отношений. Хотя начиная с Ялтинских соглашений 1945 года противоречия между свободным миром, возглавляемым Вашингтоном, и соцлагерем, где заправляла Москва, составляли основную движущую силу исторического развития, 1989-й год положил начало новому водоразделу. Явление миру исламизации, ставшей возможной благодаря доходам от продажи нефти, было тем более ярким символом культурного раскола, что именно в этот год отмечалось двухсотлетие Великой французской революции, отстаивающей принципы светского характера государства. Во Франции празднества были омрачены первым скандалом, связанным с ношением хиджаба в учебном заведении, а именно в колледже города Крей, в Парижском регионе. За этим последовали пятнадцать лет судебных тяжб исламистских организаций с государством. Они закончились принятием в марте 2004 года закона, безоговорочно запрещавшего ношение «явных символов религиозной принадлежности» в государственных учебных заведениях. После потрясений, вызванных фетвой, вынесенной по ту сторону Ла-Манша Салману Рушди в начале того же года, в Европе доминировали две, пусть во многом несхожие, концепции британского мультикультурного секуляризма и французской республиканской светскости. Обе вышли из традиций европейского Просвещения, и обе в полной мере и в равной степени ощутили на себе процесс исламизации общественных и нравственных норм, осуществлявшейся революционным шиизмом, с одной стороны, и консервативным суннизмом, с другой.

По символическому совпадению «скандал с платком» в Крее, разразившийся 18 сентября 1989 года, когда три студентки-мусульманки из колледжа, расположенного в рабочем квартале парижского пригорода, отказались снимать в классе хиджаб, случился за несколько недель до того, как 9 ноября пала Берлинская стена. Будучи свидетелем тех времен, я вспоминаю, что пресса и общественное мнение Франции взахлеб обсуждали первое событие, а второе при этом осталось в тени. Происшествие, вызванное тем, что девушки-подростки накинули на головы платки, несмотря на кажущуюся тривиальность, опередило для французов по значимости окончание холодной войны, а с ним крах СССР и коммунизма. Аналогичным образом фетва аятоллы Хомейни, приговорившая к смерти автора «Сатанинских стихов» и вынесенная по иронии судьбы в день святого Валентина 1989 года, полностью затмила собой в СМИ вывод советских войск из Афганистана, состоявшийся на следующий день, 15 февраля. Этот скандал вызвал особое беспокойство тем, что явился не просто очередной эскападой французов, по поводу которых так любили злорадствовать англосаксонские наблюдатели, а имел далеко идущие последствия. Он свидетельствовал о возникновении в обществе скрытого раскола по культурному признаку, раскола, сопровождавшего процесс исламизации рабочих кварталов. Он начал отодвигать на второй план социальный раскол, воплощавшийся на политической сцене в виде противостояния правых и левых сил. Это отразилось в окончании глобального противостояния Востока и Запада, коммунизма и свободного мира. Этот раскол также положил начало восприятию новейшей истории в контексте противостояния Запада и ислама как двух самостоятельных факторов, или «столкновения цивилизаций», как назвал свой бестселлер, вышедший в 1996 году, гарвардский профессор Сэмюэль Хантингтон. Три десятилетия спустя приходится констатировать, что этот культурный раскол значительно увеличился. Во Франции он нашел свое крайнее выражение в джихадистском терроризме, став главным тектоническим разломом французского общества (как и всей остальной Европы). Но это же явление в 1989 году зародилось в непосредственной близости от Франции, на юге Средиземноморья, в Алжире. Эта страна тесно связана с Францией сидящими занозой в памяти 132 годами колонизации и присутствием на территории бывшей метрополии нескольких миллионов жителей алжирского происхождения, большинство из которых уже имело французское гражданство, а остальные претендовали на него.

В марте 1989 года, когда в страну возвращались участники боевых действий в Афганистане, в алжирской мечети Абд аль-Хамида бен Бадиса пестрая компания, состоящая из исламских активистов и проповедников, салафистов и джихадистов разного толка, основала Исламский фронт спасения (ИФС). Их окружал ореол славы победы, одержанной в предыдущем месяце над СССР. Москва, на тот момент будучи одной из основных опор правившего в Алжире Фронта национального освобождения (ФНО), обучала в своих университетах и военных академиях кадры для правящего режима и вооружала его армию. Алжир «строил социализм», сидя на нефтегазовой игле, контролируемой военной олигархией, которая покупала спокойствие на улицах ценой уничтожения гражданского общества и ликвидации предпринимателей как класса. Такая стратегия лишала чувства ответственности население, бурный рост которого поощрялся в условиях жестокой конкуренции с Марокко за гегемонию в Магрибе. Она же делала страну особенно уязвимой от колебаний цен на энергоносители, на которых держалась вся экономика. Спад конъюнктуры 1986 года, который вдвое урезал госбюджет, привел к всеобщей нужде, падению уровня жизни, усугубленному бесхозяйственностью, коррупцией и расцветом трабендо (черного рынка).

Неудивительно, что на этом тревожном фоне 4 октября 1988 года вспыхнули беспорядки, подавленные ценой нескольких сотен жертв. Любопытно, что в ходе волнений неимущая городская молодежь поносила полицейских, называя их «евреями», ассоциируя их тем самым с израильтянами, подавление которыми палестинской интифады схожими методами активно освещалось и осуждалось государственным телевидением. Как и в Иране в 1978 году, восстание изначально не имело религиозной подоплеки. 10 октября власть сама обратилась к проповедникам, которых принял у себя президент Шадли Бенджедид, чтобы разрядить ситуацию, приведшую к погромам. Влияние исламистов в Алжире в восьмидесятые годы значительно выросло, как, впрочем, и повсюду в суннитском мире. В 1982 году Мустафа Буяли, вдохновленный произведениями Сеййида Кутба, повел партизанскую войну (аналогичную той, что вел ФНО во время войны за независимость от Франции) во главе Вооруженной исламской группы (ВИГ), чтобы путем джихада установить в стране законы шариата. Но влияние движения было ограничено, а глава его убит пятью годами позже. При этом правительство, стремясь избавиться от тех, кто пытался подражать Буяли, поощряло возмутителей спокойствия к участию в боевых действиях в Афганистане.

В то же время консервативные круги боролись с левыми идеями студентов университета, требуя полного перехода преподавания с французского на арабский и соблюдения законов шариата путем организации коллективных молитв; прибегали они и к открытым репрессиям. Затем власти, по примеру того, что делал в Египте в предыдущем десятилетии Садат, приложили все усилия к тому, чтобы выбить почву из-под ног протестующих, способствуя исламизации под контролем государства. Парламент принял семейный кодекс, основанный на Коране, страну усеяли мечети, литература и кассеты ваххабитских проповедников наводнили книжную ярмарку Алжира, вытесняя с полок произведения на французском. Египетский шейх Юсуф аль-Кардави, видный представитель «Братьев-мусульман», был приглашен в качестве консультанта по вопросу местного «исламского возрождения». Позже он станет ведущим главной религиозной передачи на канале «аль-Джазира», стоявшей за исламизацией арабских восстаний 2011 года.

Таким образом, в Алжире формировалась контрэлита в рамках процесса общей исламизации политического устройства, инициированного нефтяными монархиями Аравийского полуострова в 1973 году. В этом отношении Северная Африка на несколько лет отставала от Ближнего Востока. И именно к этой контрэлите президент Шадли, лишенный традиционного рупора в виде партии ФНО, одряхлевшей и неспособной противостоять нападкам, обратился, чтобы восстановить спокойствие. С этой целью он принял у себя 10 октября проповедника Сахнуна, бывшего последователя Буяли; Али Бельхаджа, пламенного трибуна джихада; и Махфуда Нахнаха, руководителя «Братьев-мусульман». После их обращения к нации погромы прекратились, что свидетельствовало о степени их влияния. Шадли, в свою очередь, дал зеленый свет многопартийной системе, что открыло путь к созданию в 1989 году Исламского фронта спасения. ИФС развивался молниеносными темпами, сумев объединить под руководством исламистской интеллигенции два антагонистичных социальных класса – неимущую городскую молодежь, получившую прозвище «хиттисты» («подпирающие стену» от безделья), и набожный средний класс. Это был революционный процесс, напоминавший поначалу то, что происходило в Иране в 1978–1979 годах. ИФС приобрел большую популярность, требуя освобождения джихадистов ВИГ, упрятанных за решетку «безбожниками», и организуя бесконечные марши и сидячие забастовки. Фронт, по сути, заместил собой государство, ослабленное землетрясением в Типазе. Он одержал триумфальную победу на муниципальных выборах в июне 1990 года, создав в стране целую сеть «исламских коммун», затем победил в первом туре на выборах в парламент в декабре 1991 года. Выборы были прерваны армией, лишившей партию победы, что открыло, как мы увидим далее, дорогу джихаду, который впоследствии перекинулся на территорию Франции.

Хотя, несмотря на первоначальный успех исламистов, прийти им к власти в Алжире не удалось, в 1989 году в одной суннитской арабской стране все же установился первый режим, который возглавил деятель, разделявший эту идеологию, – Хасан ат-Тураби в Судане. Этот вышедший из религиозной среды харизматичный мыслитель получил образование в Англии и Франции, где увлекся тьермондизмом. Он, как в свое время Али Шариати, представлявший шиизм, выступал за исламизацию общества «сверху». Ат-Тураби обращался преимущественно к представителям суданской интеллигенции, ранее, как правило, являвшимся сторонниками исключительно авторитетной компартии. Семь лет, проведенных в тюрьме, заставили его принять прагматичный подход, заключавшийся во внедрении своих сторонников в госаппарат и армию, а также в исламскую банковскую систему, насаждавшуюся на территории страны Саудовской Аравией. Его влияние выросло в первой половине восьмидесятых, то есть в последние годы правления генерала Нимейри, когда тот принял меры по запрету алкоголя и введению шариатского права. А в январе 1985 года генерал приказал повесить богослова Махмуда Мухаммеда Таха, выступавшего за критическое переосмысление Корана. После свержения диктатора в том же году ат-Тураби основал Национальный исламский фронт, а страну к тому времени уже раздирала гражданская война между мусульманским Севером и христианско-языческим Югом. Ат-Тураби дал исламистское обоснование действиям армии. Когда военные неудачи Хартума на юге страны привели к государственному перевороту, осуществленному 30 июня 1989 года полковником Омаром аль-Баширом, ат-Тураби стал «серым кардиналом» последнего.

В то время как советский строй и коммунистическая идеология к концу 1989 года трещали по швам, политический исламизм добивался значительных успехов – от роли, которую он сыграл в выводе Советской армии из Афганистана, до захвата власти в Хартуме. Из той же серии скандалы с Рушди в Великобритании и с хиджабом во Франции, поставившие светскую культуру обеих демократий перед фактом внедрения в них религиозных ценностей. Далее были Таифские соглашения, призванные обеспечить господство суннитов в Ливане и создание таких организаций, как ИФС или ХАМАС. Последствия этих событий будут сказываться долгое время. Но, в первую очередь, последнее десятилетие ХХ века прошло под знаком джихада, ставшего в Алжире реакцией на вмешательство армии в выборы накануне ожидаемой победы ИФС, а также развивавшихся синхронно двух других джихадов – египетского и боснийского. Все три в итоге провалились.

Провал первого этапа развития джихадизма: 1990-е

1990-е годы были отмечены, прежде всего, открытием трех фронтов джихада – в Египте, в Алжире и в Боснии – по образцу Афганистана восьмидесятых. Алжирский и боснийский были связаны с Европой или находились на ее территории, предвещая «Старому свету» волны терактов, которые будут прокатываться по континенту. По итогам трех-пяти лет борьбы джихадистам не удалось захватить власть, но они извлекли уроки из своих поражений. Бен Ладен и аз-Завахири воспользовались ими для подготовки второго этапа джихадизма, кульминацией которого стал «двойной газават» 11 сентября 2001 года против Нью-Йорка и Вашингтона.

Девяностые, впрочем, начались с конфликта внутри самой системы суннитских стран, зависящих от нефтяной ренты. Он спровоцировал размывание процесса исламизации, затеянного самими же нефтяными монархиями, настроив джихадистов против саудовского режима. Вторжение Ирака в Кувейт получило отпор со стороны военной коалиции, возглавлявшейся США, которые использовали базы на саудовской территории для освобождения эмирата. Это вызвало резкий протест исламистов в Саудовской Аравии спустя 10 лет после теракта в Мекке. Усама Бен Ладен стал одним из лидеров этого протеста, тем самым сделав разрыв с властью своей страны достоянием гласности. Вторжение в Кувейт 2 августа 1990 года было парадоксальным следствием ирано-иракской войны. Кувейт, как и другие нефтяные монархии, входившие в Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива, преследовал страх распространения хомейнистской революции на Аравийский полуостров. Поэтому кувейтские шейхи щедро подпитывали «Кадисию Саддама» своими займами. После того, как конфликт летом 1988 года закончился и опасность миновала, Багдад, разоренный и лишенный возможности эксплуатировать свои нефтяные месторождения, был уже не в состоянии выполнить долговые обязательства. Рост напряжения закончился тем, что должник «напал на банк», как шутили в то время.

Взаимосвязь нефти, войны и исламизации была очевидна с самого начала, поскольку вторжение произошло утром того дня, когда представители стран – участниц Организации Исламской конференции (ОИК), в которой Кувейт председательствовал за год до этого, собрались в Каире. В час, когда должна была начать работу конференция, задачей которой являлось распространение ислама во всем мире под руководством Саудовской Аравии, одно из государств – членов ОИК было атаковано, разгромлено и аннексировано другим. Войска Саддама, быстро расправившись с эмиратом, провозглашенным отныне «девятнадцатой провинцией» Ирака, дошли до саудовской границы, на расстояние выстрела от нефтяных месторождений Эль-Хасы.

До смерти напуганный король Фахд, «хранитель двух святынь», 7 августа призвал на помощь американские войска. Но приглашение «неверных» на священную саудовскую землю дало джихадистам, которых ранее сам же Эр-Рияд щедро финансировал в Афганистане, повод обвинить монарха-ваххабита в отступничестве от ислама. Они строили обвинение на одном из изречений (хадисов) Пророка, которое сама монархия использовала для запрета любой, кроме ислама, религии на своей территории: «Изгнать иудеев и христиан за пределы Аравийского полуострова». В самой буквальной интерпретации этот хадис напрямую запрещал прибегать к помощи солдат-«крестоносцев», дабы избежать возмущения мусульман. Этот идеологический раскол в лагере суннитов-салафитов будет сохраняться десятилетиями. Саддам Хусейн точно так же использовал семантику ислама против Тегерана в войне за оспаривание гегемонии Ирана, назвав свое наступление «Кадисия». Теперь он оправдывал нападение на Кувейт, а затем конфликт с Саудовской Аравией, размахивая знаменем джихада в пику нечестивым династиям, слепо подчиняющимся Западу. Впрочем, возможности Саддама для религиозного обоснования своих действий по сравнению с работающим как часы механизмом Совета высших улемов королевства Саудовской Аравии были относительно невелики: в конце концов, именно он в свое время приказал повесить, убить или отравить множество иракских духовных лиц. Поэтому в его джихадистской риторике стали проскальзывать популистские нотки. Как только полмиллиона американских военнослужащих высадились в Саудовской Аравии, Саддам обрушил всю свою ненависть на «крестоносцев», колониализм, империализм и т. д. Волна энтузиазма, который он вызывал в арабском мире, объединила националистов, видевших в нем воплощение Насера, и радикальных исламистов, мечтавших о падении династии саудитов.

«Арабская улица» – выражение, именно тогда получившее широкое распространение, – стала с еще большим воодушевлением выступать в поддержку Саддама с 15 января 1991 года, когда началась операция «Буря в пустыне». В ходе ее иракские войска были оттеснены из Кувейта сначала к иракской границе, а затем и за ее пределы. Запустив несколько ракет «Скад», упавших на территорию Израиля, Саддам усилил бурление масс, разжигая в них антисионистские настроения. Арафат оказал ему поддержку, вследствие чего после разгрома Ирака финансовые потоки из стран Персидского залива устремились в сторону его соперника ХАМАС. Легенды о «Скадах» стали особенно популярными в странах Магриба, где мобилизация приобрела антифранцузский характер из-за участия президента Миттерана в коалиции, возглавляемой США. В Касабланке мне рассказали такой анекдот: «В Марокко решили пульнуть по Франции “Скадом”. Но в последний момент ракета так и не смогла взлететь. И выяснилось, что к ней прицепились десятки человек в надежде добраться до Франции без визы». Этот анекдот наглядно демонстрирует всю противоречивость постколониальных отношений Франции и Магриба. В Алжире Саддама поддерживало самое радикальное крыло Исламского Фронта Спасения, который, едва успев оформиться, в июне 1990 года с триумфом победил на местных выборах. Проповедник Али Бельхадж шел в военной форме во главе огромной процессии, скандирующей «Бей, Саддам!» («Садд, йа Саддам!»). Участники этого шествия вскоре проголосуют за ИФС, который одержит победу в первом туре парламентских выборов в декабре того же года.

Духовное влияние саудовских властей на глобальный процесс исламизации был поставлен под угрозу еще более радикальной идеологией, обернувшей дискурс исламизации против них же. Поначалу саудовские либеральные круги пытались воспользоваться военным присутствием Запада для продвижения реформ. Имея перед глазами образец для подражания в виде американских женщин-военнослужащих, открыто водивших машины в королевстве, 66 жительниц Саудовской Аравии 6 ноября 1990 года демонстративно сели за руль. Это повлекло за собой немедленную жесткую реакцию со стороны властей, давших отмашку самым консервативным кругам, заклеймившим «коммунистических шлюх». (Женщины получили разрешение водить машину только в сентябре 2017 года, а вступило в силу оно в июне 2018 года, после Рамадана.) В рядах исламистов постепенно нарастало озлобление против короля.

Не в его пользу было и то, что он уже обжегся на операции по захвату Заповедной мечети в Мекке в ноябре 1979 года. Для начала, в мае 1991 года по инициативе молодого имама Салмана аль-Ауды, которого в девяностые монарх то сажал в тюрьму, то привлекал на свою сторону, 109 проповедников и активистов направили «Письмо требований» («Хитаб аль-маталиб») королю. В письме содержалось требование хранить верность самым строгим предписаниям ваххабизма и избавиться от тлетворного влияния христиан и евреев. В завуалированной форме критике подвергалась монополия на власть правящей династии, чья религиозная легитимность была поставлена под сомнением появлением войск «крестоносцев» на священной земле. Подписавшие петицию просили о создании «консультативного совета». Король сначала попросил старейших улемов сделать внушение авторам инициативы на том основании, что, публично выступая с жалобами, они могли посеять смуту (фитна) среди верующих. Затем он все же согласился с созданием совета, но назначил туда представителей крупнейших племен, в большинстве своем получивших образование на Западе. Некоторые из тех, кто подписал письмо, затем опубликовали «предостерегающий меморандум» («аль-музаккира ан-насиха»), в котором ставились под сомнение все устои режима: он требовал независимости духовных лиц, полной исламизации законов и банковской системы, критиковал слабость саудовской армии, обращение за помощью к американским военным и т. д.

3 мая 1993 года некоторые из авторов меморандума создали исламистскую оппозиционную организацию – неслыханный, недопустимый прецедент для ваххабитского королевства. Его арабское название – «Комитет по защите прав шариата» – можно перевести на английский как «Комитет по защите законных прав». Игра на двусмысленности арабского термина была призвана обеспечить поддержку западных либералов и борцов за права человека, не слишком искушенных в арабском. Благодаря этому подписанты, быстро оказавшиеся за решеткой, были вскоре отпущены под давлением Международной Амнистии, а их лидер Мухаммед аль-Масари в апреле 1994 года обосновался в Лондоне. Там в течение двух лет он поносил саудовский режим, расписывая его бесчеловечность… по факсу. (Поскольку это было еще в доинтернетовскую эпоху, счета за пользование факсом приходили настолько астрономические, что British Telecom в 1996 году отключил политэмигранту телефон за неуплату.)

Власть продолжала методично сажать в саудовские тюрьмы главных активистов этого исламистского оппозиционного движения, известного как «Пробуждение» («ас-Сахва»), и в 1996 году аль-Масари ушел из большой политики, уступив место Усаме Бен Ладену. Связанный с авторами меморандума Бен Ладен бежал в 1991 году из Саудовской Аравии в Афганистан, а затем переехал к ат-Тураби в Судан, где жил с 1992 по 1996 год. Первым его лозунгом было «изгнать американцев с Аравийского полуострова». Во время вторжения в Кувейт он предлагал королю Фахду развернуть джихадистские бригады против войск Саддама. Монарх не удостоил своим августейшим вниманием это предложение. Более того, 7 августа 1990 года он призвал на помощь американцев. Месть за это оскорбление придет, как мы увидим позже, в виде взрывов американских посольств в Танзании и Кении, прогремевших в 1998 году, в очередную годовщину этой просьбы о помощи.

Алжирский джихад и первая волна террора во Франции (1992–1997)

После вывода советских войск из Афганистана 15 февраля 1989 года те иностранные джихадисты, у которых была такая возможность, начали возвращаться на родину. Многие из них были полны решимости воспроизвести афганский опыт вплоть до свержения «отступнических» режимов и замены их исламскими государствами. Наряду с дестабилизацией обстановки в ряде мусульманских регионов Северного Кавказа после распада СССР – в первую очередь, в Чечне – десятилетие было отмечено тремя главными конфликтами: в Алжире, Египте и Боснии. В двух первых участники джихада были местного происхождения; в третьем основную массу джихадистов составляли саудовцы, египтяне и несколько принявших ислам европейцев. Вряд ли кто-то из боснийцев побывал в Афганистане.

В Алжире возвращение «афганцев» начиная с 1989 года совпало с социальными потрясениями, начавшимися с бунтов и погромов 1988 года, распада правящего Фронта национального освобождения (ФНО) и начала деятельности Исламского фронта спасения (ИФС). Мечеть, где собирались местные «афганцы», находившаяся в столичном рабочем квартале Белькур (ранее известного тем, что там провел юность Альбер Камю), к слову, носила весьма подходящее название «Кабул». Объединившись с бывшими членами Вооруженной исламской группы Мустафы Буяли, «афганцы» взяли штурмом пограничный пост в городке Геммар 28 ноября 1991 года. Они обезглавили находившихся там призывников, чтобы отметить (с разницей в несколько дней) годовщину гибели «мученика» Абдуллы Аззама, идеолога джихада. Эта акция была также их способом выразить неодобрение электоральной стратегией Исламского Фронта Спасения. После сокрушительной победы на муниципальных выборах в июне 1990 года ИФС оказался меж двух огней. С одной стороны было консервативное крыло, основу которого составляли набожные средние классы, представленные Аббаси Мадани, стремившимся исламизировать государственную структуру, созданную ФНО. С другой – неимущая городская молодежь, жаждавшая борьбы и свержения существующего строя. В результате в Алжире в 1991 году установилось двоевластие, страна была парализована «повстанческой забастовкой», приведшей к аресту обоих руководителей партии, Мадани и Бельхаджа, которые пробудут в тюрьме всю гражданскую войну. Впрочем, 26 декабря 1991 года ИФС с большим отрывом выиграл первый тур парламентских выборов, пусть даже и потеряв миллион голосов по сравнению с муниципальными выборами, ожидая по всем прогнозам абсолютного большинства во втором туре. План президента Шадли сохранить власть, кооптируя в нее представлявший меньшинство ИФС, был сорван безоговорочным лидированием партии на выборах. 11 января 1992 года армия вынудила главу государства уйти в отставку, на следующий день выборы были «приостановлены», а 4 марта, после ареста большинства руководителей и активистов ИФС, партия была распущена. В отличие от ситуации в Иране, где структурированное и иерархизированное духовенство сумело объединиться и довести до конца процесс захвата власти, ИФС попытка переворота не удалась. Разношерстность и аморфность фронта не позволила ему использовать свою громадную популярность для создания победоносной революционной партии. ИФС так и не смог оправиться от разгрома, учиненного армией, которой, в свою очередь, пришлось участвовать в пятилетней гражданской войне. Этот джихад против генштаба и его союзников стоил стране около ста тысяч человеческих жизней.

Разброд и шатания в рядах руководства исламистского движения вскоре привели к отчуждению от него масс, последовавших за ИФС. В первую очередь, это обусловило раскол его электората по принципу социальной принадлежности. Партия пыталась предотвратить его c помощью религиозных лозунгов, противопоставляя «хороших мусульман» «безбожникам и отступникам». «Умеренные» лидеры движения верили в возможность исламизации страны через электоральный процесс, не прибегая к коренной трансформации ее политического строя. Но вмешательство армии в этот процесс между двумя турами выборов привело к стратегическому поражению «умеренных». Как следствие, этот путч усилил позиции самой «экстремистской» фракции. По сути, модель афганского джихада была пересажена на алжирскую почву, где к ней привили местный опыт партизанской борьбы, накапливавшийся со времен войны «моджахедов» за независимость (1954–1962) вплоть до создания Вооруженной исламской группы (ВИГ) Мустафы Буяли (1982–1987).

Пока в руководстве ИФС шли процессы размежевания, местные джихадисты и ветераны Афганистана объединяли усилия, совместно создав в октябре 1992 года Вооруженную исламскую группу (ВИГ). Ее первый «эмир», бывший автослесарь Абдельхак Лаяда, заклеймил руководителей ИФС как «безбожников». Он также объявил оправданным пролитие их крови; это же относилось ко всем госслужащим и другим «детям Франции». В длинном тексте, опубликованном в марте 1993 года, авторство которого, хотя и без полной уверенности, приписывается Лаяде, он отождествлял себя с афганским джихадом. Как и алжирский джихад, который он намеревался возглавить, тот являлся «личной обязанностью» каждого правоверного, как завещал Абдулла Аззам. Одновременно Лаяда отстаивал верность учения Буяли. В 1993–1994 годах ВИГ положила начало этапу массовых убийств с концентрацией на «уязвимых целях». К ним относились ненавистные франкоязычные интеллектуалы, представители гражданского общества, врачи, журналисты. До них добраться было куда проще, чем до армейской верхушки. А поскольку намеченные к отстрелу личности располагали культурным капиталом, необходимым для восхождения по социальной лестнице, именно на них ВИГ науськивала разочарованных и озлобленных «хиттистов». Тем после арабизации школьного образования ФНО упомянутый культурный капитал был уже недоступен. А в силу известности жертв их символические убийства сеяли всеобщую панику. Рабочие кварталы и сельская местность переходили под контроль ВИГ, отказываясь подчиняться властям, которые изолировали их, при этом не пытаясь восстановить там порядок. Поначалу местные исламисты финансировали новых хозяев жизни, но постепенно они сами оказались в положении жертв разбоя и вымогательств молодых бандитов, называвших себя джихадистами. В конечном итоге спустя три года даже сторонники ВИГ отвернулись от нее.

С июля 1993 года джихадисты со всего мира, эмигрировавшие в «Лондонистан» (где британские власти принимали экстремистов всех мастей, надеясь их приручить), начали публиковать еженедельник «аль-Ансар». Этот бюллетень, поддерживавший ВИГ, рассылался по факсу по завершении каждого пятничного намаза. Изданием руководил в том числе Абу Мусаб ас-Сури, сирийский инженер, получивший образование во Франции, который вплоть до 2010-х годов будет играть важную роль в дальнейшей истории джихадизма. Стремительный рост популярности ВИГ убедил нескольких лидеров ИФС в целесообразности объединения с ней усилий, соглашение о чем было достигнуто 13 мая 1994 года в ходе тайной встречи руководителей движений. Это вынудило Исполнительную инстанцию ИФС за рубежом (ИИР) создать 18 июля конкурирующую группировку – Исламскую армию спасения (ИАС). Она задумывалась, как военное крыло ИФС, которое будет вести переговоры с алжирскими генералами. ВИГ же с ходу отметала путь переговоров. Она требовала очистить землю от «безбожников» и путем джихада утвердить исламское государство. Обе группировки истощали силы друг друга в кровопролитных междоусобных битвах, а действующая власть оставалась в положении третьего радующегося. Не успевало остыть кресло павшего в очередной кровавой разборке «эмира» ВИГ, как его место тут же занимал другой. 27 октября 1994 года наступила очередь Джамеля Зитуни. Его «эмирство» началось с экспорта джихада, а именно с захвата в канун Рождества 1994 года (что делало эту акцию крайне символичной) французского авиалайнера, вылетавшего из Алжира, а затем продолжилось кровавыми терактами во Франции в 1995 году. Эти операции, к вящей славе ВИГ на родине, действительно придали импульс борьбе с бывшей метрополией. Целью их было заставить Францию отказаться от любой помощи алжирским властям. Как бы то ни было, эти усилия дали серьезный побочный эффект, поскольку эскалация насилия со стороны джихадистов, которая сопровождалась чистками и казнями, обратилась против общества в целом. Еженедельник «аль-Ансар» отрекся от Зитуни, подозревавшегося в сотрудничестве с режимом. Набожный средний класс дрожал от страха, а нарастающая волна насилия тем временем вылилась в кровавую баню, устроенную ВИГ в августе – сентябре 1997 года в столичных пригородах Раис и Бенталха. После резни, жертвами которой стали сотни людей, у многих вновь проснулись подозрения в том, что организацией манипулируют провокаторы. Как бы то ни было, та прекратила существование 27 сентября, опубликовав последнее коммюнике своего последнего «эмира». Что касается ИАС, то за 6 дней до этого она призвала к одностороннему перемирию, условия которого сводились к следующему: власти проявляют к иасовцам милосердие в обмен на лояльность режиму.

К осени 1997 года, хотя единичные спорадические вспышки насилия наблюдались еще несколько лет, вооруженный джихад, по большому счету, потерпел поражение. В обмен на уступки, сделанные новым режимом «национального согласия», который в 1999 году возглавил Абдель Азиз Бутефлика, многочисленные «умеренные исламисты» проникли в госаппарат, где должны были способствовать «политически корректной» исламизации Алжира. ИФС, даже располагая на заре своего существования таким мощным ресурсом, как мобилизация масс, оказался неспособен грамотно им распорядиться, объединив сторонников и попутчиков под знаменем той революции, которая бы смела режим, как это произошло в Иране в 1978–1979 годах. Недостаточно организованная исламистская интеллигенция оказалась не в состоянии примирить кардинально разнящиеся социально-политические стратегии набожной буржуазии и неимущей городской молодежи. Эскалация насилия в ходе гражданской войны только углубила пропасть между ними, что было на руку захватившей власть армии. Бен Ладен и аз-Завахири тем не менее извлекут стратегические и тактические уроки из этого поражения, а также из современного алжирскому египетского и боснийского джихадов.

Наряду с этим алжирский джихад стал предвестником и прообразом еще одного явления, которое примет широкий размах с 2012 года: распространение исламистского терроризма на территорию Франции. Все началось с захвата французского авиалайнера в столичном аэропорту на Рождество 1994 года. История с угоном завершилась в аэропорту Марселя, где Группа вмешательства Национальной жандармерии Франции (GIGN, те самые французские спецназовцы, что брали штурмом Заповедную мечеть в Мекке в ноябре 1979 года) нейтрализовала четырех боевиков, успевших убить в Алжире трех заложников. Затем с 11 июля по 17 октября 1995 года ВИГ устроила во Франции серию терактов, в результате которых 12 человек погибло, а 175 было ранено. За ними стоял Халед Келькаль, родившийся в Алжире в 1979 году и выросший в Лионском регионе. В лицее его сторонились, а оказавшись в тюрьме, он вновь открыл для себя ислам – классическая биография сотен джихадистов нулевых и десятых годов XXI века. Отправившись в Алжир в 1993 году, в разгар гражданской войны, Келькаль попал под влияние ВИГ, а по возвращении во Францию получил от них первое задание. 11 июля 1995 года он убил проповедовавшего в парижской мечети имама Абдельбаки Сахрауи, одного из отцов-основателей ИФС, который нашел себе прибежище в парижском рабочем квартале Барбес, кишащем выходцами из Северной Африки. Сахрауи, через которого министр внутренних дел Шарль Паскуа контактировал с ИФС, был гарантом того, что Франция обеспечит убежище скрывающимся от событий в Алжире.

Гибель Сахрауи превратила Францию и несколько миллионов ее жителей алжирского происхождения в заложников джихадизма, который пересек Средиземное море и создал себе плацдарм в Европе. Это убийство стало для следующего поколения террористов определяющим в тактике отбора новых жертв. Такие местные исламистские объединения, как Союз исламских организаций Франции (СИОФ, близкий «Братьям-мусульманам»), считали Францию землей ислама (дар аль-ислам) для проживавших там мусульман (что исключало любые военные действия на ее территории). Но активисты ВИГ превратили страну в «землю войны» (дар аль-харб), на которой были допустимы джихад и пролитие крови неверных и отступников. Жертвами терактов, в том числе на транспорте (те же методы будут использоваться в Мадриде в марте 2004 года и Лондоне в июле 2005 года), становились случайные пассажиры. Но ожидаемых результатов это не дало. Французские алжирцы в массе своей остались индифферентными к происходящему. Местные «отцы семейств», в те годы еще оказывавшие сильное влияние на дела общины, отмежевались от смутьянов, ставивших под угрозу так дорого им доставшуюся интеграцию во французское общество. И скрывавшийся в лесах Келькаль был застрелен жандармами как затравленный зверь, поскольку обеспечить его отход на заранее подготовленные позиции было некому.

Французское правительство заняло более жесткую позицию по отношению к исламистскому терроризму, а значительные средства, выделенные спецслужбам, повысили эффективность их работы. За 16 лет на территории Франции не произойдет ни одного теракта (за исключением готовившейся в Рубе акции, о которой ниже) благодаря успешному сбору данных о террористических сетях. Но, пока французские спецслужбы продолжали действовать по отработанной схеме, джихадисты работали над сменой тактики. И разбудили почивавших на лаврах слуг закона только выстрелы Мохаммеда Мера, прогремевшие в марте 2012 года.

Бесплодный джихад в Египте (1992–1997) и Боснии (1992–1995)

В том же 1992 году, когда начался алжирский джихад, Египет и Босния также познакомились с этой формой гражданской войны. Познакомились, впрочем, при различных обстоятельствах. В Египте, мусульманской стране с первых дней ислама, сохранялось христианское меньшинство, копты. Преследования джихадистов и проклятия салафитов в последние полвека все больше отравляли их существование. Каир также мог гордиться наличием престижного учебного заведения – Исламского университета «аль-Азхар», пусть даже аура этого имени несколько померкла из-за государственного контроля над ним. Финансовые возможности салафитов, получающих миллионы нефтедолларов от стран Аравийского полуострова, сделали университет зависимым от этой идеологии, которую разделяло множество его студентов и преподавателей. Босния, напротив, приняла ислам не так давно, после того как в XVI веке началось завоевание Балканского полуострова Османской империей. Мусульмане всегда были здесь меньшинством. Мало кто в мусульманском мире вообще знал о том, что в этом краю живут их единоверцы, к тому же с исконно европейскими корнями и славянского происхождения. Все изменилось с 1991 года, когда гражданская война начала раздирать бывшую Югославию на части, вновь подвергая ее насильственной «балканизации» (балканизация – распад большого государства с федеративным устройством на несколько меньших, часто враждебных друг другу. – Прим. пер.). Внезапное обретение политической «исламской идентичности» ранее равнодушным к религии народом стигматизировало боснийцев в глазах их врагов-сербов. С другой стороны, на это демонстративно обратили внимание те, кто был заинтересован в развитии процессов исламизации во всем мире, и Босния, по сути, стала заложницей ирано-саудовского конфликта.

Оба джихада, и египетский и балканский, оказались неудачными, но имели серьезные отдаленные последствия. Египетский исламизм, несмотря на поражение его военного крыла в 1997 году, стал главной оппозиционной силой режиму Мубарака. Затем он выиграл первые после революционных событий 2010–2012 годов президентские выборы, но вскоре был раздавлен репрессиями. Боснийский исламизм, напротив, утратил свое символическое значение по окончании в декабре 1995 года боевых действий. Впрочем, он в очень большой мере способствовал укреплению джихадистов в вере в то, что Европа – земля ислама, за которую нужно вести войну до победного конца. Последний после смерти Халеда Келькаля теракт, готовившийся во Франции девяностых, в агломерации Лилль-Рубе, планировали осуществить перешедшие в ислам террористы, вернувшиеся как раз из Боснии.

После того как в апреле 1992 года Кабул перешел в руки моджахедов Ахмад Шаха Масуда, большинство египетских джихадистов возвратилось на родину. Там они влились в две основные причастные к убийству Садата радикальные группировки, членов которых преемник убитого президента Хосни Мубарак во второй половине предыдущего десятилетия начал потихоньку выпускать из тюрем. Первая, организация «аль-Джихад», совершившая в 1981 году убийство главы государства, избрала своей мишенью высокопоставленных правительственных чиновников и государственные институты. При этом «аль-Джихад» делал все, чтобы не дать обществу повод вынести ему такфир – обвинение в неверии. Вторую, «аль-Гамаа аль-исламийя» («Исламский джамаат»), возглавлял слепой шейх Омар Абдель Рахман, который, напротив, стремился взять общество в заложники. Слепой Шейх впоследствии будет приговорен в США к пожизненному заключению за первую атаку на Всемирный торговый центр в 1993 году и умрет в американской тюрьме в феврале 2017 года. Стратегия джамаата заключалась в том, чтобы, творя бесчинства против гражданского населения, спровоцировать власти на встречную волну неадекватных по характеру и масштабам репрессий, которые лишили бы государство народной поддержки. Эта стратегия напоминала ту, что ВИГ использовала в Алжире. В Египте же ее жертвами становились копты, иностранные туристы и «европеизированные» интеллектуалы. Сигналом к новому, пятилетнему, витку джихадистского насилия послужило произошедшее 8 июня 1992 года убийство светского эссеиста Фарага Фоды. Фода, родившийся мусульманином, отстаивал светскую идеологию в ущерб законам шариата. Это превращало его в отступника, пролить кровь которого для правоверного не грех. По крайней мере именно такую линию защиты избрал год спустя в ходе суда над убийцами Фоды шейх Мухаммед аль-Газали, видный представитель «Братьев-мусульман», пошедший на сотрудничество с властью. Согласно доводам аль-Газали, его убийцы не могут быть наказаны за то, что самостоятельно применили к Фоде нормы исламского права, раз уж власти оказались не в состоянии сделать это. Следуя той же логике, «отступником» объявили профессора университета Насра Абу Зайда, который, будучи мусульманином, опубликовал книгу под названием «Критика религиозного дискурса» («Накд аль-китаб ад-дини»). Профессор был заочно разведен с женой (без ее на то согласия) на основании того, что вероотступник не имеет права состоять в браке с мусульманкой. Супругам пришлось эмигрировать в Нидерланды и продолжать совместную жизнь в изгнании. А в октябре 1994 года активист «аль-Гамаа аль-исламийя» нанес тяжелое ножевое ранение лауреату Нобелевской премии по литературе Нагибу Махфузу за его «непристойные» романы.

Эта отравленная атмосфера свидетельствовала о проникновении джихадистов в среду так называемых «умеренных» исламистов, в том числе состоящих на госслужбе. Она была также показателем наличия общих интересов у некоторых представителей набожных средних классов и неимущей городской молодежи, входивших в радикальную оппозицию режиму Мубарака. Но, в отличие от Алжира, в Египте не было политического пространства для исламистской партии, способной, как ИФС, их объединить и занять всю «исламскую нишу», не встречая сколь-нибудь серьезной конкуренции. В Египте университет «аль-Азхар» сохранял свой авторитет, несмотря на свое ослабление и проникновение в него идей салафизма. Стоит отметить, что сеть суфийских братств оставалась достаточно плотной, чтобы предотвратить доминирование какой бы то ни было исламистской партии в мусульманском религиозном пространстве. Это частично объясняет то, что потери, понесенные в результате египетского джихада – около тысячи погибших – были примерно в сто раз меньше, чем в Алжире. Да и серьезных территориальных приобретений джихадисты не получили; государство периодически теряло контроль лишь над незначительной частью территории, и то ненадолго.

Джихадисты утвердились в Верхнем Египте, в провинциях, где доля коптского населения могла достигать 20 %. Здесь ненависть, направленная против христиан, принимала и социальное измерение. Это было время массовой безработицы, обусловленной временным падением цен на нефть и обмелением потока эмигрантов на Аравийский полуостров (где египетские дипломы обесценились из-за развала египетской системы образования). Все это привело к массовому усвоению населением лозунгов радикального исламизма. Нападения на «надменных» коптских аптекарей, ювелиров и коммерсантов и поджоги церквей становились все чаще с благословения фанатично настроенных шейхов, призывавших «грабить награбленное неверными». Джихадисты поставили бедный каирский пригород Имбаба, населенный сельскими мигрантами, в массе свой выходцами из Верхнего Египта, своими дружинами под такой контроль, что шейх главной мечети района заявил в интервью агентству Рейтер о провозглашении «Исламской республики Имбаба». Он также настаивал на том, что на ее территории действуют только законы шариата. В 1992 году Мубарак, наученный горьким опытом Алжира, направил туда 14-тысячный отряд полицейских и солдат для зачистки Имбабы от джихадистов. Такого рода действия препятствовали слиянию различных социальных составляющих исламистского движения в единое целое. На все это 12 октября наложилось землетрясение в Каире, в результате которого погибло около тысячи и ранено около десяти тысяч человек. Многочисленные исламистские благотворительные организации развернули – как годом ранее в алжирской Типазе – масштабную деятельность по оказанию помощи пострадавшим (используя палатки, изначально предназначенные для боснийских мусульман). Их действия выгодно выделялись на фоне медлительности и неповоротливости властей.

Тем не менее репрессии со стороны государства не помешали «Братьям-мусульманам» выиграть выборы во всех профсоюзах, от врачей и инженеров до адвокатов. Эта победа, по сути, означала торжество идеологии «Братьев-мусульман» в среде обладателей ученых степеней и лиц свободных профессий. Режим, которому не давал покоя пример Алжира, искал с ними компромисса в попытке расколоть исламистское движение. Но начиная с 1993 года градус противостояния только нарастал. Сам Мубарак чудом уцелел во время покушения на него, организованного в июне 1995 года египетскими джихадистами в столице Эфиопии Аддис-Абебе, куда президент прибыл для участия в конференции Организации африканского единства. С этого момента «аль-Гамаа аль-исламийя» начала охоту на туристов, на которых во многом держалась экономика Египта. Так, в марте 1996 года в Каире были убиты 18 греков, которых приняли за израильтян. Джихадисты надеялись, что крах туристической индустрии, обеспечивавшей львиную долю поступлений в казну, ускорит крах режима Мубарака, но обманулись в своих ожиданиях. Первыми жертвами этой вакханалии стали миллионы простых египтян, так или иначе выживавших за счет туристического сектора. Эта тактика лишила джихадистов поддержки у народных масс Верхнего Египта, от Асуана до Луксора, где находится большая часть туристических достопримечательностей. 17 ноября 1997 года, через два месяца после пролития крови в пригородах алжирской столицы, крови, от которой ВИГ так и не отмоется, боевики «аль-Гамаа аль-исламийя» расстреляли 60 туристов у храма Хатшепсут в Луксоре. Эта резня прозвучала погребальным звоном по египетскому джихаду девяностых, вынудив даже некоторые из исламистских группировок отмежеваться от него. Военное поражение экстремистов было очевидной, пусть и временной, неудачей исламистского движения. Однако эта неудача не повлияла ни на глубинные социальные причины движения, ни на прогрессирующую исламизацию образа мышления масс, которую стимулировали нефтедоллары Аравийского полуострова. Впрочем, она приведет к серьезному стратегическому сдвигу в идеологии исламистов, которые перенесли центр внимания с локальных конфликтов на терроризм в мировом масштабе.

Джихад в Боснии уходит корнями в сербскую агрессию против Сараево, начавшуюся вскоре после того, как в марте 1992 года республика Босния и Герцеговина объявила о своей независимости. Он вписывался в более широкие рамки новой «балканской войны», на этот раз конца XX века, когда Югославия распалась вдоль исторически сложившихся линий этнических и конфессиональных разломов. В отличие от Алжира и Египта, боснийский джихад проистекал не из исторического процесса исламизации изнутри, глубоко затрагивавшего общество. Он был следствием внешнего стимула, мотив которого заключался в изображении мусульман, наряду с другими, жертвами гонений и «этнических чисток». Это давало основания возобновить зародившийся в Афганистане международный джихад, закончившийся в апреле того же 1992 года с окончательным переходом Кабула под контроль моджахедов и свержением бывшего советского вассала, диктатора Наджибуллы.

В 1936 году в кругах боснийской интеллигенции зародилось панисламистское движение, ставшее реакцией на упразднение в 1924 году Османского халифата. Взяв за пример для подражания египетских «Братьев-мусульман», исламисты создали ассоциацию «аль-Хидайе» (от арабского хидая: «наставление в истине»). Некоторые из ее активистов вступили в дивизию СС «Ханджар» («Кинжал»), сформированную из боснийских мусульман великим муфтием Иерусалима Амином аль-Хусейни, «гостем Третьего Рейха». В 1941 году, в разгар Второй мировой, возникла молодежная организация «Млади муслимане» («Молодые мусульмане»). После освобождения Югославии Тито распустил «аль-Хидайе», запятнавшую себя сотрудничеством с нацистами. В 1949 году наступила очередь «Молодых мусульман»: члены организации были арестованы, а четверо руководителей приговорены к смертной казни. Параллель с судьбой египетских «Братьев-мусульман» получила продолжение в 1970 году (год смерти Насера!), когда один из арестованных в 1949 году, Алия Изетбегович, опубликовал манифест, озаглавленный «Исламская декларация». Тезисы декларации во многом перекликались с «Вехами на пути» Сеййида Кутба, опубликованными в Египте пятью годами ранее. Когда Насер и Тито стали союзниками по Движению неприсоединения, боснийских мусульман начали отправлять в командировки в Каир, где некоторые их них выучили арабский. Они также, не предавая это огласке, установили контакты с подпольными сетями египетских «Братьев».

Не успели улечься страсти после победы Иранской революции (1979) и смерти Тито (1980), как Изетбегович в 1983 году был снова арестован по делу тринадцати исламистов, обвиненных в «исламском фундаментализме». В 1990 году, когда распад Югославии был уже делом предрешенным, он основал Партию демократического действия (ПДД), первоначальное название которой – Мусульманская партия Югославии – было забраковано властями. Вскоре после этого его избрали президентом Боснии и Герцеговины. Он выступал не как исламист, а как политик мусульманского вероисповедания. В условиях роста национального и религиозного самосознания Изетбегович заручился поддержкой единоверцев, которые, хоть и были в большинстве своем равнодушны к исламу, стремились обрести защиту от сербских и хорватских ополченцев. После того как титоизм канул в Лету, Изетбегович мог беспрепятственно наживать политический капитал на славе преследуемого в годы правления Тито диссидента. Он стал воплощением самосознания гонимых боснийских мусульман, но, в отличие от алжирского ИФС, его партия не объединяла под своей эгидой никаких социальных движений исламистского характера. Основной электоральной базой ПДД были жители небольших городов и сельской местности, а наиболее секуляризованные элиты Сараево за Изетбеговича не голосовали. ПДД не ставила своей целью навязывание шариата, но ее лидера связывала давняя дружба с ближневосточными исламистами. И, столкнувшись со зверствами «этнических чисток», грозящих геноцидом, Изетбегович принял столь необходимую ему военную и финансовую помощь деятелей международного исламизма. Те же приложили все усилия, чтобы превратить последнюю балканскую войну XX века в джихад, за контроль над которым будут бороться друг с другом сунниты и шииты.

Иран, являвшийся, наряду с СССР, одной из мишеней джихада, развернутого под руководством суннитов в Афганистане, сразу же осознал, какие возможности ему предоставляет Босния. Разрабатывая механизмы боснийского джихада и его интернационализации под эгидой Тегерана, Иран рассчитывал на то, что вновь обретет ключевую роль в процессе, на обочине которого оказались шииты. К тому же исламская революция 1979 года с ее «современным» духом была куда более привлекательной для ПДД, чем косный ваххабизм, что показал и процесс 1983 года. Таким образом, с 1992 года иранское оружие через Хорватию начало поставляться в Сараево. Затем несколько сотен «Стражей Революции» обосновались в Боснии, как в Ливане 1982 года, а в городах с преимущественно боснийским или смешанным населением (среди них Мостар) открылись иранские культурные центры. Тегеран активизировал свою деятельность в рамках Организации Исламской конференции, ставя под сомнение правомерность претензий на гегемонию Саудовской Аравии, которая нехотя, по мнению Ирана, помогала притесняемым в Боснии мусульманам. У Эр-Рияда были все основания осторожничать: он совсем не стремился к вовлечению в конфликт на европейской территории. Что касается суннитских государств, они гораздо более скептически, чем во время афганской войны, смотрели на перспективу раздувания пламени нового мирового джихада. Десятью годами ранее доморощенных джихадистов отправляли в Афганистан в надежде от них избавиться. А по возвращении на родину, в Алжир и Египет, эти «арабские афганцы» обращали накопленный боевой опыт против государства. Поддержка Боснии, таким образом, была жестко ограничена и сводилась во избежание прямого вовлечения в конфликт к гуманитарной помощи. Со стороны высших улемов Саудовской Аравии не последовало ни одного призыва к мировому джихаду. Не было ни колоссальных финансовых вливаний, ни сколь-нибудь значимой поддержки ЦРУ. Саудовская помощь Боснии составила, по приблизительным оценкам, около 150 миллионов долларов – копейки по сравнению с минимум четырьмя миллиардами, выделенными Афганистану в предыдущем десятилетии.

С другой стороны, в Боснию прибыло около 2 тысяч закаленных в боях салафитов-джихадистов, в большинстве своем выходцев с Аравийского полуострова и из Египта. Они объединились в бригаду «Эль-Муджахидун», которая вела кровавые бои с сербской армией. На пропагандистских фотографиях обоих лагерей участники боев стремились перещеголять друг друга в жестокости (способом, который будет воспроизведен, только с куда большей дикостью, в видеороликах ИГИЛ двадцать лет спустя), потрясая отрезанными головами врагов. Джихадисты представляли себя спасителями боснийских единоверцев от уничтожения «крестоносцами», но джихад так и не привился на балканской почве, несмотря на активный прозелитизм салафитов. Те считали, что освобождают завоеванную территорию, и призваны «очистить» балканский ислам, замешанный на мистицизме и синкретизме, но отклика их энтузиазм, мягко говоря, не встретил. Еще одним фактором, помешавшим распространению джихада, стали Дейтонские мирные соглашения. Подписанные 15 декабря 1995 года по инициативе США и Европы, они ставили условием мира уход «иностранных добровольцев». Тем не менее, несмотря на поражение в целом, боснийский джихад будет служить беспрецедентным примером: одновременно с переносом алжирского джихада на французскую землю он показал, что Европа может стать полигоном для процесса исламизации при наличии двух условий – оружия в руках и террора как руководящего принципа в головах. 29 марта 1996 года джихадистов, побывавших в Боснии и готовивших теракт во Франции, обнаружили на их явке во французском городе Рубе на границе с Бельгией. Несколько из них погибло во время взрыва дома, еще один пристрелен бельгийскими полицейскими при попытке к бегству. Следующие двадцать лет их главарь и за решеткой будет поддерживать контакты с новым поколением джихадистов на севере Франции. Эта франко-бельгийская ось напомнит о себе участием в терактах 2015 года, особенно в бойне 13 ноября в концертном зале «Батаклан» и во взрывах возле «Стад де Франс».

«Джихадизация» палестинского конфликта

Палестино-израильское противостояние стало еще одним конфликтом, подвергшимся в девяностые радикальной «джихадизации». Даже при наличии таких факторов, как Палестинская автономия и возвращение Ясира Арафата, ХАМАС продолжал усиливаться. Равняясь на ливанскую «Хизбаллу» и ее иранских покровителей, он перехватил идеологию, связанную с главным «арабским вопросом», увязав ее с принципом исламизации политики. ХАМАС все чаще прибегал к крайним мерам, используя террористов-смертников, чтобы воспрепятствовать ужесточению премьером Нетаньяху израильской политики и процессу мирного урегулирования. Именно этот алгоритм действий впоследствии был взят на вооружение международным джихадизмом и доведен до совершенства «аль-Каидой».

Война в Персидском заливе 1990–1991 годов ослабила одновременно и ООП, и Израиль, вынудив противников сесть за стол переговоров. Действительно, выпустив несколько «Скадов» в направлении Израиля, Саддам Хусейн встряхнул «палестинскую улицу», уставшую от бездействия арабских лидеров. Риторика Насера о ликвидации еврейского государства военным путем вновь обрела для этой улицы реальные очертания. Аннексируя Кувейт, Саддам мог превратить Ирак в нового арабского нефтяного гиганта, который использует свои несметные богатства для достижения этой цели. Арафат с энтузиазмом отреагировал на такую перспективу. Разгром армий Саддама существенно ослабил диктатора, в том числе тем, что им воспользовались курды, получившие автономию. Тем не менее международная коалиция, действовавшая в рамках операции «Буря в пустыне», позволила ему остаться у власти в Багдаде. Смысл был в том, чтобы не позволить шиитскому большинству взять под контроль Ирак (чего оно все равно 12 лет спустя добилось, после того как США и их союзники вторглись в страну в 2003 году). Кувейтская катастрофа имела серьезнейшие последствия для ООП: нефтяные монархии Персидского залива в наказание тут же перераспределили финансовые потоки в пользу ее соперника ХАМАС. А Советский Союз, последняя соломинка ООП, после падения Берлинской стены в ноябре 1989 года фактически лишился статуса сверхдержавы. Что касается Израиля, ему рекомендовали воздержаться от акций возмездия за иракские «Скады» из опасений, что арабы преодолеют свои разногласия и объединятся с Багдадом против «сионистской атаки», что усложнило бы задачи коалиции. США при Джордже Буше-старшем, самом «нефтяном» из всех американских президентов, тем самым выбили почву из-под ног Израиля и отправили его за стол переговоров без козырей в рукаве.

Перед США эти переговоры открывали соблазнительную перспективу. Прежде всего, в Вашингтоне надеялись, что они положат конец затянувшемуся арабо-израильскому конфликту. Нефтяные монархии, в последний момент спасенные от угрозы со стороны Ирака американскими военными, должны будут, заглаживая вину за последствия войны 1973 года, прекратить шантаж нефтью и в дальнейшем следовать указаниям из Белого дома. После того как, благодаря усилиям Джимми Картера в 1979 году был подписан египетско-израильский мирный договор, выводивший Египет из игры, в окружении Буша-старшего рассчитывали, что он нейтрализует досадную помеху в виде ООП. Одновременно росли ожидания, что он ограничит влияние произраильских сил в Конгрессе (его попытки добиться этого вызовут враждебность с их стороны и будут стоить ему победы на президентских выборах 1992 года). Таким образом, Буш располагал исключительными по убедительности аргументами для мирного урегулирования палестино-израильского конфликта. Эта надежда обрела конкретные очертания на Мадридской конференции, открывшейся в декабре 1991 года, в которой палестинский представитель, неофициально связанный с ООП, участвовал в составе иорданской делегации. Тем временем организация Арафата теряла влияние на фоне роста авторитета ХАМАС.

Исламистское движение укрепляло свои позиции в среде набожной буржуазии, в первую очередь путем выборов в торговые палаты. Но наряду с этим оно давало выход эмоциям неимущей городской молодежи, радикализм которой только рос по мере спада интифады. На фоне этого все множились убийства израильтян, как военных, так и гражданских лиц. 13 декабря 1992 года в Лоде был похищен израильский младший офицер. Двумя днями позже труп израильтянина, связанного и заколотого кинжалами, обнаружили в направлении Западного берега реки Иордан. Это повлекло за собой аресты 417 руководителей и активистов ХАМАС и «Исламского джихада». Премьер-министр Израиля Ицхак Рабин отдал указание выслать их на юг Ливана, в горную деревушку Мардж-эз-Зухур, после чего мировая пресса начала взахлеб рассказывать о ссыльных, стоящих босыми ногами на снегу. В интервью, которые они давали на блестящем английском, инженеры, врачи, профессора разоблачали политику Израиля и компромиссы ООП. В своем временном лагере они организовали «университет имени Ибн Таймиййи» (в память о самом непримиримом богослове суннитской традиции, чтимом современными радикальными исламистами) и завязали исключительно плодотворные отношения с «Хизбаллой», глубоко укоренившейся в этой шиитской местности. Это дало ХАМАС возможность черпать идеи в стратегии «Хизбаллы», убеждаться в эффективности атак террористов-смертников и укреплять связи с Ираном.

Разразившийся тогда международный скандал вылился в резолюцию Совета безопасности ООН, требующую репатриации сосланных исламистов. Он также запустил процесс изменения баланса сил, позволявший ХАМАС как минимум на равных состязаться с ООП за право быть воплощением борьбы за дело палестинского народа и, как следствие, исламизации этой борьбы в глазах арабской и мировой общественности. Чтобы не потерять лицо окончательно, лидеры ООП в декабре того же 1992 года вступили в секретные переговоры с Израилем. Они завершились заключением так называемых Соглашений в Осло, «декларация о принципах» которой была подписана 13 сентября 1993 года в Белом доме Арафатом и Рабином с благословения Билла Клинтона. Воплощавшая в себе мечту палестинцев вернуть автономию Западного берега реки Иордан и Газы, националистическая организация рассчитывала извлечь из соглашений серьезные политические дивиденды. Но ООП только ослабили кабальные условия, навязанные Израилем, и многочисленные препятствия на пути к их выполнению, в том числе наличие множества еврейских поселений на Западном берегу реки Иордан. 25 февраля 1994 года, когда один из еврейских поселенцев расстрелял более тридцати мусульман, молившихся в мечети, построенной в Хевроне на месте Гробницы патриархов, ХАМАС воспользовался жаждой мести за жертв, дабы заручиться безусловной поддержкой населения. В последовавшие за этим месяцы первые теракты смертников унесли жизни десятка израильтян, положив начало новому витку репрессий. Но с июля, то есть после образования автономии, выполнять вместо Израиля функцию подавления ХАМАС стало обязанностью палестинских сил безопасности. Первое столкновение произошло 18 ноября в Газе, когда полицейские Палестинской автономии открыли огонь по людям, выходившим из мечети, убив при этом 16 человек. Моральный авторитет Арафата оказался в глазах арабских масс серьезно подорванным.

Убийство Ицхака Рабина 4 ноября 1995 года еврейским террористом, являвшимся противником Соглашений в Осло, лишило лидера ООП его главного политического партнера в Израиле. В январе следующего года погиб взрывник ХАМАС, Яхья Айяш по кличке «Инженер», основатель бригад «Изз ад-Дин аль-Кассам» и организатор терактов с участием «шахидов». К взрыву его мобильного телефона приложили руку, как считается, израильские спецслужбы. За гибелью «Инженера» последовали громкие ответные акции террористов-смертников, жертвами которых стали 63 жителя Израиля. Следствием этого была победа на выборах в мае 1996 года партии «Ликуд», приведшая к власти Биньямина Нетаньяху, который занимал твердую позицию в отношении палестинцев и обещал ускорить строительство еврейских поселений. Террор с участием смертников шел по нарастающей до 1998 года, и возобновился с еще большей силой в 2000 году, когда началась вторая интифада. Если абстрагироваться от перипетий политической борьбы на территории Палестины, главным следствием этой стратегии джихадистского террора стали принявшие массовый характер теракты смертников. Отныне они ценились как идеальное оружие, обеспечивающее общественный резонанс и полную легитимность действий всем тем, кто хотел сначала расправиться с Израилем, а затем и с Западом в целом. Усаме Бен Ладену и «аль-Каиде» предстояло вывести этот тип исламистского терроризма на глобальный уровень. И 11 сентября 2001 года они сделали это, перенеся его с территории «сионистского врага» на территорию США.

3. Второй этап джихадизма (1998–2005): «аль-Каида» против «дальнего врага»

Усама бен Ладен и «аль-Каида»

После бегства из Саудовской Аравии в 1991 году Бен Ладен сначала скрывался в Афганистане. Но вражда главарей моджахедов между собой представляла опасность и для него самого, и в следующем году он перебрался в Судан, где власть в июне 1989 года захватили исламисты во главе с генералом Омаром аль-Баширом и его «серым кардиналом» Хасаном ат-Тураби. В суданском изгнании к Бен Ладену присоединилось множество джихадистов, воевавших в Афганистане и не имевших возможности вернуться на родину. Главная его задача на тот момент заключалась в том, чтобы во всеуслышание окончательно порвать с Саудовской Аравией и структурно оформить самостоятельное движение, воплощающее в себе идеологию «салафизма джихадистов» в качестве альтернативы «салафизму шейхов», стоявшему на службе Эр-Рияда. Этот внутренний раскол суннитского салафизма позволял определиться и размежеваться альянсам, на которых строился афганский джихад, приводивший к сотрудничеству широкий спектр случайных партнеров («strange bedfellows») от ЦРУ до нефтяных монархий и «аль-Каиды». Соответственно алжирский, египетский и боснийский джихады никакой американской поддержки не дождались. А в Алжире военные лидеры даже обратились в Совет высших улемов Саудовской Аравии с просьбой об издании фетв, подтверждающих, что они правоверные мусульмане. Это должно было выбить почву из-под ног ВИГ, руководители которой, вдохновлявшиеся примерами войны за независимость Алжира от Франции и афганского джихада, настаивали на том, что ведут джихад против генералов на законных основаниях. В Боснии же западные военные и спецслужбы были напрямую с 1995 года задействованы в изгнании бородатых «иностранных добровольцев» с боснийской земли.

Таким образом, главным врагом «беспримесного» джихадизма девяностых становились США, удостоившиеся этой сомнительной чести после того, как СССР почил в бозе. Бывший партнер по борьбе с Советским Союзом превратился в мишень номер один, и это требовало создания новых альянсов. Период суданской ссылки Бен Ладена (1992–1996 годы) был удачным временем для совершения этого важнейшего стратегического поворота. 25 апреля 1991 года ат-Тураби, приветствовавший Саддама Хусейна, созвал первую из четырех «Исламских народных и арабских конференций». На этих форумах собирались до 1995 года пожаловаться на судьбу все те, кого оставил у разбитого корыта исход операции «Буря в пустыне». Агентов ЦРУ, с которыми ранее были на короткой ноге салафиты-джихадисты, сменили в качестве партнеров по диалогу разномастные арабские националисты-антисионисты, антиимпериалисты и прочие тьермондисты. В этой питательной среде зародились и развивались в следующие десятилетия радикальные идеи «исламолевачества». Эта идеология в дальнейшем позволила исламистскому терроризму в различных его ипостасях рассчитывать на благосклонное отношение к нему части крайне левых сил. Парадоксальность этого нового альянса как нельзя лучше воплощал в себе уроженец Венесуэлы Ильич Рамирес Санчес. Этот международный террорист с марксистскими убеждениями, более известный как Карлос Шакал, лишился с крахом СССР источников поддержки и вынужден был отойти от активной деятельности. Приняв ислам, Шакал в 1993 году тайно обосновался в Хартуме, где уже в следующем году его взяли агенты французских спецслужб. Отбывая пожизненное заключение в одной из тюрем Парижского региона, Шакал получил, наконец, возможность оглянуться назад и подвести теоретическое обоснование под отношение джихадистов на практике к тому делу, за которое он боролся когда-то во имя диктатуры пролетариата.

Антиамериканская направленность джихадизма впервые проявилась в одновременном открытии двух фронтов. Координировалось ли их открытие или это результат простого совпадения, нельзя сказать до сих пор ввиду отсутствия доступа к соответствующей секретной информации. В декабре 1992 года на фоне нарастания хаоса в Сомали, Совбез ООН принял решение об отправке туда миротворческого контингента, состоявшего преимущественно из американских военных, для восстановления порядка и борьбы с голодом. Исламистское движение воспринимало эту операцию, первоначально носившую название «Возрождение надежды», как повод для создания плацдарма на Африканском Роге с последующим вторжением в Судан ат-Тураби. Многие прошедшие Афганистан джихадисты влились в ряды сомалийских формирований под командованием генерала Айдида и вместе с ними участвовали в боестолкновениях с американскими рейнджерами. В самом масштабном из них, 3–4 октября 1993 года, США потеряли два вертолета и восемнадцать человек погибшими. Президент Клинтон отреагировал на исход «сражения в Могадишо» решением о выводе американских войск из Сомали. Вынудило его к этому появление в американском обществе признаков так называемого «вьетмалийского синдрома» (страх перед тем, что Сомали может стать для США вторым Вьетнамом).

Это была первая вооруженная операция джихадистов против США на восточноафриканском фронте, ставшая прелюдией к взрывам американских посольств в Кении и Танзании в августе 1998 года. Им, впрочем, предшествовала первая атака на Всемирный торговый центр 26 февраля 1993 года (своего рода проба сил перед 11 сентября). Обстоятельства этого дела до сих пор окутаны тайной, не раскрытой и на суде, приговорившем главного обвиняемого, шейха Омара Абдель Рахмана, к пожизненному заключению (умер в американской тюрьме в 2017 году). Шейх был одним из главных имамов египетского джихадизма 70–80-х годов, когда выносил фетвы, оправдывавшие тех, кто грабил и убивал коптов. После убийства Садата в октябре 1981 года Абдель Рахман три года провел в тюрьме, а в 1986 году не без вмешательства ЦРУ получил американскую визу. Курсируя между США и Пешаваром и вербуя по всему миру борцов за дело афганского джихада, он утвердился в роли одного из самых харизматичных лидеров исламистского движения. Затем он вернулся на родину, но там, как эмир египетской «аль-Гамаа аль-исламийя», оказался нежелательной персоной для режима Мубарака. В апреле 1990 года он перебрался поближе к ат-Тураби, в Судан, где вновь получил американскую визу через тот же канал, что и предыдущую. Он вернулся в США 18 июля 1990 года, и уже в апреле следующего с поразительной быстротой оформил «грин-карту» в качестве имама мечети в Джерси-Сити. Впрочем, уже в июне 1991 года, когда он в очередной раз находился в отъезде за рубежом (на этот раз совершал хадж в Мекку), власти вдруг решили пересмотреть его статус резидента на том основании, что шейх не заявил о своем двоеженстве. И в июне 1992 года, чтобы избежать высылки с территории США, он был вынужден подать прошение о предоставлении ему политического убежища.

Причины, по которым ухудшились ранее доверительные отношения шейха с американской разведкой, остаются не выясненными до сих пор. Но именно они вели к разработке проекта первого теракта во Всемирном торговом центре, зародившегося в среде египетских эмигрантов, где кишели агенты-провокаторы. План террористов был осуществлен 26 февраля 1993 года, когда в подземном гараже Северной башни ВТЦ взорвался начиненный взрывчаткой фургон. Главный исполнитель теракта, Юсеф Рамзи, соратник Омара Абдель Рахмана, прибывший в США по иракскому паспорту, впоследствии будет арестован в Пакистане, экстрадирован в США и осужден без предъявления ему в суде всех улик, свидетельствовавших против него, что породило множество теорий заговора. В ретроспективе (тем более после того, как 11 сентября 2001 года та же цель была, теперь уже окончательно, уничтожена) теракт 26 февраля 1993 года представляется последней каплей. Это было самое яркое свидетельство тогда уже состоявшегося разрыва того альянса между джихадистами и американскими спецслужбами, который сделал возможной войну в Афганистане.

Бен Ладен со своей стороны тоже больше не чувствовал себя в Хартуме в полной безопасности. Режим генерала аль-Башира и его духовного наставника Хасана ат-Тураби неоднократно испытывал на себе давление международного сообщества. Оно только усилилось после покушения на Мубарака в июне 1995 года в Аддис-Абебе, куда президент Египта прибыл для участия в саммите. Следы привели в соседний Судан, где окопались египетские джихадисты. Еще одним тревожным сигналом явился захват годом ранее Карлоса Шакала агентами французских спецслужб, осуществленный с молчаливого согласия суданских властей. 13 ноября 1995 года взрыв заминированного автомобиля перед зданием учебного центра национальной гвардии в Эр-Рияде унес жизни пяти американских инструкторов. А 25 июня 1996 года начиненный взрывчаткой бензовоз был подорван у жилого комплекса Эль-Хубар, расположенного в нефтеносном регионе на востоке королевства. В результате теракта погибли 19 американских военнослужащих. Бен Ладен не взял на себя ответственность за эти акции – как и после 11 сентября, это была тактика, рассчитанная на то, чтобы посеять панику в рядах врагов и затруднить нанесение ими ответного удара. Второй теракт американские силовики в итоге приписали «саудовской «Хизбалле» действовавшей якобы по наущению Ирана. Главный подозреваемый, Ахмед Ибрахим аль-Мугассил, был арестован в Бейруте и экстрадирован в Саудовскую Аравию в августе 2015 года. Пребывание на территории, контролируемой движением «Талибан», позволяло Бен Ладену заметать за собой следы и обеспечивало ему тихую гавань, и летом 1996 года он вернулся в Афганистан. Там он жил под надежной защитой муллы Мохаммеда Омара, движение которого контролировало тогда весь юг страны и стремилось вернуть под свою власть Кабул, что и произошло в сентябре того же года. Также в отличие от властей Судана лидер этих «учеников медресе» не поддерживал никаких связей с международным сообществом. Официальные представители «Талибана» позже подтвердили, что перемещение Бен Ладена в Афганистан было санкционировано американо-суданским соглашением. Его бывшие американские покровители из ЦРУ не желали, чтобы его схватили и судили в Америке так же, как Карлоса Шакала во Франции. Они опасались, что в ходе судебного процесса Бен Ладен может раскрыть крайне неприятную для них информацию. Для суданцев же этот всемирный враг общества номер один становился бельмом на глазу, препятствовавшим нормализации отношений с Западом, и они сами стремились поскорее от него избавиться. И в Вашингтоне, по всей видимости, сочли, что в афганской глуши, отрезанной от цивилизации, этот деятель будет представлять наименьшую угрозу.

26 августа 1996 года Бен Ладен начал распространять «Декларацию о джихаде» против американцев, «оккупировавших земли Двух Святынь [Мекки и Медины. – Прим. авт.]». Большую известность она получила благодаря подзаголовку, взятому из одного из речений (хадисов), приписываемых Пророку: «Изгоните иудеев и христиан с Аравийского полуострова». Этот одиннадцатистраничный текст явился инаугурационным манифестом того, что впоследствии разовьется в организацию «аль-Каида». Как указывает заголовок, на этой стадии ее основной целью по-прежнему было «освобождение» Саудовской Аравии. Бен Ладен приветствовал не только теракт, совершенный в жилом комплексе Эль-Хубар двумя месяцами ранее, но и «победу» в Сомали – две операции, ответственность за которые он, таким образом, возложил на себя, пусть даже косвенно. Тем самым он позиционировал себя в качестве продолжателя дела афганского джихада. Бен Ладен мог теперь отстаивать свою позицию, что саудовское королевство оккупировано войсками «неверных» американцев так же, как Афганистан был оккупирован советскими безбожниками. А затем он слово в слово повторял призыв Абдуллы Аззама к мусульманам всего мира выполнить их «личную обязанность» (фард айн) – присоединиться к «оборонительному джихаду», направленному на освобождение «земли ислама». Однако эта декларация, в отличие от призыва к джихаду в Афганистане, отклика не нашла и нужного эффекта не возымела. Идея афганского джихада получила одобрение в широких кругах салафитских улемов и «Братьев-Мусульман» и пользовалась поддержкой большинства государств – членов Организации Исламской Конференции. Здесь же Бен Ладен мог опираться лишь на авторитет Аззама (убитого, как мы видели, в 1989 году); на основавшего ХАМАС палестинского шейха Ахмеда Ясина; его египетского коллегу Омара Абдель-Рахмана, отбывавшего пожизненное заключение в США; и на саудовских шейхов Салмана аль-Ауду и Сафара аль-Хавали, также находившихся за решеткой, но у себя на родине. Тем не менее американские войска оставили-таки саудовские базы и передислоцировались в Катар, – но произошло это лишь семью годами позже, летом 2003 года.

23 февраля 1998 года наступил новый этап в ребрендинге «аль-Каиды» в качестве всемирного символа международного джихадизма. В этот день Бен Ладен и Айман аз-Завахири совместно, наряду с несколькими малоизвестными деятелями, представлявшими Египет и Индийский субконтинент, подписали учредительную хартию «Международного Исламского фронта против евреев и крестоносцев». Со времен «Декларации» от 26 августа 1996 года положение джихадизма, вдохновленного войной в Афганистане, значительно ухудшилось: осенью 1997 года джихадисты Алжира и Египта после пяти лет борьбы потерпели поражение. Во избежание повторения такого исхода Бен Ладен и аз-Завахири включили в хартию фетву, гласившую, что «на каждом мусульманине, способном воевать, лежит личная обязанность (фард айн) убивать американцев и их союзников, как гражданских лиц, так и военных, в любой стране, где это только возможно». Этот призыв к оружию быстро был услышан: 7 августа 1998 года два синхронных взрыва потрясли американские посольства в Найроби (Кения) и Дар-эс-Саламе (Танзания). В результате первого теракта погибли 213 человек (в том числе 12 американцев) и более 4500 получили ранения, итогом второго стали 11 погибших (среди них ни одного американца) и 85 раненых. Способ осуществления этой операции станет своеобразной визитной карточкой «Аль-Каиды». Правила этого закрытого клуба: имен не называть, выбирать символическую дату и наносить одновременно несколько ударов в разных местах. В данном случае датой была восьмилетняя годовщина обращения короля Фахда к США с просьбой разместить американские войска на территории Саудовской Аравии с целью сдержать агрессию Саддама Хусейна. А Бен Ладен, хотя и выражал удовлетворение исходом терактов в Африке в интервью, которые раздавал впоследствии, оставлял возможность для сомнений в прямой причастности к ним «аль-Каиды». Время, выбранное для атак, само по себе указывало на причинно-следственную связь и делало излишним прямое взятие на себя ответственности за них. А синхронизация взрывов имела главной целью усилить шок в стане врага, создавая впечатление, что он осажден со всех сторон, и доводя его тем самым до паники.

В США быстро разобрались, кто стоял за терактами: 20 августа залпом крылатых ракет, выпущенных с авианосца в Индийском океане, был разрушен химический завод в Хартуме. Затем в Афганистане был уничтожен тренировочный лагерь пакистанских джихадистов, готовившихся к отправке в индийский Кашмир. Ни сам Бен Ладен, ни кто-либо из его окружения не пострадали. Более того, солидарность с «мучениками» вылилась в настоящий их культ в Пакистане. В последовавшие за этим месяцы я на местных базарах шагу не мог ступить, чтобы не натолкнуться на очередную футболку с портретом всемирно известного саудовца.

Бен Ладен, ставший теперь главным борцом за дело исламизма, изобрел новый метод ведения асимметричной войны с Западом. Он, хоть и позаимствовал такие элементы, использовавшиеся Ираном и «Хизбаллой» в Ливане, как атаки на посольства и «живые бомбы», полностью менял их назначение. Источником этой разновидности терроризма являлось не государство, стремившееся получить конкретный результат применительно к конкретной оперативной обстановке, как это было в случае с Ираном, занятым ослаблением военного давления на свою территорию во время ирано-иракской войны. Вдохновители этих терактов стояли за сложной структурой, которую нельзя было с полной уверенностью отнести к какой-либо категории, структурой с размытыми границами, но максимально четкими задачами, не подлежавшими обсуждению, что ставило в затруднительное положение Запад с его набором военных средств и методов. Это относилось, в первую очередь, к операциям, направленным на поражение таких осязаемых целей, как города и инфраструктура, и «заточенным» под уже потерявший актуальность конфликт с Советским Союзом. Так, ракетный удар 20 августа, может, и был замечательно точным с точки зрения баллистики, но с точки зрения политики он пришелся в «молоко». В октябре 2000 года «аль-Каида» организовала новую атаку. На этот раз моторка, до отказа загруженная взрывчаткой, протаранила корпус эсминца ВМС США «Коул», стоявшего на дозаправке в Адене. Взрыв убил 17 моряков. Враг отныне становился неопределенным и неуловимым; потребуются многолетние гигантские усилия, чтобы взломать «программное обеспечение» «аль-Каиды» и сменить тактику борьбы с «террористом номер один». И 2 мая 2011 года американский спецназ ликвидировал Бен Ладена в его пакистанском логове – спустя 13 лет после провозглашения Международного исламского фронта.

Всадники под знаменем Пророка

2 декабря 2001 года, через три месяца после «двойного газавата» 11 сентября против Нью-Йорка и Вашингтона, одна арабская газета начала публиковать выдержки из труда Аймана аз-Завахири «Всадники под знаменем Пророка». Хотя происхождение текста до сих пор достоверно не установлено, аз-Завахири и его окружение никогда не отрицали свое авторство. Упоминание в первых же параграфах Афганистана и Чечни как двух стран, освобожденных во имя джихада, позволяет предположить, что работа была написана между 1997 и 1999 годом. Следовательно, текст относится к периоду после избрания Аслана Масхадова президентом Чечни и до того, как российские войска в январе 2000 года вновь взяли Грозный. Все эти три года джихадистские группировки хозяйничали на большей части территории Чечни. На этот временной промежуток приходится также период пребывания аз-Завахири вместе с Бен Ладеном у талибов Афганистана – на еще одной территории, «освобожденной джихадом». В каком-то смысле эта книга – исламистский ответ на бестселлер Сэмюэля Хантингтона «Столкновение цивилизаций», опубликованный в 1996 году. Либеральные западные интеллектуалы заходились от негодования, критикуя работу, в которой, по их мнению, «цивилизации» сводились к их предполагаемой изначальной сути, без учета процесса взаимопроникновения обществ в эру постмодернизма. Аз-Завахири, напротив, разделял логику Хангтингтона, как и большинство исламистов. Они видели в ней яркую демонстрацию противником полной несовместимости ислама – в его джихадистском понимании – и Запада. Аз-Завахири было достаточно поменять местами «плюс» и «минус» в оригинальной оценке этих двух «культурных пространств» и указать на те стороны ислама, которые будут содействовать его неизбежному триумфу во всемирном масштабе.

«Всадники под знаменем Пророка» отсылают своим названием к победам, одержанным армиями Мухаммеда и первых халифов на пути наставления в истинной вере всего мира, пока тот «полностью не покорится». Цели современных джихадистов рассматривались в том же ключе, что и в более ранних манифестах Сеййида Кутба «Вехи на пути» (1965 год) и Абдуллы Аззама «Присоединяйтесь к каравану!» (около 1985 года). Реальное же значение этого текста, впрочем, заключается в стратегии, предложенной вооруженному исламистскому движению в этот переломный момент конца девяностых. Манифест подвел итог уходившему десятилетию, извлек из него уроки в виде обобщения полученного опыта и осуществил смену стратегической парадигмы путем переноса будущего джихада на «землю врага». Эта переориентация на иные цели происходила уже в тот момент, когда аз-Завахири работал над своим текстом. Сначала были предупредительные удары: нападения на американских военных, расквартированных на саудовской «земле двух святынь» в Эр-Рияде в конце 1995 года. За ними три атаки, направленные на посольства США в Кении и Танзании 7 августа 1998 года и на эсминец «Коул » в порту Адена 12 октября 2000 года. Это послание с очевидным смыслом было лишь прелюдией к 11 сентября.

Размышления аз-Завахири основывались на опыте недавних событий. Прежде всего, его интересовали причины краха алжирского исламизма, разгромленного военными «французской партии». Он был хорошо осведомлен о развитии событий благодаря группам его сторонников, нашедших пристанище в «Лондонистане» под крылом у сирийца Абу Мусаба ас-Сури, редактора бюллетеня «аль-Ансар». Аз-Завахири объяснял провал алжирского эксперимента неспособностью мобилизовать массы чересчур элитарной концепцией борьбы. А следовательно, необходимо было найти способ расшевелить массы, призвав к тем чувствам, которые вызовут у них желание примкнуть к джихадистам. На практике же заинтересовать арабов и мусульман мог в первую очередь палестинский вопрос, давно отданный на откуп националистам. Его исламизация посредством ХАМАС и «Исламского джихада» и учащение акций террористов-смертников приносили бесценный символический капитал. «Политэкономия» суицидального терроризма действительно была оптимальной, если соотносить низкие издержки с общественным резонансом, и опыт терроризма смертников на территории Израиля стоило учесть, перенося войну в сердце Америки. Таким образом, проводилась прямая аналогия между территорией Израиля, как законной мишенью джихада, и территорией Запада в целом, роль которого так долго исполняло еврейское государство. Эта аналогия нашла концептуальное проявление в определении «сионисты-крестоносцы» («сахйу-салиби»), сформулированном по этому случаю аз-Завахири для обозначения и описания врага. А начало в сентябре 2000 года второй палестинской интифады, отмеченной, как мы увидим далее, эскалацией насилия, приведшей к гибели нескольких тысяч палестинцев и израильтян, оказалось исключительно благоприятным фоном для развития джихада в мировом масштабе. Он в итоге использует тактическое оружие в виде «живых бомб», уже испытанное на еврейской земле, против Пентагона и башен-близнецов Всемирного торгового центра.

Аз-Завахири также оказался в эпицентре бесконечной дискуссии представителей исламистского движения о том, что предпочтительнее – борьба против «ближнего врага» (аль-адувв аль-кариб) или против «дальнего врага» (аль-адувв аль-баид). Выбор Израиля в качестве приоритетной цели имел смысл для оппонентов исламистов в рядах националистического движения. Насер, например, воспользовался этим духом своеобразного антисионистского «Священного союза» для укрепления своей абсолютной власти и безжалостных репрессий против исламистов. Напротив, всплеск джихадизма в восьмидесятые был направлен против «ближнего врага» – от убийства Садата в 1981 году до джихада в Алжире, но это движение не получило массовой поддержки. Поэтому аз-Завахири надеялся возобновить борьбу с «дальним врагом» в лице Израиля и Запада в целом. Он не строил иллюзий по поводу возможности покончить с ними одним ударом. Он стремился пробудить массы с целью заставить правоверных видеть в джихадистах защитников их чаяний и вставать под знамена воинов джихада, чтобы участвовать в свержении режимов, «отступивших» от мусульманского мира. Эта диалектика и дает ключ к интерпретации событий 11 сентября.

В ретроспективе мы можем датировать переход от первого ко второму этапу современного джихадизма 23 февраля 1998 года, когда была опубликована хартия «Международного исламского фронта против евреев и крестоносцев». Мишенью номер один отныне становился не «ближний враг» в лице афганского, алжирского, египетского, саудовского и прочих режимов, а «дальний враг», олицетворявшийся США. Этот стратегический поворот, под который «Всадники под знаменем Пророка» подвели теоретическое обоснование, вскоре был воплощен на практике. Это произошло в период между окончанием алжирского и египетского джихадов (в сентябре и ноябре 1997 года соответственно) и атаками на американские посольства в знаковый день 7 августа 1998 года. В этот переходный период в нашем распоряжении еще не могло быть исторического контекста, позволяющего рассматривать данный перелом в качестве стратегического, поскольку текст аз-Завахири пока не получил широкого распространения. Тогда и представить себе нельзя было, что кучка подписантов хартии 23 февраля, сидевших в глубокой изоляции в горах афганского Гиндукуша под защитой «Эмирата» талибов, будет способна осуществить столь неслыханную по дерзости операцию, как теракты 11 сентября.

От второй интифады до 11 сентября: террорист-смертник как идеал

28 сентября 2000 года генерал Ариэль Шарон, кандидат на пост премьер-министра Израиля от блока «Ликуд», демонстративно «прогулялся» по Храмовой горе Иерусалима. Тем самым он нарушил политическое соглашение, заключенное с палестинцами, поскольку на этой территории находятся мусульманские святыни – мечети «аль-Масджид аль-Акса» («Отдаленнейшая мечеть») и «Куббат ас-Сахра» («Купол Скалы»). Выходка Шарона, которую мусульмане расценили как плевок в лицо, а сторонники кандидата в премьеры как успех его кампании, имела место за два месяца до президентских выборов в США, по итогам которых Билл Клинтон, «крестный отец» Соглашений в Осло, покинет Белый дом. Смысл акции сводился к тому, чтобы сорвать мирный процесс, на путь которого с таким трудом встали обе стороны в ходе переговоров. Желаемый эффект был достигнут незамедлительно: вспыхнувшие на следующий день беспорядки были жестоко подавлены, а Арафат дал отмашку к началу «интифады аль-Аксы» (по арабскому названию главной мечети комплекса), используя таким образом религиозную аргументацию в обоснование второго восстания. Весь мир 30 сентября облетели кадры, на которых запечатлена в режиме реального времени смерть двенадцатилетнего жителя Газы Мохаммеда ад-Дуры. Мальчик, умирающий от пулевых ранений на руках отца, вызвал бурю эмоций в обоих лагерях. Арафат при этом сам нуждался в укреплении легитимности после того, как семь лет сдавал свои позиции одна за другой. Все это время израильтяне продолжали строить свои поселения, бесчисленные санкции и правовые барьеры душили палестинскую экономику, провозглашение независимости Палестинского государства постоянно откладывалось, и т. д. Арафату надо было выпустить пар из молодежи сектора Газа и Западного берега реки Иордан, особенно из той, что обитала в палаточных городках вынужденных переселенцев. Эти молодые люди, ничего не выигравшие от автономии, могли в любой момент в массовом порядке переметнуться из стана ООП к ХАМАС и «Исламскому джихаду».

Поначалу «Танзим», военизированное молодежное крыло организации ФАТХ («Движение за национальное освобождение Палестины»), сводило интифаду к актам агрессии по отношению к израильским военным и поселенцам. Их целью было оказать давление на израильский электорат с тем, чтобы заставить его отказаться от политики строительства поселений в обмен на мир. В арабском общественном мнении тогда царило убеждение, что Израиль, армия которого только что покинула Южный Ливан, оккупированный с 1978 года, вынужден был вывести войска из-за терактов, организованных «Хизбаллой». Следовательно, аналогичные меры на его собственной территории будут еще более эффективными. Поэтому на саммите в Кэмп-Дэвиде, состоявшемся в июле 2000 года, на исходе президентского срока Билла Клинтона, в ходе своей последней встречи с уходящим в отставку премьер-министром Израиля Эхудом Бараком Арафат вновь настаивал на праве всех палестинских беженцев на возвращение. Само по себе отстаивание этого принципа – пусть даже имевшего нулевые шансы на претворение его в жизнь – уже делало для большей части израильского общества невозможным дальнейшее продолжение мирных переговоров. Это способствовало поправению еврейских избирателей, видевших в Арафате смертельную угрозу самому существованию Израиля. И на выборах, состоявшихся в феврале 2001 года, Шарон одержал триумфальную победу. Ее закрепил состоявшийся месяцем ранее приход в Белый дом Джорджа Буша-младшего, советники-неоконсерваторы которого разделяли позицию блока «Ликуд», сводившуюся к необходимости устранения с политической сцены Арафата. Сломав военную структуру ООП, Шарон проложил дорогу ХАМАС и «Исламскому джихаду». Эти организации принялись активно косить всех без разбора, устраивая резонансные теракты в автобусах и на рынках, с целью уничтожить как можно больше гражданских лиц.

В суннитском мире правомерность «мученических операций» стала предметом полемики среди улемов с 1996 года. В этом году, когда Бен Ладен опубликовал свою «Декларацию о джихаде», началось вещание спутникового телеканала «аль-Джазира». Тот сразу же начал широко рекламировать терроризм смертников, громко именовавшийся «мученическими операциями», транслируя кадры с последствиями терактов по всему миру. Впрочем, Совет высших улемов Саудовской Аравии, осознавая угрозу, которую Бен Ладен представлял для монархии, выступил с безоговорочным осуждением атак смертников. Улемы напомнили, что лишь Аллах волен забрать жизнь, которую Он даровал, а самоубийцы обречены на вечные адские муки. Противоположную точку зрения представлял главный «телепроповедник» «аль-Джазиры» египетский шейх Юсуф Аль-Кардави, принявший подданство Катара и ставший лицом «Братьев-мусульман» на международной арене. Он полностью поддержал терроризм смертников, тем более что ХАМАС, по сути, являлся палестинским отделением его движения. В тщательно аргументированной фетве, выпущенной в марте 1996 года, а затем дополненной и опубликованной повторно во время второй интифады, шейх называл эти операции «самым славным видом джихада на пути Аллаха». Он рассматривал «мученические операции» как составляющую «законного терроризма» («ирхаб машру»), о котором говорил Коран устами Всевышнего:

И приготовьте против них (неверных) сколько можете силы и боевых коней, чтобы устрашить врага Аллаха и вашего врага.

[Сура «Трофеи», аят 60]

Буквальное толкование глагола «устрашать» («терроризировать») вырывало его из контекста и делало частью внеисторической логики, свойственной казуистике «Братьев-мусульман» и салафитов. Это делалось для того, чтобы оправдать терроризм, называя его законным «способом защиты обездоленных для сопротивления всемогуществу сильных и надменных. Прибегая к такой аргументации, Юсуф аль-Кардави в данном случае не брезговал лексиконом Иранской революции. Что касается убийства израильтян в штатском, они были законными, поскольку все граждане Израиля как мужского, так и женского пола отбывали воинскую повинность; а значит, еврейское государство населяли только военные, которые ipso facto представляли собой разрешенные мишени. Фетва аль-Кардави в силу известности автора была самой важной из всех, выпущенных авторитетными суннитскими богословами, и породила множество подражаний. Таким образом, она выполнила задачу структурирования метанарратива террора и мученичества. Впоследствии для мусульманского мира, и прежде всего для аудитории канала «аль-Джазира», она стала призмой, через которую рассматривались все конфликты, которые могли происходить на планете. Мученица-Палестина, отданная на растерзание сионистам, равнодушным к ее участи Западом, продолжала играть в сопротивлении роль главного символа борьбы за ислам, но отныне под знаменем джихада, для которого наиболее предпочтительным методом являлся терроризм смертников.

Жертвами второй интифады за 5 лет пали более 4 тысяч человек столкновений – и четверть из них впервые составляли израильтяне. Под интифадой подвело черту возведение непреодолимого разделительного барьера между Израилем и палестинскими территориями, который только усугубил социально-экономические проблемы автономии. Смерть Арафата 11 ноября 2004 года во французской больнице ознаменовала собой конец целой эпохи: в январе 2006 года ХАМАС выиграл выборы в Палестине, а после столкновений с ФАТХ в июне 2007 года захватил всю полноту власти в секторе Газа. Он будет сохранять ее в течение десяти лет, вплоть до частичного возвращения контроля Палестинской национальной администрации над этой территорией в октябре 2017 года.

Катаклизм 11 сентября

Множество тревожных сигналов предвещало это самое яркое событие начала XXI века – а с ним и третьего тысячелетия, – которое превратило джихадизм в его понимании Бен Ладеном и аз-Завахири в ключевой нарратив хаотичного мира, пришедшего на смену холодной войне. Но оно также находилось на стыке гораздо более широких символических парадигм, что и обеспечило ему неслыханный резонанс. Оно не только кардинально изменило геополитическую ситуацию на Ближнем Востоке, положив начало «войне против терроризма», которая усилиями Запада привела к ликвидации Саддама Хусейна, но и имела непредвиденный побочный эффект в виде перехода Ирака в стан шиитов и сближения его с Ираном. По иронии судьбы и сунниты-джихадисты, и США синхронно потерпели поражение на радость их общему врагу – Исламской республике Иран. Впрочем, по прошествии нескольких лет после 11 сентября, несмотря на неоднократные, пусть и в меньшем масштабе, теракты по образу 9/11, волной прокатившиеся от Бали до Мадрида и Лондона, стало очевидно, что «джихаду против дальнего врага» не удалось сплотить широкие массы мусульман под знаменами «аль-Каиды». Невозможность достичь этой цели открывала дорогу новому этапу джихадизма, ставящему под сомнение саму стратегию, наиболее ярким воплощением которой на практике явилось 11 сентября.

Весь мир наблюдал за тем, как 19 смертников, находившихся на борту четырех пассажирских авиалайнеров, повернули их на Нью-Йорк и Вашингтон, чтобы протаранить Всемирный торговый центр, Пентагон и Капитолий. Только сопротивление пассажиров самолета, направленного на Капитолий, помешало удару по последней цели. Эта атака, прежде всего, представляла собой реализацию на практике цели, заявленной в хартии Международного исламского фронта против евреев и крестоносцев, опубликованной в феврале 1998 года: перенести войну на территорию Запада. Теоретическая база, как мы помним, была подведена аз-Завахири во «Всадниках под знаменем Пророка». Но она также вписывалась в события второй палестинской интифады, на которой в тот момент были сосредоточены политические интересы арабско-мусульманского мира. Теракт 11 сентября должен был стать проекцией интифады в глобальном масштабе. И если ХАМАС и «Исламский джихад» убивали в Израиле пассажиров автобусов и посетителей рынков, кафе и пиццерий десятками, «аль-Каида», не размениваясь по мелочам, уничтожила сразу тысячи людей, находившихся в американских башнях-близнецах. Впрочем, такого рода глобализация дела за освобождение Палестины устраивала далеко не всех его участников и сторонников, которые внезапно оказались заложниками битвы гигантов, где им отводилась роль наблюдателей. С 12 сентября Арафат под прицелом камер журналистов сдавал кровь пострадавшим в результате терактов американцам. Даже шейх аль-Кардави попытался провести границу между статусом Израиля – мусульманской территории, занятой неверными, на которой оборонительный джихад был законен, – и статусом американского континента, который никогда не был «землей ислама». Из этого следовало, что 19 смертников не могут претендовать на статус мучеников и должны считаться самоубийцами, подчеркивал аль-Кардави. Деваться ему было некуда, иначе пришлось бы обрубить все линии коммуникации между «Братьями-мусульманами» и Вашингтоном (которые впоследствии ему очень пригодятся).

В чем смысл выбора Всемирного торгового центра в качестве самой символической мишени «живых бомб», если в 1993 году он уже был объектом теракта, стоившего шейху Омару Абдель Рахману пожизненного тюремного заключения? Он позволял «аль-Каиде» продолжить акцию, в совершении которой обвинялся слепой египетский шейх, чей дух незримо витал над авторами «Декларации о джихаде» 1996 года, и в какой-то степени отомстить за его пожизненное заключение в американской тюрьме. Наряду с этим представление атаки заранее распланированной частью последовательно осуществляющейся стратегии придавало значительно больший вес операции. Но и этим ее значение не ограничивалось. Теракт 1993 года драматически подвел черту под сотрудничеством спецслужб США и джихадистов, которые в восьмидесятые были братьями по оружию в борьбе с Советской армией в Афганистане, но он не был доведен до конца. Бен Ладен и его пособники, снеся до основания башни-близнецы, сделали разрыв с бывшим американским союзником окончательным и бесповоротным. Они стерли все следы канувшего в небытие брака по расчету и радикально перекроили тем самым семантику исламистского нарратива.

Отныне джихад должен был вписываться в долгосрочную перпективу исламской эсхатологии, нашедшую отражение в термине «двойной газават» («аль-газватейн аль-мубаракатейн»), используемый «аль-Каидой» для обозначения этой операции во всех последующих заявлениях организации. Это определение взывало к вневременному коллективному сознанию мусульман, в котором «газаваты» являлись символом воинской доблести «всадников под знаменем Пророка». Оно отсылало к самым истокам ислама, когда Пророк громил державы, войска которых хоть и обладали значительным численным перевесом, но были скованы неэффективным командованием. В этом же коллективном сознании Нью-Йорк и Вашингтон ждала судьба Константинополя: американская империя неизбежно падет под ударами джихада, как и ее византийская предшественница в 1453 году, пусть даже на это уйдут столетия. С обращением к этому телеологическому метанарративу, как мы видели, вполне увязывается отождествление СССР, рухнувшего после вывода Советской армии из Афганистана в феврале 1989 года (и разрушения Берлинской стены чуть позже), с государством Сасанидов, разгромленным в 636 году в битве при Кадисии.

Джихадизм стремился утвердиться тем самым в качестве такого же ключевого актора системы международных отношений, каким был ислам седьмого века. Добиться этого можно было, возродив завоевательную миссию этой религии, подзабытую за четырнадцать столетий упадка и компромиссов. И джихадисты проецировали эту священную историю на вызовы современности, замещая конфронтацию НАТО и стран Варшавского договора (исчезнувшего вместе с СССР) этим новым противостоянием «аль-Каиды» безбожию «сионистов-крестоносцев». Более того, они утверждали эту борьбу в качестве нового организационного принципа современного миропорядка, по-своему интерпретируя «Столкновение цивилизаций» Сэмюэля Хангтингтона. Это стремление увязать фатализм исламской телеологии с окончанием холодной войны, как мы видели ранее, в конечном итоге нашло для джихадистов подтверждение в нумерологии, заставлявшей их искать проявление божественного промысла в той или иной дате. В данном случае дата падения Берлинской стены (09.11.1989), символизирующая крах коммунистической системы, зеркально отражает дату «двойного газавата» (11.09.2001), возвещающего приход нового мусульманского порядка. Эти два события имели место на стыке христианских тысячелетий и должны были предвосхищать перевод летоисчисления всего мира на календарь хиджры. И, наконец, выбор национальной принадлежности 19 смертников, 15 из которых были подданными ваххабитского королевства. Это был осознанный выбор, призванный напомнить о цели джихадистской эпопеи, распространенной усилиями Бен Ладена на всю планету: одновременная борьба и против святотатственного Дома Саудов, который 7 августа 1990 года осквернил «землю двух святынь» приглашением на нее американских войск, и против самого осквернителя в лице США. Генеральную репетицию 11 сентября устроили взрывами американских посольств в Кении и Танзании 7 августа 1998 года, на восьмую годовщину того дня, когда король Фахд обратился к американцам с просьбой о защите от армии Саддама Хусейна – первое совпадение дат, в котором усматривался знак божественного провидения.

Стратегия конфликта, впервые представленная 11 сентября, опиралась на три взаимосвязанных элемента. Прежде всего, асимметрия. Стандартные приемы ведения вооруженной борьбы между государствами отвергаются, а терроризм превращается из орудия протеста в настоящее орудие мировой войны. Здесь по обе стороны линии фронта гражданские лица: четыре угнанных пассажирских авиалайнера, тысячи жертв тому пример. Далее, театрализация действа, призванная обеспечить максимальный резонанс в СМИ, довести до предела шоковое состояние противников и энтузиазм сторонников во всем мире. Весьма показательный пример такого воздействия СМИ всплыл во Франции во время судебных слушаний по «делу братьев Мера», состоявшихся в октябре 2017 года. Абделькадер и Мохаммед Мера, тогда еще обычные мелкие уголовники, жили в одном из не отличавшихся фешенебельностью пригородов Тулузы. На следующий день, после того как они сутки напролет зачарованно следили в прямом эфире за атаками на Нью-Йорк и Вашингтон, братья вышли на улицу, скандируя «Да здравствует Бен Ладен!». Постепенно их засосал салафитский джихадизм, который привел Мохаммеда в марте 2012 года к убийству мусульман-«отступников» в погонах и евреев. События 11 сентября как будто были взяты из сценария голливудского фильма-катастрофы. Он срежиссирован с гигантским размахом и насыщен спецэффектами, и классические приемы кассового боевика подавались таким образом, чтобы затронуть струны души самой широкой аудитории. Сенсационные кадры просто просились в экстренные выпуски новостей, причем в этом реалити-шоу реальность происходящего завораживала даже сильнее, чем само шоу. Трансляция его на весь мир стала возможной благодаря широкому распространению с середины предыдущего десятилетия спутниковых каналов, в первую очередь «аль-Джазиры». Этот катарский канал больше, чем любой другой, будет способствовать раскрутке той видеопродукции, которую начала поставлять «аль-Каида». Этот последний элемент, сочетание терроризма как акта военных действий с его театрализацией средствами массовой информации, носил сознательно провокационный характер. Смысл был в том, чтобы заставить Запад направить свои войска в Афганистан, а после того, как они увязнут в этой ловушке, разгромить их, как это сделали двенадцатью годами ранее с советскими войсками. Бен Ладен и его окружение рассчитывали, разумеется, не на то, что атаки террористов-камикадзе 11 сентября сами по себе уничтожат США, а на то, что они запустят процесс, который в конечном итоге сломит Запад.

В своем манифесте «Всадники под знаменем Пророка» аз-Завахири посвятил несколько абзацев собственно медийному полю битвы. И хотя он ни разу не упоминает мастерство, проявленное в этой области Исламской республикой Иран – шиитским конкурентом в борьбе за гегемонию в исламистском движении, – влияние ее методов очевидно. Суннитские джихадисты лишились заслуженных лавров победителей, когда вывод советских войск из Афганистана затмила сознательно выпущенная днем ранее, 14 февраля 1989 года, фетва Хомейни, выносившая смертный приговор Рушди. «Аль-Каида» явно взяла на вооружение эти приемы при подготовке к операции 11 сентября. Театрализация теракта, его адаптация к формату новостных СМИ и шоу-бизнеса были необходимыми условиями его тиражируемости, а значит, и эффективности. Но в конечном итоге, эта вера в мобилизационный потенциал такого рода трансляций в первые годы XXI века, то есть еще до эры социальных сетей, остававшихся доступными только телеаудитории, вскоре покажет свою несостоятельность в новых условиях и будет способствовать устареванию модели «аль-Каиды».

Зеркальное отражение джихадизма: «неоконы» и «война против терроризма»

11 сентября пришлось на первый год президентства Джорджа Буша-младшего, окружившего себя советниками, многие из которых разделяли «неоконсервативную» идеологию. Этим «неоконам» (устоявшееся в литературе определение неоконсерваторов. – Прим. пер.) предстояло искать ответ на провокацию «аль-Каиды». Они, как и джихадисты, укрепили свои позиции победой над СССР в 1989 году. «Неоконы» со своей стороны относили эту победу на счет «твердого курса», который они отстаивали в дебатах со всеми теми, кто стремился к мирному сосуществованию с Москвой. В их распоряжении так же, как и у их оппонентов-исламистов, имелся телеологический нарратив. Только в их случае это была концепция Конца истории, изложенная в одноименной книге Фрэнсиса Фукуямы, вышедшей в 1992 году. Фукуяма доказывал, что западная либеральная демократия представляет собой неизбежный итог эволюции человечества в его гегелевском понимании. Его теория нашла применение, прежде всего, в бывших «народных демократиях» Центральной и Восточной Европы. Освободившись после падения Берлинской стены, они тут же взяли на вооружение либерализм, и большинство из них вступило в Европейский Союз. «Неоконы» полагали, что этот исторический опыт может быть распространен по всему миру, в том числе мусульманскому; все, что им нужно, – располагать средствами, необходимыми для «содействия» проведению соответствующих изменений. Вышедшее спустя четыре года «Столкновение цивилизаций» Хантингтона, на первый взгляд, отстаивает позиции, противоположные концепции Фукуямы. Хантингтон подчеркивал специфику цивилизаций, враждебных Западу, образцом для которых является ислам (а за ним конфуцианство). Неоконсерваторы свели воедино обе теории, делая упор при этом на военно-политическое вмешательство, которое, как они полагали, заложит основу для преобразования мусульманского мира, что приведет его в конечном итоге к демократии западного типа.

Прежде всего, этих праворадикальных интеллектуалов, преимущественно евреев, многих из которых в юности влекли левацкие идеи, в частности троцкизм, занимал вопрос безопасности Израиля, которой угрожала интифада. Они с настороженностью отнеслись к Соглашениям в Осло. Они подозревали президента Джорджа Буша-старшего в том, что тот поставил Израиль в проигрышную позицию на переговорах, и винили Билла Клинтона в том, что он оказывал давление на Израиль с целью заставить эти соглашения подписать. Неоконсерваторы поэтому поддержали «Ликуд» Биньямина Нетаньяху, когда тот в 1996 году пришел к власти после убийства Ицхака Рабина, совершенного евреем-фанатиком на пике волны терактов смертников, за которой стоял ХАМАС. В докладе, вышедшем в том же году под названием «Окончательный разрыв» («A Clean Break»), самые авторитетные «неоконы» выступали за полную реструктуризацию власти на Ближнем Востоке. Это означало свержение тех олигархических и диктаторских режимов региона, ущербная экономическая политика которых держалась только за счет использования популистской антиизраильской риторики. Данная стратегия «упреждения» должна была стать концептуальной основой внешней политики США в регионе. В качестве главного ее поборника выступал Пол Вулфовиц, который при Джордже Буше-младшем займет должность замминистра обороны США. В 1998 году неоконсервативный аналитический проект Вулфовица «Новый американский век» направил открытое письмо президенту Клинтону. (Многие из подписавших его два года спустя займут ключевые посты в администрации Джорджа-Буша-младшего.) Эксперты призывали в письме к отстранению от власти Саддама Хусейна на том основании, что лидер Ирака якобы обходит санкции, наложенные на него ООН в 1991 году по итогам операции «Буря в пустыне», и наращивает запасы «оружия массового уничтожения». Они пытались убедить себя (и других), вторя многочисленным иракским шиитам, эмигрировавшим в США и втершимся к ним в доверие, что ликвидация диктатора будет способствовать зарождению в Месопотамии гражданского общества. На этой основе они построят демократический Ближний Восток, проводящий проамериканскую политику и дружащий с Израилем. События 11 сентября жутко громко и запредельно близко подсказали способ претворения в жизнь этой концепции – масштабная военная операция.

Оправившись от шока и скорби, американцы отреагировали на атаку джихадистов на Нью-Йорк и Вашингтон в два этапа. Первый был направлен на «симптоматическое лечение» зла путем уничтожения организации, несущей за него прямую ответственность. Этот этап начался 7 октября 2001 года с вторжения американских войск на территорию Афганистана, контролируемую талибами, среди которых скрывался Бен Ладен. Наступление смело режим муллы Омара, но главарь «аль-Каиды» ускользнул от возмездия. Целью второго этапа было радикальное устранение самого этого зла через изменение условий, которые, по мнению неоконсерваторов, способствовали тому, чтобы оно пышным цветом расцвело на Ближнем Востоке. Этот этап начался с вторжения в Ирак США и их союзников 20 марта 2003 года. В качестве целей вторжения указывались свержение диктаторского режима Саддама Хусейна и демократизация Ирака. По иронии судьбы по окончании суннитского восстания, возглавлявшегося «аль-Каидой», преимущественно шиитский Ирак перешел в сферу влияния соседнего Ирана. Реакция на это суннитов в конечном итоге оформилась в «Исламское государство Ирака и Леванта», также известное по арабской аббревиатуре ДАИШ. Оно создавалось по новым лекалам международного джихадизма, и в 2014–2017 годах превратило города Мосул и Ракку в столицы царства неслыханного доселе террора.

Наступление в Афганистане продемонстрировало несоответствие между природой вызова, брошенного «двойным газаватом» 11 сентября, и способностями США и их союзников к нанесению удара возмездия. Их военный потенциал был идеально приспособлен для ликвидации режима, контролирующего определенную территорию, с казармами, дворцами, инфраструктурой. Но и их огневой мощи было недостаточно для уничтожения террористической сети. За «аль-Каидой», название которой на арабском означает «базу», «основу», в данном случае скорее скрывалась информационная база данных, связывающая членов организации в виртуальном пространстве, чем централизованная база, занимающая определенную территорию, уязвимую для бомбардировок или десанта. Впрочем, вторжение американцев в Афганистан не оправдало и ожиданий Бен Ладена и аз-Завахири. Они были убеждены, что ответная атака американцев закончится тем, что их экспедиционные силы быстро увязнут в войне и в итоге будут разгромлены, как это было с советскими войсками. Более того, они рассчитывали, что «аль-Каида» воспользуется этим, чтобы возглавить джихад, который поднимет правоверных всего мира против вторжения на эту «землю ислама» войск безбожников. Между тем бойцы, взявшие Кабул, были афганцами, истинными мусульманами, набранными из рядов «Северного альянса», прозападной коалиции племен и народностей, враждебной талибам. Кадры, на которых пленных арабских джихадистов связывали колючей проволокой, не встречали особого сочувствия в исламском мире, который на этом этапе совсем не рвался к участию в новом джихаде.

Хотя «аль-Каида» и обманулась в этой надежде, сама сетевая структура этой организации продемонстрировала высокую степень сопротивляемости вооруженному наступлению. 7 октября 2001 года, когда началось наступление, «аль-Джазира» распространила видеозапись, имевшую огромный резонанс. Перед входом в горную пещеру в Афганистане сидел Бен Ладен в компании аз-Завахири и еще двух боевиков. Сначала главарь «Аль-Каиды» превозносил «благословенный авангард мусульман», нанесший удар по «надменным» США. Затем он поклялся «Аллахом, который возвысил небеса без всяких опор, что ни Америка, ни ее народ не смогут даже мечтать о безопасности до тех пор, пока ее не будет в Палестине и пока все армии неверных не покинут землю пророка Мухаммеда (Саудовскую Аравию. – Прим. пер.), да покоится Он с миром». Чем не иллюстрация для знаменитого афоризма Маршалла Маклюэна: the medium is the message! Четверо мужчин в чалмах и традиционном мусульманском одеянии, сидящие на голой земле у входа в пещеру, с АКМ наперевес, угрожают «мировому жандарму» в лице США. А в это самое время крылатые ракеты и истребители разносят в щепки бастионы талибов, одновременно поливаемых бомбами. Видеозапись произвела сильнейшее впечатление. Прежде всего, она вызывала у целевой аудитории ассоциации с изгнанным Пророком, который с горсткой сподвижников готовится завладеть Мединой и строить в ней царство ислама. Но она могла восприниматься и в более широком контексте, выходящем за рамки ислама, – как битва Давида с Голиафом, обездоленных праведников с всемогущими злодеями. Бен Ладен сопоставлял количество жертв атак 11 сентября и других терактов, совершенных в США джихадистами, с неизмеримо более трагичными последствиями преступлений Запада, от Хиросимы до Палестины. Это позволяло ввести теракты в логику законного возмездия, следующего принципу талиона – «око за око». Данный способ коммуникации в последующие годы станет стандартным для видеообращений «аль-Каиды». Эти пропагандистские записи останутся ее главной визитной карточкой в СМИ и ярким доказательством ее живучести в неприступной виртуальной крепости. Этот стиль взяли на вооружение джихадисты следующих поколений; так, например, в видео, выложенном в сеть в январе 2015 года, небезызвестный Амеди Кулибали, подражая своим духовным отцам, с таким же автоматом Калашникова наперевес и в таком же одеянии брал на себя ответственность за убийства в редакции «Charlie Hebdo» и парижском кошерном магазине.

Пока самая мощная в мире армия и ее союзники паровым катком катились по Афганистану, видеозаписи такого рода с осени 2001 года и на протяжении 2002–2003 годов регулярно демонстрировались по телевидению, способствуя формированию у Бен Ладена и его подручных имиджа несгибаемых героев. Впрочем, по прошествии времени можно констатировать, что реальное положение вещей было гораздо сложнее, чем та черно-белая картина, которую рисовали тогда оба лагеря, пропустив ее через свое эмоциональное восприятие и отлакировав своей пропагандистской машиной. С одной стороны, инфраструктуре «аль-Каиды» в Афганистане был нанесен значительный урон, и организация лишилась множества руководителей высшего и среднего звена. Среди них были и организаторы терактов 11 сентября, многие из которых оказались в итоге в лагере Гуантанамо. Американская тюрьма стала идеальным местом для создания нового метанарратива о жертвенности джихадистов, разворачивающегося параллельно вторжению американских войск в Ирак, о чем мы расскажем далее. Все это, впрочем, не помешало «аль-Каиде» продолжать свою стратегию террористических атак по всему миру. Тем не менее мобилизовать мусульманские массы под своими знаменами ей не удалось. С другой стороны, все указывает на то, что ликвидация Бен Ладена не была основной целью стратегов Белого дома. Смена режима в Багдаде считалась главным приоритетом, а средства на операцию по поимке «террориста номер один» выделялись по остаточному принципу. Ибо главарь «аль-Каиды» был лишь второстепенным звеном в грандиозном неоконсервативном проекте по переустройству Ближнего Востока путем установления в Ираке нового режима, отвечающего интересам США и способного к мирному сосуществованию с Израилем. С этой точки зрения, явное сопротивление, оказывавшееся террористами-джихадистами на протяжении 2002 года, было очень удобным способом сознательно стирать различие между ролями Усамы Бен Ладена и Саддама Хусейна. Подмена одного противника другим позволяла без конца раздувать мыльный пузырь «войны против терроризма» в надежде добиться осязаемого результата. В декабре 2002 года правительство Ариэля Шарона начало возводить разделительный барьер между Израилем и палестинскими территориями, который станет решающим препятствием для продолжения второй интифады. Устроенный одновременно «аль-Каидой» в Кении теракт против израильских туристов своей цели, по большому счету, не достиг. В выпущенном по горячим следам, дабы сгладить впечатление от фиаско, длинном заявлении «политического бюро “аль-Каиды” в Ираке», перечислялись все теракты, за которые организация брала на себя ответственность, начиная с взрывов 7 августа 1998 года в американских посольствах в Кении и Танзании. К сожалению для авторов, подобный список вряд ли мог компенсировать отсутствие мобилизации «мусульманских масс» всего мира, которые так и не бросились на помощь к гонимым джихадистам.

Вторая (и как предполагалось, решающая) фаза американского ответа на 11 сентября началась 20 марта 2003 года со вторжения в Ирак. С оперативной точки зрения она позволяла вложить всю мощь американской сверхдержавы в достижение главной цели – уничтожение режима Саддама Хусейна. Эта миссия в гораздо большей степени соответствовала военным возможностям США, чем бесконечная охота за неуловимым Бен Ладеном. Более того, именно это и требовалось для того, чтобы зажечь мировую телеаудиторию. Врагов Вашингтона она должна была повергнуть в «шок и трепет» («Shock and Awe» — первоначальное название операции США и их союзников в Ираке. – Прим. пер.), союзников – приободрить впечатляющим видеорядом в духе Голливуда. На телезрителей всего мира эти военные репортажи произвели даже большее впечатление, чем шокирующие кадры с самолетами под управлением камикадзе, таранящими башни-близнецы Всемирного торгового центра. Операции предшествовала мощная информационная кампания, главными действующими лицами которой являлись президент Буш-младший и британский премьер-министр Тони Блэр. Их целью было убедить мировую общественность в опасности «оружия массового поражения» (ОМП), которым якобы располагает Саддам Хусейн, а также в его органической связи с «аль-Каидой». Кульминацией кампании стало знаменитое выступление госсекретаря США Колина Пауэлла в ООН 5 февраля 2003 года, в ходе которого он потрясал для наглядности пробиркой с неустановленным веществом в доказательство смертоносности якобы имеющегося у Ирака ОМП. Впрочем, даже его напор не смог побороть скептицизм членов Совета безопасности Франции и России, вето которых автоматически лишало операцию санкции Совбеза ООН. Пришлось обходиться силами «коалиции согласных», составленной из союзников и вассалов США. В первые же недели наступления появились доказательства того, что шумиха вокруг ОМП была умело поднята искусственно, дабы убедить Конгресс проголосовать за выделение средств на войну. Это финансирование помогло начать операцию, сопряженную с гигантскими человеческими и материальными потерями, которые никак не могла оправдать простая «смена режима» в Ираке.

Взятие Багдада 9 апреля сопровождалось полным символизма сносом гигантского памятника Саддаму Хусейну на площади Фирдоус (медное изваяние обвязали веревками и свалили, как это делали со статуями Ленина и Сталина в бывшем СССР). Президент США Джордж Буш-младший 1 мая 2003 года на борту авианосца провозгласил победу коалиции под плакатом «Миссия выполнена». В реальности же серьезнейшие трудности, которые оккупация Ирака создавала для США и их союзников, только начинались. Идеологическая предпосылка неоконсерваторов, сводившаяся к тому, что устранение диктатора положит начало процессу демократизации Ближнего Востока, оказалась чересчур оптимистичной. Надежды на то, что утверждение в регионе заокеанских либеральных ценностей положит конец столкновению цивилизаций и приблизит конец истории, разбились о структурные факторы, мешавшие осуществлению этой наивной утопии. На самом деле, добиваясь свержения Саддама, США преследовали другие цели. Прежде всего, они стремились ослабить суннитский лагерь, на который возлагали ответственность за события 11 сентября, ставшие возможными из-за неумения (или нежелания) саудовского режима вести борьбу с «аль-Каидой». Во-вторых, американцы хотели привести к власти в Ираке шиитское большинство, надеясь, что расширение его прав и возможностей повлияет на их иранских единоверцев. Пентагоновские стратеги пытались убедить себя в том, что иранское гражданское общество с его яркими проявлениями культурного инакомыслия, носители которого критически относились к действующей власти, поднимется против мулл. А помочь им в этом были призваны представители персидской диаспоры, численность которой в Калифорнии и других регионах США (и Запада в целом) после свержения шаха резко выросла.

Эта стратегия представляется ошибочной по двум основным соображениям. Прежде всего, она вела к маргинализации иракских арабов-суннитов. По сути, они все были назначены козлами отпущения за поддержку, которую многие из них оказывали Саддаму Хусейну. Значительную часть суннитов это толкнуло на путь вооруженного сопротивления новому порядку, что вызывало еще большую озабоченность, учитывая то, насколько высокие посты они ранее занимали в военных и разведывательных структурах. Не имея других вариантов выживания, эти националисты, вскормленные партией Баас, поставили свои таланты на службу местным джихадистам. Бывшие противники теперь оказались в одной лодке, поскольку и те, и другие принадлежали к суннитскому арабскому меньшинству, противостоявшему шиитскому большинству и курдам, которых поддерживали оккупационные силы. Этот естественный союз укреплялся связями между арабами-суннитами и «аль-Каидой», которой присягнул на верность иорданец Абу Мусаб аз-Заркауи. Этот ветеран афганской войны и консолидировал рыхлую террористическую сеть, создав иракскую ячейку организации под названием “аль-Каида” в Месопотамии». Ее арабское название «Каидат аль-джихад фи билад ар-рафидейн» (буквально: «База джихада на земле Двуречья») отсылало к традиционной исламской топонимике. Оно позволяло избегать современного названия «Ирак», которое отныне ассоциировалось с территориальной единицей, само существование которой отрицалось. Сменив множество обличий, эта организация обретет свое последнее воплощение в следующем десятилетии, когда Абу Бакр аль-Багдади 29 июня 2014 года, в начале месяца Рамадан, провозгласит «Исламское государство», а себя – его халифом. Это суннитское территориальное образование с центрами в Мосуле и Ракке, сотрет «искусственную» границу между Сирией и Ираком, ненавистный пережиток европейского колониализма, оставшийся в наследство от соглашения Сайкса – Пико, на основании которого Лига Наций по окончании Первой мировой войны разделит подмандатные территории между Англией и Францией.

Мечта неоконсерваторов о демократизации региона на основе преобразования Ирака столкнулась с жестокой реальностью, имевшей мало общего с искусственными геополитическими схемами, создававшимися в Вашингтоне. Падение тоталитарного режима в Багдаде, согласно этим схемам, рассматривалось как один из вариантов сценария, по которому рухнули социалистические режимы в Праге и Варшаве в 1989 году. Американская оккупация продлилась в итоге восемь лет, пока президент Обама, выполняя свое предвыборное обещание, не покончил с ней в октябре 2011 года. Жертвами военной кампании пали 4488 американских военных плюс еще по крайней мере 190 тысяч человек, преимущественно гражданских, погибших в ходе боев и в результате терактов. Много энергии и ресурсов было вложено в политический процесс, направленный на строительство демократических институтов, обеспечивающих представительство различных этно-религиозных сил страны. И тем не менее ситуация на местах характеризовалась, прежде всего, вспышками насилия, сопровождавшими волнения суннитов. Они затрагивали как сам Багдад, так и зоны, где сунниты составляли большинство населения. США удалось добиться определенных локальных успехов вроде ликвидации аз-Заркауи 7 июня 2006 года или подключения некоторых суннитских кланов к борьбе с джихадистами (так называемое движение «Пробуждение» («ас-Сахва»), инициированное генералами Дэвидом Петреусом и Джоном Алленом). Но в конечном итоге на репутацию американцев в регионе несмываемым пятном легли два прогремевших на весь мир названия, оттолкнувшие от них даже тех суннитов, что были на их стороне: лагерь Гуантанамо и тюрьма Абу-Грейб.

Лагерь в заливе Гуантанамо был создан в январе 2002 года на американской военно-морской базе, формально не входящей в юрисдикцию США. «Неприятельские комбатанты», захваченные в Афганистане и в других странах, могли содержаться здесь без предъявления официальных обвинений, на основании одного подозрения в связях с «аль-Каидой». Унижения и пытки, которым подвергались узники Гуантанамо, способствовали созданию образа жертвы, который сунниты-джихадисты умело эксплуатировали, обращая против США острие их метанарратива о «войне против терроризма». Доказательная база в отношении многих заключенных была слабой, вследствие чего пришлось выпустить на свободу несколько сотен из них – настроенных еще более радикально, чем до испытания лагерем. Так, оранжевые комбинезоны, которые носили заключенные, стали символом произвола и несправедливости, и джихадисты заставляли заложников надевать их перед обезглавливанием. Видеозаписи с этими зверствами распространялись через видеохостинги – начиная с казни игиловцами американского предпринимателя Николаса Берга в мае 2004 года. С нее начался зловещий сериал, кульминацией которого стали видео массовых убийств, выкладывавшихся ИГИЛ в соцсетях. В обращениях к США и странам Запада эти казни в попытке отразить обвинения в терроризме, указывая на его моральную относительность, оправдывались все тем же принципом талиона – «око за око». Этой практике положило конец лишь падение «халифата» ИГИЛ осенью 2017 года. Во втором лагере, Абу-Грейб, одной из старейших тюрем саддамовского режима, американские военные также были пойманы на физическом и сексуальном насилии по отношению к заключенным-суннитам. Эти бесчинства, ставшие достоянием прессы в апреле 2004 года, вызвали громкий скандал, имевший очень серьезные последствия для США в силу того, что он подрывал моральное обоснование вторжения в Ирак, совершенного якобы для восстановления законности и правопорядка, попиравшихся преступным баасистским режимом. Абу-Грейб и другие места заключения, такие как лагерь Букка, стали для иракского джихадистского движения идеальными кузницами кадров, создававшими сети, которые лягут в основу ИГИЛ.

Последствия противостояния суннитских мятежников американским войскам будут сказываться вплоть до конца следующего десятилетия. Более того, те, кто планировал вторжение в Ирак, сами угодили в шиитскую западню, расставленную ими для Исламской республики Иран. Здесь они допустили второй крупный стратегический просчет. Антишиитская направленность джихадистского террора, возглавлявшегося аз-Заркауи, была выражена не меньше антизападной. Он стремился к ликвидации «еретиков» (равафид) с еще большей силой, чем к уничтожению «неверных» (куффар). Уже в августе 2003 года один из самых авторитетных иракских аятолл Мухаммед Бакир аль-Хаким погиб в результате теракта, совершенного джихадистом-смертником в Эн-Наджафе, одной из главных шиитских святынь. Аль-Хаким, убитый по приказу аз-Заркауи, был одним из главных противников Саддама Хусейна. В 1980 году он бежал в Иран, где основал Верховный Совет исламской революции в Ираке и сформировал «Бригады Бадра», воевавшие на стороне Ирана против диктатора. Аль-Хаким, хотя и разделял антиамериканский настрой Тегерана, вернулся на родину 12 мая 2003 года, сразу же после падения режима Саддама Хусейна. Он продемонстрировал готовность идти на определенный компромисс с оккупантом: его брат Абдель Азиз аль-Хаким даже входил во временное правительство. Огромная популярность аятоллы в шиитских массах превращала его в естественную мишень, однако он оказался не первым открытым для диалога с американцами религиозным лидером, погибшим насильственной смертью. Первый, аятолла Абд-аль-Маджид аль-Хои, был убит также на священной земле Эн-Наджафа 10 апреля 2003 года, сразу после взятия Багдада. Он пал от рук головорезов молодого, радикального и крайне антиамерикански настроенного лидера иракских шиитов Муктады ас-Садра. Муктада был выходцем из уважаемого в иракской шиитской общине рода, среди представителей которого его дядя Мухаммед Бакир ас-Садр, являвшийся в конце жизни личным представителем аятоллы Хомейни в Ираке. Мухаммед Бакир ас-Садр и его сестра Амина были казнены после чудовищных пыток, которым их подвергли агенты Саддама, 9 апреля 1980 года. Это произошло ровно за 23 года, день в день, до вступления американцев в Багдад, и последователи богослова усматривали в этом судьбоносном совпадении дат вмешательство Аллаха, отомстившего таким образом за своего мученика (не поставив в известность американских генералов, так и не узнавших о своей причастности к божественному промыслу). А если говорить о еще более близкой степени родства, то Муктада, прежде всего, сын Мохаммеда Садека ас-Садра, также убитого режимом в 1999 году. Отец был невероятно популярной фигурой в народном сопротивлении деспоту. По мнению как ас-Садров, так и Хомейни, шиитское духовенство должно было участвовать в каждодневной борьбе за правое дело (газва натика), занимая активную политическую позицию. Это означало, что оно не может ограничиваться богословскими вопросами (газва самита), как того хотели представители квиетистской традиции, в противовес которой создавалась Исламская республика.

Несмотря на молодость, Муктада при поддержке Ирана с головой окунулся в политику, чтобы, не мешкая, воспользоваться преимуществами, которые давал ему авторитет семьи. Он призвал единоверцев-шиитов пешком отправиться в Кербелу, эту своего рода Голгофу шиизма. Находящаяся в трех днях пешего пути от Багдада Кербела – место, где 10 октября 680 года солдатами суннитского халифа Дамаска был убит внук Пророка имам Хусейн ибн Али, что положило начало культу мучеников в шиизме. Четыре миллиона правоверных шиитов почтили этим шествием память имама (почти в два раза больше, чем в Мекке, которая в том же году приняла чуть больше двух миллионов паломников). Это помогло создать в первые же месяцы американской оккупации соотношение сил, благоприятное для радикального шиизма, положительно относившегося к Ирану. Муктада также крайне негативно воспринимал фантазии неоконсерваторов на тему гармоничных отношений США и исламского мира. В 2004 году его сторонники, объединившиеся в «Армию Махди», открыли второй фронт против коалиции американцев и их союзников, которые тогда вели бои с суннитскими партизанами в городе Фаллуджа. Шиитская милиция открыто повела борьбу с суннитами за политическую гегемонию только с 2005 года и особенно после 22 февраля 2006 года. В этот день по приказу аз-Заркауи был взорван золотой купол мечети аль-Аскария в городе Самарра, в которой находилась гробница одного из шиитских имамов. Та же участь постигла вход в пещеру, где скрылся махди, то есть мессия, который, согласно традиции, должен вернуться перед концом света, чтобы принести в мир свет и справедливость. Это кощунство по отношению к одной из самых почитаемых шиитских святынь вызвало массовую мобилизацию верующих, вылившуюся в межконфессиональные столкновения. Численное превосходство шиитов над суннитами позволило им подавить мятеж «аль-Каиды», с которой американская армия справиться самостоятельно так и не смогла.

Этот перелом в гражданской войне в Ираке, из которой шииты в итоге вышли победителями, также совпал с избранием в августе 2005 года на пост президента покровительствовавшего им Ирана Махмуда Ахмадинежада. Его предшественник Мохаммад Хатами неоднократно выражал приверженность открытости Западу во имя «диалога цивилизаций». Целью его было представить на мировой арене образ уязвимого Ирана в момент, когда после атак 11 сентября маятник сейсмографа мирового терроризма раскачивался в стане суннитов. Тегеран даже поддержал наступление на талибов, и это несмотря на то что президент США Джордж Буш-младший в январе 2002 года в своем обращении к Конгрессу «О положении страны» включил Иран в «ось зла». Содействуя избранию президентом экстремиста, который уже в первых публичных выступлениях призывал «стереть Израиль с карты мира», иранская политическая элита стремилась наловить рыбки в мутной воде. Отныне она могла с позиции силы «монетизировать» посредством иракских шиитов свою помощь в подавлении суннитского восстания в Ираке. Это происходило в момент, когда политические издержки борьбы с мятежниками становились все более очевидными для американского электората. Массовое вовлечение шиитских милиций в операции по зачистке страны от джихадистов началось, когда те уже значительно обескровили контингенты американцев и их союзников и позиции Вашингтона были ослаблены. Это также создавало Исламской республике Иран благоприятные условия для ядерного шантажа путем обогащения урана. Переговоры с США и Европой о заморозке иранской ядерной программы начнутся только в 2013 году, после того как Ахмадинежада сменит на посту президента Хасан Рухани.

Американский проект переустройства Ближнего Востока под предлогом искоренения причин джихадистского терроризма после 11 сентября не принес результатов, которых ожидали неоконсерваторы, стоявшие за этим прожектом. Он должен был содействовать построению в Ираке гражданского общества, связанного с США и находящегося в мирных отношениях с Израилем. Он был призван обеспечить в полном соответствии с «Концом истории» создание идеальной модели либеральной демократии, которая распространилась бы по всему региону. Тогда, по сценарию вашингтонских стратегов, режим мулл в Иране должен был пасть, а рынок нефти с возобновлением экспорта углеводородов с месторождений Басры и Киркука взят под контроль в ущерб интересам Саудовской Аравии. Надежды «неоконов» не оправдались. По иронии судьбы подавить восстание, поднятое в Месопотамии «аль-Каидой», оккупантам удалось благодаря поддержке местных шиитских формирований, за которыми стоял злейший враг США в лице Ирана. В конечном итоге, только благодаря ему американцы сумели в 2011 году покинуть Ирак, сохранив хорошую мину при плохой игре. Парадоксы на этом не закончились: подавление суннитского восстания в Ираке способствовало озлокачествлению джихадизма. Оно заключалось в отходе и от глобальной иерархизированной организации Бен Ладена, и от стратегии борьбы с «дальним врагом», концептуализированной аз-Завахири. Им на смену пришла горизонтальная матричная система, видоизменяющаяся в зависимости от набора этнических, конфессиональных или социальных конфликтов в регионе, куда она проникала. Эта система пускала метастазы повсюду, особенно в Европе – преимущественно во Франции – и в Леванте. В Сирии и Ираке ее развитие увенчается в 2014 году провозглашением «халифата» Исламского Государства, который станет главным вызовом десятых годов ХХI века.

4. Третье поколение джихадистов. Сети и территории (2005–2017)

Провал пирамидальной стратегии «аль-Каиды» в Афганистане и Ираке возвестил конец «вертикальной» модели, с ее концентрацией на борьбе с «дальним врагом». Аз-Заркауи и его приспешники на словах клялись в верности Бен Ладену, поскольку в то время одно название его организации тут же обеспечивало известность любому, кто объявлял о принадлежности к ней, и немедленную рекламу любому теракту, совершенному от ее имени. На деле же иракские радикалы, не тратя времени даром, сконцентрировали основные усилия на «еретиках»-шиитах. Те казались в долгосрочной перспективе гораздо большей угрозой для проекта суннитского халифата, чем западные оккупационные армии, которые в итоге все равно будут выведены из региона. Особое мнение аз-Заркауи отражено в язвительных посланиях, которыми он обменивался с аз-Завахири, продолжавшим придерживаться «ортодоксального аль-каидизма» в том виде, в каком он изложил эту доктрину во «Всадниках под знаменем Пророка». Аз-Заркауи же настаивал на том, что «на каждую пулю для неверных (представителей Запада) должно приходиться 9 пуль для отступников (шиитов)». Нам известны эти высказывания, поскольку их переписка была перехвачена и обнародована.

В 2004–2005 годах мутация, которую претерпевал джихадизм на своем главном иракском фронте, нашла отражение и в изменении характера терактов, совершаемых на территории Запада. В 2002–2003 годах «аль-Каида» еще направляла экстремистов уничтожать иностранцев от Бали до Момбасы. В Касабланке все жертвы терактов 16 мая 2003 года были марокканцами и мусульманами. 2004 год начался с того, что можно считать римейком 11 сентября на территории Европы. 11 марта в Мадриде практически одновременно прогремели взрывы в четырех пригородных поездах, следовавших на вокзал Аточа. Если бы электрички не опаздывали и прибыли на вокзал одновременно, согласно расписанию, то стеклянная крыша зала ожидания, обрушившись, похоронила бы под собой тысячи пассажиров (реальное число погибших составило 191). Аналогия с тараном башен Всемирного торгового центра была сознательной, как и выбор даты, 911 дней после нью-йоркского 9/11, а 4 поезда имитировали 4 угнанных авиалайнера. Объектом атаки являлся, по сути, весь Пиренейский полуостров, который, по словам тех, кто взял на себя ответственность за теракт, должен был расплачиваться «по старым счетам с исламом». Этот намек на Реконкисту мусульманской Андалусии католическими королями XV века означал, что территория Испании считается «землей ислама, захваченной неверными». Согласно исламистской доктрине, это оправдывало «оборонительный джихад», обязывавший каждого правоверного бороться за возвращение утраченных земель в лоно ислама и делало допустимым (халяль) пролитие крови тех самых «неверных», ставших жертвами «благословенного газавата». Более приземленной целью этого теракта, совершенного в преддверии парламентских выборов, являлось оказание давления на новое правительство, чтобы вынудить его вывести войска из Ирака – что и сделали сразу после победы на выборах социалисты.

Мадридские теракты идеально вписывались в стратегию джихада против «дальнего врага», и вывод испанских войск из Ирака можно назвать победой этой стратегии. А вот убийство нидерландского кинорежиссера Тео Ван Гога в Амстердаме 2 ноября того же года подчинялось уже иной логике: молодой исламист марокканского происхождения расстрелял и добил ножом ван Гога за «богохульную» короткометражку «Покорность». В фильме угнетенное положение женщин в исламе обличалось соответствующими аятами Корана, проецировавшимися на обнаженную женскую плоть. Убийца не был специально подготовлен «аль-Каидой»; повращавшись в среде нидерландских джихадистов, где оставшиеся неизвестными лица основательно промыли ему мозги, он, пройдя соответствующую идеологическую обработку, решил перейти к действиям. И действия эти подчинялись не стратегии «сверху вниз», а логике принадлежности к определенной сети, раскинутой на определенной территории – в чем заключалось принципиальное отличие этого паттерна от паттерна терактов 11 сентября 2001 года в США и 11 марта 2004 года в Мадриде. Modus operandi был прост: вычисли местного «врага Аллаха», в данном случае в лице правнучатого племянника знаменитого художника, и убей его. Конечная цель – посеять страх в среде ему подобных и наэлектризовать мусульманские массы, якобы «отомщенные» этим деянием. Такой подход к «наказанию богохульников» позже получит развитие в кампании против карикатур на Пророка (опубликованных в сентябре 2005 года датской газетой в знак солидарности с убитым ван Гогом). А самым кровавым его проявлением стала бойня в редакции французского издания «Charlie Hebdo», устроенная братьями Куаши 7 января 2015 года в Париже. Изначальное обоснование такого наказания за богохульство следует искать в печально известной фетве Хомейни от 14 февраля 1989 года, выносящей смертный приговор Салману Рушди, но способ приведения приговора в исполнение – фирменный почерк уже собственно суннитского джихадизма.

Теракты в Лондоне 7 июля 2005 года отразили эти поиски путей усовершенствования модели, теоретическую базу под которую подвел манифест «Всадники под знаменами Пророка». Поиски эти шли по-прежнему под явным контролем «аль-Каиды», рупором которой оставался аз-Завахири. Дата осуществления этих терактов, как и даты предыдущих операций, была выбрана неслучайно. В этот день «глава империи крестоносцев [британский премьер-министр Тони Блэр. – Прим. авт.]» председательствовал на саммите Большой восьмерки. Это был и первый день председательства Великобритании в ЕС, совпавший к тому же с объявлением Лондона столицей Летних Олимпийских игр 2012 года. Законы жанра были соблюдены применительно не только ко времени, но и к месту: после американских самолетов и испанских электричек удар на себя приняли лондонские метро и автобусы. «Всевышний Аллах, – объяснял аз-Завахири на видео, в котором брал на себя ответственность за теракты, – отправил всадников исламского гнева нанести благословенным газаватом удар в самое сердце Лондона». Этими всадниками были молодые люди, трое из которых пакистанского происхождения, а один – уроженец Ямайки, принявший ислам. Как минимум один участник этого квартета проходил подготовку в лагере «аль-Каиды» в Пакистане. В результате «мученической операции» погибли 56 человек, пострадало более семисот. Хотя ответственность за теракт взяла на себя «аль-Каида», эти террористы, в отличие от своих «коллег», таранивших 11 сентября 2001 года башни-близнецы, не были чужими для Великобритании. Они там родились, воспитывались – вплоть до того, что говорили на простонародном мидлендском диалекте английского, а значит, действовали, по сути, в домашней обстановке. Риторика аз-Завахири оставалась той же, а сама стратегия джихадизма на местах менялась: теперь она опиралась на людские ресурсы той западной страны, которая оказывалась на мушке «аль-Каиды». Таким образом, происходил переход к новому типу терроризма, который вырос из заданных ему двумя первыми фазами рамок, устранив дихотомию между «ближним врагом» и «дальним врагом». Проявления именно этого типа терроризма наложат отпечаток на все следующее десятилетие.

Два «отца» этого джихадизма третьего поколения – тезки по «кунье» (второе имя у арабов, которое дается, как правило, по имени сына). Имя Абу-Мусаб они взяли в честь сподвижника Пророка Мусаба ибн Умайра, принявшего мученическую смерть в битве при Ухуде в 625 году. Первый, Мустафа Ситт Марьям Насар, известный как Абу Мусаб ас-Сури («Сириец»), рыжеволосый и голубоглазый, родился в 1958 году в состоятельной алеппской семье. Он начал свою политическую деятельность в рядах «Братьев-мусульман», успел поучаствовать в афганском джихаде, после чего перебрался в Европу, где жил в девяностые. Он выучился во Франции на инженера и женился на испанке, благодаря чему и получил испанское подданство. Проживая в «Лондонистане» ас-Сури приобрел известность как редактор и обозреватель международного бюллетеня «аль-Ансар», освещавшего деятельность алжирской Вооруженной исламской группы (ВИГ) на ниве глобального джихадизма. После взятия афганскими талибами Кабула осенью 1996 года он присоединился к Бен Ладену в его кандагарском убежище, где обеспечивал связи «террориста номер один» с арабскими и европейскими средствами массовой информации. Когда после терактов 11 сентября началось наступление американцев и их союзников на «аль-Каиду» в Афганистане, ас-Сури скрылся и скитался по региону, вплоть до поимки кочевниками-белуджами в ноябре 2005 года. Те, привлеченные щедрой наградой, обещанной Госдепартаментом США за информацию о его местонахождении, сдали его американцам. Выжав из ас-Сури максимум информации, спецслужбы США в рамках процедуры экстрадиции, в свою очередь, выдали его режиму Башара Асада, с которым Запад тогда еще нянчился. После начала в 2011 году сирийского восстания след ас-Сури теряется.

Его главный вклад в историю джихадизма – труд объемом в 2 тысячи страниц «Призыв к всемирному исламскому сопротивлению», который он писал в ходе скитаний и опубликовал на арабском языке в электронном виде незадолго до своего ареста в 2005 году. Не самые лучшие условия для творчества отрицательно сказались на стиле автора книги, содержание самых оригинальных пассажей которой сводится к критическому анализу стратегии «аль-Каиды», которую он, оглядываясь назад, признает провальной.

По мнению ас-Сури, теракты 11 сентября свидетельствовали о наличии у Бен Ладена чрезмерной гордыни и отсутствии чувства меры. Переоценив свои силы, лидер «аль-Каиды» недостаточно продуманной провокацией против США вызвал их ответную реакцию, которая смела организацию. Роковая ошибка заключалась в порочной стратегии, отдававшей приоритет борьбе с «дальним врагом». Хотя падение башен-близнецов ВТЦ вызвало в мусульманских массах всплеск энтузиазма, его было недостаточно, чтобы они ринулись под знамена «аль-Каиды», поскольку не могли отождествить с ней свою повседневную жизнь. Необходимо было отказаться от стратегии «сверху вниз», избранной Бен Ладеном и аз-Завахири и нашедшей воплощение в иерархизированной организации большевистского типа, отдающей приказы, обязательные для выполнения. Наиболее предпочтительной альтернативой являлась стратегия «снизу вверх», опирающаяся на сети – реальные и виртуальные, объединенные общим знанием и обменивающиеся опытом.

Суть радикальной смены курса отражена в смыслообразующем лозунге «Призыва к мировому исламскому сопротивлению»: «система, а не организация» («низам, ля танзим»). Это матричная модель, напоминающая теорию «революционной ризомы» (от фр. “rhizome” – корневище) философа Жиля Делёза, ставшую популярной как раз в 1980-х годах, когда ас-Сури учился во Франции. Данная модель соответствовала понятию «снятия» (Aufhebung) гегелевской диалектики, то есть преодолению двух предыдущих фаз джихадизма, динамику которых она синтезировала в новых условиях. Слишком далекий Запад в лице Америки ас-Сури заменял Европой, до которой легко добраться с Ближнего Востока или из Северной Африки самолетом или даже паромом. В Европе проживали миллионы молодых мусульман и потомков иммигрантов из мусульманских стран. Многие были недовольны ролью, уготованной им обществом. Они были слабо интегрированы в культурную и общественную жизнь страны проживания, обитали в депрессивных районах, где наркомания и преступность шли рука об руку. Ас-Сури хотел создать условия для прямого общения этих молодых людей со сверстниками из Южного и Восточного Средиземноморья, чтобы они совместно обучались боевым навыкам и моральному кодексу строителя джихадизма. А их было где применить: вспыхнувшее в 2003 году, после иракской войны, восстание суннитов манило все больше европейцев, да и на территории расселения афгано-пакистанских кочевых племен, пусть и менее доступной, талибы по-прежнему раздували пламя джихада.

Одновременно характер иракского джихада менялся под влиянием второго Абу Мусаба – аз-Заркауи, а затем его местных преемников после того, как в июне 2006 года он был ликвидирован. Родившийся в октябре 1966 года в иорданском городе Зарка, ранее цитадели ООП, ставшей оплотом салафизма, будущий Абу Мусаб, а тогда еще Ахмед Фадыль ан-Наззаль аль-Халейла, бросил школу, недоучившись. Под влиянием местного имама он в 1989 году уехал в пакистанский Пешавар участвовать в афганском джихаде. Там он много общался с одним из главных джихадистских идеологов Абу Мухаммедом аль-Макдиси и сражался в рядах самых радикальных афганских группировок. Аз-Заркауи вернулся на родину в 1993 году и уже в следующем году был приговорен к пятнадцатилетилетнему тюремному заключению. Попав в 1999 году под амнистию по случаю восшествия на иорданский трон нового короля, он вновь уехал в Афганистан, где возглавил центр подготовки арабских и курдских террористов. Мировую известность аз-Заркауи получил благодаря госсекретарю США Колину Пауэллу, который в феврале 2003 года обличал с трибуны ООН его самого и действия его группировки «Ансар аль-Ислам» в Курдистане. Но и в родной Иордании он не останавливался перед терактами и убийствами. После того как в марте того же 2003 года американцы вторглись в Ирак, аз-Заркауи сыграл ключевую роль в организации сопротивления суннитов-джихадистов. На этом поприще он отметился обезглавливанием американского заложника Николаса Берга 7 мая 2004 года. По сценарию этой казни, видеозапись которой потрясла весь мир, будут осуществляться и последующие показательные казни заложников. Исламское государство, как мы увидим далее, сделает в следующем десятилетии эти видео своим излюбленным орудием пропаганды в средствах массовой информации.

Далее, отдавая уничтожению шиитов приоритет над борьбой с американской армией, аз-Заркауи дистанцировался от стратегии борьбы с «дальним врагом», которую отстаивал аз-Завахири. Таким образом, местная ячейка, «“аль-Каида” в Месопотамии», отошла от джихадистской идеологии второго поколения. Связь двух территорий джихада – Европы и Ирака, которая с началом в 2011 году восстания против режима Башара Асада должна была распространиться на весь Левант, стала возможной благодаря совпадению по времени с переходом к третьей фазе джихадизма. Переход этот был оформлен как «Призывом» ас-Сури, опубликованным в электронном виде, так и новыми формами иракского суннитского партизанского движения под руководством аз-Заркауи. Взаимосвязь этих территорий обеспечивалась не только перемещениями джихадистов между ними, но и быстрым распространением социальных сетей. 14 февраля 2005 года в Калифорнии был зарегистрирован сервис YouTube. За короткое время он произвел настоящий переворот в распространении видеоматериалов, сделав их доступными для всех, в отличие от событий 11 сентября, разворачивавшихся еще в телевизионную эру. Это способствовало коренному обновлению методов джихадистской мобилизации, обеспечивших виртуальный контакт между местным терроризмом и глобальным джихадом.

Впрочем, этой третьей фазе, принципы которой были заложены еще в середине первого десятилетия XXI века, нужно было еще несколько лет, чтобы дозреть и развернуться в полную силу. В Европе исключительно благоприятной для нее средой оказались тюрьмы. Здесь молодые джихадисты, попавшие в заключение по возвращении из Ирака или при попытке туда уехать, активно обращали в свою идеологию мелких уголовников из неблагополучных пригородов. Одновременно салафизм распространялся в тех же гетто, когда представители первого поколения иммигрантов, родившиеся и получившие образование в Старом Свете, по достижении совершеннолетия осознавали, что остаются чужими на европейском празднике жизни. И это осознание невозможности повышения социального статуса и улучшения качества жизни толкало многих из них на путь джихадизма.

В арабском мире протестные выступления 2010–2013 годов, породившие поначалу громадные надежды на демократизацию, привели либо к восстановлению авторитаризма, как в Египте, либо к гражданской войне, как в Ливии, Йемене и, прежде всего, в Сирии. Тем временем суннитско-шиитское противостояние, занимавшее все мысли аз-Заркауи, стало главной линией разлома на Ближнем Востоке. В этих новых условиях джихадизм третьего поколения и продолжал развиваться, пока не воплотился в свою самую чудовищную ипостась в виде «халифата» ИГ. Провозглашение в Мосуле в июне 2014 года «халифата», а с ним и нового витка зверств и резни совпадет с волной терактов в Европе, заливших кровью Старый Свет. Так были втоптаны в землю ростки «арабской весны», к анализу которой мы сейчас обратимся.

Часть вторая. От «арабской весны» до «халифата» джихадистов

Введение

17 декабря 2010 года в Сиди-Бузиде, городе, расположенном в центральном Тунисе, двадцатишестилетний уличный торговец Тарек (он же Мохаммед) Буазизи совершил самосожжение после стычки с муниципальной служащей. Именно эта человеческая трагедия, которых в Северной Африке в то время было немало, стала искрой, из которой возгорелось пламя движения, восторженно названного тогда «арабской весной». В следующем году правящие режимы от Туниса до Бахрейна, включая Ливию, Египет, Йемен и Сирию, пали или испытали жестокие потрясения, порою приводившие к гражданской войне. Все остальные арабские страны также оказались затронутыми – прямо или косвенно – различными по своему размаху восстаниями, и многие из них бросили значительные политические, финансовые и даже военные ресурсы на их поддержку или подавление.

Надежды на возможность осуществить демократизацию, пройдя между Сциллой диктатуры и Харибдой джихадизма, вынашивались большинством СМИ и многими неправительственными организациями, восторгавшимися «революцией 2.0», в которой активную роль сыграли социальные сети. Впрочем, по мере того как на экранах смартфонов проступал глубокий раскол общества, движение начало принимать качественно иной характер. Образованная молодежь, представленная выходцами из городского среднего класса, в течение нескольких месяцев после начала восстаний и свержения деспотов оказалась – как на местном, так и на региональном уровне – во власти сил, гораздо более опытных, чем те, что принялись крушить старый порядок. В большинстве случаев исламистские партии, связанные с «Братьями-мусульманами», вставали во главе начатых не ими восстаний в результате выборов, если таковые имели место, либо через уличные демонстрации, организуемые по окончании пятничного намаза, и столкновения с полицией или армией.

Развитию событий по данному сценарию способствовал и спутниковый телеканал «аль-Джазира», финансируемый и контролируемый Катаром – газовым эмиратом, позволявшим каждой арабской семье переживать в прямом эфире ключевые эпизоды «революции», в первую очередь те восемнадцать дней на площади Тахрир в Каире, что привели к отставке Хосни Мубарака 11 февраля 2011 года. Важно и то, что в качестве медийных персон и лидеров движения телеканал представлял не светскую молодежь, а «Братьев-мусульман». Задачей этого «братания исламистов» с революцией было недопущение возможных эксцессов усилиями набожных средних классов, которым и вверялось будущее страны. Сложившаяся турецко-катарская ось пользовалась одобрением Вашингтона при президенте Обаме, которому импонировала ПСР («Партия справедливости и развития») Эрдогана, сочетавшая в себе мусульманскую этику и дух капитализма.

В качестве противовеса этой «братской» оси, использовавшей революционную динамику в своих интересах, выступили другие силы суннитского мира. Их передовым отрядом и главным спонсором являлись нефтяные монархии Аравийского полуострова во главе с Саудовской Аравией и ОАЭ. Эта контрреволюция опиралась на армейскую верхушку – особенно в Египте, где летом 2013 года пришел к власти маршал Абдель Фаттах ас-Сиси, а также на все возрастающий авторитет салафитов в трущобах.

Участники этого контрнаступления пользовались поддержкой Эр-Рияда, щедро распределявшего потоки нефтедолларов, и боролись с «Братьями-мусульманами» за гегемонию в исламизме. Однако их коллективная преданность саудитам строилась на зыбучих песках; проблемой являлась и их восприимчивость к джихадистской пропаганде. Эти отношения становились все сложнее по мере роста могущества принца Мухаммеда ибн Салмана Аль Сауда начиная с 2015 года. Принц все более дистанцировался от ваххабитского истеблишмента, что явилось серьезным – и непредвиденным – побочным эффектом «Весны» 2011 года. Суннитская община не смогла избежать раскола, в основе которого лежало либо благожелательное, либо враждебное отношение к «Братьям-мусульманам». Кроме того, этот постреволюционный внутренний раскол повлек за собой дальнейшее повышение ставок в конфликте. Одним из последствий его стало возрождение терроризма, который под влиянием демократических восстаний временно затаился. Начиная с 2012 года «джихадисты третьего поколения» устраивали многочисленные теракты не только на «землях ислама» в Средиземноморье, на Ближнем Востоке и в Сахеле, но и в Европе. Действовали эти террористы в соответствии с инструкциями их стратегов – двух «Абу Мусабов», ас-Сури и аз-Заркауи.

Такой ход событий привел к обострению противоречий между суннитами и шиитами на Ближнем и Среднем Востоке. Восстания в Бахрейне, Сирии и Йемене, по сути, оказались в заложниках борьбы Ирана и арабских нефтяных монархий, которые придерживались диаметрально противоположных взглядов относительно гегемонии на рынке нефти и будущего Леванта. Лидеры стран Аравийского полуострова с самого начала воспринимали бахрейнское восстание как противостояние между преимущественно шиитским населением и правящей суннитской династией. Военная интервенция Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива – тогда еще, до разрыва Катара с другими членами этой организации в 2017 году, сохранявшего внешнее единство, – положила конец восстанию 14 марта 2011 года.

В Сирии, напротив, режим президента Башара Асада, опиравшегося на алавитское меньшинство, поначалу поддерживался Тегераном и его агентами влияния. Успешной борьбе режима с восстанием, начавшимся в конце марта 2011 года, способствовала и помощь Москвы. Противостояли Асаду по ходу восстания силы, в среде которых суннитская, а затем исламистская и джихадистская составляющие постепенно оттеснили на второй план первоначальный общий протест. Стратегия Ирана и России, направленная на задействование наземных сил зимой 2017–2018 годов, сыграла решающую роль в подавлении мятежников. Энтузиазм Запада, первоначально наряду с нефтяными монархиями их поддержавшего, сошел на нет, когда имидж борцов с режимом начали примерять на себя игиловцы. Схожим образом в Йемене племенные и региональные интересы перемешались в революционной горячке, вылившейся в межконфессиональный раскол, усугублявшийся «аль-Каидой» с одной стороны, и хуситами – с другой.

Углубление этой линии разлома между двумя основными ветвями ислама благоприятствовало процессу «салафизации» суннитского лагеря. Последователи этого учения также подводили теоретическое обоснование под разрыв с шиитскими «еретиками» (равафид), выступая за окончательное решение шиитского вопроса путем джихада. Впервые эта теория была опробована на практике на иракской земле. Американская оккупация Ирака в 2003–2011 годах привела к парадоксальному явлению – приходу к власти в Багдаде партий шиитов, клиентов Тегерана, заклятого врага Вашингтона. Эта идеологическая враждебность теперь воплотилась в массовые убийства шиитов по наущению Абу Мусаба аз-Заркауи. Затем она распространилась на территорию Сирии, где и алавиты клеймились как «еретики». Попытка увязать джихад с восстанием против режима Асада под лозунгом «суннизм превыше всего», оформилась, в конечном итоге, 29 июня 2014 года провозглашением «халифата» Исламского государства во главе с Абу Бакром аль-Багдади.

После того, как эти линии фронта получили зримые очертания, деятели международного джихадизма затеяли новое предприятие. На пространстве от Северной Африки до европейских «исламских пригородов» шла мобилизация активистов, готовых сражаться плечом к плечу, чтобы защищать притесняемых мусульман от новоиспеченного врага. Теперь сражаться предстояло не с привычными угрозами – колониальным, а затем империалистическим «крестоносным» Западом или еврейским и сионистским государством Израиль. На смену им пришли еретики внутри ислама, о которых мало кто слышал. Еще меньше было тех, кто на пространстве от Каира до Марракеша и от Марселя до Моленбека с ними сталкивался. Это неожиданное назначение шиизма на роль врага номер один помогло укреплению салафитской идеологии. Оно также подвело прочные основания под притязания салафитов на то, что только их учение воплощает в себе чистую, беспримесную веру: лишь они решительно осуждали последователей имама Али. Буквальное, вырванное из контекста толкование исламских Священных писаний салафитами позволяло им относить к числу «плохих мусульман», например, суфийских мистиков. Их гробницы и мавзолеи начали систематически взрывать еще до того, как начались массовые убийства последователей суфизма.

Распространение салафизма и использование его как орудия джихада проявилось в том, что буквальное следование нормам шариата теперь относилось и к немусульманам. Их либо приговаривали к смерти как «неверных», либо обращали в рабство. Такова была судьба иракской общины езидов. С 2014 года женщин на захваченной ИГИЛ территории превращали в сексуальных рабынь, а мужчин предавали смерти. Такая же участь была уготована Европе, заклейменной современными салафитами как земля «неверных» (кафиров). В результате сотни человек стали жертвами невиданных доселе террористических актов.

Несколько тысяч молодых европейцев, как выходцев из числа мусульман-иммигрантов, так и неофитов, покинув неблагополучные городские окраины, направились в вожделенный Левант (аш-Шам), чтобы пройти там идеологическую и военную подготовку. Некоторые из них впоследствии вернулись домой, чтобы убивать своих же соотечественников в рамках «легитимного террора» – согласно джихадистской интерпретации исламских священных текстов. Один из главных руководителей этой разветвленной сети, гражданин Франции тунисского происхождения Бубакр ибн Хабиб Абдель Хаким, выросший в парижском квартале Бют-Шомон, в марте 2015 года опубликовал в англоязычном интернет-издании ИГИЛ «Дабик» следующее обращение:

«Сегодня я говорю своим братьям во Франции: не ищите конкретные цели, убивайте всех подряд! Все неверные там – это мишени! И я говорю кафирам: скоро по воле Аллаха вы узрите, как знамя с надписью “Ля иляха илля ллах” [«Нет иного Бога, кроме Аллаха» – слова, начертанные на знамени ИГИЛ. – Прим. авт.] реет над Елисейским дворцом. Исламское государство уже совсем близко… Нас разделяет лишь море.

И, иншаллах, мы будем продавать ваших женщин и детей на рынках Исламского государства!»

Менее чем за пять лет восторженные общечеловеческие демократические лозунги «арабской весны» и порожденной ею «революции 2.0» обернулись зловещим салафитским мракобесием, которое как нельзя лучше отражает это послание из Ракки. В конечном итоге, «халифат» ИГИЛ захлебнулся в собственном экстремизме и по итогам военной операции 2017 года был стерт с лица земли. Впрочем, одновременно он ослабил и расколол суннизм, глашатаем которого безосновательно себя провозгласил.

«Арабская весна» в контексте

Когда 17 декабря 2010 года уличный торговец фруктами и овощами Тарек Буазизи совершил акт самосожжения, его поступок можно было бы интерпретировать как проявление классической джихадистской тактики «мученических операций» начала XXI века. На деле же он скорее опровергал ее. Самопожертвование являлось наиболее ярким методом действий террористов, ускоряющим искоренение «неверия» через смерть террориста и его деморализованной жертвы. Буазизи, в отличие от элитных смертников – «ингимасси» джихада, не стремился убивать кого-либо, помимо себя. (В следующем месяце он скончался в больнице от полученных ожогов.) По свидетельствам очевидцев, его поведение напоминало скорее самосожжения буддийских монахов в 1960-е годы во время Вьетнамской войны. Это был не типичный для «аль-Каиды» теракт, а итог индивидуального жизненного пути, не поступок фанатика, продиктованный идеологией, а проявление социальной беспомощности, смешанное с чувством унижения от пощечины, полученной от женщины в форме. Насколько известно, у несчастного не было никаких партийных пристрастий, он не участвовал ни в каких политических или религиозных организациях.

Буазизи и представить не мог, как истолкуют этот жест отчаяния в его родном городе представители движения «дипломированных безработных» и оппозиционные профсоюзные деятели, близкие к радикальным марксистам. Он стал воплощением эксплуатируемого «народа-мученика», а со временем обрел статус легенды. В результате последующей мифологизации он превратился в икону «арабских революций», прокатившихся в 2011 году от Туниса до Бахрейна под лозунгом: «Народ требует падения режима» («аш-Шааб йурид искат ан-низам»).

Представление о народе, обретающего суверенитет через «демократию» («власть народа», от греческого «демос» – «народ») идет вразрез с канонами ислама, противопоставляющего ему понятие «умма», или община правоверных. Принадлежность к этой общности определяется, во-первых, религиозными убеждениями личности, во-вторых, степенью участия в превращении норм шариата в закон, обязательный для всех. Для салафитов не существует понятия народовластия, поскольку границы власти очерчивает только Аллах. Ни один политический институт не вправе устанавливать законы, не блюдя Его слово.

Угроза, которую стала представлять собой «аль-Каида», ударившая США в самое сердце, заставила Вашингтон закрывать глаза на тоталитаризм и коррумпированность режимов в ближневосточно-средиземноморском регионе до тех пор, пока те служили заслоном от джихадистского террора. Ободренные столь снисходительным отношением три деспота, правившие в восточной части североафриканского побережья Средиземного моря, отличались завидным политическим долголетием. Зин аль-Абидин Бен Али пробыл в должности президента Туниса около четверти века (с ноября 1987 года по январь 2011 года), Муаммар Каддафи во главе Ливии – почти сорок два года (с августа 1969 по август 2011 года), Хосни Мубарак правил Египтом три десятилетия (с октября 1981 года по февраль 2011 года).

Вследствие крайней ненасытности властей даже представители тех самых привилегированных классов, которые извлекали выгоду из отсутствия общественных свобод, в конечном итоге пострадали от политических режимов, которые вследствие безграничной коррупции, хищничества и кумовства утратили значительную часть своей социальной базы. Способствовали этому династийные интересы всех трех деспотов. Бен Али осыпал исключительными привилегиями Лейлу Трабелси, свою вторую жену, парикмахера по профессии, и многочисленную родню. Мубарак вел себя так же по отношению к своему сыну Гамалю, а Каддафи проявлял не меньшую отцовскую любовь к своему старшему сыну Сейф аль-Исламу и его братьям. Такое поведение отталкивало от властей тунисскую и египетскую буржуазию, и то, что еще оставалось от этого класса в Ливии. Этот городской средний класс, из которого формировался офицерский состав, быстро отмежевался от своих режимов. Несколько недель волнений, и офицерство уже готово было вступать в альянс, пусть и временный, с обездоленной молодежью, чтобы ускорить процесс смены режима.

Об этом свидетельствует тот факт, что генеральный штаб тунисской армии отказался помочь полиции в подавлении выступлений в столице. Армейская верхушка еще более наглядно обозначила, на чьей стороне ее симпатии 14 января 2011 года, когда не прошло и месяца со дня самосожжения Буазизи, посадив Бен Али в самолет, унесший диктатора из страны. Аналогичным образом египетский Высший совет Вооруженных сил 11 февраля, спустя всего восемнадцать дней после начала оккупации площади Тахрир в Каире, сместил Мубарака, сделав невероятно популярным лозунг: «Армия и народ – пальцы одной руки» («эль-Гейш ва-ш-шааб ид вахид»).

К бездарному управлению, становившемуся только хуже в течение первого десятилетия XXI века, добавлялись сопряженные с этим структурные проблемы и непредвиденные изменения экономической конъюнктуры, сыгравшие роль спускового крючка. В опубликованном ОЭСР в декабре 2011 года докладе, озаглавленном «Социально-экономическое положение государств Северной Африки и Ближнего Востока и его влияние на события 2011 года», обращал на себя внимание небывалый рост безработицы среди молодежи в 2005–2010 годах. Только в нефтяных монархиях, входивших в состав Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), показатели безработицы размывались за счет массовой занятости на госслужбе. В остальных странах региона уровень безработицы был самым высоким в мире после «Черной Африки» – неудивительно, учитывая то, что лица моложе двадцати пяти лет составляли половину населения (в Йемене этот показатель был самым высоким и достигал 65 %).

Демографические показатели росли быстрее экономических, а раздутый государственный сектор все активнее подминал под себя частный. Особенно показательны в этом отношении Тунис, который восстание охватило первым и где ассоциации «дипломированных безработных» сыграли главную роль, и Египет. В 2010 году безработица в этих странах затронула соответственно по 30 % и 25 % населения в возрастной категории от 15 до 24 лет. Что еще хуже, уровень безработицы среди обладателей дипломов о высшем образовании в обеих странах, только по официальным данным, достиг 15 % (в действительности он, разумеется, был выше). Именно эти молодые образованные люди стали движущей силой восстания и авторами его первых лозунгов. Так проявлялся в регионе давно подмеченный социологами феномен, названный «относительная депривация» элит, которым на заре революционного процесса перекрывалось восхождение по социальной лестнице.

Наконец, на поверхность вышли вопросы, не разрешавшиеся на протяжении всего десятилетия: взлет цен на продовольствие в 2008–2010 годах, последствия потепления климата и пожары, уничтожившие на корню урожай зерна множества стран-экспортеров – от Австралии до России. При этом арабский мир являлся чистым импортером зерновых, цены на которые с конца 2009 года до начала 2011 года в среднем выросли на треть. Помимо этого, наблюдалось подорожание нефти, оказывавшее серьезное негативное воздействие на страны, мало или вовсе ее не добывавшие, такие как Тунис, Египет, Йемен, Бахрейн и Сирия, уже затронутые восстаниями. В 2009–2011 годах цена на нефть поднялась с 62 до 103 долларов за баррель, в результате чего вдвое вздорожали газовые баллоны, широко использующиеся в быту.

Историкам и экономистам давно известно, что рост цен на зерно и муку стал одним из ключевых факторов начала Великой французской революции в июле 1789 года, когда на хлеб могло уйти до половины доходов простолюдина. В современном арабском мире (за исключением нефтяных монархий) продовольствие неизменно занимает значительную часть потребительской корзины как низов общества, так и нижней прослойки среднего класса. Резкий скачок цен на продовольственные товары спровоцировал социальный взрыв зимой 2010/2011 года, усилив недоверие людей к режимам, с деспотизмом которых мирились до тех пор, пока сохранялись перспективы, пусть и туманные, на повышение уровня жизни. Теперь же, в столь беспросветной обстановке, лозунг египетской левой оппозиции «Кифая!» («Хватит!»), остававшийся до тех пор гласом вопиющего в пустыне, раздавался повсюду. А на улицах Туниса обличения магрибинцами-франкофонами властей сопровождались призывом в их адрес «Дигаж!» («Долой!»).

Падение режима или религиозный раскол

Оглядываясь на многочисленные повороты и хитросплетения, характерные для каждого из шести главных восстаний зимы 2010/2011 года, в ретроспективе можно выделить два их основных типа. В каждом из них, в свою очередь, отражены по три национальных восстания.

К первому типу относятся государства восточной части североафриканского побережья Средиземного моря – Тунис, Египет и Ливия. Для него характерно быстрое свержение носителя власти, которого затем изгоняли, заключали под стражу или казнили. До данного исхода гражданское общество в каждой из этих стран могло в какой-то мере управлять революционным процессом. Ключевым фактором была относительная этническая и конфессиональная однородность обществ, позволявшая им создавать временные союзы отдельных социальных групп разной степени прочности. Они совместно работали над свержением режима, временно отбрасывая присущие им противоречия в «момент энтузиазма». Это известное выражение Карла Маркса было использовано им для описания «весны народов» – эпохи европейских революций 1848 года. «Весна народов» и «арабская весна», несмотря на то что их разделяют полтора столетия, удивительно схожи, если считать, что обе были демократическими явлениями, породили огромные ожидания и в итоге потерпели крах. За исключением Египта, на территории которого проживало коптское христианское меньшинство, составлявшее около 8 % населения, однако не имевшее политического веса, все три страны были практически исключительно суннитскими и арабскими. Единообразие нарушали лишь берберы-ибадиты, проживавшие в горах Нафуса, в ливийском административном центре Зувара и на тунисском острове Джерба, а также племена черных африканцев из ливийского Феццана. Однако ни одно из этих меньшинств не имело ни внутренних ресурсов, ни международных связей, необходимых для участия в строительстве общего будущего.

И все же после падения диктаторов каждое государство пошло своим путем, хотя всех их в конечном итоге коснулся терроризм. Парламентская демократия установилась в Тунисе – и только там. Здесь исламисты и светские партии мирно сменяли друг друга у руля. Восстание позволило Тунису восстановить ход своей истории, характеризовавшейся – до правления Бургибы – движениями реформаторов-модернизаторов, уходящими своими корнями в XIX век. Впрочем, серьезные социально-экономические проблемы отягощали процесс демократизации и способствовали в 2012 году выходу на сцену джихадистов.

В Египте спустя год после избрания в июле 2012 года президента из числа «Братьев-мусульман» произошел мятеж, вдохновленный Саудовской Аравией и ОАЭ, выступавшими за возвращение военного режима. Здесь история вновь доказала, что имеет свойство повторяться. В Египте возродился образ правления мамлюков – военного сословия, не передававшего власть по наследству, – предшествовавший тому пути модернизации и реформ, по которому Египет следовал с XIX века до 1950-х годов, прекратив движение в этом направлении лишь с установлением популистской диктатуры полковника Насера. И при маршале ас-Сиси джихадизм вновь поднял голову, особенно на Синайском полуострове.

Наконец, в Ливии вторжение Запада сыграло ключевую роль в падении режима Каддафи. На смену ему пришли внутренние социальные силы, крайне ослабленные неслыханной жестокостью его всепроникающей тирании. Страна элементарно раскололась между племенами, грызущимися за крохи от нефтяной ренты, что мешало воссозданию ее как жизнеспособной политической единицы. Более того, некоторые регионы перешли под временный контроль джихадистов. И это «несостоявшееся государство» стало главным перевалочным пунктом на пути нелегальной миграции африканского населения в Европу, продолжая традиции мусульманских невольничьих рынков. Хотя общий итог «арабской весны», за исключением Туниса, и можно назвать плачевным, согласно оценке, которая будет приведена ниже, эти три страны, хотя и испытали на себе ужасы террора, тем не менее избежали трагических последствий кровавого раскола между суннитами и шиитами.

Ко второму типу «арабской весны» относились Бахрейн, Йемен и Сирия. Они располагались в восточной части арабского мира, религиозные противоречия в которой имели более серьезные политические последствия, чем в Северной Африке. Восстания в этих странах либо сразу же, либо постепенно оказывались заложниками конфессиональных конфликтов. Именно от них зависело появление потенциальных альянсов между социальными группами, которые могли бы помочь народу «сбросить режим», следуя известному лозунгу. Да и не было здесь, по сути, единого «народа», который в принципе мог бы выдвинуть это требование в расколотом обществе в момент крушения существующего порядка.

Восстание в Бахрейне стало первым, которое подавили по религиозным соображениям. Здесь круглосуточные выступления против правящей династии проходили на Жемчужной площади столицы государства Манамы. Это был бахрейнский Тахрир, с той разницей, что протесты на Тахрире каирском привели 11 февраля 2011 года к смещению Мубарака военными. Тот факт, что большинство населения, а следовательно, и протестующих на Жемчужной площади, исповедовали шиизм, а члены королевской семьи были суннитами, послужил ключевым фактором военной интервенции, начатой 14 марта Саудовской Аравией, ОАЭ и Катаром. Все они, наряду с Бахрейном, входили в Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ). Это решение в значительной мере было обусловлено не только монархической солидарностью, но и той угрозой, которую представлял нестабильный – и дестабилизирующий обстановку – остров, находящийся в непосредственной близости от крупных саудовских нефтяных месторождений и предприятий катарской газовой промышленности.

Межконфессиональная рознь играла не менее значимую роль в Йемене и Сирии, но проявилась иначе. В Йемене нефтяные монархии ССАГПЗ в течение нескольких лет проявляли беспокойство в связи с активной работой Ирана с зейдитами, составлявшими большинство населения в горах на севере страны и в Сане – столице объединенного государства, образовавшегося после присоединения бывшей Народной Демократической Республики Йемен в мае 1990 года. Впрочем, данное течение шиизма настолько мало отличалось от суннизма, что представители обеих конфессий молились в одних и тех же мечетях, в чем я лично имел возможность убедиться еще в 1990-х годах. Это разительно отличало их от двунадесятников Ливана, Ирака и Бахрейна, проводивших очень четкую границу между местами отправления культа и догматами каждой деноминации.

Именно в это время начались агрессивные проповеди салафитов в северном Йемене. Щедро финансируемые салафиты обличали зейдитов как еретиков, обращали их детей в суннизм, отрывая от родителей. Реакция не заставила себя долго ждать. Она приняла форму движения хуситов, названного так по имени его основателя. Столкнувшись с угрозой своему существованию, представители движения обратились к близким им по духу шиитам, и Тегеран вскоре начал воспринимать этих новых союзников как своего рода прообраз йеменской «Хизбаллы». Так же их относились к ним и саудовцы, обеспокоенные появлением у своих южных рубежей военной группировки, равняющейся на Тегеран.

Сначала участникам развернувшегося в Йемене весной 2011 года восстания, в котором племенные факторы смешивались с региональными, удалось отстранить от власти президента Али Абдаллу Салеха. Тогда казалось, что процесс движется в направлении демократизации власти, основанной на традиционной системе межплеменных договоренностей и взаимных уступок. Однако в сентябре 2014 года хуситы, покинув свои традиционные опорные пункты на северо-западе страны, захватили столицу Сану. Так был запущен механизм ответных действий, кульминацией которых стала военная интервенция Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратов в следующем году. С этого момента Йемен стал вторым фронтом шиитско-суннитского конфликта, параллельно тому, который уже существовал в Леванте.

Именно на сирийско-иракском пространстве «арабские революции» превратились во внутримусульманские религиозные войны, в итоге вылившиеся в хаос. Первоначально демократические протесты затронули только Сирию. Ирак к тому времени уже глубоко увяз в межобщинной резне, развернувшейся в полную силу после вывода американских войск осенью 2011 года. Смута принимала религиозную окраску в Сирии постепенно: некие подростки написали на стене лозунг «Народ требует падения режима». Подавление демонстраций протеста против их ареста привело к человеческим жертвам. Ответным ходом стали поджоги местных отделений правящей партии Баас. Конфликт достиг апогея после окружения одной из мечетей десантниками и убийства молящихся в ее стенах. Демократические силы стремились преодолеть конфессионализм и моделировать свои действия по египетскому сценарию, где мусульмане и христиане действовали сообща, чтобы добиться ухода Мубарака. Сирийское сопротивление стремилось избавиться от Башара Асада тем же путем. Каждую пятницу оппозиционеры организовывали шествия под соответствующими лозунгами. Затем, с учащением случаев дезертирства военнослужащих-суннитов, с лета 2011 года начал формироваться костяк Свободной сирийской армии. Тем не менее конфессиональным разногласиям впоследствии удастся подорвать революционное единство.

Оплотом оппозиции, в подавляющем большинстве суннитской, были бедные городские и сельские районы, населенные последователями ведущей конфессии. Лоялисты, в свою очередь, группировались вокруг алавитского ядра и тех, кто был лично обязан режиму. Они концентрировались на средиземноморском побережье и в столице. С лета 2012 года, когда большая часть Алеппо была захвачена повстанцами, сирийское восстание пошло по сценарию регионального религиозного противостояния. С одной стороны, финансирование вооруженных группировок за счет нефтедолларов, притекавших с Аравийского полуострова, ускорило проникновение идеологии салафизма и джихадизма в их среду, поскольку спонсоры рассматривали их как боевой авангард в борьбе против распространения иранского влияния в Леванте. С другой стороны, Тегеран, вверяя Пасдаран и другим шиитским агентам влияния, в первую очередь ливанской «Хизбалле», защиту режима Асада, спасал его от казавшегося неминуемым краха. Впрочем, тем самым он вводил лидера Дамаска в круг стран «шиитского полумесяца», который пользовался решительной военной и дипломатической поддержкой России Владимира Путина.

Именно так суннитское восстание, охватившее западные провинции Ирака, слилось с восстанием в восточной Сирии, захлестнув всю долину Евфрата и затем распространившись до Алеппо и границы с Турцией. Оно направлялось «Исламским государством в Ираке» – организацией, идейно вдохновленной Абу Мусабом аз-Заркауи и получившей впоследствии название «Исламское государство Ирака и Леванта» (ИГИЛ, другой получивший распространение вариант – арабская аббревиатура названия организации – ДАИШ). В 2013 году под пятой ИГИЛ оказалась Ракка, в июне 2014 года – Мосул. За три года, прошедшие до момента отвоевания обоих этих городов осенью 2017 года, «Исламское государство» (или просто «Дауля», как называли его сторонники самопровозглашенного халифата) превратилось в чудовище, порожденное сном разума «арабской весны», в полную противоположность ее демократическим чаяниям. Оно явилось венцом стратегии джихада третьего поколения, изначально разработанной аз-Заркауи и ас-Сури. Это воплощение на земле Леванта исламистской «антиутопии», идеей-фикс которой было очищение общества посредством резни, наложилось на раскол по конфессиональному принципу и усугубило его. Творцы этого насилия координировали свои действия с террористами, терзавшими Европу в 2015–2017 годах. Не обойдена была вниманием и Северная Африка, поставлявшая значительные контингенты бойцов за дело ИГИЛ. В этом смысле «халифат» ИГИЛ представлял собой окуляр, через который мы могли наблюдать в естественных условиях за современным джихадизмом, как идеологией, сумевшей посеять катастрофический хаос на Ближнем Востоке и в Средиземноморье.

Чтобы в полной мере оценить его масштаб, мы далее проанализируем восемь лет, отделявшие рождение «арабской весны» от падения «халифата». Эта ретроспектива позволит рассмотреть последовательность событий в каждой из основных стран – участниц этих процессов. В качестве метода анализа различий в динамике процессов на пространстве от средиземноморского побережья до Персидского залива предлагается интерпретация событий в их хронологической последовательности.

Одновременно на этих страницах мы постараемся воссоздать картину распространения метастазов ширившегося джихадизма, губительность его последствий. В первую очередь, речь идет об углублении раскола между суннизмом и шиизмом. Именно он постепенно становится главной линией разлома, вдоль которой разбегаются трещины, разрушающие целостность региона. И эти конфликты оказывают долгосрочное воздействие на и без того хрупкие отношения региона с окружающим миром.

1. Восстания первого типа: от падения деспотов до общественных потрясений

Тунисская демократия: между социальным расколом и угрозой джихадизма

Тунис первым из стран «арабской весны» пережил свою «революцию». И только ему удалось реализовать первоначальные чаяния, сменив диктатуру либеральными институтами. Принятую в январе 2015 года конституцию приветствовали как «самую демократичную в арабском мире». Подобная исключительность объясняется прочными позициями сравнительно многочисленного среднего класса, обучавшегося по билингвальной арабо-французской системе в коллежах, оставшихся в наследство от бургибизма и времен французского протектората. Этот класс также почерпнул для себя многое из образовательной и административной реформ, проводившихся с XIX века. В то время Тунис располагал решительными государственными деятелями, знавшими, как, не выходя за рамки мусульманского и османского мира, создавать собственную идентичность и модернизировать ее. Свой вклад вносила и интеграция в общество таких групп населения, как янычары европейского происхождения, и пленники, которых тунисские пираты захватывали в открытом море или в ходе набегов на прибрежные районы. Переходя в ислам, они пополняли космополитичную элиту Туниса, которая до сих пор во многом состоит из их потомков.

Из шести стран, которых коснулась «арабская весна», Тунис в географическом плане был ближе других к Европе, и значительная доля его населения впоследствии оказалась более подготовленной к восприятию конкретных реалий демократического устройства общества. Почти одна десятая часть населения проживала за границей, преимущественно во Франции, и совершала регулярные поездки на родину и обратно. Этот мощный средний класс путем сложных компромиссов встал у руля во время переходного периода, начавшегося после падения диктатуры. Он обеспечил воссоздание социальных структур, долгое время находившихся на полуподпольном положении. Тунису повезло в том плане, что достоинства прошлого позволяли устранять пороки настоящего – хотя отсутствие настоящего единства страны все еще создавала серьезные трудности.

Восстание и послереволюционная реконструкция прошли в своем развитии ряд этапов. Подготовленные временным правительством выборы в Учредительное собрание в октябре 2011 года привели к победе исламистской партии «ан-Нахда» («Партия Возрождения»), создавшей коалицию с двумя светскими партиями, которую окрестили «тройка». Она столкнулась с социальным кризисом, противопоставившим богатые прибрежные регионы северо-востока страны нищим степным территориям юга и горным районам запада. Ей также пришлось иметь дело с ростом салафитского прозелитизма и джихадистского насилия, пользовавшихся этой географически детерминированной неравномерностью экономического развития. В связи с тем, что новые власти оказались не в состоянии справиться с этими проблемами, под давлением гражданского общества, профсоюзных и предпринимательских организаций, в январе 2014 года было сформировано так называемое «техническое правительство».

Проведенные в том же году парламентские и президентские выборы принесли победу светской партии «Нидаа Тунис», основатель которой стал в декабре главой государства. Внутрипартийные разногласия, впрочем, вынудили президента обратиться за поддержкой к бывшим конкурентам – партии «ан-Нахда», результатом чего стало формирование 26 августа 2016 года правительства национального единства. Эта «большая коалиция по-тунисски» понизила градус политической напряженности и способствовала демократизации исламистской партии. Но она оставалась громоздкой конструкцией, не успевавшей решать самые насущные вопросы. Политическая эквилибристика была неприемлема для общества, экономика которого не справлялась с коррупцией. Тем временем соседняя Ливия трещала по швам, и постоянно маячившая на горизонте угроза терроризма вынуждала правительство отстегивать все больше бюджетных средств на борьбу с ней.

Потрясшие весь мир в 2015 году нападения на туристов в музее Бардо и на бальнеологическом курорте напомнили, что Тунис являлся для «Исламского государства» одним из крупнейших поставщиков иностранных наемников (по разным оценкам, от четырех до шести тысяч человек). Социально-географический раскол общества со времен самосожжения Буазизи не только никуда не делся, но и нашел отражение в электоральных предпочтениях, подчеркнув различия между секуляристами и исламистами. Первые получили большинство на осенних выборах 2014 года в более густонаселенных и зажиточных северо-восточных районах Туниса, что позволило Беджи Каиду Эс-Себси стать президентом республики. На бедном юго-западе победу вновь, как и тремя годами ранее, одержали Монсеф Марзуки и близкая ему партия «ан-Нахда». Демократический процесс как будто вновь и вновь возвращался к исходной точке, в Сиди-Бузид, где 17 декабря 2010 года началось восстание. Этот населенный пункт, воплощавший в себе такую ключевую характеристику страны, как социальное неравенство по географическому принципу, был связан не только с портовым городом Сфакс с его активной торговлей и оливковыми маслобойнями, но и с лишенными ресурсов бесплодными степными районами, откуда родом была семья Буазизи.

Искра Сиди-Бузида

Политический процесс, запущенный в Тунисе самоубийством молодого уличного торговца овощами и фруктами, обеспечил временное, но в историческом плане очень важное демократическое взаимодействие между различными социальными слоями. Это был тот элемент, которого не хватало ни Египту, ни Ливии – двум другим странам североафриканского побережья, где также пали режимы. С самого начала закваской движения служили группировки крайне левых взглядов, состоявшие из «дипломированных безработных». Всего за несколько дней оно перекинулось из провинции в густонаселенные столичные предместья, наводненные выходцами из сельской местности. Занимая общественное пространство, эта молодежь из неблагополучных пригородов в итоге смела авторитарное административное деление, навязанное правящим режимом.

На алчность власти в сочетании с массовой безработицей и неэффективными методами правления наложился взлет цен на продовольствие. Это давало городскому среднему классу повод выступить против Бен Али с открытым забралом. Одни приспособились к диктатуре, другие жили в страхе перед вездесущими силовиками, но и те, и другие увидели, наконец, долгожданную возможность сбросить деспота. Этот шанс давал им союз с неимущей молодежью, еще вчера пугавшей их и презираемой ими, а сегодня ставшей хозяевами улицы под лозунгом «Хлеба и достоинства!». Это и другие социальные требования до некоторой степени перекликались с призывами к «свободе и демократии», с которыми выступали жители более благополучных районов Туниса. Военная верхушка, вышедшая из того же среднего класса, отказывалась оказывать помощь полиции в подавлении восстания. (Получив за несколько лет до восстания приглашение выступить на конференции в Академии Генерального штаба, я был поражен царившей там свободой мнений – в отличие от университета, находившегося под контролем спецслужб.) Это позволило быстро изгнать президента, сведя человеческие потери к минимуму. В ходе переходного периода, начавшегося после бегства Бен Али 14 января 2011 года, временное правительство поначалу какое-то время находилось под контролем жителей буржуазных кварталов столицы и прибрежных городов. Впрочем, некоторые из них уже запятнали себя сотрудничеством со старым режимом или находились по отношению к нему лишь в формальной оппозиции, и жаждавшая мести улица не давала им цепляться за теплые кресла.

Тем не менее воздух был пропитан свободой, наступившей вслед за десятилетиями диктатуры. В феврале – марте 2011 года были освобождены все политзаключенные и вернулись политэмигранты. Многочисленные исламистские деятели внезапно получили полную свободу действий на политической арене. В своей пропаганде они объясняли все мерзости свергнутого режима его светскостью. Она нарочито афишировалась в годы правления Хабиба Бургибы (1956–1987), хотя уже его преемник Зин аль-Абидин Бен Али дистанцировался от этой политики. При нем в Карфагене был возведен огромный минарет, и он демонстративно совершил хадж в Мекку, пытаясь адаптироваться к ползучей исламизации, происходившей в Тунисе с 1970-х годов. Он даже пытался воспользоваться ею в собственных целях. Но, к сожалению для Бен Али, отождествление светского образа жизни с безбожием неправедного правителя, узурпирующего власть Аллаха, всегда было общим местом риторики исламистов. А дополнительным аргументом в их пользу являлся тот факт, что находившиеся в заключении деятели, в первую очередь руководящие работники партии «ан-Нахда», подвергались публичным оскорблениям и даже пыткам. Это возводило их в статус классических жертв режима даже в глазах их светских оппонентов. Возвращение из Лондона 31 марта 2011 года основателя партии Рашида аль-Ганнуши позволило выстроить дисциплинированную организацию с собственной идеологией – в отличие от неоднородного светского движения, расколотого на многочисленные мелкие группировки. Некоторые из них, по сути, являлись лишь средством удовлетворения личных амбиций их лидеров.

Тем временем социальные лозунги неблагополучных районов перехватили салафиты, начавшие численно превосходить левых радикалов, инициировавших революционный процесс. Они также воспользовались исчезновением с улиц дискредитировавшей себя полиции и попытались восстанавливать пошатнувшийся общественный порядок при помощи введения норм шариата, пока не стали отождествляться с рэкетом, агрессией и самоуправством аналогично тому, как это происходило во время алжирского джихада девяностых в районах, контролируемых Вооруженной исламской группой (ВИГ). Беспокойство, начавшее охватывать представителей среднего класса, усилилось с объявленной на волне революционной эйфории амнистией террористов, многие из которых участвовали в боевых действиях в Афганистане, Чечне и Ираке. Самым известным из них был уроженец города Мензель-Бургиба близ Бизерты, называвший себя «Абу Ияд ат-Туниси» (настоящее имя Сейфаллах бен Хасин). 9 сентября 2001 года он по инициативе Бен Ладена организовал в Афганистане ликвидацию полевого командира Ахмад Шаха Масуда, осуществленную двумя бельгийцами-магрибинцами. Ат-Туниси также был связан с организаторами теракта в синагоге Эль-Гриба на острове Джерба в апреле 2002 года. По выходе из тюрьмы он основал организацию «Ансар аш-шариа» («Сторонники шариата»). Впоследствии она станет ведущей группировкой тунисских джихадистов, сочетавшей активный прозелитизм с подпольной деятельностью, действовавшей до запрета в августе 2013 года после убийства ряда светских политических деятелей.

Именно так движение «ан-Нахда» стало восприниматься частью тунисской буржуазии (порою даже теми ее представителями, что придерживались светских взглядов) в качестве единственной силы, способной обеспечить общественный порядок. В его пользу говорили два аргумента: во-первых, ряд его лидеров подвергался преследованиям со стороны ненавистного старого режима. Во-вторых, восстанавливая порядок, «ан-Нахда» не шла на коренную ломку социальной иерархии в обмен на усиленную исламизацию политической сферы. 21 февраля 2011 года бурные протесты бедноты перед дворцом Касба – ставкой временного правительства – создали угрозу массовых беспорядков и начала открытой классовой борьбы. Следующий шаг в виде превращения «ан-Нахды», вышедшей из недр «Братьев-мусульман», в правящую партию после победы на выборах в Национальную конституционную ассамблею в октябре 2011 года, стал возможным благодаря Верховной комиссии по достижению целей революции, созданному тунисцами на время переходного периода органу, в котором были представлены независимые юристы. Эта организация не имела аналогов ни в одной другой стране, охваченной «арабской революцией». Введенная Комиссией система выборов с пропорциональным представительством ограничивала возможности партии-победительницы, которые предоставила бы ей мажоритарная система, что вынуждало партию «ан-Нахда» к формированию коалиции с двумя светскими партиями. Это были левоцентристский «Конгресс за Республику» (КЗР) под председательством Монсефа Марзуки и правоцентристский «ат-Такаттуль» («Демократический блок за труд и свободу»), возглавлявшийся Мустафой бен Джафаром. Коалиция сформировала правительство, получившее прозвище «тройка». В этом смысле Тунис избежал судьбы Египта, где исламисты, захватив три четверти мест в парламенте, вступили в жесткую конфронтацию с армией.

Такая упряжка в три лошади, в которой коренник шел рысью с опущенной головой, а пристяжные неслись галопом, была в XIX веке для русских саней и телег оптимальным средством передвижения по утопающим в грязи или заснеженным дорогам. Это сравнение применимо и к тунисской коалиции, где каждый шел своим аллюром, сводя воедино энергетику различных социальных и региональных групп и идеологические веяния. Уроженец забытого Богом юга страны Монсеф Марзуки, невролог, получивший образование во Франции, где жил и практиковал много лет, стал первым смуглокожим тунисским президентом (хотя в переходный период 2011–2014 годов этот пост и являлся скорее символическим). Голубоглазый блондин османского происхождения Мустафа бен Джафар возглавил Конституционную ассамблею.

Партия «ан-Нахда» назначила премьер-министром (наделенным реальными полномочиями) инженера Хамади Джебали, выпускника элитной парижской Национальной высшей школы искусств и ремесел. Этот выходец из прибрежного города Сус представлял в партии течение, наиболее открытое для политического диалога с секуляристами и средним классом. В 1987 году он заложил бомбу в отеле родного города, в чем потом должным образом покаялся. 29 октября 2011 года, за несколько дней до вступления в должность, Джебали дал мне интервью. Он объяснял мне тогда, что партия отказалась от тоталитарного наследия «Братьев-мусульман», взявших за образец для подражания коммунистические партии, в пользу социал-демократической ориентации. Он отвергал стратегию алжирского ИФС (Исламского фронта спасения), которая привела к гражданской войне и политическому хаосу девяностых. При этом Джебали в высшей степени одобрительно отзывался о турецкой Партии справедливости и развития (ПСР) Эрдогана, рассчитывая на то, что она обеспечит ему поддержку Европы и США.

Годом позже, 12 сентября 2012 года, уже президент Тунисской Республики Монсеф Марзуки описывал мне активистов партии «ан-Нахда» как «демократов с серьезным религиозным багажом – подобно европейским христианским демократам, – а в социальном плане скорее либеральных консерваторов». Роль своей партии – КЗР (Конгресс за республику) – он видел в проведении «глубоких социальных реформ». В течение всего первого года своей работы «тройка» испытывала постоянное давление со стороны обездоленных тунисцев, и Марзуки предсказывал поражение на выборах, если эти реформы не будут проведены. Два года спустя эти опасения оправдались. По его мнению, салафиты были лишь «идеологической маской, служившей для выражения социальных требований бедноты».

Впрочем, такое видение ситуации Марзуки, отражавшее классическое представление марксистов о религии как о простой надстройке, было далеко от истины. Его ошибка заключалась в том, что он не принимал во внимание тот культурный раскол, на основе которого движение «ан-Нахда» и его наиболее крайнее проявление в виде джихадизма организовывали линии разлома общества. Не замечал он и того, что «классовая борьба» была для них лишь фигурой речи. Хотя принадлежность к «обездоленным» и была мощным мобилизующим фактором, в ригористской исламистской риторике противостояние между буржуазией и пролетариатом формулировалось в совершенно иных терминах – как битва, в которой определяющими факторами были «верность и отчуждение» («аль-валя валь-бара»). Это выражение из Корана стало ключевой фразой и главным лозунгом как салафитов, так и джихадистов.

В их представлении, есть истинно верующие (хранящие «верность» явленной им Истине и ее толкователям) и есть отступники, еретики, безбожники, которых первые «отчуждают» от себя. Этот разрыв непреодолим и делает их сосуществование в рамках одного общества невозможным. Остается только два варианта: либо организовывать территориальные анклавы, которые, подобно метастазам, расползутся по всему миру (как надеялись салафиты), либо создавать общину, очищенную от скверны террором и массовыми убийствами (способом реализации такой концепции на практике в 2014–2017 годах стал «халифат» ИГИЛ).

В Тунисе с середины 2012 года консенсус между «умеренными» исламистами и секуляристами, воплощением которого служила «тройка», споткнулся именно об эти трудности. Вопрос о том, идти или нет на сделку с экстремистами, поднимал проблему принципиально разного отношения к характеру Конституции, в которой упоминание ислама должно было сочетаться с признанием свободы вероисповедания. Это было главное препятствие к достижению договоренности между партией «ан-Нахда» и светским средним классом. Тот отдавал должное исламистскому движению, но обвинял его в неспособности сдержать рост насилия со стороны джихадистов, достигшего апогея в ходе трагических событий 2015 года. Это обстоятельство меняло баланс сил на политической сцене с 2013 года не в пользу партии «ан-Нахда» и заставляло Рашида аль-Ганнуши вносить коррективы в свой курс.

Салафиты перешли к открытой конфронтации в университете Мануба, в высшей степени символичном месте на окраине столицы. Они попытались захватить факультет филологии и гуманитарных наук, который считали оплотом безбожия. Экстремисты заставили студенток закрывать лицо никабом, захватили кабинет декана, спустили тунисский флаг и заменили его черно-белым знаменем «халифата» с текстом шахады (исламского «свидетельства о вере»). Все это происходило в ноябре 2011 года, когда «тройка» уже приступила к работе. Салафиты воспользовались благодушием некоторых министров из числа членов партии «ан-Нахда», чтобы нарушить мирное течение жизни в кампусе и обеспечить себе доминирование над всеми прочими силами. Их главный агитатор, джихадист Мухаммед Бахти, освободившийся по амнистии в марте 2011 года, рассказывал мне, что цель их заключалась в том, чтобы «выгнать профессоров, этих атеистов и сторожевых псов французов, промывших им мозги».

После университета, в июне 2012 года, салафиты избрали своей целью художественное пространство. Они разгромили выставку во дворце Абделлия в столичном жилом пригороде Ла-Марса. На сей раз жертвами стали художники, которых преследовали по согласованию с прокуратурой за «святотатство»: в частности, по делу проходила инсталляция, на которой были представлены женские головы, покрытые платками и торчащие из кучи камней. Камни же были обернуты в листки с цитатами из исламских священных текстов, призывающими к побиению камнями за прелюбодеяние. Официально выдвинутые обвинения свидетельствовали о том, что салафиты внедрились и в судебную власть. Подобный случай имел место в Египте в 1995 году. Тогда судьи заочно расторгли брак профессора Насра Абу Зайда с женой (без ее на то согласия) на основании того, что вероотступник, каковым объявили профессора, не имеет права состоять в браке с мусульманкой.

Именно в городе Сиди-Бузид, отправной точке арабских революций, принял зримые очертания конфликт ценностей, в ходе которого салафиты стремились обеспечить себе культурную гегемонию. Группировка «Ансар аш-шариа» во главе с Абу Иядом взяла под свой контроль главную мечеть, расположенную на проспекте, только что переименованном в честь Мохаммеда Буазизи. Джихадисты нарекли ее «Таухид» («Единобожие») по ключевому догмату своего учения. Во имя этого единобожия они вынесли такфир всем своим противникам, обвиненным в идолопоклонстве и многобожии в той или иной форме. Их целью было использовать энергию восстания для реализации собственной программы. 5 сентября 2012 года в городе был разгромлен последний пивной бар.

День спустя после совершения пятничного намаза имам мечети «Таухид» дал мне понять, что Буазизи не подпадает под определение «мученика», каковым его считали в народе:

«Он не пожертвовал собой на пути Аллаха… но отчаявшаяся молодежь города Сиди-Бузид сегодня последует по пути Аллаха!»

Далее он объяснил, в чем его движение расходится с партией «ан-Нахда»:

«Они благосклонны к демократии, являющейся проявлением неверия, а мы отвергаем демократию, как противоречащую божественной власти, ибо, если большинство народа согласно с грехом, тогда грех становится законом. У них благая цель – создать Исламское государство, но дурные методы».

На вывешенных на выходе из мечети плакатах с призывом к верующим вносить пожертвования в поддержку салафитов также присутствовали фотографии зверств, совершенных армией Башара Асада, названной «шиитской», в отношении сирийских «мусульман», по умолчанию суннитов. Шиизм имел давнюю историю в Тунисе: именно здесь шиитский халифат Фатимидов еще в Х веке основал свою первую столицу – город Махдия («Город мессии»), и традиционные верования сохраняются здесь по сей день. Импульс к их возрождению был придан на современном этапе, когда популярность ливанской «Хизбаллы» и ее лидера Хасана Насраллы убедила некоторых арабских националистов в том, что только «партия Бога» способна противостоять Израилю. В народном представлении борьба с сионизмом и поддержка палестинцев всегда была важнее распрей между мусульманами. Однако группировка «Ансар аш-шариа» переместила линию противостояния Добра и Зла в исламский мир, разведя по разные стороны баррикад правоверных и отступников. Себя она причисляла к первым, а вторым, наряду с еретиками разного рода, выносила такфир. На практике же она призывала своих последователей отправляться в Левант для участия в вооруженном джихаде против «шиита» Асада.

На еженедельной субботней ярмарке 8 сентября 2012 года, на следующий день после моей беседы с имамом мечети «Таухид», этот же плакат был развернут на ярмарочной площади. Здесь он служил для социальных низов символом общественного контроля и морального порядка. Два дня спустя перед той же мечетью я случайно столкнулся с Абу Иядом собственной персоной. Само его присутствие здесь говорило о том, насколько важным для джихадистов было присвоение себе такого символа революции, как Сиди-Бузид. Разговор, впрочем, не сложился, поскольку тунисец-франкофон из его свиты, говоривший с характерным акцентом жителей парижских исламских предместий, узнал меня и представил своему патрону в качестве «врага Аллаха». Это было одно из последних появлений прославленного террориста на публике. Выложенный неким калифорнийским коптом в сентябре 2012 года в YouTube фрагмент фильма «Невинность мусульман» был сочтен исламистами оскорбительным для Пророка. В пятницу 14 сентября с кафедры главной мечети столицы Туниса аль-Фатх («Завоевание»), Абу Ияд обратился к правоверным с призывом обрушить их гнев на Америку. В результате были подожжены посольство США и находившаяся по соседству американская частная школа. Тогда же в соседней Ливии боевики, организационно связанные с «Ансар аш-шариа», убили американского посла во время штурма консульства США в Бенгази 11 сентября, в день «благословенного двойного газавата» 2001 года, жертвами которого стали Нью-Йорк и Вашингтон.

Демократический всплеск против салафизма

Накануне поджога посольства США я обсуждал проблему салафизма и насилия с Рашидом аль-Ганнуши. С точки зрения председателя партии «ан-Нахда», в бесчинствах следовало винить «гонения эпохи Бен Али», а сами поджигатели – это «жертвы, безработная молодежь, бывшие заключенные». По его мнению, волнения должны были пойти на спад по мере распространения «умеренного течения политического ислама». Оно могло бы включить бунтующих в свои ряды и наставить на путь истинный, как это сделали социал-демократы в отношении европейских леваков. Не до конца осознавая масштаб проблемы, партийная верхушка, похоже, считала, что молодежь со временем перебесится, подобно тому как сам аль-Ганнуши со временем оставил свой радикализм и остепенился.

Уже тогда многие наблюдатели расценивали подобные рассуждения, как прекраснодушие. Они доказали свою несостоятельность в свете терактов и убийств, организованных в последовавшие за этим месяцы и годы. Тревога, вызванная эскалацией насилия, проникла и в ряды набожного среднего класса, повлияв на исход осенних выборов 2014 года, стоивших партии «ан-Нахда» парламентского большинства. Три недели спустя после встречи с аль-Ганнуши в Тунисе, я вновь пообщался с ним в Дохе 8 октября 2012 года. Там ему была отведена центральная роль на организованной при финансовой поддержке Катара конференции, целью которой было содействие диалогу между националистами и «Братьями-мусульманами». Последние должны были взять на себя ведущую роль в восстании. Для выполнения этой задачи газовый эмират предлагал тунисской «тройке» 1,5 млрд долларов. Весь цвет «Братьев-мусульман» собрался в Дохе: особо следует отметить руководителей сирийской, египетской, суданской, а главное, палестинской ячеек.

Вскоре после этого, с начала 2013 года, Тунис захлестнула волна насилия. Оно было обращено согласно теоретическим установкам джихадизма третьего поколения, разработанным ас-Сури и аз-Заркауи, в первую очередь против «отступников» из числа представителей органов правопорядка и светских политиков. Следующими в списке шли «нечестивые» туристы. Сначала происходившее как в зеркале отражало эскалацию сирийского конфликта, в котором участвовали тысячи тунисцев, затем отображало террор в Европе, в котором не последнюю роль играли многие тунисцы с двойным гражданством. 6 февраля 2013 года был убит адвокат-насерист Шокри Белаид. На его похороны пришло более миллиона человек – больше, чем на демонстрации 14 января 2011 года, ускорившие падение режима Бен Али. Та же участь постигла депутата от Сиди-Бузида Мохаммеда Брахми 25 июля – в годовщину ликвидации монархии и провозглашения в 1957 году Хабибом Бургибой Тунисской Республики.

Ответственность за оба убийства взял на себя в декабре 2013 года гражданин Франции тунисского происхождения, ветеран джихадистского движения Бубакр ибн Хабиб Абдель Хаким, выросший в парижском квартале Бют-Шомон. В видеообращении, переданном с территории Сирии, где он стал одним из представителей верхушки ИГИЛ, Абдель Хаким провозгласил Тунис «землей войны» (дар аль-харб), где отныне допустим вооруженный джихад против всех вместе и каждого в отдельности. Впрочем, непосредственным последствием обоих убийств явилась утрата партией «ан-Нахда» своих позиций. Через несколько дней после гибели Шокри Белаида глава правительства Хамади Джебали подал в отставку. Его преемник Али Лараед выбросил белое полотенце после гибели Брахми. Значительная часть тунисского общества, в том числе многие из тех, кто голосовал в 2011 году за исламистов, винили их в том, что они развязали руки радикальным салафитам.

Выход из тупика, связанного с разгулом террора, могла бы обеспечить другая независимая инстанция, вроде той, какой в 2011 году являлась Верховная комиссия по достижению целей революции. И этим органом стал Квартет национального диалога, опиравшийся на еще более мощную социальную базу, чем Верховная комиссия. В квартет входили Всеобщая тунисская конфедерация труда (ВТКТ), Тунисская конфедерация промышленности, торговли и ремесленничества (ТКПТР), Тунисская лига по защите прав человека и Национальный орден адвокатов Туниса. Квартет был образован на следующий день после убийства Мохаммеда Брахми. Гибель политика совпала по времени с началом массовых выступлений в Египте против президента Мухаммеда Мурси, в результате которых он был отстранен от власти военными. Избранный в июне 2012 года Мурси осуществил именно такую радикальную исламизацию политической жизни, за которую ратовали самые ярые активисты партии «ан-Нахда». Проводниками этой исламизации на местах являлись Лиги защиты революции, преследовавшие местные светские организации.

Свержение Мурси, за которым последовали жестокие репрессии в отношении «Братьев-мусульман», серьезно обеспокоило аль-Ганнуши. Ему пришлось пойти на компромисс ради защиты своих жизненно важных интересов. В то время его партия подвергалась жесткой критике за то, что если и не действует заодно с джихадистами, то по крайней мере потворствует им. Этот факт тревожил даже умеренную часть его электората. Аль-Ганнуши согласился на то, чтобы Квартет разработал план по урегулированию кризиса, предусматривавший роспуск «тройки», принятие светской редакции конституции и формирование технического правительства. Это сделало возможным назначение в январе 2014 года Мехди Джомаа – франко-тунисца, занимавшего высокий пост в нефтегазовой компании «Тоталь», – на пост исполняющего обязанности премьер-министра до проведения парламентских и президентских выборов осенью того же года. Победу на этих выборах одержала светская партия «Нидаа Тунис» и ее основатель Беджи Каид Эс-Себси, занимавший министерский пост еще при Бургибе. Он своевременно отмежевался от Бен Али, во время переходного периода в 2011 году возглавлял правительство, а после победы его партии на парламентских выборах был избран главой государства. Предвыборная кампания Эс-Себси щедро финансировалась Объединенными Арабскими Эмиратами, которые тем самым стремились помешать своему сопернику Катару, спонсировавшему партию «ан-Нахда». В 2015 году Квартет национального диалога в Тунисе получил Нобелевскую премию мира «за решающий вклад в строительство плюралистической демократии в Тунисе по итогам Жасминовой революции 2011 года».

Столь высокое международное признание, однако, сделало еще меньшей вероятность того, что джихадисты сложат оружие – после того, как в Тунисе пришла к власти светская партия, руководствовавшаяся конституцией, выступающей за «свободу совести» – табу для исламистов. Тунис был единственной в арабском мире страной, добившейся такого достижения, что показал на основе широкого круга источников профессор-арабист Доминик Авон в своей статье «Тунисская конституция и вопрос свободы личности», написанной в июне 2014 года. И тем не менее Бубакр ибн Хабиб Абдель Хаким объявил страну «землей войны» в 2014 году, после того как в июне того же года ИГИЛ провозгласил создание в только что захваченном Мосуле своего халифата. Право в халифате отныне сводилось к применению на практике предписаний Корана в их буквальной интерпретации салафитами. А «Дауля» (Исламское государство) с этого времени контролировало всю инфраструктуру на захваченных ею территориях. Это позволяло ему координировать и осуществлять террористические акты в тех странах, которые пополняли его ряды, подобно Тунису, обеспечившему ИГИЛ несколько тысяч бойцов.

Проникнуть в Тунис через «дырявую» ливийскую границу стало еще легче вследствие фактического краха ливийской государственности после падения режима Каддафи. Пока Париж отходил от терактов в редакции «Charlie Hebdo» и кошерном магазине, совершенных в январе 2015 года, в тунисском Национальном музее Бардо два джихадиста 18 марта убили двадцать два иностранных туриста. 26 июня тридцать восемь отдыхающих были застрелены из автомата-пулемета на пляже одного из отелей города Сус. В тот же день во Франции руководитель одного из предприятий был обезглавлен своим сотрудником, который насадил голову несчастного на ворота завода между проигиловскими плакатами, после чего отправил фотоотчет о содеянном своему контактному лицу в Леванте. Ответственность за оба теракта в Тунисе также взяли на себя боевики ИГИЛ. Убийцы проходили подготовку в лагере в Сабрате – приграничном ливийском городке. Теракты не только унесли десятки жизней, но и нанесли экономический ущерб, оцениваемый в миллиард долларов, что было настоящей катастрофой для туристического сектора Туниса, в котором занято около 10 % экономически активного населения.

В качества примера вездесущности террористов, чьи бригады (катибы) проходили подготовку на территории Алжира и Ливии, можно привести историю обезглавливания пастуха, воспротивившегося краже его барана джихадистами 13 ноября 2015 года. Это случилось в горах, у подножия которых лежит Сиди-Бузид, за несколько часов до терактов у «Стад де Франс» и в парижском клубе «Батаклан». Отрубленная голова пастуха была найдена на следующий день. Дата и место этого убийства подчеркивали связь между местным, «будничным» джихадом и его изощренной международной версией. Они также служили напоминанием о том, что город и регион, в которых вспыхнула искра арабских революций, оставались символами нерешенного уравнения, переменными в котором служили социальная проблематика и ее эксплуатация радикальными исламистами.

7 марта 2016 года город Бен Гардан, перевалочный пункт контрабандной торговли с Ливией, находящийся в тридцати километрах от границы, блокировали несколько десятков вооруженных людей, объявивших себя членами ИГИЛ. Они успели убить семь десятков человек, пока силовики не восстановили порядок. Бен Гардан – еще один символ того «оставшегося на обочине» Туниса, где террористы рассчитывали найти себе поддержку. На выборах 2014 года этот город бросил вызов всем остальным избирателям в стране, отдав 84 % голосов бывшему президенту Марзуки, уроженцу этих мест (Каид Эс-Себси набрал 16 %), и 70 % – партии «ан-Нахда» (партии «Нидаа Тунис» досталось 11 %). Неудавшийся набег игиловцев стал первой масштабной военной неудачей джихадистов, укрепив сильно пошатнувшуюся уверенность в себе силовых структур страны. Однако он же напомнил о том, что общественно-экономические неурядицы оставались именно той ахиллесовой пятой, в которую в первую очередь метили джихадисты. Об этом красноречиво говорило название ежегодного отчета тунисского аналитического центра «Джуссур» за 2017 год: «Как вернуть Тунис на путь прогресса».

Региональный раскол как социальная угроза

За исключением этого уязвимого места Туниса, в остальном демократизацию политической жизни можно было назвать образцовой. Гражданские свободы расширились, свобода совести была гарантирована Конституцией, брак между мусульманкой и немусульманином отныне узаконен. Однако в Собрании народных представителей (СНП) Туниса успешная работа по разрешению социальных конфликтов застопорилась. Рвению депутатов, заседавших во дворце Бардо, препятствовали внутренние разногласия и родовая спесь тех, кого в арабском мире называли «дети заимов» (потомки местных феодалов). Через два года после победы на выборах «Нидаа Тунис» партия девяностолетнего президента республики Беджи Каида Эс-Себси потеряла большинство в парламенте, уступив его партии «ан-Нахда». Скромные достижения правительства Хабиба Эссида вынудили главу государства выступить 2 июня 2016 года с инициативой по созданию Правительства национального единства. Смысл инициативы заключался в том, чтобы вернуть поддержку Всеобщей тунисской конфедерации труда (ВТКТ) и сформировать правительство, опирающееся на парламентское большинство, возможное только путем создания коалиции с бывшими конкурентами из «ан-Нахды». Однако достигнутый таким образом консенсус строился на компромиссах, препятствовавших проведению структурных реформ, необходимых для преодоления разрыва между «двумя Тунисами». Относительно благополучное северо-восточное побережье страны успешно участвовало в процессе глобализации, а южные и западные внутренние районы страны оставались на его обочине. Через их распахнутые настежь границы в страну проникала не только контрабанда, но и переносчики террористической заразы и коррупции.

Этот вопрос был всесторонне проанализирован в весьма информативном докладе такой авторитетной организации, как Международная кризисная группа («Заблокированный переход: коррупция и регионализм в Тунисе»), опубликованном в мае 2017 года. Указанная выше фундаментальная проблема представляла угрозу для демократизации в единственной стране, где продолжался этот процесс, запущенный «арабской весной» 2011 года. Одной из самых насущных задач, вставших перед новым премьер-министром, сорокалетним Юсефом Шахедом, который был приведен к присяге 27 августа 2016 года, являлось расширение круга кредитополучателей. К тому времени доступ к кредитам фактически застолбила за собой обходными путями родня смещенного президента Бен Али. Банки давали от ворот поворот начинающим предпринимателям из глубинки, что лишало их возможности вкладывать средства в развитие местного бизнеса. Им приходилось по-прежнему действовать в рамках теневой экономики, также подпитывавшей джихадизм.

Новая метла начала с выметания сора из собственной избы. Активная кампания по борьбе с коррупцией сопровождалась чистками правительственного аппарата, а с июля 2017 года и арестами влиятельных лоббистов, многие из которых благоденствовали при старом режиме. Эти дельцы зачастую стояли за прокатившимися по стране в январе 2018 года «стихийными» народными протестами против роста прожиточного минимума, заложенного в финансовые законопроекты правительства. Параллельно разрабатывались законы о декриминализации гомосексуализма и о гендерном равенстве в правах наследования (согласно шариату, доля женщины в наследстве не может превышать половины причитающегося мужчине). Но это обилие инициатив, направленных на строительство гражданского общества, касалось в основном среднего класса, в то время как судьба демократических процессов по-прежнему зависит от того, как скоро будет ликвидирована социальная пропасть, разделяющая «два Туниса».

Тем временем возвращение исламистов в коридоры власти вызвало недовольство Объединенных Арабских Эмиратов. Они чувствовали себя обманутыми, учитывая, что ранее поддержали избирательную кампанию «Нидаа Тунис», стремясь устранить с политической арены «ан-Нахду», настоящее бельмо на глазу ОАЭ. Эта партия, при всей ее нынешней широковещательной «умеренности», оставалась частью интернационала «Братьев-мусульман», которым покровительствовал Катар, главный соперник и сосед Эмиратов. В качестве ответной меры дубайская авиакомпания Emirates в декабре 2017 года запретила тунискам летать ее рейсами. Предлог: авиакомпанию якобы предупредили о том, что некие джихадистки-смертницы готовят теракт на борту одного из ее самолетов. Как и другие страны средиземноморского побережья Африки, пережившие «арабскую весну», Тунис, таким образом, оказался заложником сил, боровшихся за то, кто будет определять будущее суннизма. (Египет и Ливия продемонстрируют, насколько высоки были ставки в этой острой борьбе.) В случае с Тунисом многочисленные минусы этого конфликта компенсировались близостью страны к Европе. Здесь парадоксальным образом устойчивый многочисленный средний класс – вполне секуляризованный, владевший наряду с родным и французским языком, приверженный европейским демократическим ценностям, – мог прививать эти ценности мелкой буржуазии, представители которой были набожны, чаще говорили только по-арабски, составляли электоральную базу партии «ан-Нахда» и обеспечивали ей своими голосами успех на выборах.

В ходе беседы, которая состоялась у меня 2 февраля 2018 года с Рашидом аль-Ганнуши, шейх неоднократно подчеркивал, что хочет осуществлять властные полномочия в условиях согласия (тавафук), а не прямой конфронтации с конкурентами в лице «Нидаа Тунис». Его вполне устраивала пропорциональная избирательная система (в том виде, в каком ее ввела в Тунисе Верховная комиссия по достижению целей революции в 2011 году), благоприятствующая формированию коалиционных правительств. Исламистская партия зашла так далеко, что выдвинула еврея в мае 2018 года на муниципальные выборы в родном городе Бургибы Монастире (где у такого кандидата практически не было шансов на успех). Данную инициативу можно трактовать по-разному, но прецедентов в арабском мире она точно не имела. Безжалостные репрессии, обрушившиеся на египетских «Братьев-мусульман» в июле 2013 года, которые будут проанализированы далее, убедили их североафриканских подражателей в том, что стратегия добровольно-принудительной исламизации общества – политическое самоубийство. На тех выборах список «ан-Нахды» занял первое место, но, как и говорил мне ранее лидер партии, важнее всего для нее было добиться консенсуса. «Ан-Нахда» даже поддержала главу правительства Юсефа Шахеда в его борьбе с собственными однопартийцами, тем самым гарантировав ему парламентским большинством, что он останется во Дворце правительства.

В 2017 году американский профессор иорданского происхождения Сафван Масри опубликовал работу под названием «Тунис: арабская аномалия» («Tunisia: an Arab Anomaly»), вызвавшую оживленную дискуссию в самом Тунисе и других арабских странах. В ней отвергалась широко распространенная оптимистическая точка зрения, согласно которой тунисский переход к демократии – норма, а гражданские войны и возврат к авторитаризму – досадные отклонения от нее. Автор же объяснял возможность проведения демократических реформ в Тунисе, в целом успешных, несмотря на подводные камни социальных проблем, уникальным прошлым этой страны. Иными словами, Тунис являлся исключением, а хаос, царивший во всех остальных странах, правилом.

Богатая история Туниса придала его облику своеобразные черты, выделявшие его на фоне остальных арабских стран, что было хорошо известно Масри. Американский профессор, получивший образование в Иордании и Леванте, выражал сожаление в связи с регрессом этого региона на протяжении пятидесяти лет засилья деспотизма и сопутствовавшей ему салафизации массового сознания. По существу, диктатуру Бен Али можно было рассматривать как отклонение от курса, исправить которое было тем легче, что оно выглядело временным недоразумением на фоне более чем столетней модернизации Туниса изнутри. Заманчивый тезис, если абстрагироваться от его категоричности, в том плане, что он подчеркивает: участники «арабской весны» могли строить новый мир лишь с учетом исторически сложившихся структур. А значит, им следовало во избежание горького разочарования в своих иллюзиях прежде всего, провести инвентаризацию собственного прошлого.

В этом отношении характер модернизации Туниса со времен Хайреддин-паши, великого визиря, правившего в третьей четверти девятнадцатого века, вплоть до президентства Хабиба Бургибы (1957–1987 годы), не менялся: она осуществлялась сверху, политическими элитами побережья, не затрагивая отсталую глубинку. Эта дилемма, способствовавшая маргинализации юга и запада страны, до сих пор является главным препятствием на пути к устойчивой демократии в современном Тунисе. И именно она задавала курс на радикализацию после самосожжения Мухаммеда Буазизи в Сиди-Бузиде.

После того как 25 июля 2019 года, за несколько месяцев до истечения срока полномочий, скончался президент Эс-Себси, в сентябре – октябре состоялись досрочные президентские и парламентские выборы. К удивлению многих, электорат проголосовал ногами против всех политических партий: даже «ан-Нахда», хотя и осталась крупнейшей парламентской фракцией, по итогам голосования не собрала и четверти голосов. Противостояние между секуляристами и исламистами в значительной степени утратило значение – и тем, и другим отказали в доверии многие из тех, кто голосовал за них на предыдущих выборах. Места в парламенте на момент написания этих строк (ноябрь 2019 года) распределились между множеством фракций, что препятствовало формированию сильного правительства. Председателем Собрания народных представителей 13 ноября был избран 78-летний Рашид аль-Ганнуши. Лидеру исламистов, отныне неизменно появляющемуся на публике при галстуке, помогли голоса его светских конкурентов, которые, похоже, поняли, что не так страшен черт, как его малюют.

Что касается президентских выборов, то во втором туре встретились два кандидата, являвшиеся новичками в политике. Медиамагнат Набиль Каруи, прозванный «тунисским Берлускони», завершил президентскую гонку вторым с 28 % голосов, успев по ходу своей предвыборной кампании побывать под арестом по обвинению в уклонении от уплаты налогов. Убедительная победа досталась юристу Каису Саиду, бывшему доценту кафедры конституционного права, который набрал 72 % голосов при том, что вообще не вел активной избирательной кампании.

Его популярности способствовало то, что он яро отстаивал законность после падения диктатуры Бен Али (скончавшегося как раз тогда, 19 сентября 2019 года, в изгнании в Джидде), никогда не занимал никаких политических постов, но был завсегдатаем политических ток-шоу. В отличие от большинства политиков, изъяснявшихся преимущественно на тунисском диалекте, он славился тем, что вещал с экрана исключительно на классическом арабском, монотонно излагая свои в высшей степени консервативные и откровенно антисионистские взгляды. Хотя явка избирателей оказалась крайне низкой – всего 57 % во втором туре выборов, удивителен тот факт, что за Саида голосовала молодежь по всей стране (свыше 90 % в возрастной категории от 18 до 25 лет), равно как и избиратели тунисской глубинки, которые, в отличие от жителей побережья, массово поддержали этого, казалось бы, чуждого им столичного юриста. Социальная пропасть между «двумя Тунисами» никуда не делась, но, хорошо это или плохо, общественное недовольство нашло отражение в избирательных бюллетенях, а не в уличных столкновениях. По крайней мере демократические институты, созданные в 2011 году, существуют по сей день, несмотря на десятилетие пробуксовок и в целом общей серости и коррумпированности политического руководства. Впрочем, если в данном случае с географически детерминированным социальным расколом теоретически можно справиться, устранив перечисленные выше помехи, то в Египте сложилось гораздо более тревожное положение.

В долине Нила не менее мощное движение за реформы зародилось благодаря научным командировкам в Европу таких ученых, как шейх Рифаа ат-Тахтави, автор труда «Извлечение чистого золота из краткого описания Парижа, или Драгоценный диван сведений о Париже». В этой книге, опубликованной в 1836 году, описывались его путешествие во Францию и извлеченные из него уроки, которые могли бы оказаться полезными для возрождения родной земли. Как мы увидим на следующих страницах, началом конца курса на реформы стал 1952 год, когда распространение получил насеризм, популистская идеология, у истоков которой стоял Гамаль Абдель Насер. За якобы социалистическим фасадом насеровского режима скрывалось возрождение власти военно-политического истеблишмента, вдохновленное примером династии мамлюков. Армия оседлала волну Египетской революции 2011 года, и она же завела ее в тупик.

Египетские тиски: «Братья-мусульмане» против военных

11 февраля 2011 года генерал Омар Сулейман, вице-президент республики, до того в течение почти двадцати лет возглавлявший Службу общей разведки («Мухабарат»), объявил об отставке Хосни Мубарака и передаче президентских полномочий Высшему совету Вооруженных сил. Сенсационная новость прозвучала в эфире после восемнадцатидневных выступлений десятков тысяч молодых египтян на каирской площади Тахрир. Они привлекли к себе внимание телевизионных компаний всего мира, и в первую очередь катарского спутникового телеканала «аль-Джазира». Тот все эти дни вел круглосуточную прямую трансляцию с места событий, происходивших на «майдане» (с арабского «майдан» принято переводить как «площадь» [Тахрир. – Прим. авт.], хотя по сути это скорее эспланада, место общественных гуляний, как Марсово поле в Париже).

Это было более чем наглядное «пособие по революции» в действии, которое могли свободно изучать не только в каждом арабском доме от Касабланки до Басры, от Бенгази до Дамаска, Саны и Бахрейна, но и в неблагополучных предместьях европейских городов, населенных мигрантами-мусульманами и их потомством. Одряхлевшая столица героического панарабизма времен Насера, привыкшая к наморднику за время сменявших друг друга военных режимов, задыхающаяся от перенаселенности, вызванной самыми высокими в мире темпами прироста населения, утопающая в смоге, застрявшая в порочном круге бесхозяйственности, бюрократии и коррупции, внезапно на глазах омолодилась. С 25 января по 11 февраля 2011 года Каир вновь оказался в центре внимания новостных СМИ. Восемнадцать дней взоры всех арабов, и не только их, были прикованы к площади Тахрир. Освобожденные гектары майдана стали подмостками сцены, на которой шел спектакль, поставленный в жанре своего рода эгалитарной социальной утопии. Все беды, терзавшие египетское общество, должны были здесь исчезнуть, все должны были броситься друг другу в объятия и жить отныне долго и счастливо.

Ранее канал «аль-Джазира», показывая в выпусках новостей кадры свержения Бен Али, популяризовал лозунг «Дигаж!» (от французского dégage – «Вон!», «Долой!»), с которым вышла на улицы молодежь из бедных кварталов Туниса. Будучи переведенным с ломаного французского простых тунисцев на арабский («Эрхаль!»), он послужил катализатором набирающей обороты египетской революции. Изгнание пожизненного суффета Карфагена (суффеты – должностные лица, стоявшие во главе исполнительной власти Карфагенской республики, территорию которой занимает современный Тунис. – Прим. пер.) открыло перспективу свержения бессменного каирского фараона. Однако не стоит забывать, что «аль-Джазира» являлась проводником идеологии «Братьев-мусульман», поддерживаемых Катаром. Тем самым аудитории телеканала исподволь внушалась мысль о том, что именно этой организации суждено вести в светлое будущее Египет, а затем и весь арабский мир.

После того как «революционеров» («суввар») площади Тахрир к концу 2011 года оттеснили на обочину политической жизни, Египет, к тому времени уже избавившийся от Мубарака, оказался между молотом «Братьев-мусульман» и наковальней военных. Первые одержали победу сначала на парламентских, а затем и на президентских выборах, которые в июне 2012 года выиграл их кандидат Мухаммед Мурси. Но уже 3 июля 2013 года они были изгнаны из всех органов власти, после того как движение «Тамарруд» (буквально: «Бунт») вывело на улицы миллионы их противников при активной поддержке военных. Армия постепенно восстанавливала реальный контроль над положением, который она на год уступила «Братьям-мусульманам», дав тем возможность продемонстрировать свой потенциал, а себе – перегруппироваться для контрнаступления. Маршал ас-Сиси сменил Мурси на посту главы государства, заняв достойное место в ряду таких военных-лидеров Египта, как полковник Насер, генералы Садат и Мубарак, а до них – мамлюкские султаны.

В Тунисе свержение Бен Али привело к установлению демократии, каковы бы ни были ее недостатки. В Египте же после интерлюдии в виде утопичного и хаотичного восстания с лета 2012 года сменяли друг друга два авторитарных режима, противостоявших друг другу. Второй, военный, победил и вернулся к власти с новыми силами, всерьез и надолго. Прочность контроля военных над госаппаратом имела гораздо более глубокие структурные основания, чем представлялось большинству наблюдателей – включая автора этих строк – в разгар революционной эйфории.

В декабре 2011 года, спустя десять месяцев после начала революционных событий, я ужинал в Гелиополисе, жилом пригороде Каира, с генералом, которого считали тогда «мозгом» Высшего совета Вооруженных сил. Эту редкую возможность пообщаться с военным аналитиком мне предоставил мой ныне покойный друг, выдающийся египетский прозаик Гамаль аль-Гитани (скончался в 2015 году). И в ходе этого ужина в офицерской столовой Главного управления войск ПВО (род войск, считающийся в Египте элитным) генерал поделился с нами секретами стратегии Высшего совета.

Она сводилась к тому, чтобы позволить «Братьям-мусульманам» выиграть выборы, в том числе президентские, и тем самым дать им возможность продемонстрировать всей стране свои сектантство и некомпетентность. Наученный горьким опытом народ быстро положит этому конец, призвав на помощь армию, которая и возьмет власть. Мы вежливо слушали его рассуждения. Тем временем старомодный метрдотель подал нам блюдо с мидиями, плававшими в густом соусе бешамель, навевавшими ассоциации с кухней начала пятидесятых, с делами давно минувших дней короля Фарука. Несомненно, именно этот бабушкин рецепт окончательно убедил меня в том, что наш собеседник с его реакционными рассуждениями совершенно оторван от реальности. Продвинутые интеллектуалы и пылкие революционеры, в кругу которых я вращался с утра до вечера, окончательно списали в утиль этих отставших от жизни жалких солдафонов после отставки Мубарака. Наступало время «Революции 2.0» и животворящего радостного переполоха площади Тахрир, на которой «запрещали запрещать», возрождая ключевой лозунг «Красного мая» 1968 года в Париже!

Осенью 2012 года, вычитывая перед отправкой в издательство пространный текст «Арабской страсти» («Passion Arabe»), моих путевых заметок, посвященных «арабской весне», я удалил рассказ о вечере в Гелиополисе, до такой степени смехотворными и едва ли достойными упоминания показались мне пророчества нашего радушного хозяина! Несмотря на свое тридцатилетнее знакомство с реалиями жизни на берегах Нила, и меня захватило всеобщее воодушевление. Я даже не обратил внимания на то, что, в отличие от Туниса, Египет не прошел через собственный «момент энтузиазма», который Маркс в 1848 году обозначил в качестве предвестника любой революции, – временный союз неимущей городской молодежи и среднего класса, направленный на свержение режима.

Феномен площади Тахрир

Протест на площади Тахрир представлял собой непрерывное действо, разыгрываемое в основном несколькими десятками тысяч молодых образованных людей. Его широко освещало телевидение, что создавало преувеличенное представление о движущих силах восстания и неожиданно обеспечивало им доступ к политическим элитам эпохи глобализации, с которыми они говорили на одном языке и имели общие ценности. Но это не давало им возможности присоединиться ни к требованиям бедной молодежи, в избытке имевшейся в стране, численность населения которой в 2011 году превысила 80 млн человек (а к 2020 году преодолела отметку в 100 млн), ни к средним классам в самом широком понимании.

В течение восемнадцати судьбоносных дней, с 25 января по 11 февраля 2011 года, многочисленные акции протеста происходили и в других египетских городах – от Александрии до Асуана. В ходе беспорядков их участники поджигали отделения Национально-демократической партии Мубарака и полицейские участки. Впрочем, такого рода вспышек народного гнева было недостаточно, чтобы разжечь пламя восстания, которое неизбежно бы вылилось в революцию. Восставшие ходили по площади Тахрир кругами как в прямом, так и в переносном смысле, а все их действия снимались на камеры, установленные на балконах близлежащих зданий. Давление на Мубарака достигло такой степени, что Генштаб предпочел вывести его из игры. Армейская верхушка сполна воспользовалась шансом избавиться от дряхлеющего президента, носящегося с проектом учреждения наследственной монархии. С этого момента время работало против движущих сил восстания, так и не сумевших по горячим следам распространить его вширь и вглубь на территории огромной страны, задыхающейся от перенаселенности. В образовавшийся вакуум в скором времени хлынула волна «Братьев-мусульман», которая в конечном итоге разбилась о стену штыков.

Небольшие размеры Туниса (11 млн жителей), его относительная удаленность от Ближнего Востока и близость к Европе, сильный средний класс и слабая армия – все это позволило стране стать испытательным полигоном для революции. Но что бы здесь ни происходило, это не ставило под угрозу ни стабильность региона в целом, ни его интегрированность в систему международных отношений. Напротив, огромные масштабы Египта, охваченного революционными событиями, не могли не означать серьезных скорых последствий для Ближнего Востока. Опасность угрожала и нефтяным монархиям азиатского побережья Красного моря, и хрупкому равновесию, установившемуся в ходе израильско-палестинского конфликта, участников которого отделяла от Синайского полуострова только пустыня Негев, и особенно сектору Газа, с 2007 года находившемуся под контролем ХАМАС.

Конечно, Египет образца 2011 года утратил былое величие времен Насера. Он уже не мог похвастать ни наличием самой образованной в регионе правящей элиты, ни тем, что его СМИ контролируют информационные потоки и индустрию развлечений в арабском мире, как это было в эпоху освобождения Ближнего Востока от европейского колониального владычества, ни лидирующими позициями в экономике. Египетская система образования, став общедоступной, развалилась, радио «Голос арабов» отныне вещает не из Каира, а через спутниковые каналы Дубая и Дохи. Основным источником благосостояния на Ближнем Востоке стало перераспределение нефтегазовой ренты, получаемой странами Персидского залива. Некогда грозный арабский исполин страдал ожирением, близорукостью и тугоподвижностью суставов. Но, если бы он рухнул или хотя бы склонился на сторону одного из лагерей, борющихся за гегемонию, это привело бы к дестабилизации всего баланса сил, сложившегося в регионе.

Кандидат от «Братьев-мусульман», победивший при поддержке Катара на президентских выборах, вступил в должность 30 июня 2012 года. Вскоре газовый эмират поощрил Мурси финансовой помощью в размере 3 млрд долларов. Конкуренты Дохи в лице Саудовской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратов и Кувейта восприняли такое поведение катарцев как откровенную провокацию. Они бросили свои немалые финансовые ресурсы на ликвидацию режима «Братьев-мусульман» и возврат власти в руки военных летом 2013 года, поставив 12 млрд долларов на маршала ас-Сиси. Так и стих окончательно тот ветер перемен, что гулял по площади Тахрир в январе – феврале 2011 года. Спустя три года от него остался лишь легкий ветерок, подобный нильскому нессиму, несущему с собой весну и праздник Шамм эн-Нессим, ежегодно отмечаемый египтянами со времен фараонов, что бы ни происходило в долине Нила.

В первое время после 11 сентября 2001 года режим Хосни Мубарака, казавшийся вечным, поддерживали и США в лице президента Джорджа Буша-младшего. В активе египетского раиса имелась военно-политическая победа над джихадистами, участившими теракты в 1992–1997 годах. Мубарак казался тем, кто сможет с успехом сдерживать Бен Ладена и его последователей. Множество «неприятельских комбатантов», захваченных американскими военными в Афганистане и Пакистане, было передано египетским спецслужбам, возглавляемым генералом Сулейманом. Здесь их допрашивали в рамках программы так называемой «чрезвычайной выдачи» (американская практика передачи подозреваемых в терроризме лиц другим странам для проведения допросов, широко применялась в годы президентства Джорджа Буша-младшего. – Прим. пер.), несмотря на протесты правозащитных организаций, указывавших на недопустимость применения пыток для получения признательных показаний.

Подобно тому, как Хафез Асад в Сирии сделал сына Башара своим преемником в 2000 году, как Каддафи пытался устроить своего любимца Сейф аль-Ислама, и Мубарак начал прокладывать дорогу к президентскому креслу для своего отпрыска Гамаля. Тот не имел собственных связей с армией, но был близок к деловым кругам, крупным компаниям с выходом на международный уровень. Они получали все банковские кредиты в ущерб малому и среднему бизнесу и имели массу источников доходов – от таможенных акцизов до различного рода дотаций. Рост прослойки сверхбогатых лиц подпитывал в простых людях чувства обделенности и неприязни по отношению к родне Мубарака. Деятельность этих нуворишей, получивших в народе меткое прозвище «однопроцентники», разъясняющее цену знакомства с сыном президента, нашла отражение в триллере Тарика Салеха «Случай в отеле “Нил Хилтон”» (вышел в прокат в 2017 году).

Между тем превращение египетского режима в то, что социолог Саад Эддин Ибрахим насмешливо назвал «монарблика» («гумлюкийя»), шло вразрез с системой преемственности власти, установленной Генштабом во времена Насера. Она возрождала традицию мамлюков, ненаследственной династии, правившей страной с XIII века до начала нового времени, совпадающего с египетским походом Наполеона Бонапарта 1799 года. Военная верхушка мамлюков делегировала верховную власть одному из своих эмиров, и, если у того были сыновья, их при необходимости устраняли после смерти отца. Так властные полномочия возвращались военной корпорации, которая наделяла ими следующего лидера, исходя из принятых правил и равновесия сил в мамлюкской среде. Таким образом, дети Насера или Садата уже не играли никакой политической роли. Прецедент, который Мубарак пытался создать для собственного сына, стоил ему поддержки армейской верхушки. Она вдохнула новую жизнь в Высший совет Вооруженных сил – орган, насквозь пропитанный мамлюкским духом, – который вынудил президента подать в отставку, подведя черту под восемнадцатью днями протестов на площади Тахрир 11 февраля 2011 года.

Корни смуты тех дней следует искать в социальной, религиозной и гуманитарной сферах. Как и в других странах «арабской весны», на экономическую конъюнктуру на излете первого десятилетия XXI века наложил отпечаток рост мировых цен на зерно и нефть. Это повлекло за собой повышение стоимости потребительской корзины, тем более заметный, что Египет в силу стремительного демографического роста (за тридцать лет президентства Мубарака численность населения почти удвоилась) являлся крупнейшим импортером пшеницы в мире. В стране, где каждый пятый жил меньше, чем на два доллара в день, высокая рождаемость воспринималась как залог солидарности поколений. Исламский прозелитизм еще более поощрял следование заповеди «плодитесь и размножайтесь», сулившей новые армии джихадистов, которые в итоге заполонят всю планету. Ситуацию еще более усугубил тот факт, что государственная программа планирования семьи одна из первых пала жертвой восстания 2011 года. После этого кривая демографического роста вновь взмыла вверх, как и в Тунисе, только в Египте абсолютные показатели были в 8 раз выше.

В 2011 году половина из 80 миллионов граждан Египта была младше двадцати пяти лет. При этом среди лиц с высшим образованием, составлявших примерно треть этой возрастной группы, безработными являлись 50 % лиц мужского пола и 80 % – женского. Трудоустройство в госсектор только раздувало армию бесполезных чиновников, душивших всякую инициативу и становившихся героями бесчисленных анекдотов (нукат). Но и эти рабочие места резко сократились из-за проведения политики структурной перестройки, необходимой для соответствия критериям МВФ. В эпоху арабского социализма при Насере практически всем дипломированным специалистам автоматически гарантировалась занятость в госструктурах. Накануне январского восстания 2011 года на долю госслужащих приходилось не больше 20 % от общего количества рабочих мест, к тому же их оклады были сильно урезаны. Да и шансов устроиться по специальности стало еще меньше из-за снижения образовательных стандартов, связанного с общедоступностью высшего образования. Так поднималась приливная волна «относительной депривации», явления, которое социологи рассматривают в качестве одной из ключевых причин участия образованной молодежи в революционных движениях, как мы наблюдали в случае с Тунисом.

Обесценивание египетских дипломов за рубежом привело также к тому, что в странах Аравийского полуострова начали все менее охотно принимать египтян на работу. Поскольку многие мигранты вернулись на родину, сократились и суммы денежных переводов из-за границы. Таким образом, залогом выживания страны по-прежнему оставались международные дотации. Садат сделал их краеугольным камнем своей политики, договорившись с США о предоставлении ежегодной финансовой помощи гражданскому и военному сектору Египта, размер которой в 2010 году достиг 1,7 млрд долларов. Такой была награда за подписание мирного договора с Израилем, вступившего в силу в 1979 году. Но дальнейшее ухудшение демографической и экономической ситуации в Египте усилило зависимость страны от МВФ (чьи требования о проведении реформ провоцировали голодные бунты), Европейского Союза и во все большей степени – от нефтяных монархий Персидского залива. Последние впоследствии использовали этот мощный политический рычаг с целью повлиять на выбор Египтом пути послереволюционного развития, о чем свидетельствовали сначала поддержка Катаром «Братьев-мусульман», а затем – помощь, оказанная армейской верхушке Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами.

В столь напряженной обстановке армейская верхушка рассматривалась как хранительница того порядка, который поддерживался десятилетиями до восстания. Для главных партнеров страны это было наименьшее из зол, поскольку революционный взрыв в Египте мог привести к дестабилизации всего Ближнего Востока. Но это бесконечное использование армии в качестве палочки-выручалочки только ухудшало положение в экономической, социальной и культурной сферах и ограничивало гражданские свободы. Этот легковоспламеняемый фитиль революции запалили, судя по всему, сразу с трех сторон, представленных различными участниками волнений 2011 года, для каждого из которых представление о роли в революции обусловливалось их собственной идеологией.

По мнению левых активистов, обличавших язвы капитализма и эксплуатацию трудящихся, корни восстания следует искать в крупной забастовке, прошедшей 6 апреля 2008 года на текстильной фабрике в городе Эль-Махалла-эль-Кубра, расположенном в 150 километрах от Каира в дельте Нила. В забастовке приняли участие двадцать тысяч человек, а сама она возвестила о зарождении новой формы борьбы за улучшение условий труда: отныне информация о подобных событиях распространялась через социальные сети в мире цифровых технологий, многократно увеличивая силу их воздействия и делая их примером для подражания. Такого рода слияние реального и виртуального миров нашло воплощение в молодежном «Движении 6 апреля», созданном в поддержку бастующих. Его главные активисты впоследствии прошли обучение на Балканах в либеральных НКО, связанных с миллиардером-филантропом Джорджем Соросом, то есть тех организациях, которые ранее при помощи соцсетей уже содействовали падению многих авторитарных режимов.

Активисты «Движения 6 апреля» первыми призвали в социальных сетях выйти на демонстрацию на площади Тахрир 25 января 2011 года. Они популяризовали выражение «революция 2.0», широко подхваченное в то время средствами массовой информации в качестве определения «арабской весны». Однако египетское рабочее движение, несмотря на регулярные акции протеста, проходившие под требованиями повышения крайне низкой заработной платы или выплаты премий, являлось лишь второстепенным фактором. На долю официального частного сектора приходилось всего 10–15 % рабочих мест. Подавляющее большинство представителей беднейших слоев общества – около 70 % трудоспособного населения – было занято в теневом секторе экономики, а те, кому повезло больше, зависели от конъюнктуры туристического рынка. Впрочем, любые экономические неурядицы негативно влияли на них всех в режиме реального времени. Исчезновение иностранных туристов после 25 января и заморозка инвестиций тут же привели к снижению уровня жизни очень многих египтян, занятых ежедневной борьбой за существование. Они винили в своих бедах реалити-шоу с площади Тахрир и его негативное влияние на экономическую деятельность.

Катализатором восстания, впрочем, послужило совсем не набирающее силу массовое недовольство, а гибель двадцативосьмилетнего фармацевта Халеда Саида, забитого до смерти полицейскими. Задержанный по неустановленным причинам в одном из интернет-кафе Александрии, этот молодой стильный представитель среднего класса получил образование на Западе. Фотографии его обезображенного тела с переломанными костями моментально стали вирусными в интернете. Они явились свидетельством того, что звериная жестокость сотрудников органов, пользующихся своей полной безнаказанностью, в Египте в порядке вещей. В отличие от Буазизи, совершившего акт самосожжения в Сиди-Бузиде, Саид не был ни выходцем из низов, ни символом социального протеста – а именно на этих факторах строились в Тунисе классовые альянсы против Бен Али. Молодой фармацевт олицетворял собой пример жестокого попрания прав человека, в числе которых право на жизнь.

Однако между убийством Саида 6 июня 2010 года и отставкой Мубарака 11 февраля 2011 года прошло гораздо больше времени (восемь месяцев) по сравнению с тремя неделями, отделявшими роковой жест отчаяния Буазизи от изгнания Бен Али из Туниса. Мобилизацией общественного мнения все это время занимался директор по маркетингу компании «Гугл» на Ближнем Востоке и в Северной Африке Ваиль Гоним, тридцатилетний выходец из египетской семьи среднего достатка, проживавший тогда в Дубае. Он создал в «Фейсбуке» страничку под названием «Мы все – Халед Саид», и тем самым благодаря возможностям глобальной социальной сети платформу для вербовки сторонников из числа «френдов», собиравшихся у мониторов, а не на улицах, для участия в реальных протестах. В Тунисе же обездоленная молодежь из рабочих кварталов выступала против диктатуры бок о бок с представителями городской элиты, тем самым запуская эффективный демократический процесс, которого так не хватило Египту. Фраза «Мы все – Халед Саид» стала главным лозунгом площади Тахрир; но смысл ее заключался в требовании к уважению человеческого достоинства перед лицом пыток, а не в призыве к политической мобилизации масс. Что касается Ваиля Гонима, то позже, в июне 2012 года, он поддержит Мухаммеда Мурси, кандидата на пост президента от «Братьев-мусульман».

Последним звонком перед событиями января – февраля 2011 года, свидетельствовавшим о том, что болезнь режима, неспособного справиться с политическими и религиозными проблемами, находится в терминальной стадии, стали два события разного порядка, но в равной степени катастрофичные: парламентские выборы ноября – декабря 2010 года и новогодний теракт у коптской церкви Александрии.

88 из 518 мест в Народном собрании, доставшихся по итогам выборов 2005 года «Братьям-мусульманам», стали для Запада во главе с Джорджем Бушем сигналом о превращении исламистской оппозиции в прямую и явную угрозу. В контексте «мира после 11 сентября 2001 года» это только укрепило Запад в мысли о необходимости оказания Мубараку помощи в ее сдерживании. В декабре 2010 года, напротив, почти все кресла в парламенте заняла правящая Национально-демократическая партия, победившая на выборах, проходивших в условиях откровенных фальсификаций и давления на электорат. В сочетании с крайне низкой (23 %) явкой избирателей эти выборы задали следующие институциональные рамки: либо Мубарак остается у власти и переизбирается осенью 2011 года, либо в результате «Операция “Преемник”» ему наследует сын Гамаль.

Армейскую верхушку последняя перспектива не устраивала категорически, а к первой военные относились крайне настороженно, учитывая преклонный возраст 82-летнего раиса. При любом варианте развития событий улица могла рассчитывать на то, что ее мнение услышат, если, наконец, будет принято решение положить конец упрямству президента. Вашингтон также выражал свое «разочарование». Президент Барак Обама, ранее назначивший своим советником по вопросу взаимоотношений с мусульманами Далию Могахед, американку египетского происхождения, носящую хиджаб, стремился перевести отношения США с исламским миром на новые рельсы после «войны против террора», которую вел его предшественник. Он выступал одновременно за демократизацию региона и «диалог» с «Братьями-мусульманами», которых воспринимал как пример сочетания религиозности и стремления к прогрессу, наиболее удачный баланс между которыми нашла, как считалось тогда, эрдогановская Турция.

В этом политическом тупике страна находилась, когда у входа в коптский православный собор святого Марка в бедном александрийском квартале Сиди-Бишр прогремели взрывы. Произошло это вскоре после полуночи первого января, по окончании праздничной службы. Копты здесь и до этого становились жертвами межконфессиональных столкновений, провоцируемых местными мощными салафитскими группировками, предававшими проклятию, как неверных, всех христиан. Этот взрыв унес жизни 23 человек. Возложив ответственность за теракт на палестинскую группировку, связанную с «аль-Каидой», полиция арестовала местного салафита Саида Биляля. Он умер под пытками, а его вина так и не была доказана. Его братья по духу сделали из него мученика, бородатый лик которого они накладывали в своих пропагандистских произведениях на изображение Халеда Саида. Некоторых из них это привело на площадь Тахрир, где они надеялись не только присоединиться к революционному процессу, но и возглавить его.

Родственники погибших коптов тем временем отказались принять соболезнования от Мубарака. По мнению всей христианской общины, режим в лучшем случае оказался неспособен защитить их от бесчинств исламистов, а в худшем продемонстрировал полное безучастие к судьбе христиан. Некоторые дошли до того, что заподозрили спецслужбы в том, что те провели операцию «под чужим флагом», то есть сами организовали теракт, а затем устранили исполнителя. В любом случае проведенное расследование не прояснило обстоятельств дела, оттолкнувшего в конечном итоге от правящего режима коптскую общину, молодые представители которой были в числе самых заметных участников событий на площади Тахрир.

Вот это совокупное недовольство и сыграло роль детонатора восстания, тем более что Мубарак больше не воспринимался как хозяин положения. Из-за своих династических амбиций он оказался без союзников в генштабе и уже не устраивал Вашингтон, который не далее как 14 января 2011 года рукоплескал свержению Бен Али как провозвестнику демократизации арабского мира. Все началось с инициативы молодежного «Движения 6 апреля», призвавшего всех выйти на демонстрацию 25 января. По иронии судьбы профессиональный праздник египетских полицейских приходится именно на эту дату, приуроченную к их собственному восстанию против британских колонизаторов в 1952 году, ставшему решающим событием на пути к обретению страной независимости. Режим вложил удобный ему смысл в то восстание, сделав праздник поводом для прославления своего репрессивного аппарата.

Однако прозвучавший третий год подряд призыв леворадикального движения отказаться от такой символики и вернуть празднику его изначальный смысл на этот раз высек искру, воспламенившую всю страну. Группам оппозиционеров удалось просочиться на площадь Тахрир переулками, которые не были перекрыты военными, в отличие от центральных проспектов, заблокированных кордонами полицейского спецназа. В течение всего дня и последовавшей ночи пятнадцать тысяч демонстрантов проверяли на прочность авторитет сил правопорядка. Столкновения с полицией становились все чаще, но армия не вмешивалась. По крайней мере до тех пор, пока двумя днями позже не произошел поджог штаб-квартиры правящей Национально-демократической партии, здание которой было расположено рядом с каирским Египетским музеем на той же площади Тахрир. Только тогда на площади появились танки. Но бронетехнику развернули скорее для того, чтобы уберечь музей от пожара и удержать ситуацию под контролем, чем положить конец беспорядкам. 28 января «Братья-мусульмане» призвали своих сторонников собраться на площади. В результате этого мобилизация масс приняла совершенно иные масштабы, когда число участников перевалило за сто тысяч человек.

Принимая такое решение, «Братья» порывали с господствовавшим более полувека принципом благоразумия – наследием лютых насеровских репрессий 1954 года, когда нескольких руководителей отправили на виселицу, а множество активистов – за решетку. Организация оставалась обезглавленной до тех пор, пока Анвар Садат в семидесятые годы ХХ века не пошел на ее возрождение (под своим неусыпным контролем) для использования в борьбе с левыми идеями в университетской среде. С тех пор «Братья» имели статус терпимой организации: им не разрешали конкурировать с военными в высших эшелонах власти, но поощряли к использованию своего влияния для предоставления тех социальных услуг, которые не могло оказать государство. Госучреждения замещались сетью благотворительных структур (хайри), в которую входили клиники, ясли, летние лагеря, профессиональные общества, предприятия, банковские и кредитные организации, ведущие деятельность, совместимую с шариатом. И, разумеется, по всей стране были рассыпаны мечети и культурно-религиозные центры, за которыми стояли «Братья-мусульмане».

По прихоти правящего режима, которому периодически требовалось демонстрировать свой либерализм внешнему миру, «Братьев-мусульман» могли время от времени допускать до выборов и разрешать им иметь своих представителей в парламенте – как это было в 2005 году. Но их лидеров, стоило им выйти за очерченные для них границы, тут же ждал очередной тюремный срок. «Братья», связанные строгой иерархией, проходящие тщательную идеологическую подготовку и строгий отбор перед назначением на ответственные позиции в танзиме («организации»), по сути, управляли Египтом вместе с армией на правах ее младших партнеров. И все это время они повсюду раскидывали свои сети в ожидании того дня, когда смогут прийти на смену военным.

«Братья-мусульмане» переходят в наступление

Что толкнуло «Братьев-мусульман» пойти 28 января ва-банк, неизвестно. Прежде всего, данное решение принималось втайне. Далее, как оказалось, их приход в большую политику, осуществленный таким способом, который в итоге противопоставил их армии, обернулся для них катастрофическими последствиями. В июле 2013 года армейская верхушка обрушилась на них с еще более жестокими репрессиями, чем те, что в 1954 году привели к полному разгрому организации. Тем временем в ходе революции и те, и другие поочередно пытались использовать настроения толпы друг против друга. Сначала «Братьям» удалось по горячим следам восстания добиться победы своего кандидата Мухаммеда Мурси на президентских выборах июня 2012 года. Затем армия начала оказывать тайную поддержку массовым демонстрациям, организованным движением «Тамарруд» («Бунт») весной 2013 года против президента Мурси, во имя попранных идеалов революции. Так продолжалось до тех пор, пока маршал ас-Сиси 3 июля 2013 года не взял власть де-факто. Юридически этот факт был оформлен 3 июня 2014 года, по итогам президентских выборов, на которых маршал набрал более 96 % голосов – результат, вполне достойный старого порядка.

Первая в ходе революционного процесса открытая демонстрация силы «Братьями-мусульманами», стремившимися оседлать волну народного возмущения, имела место на площади Тахрир 18 февраля 2011 года во время первого после свержения Мубарака большого пятничного намаза. Весь майдан выстроился лицом в сторону Мекки, превратив площадь в огромную мечеть под открытым небом. Проповедь читал египетский шейх Юсуф аль-Кардави, принявший подданство Катара и ставший лицом «Братьев-мусульман» на международной арене. Главный «телепроповедник» «аль-Джазиры» специально прилетел из Дохи по такому случаю. Выступление знаменитого богослова явилось венцом трех недель практически беспрерывного освещения в прямом эфире катарским спутниковым каналом событий на площади Тахрир. Проповедь конкретизировала интересы катарцев в египетском восстании: установить в стране режим «Братьев-мусульман», способствуя тому, чтобы они сменили у руля военных.

Стратегия Катара, встречавшая полное понимание у США, чей президент 2 февраля призвал Мубарака сложить полномочия, заключалась в том, чтобы с опорой на «Братьев-мусульман» установить контроль над всеми арабскими восстаниями и выдвинуть на лидирующие позиции в регионе набожных представителей среднего класса. Для сказочно богатого, но малонаселенного газового эмирата это была возможность использовать демографические возможности других стран, чтобы на равных соперничать с могущественным саудовским соседом, который, в свою очередь, видел в «Братьях» своих главных конкурентов в борьбе за гегемонию среди арабов-суннитов.

С июня 2011 года этот процесс наращивания мускулов в регионе начал оформляться в виде исламистских политических движений, создававшихся ad hoc под участие во всех выборах переходного периода. Среди них основными являлись Партия свободы и справедливости («Хизб аль-хуррийя ва-ль-адаля»), политическое крыло «Братьев-мусульман», и «Партия света» («Хизб ан-Нур»), основанная движением «Салафитский призыв» («Дава ас-салафийя»). Тем временем многочисленные группировки революционеров-утопистов, не желавшие уходить с Тахрира (на протяжении года площадь каждую пятницу подвергалась символическому «оккупаю»), боролись с Высшим советом Вооруженных сил за продолжение «политики улицы». Протест начал выдыхаться лишь после того, как количество погибших и раненых в столкновениях превысило критическую отметку.

Исламисты же ринулись на захват электорального поля, выведя на улицу своих людей: 29 июля 2011 года многолюдная демонстрация – самая масштабная со времен январского восстания – собрала на площади Тахрир миллион человек. В большинстве своем это были легко узнаваемые по бородам салафиты, которые съехались со всей страны на заказанных для них по этому случаю автобусах. Они требовали превращения Египта в исламское государство и признания безусловного приоритета шариата над любой конституцией, пытаясь в подкрепление своих лозунгов, насильно отделить мужчин от женщин на площади, являвшейся до этого символом либеральной утопии. Затем салафиты, по сути, вытолкали оттуда светских демонстрантов, разбивших палаточный городок еще 8 июля и митинговавших за более активное применение люстраций и ускорение вынесения приговора бывшему президенту Мубараку, с которыми Высший совет Вооруженных сил, по их мнению, продолжал сознательно тянуть.

В период между свержением Мубарака 11 февраля 2011 года и приходом к власти Мухаммеда Мурси 30 июня 2012 года египтяне приходили на избирательные участки семь раз: для участия в трех референдумах и в двух турах парламентских и президентских выборов. Революционеры с Площади Тахрир не сыграли в них существенной роли, поскольку сумели создать лишь несколько мелких объединений, на которые пришелся ничтожный процент голосов. Старый порядок, полностью себя дискредитировавший, был не в состоянии сформировать структуру, которая могла бы стать преемницей распущенной в апреле 2011 года НДП Мубарака, и побороться за голоса на выборах в законодательные органы в конце 2011 – начале 2012 года. Партия свободы и справедливости «Братьев-мусульман» и салафитский «Хизб ан-Нур» одержали убедительную победу, получив не без помощи новой системы голосования 73 % мест в парламенте на двоих. И все же во втором туре президентских выборов, состоявшемся в июне 2012 года, креатура военных генерал Ахмед Шафик, последний премьер-министр Мубарака, набрал 48,27 % голосов против 51,73 % голосов, полученных Мурси.

Как показали Хала Баюми, Бернар Ружье и Клеман Штойер в главах, написанных ими для сборника «Революционный Египет» («L'Égypte en révolution(s)», 2015), электоральное поведение в этот период определялось двумя линиями разлома: «исламисты против сторонников светского образа жизни» и «революционеры против контрреволюционеров». В ходе выборов в законодательные органы деление на революционеров и контрреволюционеров было непринципиальным, и религиозные партии легко одолели своих светских оппонентов. Им удалось навязать свое видение восстания, обусловленное готовностью к переменам, но к переменам, происходящим под знаком укрепления мусульманской идентичности как единственного гаранта восстановления порядка и выхода из хаоса любыми средствами.

Карнавальная атмосфера площади Тахрир все меньше вязалась с постепенным нарастанием вороха социально-экономических проблем, о которых неустанно изо дня в день твердила «аль-Джазира». В первом туре президентских выборов разброс мнений был шире: генерал Шафик наступал на пятки Мурси, причем каждый из них получил чуть менее четверти голосов. Трое других кандидатов поделили между собой оставшиеся голоса: насерист Хамдан ас-Сабахи, собравший пятую часть голосов, получил поддержку египтян, верных завоеваниям революции, но неприязненно относившихся как к военным, так и к исламистам. Бывший член организации «Братья-мусульмане», исключенный из нее за чрезмерный либерализм, Абдель Монейм Абуль-Футух (17 %) объединил вокруг себя пеструю компанию из салафитов и представителей исламолевачества, рядившихся в тогу защитников «духа Тахрира». Наконец, бывший министр Мубарака Амр Муса с его 11 % уступил генералу Шафику голоса тех представителей секуляризованного среднего класса, у которых страх перед бородачами был сильнее разочарования в военных. Мурси одержал победу во втором туре не только благодаря тому, что забрал себе голоса значительной части сторонников Абуль-Футуха, но и потому что на его сторону перешла неисламистская часть электората ас-Сабахи. Они надеялись на то, что Мурси сохранит хотя бы часть завоеваний революции, встав перед угрозой возвращения к власти военных.

Возвращение военных и перегруппировка салафитов

Таким образом, база поддержки Мурси к 30 июня 2012 года, когда он вступил в должность президента, была довольно узкой, и он, не теряя времени даром, принялся сужать ее еще дальше. Предприняв попытку «побратать» государство с организацией, из лона которой вышел, Мурси отпугнул от себя избирателей Абуль-Футуха и ас-Сабахи, голосовавших за него во втором туре в надежде, что он защитит завоевания революции. Сравнительный анализ результатов голосования в территориальном разрезе также показывал, что в городах, которые и были, в основном, охвачены протестным движением, за Мурси голосовало гораздо меньше избирателей, чем в сельской местности, особенно в Верхнем Египте.

Новое движение против авторитаризма не заставило себя долго ждать. Оно развернулось на улицах Каира осенью 2012 года в продолжение демонстраций на площади Тахрир. По иронии судьбы на этот раз милициям «Братьев-мусульман» пришлось брать на себя функцию подавления массовых беспорядков, ранее возлагавшуюся на полицию Мубарака, теперь уже большей частью распущенную. Одновременно с этим суды продолжали саботировать решения новой администрации. Напомним, что движение «Тамарруд» («Бунт») было создано в апреле 2013 года при поддержке тех организаций, которые призвали 25 января 2011 года выйти на улицу, в том числе молодежного «Движения 6 апреля». Их трибуны, не уронившие знамя борьбы за рабочее дело, были возмущены тем, насколько откровенно правительство отстаивало интересы исламистского капитализма, олицетворением которого являлись миллиардеры Хайрат эш-Шатер и Хасан Малек, видные деятели «Братьев-мусульман», служившие примером для набожных представителей среднего класса.

Генштаб, оставаясь за кулисами, дабы не спугнуть «революционеров», оказал поддержку движению «Тамарруд», когда оно 30 июня 2013 года организовало грандиозную демонстрацию, приуроченную к годовщине избрания Мурси. Военные вертолеты, сопровождавшие демонстрантов, служили знаком одобрения их действий. 3 июля президент был смещен министром обороны маршалом ас-Сиси. Новый военный диктатор выступил с соответствующим заявлением в присутствии Великого имама, шейха университета «аль-Азхар», предстоятеля Коптской православной церкви, руководителя салафитской партии «ан-Нур» и ряда политиков либерального толка. «Братья-мусульмане» подверглись безжалостным репрессиям: лагеря протеста, устроенные ими на двух каирских площадях в попытке воскресить дух Тахрира, были сметены силовиками. Официальные сводки о событиях 14 августа сообщали о 630 погибших, «Братья-мусульмане» приводили вчетверо большие цифры, а независимая пресса писала о 1400 жертвах. По данным Human Rights Watch, в Египте по обвинению в принадлежности к братству в тюрьму было отправлено сорок тысяч человек, в том числе Мурси, приговоренный к смертной казни, и все руководящие работники организации, не успевшие бежать за границу.

Парадокс Египта заключался в том, что бывшие революционеры и сами готовы были содействовать возвращению военных к власти, лишь бы избежать утверждения исламистского авторитаризма. Это не помешало многим из них впоследствии отмежеваться от ас-Сиси, что стоило некоторым свободы. Площадь Тахрир не только не смогла дать толчок процессу демократизации, но и в конечном итоге способствовала три года спустя еще большему засилью военщины, которое затем привело к разгулу насилия оживившихся джихадистов. Этот парадокс побуждает поднять ряд фундаментальных вопросов о характере политики в арабском мире. В Египте, в отличие от Туниса, недоставало достаточно сильного самостоятельного среднего класса, который позволил бы провести выборы в учредительное собрание, где секуляристам и исламистам было бы обеспечено пропорциональное представительство. Революционеры с площади Тахрир так и не смогли найти общий язык с обездоленной египетской молодежью и создать с ними такой альянс, который мог бы контролировать процесс отстранения раиса и обеспечить плавный переходный период. В обеих странах президента сместила армейская верхушка, однако в Тунисе никакой Высший совет Вооруженных сил на власть не претендовал. Что касается исламистов «ан-Нахды», они не могли организовывать массовые публичные молебны – да и не практиковалось такое в Тунисе – в пятницу после бегства Бен Али, тогда как шейх аль-Кардави после отставки Мубарака устроил впечатляющее политическое шоу из своей проповеди на площади Тахрир.

Однако тиски, в которые «Братья-мусульмане» и генералы зажали египетское общество, что помешало революционному движению приступить к строительству демократических институтов, сами по себе вызывают вопрос. Один из ответов на то, почему тунисское и египетское восстания привели к столь разным итогам, заключается в бурном демографическом росте на берегах Нила. Из-за него большая часть населения страны, располагающей скудными и непостоянными источниками доходов – туризм, Суэцкий канал, денежные переводы трудовых мигрантов из-за рубежа, небольшие запасы нефти, – чувствовала себя крайне неуверенно. Средний класс, занятый предпринимательством, имел слишком мало влияния, чтобы добиться политической самостоятельности, поэтому власть оставалась в руках каст, иерархизированных по принципу тайных орденов.

Главным козырем правящего режима в то время было поддержание порядка в обществе либо через принуждение к нему, либо через религиозную регламентацию жизни – чем и занимались военные, с одной стороны, и «Братья-мусульмане», с другой. Помимо этого, нестабильность экономики ставила страну в полную зависимость от иностранной помощи, а те, кто ее предоставлял, превыше всего ценили именно стабильность. Требования МВФ о проведении структурных реформ, впрочем, быстро доказали их невыполнимость, когда вспыхнули голодные бунты. Нефтяные монархии выделяли кредиты лишь тем группировкам, которые могли содействовать реализации их притязаний на гегемонию в регионе; Катар поддерживал «Братьев-мусульман», Саудовская Аравия и ОАЭ – военных. Именно эти системные изъяны сдерживали демократический процесс в Египте после 2011 года.

Разгром «Братьев-мусульман», объявленных режимом маршала ас-Сиси террористической организацией, привел к устранению единственной силы, способной бросить вызов армии. Впрочем, это никак не помешало ни росту салафитского движения, ни возобновлению террористической деятельности джихадистов – скорее наоборот. Лидер партии «ан-Нур», по сути, присягнул на верность организаторам военного переворота 3 июля 2013 года, низложившим Мухаммеда Мурси. Салафиты, таким образом, пока не выступали с критикой властей, имели возможность свободно распространять свое видение ислама.

Ввиду практически полного отсутствия в стране шиитов (хотя и сам Каир, и университет «аль-Азхар» были основаны в Х веке шиитской династией Фатимидов) салафиты избрали в качестве излюбленной мишени общину коптов, которых регулярно клеймили как неверных. Одновременно это движение становилось главной опорой режима через обширную сеть молитвенных собраний, которые помогали поддерживать социальные связи, проповедовать подчинение властям и противодействовать попыткам «Братьев-мусульман» возобновить свою общественную деятельность, используя собственную сеть благотворительных организаций. Такая политика объективно играла на руку режиму, который, как следствие, закрывал глаза на новую волну нападений на церкви, а также покушений на жизнь и имущество христиан. Американская НКО «Коптская солидарность» в мае 2017 года осудила действия администрации ас-Сиси в следующем заявлении:

«Египет все больше и больше превращается в “экосистему”, благоприятную для джихадистского насилия. [Президент ас-Сиси] позволяет салафитам и прочим исламистам контролировать сферу общественной жизни, разжигать межконфессиональную рознь через государственные средства массовой информации и учебные программы. Публичное клеймение христиан как “неверных” и “кафиров” равносильно выдаче лицензии на их преследование и убийство».

Несколько десятков церквей были разрушены беснующимися толпами, сделавшими из коптов козлов отпущения после отставки Мурси, поскольку коптский патриарх Феодор лично присутствовал при совершении переворота 3 июля 2013 года. В следующие несколько лет количество межконфессиональных столкновений только росло, а пик насилия пришелся на полугодие с декабря 2016 года по май 2017 года. Не менее сотни коптов погибло в результате терактов, совершенных игиловцами во время богослужений, крестных ходов или по случаю таких церковных праздников, как Вербное воскресенье и Вознесение.

Искоренение христианских праздников и храмов на земле ислама являлось краеугольным камнем доктрины салафитов, и джихадисты претворяли этот принцип в жизнь не только в Египте, но и на всех подконтрольных им территориях в Сирии и Ираке, а применительно к коптам в Ливии. В феврале 2015 года Исламское государство начало распространять видеоролик, в котором зафиксировано, как боевики на побережье Средиземного моря перерезают горло двум десяткам коптов, приехавшим работать в Ливию. Они назвали это посланием, которое джихадисты, «находящиеся к югу от Рима», шлют «общине креста», обещая ей «обагрить кровью христиан… море, в котором скрыли тело шейха Усамы Бен Ладена».

Однако апогея эскалация джихадистского насилия достигла на Синайском полуострове, тем самым помещая Египет в общий контекст региональной среды, прошедшей испытание «арабской весной». Синай был захвачен Израилем в ходе боевых действий Шестидневной войны июня 1967 года. После его окончательного возвращения Египту в 1982 году чиновники, назначенные центральной властью, и спецслужбы относились к населению ранее оккупированных территорий с презрением и подозрением. В годы израильской оккупации молодые бедуины успели завязать связи с активистами ХАМАС и «Исламского джихада» в секторе Газа. Они создали сеть ячеек, сблизившихся с «аль-Каидой». С 2010 года эти ячейки начали наносить ракетные удары по территории Израиля, одновременно совершая подрывы на египетско-израильском газопроводе, что влекло за собой ответные карательные меры властей.

После восстания 2011 года, в котором участвовали синайские племена, разбившие палаточные лагеря на площади Тахрир, на антиизраильские настроения наложился гнев на египетскую полицию, которую на Синае обвиняли в жестоком обращении и пытках больше, чем где бы то ни было. Полицейские участки уничтожались залпами из тяжелых орудий, поступавших из Ливии контрабандой, которой традиционно промышляли бедуины. За свержением Каддафи последовало разграбление его огромных арсеналов, часть которых досталась синайской джихадистской группировке «Ансар Байт-аль-Мукаддас» («Помощники священного дома [Иерусалима. – Прим. авт.]»). Название указывало на изначально антисионистскую ориентацию джихадистской этой организации, впервые заявившей о себе весной 2011 года.

После свержения Мурси синайские джихадисты обратили свою деятельность против египетского государства, объявив его и всех его представителей отступниками. «Ансар Байт-аль-Мукаддас» участил смертоносные нападения на полицейских, солдат и судей не только на Синайском полуострове, но и в долине Нила. В ноябре 2014 года группировка присягнула на верность «халифу» ИГИЛ Абу Бакру аль-Багдади и была переименована в «Вилаят Синай» [«Провинция Синай». – Прим. авт.] Исламского государства. В этом качестве она взяла на себя ответственность за взрыв самолета с российскими туристами на борту, вылетевшего из Шарм-эш-Шейха 31 октября 2015 года. Теракт, унесший жизни 222 человек, был совершен вскоре после того, как 30 сентября Россия начала военную операцию в Сирии, разместив авиационную группу своих ВКС на базе Хмеймим. 24 ноября 2017 года бойня, устроенная в мечети ар-Рауда в населенном пункте Бир-эль-Абд во время пятничного намаза, привела к гибели более трехсот верующих. Накануне именно на эту суфийскую мечеть набросились с угрозами в свежем выпуске англоязычного интернет-издания ИГИЛ «Дабик». Теракт оправдывался по двум причинам: во-первых, салафиты считали суфизм с его почитанием святых ересью, приверженцы которой подлежат смерти; во-вторых, главное местное племя обвинялось в сотрудничестве со спецслужбами.

Общее количество жертв джихадизма в Египте с июля 2013 года до бойни в мечети ар-Рауда в ноябре 2017 года не поддается точной оценке, но оно сопоставимо с количеством погибших в результате правительственных репрессий по отношению к «Братьям-мусульманам», осуществлявшихся после смещения Мухаммеда Мурси. Почти десять лет спустя радостные воспоминания о восемнадцати днях с 25 января, когда протестующие заняли площадь Тахрир, до свержения Мубарака 11 февраля 2011 года, кажутся чем-то нереальным. Возобновление противостояния между военными и джихадистами поставило крест на демократии и побудило задаться вопросом о самой возможности ее существования в некоторых арабских странах.

Так, к сведению, 15 апреля 2011 года, когда еще не схлынула революционная эйфория, я сидел в кафе в городе Исна, что в Верхнем Египте. В первый и, оглядываясь назад, единственный раз за все четыре десятилетия, что я приезжал на берега Нила, иностранец вроде меня мог свободно повсюду передвигаться. Исчезла вездесущая полиция, строго воспрещавшая болтаться вне установленных маршрутов (это было еще до того, как волна игиловского террора превратил регион в запретную зону, где каждый становился потенциальным заложником, которому могли перерезать горло). Краем уха я услышал по радио сообщение о том, что некий коптский генерал назначен губернатором соседней мухафазы Эль-Минья, что было настоящей сенсацией. Взбунтовавшиеся местные исламисты вынудили отменить это назначение. И именно в это время лидер «аль-Каиды» Айман аз-Завахири, находившийся в горах Афганистана, обращался к соотечественникам с призывом к тому, чтобы «ислам властвовал в Египте, а не Египет властвовал над ним».

Ливия в период распада: от «страны-изгоя» до джихадистско-племенной аномии

Муаммару Каддафи, третьему деспоту, павшему жертвой арабских восстаний, выпал самый жестокий жребий, увенчавший неслыханные зверства его безумного правления. Над ним устроили самосуд при попытке прорваться 20 октября 2011 года из города Сирт, где Каддафи скрывался, после того как его автоколонна подверглась бомбардировке авиацией НАТО. Доведя за сорок два года правления крайности режима до такой степени, что это породило термин «страна-изгой» («rogue state»), Каддафи оставил его вечным клеймом на Ливии, которая пережила сумбурное восстание, сопровождавшееся вооруженным вмешательством западных держав во главе с Францией и Великобританией, а также арабских государств Персидского залива.

Превратившись в «несостоявшееся государство» («failed state») после безрезультатных выборов лета 2012 года, Ливия в итоге раскололась на Киренаику и Триполитанию, которые оказались во власти противоборствующих правительств. Эти исторические области, имевшие богатое прошлое, вновь обрели самостоятельность после периода сосуществования в рамках единого государства при диктатуре Каддафи. Впрочем, даже власть их самопровозглашенных правителей не распространялось на всю территорию, раздробленную на уделы многочисленных ополчений, границы которых частично совпадали с границами прежних племенных союзов. С момента раскола в конфликт за контроль над нефтяными месторождениями и инфраструктурой Ливии, а также над торговлей людьми вступили местные и международные сети джихадистов. Тем временем соперничающие арабские нефтяные монархии, боровшиеся за новых политических клиентов, осыпали деньгами участников гражданской войны.

Как и в двух сопредельных государствах, Тунисе и Египте, процесс устранения диктатора в Ливии начался с требования соблюдения прав человека. Ливийское восстание, таким образом, взяло за образец для подражания демонстрации в Тунисе и Каире, за трансляциями которых по телеканалу «аль-Джазира» с жадным любопытством наблюдали ливийцы. Триполитания в культурном отношении тесно связана с Северной Африкой; она относится к миру кускуса, восточной границей которого является залив Большой Сирт, и здесь говорят на диалекте магрибского арабского с сильной примесью берберского. До начала восстания сюда мигрировали рабочие из депрессивных южных и восточных районов Туниса, поддерживавшие родных столь нужными им денежными переводами. Территория Триполитании была римской колонией, о чем свидетельствуют руины Лептис-Магны и Сабраты, с надписями на латинском и пуническом языках.

В свою очередь, Киренаика (которую арабы называют Барка или Эль-Джебель-эль-Ахдар [«Зеленые горы. – Прим. авт.]) находится всего в 340 километрах от Крита. Древние греки основали свои фактории в Кирене и Птолемаиде, где заканчивалась дорога, ведущая из Мемфиса через оазис Сива. Этот регион, в античные времена находившийся под владычеством династии Птолемеев, входит в сферу влияния Египта. Накануне свержения Каддафи здесь насчитывалось до 1,5 млн иммигрантов из соседней страны. Местный диалект близок к тем, на которых говорят от Александрии до Асуана, а основой рациона является рис. В ХХ веке итальянская колонизация привнесла в местные кулинарные традиции свою лепту под названием «макруна», пасту по-деревенски с острым соусом. Итальянское блюдо привезли с собой крестьяне из Апулии и Калабрии, обосновавшиеся на этих бесплодных землях, где их косили болезни и набеги бедуинов.

Эта унификация гастрономических культур снизу стала одним из свидетельств о рождении современной Ливии, которую объединяло, прежде всего, неприятие оккупации. Политическое, культурное и языковое влияние родины Данте на протяжении всех 32 лет колониального периода (1911–1943) оставалось поверхностным. Эти годы были отмечены, главным образом, незаконными поборами с населения, на которые ливийцы отвечали восстаниями против неверных под знаменем джихада. Самым известным из них было восстание Умара аль-Мухтара, приговоренного к повешению режимом Муссолини в 1931 году. АльМухтар стал важным символом ливийской и одновременно панисламской идентичности, но, несмотря на эксплуатацию его образа Каддафи, так и не превратился в фигуру, вокруг которой объединился бы регион, раздираемый непримиримыми противоречиями. Они дали знать о себе с новой силой с приходом в Ливию «арабской весны», которая с самого начала шла в Киренаике и Триполитании разными путями. На юге, в лежащем на территории Сахары Феццане, некогда находившемся под управлением Франции, революционные события привели к росту сепаратистских настроений местных племен африканских негров, способствовавших массовой миграции из Африки в Европу через Ливию, начавшейся после смещения Каддафи.

С 15 февраля 2011 года, спустя месяц после бегства Бен Али и четыре дня после смещения Мубарака, волнения, вызванные арестом местного правозащитника, охватили Бенгази, столицу Киренаики. Протестующие заняли главную площадь города, переименовав ее в площадь Тахрир, известную каждому местному жителю, побывавшему в Каире или мечтавшему об этом после телерепортажей о египетских событиях.

Главными действующими лицами демонстраций в Бенгази были матери, сестры и вдовы жертв массового убийства в триполитанской тюрьме Абу-Салим, где 29 июня 1996 года расстреляли тысячу двести предполагаемых джихадистов. По прошествии пятнадцати лет женщины по-прежнему требовали правосудия. В последующие дни переход множества военнослужащих на сторону восставших помог тем овладеть местными центрами власти, и 25 февраля после боев, унесших жизни тысячи человек, Киренаика была избавлена от деспота. Триполитания тем временем осталась под пятой режима после жестокого подавления беспорядков в столице.

Ливия оказалась расколотой на две части – в отличие от Туниса и Египта, где восстания сплотили нации, а растерявшиеся диктаторы не могли подавить мятеж из-за отсутствия поддержки со стороны армии. В марте 2011 года Каддафи отправил в наступление на Бенгази танковую колонну, которой предстояло проделать более тысячи километров по побережью. В Триполитании режим подавлял очаги повстанческого движения, с особой жестокостью – в городе Эз-Завия, к западу от столицы. Затем был осажден город Мисурата, чей крупный порт, имевший статус портовой особой экономической зоны (ПОЭЗ), обеспечивал импортными товарами всю страну и где рос удельный вес класса средних предпринимателей.

5 марта Переходный национальный совет, созданный 27 февраля в Бенгази, провозгласил себя единственной легитимной властью в Ливии. Пять дней спустя он был признан Западом. 17 марта Совет безопасности ООН принял резолюцию, санкционирующую принятие мер по защите ливийского народа – в то самое время, когда бронетехника Каддафи сметала оборонительные укрепления повстанцев. Телеканал «аль-Джазира» показывал толпу на новоиспеченном бенгазийском Тахрире, над которой реяли не только французский и британский флаги, но и знамя короля Идриса, свергнутого Каддафи 1 сентября 1969 года. 19 марта танковые колонны, поднимавшие клубы пыли, уже заметные из города, были уничтожены при поддержке американцев авиаударами ВВС Франции и Великобритании.

Удары Запада и распад страны

Интервенция Запада, осуществленная силами НАТО под эгидой ООН, как бы к этому ни относились, сыграла решающую роль в падении Каддафи. Помимо спасения столицы Киренаики, которую в последний момент удалось уберечь от кровавой бани, она позволила снять осаду с Мисураты, когда были уничтожены танки, обстреливавшие портовый город. Наконец, 20 октября силы западной коалиции перехватили автоколонну обратившегося в бегство Каддафи, тем самым отдав его на растерзание линчевателям. В то время интервенция приветствовалась по моральным и политическим соображениям: не мог же либеральный Запад сидеть сложа руки, пока безумный диктатор истребляет собственный народ. Это означало бы предательство собственных идеалов, демонстрацию этической, дипломатической и военной слабости перед лицом соседей по Средиземноморью.

Французский эссеист Бернар-Анри Леви с самого начала активно участвовал в событиях первого этапа гражданской войны на стороне повстанцев из Бенгази и настойчиво уговаривал президента Франции Саркози вмешаться. Он продолжал пространно рассуждать о целесообразности защиты идеологии восставших даже после того, как в Ливии началась свистопляска, от которой трясло не только расползавшуюся по швам страну, но и ее южных и северных соседей. Преемники Саркози в Елисейском дворце, Франсуа Олланд и Эмманюэль Макрон, резко критиковали его за то, что тот ввязался в авантюру, не имея продуманного плана политического сопровождения военной операции и не просчитав возможные последствия, а расхлебывать заваренную предшественником кашу приходится им. Выступая перед тунисскими парламентариями 1 февраля 2018 года, Эмманюэль Макрон по поводу бесконечного хаоса в соседней стране заметил следующее:

«Европа, США и некоторые другие страны, и это не обсуждается, несут ответственность за нынешнее положение дел, ответственность за то, что мы, каково бы ни было наше мнение о руководителе страны, вообразили, что можем подменить собой волю народа и вершить его будущее. Что достаточно низложить тирана, и это решит все проблемы. Мы все не только не исправили ситуацию, а ввергли Ливию в пучину беззакония, из которой она не может выбраться уже несколько лет».

В январе 2013 года в силу тех самых непредвиденных отдаленных последствий своего вмешательства Франция была вынуждена начать в Мали боевую операцию «Сервал» против джихадистских группировок, пересекших границу с оружием из разграбленных в Ливии арсеналов. А впоследствии уже всей Европе пришлось иметь дело с сотнями тысяч африканских нелегальных мигрантов, которых переправляли на ее средиземноморское побережье ливийские контрабандисты, эти современные работорговцы, в которых превратились «суввар» – бывшие «революционеры» времен «арабской весны».

Система, выстроенная Каддафи, обеспечила ему исключительное политическое долголетие – четыре десятка лет у власти. Она основывалась на неразборчивой поддержке террористов вне Ливии в сочетании с перманентной революцией внутри ее. Это стало возможным благодаря крупнейшим на африканском континенте запасам нефти. Вследствие крайне низкой себестоимости добычи и близости европейского рынка сбыта легкая малосернистая нефть стала для Ливии настоящим черным золотом. Этот практически неисчерпаемый источник доходов позволял деспоту удовлетворять свои прихоти. В государстве, население которого едва достигало шести миллионов человек, распределение нефтяной ренты использовалось для того, чтобы дополнить традиционную племенную солидарность патрон-клиентскими отношениями, при этом сохраняя страну в состоянии крайней раздробленности.

В своей «Зеленой книге» Каддафи обрушился на представительную демократию, называя ее, равно как и многопартийность, свободу печати и так далее, «обманом». Верховная власть должна быть передана «народным комитетам», приносящим клятву верности Братскому вождю и Лидеру революции и наделяющимся одновременно исполнительными, законодательными и судебными полномочиями. Эта модель чем-то напоминала хунвейбинов времен китайской Культурной революции, которые, постоянно поддерживая «революционный» хаос, тем самым укрепляли абсолютизм Мао Цзэдуна. Режим, именовавший себя «джамахирией» (арабский неологизм, который можно перевести как «массократия», или «народоправство». – Прим. пер.), регулярно науськивал массы на промежуточные звенья управления, назначавшиеся козлами отпущения. Отличившимся в этой революционной борьбе бесплатно раздавали машины, квартиры и продуктовые наборы, на которые и шли нефтяные деньги.

В целях создания постоянной зависимости от произвола деспота в Ливии не осуществляли долгосрочные инвестиции в инфраструктуру – в отличие от государств Персидского залива, несмотря на их сопоставимость в плане соотношения численности населения и размера нефтяной ренты. Таким образом, средний класс за отдельными исключениями (как в случае с городом-портом Мисурата) не имел возможности развиваться и накапливать собственный капитал, что угрожало бы интересам диктатора, его семьи и ближайшего окружения. Их называли, как принято у бедуинов, «ахль аль-хейма» – «люди шатра». И этот шатер был символом эклектичности идеологии Каддафи, в которой этика тьермондизма смешивалась с родоплеменными нравами и обычаями.

Такого рода способ правления родной страной сочетался у Лидера революции с сумбуром в региональной политике. Каддафи добивался объединения то с тунисскими, то с египетскими соседями, страдавшими от безденежья и облизывавшимися на его несметные богатства. Однако из-за непредсказуемости ливийского лидера не успевали высохнуть чернила на очередном союзном договоре, как он становился формальностью. Панафриканские амбиции Каддафи довели его до конфронтации с Парижем, проявившейся с особой остротой в Чаде. Трагической развязкой конфликта стал теракт, организованный ливийскими спецслужбами на борту самолета DC-10 французской авиакомпании UTA, летевшего 19 сентября 1989 года рейсом Браззавиль– Париж. Вскоре после дозаправки в столице Чада лайнер взорвался над пустыней Тенере, в результате чего погибли 170 человек.

Это был уже второй подобный теракт после уничтожения «Боинга-747» компании Pan Am, выполнявшего рейс Лондон – Нью-Йорк 21 декабря 1988 года и разрушившегося в результате взрыва на борту в небе над шотландским местечком Локерби. Эта операция также была организована по указанию Каддафи как акт возмездия за бомбардировку резиденции Лидера революции в Триполи 15 апреля 1986 года американской авиацией. Авианалет американцев, в свою очередь, был ответом на взрыв, устроенный десятью днями ранее ливийскими агентами на берлинской дискотеке и унесший жизни двух американских военнослужащих. Все это происходило на фоне поддержки, оказываемой Триполи разнообразным европейским террористическим организациям: баскской ЭТА в Испании, французскому Фронту национального освобождения Корсики, ирландской ИРА, итальянским «Красным бригадам» и немецкой «Фракции Красной Армии». Берлинский теракт же был местью за боестолкновения с участием ливийских и американских ВМС, имевшие место в марте 1986 года в заливе Сирт.

Несмотря на многочисленные доказательства, указывавшие на причастность Каддафи и его ближайшего окружения к кровавым акциям, ему всегда удавалось выходить сухим из воды, откупаясь нефтяными деньгами и тем самым продлевая свое политическое долголетие. Так, Франция в январе 1970 года поставила Ливии 110 истребителей «Мираж», что стало крупнейшей в истории Франции сделкой по продаже оружия. Это не помешало толпе, подстрекавшейся властями, поджечь десять лет спустя посольство Франции в Триполи и консульство в Бенгази. Когда же проходившие по делу о подрыве DC-10 ливийские агенты были осуждены французским судом, Каддафи согласился на выплату денежных компенсаций.

После 11 сентября 2001 года он убедил западных лидеров в том, что является, наряду со своим соседом Мубараком, надежным оплотом в борьбе с терроризмом… джихадистского толка, разумеется. ООН сняла с Ливии введенные ею санкции. Различные западные страны, в числе которых Великобритания и Франция (которые, как мы видели, окажутся в первых рядах участников военной операции, направленной на ликвидацию режима Каддафи в 2011 году), получили доступ на богатейший рынок. Это происходило в обстановке многочисленных скандалов: начиная с обвинений в плагиате при написании докторской диссертации, которую сын Каддафи, Сейф аль-Ислам, защищал в престижной Лондонской школе экономики и политических наук, заканчивая официальным визитом деспота в Париж по приглашению Николя Саркози 10 декабря 2007 года. Для удобства полковника в саду отеля, являющегося официальной резиденцией почетных гостей Республики, установили отапливаемый шатер. Этот визит, придававший диктатору респектабельность, к которой он так стремился, несмотря на волну критики со стороны правозащитников, привел к подписанию контрактов на общую сумму в 10 млрд евро. 21 марта 2018 года Николя Саркози был подвергнут допросу в рамках расследования дела по обвинению в том, что предвыборная кампания принесшая ему президентский пост в мае 2007 года, финансировалась Ливией, перечислившей в его избирательный фонд, по утверждению различных посредников и сына диктатора Сейф аль-Ислам, не менее 50 млн евро.

На отношения режима с исламом глубокий отпечаток наложило причудливое мессианство Каддафи, который отводил себе роль мессии, а своей «Зеленой книге» – место в ряду исламских Священных писаний. Подвергнув жестоким репрессиям суфийский тарикат ас-сенусийя, на который опирался свергнутый в 1969 году король Идрис и который имел наибольшее влияние в Киренаике, Каддафи создал собственный календарь. В подражание григорианскому календарю, ведущему отсчет с Рождества Христова, в нем летоисчисление велось от смерти Пророка в 632 году (в десятый год по Хиджре 622 года – точки отсчета исламского календаря). Год делился на солнечные (а не лунные) месяцы, названные в честь различных героев ливийской истории, исправленной и дополненной Лидером революции. Для правоверных вся эта мешанина была богохульством. В глазах салафитов, «Братьев-мусульман» и прочих джихадистов она являлась воплощением ереси деспота.

Впрочем, Каддафи умел также играть на чувствах набожных масс, устраивая шумные кампании против «исламофобии», служившие его собственным интересам. Но состоявшаяся 17 февраля 2006 года демонстрация перед зданием итальянского консульства в Бенгази вышла из-под контроля. Протесты начались после того, как один из итальянских министров появился на публике в футболке с изображением карикатуры на Пророка, опубликованной ранее датской газетой «Jyllands-Posten». Беспорядки переросли в антиправительственные выступления, подавление которых привело к гибели в общей сложности двадцати семи человек. Память о тех событиях была увековечена в «Дне гнева» по инициативе ливийского блогера, нашедшего убежище в Швейцарии. Эта идея, выдвинутая в начале 2011 года, легла на благодатную почву, подготовленную падением тунисского и египетского диктаторов. Превентивный арест 14 февраля адвоката, представлявшего интересы родственников исламистов, убитых 29 июня 1996 года в тюрьме АбуСалим, вызвал на следующий день волнения, переросшие в восстание в Бенгази.

Таким образом, с самого начала религиозная мотивация правозащитных требований была в Ливии выражена гораздо сильнее, чем у двух соседних стран. После четырех десятилетий искоренения критической мысли единственным очагом сопротивления, каким бы ослабленным и гонимым оно ни было, оставалось исламистское движение. Ливийская исламская группа («аль-Джамаа аль-исламийя би-Либия»), созданная в 1950-х годах как местная дочерняя структура организации «Братья-мусульмане», пополнилась в 1954 году за счет египетских соратников, бежавших от репрессий Насера. После прихода к власти Каддафи движение с 1969 года начало подвергаться преследованиям. Поддерживая существование затем в основном в среде студентов-эмигрантов, оно тем не менее сохраняло «спящее подполье» и в самой Ливии. В восьмидесятые около тысячи молодых людей участвовало в афганском джихаде. Некоторые из них впоследствии заняли высокое положение в «аль-Каиде».

Вернувшиеся после падения Кабула на родину сформировали в 1995 году Ливийскую исламскую боевую группу, или ДИМ (от аббревиатуры арабского названия организации «аль-Джамаа аль-исламийя аль-мукатиля би-Либия»), которая в 1996 году предприняла три попытки ликвидации Каддафи. В отместку 29 июня в тюрьме Абу-Салим убили 1200 содержавшихся там лиц, подозревавшихся в участии в ДИМ или сочувствии ей. Эта расправа давала активистам Киренаики – откуда родом было большинство жертв – в глазах их друзей и соратников весомый моральный аргумент в борьбе с деспотом. Здесь парадоксальным образом пересекались защита прав человека и продвижение джихадистской идеологии. «Братья-мусульмане» были широко представлены на бенгазийском Тахрире в феврале 2011 года. Наряду с этим британское правительство оказало содействие в возвращении на родину многочисленным ливийским исламистам, нашедшим убежище в Соединенном Королевстве, и некоторые из них поддерживали связь с британцами в ходе военной операции против Каддафи.

На западе Ливии, где эти движения не пустили столь глубоких корней, демонтаж режима производился постепенно, усилиями ополчений, формировавшихся по регионально-племенному принципу. Портовый город Мисурата, в котором за счет внешней торговли формировалось ядро среднего класса, с самого начала мог претендовать на ключевую роль в исходе общенационального конфликта в силу выгодного географического положения и наличия крупного предпринимательского капитала. Арабский городок Зинтан в нагорье Нафуса собрал значительные военные силы, а главное, взял под контроль взлетно-посадочную полосу, на которую садились грузовые самолеты, перебрасывавшие повстанцам западное вооружение. Эти две конкурирующие структуры – Зинтанские бригады и ДИМ – продемонстрировали свою силу, заняв ключевые районы столицы, что привело к переходу ее 20–21 августа 2011 года в руки восставших.

Падение Триполи было обусловлено сочетанием таких факторов, как всеобщее восстание населения и окружение города отрядами «революционных» племен, которые стеклись к столице со всей страны. Ускорило его и исчезновение накануне Каддафи, местонахождение которого оставалось загадкой вплоть до момента его захвата и гибели два месяца спустя. Каждому ополчению нашлось чем поживиться после победы. Бойцам из Мисураты достались не делающие чести художественному вкусу диктатора скульптуры из его резиденции Баб-эль-Азизия. Улов включал в том числе знаменитый золотой кулак, дробящий американский «Фантом», установленный в память об американской бомбардировке 15 апреля 1986 года, которую Вождь пережил в «Доме стойкости». Эти скульптуры украсили местный Музей мучеников, служа наглядной иллюстрацией нарратива о героизме города, сражавшегося в авангарде революции.

По такому же сценарию мисуратцы экспроприировали останки Каддафи, погибшего 20 октября 2011 года. Как уже говорилось выше, попытка полковника прорваться из Сирта, бывшего оплота его родного племени, была пресечена авиацией НАТО, нанесшей бомбовый удар по автоколонне, где он находился. Бывшего диктатора схватили, линчевали и убили при до сих пор не выясненных обстоятельствах. Труп Каддафи выставили на всеобщее обозрение в промышленном холодильнике торгового центра Мисураты, где над ним вволю поглумились, дабы лишить ореола мученика и десакрализовать статус Лидера революции, после чего захоронили в неизвестном месте. Тем временем Зинтанским бригадам удалось схватить самого известного сына диктатора Сейф аль-Ислама, когда тот пытался пересечь границу с Нигером. Его упрятали в одну из темниц Зинтана и отказывались выдавать как триполитанскому временному правительству, так и гаагскому Международному уголовному суду: Каддафи-младшего удерживали в качестве потенциального козыря на любых будущих переговорах о ливийском урегулировании.

Разгул насилия приблизил конец режима, ускоренный авиаударами НАТО, что обернулось раздроблением территории страны на множество областей, подконтрольных тому или иному вооруженному ополчению. Эта военно-племенная раздробленность препятствовала возникновению гражданского общества. После сорока двух лет диктатуры, когда вся полнота власти находилась в руках деспота, его падение со всей очевидностью показало, что национальное чувство цементировалось, прежде всего, отвращением, которое он вызывал. Но за всю долгую историю режима в Ливии так и не появилось института, который мог бы найти в этом чувстве положительный аспект и направить его в русло созидания будущего. Как следствие, выборы, проведенные в июле 2012 года в присутствии международных наблюдателей и при технической поддержке ООН, лишь создали иллюзию возможности перехода этой страны к демократии по примеру двух соседних государств. А между тем ничего похожего на тот средний класс, который в Тунисе в 2011 году поддержал Верховную комиссию по достижению целей революции, а в 2013 году – Квартет, в Ливии не существовало. И, в отличие от Египта, Ливия не располагала централизованной армией, которая могла бы обеспечить единство страны силовыми методами.

Во время избирательной кампании, включая день выборов, добираясь от холмов Киренаики и Бенгази, через Сирт, Мисурату, Зинтан и Зувару до Триполи, я не переставал поражаться невероятному обилию цветных фотографий кандидатов. Среди них встречалось немало лиц с характерными бородами, сразу же выдававшими в них салафитов. Это была реакция на четыре десятилетия гонений, за время которых допускались лишь один образ – Каддафи, и один цвет – зеленый. Однако лишь у немногих кандидатов имелась хоть какая-то программа; к традиционной шахаде просто добавлялись в разных сочетаниях волшебные слова «ислам, демократия, справедливость, свобода». На востоке же федералисты требовали справедливого распределения доходов от продажи нефти, три четверти которых приносила их территория, считая, что Триполи ущемляет их интересы с тех пор, как Каддафи взял нефтяную ренту под свой контроль.

«Братья-мусульмане» и племена

Только у исламистов имелись организации общенационального масштаба, но и они вступали в бой поодиночке. «Братья-мусульмане», разномастные салафиты, бывшие члены ДИМ (Ливийской исламской боевой группы), впервые попытавшиеся скоординировать свои усилия в апреле 2011 года, в октябре того же года прислали своих представителей в Стамбул. Цель этого схода исламистов, организованного при поддержке эрдогановской ПСР и Катара, – добиться превращения Ливии в связующее звено геополитического союза между Тунисом, руководимым партией «ан-Нахда», и Египтом, где только что одержал победу Мурси. Таким образом, все страны восточной части африканского побережья Средиземного моря становились бы единой империей «Братьев-мусульман». Впрочем, даже внутри самого движения межплеменные и межрегиональные противоречия возобладали над приверженностью общей идеологии. С ноября 2011 года каждый участник исламистского движения стремился самоутвердиться в надежде повысить свои шансы на грядущих выборах. В этом плане они ничем не отличались от других политических сил Ливии, каждая из которых имела собственную вооруженную группировку. Лязг оружия этих группировок, перефразируя известный афоризм Мишеля Монтеня, в конечном счете и заглушил голоса избирателей.

Абдельхаким Бельхадж, бывший эмир Ливийской исламской боевой группы, возглавил Национальную партию («Хизб аль-ватан»), пропагандистские материалы которой были оформлены в цветах авиакомпании Qatar Airways. Впрочем, он отмежевался от «аль-Каиды» из тех соображений, что приоритет должен отдаваться борьбе против «ближнего врага», то есть Каддафи, а не «дальнего» в лице американцев. Это и поссорило его с Бен Ладеном.

Бельхаджа арестовали в Малайзии в 2004 году в ходе операции американских и британских спецслужб. Затем его вывезли в Таиланд, откуда он был передан Каддафи, тогда еще дружившему с Западом, в рамках программы так называемой «чрезвычайной выдачи» подозреваемых в связях с «аль-Каидой». (Бельхадж впоследствии подал в суд исковое заявление в отношении Джека Стро, занимавшего тогда пост министра иностранных дел Великобритании. Исламист требовал компенсации за свое похищение, чудесным образом совпавшее с заключением крайне выгодного для британской стороны нефтегазового контракта с Ливией.) Бельхаджа посадили в тюрьму Абу-Салим, подвергли там пыткам, приговорили к смертной казни, но так и не привели приговор в исполнение. Более того, в 2010 году его выпустили на свободу по указанию Сейф аль-Ислама Каддафи, видевшего в авторитетном заключенном потенциально полезного партнера. Режим тогда пытался наладить отношения с исламистами в надежде на то, что те помогут облегчить процесс передачи власти сыну и наследнику деспота. И когда в феврале следующего года в Триполи прозвучали первые раскаты грома, Бельхаджа попросили обратиться к массам с призывом к спокойствию.

Тот же предпочел скрыться и организовал на основе своей джихадистско-племенной сети «Бригаду мучеников 17 февраля» (в память о кровавом подавлении демонстраций протеста против датских карикатур на Пророка, в 2006 году). Вступление Бельхаджа в Триполи 20–21 августа надлежащим образом освещалось телеканалом «аль-Джазира», на котором ровно полугодом ранее шейх Юсуф аль-Кардави призывал «всех мусульман, способных держать в руках оружие», убить Каддафи. И именно Бельхадж первым крушил укрепления комплекса Баб-аль-Азизия под прицелом тех же телекамер. Он стал командующим Военного Совета освобожденной столицы (по сути, военным комендантом), где его власти бросили вызов Зинтанские бригады. С тех пор действиями этого ветерана джихадистского движения в мире политического исламизма руководила идеология «Братьев-мусульман». Тем не менее из-за межплеменных распрей ему так и не удалось распорядиться как следует своими козырями на выборах: его Национальная партия в июле 2012 года набрала смехотворное количество голосов. Победившую по итогам коалицию возглавлял бывший крупный чиновник режима Каддафи, позднее перешедший к нему в оппозицию, Махмуд Джибриль.

Он пользовался расположением Объединенных Арабских Эмиратов и, следовательно, был враждебно настроен к «Братьям-мусульманам».

Так Ливия, подобно Египту и Тунису, стала ареной соперничества нефтяных монархий Аравийского полуострова. Этому вмешательству в ее дела способствовала раздробленность страны, где борющиеся между собой милиции охотились за деньгами и готовы были бросать любые конъюнктурные объединения, в которых участвовали, ради сиюминутной выгоды. Шла большая игра, в которой доступ к крошкам «нефтяного пирога», перепродажа оружия из разграбленных арсеналов Каддафи и доходы от транспортировки нелегальных африканских мигрантов в Европу на фоне разгула джихадизма были элементами пазла «несостоявшегося государства», каковым являлась Ливия после Каддафи. Структура этого сценария развития событий в 2012–2017 годах в целом оставалась неизменной, без намека на прогресс в отсутствие в ливийской драме действующего лица, способного взять на себя в ней главную роль или хотя бы суметь договориться с другими о взаимовыгодных условиях восстановления центральной власти.

11 сентября 2012 года – через одиннадцать лет после «благословенного двойного газавата» «аль-Каиды» в Нью-Йорке и Вашингтоне – посол США в Ливии был убит толпой, напавшей на американское консульство в Бенгази. Формально демонстранты, подогревавшиеся группировкой «Ансар аш-шариа», выражали протест против видео антимусульманского содержания, выложенного в сети американцем коптского происхождения. Такого рода ухудшение положения в сфере безопасности способствовало росту сепаратистских настроений в Киренаике, где стремительно восходила звезда Халифы Хафтара – бывшего военачальника Каддафи, впоследствии ставшего непримиримым оппонентом диктатора. Хафтар, возглавив Ливийскую национальную армию в Бенгази, получил маршальское звание и пользовался активной поддержкой другого маршала – ас-Сиси, когда тот захватил власть в Египте летом 2013 года. Также сторону Хафтара занимала коалиция во главе с ОАЭ, враждебно настроенная по отношению к «Братьям-мусульманам». Главнокомандующий ЛНА поначалу вступил в союз с еще одним противником исламистов, Зинтанскими бригадами, которые к тому моменту удерживали аэропорт и несколько кварталов Триполи. Им противостояла широкая коалиция различных вооруженных группировок Триполитании, в той или иной степени связанных с Абдельхакимом Бельхаджем, и крупные воинские соединения Мисураты. Они оказывали содействие «Братьям-мусульманам» и, в свою очередь, пользовались поддержкой Катара и Турции. Неспособность избранного в 2012 году ливийского парламента (Всеобщего национального конгресса, ВНК) сформировать дееспособное правительство вынудила провести в июне 2014 года выборы в новый законодательный орган – Палату представителей Ливии (ППЛ). Впрочем, Верховный суд Ливии вскоре аннулировал результаты этих выборов. В результате появились два соперничающих парламента: Новый ВНК (НВНК) в Триполи и ППЛ в Тобруке – городе к востоку от Бенгази, где присутствие вооруженных джихадистов способствовало сохранению напряженной обстановки. В июле – августе 2014 года «Коалиция Рассвет Ливии», состоявшая из бойцов так называемой «Мисуратской бригады» и исламистских группировок, выбила Зинтанские бригады с занятых ими позиций в Триполи и столичного аэропорта, тем самым упрочив положение «Братьев-мусульман» в руководящих органах триполитанской власти.

Экспансия джихадизма и торговля людьми

С лета 2014 года до зимы 2016–2017 годов игиловцы чувствовали себя на территории несостоявшегося ливийского государства, как рыба в воде. Для международного сообщества это было одно из двух самых пагубных последствий весенних волнений 2011 года. Вторым стал массовый – более полумиллиона человек – десант на европейское побережье Средиземное моря нелегальных африканских иммигрантов, доставлявшихся туда судами из Ливии. Оба эти явления представляли угрозу европейской безопасности. Избиратели Старого Света незамедлительно отреагировали на наплыв мигрантов всплеском поддержки крайне правых сил.

Несколько сотен европейских джихадистов с 2012 года присоединились к сирийским повстанцам, сформировав батальон «аль-Баттар» («батальон Острого меча»). Весной 2014 года многие из них, закалившись в боях, вернулись в порт Дарна в Киренаике, где начали править силой. Они убивали своих противников, пороли и побивали камнями тех, кто употреблял алкоголь, гомосексуалистов и прелюбодеев. Взяв в октябре город под свой полный контроль, джихадисты отметили это знаменательное событие военными парадами, в ходе которых присягали на верность «халифату», провозглашенному в Мосуле 29 июня 2014 года. 13 ноября того же года Абу Бакр аль-Багдади после встречи с их представителями отдал приказ разделить Ливию на три вилаята («провинции») «Исламского государства».

Новые силы «халифата» воспользовались противостоянием между Бенгази и Триполи и сумели начиная с января 2015 года постепенно закрепиться в Сирте, который на два года стал их главным оплотом. Этот край, где кочевало родное племя диктатора и который стал его последним прибежищем, после тяжелых боев лежал в руинах, разграбленный и опустошенный «Мисуратской бригадой». Переход в стан ИГИЛ после надлежащего «раскаяния» и принесения клятвы верности джихадизму давал местным племенным вождям возможность начать политическую жизнь с чистого листа, клеймя своих соперников из других племен как неверных и отступников. Под контролем этого региона находились терминалы большей части бездействующих нефтепроводов Киренаики, а выгодное географическое положение превращало его в идеальный плацдарм для набегов как на восток, так и на запад страны.

Сабрата, расположенная на триполитанском побережье, также оказалась под властью джихадистов, вернувшихся из Леванта. Ряд баз был создан в кварталах Бенгази и Триполи. В столице джихадисты устраивали взрывы в крупных гостиницах, самым громким из которых стал тот, что прозвучал в отеле «Коринтия» 27 января 2015 года. Эти и другие теракты, направленные против военных и гражданских объектов, унесли жизни нескольких сотен человек. Обезглавливания двух десятков коптов в феврале и тридцати эфиопских христиан в апреле, запечатленные на пропагандистских видео, стали варварскими актами массового убийства, которые ИГ совершило на той «земле ислама», которая ближе всего находилась к Европе. Они произошли вскоре после парижских терактов в редакции «Charlie Hebdo» и магазине кошерных продуктов 7 и 9 января того же года. В водовороте ливийского хаоса джихадисты казались просто очередным ополчением, вносившим свою кровавую лепту в умножение жертв бесконечных боев, идущих по всей стране. Таким образом, их появление не вызвало особых эмоций у ливийского населения, притерпевшегося к ужасам гражданской войны.

А вот Европу и Запад это обеспокоило до такой степени, что подготовило почву для новых военных интервенций. Джихадизм, распространившийся из Феццана на территорию Мали, вынудил Францию в январе 2013 года начать военную операцию под кодовым названием «Сервал» с целью взять под контроль города Гао и Тимбукту. В Сабрате формировались и пополнялись отряды тунисских джихадистов, в том числе тех, что участвовали в кровавых акциях в музее Бардо и на пляже Суса в марте и июне 2015 года. Возникли страхи, что начнутся нападения на европейские суда в духе берберских пиратов, державших в страхе западное Средиземноморье, или – в осовремененной версии – в виде ракетных ударов с прибрежной территории, контролируемой игиловцами. Руководствуясь этими опасениями, американские и французские ВВС и силы специального назначения должны были приступить во взаимодействии с мисуратским ополчением и армией маршала Хафтара к проведению новых операций. Цель этих операций, подобных тем, что проводились против сил Каддафи в 2011 году, заключалась в вытеснении джихадистов с занятых ими позиций. В Сирте бои продолжались более семи месяцев и завершились в декабре 2016 года. В Бенгази лишь к июлю 2017 года удалось погасить очаги сопротивления остатков отрядов «аль-Каиды», ИГИЛ и «Ансар аш-шариа» в квартале Сук-аль-Хут («рыбный рынок») у той самой площади Тахрир, ставшей в феврале 2011 года колыбелью восстания.

Как и в Египте, где режим, установившийся в результате военного переворота в июле 2013 года, развязал салафитам руки для противодействия «Братьям-мусульманам» и джихадистам, успешное наступление на анклавы последних в Киренаике стало возможным благодаря договоренностям между маршалом Хафтаром и местными салафитами и принесло такие же результаты. Джихадисты, ссылаясь на авторитет Раби аль-Мадхали – саудовского улема, имевшего многочисленных последователей не только во всем суннитском арабоязычном мире, включая Триполи, но и среди мусульман, мигрировавших в Европу, – завили о своей поддержке Хафтара и решительном осуждении «Братьев-мусульман».

Подобно египетским коптам, ставшим жертвами сближения власти и салафитов, поносивших их как «неверных», ливийские берберы-ибадиты осуждались как «еретики». Одновременно имамы в мечетях призывали (и их призывы претворялись в жизнь) к ограничению прав женщин и свободы слова. Что касается игиловцев, то, в отличие от Сирии, им не удалось установить сколь-нибудь продолжительный единообразный контроль над захваченной территорией. Даже в их рядах межплеменная рознь брала верх над общей идеологией, снижая их боевой потенциал и давая возможность вычистить их из районов, где они окопались, – от Дарны до Сабраты. Весной 2018 года силы ИГИЛ передислоцировались на фактически «ничейные» земли» южного Феццана. Вернувшиеся после падения «халифата» ИГИЛ из Сирии и Ирака боевики пытались создать плацдарм в этих местах, которые тут же стали объектом регулярных авиаударов Африканского командования вооруженных сил США (АФРИКОМ). Американцы рассматривали этих игиловцев как «устойчивую угрозу». Эта угроза была чревата отдельными операциями с участием террористов-смертников, но к длительной оккупации городской местности игиловцы были неспособны.

Еще один предмет серьезной озабоченности международного сообщества, и в первую очередь Европы, безвозвратно погубил образ «ливийской весны». Речь о массовой нелегальной миграции сотен тысяч африканцев через триполитанские порты в Италию, а оттуда в другие европейские страны. Помимо гуманитарной катастрофы в виде гибели в море или необходимости спасения от смертельной опасности людей, переправлявшихся на утлых суденышках, Европа получила тьмы неимущих малообразованных молодых людей. Освоение этими массами, находившимися в расцвете репродуктивного возраста, богатого Старого Света, продолжающего стареть, страдающего от безработицы и обеспокоенного снижением рождаемости, представляло фундаментальную политическую проблему для принимающих их стран. Тревога, вызванная «великим замещением», как называли это явление представители крайне правых, способствовала прогрессирующему по итогам каждых новых выборов «поправению» политического поля Европы.

Эти настроения подогревались волнами миграций, которые начали захлестывать континент вследствие тектонических сдвигов, обусловленных последствиями «арабской весны». На волну африканцев, поставлявшихся Ливией, наложились потоки беженцев, стекавшихся транзитом через Турцию из Сирии, Ирака и даже Афганистана. Меры, принятые в 2017 году европейцами для воспрепятствования переправке мигрантов через Средиземное море, существенно ограничили их приток. Суть их сводилась преимущественно к тому, что ЕС выделял деньги племенам, населявшим прибрежные районы, чтобы те мешали отплытию судов. В результате эти неприкаянные мигранты становились жертвами разного рода злоупотреблений и жестокого обращения. Дно было пробито в ноябре 2017 года, когда в районе Триполи репортеры обнаружили настоящие невольничьи рынки, где бойко торговали чернокожими рабами.

Так ливийская «арабская весна», зародившаяся на волне энтузиазма «Революции 2.0», шесть лет спустя отбросила страну в эпоху мусульманских работорговцев, переправлявших через пустыню африканских «неверных», захваченных в набегах на джунгли и саванны. Живой товар после продажи перегоняли по тем же дорогам, по которым сейчас пылили фургоны, набитые нелегальными мигрантами. Это кошмарное видение стало явью и в другой части света: на невольничьих рынках, функционировавших в Мосуле в 2014–2017 годах. Здесь Исламское государство торговало женщинами и детьми из общины езидов, доставшимися им в качестве боевых трофеев после захвата территории их проживания. Именно такие рынки франко-тунисский джихадист Бубакр Абдель Хаким намеревался создать в Европе, чтобы пускать на них с молотка семьи немусульман, как только черное знамя ИГИЛ будет реять над Елисейским дворцом.

При таких обстоятельствах посреднические усилия ООН были оформлены так называемым «Ливийским политическим соглашением», подписанным 17 декабря 2015 года в Схирате (Марокко) представителями Бенгази и Триполи. Соглашение противоборствующих «правительств» изначально было обречено. Каждая из сторон полагала, что выиграет больше, преследуя собственные цели, чем добиваясь национального согласия. Спустя два года после подписания соглашения, 17 декабря 2017 года, маршал Хафтар заявил, что денонсирует его и готов взять на себя командование вооруженными силами всей Ливии. Его амбиции вышли на первый план именно в тот момент, когда нестабильность сложившихся в стране альянсов сделала крайне туманной даже среднесрочную перспективу успешного завершения мирного процесса.

Летом 2014 года ополченцы из Мисураты и Зинтанские бригады, определявшие в первые годы революционного процесса, кто будет стоять у руля в стране, вели между собой в Триполи беспощадную борьбу за контроль над столицей – борьбу, в которой зинтановцы уступили. Теперь и тех, и других постепенно оттесняли на обочину политической жизни. Это произошло в результате консолидации центров власти в Бенгази, где командовал маршал Хафтар, и в Триполи, где Фаиз Саррадж, признанный международным сообществом, опирался на силы местных милиций. Мисурата играла решающую роль в уничтожении оплота джихадистов в Сирте в конце 2016 года, но теперь чувствовала себя обделенной – тем более что мисуратские предприниматели, обосновавшиеся в Бенгази, были изгнаны оттуда местными племенами, не желавшими поддерживать врагов маршала Хафтара. В результате 28 марта 2018 года делегация Мисураты отправилась в Зинтан добиваться невозможного – примирения двух извечно враждовавших городов. Цель миссии заключалась в том, чтобы сообща вернуть себе былое влияние в обеих фактических столицах страны. В Зинтане Сейф аль-Ислам Каддафи, находившийся под домашним арестом, заявлял о своих президентских амбициях, дорогих сердцу тех, кто вздыхал по временам, когда царил порядок. Какие бы злоупотребления ни допускал его отец-диктатор, даже это было гораздо предпочтительнее нынешнего хаоса. Этими заявлениями Каддафи-младший фактически противопоставлял маршалу Хафтару, выступавшему со схожими идеями, но из другого лагеря.

Впрочем, противостояние между племенами и ливийскими милициями протекало в достаточно цивилизованных рамках по сравнению с ситуацией в Сирии, которую мы рассмотрим ниже. В Сирии шла полномасштабная гражданская война, подпитывавшаяся нарастанием неизбывного чувства религиозной ненависти, которое испытывали участники конфликта друг к другу. В Ливии же воюющие стороны играли по традиционным правилам набегов: никогда не отрезай пути к примирению, когда за него уже заплачено кровью. Только внезапное вмешательство ИГИЛ временно поставило под угрозу это равновесие, отяготив противостояние идеологической составляющей и доведя насилие и его публичное смакование до границ, за которыми невозможен компромисс. Однако в конечном итоге даже джихадистов удалось загнать в угол племенам, которые разгромили игиловцев, в том числе благодаря авиаударам Запада в 2017 году. Если не считать берберов-ибадитов, проживающих преимущественно в горах Нафуса, в Зуваре, а также в столице, где они были вполне интегрированы в общество, как бы салафиты ни обвиняли их в ереси, Ливия была суннитской страной.

Более того, нашлась структура, доказавшая свою жизнеспособность, вопреки всему: «Национальная нефтяная корпорация» (ННК). На ее счета по-прежнему поступали все отчисления от импортеров нефти. Затем ННК распределяла эти средства исходя из соотношения сил между племенами, а также между временными альянсами с учетом их бесконечных рокировок. Несмотря на выраженную «аномию» – а президент Макрон именно этим социологическим термином охарактеризовал состояние ливийского общества в выступлении перед тунисскими парламентариями 1 февраля 2018 года, – препятствия к примирению были скорее экономического, а не структурного характера, хотя их сохранению и способствовало соперничество между блоками Турции – Катара и Египта – ОАЭ в борьбе за роль лидера суннитов в регионе. К этому и сводились посреднические действия ООН, которые продолжались и в 2018 году, несмотря на все изъяны мирного процесса, за которым она начала наблюдать в декабре 2015 года в Схирате. Эти усилия получили мощную поддержку со стороны международного сообщества, которое за неимением возможности искупить свою вину до сих пор расплачивается за последствия военной интервенции европейцев и американцев, способствовавшей устранению Каддафи в 2011 году и тем самым проложившей путь хаосу.

Эти проблемы призвана была решать конференция, организованная 29 мая 2018 года в Париже Эмманюэлем Макроном. За столом переговоров вновь, спустя почти год после их первой встречи 25 июля 2017 года, оказались глава Правительства национального согласия (ПНС) Фаиз Саррадж и маршал Хафтар. В числе участников были также Акила Салех Иса аль Убейди, спикер Палаты представителей Ливии, сформированной в 2014 году и тогда же перебазировавшейся в Тобрук и представлявший интересы «Братьев-мусульман» Халед аль-Мишри, председатель Высшего государственного совета, заседающего в Триполи. Цель данной встречи заключалась в том, чтобы максимально широкий спектр политических сил Ливии осознал свою ответственность за страну. Это было тем более актуально, что именно в этот момент популисты одержали победу на парламентских выборах в Италии на волне миграционного кризиса, порожденного ситуацией в Ливии. (Одним из первых шагов правительства Конте, сформированного по итогам выборов, стало решение министра внутренних дел Сальвини о закрытии итальянских портов для судов с мигрантами из Ливии на борту.)

Для Европы сохранение статус-кво в Ливии было уже неприемлемым, хотя бы из-за политических последствий для электората стран-членов ЕС, выражавшихся в его неуклонном поправении. По итогам саммита, состоявшегося при участии представителей двадцати государств и шести международных организаций, было принято решение о проведении парламентских и президентских выборов 10 декабря 2018 года. Предполагалось, что данная инициатива послужит восстановлению доверия между основными участниками мирного процесса, начиная с местного уровня. Тем временем силы маршала Хафтара шли на очередной штурм оплота джихадистов в городе Дерна, а в Феццане нарастал градус противостояния между группировками, стремившимися отхватить кусок пожирнее в столь выгодном бизнесе, каким оказалась торговля людьми на африканском континенте. На протяжении всего 2019 года войска маршала Хафтара, при финансовой поддержке Абу-Даби и Саудовской Аравии, и при содействии Египта, продвигались в направлении Триполи. Город был осажден, однако затем тиски осады были разжаты. Хафтаровцы сдали завоеванные позиции под давлением тех, кто опасался, что маршал установит собственный авторитарный режим в духе Каддафи, взяв за образец для подражания равного ему по званию и близкому по духу маршала ас-Сиси, который железной рукой правил Египтом. Базировавшейся в Бенгази армии противостояла триполитанская коалиция, в которой наибольшее влияние имеют «Братья-мусульмане», поддерживаемые Катаром и Турцией. Таким образом, раздробленная Ливия по-прежнему оставалась полем битвы нефтяных монархий Аравийского полуострова, воюющих чужими руками за гегемонию во всем суннитском мире.

Заключение: демократия, сдерживание или хаос

Три восстания произошли в восточной части Северной Африки в 2010–2011 годах. Они подготовили почву для свержения тунисского, египетского и ливийского диктаторов, но затем пошли разными путями в силу особенностей общественного устройства и национальной специфики каждой страны. Лишь Тунису удалось приступить к демократическим преобразованиям. Но рассматривать «тунисскую весну» как пример для всего региона нужно крайне осторожно, предварительно ответив на вопрос: а не идет ли речь о «неповторимом тунисском сценарии»? Не обусловлен ли он наличием сильного среднего класса, этого продукта процесса модернизации, начатого в XIX веке, с его арабо-французским билингвизмом и европейско-мусульманским бикультурализмом? Не это ли позволило Тунису создать институты, не поддающиеся копированию в других странах, как это следует из выводов профессора Сафвана Масри, назвавшего Тунис «арабской аномалией»?

Как бы то ни было, Европа жизненно заинтересована в поддержании демократических процессов Туниса путем содействия его дальнейшей интеграции в экономически благополучную зону северо-западного Средиземноморья. Эта интеграция станет ключом к укреплению полюса стабильности, поскольку джихадистская угроза по-прежнему актуальна, о чем нам ежедневно напоминает Синай, несмотря на потерю ИГИЛ своих сирийско-иракских владений в 2017 году и ликвидацию аль-Багдади в 2019 году. В третьей части этой книги будет показано, как усвоение положительного опыта, в том числе в сфере образования молодежи, из которой вырастет завтрашний средний класс, могло бы содействовать привитию подобных ценностей во всем регионе.

На берегах Нила, напротив, свою жизнестойкость доказал режим военной диктатуры, несмотря на вызов, брошенный военным такой же замкнутой организацией иерархического типа, каковой являлись «Братья-мусульмане». Утопия площади Тахрир не смогла трансформироваться в демократический процесс, способный подмять под себя сосуществовавшие в Египте структуры армии и «Братства». Нищающее население, ежегодный прирост которого значительно опережал темпы экономического развития, не могло оформиться как суверенный народ в смысле греческого демоса. Вынужденное изо дня в день бороться за выживание население оставалось толпой (охлосом), над которой довлели два авторитета: военных, державших ее в узде в этом мире, и салафитов, суливших ей надежду на райские кущи в мире ином в обмен на подчинение религиозным нормам в их самом буквальном толковании. Этот порочный круг невозможно было разорвать только потому, что Египет финансировался арабскими нефтяными монархиями, выделявшими средства на то, чтобы перетянуть этого демографического гиганта на свою сторону в борьбе за гегемонию в регионе, которую они вели между собой. Это краткосрочное решение долгосрочной проблемы ставило страну в зависимость от крайне неустойчивой конъюнктуры, опасность которой стала еще более очевидной на фоне снижения цен на нефть, обусловленного сланцевой революцией в США.

Наконец, в Ливии устранение диктатора, превратившего страну в государство-изгой, открыло ящик Пандоры, который никому так и не удалось закрыть после многолетней межплеменной войны всех против всех, отягощенной вступлением в конфликт джихадистов. Международное сообщество сыграло решающую роль в ликвидации режима Каддафи, но сделало это, не продумав программу политических мер, которые необходимо было принять по завершении военной операции. Оно было озабочено в первую очередь тем, как не допустить распространения ливийской аномии за пределы территории страны. К этому и сводился смысл операции, проводившейся Францией в Мали с января 2013 года и призванной лишить джихадистов, пришедших из Ливии, возможности дестабилизировать ситуацию в Сахеле. Это же относилось к бомбардировкам в 2015–2016 годах ливийских анклавов ИГИЛ, представлявших угрозу для соседних стран и всего Средиземноморья. И, наконец, того же порядка многочисленные шаги, предпринятые с целью остановить поток нелегальных африканских мигрантов с побережья Ливии в Европу. Процесс национального примирения, инициированный ООН, столкнулся с рядом препятствий, включая отказ от участия в нем в декабре 2017 года маршала Хафтара, убежденного в том, что только сильный военный режим, подобный египетскому, может собрать воедино несостоявшееся государство. И тем не менее этот процесс хотя бы предлагал возможную основу, пусть и зыбкую, для выхода из хаоса.

Египет, Ливия и в меньшей степени Тунис подвергались вмешательству в их внутренние дела со стороны нефтяных монархий Аравийского полуострова, которые пытались повлиять на развитие «арабской весны» многомиллиардными вливаниями. На начальном этапе Катар, опиравшийся на «мягкую силу» своего спутникового телеканала «аль-Джазира», прокладывал дорогу к власти «Братьям-мусульманам» – партии «ан-Нахда» в Тунисе, президенту Мурси в Египте и коалиции «Щит Ливии». Затем пришел черед ОАЭ и Саудовской Аравии оказать существенную поддержку противникам «Братьев-мусульман» в лице двух маршалов – ас-Сиси в Каире и Хафтара в Бенгази, а также партии «Нидаа Тунис». Однако эта борьба за гегемонию разворачивалась в политико-религиозных рамках ислама, исповедуемого арабами-суннитами, и с этой точки зрения не носила экзистенциального характера. И, что еще более важно, происходила она уже после отстранения деспота от власти. Восстания в Бахрейне, Йемене и Сирии, следующие три случая, к которым мы сейчас обратимся, оказались в заложниках межконфессионального раскола между суннитами и шиитами, делавшего невозможной, по крайней мере в ближайшей перспективе, ликвидацию режимов, к которой призывали их противники.

2. Восстания второго типа: шиитско-суннитская линия раскола и крах восстаний

В Бахрейне, Йемене и Сирии с их многочисленными линиями разломов между суннитами и шиитами, в свою очередь делившимися на многочисленные течения, от алавитов до зейдитов, повстанцам не удалось свергнуть действующую власть. В прошлом такого рода мозаичность либо не имела бы особого политического значения, как в Йемене, либо растворилась бы в идеологии панарабизма, как в баасистской Сирии. Но нарастающая исламизация менталитета и неуклонное с 1979 года повышение ставок в борьбе за гегемонию в регионе между суннитами, возглавлявшимися Саудовской Аравией, и шиитами, равнявшимися на Иран, радикально изменили расклад сил. Это обострение религиозных противоречий, превратившееся в инструмент геополитического противостояния, вышло на качественно иной уровень после захвата Ираном командных высот в Багдаде. При Саддаме Хуссейне Ираком правило суннитское меньшинство. Но военная операция США, за которой последовала оккупация страны в 2003–2011 годах, обеспечила переход власти к шиитским партиям, представлявшим конфессиональное большинство страны. В Бахрейне болезненность этой темы проявилась, когда поднятое в марте 2011 года восстание было подавлено войсками и полицией стран – участниц Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ). На восстание сразу же навесили ярлык шиитского и проиранского. Конфессиональная мотивация, отягощенная давним противостоянием персов и арабов, перевешивала, с точки зрения нефтяных монархов, все иные соображения.

После восстановления суннитского порядка в Манаме этот же раскол определял характер реакции режима Башара Асада на поднятое против него в Сирии восстание, только с точностью до наоборот, поскольку у власти находилось алавитское меньшинство, а основная масса восставших представляла суннитское большинство страны. Но и здесь поддержка повстанцев и правительственных сил вписывалась в эту логику межконфессионального противостояния: Иран и его агенты влияния поддерживали первый лагерь, суннитские государства – второй. Характер же восстания в Йемене первоначально определялся межплеменными и региональными линиями раскола. Конфессиональная составляющая вышла на первый план лишь спустя три года после его начала, в 2014 году, когда исповедующие ислам шиитского толка хуситы взяли Сану, что повлекло за собой военное вмешательство в йеменский конфликт суннитской коалиции во главе с Саудовской Аравией.

В отличие от итогов народных волнений на южном побережье Средиземного моря, на сей раз оказавшиеся под ударом режимы устояли. Конфессиональная солидарность – особенно в Бахрейне и Сирии – уберегла их, не позволила восстанию распространиться. Более того, ни одна из этих стран, по большему счету, не проходила через свой «момент энтузиазма», преодолевающий религиозные разногласия. Бывший президент Йемена Али Абдалла Салех, постепенно терявший в течение первого года восстания нити управления, вопреки всему вернулся в Сану. Ему удалось это сделать лишь ценой отказа от прежних союзов и достижения договоренности с хуситами, которая оставалась актуальной лишь до тех пор, пока бывший диктатор не решился на очередную попытку выйти из патовой ситуации путем сближения с Эр-Риядом. Этот шаг в итоге стал для него роковым: хуситы, которые сочли примирение с саудитами предательством, убили Салеха в декабре 2017 года.

Таким образом, самые восточные страны региона, до которых успела дойти «арабская весна», вышли из нее с разными промежуточными результатами. Пожарные меры, предпринятые правящей властью Бахрейна, превратили пламя, бушевавшее в феврале – марте 2011 года, в локальные очаги шиитского сопротивления, которые периодически подавлялись полицией в рамках операций по «нормализации» обстановки на архипелаге. Конфликт в Йемене, по большому счету, так и не вышел за рамки регионального. Вмешательство западных держав ограничивалось опосредованными действиями против обосновавшихся здесь представителей международного джихадизма.

А вот эхо гражданской войны в Сирии оглушило соседние государства, в первую очередь Ирак, который сам являлся ареной многостороннего многоуровневого противостояния шиитов и суннитов, арабов и курдов. Мало того, оно докатилось до Ливана, Ирана, Иордании и Турции, нефтяных монархий Аравийского полуострова; а также России и наиболее боеспособных членов НАТО во главе с США. Эта интернационализация конфликта стала еще более выраженной, когда ИГИЛ поставило на поток казни западных заложников и начало координировать со своей территории теракты в Европе. Она продолжала нарастать с момента провозглашения в июне 2014 года «халифата» в Мосуле до падения Ракки в октябре 2017 года. Военный разгром джихадистов покончил и с сирийским восстанием, которое ИГИЛ на глазах у всего мира удалось поглотить и переварить. Башар Асад и его союзники в лице России и Ирана могли праздновать победу, впрочем, гораздо более сомнительную, чем им хотелось бы. Как мы увидим в третьей части этой книги, падение «Исламского государства» обернулось в итоге еще более запутанным раскладом в «Большой игре» на Ближнем Востоке. Оно также привело к изменению характера отношений этого региона с остальным миром – на фоне общемировой тенденции к снижению цен на энергоносители, оказавшей на него глубокое влияние.

Подавление суннитами восстания в Бахрейне

14 февраля 2011 года десятки тысяч демонстрантов собрались в столице Бахрейна Манаме. Прошло три дня после объявления об отставке Мубарака. В Ливии протестующие готовились к назначенному на следующий день шествию в Бенгази, где у них имелась собственная версия каирской площади Тахрир. Те, кто вышел на улицы Манамы, также руководствовались каирским сценарием, заняв Жемчужную площадь в центре столицы. Эта площадь своим названием обязана жемчугу, добываемому из устриц, которые и были главным богатством стран Персидского залива до открытия нефтяных месторождений.

Площадь Бахрейна – самого маленького арабского государства – составляет всего 766 км^2. Население его в то время насчитывало немногим более миллиона человек, причем подданными королевства являлись около 700 тыс. человек, в основном шиитов. Правящий страной с восемнадцатого века род Аль Халифа, напротив, исповедует суннизм, как и представители других династий, входящих в состав Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), за исключением ибадитского Омана. Совет включает в себя Кувейт, Бахрейн, Катар, Объединенные Арабские Эмираты, Оман и Саудовскую Аравию. Эти шесть нефтяных монархий объединились в мае 1981 года для противостояния экспансии Ирана после того, как пришедший к власти в 1979 году аятолла Хомейни провозгласил создание Исламской республики. Страны-участницы связаны пактом о взаимопомощи в случае агрессии третьей стороны (Тегерана).

Находящийся на том берегу залива, который одни называют Арабским, другие – Персидским, иранский колосс в 2011 году располагал населением 75 млн человек. Но и этого было недостаточно Высшему руководителю Ирана аятолле Али Хаменеи, который в 2012 году заявил о намерении удвоить численность населения Ирана в рамках открыто взятого им курса на достижение гегемонии в регионе. Несмотря на это, благодаря нарождающемуся среднему классу Исламская республика завершила свой демографический переход (характерный для перехода от традиционного общества к индустриальному процесс, в результате которого воспроизводство населения сводится к простому замещению поколений. – Прим. пер.), стабилизировав рождаемость на уровне менее двух детей на женщину – к великой досаде аятоллы. Тем временем в соседних арабских странах рождаемость росла прежними темпами.

В силу конфессиональной структуры бахрейнского общества большинство демонстрантов на Жемчужной площади в социологическом плане было шиитами. В то же время их лозунги носили универсальный характер и призывали как к соблюдению прав человека, так и к социальной справедливости. В государстве действовали демократические институты, такие как выборный парламент и судебная система, оставшиеся в наследство от эпохи британского протектората (закончившейся в 1971 году), однако реальная власть принадлежала правящей династии. Затянувшийся на все девяностые годы конфликт, который его участники называли по аналогии с Палестиной «интифадой», восстановил шиитское население против тогдашнего монарха, который правил при помощи репрессий, сажая в тюрьму и ссылая неугодных.

Взойдя на трон в 1999 году с обещаниями реформ и амнистии, король Хамад ибн Иса Аль Халифа добился политической передышки. Но новое поколение, успевшее за это время вырасти и разочароваться в режиме, подняло в 2011 году восстание, протестуя против возвращения к авторитаризму, падения уровня жизни шиитских масс и растущего у молодых людей ощущения, что они чужаки в собственной стране. Действительно, активно развивавшаяся – на фоне истощения нефтяных запасов – застройка побережья элитными жилыми комплексами, по образцу дубайских и катарских, отрезала жителей местных селений от издавна их кормившего рыбного промысла и привела к исчезновению пальмовых рощ. Мигранты, готовые мириться с понижением социального статуса, монополизировали сферу услуг и рынок неквалифицированной рабочей силы. Последней соломинкой стало упрощение процедуры натурализации для иностранцев-суннитов арабского происхождения. Этот «синдром осажденной крепости» лег у шиитского населения на благодатную почву в виде исторической памяти о трудовой повинности, введенной для коренных жителей династией Аль Халифа после завоевания острова.

В такой обстановке и началось февральское восстание 2011 года. Оно с готовностью подхватило универсальный язык «революции 2.0», зародившийся на площади Тахрир и распространившийся через социальные сети. Выучить его было тем проще, что молодежь Бахрейна всех конфессий пользовалась плодами качественной системы образования, в которой английский язык имел самое широкое распространение. Демонстранты требовали подлинной демократии и справедливого перераспределения национального богатства между всеми бахрейнцами. Как и в Тунисе с Египтом, непропорционально большое количество недовольных своим положением дипломированных специалистов – они, будучи шиитами, считали, что подвергаются дискриминации при трудоустройстве – сыграло определяющую роль в формулировании лозунгов. И опять-таки и здесь многие активисты проходили обучение ненасильственным методам протеста в балканских «мозговых центрах», финансируемых миллиардером-филантропом Джорджем Соросом. После ряда стычек с полицией демонстранты обосновались 19 февраля на Жемчужной площади, которую не покидали до 16 марта.

Власть пошла на ряд уступок под влиянием реформаторских тенденций, выразителем которых выступал наследный принц. Он видел своей задачей восстановление политического консенсуса на более широкой основе, соответствующей чаяниям большинства населения. Принц инициировал всеобщий национальный диалог. Разрешено было вернуться в страну оппозиционерам, в том числе и главе самой радикальной партии «аль-Хакк» («Истина»). Требуя установить республиканский строй, он, по сути, размахивал пресловутой красной тряпкой перед быком, в роли которого в данном случае выступал премьер-министр, приходившийся дядей королю. Премьер был сторонником жесткой линии как в региональной политике, так и на внутриполитической арене и в этом качестве являлся естественным лоббистом интересов Саудовской Аравии.

Прежде всего, свержение одной из династий Аравийского полуострова создавало чрезвычайно опасный прецедент для политического строя стран ССАГПЗ. Уже в декабре 2010 года в Кувейте демократические движения, зародившиеся в предпринимательской среде, вынуждали парламентскую оппозицию ставить вопрос о целесообразности сохранения института монархии. Даже до Саудовской Аравии докатилась волна, поднятая на площади Тахрир. Уровень безработицы среди подданных королевства неуклонно повышался на фоне ежегодного прироста населения более чем на 2 %, а распределение доходов от ренты оставалось на прежнем уровне. Помимо этих внутриполитических соображений, которые шесть лет спустя заставят даже саудитов приступить к коренной реформе социально-экономической модели, основным фактором, повлиявшим на решение стран ССАГПЗ о подавлении бахрейнского восстания, оставался неотступно преследующий их призрак иранской гегемонии в регионе.

Во время моего пребывания в Манаме в октябре 2012 года все мои собеседники из числа правительственных чиновников и суннитских активистов наперебой уверяли меня, что восстание дистанционно контролируется Тегераном. Более того, они были убеждены, что его единственной целью является превращение страны в сателлита Исламской республики. В марте 2011 года я обратил внимание на то, что «аль-Джазира» обходит молчанием события в Манаме. И эта тишина в студиях катарского канала была еще красноречивей на фоне его бурной деятельности на каирской площади Тахрир, события на которой освещались в режиме нон-стоп на протяжении всех решающих недель противостояния. (И тем более на фоне прямых включений из Бенгази, не просто освещавших свержение Каддафи, но и вносивших свой вклад в него.) В следующем месяце я видел на том же каирском майдане, как холодно встречали египтяне бахрейнцев, приехавших проявить свою солидарность с восставшими. Их обвиняли в сеянии шиитской «смуты» («фитны») и даже в проиранской ориентации.

Наконец, в ходе состоявшихся у меня в Катаре в октябре 2012 года бесед с шейхом аль-Кардави, самый известный египетский представитель «Братьев-мусульман» и главный телепроповедник «аль-Джазиры» уверял меня, что происходящее в Бахрейне «не общенародная революция, а выступления одной конфессии против другой, шиитов против суннитов». И подчеркнул: «Бахрейн – страна Арабского залива, нельзя допустить, чтобы он склонился на сторону Ирана!» У всех, с кем я беседовал, в голове сидела неотвязная мысль об испытаниях, которым подвергся Ирак, когда он после вывода американских войск в 2011 году оказался под властью шиитов и в сфере влияния Ирана.

В свою очередь, члены шиитских партий, журналисты, университетские преподаватели и активисты шиитских движений единодушно клеймили бахрейнский режим как автократический. В восстании они видели вызов правящей власти, брошенный во имя равенства и прав человека, и отрицая какое-либо влияние на него Тегерана. Наконец, международное сообщество – в данном случае страны ОЭСР – импортеры энергоносителей – где звучало множество голосов в поддержку демократизации в других странах «арабской весны», беспокоило то, что Бахрейн может стать орудием в руках Ирана и даже, возможно, создать угрозу загрузке танкеров. А для США, учитывая, что Пятый флот их ВМС базировался в Манаме, сама мысль о том, что этот жизненно важный для них портовый комплекс будет под контролем враждебного государства, была неприемлемой.

Таким образом, никто не удивился, когда в понедельник 14 марта саудовские войска и бронетехника двинулись по 25-километровому мосту короля Фахда, связывающему Бахрейн с Саудовской Аравией. Им были приданы полиция из ОАЭ и катарские силы быстрого реагирования, входящие в совместное воинское подразделение стран ССАГПЗ, носящее название «Щит полуострова». Лидеры оппозиционных партий были арестованы, палаточные городки на Жемчужной площади с 16 марта ликвидировались, а Жемчужный монумент в ее центре снесен два дня спустя, чтобы стереть последние следы восстания. Пустырь, вскоре обнесенный колючей проволокой, позднее превратили в круговую транспортную развязку «аль-Фарук» («Различающий истину»). Это прозвище Умара I (634–644), второго Праведного халифа, которого сунниты воспевают за великие завоевания, а шииты (особенно иранские, чьи земли он разорял, за что и был убит рабом-персом) проклинают по сей день, ибо он оттеснил имама Али.

За семь дней до начала календарной весны «Бахрейнская весна» закончилась, а символ ее стерт с лица земли. Впрочем, выступления против режима периодически вспыхивали в отдельных шиитских поселениях, насколько сам могу судить, оказавшись в октябре 2012 года свидетелем подавления одной такой демонстрации спецназовцами-суннитами из Белуджистана и Йемена. Однако и здесь выступления оппозиции носили локальный характер, а остальные части острова постепенно возвращались к нормальной жизни. Одним из наиболее ярких примеров такого возвращения стало возобновление в 2012 году одного из этапов Формулы-1 – Гран-при Бахрейна, не проводившегося в 2011 году из-за восстания.

Военная акция стран – участниц ССАГПЗ 14 марта, подавившая в зародыше выступления, представленные шиитским проиранским мятежом, стала не только переломным моментом в новейшей истории Бахрейна, но и имела решающее значение для судьбы «арабской весны» в трех самых восточных странах, куда она успела заглянуть. В бахрейнских событиях отразилась вся суть тех деталей, которые отличали эти три восстания от тех, что охватили средиземноморское побережье Африки – Тунис, Египет и Ливию. В этих странах, населенных преимущественно суннитами, национальная динамика в ходе восстаний позволила свергнуть деспотов. Лишь позже соперничество нефтяных монархий, в первую очередь Катара и ОАЭ, оказало свое воздействие, способствуя успеху либо провалу «Братьев-мусульман».

В Бахрейне же проблема регионального соперничества практически сразу оттеснила на второй план все внутриполитические соображения. Восстание началось как конфессиональный конфликт, отягощенный противостоянием арабов и иранцев. Появление танков ССАГПЗ сказалось и на экономике, уже испытывавшей напряжение из-за рисков, связанных с добычей углеводородов в Персидском заливе и их поставкой на мировой рынок. Цены на нефть тяготели к снижению, что только способствовало ожесточению борьбы за этот вид ресурсов. Начавшись на бахрейнской сцене, революционное действо затем переместилось на две другие площадки. Одной из них стал юг полуострова, а именно Йемен, где восстание поначалу носило характер межплеменного и культурного противостояния. Вскоре и оно стало жертвой перетягивания каната ирано-шиитским и арабо-суннитским лагерями. Но кульминации эта драма достигла к северу от Аравийского полуострова – в аш-Шаме (Леванте) – с началом сирийского восстания, за которым последовала дезинтеграция Ирака, а затем создание «халифата» Исламского государства.

Йемен: от трайбализма к ожесточению конфессионального противостояния

Отставка и изгнание 14 января 2011 года тунисского диктатора Бен Али, чье правление длилось четверть века, было встречено в столице Йемена Сане лозунгом: «Али! Присоединяйся к своему приятелю Бен Али!» Он был адресован президенту Йемена Али Абдалле Салеху, стоявшему у власти тридцать три года. Сообщение о том, что сын президента Ахмад может принять у отца бразды правления, возмутило даже сторонников Салеха. Ситуация очень напоминала ту, что сложилась в Каире, где перспектива передачи власти наследнику Мубарака оттолкнула от него большую часть «мамлюкского» генштаба, открыв путь для восстания.

В Йемене политический строй, в отличие от авторитарных режимов Туниса, Египта и Ливии, основывался на сложном консенсусе между племенными и местными лидерами. Под руководством Али Салеха Северный Йемен и имевшая социалистическую ориентацию Народная Демократическая Республика Йемен объединились в 1990 году. В 1994 году пришлось подавлять сепаратистское движение на юге, в то время как в горных районах севера множились протесты зейдитов (местного ответвления шиитов). В стремлении сохранить целостность страны, Али Салех плел макиавеллиевские интриги с йеменской спецификой, позволившие ему добиться хрупкого равновесия между вооруженными до зубов племенами. Основано оно было на таком способе социализации, как ежедневное совместное жевание ката. Пережевывание листьев этого кустарника, а к этому ритуалы йеменцы обычно приступают в обеденное время, оказывает стимулирующее действие, вызывая чувство легкой эйфории. Оно способствовало расслаблению участников таких посиделок с катом, в ходе которых высокие договаривающиеся стороны дружелюбно обсуждали, как именно будут выяснять отношения на следующее утро.

На протяжении своего президентства Али Салех мастерски кооптировал во власть различные политические силы, постоянно перетасовывая союзников. И тем не менее йеменское общество оставалось глубоко расколотым. С одной стороны были участники трайбалистской системы партий – президентских или оппозиционных, светских или исламистских, – которые наживались на повальных кумовстве и взяточничестве. (Согласно индексу восприятия коррупции Йемен входил в тридцатку наиболее коррумпированных стран мира.) На другом полюсе находились те, кто был исключен из этой системы. Городская молодежь и студенты составляли значительную часть этого населения, страдающего от недоедания, степень которого одна из самых высоких в мире. Половина из них жила за чертой бедности, около 65 % было меньше двадцати пяти лет, и больше трети молодых людей официально являлись безработными.

События в Тунисе, а затем в Каире, транслировавшиеся «аль-Джазирой», нашли наиболее сильный отклик именно в этой среде недавних выпускников, тщетно возлагавших надежды на свои дипломы. Они приветствовали падение Бен Али шествием по улицам Саны 3 февраля 2011 года. Однако именно новость об отставке Мубарака 11 февраля привела к первой масштабной демонстрации в пятницу 18 февраля, когда опустели мечети. В следующую пятницу демонстрации прокатились уже по всей стране. Египет, в отличие от далекого Туниса, давно служил для Йемена важным ориентиром: сюда в 1962 и 1967 годах Насер отправлял экспедиционный корпус в поддержку офицерам-республиканцам, боровшимся с монархистами, за которыми стояла Саудовская Аравия. Помимо этого, значительная часть йеменской элиты успела получить образование в египетских учебных заведениях, когда они еще славились на весь арабский мир.

Но теперь в Сане был собственный университет. И стоял он на площади, на которой разыгрывалась местная версия каирского Тахрира. Демонстранты, надеявшиеся добиться в течение пары-тройки недель по каирскому же сценарию, отставки президента, назвали свой майдан Площадью перемен («Площадь Тагйир»). Свой Тахрир в столице уже имелся – кольцевой перекресток, который так официально и назывался, но его уже успели занять сторонники Салеха. Отсюда они обратились с призывом к своим соплеменникам спуститься с гор и разбить палаточный городок в поддержку президента. Впрочем, этот революционный импульс с самого начала не укладывался в национальный контекст, поскольку здесь не было «народа», который, как предполагалось, должен был «хотеть падения режима». Вместо него наличествовал винегрет из этнических и региональных группировок, каждая из которых могла мобилизовать ополчение, исходя из постоянно меняющегося состава противоборствующих коалиций. И, в отличие от Туниса и Египта, армейская верхушка была не в состоянии сместить президента: в распоряжении Али Салеха находилось множество племен, огневой мощи которых регулярная армия ничего не могла противопоставить.

Племенная мозаика как эрзац-демократия

В «оккупировавшей» площадь Перемен перед университетом толпе студенты, легко узнаваемые по «современной» одежде (шорты и рубашки с короткими рукавами), составляли чуть менее половины собравшихся. К ним присоединились представители племен в традиционных белых юбках и с традиционным же джентльменским набором: джамбийя (кривой кинжал в коричневых кожаных ножнах) за поясом, автомат Калашникова на плече. (Говорят, что на каждого йеменца приходятся три единицы огнестрельного оружия.) Замечены были и активисты одной шиитской секты с севера страны, размахивавшие красно-зелеными плакатами с надписями: «Аллах велик! Смерть Америке! Смерть Израилю! Проклятие иудеям! Победа за исламом!» Это были противники Али Салеха, с которыми он воевал шесть раз, но так и не смог одолеть.

Этим «Помощникам Аллаха» («Ансар Аллах»), названным «хуситами» по фамилии их лидеров, суждено было сыграть очень важную роль в эскалации межконфессионального противостояния в ходе восстания. В отличие от восемнадцати каирских дней, демонстрации в Сане, казалось, будут продолжаться вечно. Племена спускались с гор к столице со своими шатрами и могли оставаться столько, сколько сочтут нужным для достижения своих целей. Это была давняя арабская традиция, прочно устоявшаяся уже в XIV веке, когда о ней впервые упомянул арабский мыслитель Ибн Хальдун.

Когда я проезжал по Сане в январе 2012 года, спустя почти год после того, как началось стояние на площади Перемен, она успела превратиться в обустроенный лагерь с местами для ночлега и питания и площадками для политических дискуссий. На одной из них мне предложили выступить на арабском языке. Аудитории, которой заграничные поездки были не по средствам, не терпелось познакомиться со свидетельствами очевидца «арабской весны». Они жаждали услышать о событиях в Каире и в меньшей степени в Тунисе, на которые были устремлены все их надежды, но не о Ливии, где я также побывал. Хотя племенная структура Ливии напоминала их собственную, тех йеменцев, с которыми я общался, отталкивал царивший там хаос.

Верные сторонники президента и его непримиримые противники, таким образом, поделили между собой Сану, окопались на занятых позициях и периодически постреливали друг в друга из минометов, не стремясь при этом к полному уничтожению противника. Стороны свято блюли обычаи племенной войны, перемежавшейся тайными сборищами, на которых вопросы войны и мира решали во всех смыслах под катом. Шейх Садык аль-Ахмар, бывший союзник, а теперь заклятый враг Али Салеха, пригласил меня в свой дворец, наполовину разрушенный ракетами. Но принимали меня со всей помпой, которая приличествовала знатному представителю племенной конфедерации Хашид. Церемонно пережевывая кат, аль-Ахмар излагал мне и внимающим ему павлинам свое видение будущего коалиции оппозиционных сил, главным столпом которой он и являлся.

Коалиция, получившая название «Ликаа Муштарак» («Совместная встреча»), представляла собой настоящую гремучую смесь, объединившую столь разнородные силы, как «Братья-мусульмане», представленные партией «аль-Ислах» («Объединение за реформы»), которую также возглавлял шейх, светское «Южное движение» («аль-Хирак аль-джануби»), требовавшее автономии или даже независимости для Адена и прилегающей к нему территории Южного Йемена, и, наконец, крупные племена, лидеры которых порвали с Али Салехом. Все они увидели в студенческих волнениях удачную возможность либо ослабить позиции президента и выбить из него для себя побольше теплых местечек, либо заменить его кем-нибудь более сговорчивым. Президент со своей стороны возглавлял Всеобщий народный конгресс Йемена (ВНК). И, хотя часть его окружения переметнулась в стан оппозиции, он все еще мог рассчитывать на прикормленные и в силу этого испытывающие к нему особую признательность элитные войска, авиацию и разведслужбы.

Эти два блока, боровшиеся за власть, пытались контролировать и направлять ход событий на площади, но оставались на их периферии. Что касается студентов, среднего класса и городской бедноты, затеявшей эту заваруху, то они за неимением оружия не могли серьезным образом влиять на будущее страны. Две политико-религиозные экстремистские силы, хуситы и джихадисты, извлекали наибольшую выгоду из «йеменской весны», нарушая традиционное равновесие сил. И, оседлав волну протеста, они своего добились. Эскалация конфликта с последующим перерастанием его в гражданскую войну постепенно превратила и хуситов, и джихадистов в главных выгодоприобретателей от хаоса, ставшего проявлением конфессиональных противоречий, раздиравших Ближний Восток.

Йемен не только раздроблен по территориально-племенному принципу, но и разделен географически между северными горами и южными и прибрежными равнинами. Как и в других частях арабского мира, горы давали убежище ересям и позволяли выживать доисламским верованиям. Равнинные районы, напротив, благоприятствовали распространению ортодоксии. Этот раскол между севером и югом, более-менее совпадающий с государственными границами бывших Северного и Южного Йемена, также противопоставлял горы, окружающие Сану (расположена на высоте 2250 м над уровнем моря), где господствует зейдизм, умеренное направление шиизма, Адену и прибрежным провинциям Хадрамаут и Абьян, исчерченным караванными тропами, где главенствует шафиитский мазхаб – самая толерантная школа в суннизме.

Зейдизм получил название по имени Зейда ибн Али (712–740), которого его последователи считали пятым и последним законным имамом, тогда как шииты-двунадесятники отводили эту роль имаму Мухаммеду аль-Бакиру (712–743). Зейдизм обнаруживает черты, сближающие его с суннизмом, благодаря чему в течение четырнадцати веков они мирно сосуществовали. Зейдизм был духовной скрепой режима имамата с центром сначала в Сааде, городе на севере страны, который по сей день остается оплотом приверженцев этого течения, а затем в Сане. В 1962 году, после того как арабские офицеры-националисты свергли имама, вспыхнула гражданская война между монархистами, получавшими помощь от Саудовской Аравии, Запада и Израиля, и республиканцами, поддержанными Насером и его высоким покровителем в лице СССР. И, хотя египетский экспедиционный корпус бесславно увяз в йеменских песках, Эр-Рияд в конечном итоге все-таки признал республику в 1970 году. С ликвидацией имамата зейдизм утратил свое политическое значение, поскольку лишился статуса государственной идеологии.

Радикализация сект

В этот момент Мукбиль ибн Хади аль-Вадии (1933–2001), богослов из зейдитского рода, ставший в Саудовской Аравии радикальным салафитом, начал обличать бывших единоверцев как еретиков. Из-за связи с джихадистами, устроившими в 1979 году теракт в Мекке, он оказался за решеткой, а затем был выслан на родину. Там, в городке Даммадж близ Саады, он открыл медресе Дар уль-Хадис («Обитель хадисов»), ставшее центром самой жесткой идеологической обработки. Репутация учебного заведения и немалые средства, которыми оно располагало, позволяли ему привлекать учеников со всего света, особенно из Европы, но также и из Индии, Пакистана, Индонезии и Африки. Впрочем, первоочередной целью являлись юные зейдиты, которых убеждали отречься от родительской веры.

Реакция на эти крайности основателя медресе и его последователей приняла форму движения «Правоверная молодежь» («аш-Шабаб аль-муаминин»), которое по фамилии его основателя и лидера известно как хуситы. «Правоверная молодежь» приняла революционную теологию Тегерана в качестве противоядия от фанатичного салафитского сектантства Мукбиля ибн Хади. Это был логичный шаг в условиях, когда зейдиты были лишены административного ресурса, а иранские шииты после провозглашения Исламской Республики успешно строили теократию. Лозунги, скандируемые на митингах «Правоверной молодежи»: «Смерть Израилю!», «Проклятие иудеям!», – были насквозь пропитаны антиамериканизмом и антисемитизмом. Но, как ни парадоксально, метили они в Саудовскую Аравию и салафитов, обвинявшихся в пособничестве США и еврейскому государству (в этом движение следовало пропагандистской линии Тегерана).

Подогревала воинственность хуситов и давняя вражда, которую они питали к еврейской общине, процветавшей при зейдитском имамате, пока почти все из ее пятидесяти тысяч членов не репатриировались в 1949 году в Израиль, после чего ее численность сократилась до нескольких сотен человек. В 2009 году хуситы грозились уничтожить оставшихся евреев, проживавших в селении Салем, близ Саады, обвиняя их в сионистской деятельности. Им пришлось бежать в столицу под защиту президента. Помимо того, «проклятие» («ляан» по-арабски), термин Корана, применяемый к евреям (сура 5, аяты 13 и 64), в шиитских текстах использовался также в отношении халифа Умара – непримиримого и фанатичного представителя суннизма, которого шииты винили в гонениях на их имама Али. Это «проклятие» до сих пор повторяется рефреном в шиитских «нашидах» (народных песнопениях), посвященных его памяти.

Хуситы испытывали жгучую неприязнь к президенту (хотя тот сам был зейдитом) по ряду причин. Во-первых, они подозревали Али Салеха в том, что за предоставлением Мукбилю ибн Хади и его ученикам возможности беспрепятственно вести агрессивную салафитскую пропаганду скрывается небескорыстное лоббирование интересов саудитов. Во-вторых, в 2004–2011 годах Салех организовал против хуситов шесть военных операций, одна из которых стоила жизни основателю движения. Руководство им перешло в руки его братьев. Наконец, конфликт в Сааде также стал заложником регионального конфессионального противостояния шиитов и суннитов. Хуситы пользовались поддержкой Тегерана, масштабы которой они пытались преуменьшить, а их противники, напротив, преувеличить, при том что лагерь Али Салеха сам получал существенную помощь со стороны Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратов. С точки зрения геополитики «Ансар Аллах» («Помощники Аллаха») – официальное название партии хуситов – относится к ваххабитской монархии и Йемену так же, как «Хизбалла» к еврейскому государству и Ливану. Первые создавали напряженность на границе с Саудовской Аравией, вторые обстреливали ракетами «Скад» Израиль; хуситы взяли под контроль Сану, «Хизбалла» – Бейрут. В этом плане оба города представляли собой своего рода плацдарм для установления гегемонии Ирана. Это объясняет, почему хуситы стали направлять отряды в столицу из своего оплота в Сааде, как только в 2011 году вспыхнуло восстание. Пользуясь ослаблением режима, они смешались с демонстрантами палаточного городка на площади Перемен и тем самым закрепились в Сане. И спустя три года им удалось полностью взять столицу под контроль.

Параллельно радикализации зейдитов, сближавшихся с Тегераном, на севере страны йеменские сунниты строили отношения с джихадистами на юге. Способствовал интенсификации контактов и тот примечательный факт, что «родовое гнездо» Бен Ладенов находится в Хадрамауте. Отец Усамы, родившийся в этом краю, знаменитом своими глиняными небоскребами, эмигрировал в Саудовскую Аравию, где стал крупнейшим строительным магнатом. Высокое положение при монаршем дворе позволило ему в свое время получить подряд на реконструкцию Заповедной мечети в Мекке.

Наряду с личностью основателя «аль-Каиды» распространению джихадизма в Южном Йемене способствовало также наличие большого количества ветеранов афганской войны 1980-х годов. Многие из них покинули Южный Йемен, когда там еще сохранялся просоветский режим, преследовавший местных исламистов. Участники боевых действий, прошедшие надлежащую идеологическую обработку и соответствующую военную подготовку, в начале девяностых возвращались в страну, ставшую единой при президенте Салехе. Чтобы уменьшить влияние социалистов-южан в коалиционном правительстве, президент взял себе в союзники исламистскую партию «аль-Ислах», объединявшую в своих рядах «Братьев-мусульман» и племенных вождей, и включил в свое ближайшее окружение «арабских афганцев», вернувшихся с поля брани.

Эти ветераны принялись убивать лидеров южан. Когда в 1994 году Юг предпринял попытку отделиться, джихадисты при поддержке правящей власти усилили террор, навязывая салафитские порядки некогда светскому региону. Диапазон их действий был достаточно широким: от разгрома последней в Адене пивоварни до взрывов в суфийских мавзолеях и принуждения женщин к ношению никаба (закрывающего лицо покрывала). Во второй половине девяностых джихадисты создали «Исламскую армию Адена и Абьяна». Название ее отсылало к следующему хадису Пророка: «Армия из двенадцати тысяч выйдет из Адена и Абьяна, она даст победу Аллаху и Его посланнику». Группировка закрепилась в регионе и обеспечила базу «аль-Каиде», когда в октябре 2000 года моторка, до отказа загруженная взрывчаткой, протаранила корпус американского эсминца «Коул», стоявшего на дозаправке в Адене, в результате чего погибли семнадцать моряков. Главного подозреваемого в теракте местные спецслужбы не побеспокоили.

По иронии судьбы Йемен, считавшийся прифронтовым государством в войне с «аль-Каидой», объявленной после 11 сентября 2001 года, получал военную помощь от США в размере десятков, а затем и сотен миллионов долларов, которые должны были пойти на искоренение джихадизма на территории страны. Ее племенное устройство, уязвимое для инфильтрации террористов, которой способствовал расцвет салафизма на юге после набега 1994 года, позволяло президентскому окружению претендовать на все более активное «освоение средств», выделяемых Вашингтоном, во имя «войны против террора».

В 2003 году вторжение США и их союзников в Ирак вызвало новую волну желающих повоевать и рост антизападных настроений. Одновременно статусные заключенные, содержавшиеся в столичной тюрьме строго режима, бежали из нее в феврале 2006 года не без помощи тюремного персонала. В числе беглецов были те, кто создаст организацию «аль-Каида на Аравийском полуострове» (АКАП), которая в 2009 году объединила йеменских и саудовских последователей Бен Ладена. Она пополнялась выходцами из других стран Персидского залива и иностранцами, прибывшими в страну для прохождения военной и идеологической подготовки. Один из братьев Куаши, устроивших бойню в редакции «Charlie Hebdo» 7 января 2015 года, обучался азам терроризма именно в АКАП, к членам которой он себя причислял.

Когда в феврале 2011 года вспыхнуло восстание, АКАП воспользовалась растерянностью, охватившей силовые структуры. Она следовала примеру Абу Ияда ат-Туниси, который после того, как из тунисских тюрем выпустили заключенных, занялся прозелитизмом в неблагополучных районах. АКАП также равнялась на ливийских джихадистов, успешно применявших в условиях разобщенности местных племен принцип «разделяй и властвуй». Действуя в схожей обстановке, АКАП создала массовое движение, объединяющее всех сочувствующих, движение, в котором на радикальную идеологию накладывались социальные требования его участников. Оно получило то же название, что в Тунисе и Ливии, – «Ансар аш-шариа» («Сторонники шариата»). Движение овладело йеменской мухафазой (провинцией) Абьян с выходом к побережью Индийского океана в мае 2011 года, через три месяца после начала восстания. Зеркально отражая действия хуситов, навязывавших шиитскую мораль Северу, находившемуся под их контролем, группировка «Ансар аш-шариа» более чем на год установила свои порядки в Абьяне. Здесь их тактика во многом напоминала ту, которой придерживалась одноименная ливийская организация в порту Дерна в Киренаике. Группировка также представляла угрозу для Адена, приехав куда в январе 2012 года, я обнаружил, что местных жителей охватывает паника при одной мысли о том, что их город может перейти в руки джихадистов. Они были в каких-то трех десятках километров, полным ходом претворяя в жизнь нормы шариата посредством телесных наказаний, ампутаций конечностей и обезглавливаний.

В феврале 2012 года в результате посреднических усилий, предпринимавшихся Советом сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ) с ноября 2011 года, Али Салех согласился отказаться от президентских полномочий под гарантии предоставления иммунитета от судебного преследования. Это позволило ему избежать (на время) незавидной участи Бен Али, Мубарака и Каддафи. Его сменил вице-президент, маршал Абд Раббо Мансур Хади, южанин из Абьяна, который считал своим долгом отбить родной город у джихадистов (что и произошло в мае 2012 года). Впрочем, Али Салех сохранил влияние на политическую жизнь Йемена с ее постоянной перетасовкой альянсов. Вопреки надеждам, возлагавшимся на преемника Салеха международным сообществом, ему не удалось восстановить государственную власть, оставшуюся в заложницах нескончаемого конфликта различных племенных и региональных сил.

В числе принятых Хади мер был и закон о федерализации Йемена и его разделении на 6 автономных федеративных единиц, лишавший Сааду выхода к Красному морю, а тем самыми прибылей от контрабанды. Действия Хади вызвали недовольство местных зейдитов, чье экономическое положение продолжило ухудшаться, и упрочили социальную базу движения хуситов. Хуситы расширили ряды своих ополчений, которые уже бесконтрольно хозяйничали на границе с Саудовской Аравией, и, обеспечив тылы, двинулись на столицу, которую заняли в сентябре 2014 года при поддержке армейских частей и племен, сохранивших верность Али Салеху. Возмездие обрушилось на них два месяца спустя, когда в мечетях, где они скандировали традиционное «Смерть Америке! Смерть Израилю! Проклятие иудеям!», прогремели взрывы, унесшие жизни ста сорока хуситов.

Исламское государство взяло на себя ответственность за теракты, тем самым дебютировав на джихадистской сцене этой страны, где главные роли все еще оставались за группировками, более-менее тесно связанными в организационном плане с «аль-Каидой», а именно за АКАП и «Ансар аш-шариа». Абу Бакр аль-Багдади, 29 июня того же года провозгласивший себя в Мосуле халифом, принял клятву верности от йеменской ячейки ИГИЛ. Но эта организация занимала в Йемене второстепенное положение, поскольку, в отличие от своих соперников, не смогла внедриться в племенные структуры. В этом заключалось коренное отличие Йемена от Сирии и Ирака, где ИГИЛ удалось обойти конкурентов.

В феврале 2015 года президент Хади, находившийся под домашним арестом в своем дворце в Сане и небезосновательно опасавшийся за свою жизнь, бежал в Аден. В следующем месяце новый министр обороны Саудовской Аравии, наследный принц и сын короля, Мухаммед ибн Салман принял на себя руководство военной коалицией ССАГПЗ. Она получила поддержку США, Великобритании, Франции, а также ряда суннитских государств, включая Марокко, которые к ней присоединились. Авиация коалиции бомбила находившиеся под контролем хуситов районы в столице и к северу от нее, с целью вернуть в президентский дворец маршала Хади. В отместку хуситы совершили стремительный бросок на Юг и захватили Аден, вновь вынудив президента бежать, на этот раз в Эр-Рияд. Войскам ОАЭ удалось отбить южную столицу лишь в июле, после четырехмесячных уличных боев.

Воспользовавшись возникшей неразберихой, АКАП в апреле заняла Эль-Мукаллу – главный порт мухафазы Хадрамаут на побережье Индийского океана. У воинских формирований ОАЭ ушел целый год на зачистку города от джихадистов, но те и после этого продолжали контролировать внутренние районы страны. Местное население, по сути, воспринимало наступление хуситов на юге как вторжение шиитов на традиционно суннитские земли. Таким образом, пока единоверцы из АКАП их защищали, жители Хадрамаута терпели присутствие этой группировки, хотя это вовсе не означало, что они разделяли ее идеологию. Схожее явление наблюдалось и в Ираке, хотя в гораздо более серьезных масштабах: здесь суннитские области, не примирившиеся с господством шиитов, проложили путь к захвату ИГИЛ Мосула в июне 2014 года.

Углубление религиозного раскола, таким образом, играло на руку наиболее радикальным представителям каждого лагеря, проирански настроенным хуситам с одной стороны и фанатичным суннитским джихадистам – с другой. Оба лагеря воздействовали на соответствующие конфессиональные общности, подогревая их взаимный антагонизм, чтобы иметь возможность использовать их как опору своей власти. Схожее обострение межконфессиональных противоречий ставило под угрозу традиционное сосуществование зейдитов и шафиитов – один из краеугольных камней сохранения йеменской идентичности и равновесия сил в стране. Тем не менее тиски, в которых обе группировки держали население, по большому счету сжимались и разжимались синхронно приливам и отливам гражданской войны: ни одной из сторон не удалось перемолоть племенную структуру, которая могла бы стать платформой для национального примирения.

Возможно, именно эта преждевременная надежда на примирение оказалась роковой для бывшего президента Али Салеха. Постоянная перетасовка альянсов позволяла ему удерживаться в кресле более тридцати лет. Демонстранты в 2011 году тщетно требовали его ухода, и, наконец, 4 декабря 2017 года он был убит в Сане, так и не успев довести до конца свою последнюю политическую рокировку. Главы ОАЭ и Саудовской Аравии, увязшие в военной операции с крайне сомнительными перспективами, в очередной раз возобновили с ним диалог. Неудивительно, учитывая масштаб людских и финансовых потерь, понесенных за два года боевых действий. К тому времени количество погибших составляло около десяти тысяч, раненых – пятьдесят тысяч; семь миллионов йеменцев страдали от недоедания, и миллион – от холеры. Лидеры ССАГПЗ хотели отвести Ахмаду, сыну Салеха, проживавшему в Абу-Даби, роль компромиссной фигуры, которая положила бы начало процессу примирения.

Али Салех начал критиковать своих союзников-хуситов летом 2017 года, называя их «простыми ополчениями», не представляющими интересы зейдитов. Он также изъявил готовность сотрудничать с ССАГПЗ по плану мирного урегулирования, предложенному в начале декабря. Но в обоих случаях он переоценил свои силы и возможности для маневра: хуситы обвинили его в «измене» и убили, когда он находился на территории племени, которое, как он считал, ему покорилось. Убийцы обставили его гибель так, чтобы она выглядела как смерть от шальной пули в ходе перестрелки на КПП при попытке бежать из столицы. В соцсетях распространилось видео со сценами надругательства разъяренной толпы над телом бывшего президента. Смысл этого, возможно, заключался в том, чтобы напомнить о последних минутах Каддафи и публично смешать обоих бывших диктаторов с одной и той же грязью, осквернив лидера Йемена посмертно. Ведь Али Салех до самого конца пользовался гораздо большей популярностью, чем ливийский диктатор.

Шесть лет минуло с тех времен, когда началась «йеменская весна», расколовшая народ, который якобы ждал «падения режима». Общество оставалось в заложниках нарастающего конфликта, наложившегося на извечное противостояние шиитов и суннитов. Бесславный уход со сцены Али Салеха, который более трех десятилетий удерживался у власти ценой многочисленных компромиссов, не изменил ситуацию. События в Йемене разворачивались в рамках борьбы между Эр-Риядом и Тегераном за гегемонию в регионе, кульминацией которой стала война за контроль над Левантом – аш-Шамом.

Но в 2018 году, пока саудовские самолеты бомбили горные укрытия хуситов, ОАЭ, опираясь на свои авиацию и флот, контролировали на Юге все побережье Индийского океана. Все это время Абу-Даби поощрял сепаратистские настроения тех, кто ностальгировал по утраченной государственности Южного Йемена, флаги которого до сих пор развевались повсюду. Создав плацдарм на континенте в Эль-Мукалле и Адене, ОАЭ заняли остров Сокотра, находящийся на входе в Баб-эль-Мандебский пролив, эти ворота в Красное море. Затем Эмираты начали вести переговоры о создании военно-морских баз и передаче им в управление портов уже в Сомалиленде и Пунтленде (непризнанные территории Сомали), а также в Эритрее.

Абу-Даби, разумеется, располагал гораздо более серьезными переговорными возможностями, чем нищие «несостоявшиеся государства» Африканского Рога. Для сказочно богатой нефтяной монархии конфликт в Йемене стал отличным предлогом для установления контроля над обширным морским пространством, через которое пролегает один из самых оживленных в мире маршрутов нефтеналивных танкеров, и превращения в ведущего регионального игрока. Будущее покажет, надолго ли сохранится эта раздробленность Йемена, навязанная ему извне. Или традиционный для страны способ ведения переговоров, символизируемый совместным жеванием листьев ката, позволит найти компромисс между непримиримыми противниками? Возможно, в этом и заключается для страны надежда на высвобождение из удушающих объятий противоборствующих сект.

От сирийского восстания до джихада в Леванте

В войне в Леванте нашли выражение все драмы и конфликты, которые обнажили волнения в арабских странах. Здесь они вылились в неслыханное зверство, ставшее символом начала XXI века. В этой войне самые чудовищные этнические и религиозные пережитки прошлого причудливым образом переплелись с самыми передовыми коммуникационными технологиями. Религиозный экстремизм выплеснулся на ленты Фейсбука, в твиттер-каналы и защищенные мессенджеры. Таким образом, апокалиптические изуверство и жестокость в виртуальной реальности достигли апогея, привлекая в глобальном масштабе посредством соцсетей аудиторию, испытывающую тягу к шок-контенту. Начавшись как демократический протест против произвола сирийского режима, движение за несколько месяцев переросло в вооруженное восстание, охватившее весь Левант. Но и оно вскоре оказалось в заложниках у регионального конфликта между суннитами, находившимися под контролем салафитов, и шиитами, конфликта, в орбиту которого были втянуты все соседние государства.

Слившись с предшествовавшим ему суннитским мятежом в Ираке, сирийское восстание в итоге привело к провозглашению 29 июня 2014 года «халифата» ИГИЛ, стершего границу между обеими странами во имя единства уммы – всемирной общины правоверных мусульман. Затем «халифат» превратился в эпицентр международного джихадизма на его третьей стадии развития. Движимый идеологией двух Абу Мусабов – ас-Сури и аз-Заркауи, он погрузил в пучину ужаса всю планету – от Парижа до Ниццы, от Берлина до Лондона и Брюсселя и их неблагополучных предместий, от Средиземного моря до долины Евфрата. В стремлении не оставить и следа от всех неисламских цивилизаций игиловцы уничтожали даже руины древних Ниневии и Пальмиры. На их развалинах ИГИЛ намеревалось построить всемирное царство ислама на земле в том виде, в каком его себе представляли джихадисты, основываясь на салафитской интерпретации исламского Священного писания.

В конфликт были также вовлечены великие державы – США, Россия и страны ЕС, силы которых в той или иной форме присутствовали в Сирии и Ираке. Здесь они вступили во взаимодействие с региональными акторами – Турцией, Иорданией, Саудовской Аравией, ОАЭ и Катаром. Участниками конфликта стали и ряд местных милиций, некоторые из которых сражались на стороне повстанцев. Другие поддерживали правящий режим – шииты из Афганистана, Ирана, Ирака и Ливана, а также курды, преследовавшие собственные национальные интересы. Быстрый рост этих полугосударственных военных структур является одной из наиболее характерных черт конфликта. Он же представляет собой одно из главных препятствий на пути к восстановлению мира в Леванте.

Самым же зловещим препятствием было «Исламское государство». Провозглашенный им на обширной территории «халифат» существовал с 2014 по 2017 год, в ходе которых лавинообразно нарастало количество терактов по всему миру. Столица игиловцев Ракка пала 17 октября 2017 года под ударами собранной с миру по нитке коалиции враждебно настроенных по отношению друг к другу сил, на время объединившихся против ИГИЛ и творимых им бесчинств. Искоренение ИГИЛ и других джихадистских сил, став приоритетной целью Запада, радикально изменило характер конфликта. Она позволила уйти от вопроса свержения режима Башара Асада, хотя именно эта перспектива ставилась во главу угла в начале сирийского восстания. Но Западу при этом не удалось извлечь необходимые уроки из банкротства его первоначальной стратегии. Режим, по сути, воскрес из мертвых при помощи России и Ирана. Три года, которые потребовались на то, чтобы уничтожить «Исламское государство» как территориальную единицу, причинили региону гигантский ущерб, превратив Левант в руины. Не меньше полумиллиона человек погибло за семь лет боевых действий, еще десять миллионов стали беженцами. Из них более миллиона нашли пристанище в Европе. Здесь наплыв мигрантов вызвал стремительное поправение электората. Особенно заметным было ослабление политической модели главного государства Европейского союза – ФРГ.

Конфликт в Леванте в силу его глобального масштаба можно назвать своего рода мировой войной эпохи постмодерна, в ходе которой альянсы создаются, распадаются и возникают вновь с беспрецедентной частотой. Рассмотрение данного явления в перспективе является ключом к пониманию не только силовых линий конфронтации, но и любых инициатив, направленных на выход из кризиса и возрождение региона. Если оно и начнется, то происходить будет в условиях новой тенденции неуклонного снижения нефтяных котировок, влияющей на то, как Ближний Восток, чьи ресурсы и влияние тают на глазах, будет вписываться в систему международных отношений.

Шесть с половиной лет прошло между началом «арабской весны» 18 марта 2011 года в сирийском городе Даръа и падением Ракки 17 октября 2017 года. За эти годы показали, как демократический протест гражданского общества трансформировался в религиозную войну как внутри самого ислама, так и против Запада. На нее наложились межэтнические конфликты, коренным образом менявшие хрупкий баланс сил. Сирия так и не испытала свой «момент энтузиазма», объединяющий средний класс и широкие народные массы, как это было в Тунисе и до некоторой степени в Египте и Ливии. Здесь, как в Бахрейне, а затем в Йемене, конфессиональная раздробленность общества в зародыше подавила движение, которое могло бы добиться изоляции и свержения правящего режима. Асаду хранило верность алавитское меньшинство, к которому принадлежала правящая династия, имевшая также поддержку в лице христиан, друзов и шиитов-исмаилитов, в совокупности составлявших около одной пятой населения. Часть секуляризованного суннитского городского среднего класса, поднявшегося за счет политики экономической либерализации, проводимой президентом, также волей-неволей занимала сторону правительства.

Уже в первых мирных демонстрациях, в которых принимали участие и некоторые представители алавитской и христианской интеллигенции, основную массу участников составляла неимущая арабская молодежь суннитского вероисповедания. Это обстоятельство достоверно задокументировал географ Фабрис Баланш (составитель карт для этой книги) в своем труде о конфессионализме в период гражданской войны в Сирии (Balanche F. Sectarianism in Syria's Civil War. The Washington Institute for Near East Policy, 2018). В нем нашел отражение демографический взрыв в сельской местности, небольших провинциальных городах и окраинах мегаполисов, куда массово устремилось сельское население. С 1960 по 2010 год население Сирии выросло с 4,5 до 20 миллионов жителей. В войну 2011–2018 годов население сократилось на 4–5 миллионов человек вследствие роста смертности, снижения рождаемости и эмиграции. По состоянию на 2019 год количество проживающих в стране оценивалось в 16 миллионов, а беженцев – в 7 миллионов человек.

Эти полвека экспоненциального демографического роста оказали особенно сильное воздействие на сельское общество и племенные структуры, а также на бедные окраины Дамаска, Алеппо и Ракки. Прирост населения обеспечивали в основном сунниты за счет меньшинств, в первую очередь алавитов, многих из которых правящие власти селили в Дамаске в качестве своего рода преторианцев режима. В результате ранее головокружительные темпы рождаемости резко замедлились: за двадцать пять лет, предшествовавших восстанию 2011 года, доля алавитов в населении страны сократилась с 15 % до 10 %. Среди суннитов также важно различать арабов и курдов (65 % и 15 % населения соответственно), поскольку их политические предпочтения в ходе гражданской войны разойдутся.

Баасистский режим Хафеза Асада на протяжении трех десятилетий его президентства (1971–2000) делал страну светской, пусть даже «с помощью дубинки», по выражению покойного Мишеля Сёра. В то же время в те десять лет до восстания, когда у власти находился его сын, напротив, наблюдался как количественный, так и качественный рост исламизации. Этот феномен, не сразу бросавшийся в глаза, казался парадоксальным тем, кто слепо восхищался космополитизмом либеральной элиты Сирии. Воплощением его им казался в начале нового тысячелетия молодой (сменил отца у власти в 34 года) президент Башар Асад. На первый взгляд логично: такое впечатление производили офтальмолог, только что вернувшийся из Лондона, и его красавица-жена Асма, инвестиционный банкир, представительница уважаемой суннитской семьи из города Хомс.

Как показал Тома Пьерре в своей книге «Баас и ислам в Сирии: династия Асадов против улемов» (Pierret T. Baas et islam en Syrie: la dynastie Assad face aux oulémas. Presses universitaires de France (PUF), Paris, 2011), набожное сельское население испытывало сильное влияние суфийских тарикатов, таявшее, когда они отрывались от корней и мигрировали в мегаполисы. Эти сети контактов теряли свое значение в их новых огромных хаотически застроенных окраинных районах. Новые горожане массово переориентировались на ультраконсервативный салафизм, даривший им надежду на спасение в загробном мире при условии неукоснительного и буквального исполнения предписаний Корана. Но здесь и сейчас, в мире земном, салафиты проповедовали культурный разрыв с безбожными защитниками светского образа жизни и проклинали как еретиков алавитов, захвативших власть и богатство в ущерб правоверным мусульманам. Режим терпел рассадники салафитских идей до тех пор, пока не звучали призывы к насилию, и поддерживался порядок, пусть даже и на религиозной основе. Но джихадизм успел пустить корни в этих трущобах неблагополучных пригородов и расцвел пышным цветом, когда американцы вторглись в марте 2003 года в Ирак, где оставались до 2011 года.

На деле же сирийская разведка втайне помогала тысячам бойцов, рвущихся присоединиться к антиамериканскому восстанию суннитов в Ираке, пересечь границу (которая десять лет спустя окажется в самом сердце «халифата» ИГИЛ). Наряду с доморощенными джихадистами в Ирак транзитом через Сирию проникло и множество иностранцев. В ретроспективе эта политика могла бы показаться странной, учитывая, что эти моджахеды в конечном итоге принялись истреблять в приграничных районах иракских шиитов, поддерживаемых Ираном, надежным союзником, а в будущем и главной опорой Дамаска. Но то государство в государстве, каковым являлись спецслужбы мухабарат, имело полное взаимопонимание с Тегераном: все, что ослабляет американские оккупационные войска, обескровленные террористами в Ираке, в конечном итоге будет способствовать установлению контроля Ирана над Месопотамией.

Играло здесь роль и желание режима Асада избавиться от джихадистов, дав им долгожданную возможность пасть на поле боя. Теми же соображениями руководствовались в Египте и Алжире, когда в восьмидесятые раздували пламя афганского джихада, освобождая заключенных боевиков. Дамаск внедрялся в салафитские круги – к их теневым партнерам, в их мечети и так далее, вычислял наиболее радикальных местных салафитов и подогревал их воинственность. Эта деятельность тогда практически не предавалась огласке. Отношения с Вашингтоном внешне еще выглядели нормально, благодаря «войне против террора», объявленной после событий 11 сентября 2001 года, поскольку все сирийские джихадисты, арестованные американскими военными в Афганистане и Пакистане, передавались Дамаску. Их содержали и допрашивали в тюрьме особого режима Сейдная недалеко от столицы. Одним из самых известных среди таких заключенных был не кто иной, как ключевой идеолог третьего поколения джихадизма, уроженец Алеппо Абу Мусаб ас-Сури, который, по утверждению некоторых источников, по состоянию на 2015 год еще находился за решеткой. Побывал здесь и его соратник Абу Халид ас-Сури, ветеран «аль-Каиды», которого освободят осенью 2011 года, через несколько месяцев после начала сирийского восстания. Ему было суждено сыграть решающую роль в «джихадизации» движения.

Взамен Башар Асад выдавал Парижу всех французов, арестованных по пути в Ирак. Среди них был главный теоретик джихада во Франции – житель Альби Тома Барнуэн, перехваченный вместе с Сабри Эсидом на сирийско-иракской границе 12 декабря 2006 года. Оба сыграют впоследствии важную роль в распространении терроризма во Франции. Отбыв наказание во французских тюрьмах, и тот, и другой решили вернуться в Сирию, где шла гражданская война. Эсид обрел зловещую славу благодаря видео 2015 года, на котором заставил своего двенадцатилетнего пасынка казнить на земле «халифата» ИГИЛ араба-израильтянина, обвиненного в шпионаже. Барнуэн же снова будет арестован, на этот раз курдами из «Отрядов народной самообороны», в декабре 2017 года, после падения Ракки. Такого рода манипулирование джихадистами в годы, предшествовавшие восстанию, впоследствии аукнется режиму Ассада. Алжир и Египет обнаружили в 1992 году, что их «афганцы», уже прошедшие должную военную и идеологическую подготовку, вернулись, будучи готовыми вести джихад на родине. И снисходительное отношение сирийского режима к распространению салафизма в среде неимущей молодежи, от трущоб Алеппо до неблагополучных пригородов Гуты, плодило все новые демонстрации – пока правительство не перешло к жестоким репрессиям, а протестующие – к вооруженному сопротивлению.

Искра, из которой возгорелось пламя сирийского восстания, вспыхнула в Даръа, центре области Хауран, на юго-западе страны, близ вулканического массива Джебель-Друз и иорданской границы. Это суннитский город с населением, достигшим в результате демографического взрыва 120 тыс. человек. Жители прилегающей сельской местности с ее плотностью населения 300 человек на км^2 были уже не в состоянии прокормиться за счет выращивания зерновых. Обилие артезианских скважин привело к истощению водоносных горизонтов, что затрудняло выращивание товарных культур, следствием чего была высокая сельская безработица. Поток трудовых мигрантов в Ливан обмелел в силу вывода оттуда сирийских войск в 2005 году и низких зарплат в этой стране, что способствовало дальнейшему росту безработицы в Сирии.

Восстание началось с внешне невинного события 6 марта 2011 года. Полтора десятка школьников в возрасте от десяти до пятнадцати лет попались, когда расписывали стены лозунгом «Народ хочет падения режима» – тем самым, что усилиями «аль-Джазиры» облетел весь арабский мир после отстранения от власти Бен Али и Мубарака. Сотрудники местных спецслужб, контролируемых алавитами, арестовали подростков. 15–16 марта в Дамаске, Алеппо и других крупных городах прошли первые акции протеста, собравшие несколько сотен участников. В Даръа делегация старейшин племен, выходцами из которых были подростки, встретилась с местным начальником полиции Даръа, который был дальним родственником президента Асада и успел прославиться своей некомпетентностью. Как и в случае с пощечиной, полученной Мохаммедом Буазизи 17 декабря предыдущего года в тунисском Сиди-Бузиде, версии того, что произошло в ходе этой беседы, сильно разнятся. Согласно той, что пошла гулять в народе, шеф полиции якобы посоветовал ходатаям забыть о своих детях и наделать себе новых, а если не получится, привести жен к сотрудникам мухабарата, которые об этом позаботятся.

Это произошло 18 марта. Оскорбление, затрагивающее самые сокровенные стороны мужской чести и особенно нестерпимое для представителей племенной культуры, вызвало мгновенную реакцию в виде демонстрации перед дворцом губернатора. Подавление ее силовыми структурами привело к гибели четырех человек. Это событие всколыхнуло всю страну. Башару Асаду пришлось отправить в Даръа комиссию в составе высокопоставленных партийных и государственных чиновников, которые были уроженцами этого города. Местное руководство отправили в отставку, а школьников освободили. Однако, когда у некоторых из них обнаружили следы пыток, на улицы вышла новая демонстрация. Она была разогнана с применением боевого оружия, в том числе даже в мечети, служившей протестующим штаб-квартирой, заляпанные кровью стены которой были показаны по телевидению. Усугублял кощунство тот факт, что алавитские силовики топтались армейскими ботинками по священному для суннитов месту. Сирийское восстание – шестое в череде восстаний «арабской весны» – началось, таким образом, с насилия, в проявлениях которого воплотились собственно сирийские противоречия. Но никто не мог тогда предвидеть масштаб потрясений, к которым оно приведет не просто во всем Леванте – во всем мире. По своему размаху оно на порядок превзойдет остальные пять восстаний.

В первые недели весны 2011 года правительство Асада, казалось, не знало, как реагировать на пятничные протесты. Они организовывались по образцу Египта, где в этот день выходящие по завершении молитвы из мечетей вливались в ряды демонстрантов. Лозунг недели те подбирали на основании интернет-опроса на страничке Фейсбука, названной «Сирийская революция». Это свидетельствовало о том, до какой степени молодежь, представлявшая космополитичный городской средний класс, была с самого начала – так же, как в Каире и Тунисе, – вовлечена в революционный процесс. Башару Асаду пришлось сделать несколько шагов к примирению. Придя к власти в возрасте 34 лет в июле 2000 года, он ознаменовал первые несколько месяцев своего правления либеральными нововведениями в политической и культурной сферах. Эти демократические процессы получили тогда название «Дамасская весна», которое сейчас кажется горькой насмешкой. Впрочем, мухабарат, находившийся под контролем соратников его отца, прикрыл эту лавочку уже летом 2001 года.

Теперь же, десять лет спустя, Асад отменил чрезвычайное положение, легализовал членство в организации «Братья-мусульмане» (с 1980 года оно каралось смертной казнью) и разрешил женщинам-госслужащим носить никаб. Он повысил зарплаты бюджетникам на 30 %, рассматривал возможность введения многопартийности и свободы печати и объявил об амнистии некоторым группам заключенных. Большей частью эти меры оказались крайне запоздалыми на фоне набиравших силу демонстраций, да к тому же остались на уровне деклараций, поскольку их так и не успели осуществить. Какое-то время этим начинаниям удавалось подпитывать слух о том, что Башар Асад отстаивает курс на «открытость», как и в первые месяцы своего президентства, вопреки своему твердолобому алавитскому окружению. Начались разговоры о том, что до компромисса рукой подать. Как бы то ни было, суровая реальность по мере нарастания противоречий и раскручивания маховика насилия вскоре закрыла это окошко возможностей.

Амнистией воспользовались члены исламистских группировок – «Братья-мусульмане», салафиты и джихадисты, в том числе те, которые были переданы властям американцами в рамках программы так называемой «чрезвычайной выдачи». Наибольшее распространение получила теория, согласно которой сирийская разведка, эти рыцари плаща и кинжала, которых всегда подозревали во всевозможных манипуляциях, предвидели то, что руководство восстанием быстро перейдет в руки наиболее радикальных элементов. Это могло бы помочь властям демонизировать оппозицию. Размахивая жупелом экстремизма перед населением, режим мог бы вернуть себе поддержку населения, в том числе суннитского.

Именно этой стратегии в то время придерживался египетский генштаб. Как поведал мне в декабре 2011 года в личной беседе один из статусных его представителей (см. выше), план заключался в том, чтобы позволить «Братьям-мусульманам» выиграть выборы, но только для того, чтобы выставить напоказ их беспомощность, подорвать авторитет президента Мурси и отправить его в отставку, что и произошло в июле 2013 года. Но Египет не был, в отличие от Сирии, расколот по конфессиональному признаку, и его правящий режим не отождествлялся с религиозным меньшинством, против которого суннитское большинство могло бы поднять вооруженное восстание. Стигматизация сирийского восстания оказалась длительным и сложным процессом. Ощутить его результаты в полной мере стало возможным лишь после возникновения ИГИЛ, развязавшего в 2014 году террористическую войну по всем направлениям.

Проводившиеся в августе 2011 года ежедневные демонстрации в течение месяца Рамадан не заставили режим пойти на уступки. Наученные опытом Мубарака власти давили в зародыше любую попытку устроить в Дамаске свой Тахрир. При подавлении беспорядков погибло более тысячи мирных граждан; имелись жертвы и среди силовиков. Вооруженные столкновения перекинулись на регионы, плотно населенные суннитами, и те участки средиземноморского побережья, где они проживали чересполосно с алавитами. В первую очередь, это касалось Латакии и Банияса, а также Хомса, крупного транспортного узла между побережьем и Дамаском, отличавшегося конфессиональным разнообразием. Первое крупное сражение сирийской войны состоялось именно здесь осенью 2011 года.

Милитаризация оппозиции началась в июле с призывов дезертировать, обращенных к суннитским офицерам и солдатам, которые отказывались стрелять в демонстрантов. Один из этих офицеров объявил о создании Свободной сирийской армии (ССА). В первое время на видеообращениях от имени ССА мелькали капитаны и подполковники, следящие за внешностью, свежевыбритые и усатые, смело обличавшие с националистических позиций репрессии и диктатуру. Они станут костяком «сирийской оппозиции», на которую возложат все надежды «Друзья Сирии», международный дипломатический коллектив, сформированный по инициативе Франции и США. На первом заседании группы, состоявшемся в Тунисе 23 февраля 2012 года, собрались представители 114 государств, чья цель заключалась в поддержке правительства, которое придет на смену правящему режиму после неминуемого падения Асада. Коллектив распался, так и не дождавшись выполнения этого sine qua non демократических преобразований.

В октябре 2012 года я встречался с двумя такими офицерами-дезертирами, с одним – в Стамбуле, с другим – в Антиохии. Я тогда собирался тайно пересечь турецко-сирийскую границу, чтобы посетить деревню Хирбет Аль-Джуз, откуда двумя днями ранее были вытеснены правительственные войска. Оба военных, один из которых отвечал за часть Алеппо, контролируемую ССА с 19 июля 2011 года, критиковали деспотизм режима, одновременно настаивая на том, что их вера в демократию свободна от конфессиональных пристрастий. Жители деревни, с которыми мне удалось побеседовать в тот же день, разделяли их мнение. Впрочем, из видео с кадрами освобождения деревни, выложенного в сети, явствует, что штурм ведут соединения салафитов. После их ухода и за все время моего пребывания в деревне никаких признаков их присутствия в повседневной жизни деревни не наблюдалось. Но уже через несколько месяцев сначала исламистская, а затем и джихадистская составляющая движения вышла на первый план. Они оттеснили на обочину светские силы, которых поддерживали западные демократы, все еще пребывавшие в плену иллюзий, когда «арабская весна», по сути, уже сходила на нет. Запад цеплялся за зыбкий идеал демократического восстания как минимум до провозглашения «Исламского государства» в июне 2014 года, положившего начало трехлетнему игиловскому «халифату». До того как его разгромили в 2017 году, он успел подмять под себя восстание, вылившееся в глобальный террор апокалиптического масштаба.

Иракская кузница сирийского джихадизма

С августа 2011 года, на который пришелся пост месяца Рамадан – время активной демонстрации благочестия и мобилизации общины правоверных, – ситуация в Сирии с точки зрения перспектив международного джихадизма выглядела многообещающе. До такой степени, что глава «Исламского государства Ирак» (ИГИ), тогда еще малоизвестный Абу Бакр аль-Багдади, будущий «халиф» ИГИЛ, направил в Сирию миссию с целью прозондировать почву на предмет создания там «крыла» своей организации. В то время в Дохе находился сотрудник фонда Карнеги Чарльз Листер, контактировавший с сирийскими исламистами, близкими Катару. В выпущенной по горячим следам книге «Сирийский джихад» (Lister Ch.R. The Syrian Jihad: Al-Qaeda, the Islamic State and the Evolution of an Insurgency. Oxford, 2015) американский эксперт привел документально подтвержденные данные о том, что миссию возглавлял Абу Мухаммед аль-Джуляни, тогда являвшийся «эмиром провинции Найнава» ИГИ на севере Ирака.

Этот загадочный сириец, чей лакаб (прозвище, совпадающее в данном случае с нисбой, именем, указывающим на географическую принадлежность носителя) «аль-Джуляни» означал на сирийском диалекте арабского «выходец с Голанских высот», не раскрывал свою личность до июля 2016 года, когда впервые появился в эфире с неприкрытым лицом. Ахмад Хусейн аш-Шараа (таково его настоящее имя) родился в 1981 году в Даръа, городе в предгорьях Голанских высот, где в марте 2011 года началось сирийское восстание. В ходе выполнения задания он исколесил всю страну, обрастая по пути нужными контактами и вербуя добровольцев. Так закладывалась основа для последующего развития джихадистской сети в Сирии и ее взаимодействия с соседним Ираком. Более того, так создавались условия для будущего раскола международного исламистского движения, где основная линия водораздела пройдет между «аль-Каидой», направляемой из афгано-пакистанского пограничья Айманом аз-Завахири (Усама Бен Ладен был ликвидирован 2 мая 2011 года в пакистанском Абботтабаде), и ИГИЛ под руководством иракца аль-Багдади.

Специфика современного джихадизма в Ираке имела решающее значение для эволюции его сирийской версии: она обусловила его наднациональный характер, притягивающий десятки тысяч иностранных моджахедов своим темным мессианизмом. Это явление обусловлено сопротивлением суннитов американскому вторжению в марте 2003 года, восемью годами оккупации и, наконец, переходом власти в Багдаде к шиитскому большинству, поддерживаемому Ираном. Как рассказывалось выше, иорданец Абу Мусаб аз-Заркауи, ветеран войны в Афганистане, основал в Ираке группировку «Джамаат ат-таухид валь-джихад» («Общество единобожия и джихада»). Термин «Таухид» в названии отражал основу салафитской доктрины, концепцию «единобожия», понимаемого как бескомпромиссный монотеизм, противопоставляемый всем народным верованиям, шиизму и христианству.

Очень скоро группировка заявила о себе громкими атаками террористов-смертников против американских военных, местных жителей, сотрудничавших с ними, и международных организаций. Ее мишенями становились последовательно: посольство Иордании (7 августа 2003 года), хотя король этой страны амнистировал в 1999 году находившегося тогда в заключении аз-Заркауи; здание спецпредставительства ООН (12 августа), что стоило жизни главе спецпредставительства Сержиу Виейра ди Меллу; и мечеть Имама Али (29 августа) в священном городе Эн-Наджаф (жертвами стали девяносто пять человек, в том числе аятолла Бакир аль-Хаким). Ненависть к шиитам, определявшая все слова и дела аз-Заркауи, стала отличительной чертой всех организаций, следовавших в кильватере его джамаата вплоть до создания «халифата» ИГИЛ. В мае следующего, 2004, года аз-Заркауи обрел зловещую славу во всем мире после того, как разместил в Интернете первое видео, запечатлевшее обезглавливание американского заложника, Николаса Берга, которого убийцы обрядили в оранжевую робу узника Гуантанамо. Такого рода казни будут поставлены на поток, который превратится в чудовищный девятый вал десятилетие спустя, когда ИГИЛ начнет пускать метастазы из Ракки и Мосула.

Полученная таким образом известность способствовала слиянию местной группировки аз-Заркауи с международной организацией Бен Ладена, хотя «аль-Каида» и не была столь одержима преследованием шиитов. Когда аз-Заркауи в сентябре 2004 года присягнул на верность Бен Ладену, на свет появилась «аль-Каида в Месопотамии». Такое слияние головной компании с дочерним предприятием только добавило авторитета новой вывеске. Впрочем, дальнейшее беспорядочное уничтожение шиитов с целью разжигания гражданской войны, из которой победителями должны были выйти джихадисты, не вписывалось в стратегию Бен Ладена и аз-Завахири. Они были больше заинтересованы в проведении адресных, имеющих явный политический подтекст атак против местных госструктур и Запада. Это станет главным яблоком раздора между джихадизмом второго поколения, воплощением которого была «аль-Каида», и третьего, представленного ИГИЛ как иракско-левантийским вариантом с Абу Мусабом аз-Заркауи во главе, так и экспортом террора в Европу, вдохновленным «Призывом к мировому исламскому сопротивлению» Абу Мусаба ас-Сури. В 2005 году аз-Завахири пенял на это аз-Заркауи в письме, которое было перехвачено и стало достоянием общественности, но тот, уверовав в непоколебимость своего авторитета, игнорировал упреки.

В январе 2006 года аз-Заркауи включил в свое движение еще пять иракских вооруженных группировок. В их рядах находились бывшие баасистские офицеры, принесшие с собой знания в области военного дела и разведки. Новая организация получила название «Меджлис шура аль-муджахидин» («Совещательное собрание моджахедов»), в котором «аль-Каида» даже не упоминалась, хотя официально отношения разорваны еще не были. 7 июня того же 2006 года аз-Заркауи был убит американскими бомбами, но к тому времени он успел распространить свое влияние на значительную часть суннитского Ирака.

В октябре его преемник Абу Айюб аль-Масри объявил об очередном изменении названия на «Исламское государство Ирак» («ад-Дауля аль-исламийя фи-ль-Ирак»). Это был первый случай использования термина «государство» («дауля») для обозначения джихадистской организации. Как отмечает арабист Уильям Маккэнтс в книге «Апокалипсис ИГИЛ» (McCants W. The ISIS Apocalypse: The History, Strategy, and Doomsday Vision of the Islamic State. Macmillan, 2015), в доклассическом арабском это слово имело двойное значение. Первоначально оно означало «династическую революцию» и именно в таком понимании использовалось Аббасидами в середине VIII века, когда они основали халифат с центром в Багдаде. Оно отсылало к политико-религиозному восстанию, которое Аббасиды начали в Хорасане (к востоку от Ирака) с целью свержения дамасской династии Омейядов во имя очищения ислама. Впоследствии «дауля» начало обозначать государство, возникшее в результате Аббасидской революции, и именно это значение закрепилось в современном арабском языке.

Однако для джихадистов, заинтересованных в идеологизации мусульманской истории, этот термин по-прежнему многозначен. В видеороликах, подражающих выпускам новостей, распространявшихся в 2006 году, ведущие в масках объявляли имена министров «Исламского государства Ирак», а также сообщали о его территориальных притязаниях. Они намеревались распространить свое влияние до Палестины, стерев с лица земли израильское «сионистское образование», Леванта, ликвидировав государственность бывших подмандатных территорий Великобритании и Франции (Ливана, Иордании и Сирии), и до Аравийского полуострова, где уничтожению подлежали «картонные государства» ССАГПЗ, пресмыкающиеся перед США. В этих декларациях, по сути, дух территориальных завоеваний Аббасидской революции накладывался на современные географические реалии.

Этот прообраз проекта халифата, который тогда еще никто не воспринимал всерьез и тем не менее реализованный ИГИЛ в 2014 году, предполагал наличие «амир аль-муминина» («повелителя правоверных»). Почетный титул достался ничем не примечательному иракцу, бывшему полицейскому и компьютерщику Абу Умару аль-Багдади. Но он был выходцем из рода курайшитов, к которому принадлежал Пророк, и Абу Айюб аль-Масри (сам простой египтянин) присягнул ему на верность. Лакаб «аль-Багдади» («багдадец»), который перешел и его преемнику Абу Бакру, явно отсылает к столице современного Ирака, которую джихадисты хотели освободить от американской оккупации и засилья шиитов. Но он может означать и город времен Аббасидов, подразумевая тем самым непреходящесть созданной там фундаменталистской догмы, ныне вновь обретающей силу. Дабы не оставалось никаких сомнений в том, что послужило источником вдохновения «даули», в качестве символа было выбрано черное знамя династии Аббасидов с изображением печати пророка Мухаммеда и исламской шахадой, начертанной белыми буквами в куфическом стиле. Эта древнейшая форма арабской каллиграфии символизировала первоначальную чистоту послания правоверным. Более того, один из хадисов, входящих в сборник имама-традиционалиста Абу Исы ат-Тирмизи (824–892), гласил: «Выйдут из Хорасана [историческая область, включавшая территорию современного Афганистана. – Прим. авт.] черные знамена, и ничто не сможет их остановить, пока они не будут водружены в Иерусалиме».

Этот хадис часто цитируется в джихадистской литературе как предсказание неминуемой гибели Израиля.

Салафитский экстремизм этого «революционного государства», которое ревностно следило за неукоснительным соблюдением законов шариата на подконтрольной ему территории, физически уничтожало шиитов и зейдитов и облагало джизьей (подушной податью) христиан, оттолкнул от него множество иракских суннитских семейств, чьих сыновей также убивали, если они отказывались присягать на верность. Как мы видели выше, американские генералы Петреус и Аллен ухватились за эту возможность сформировать из этих недовольных кланов массовое коллаборационистское движение. Оно было названо «ас-Сахва» («Пробуждение») и финансировалось США. Бен Ладен резко критиковал Абу Айюба за неудовлетворительное военно-политическое руководство «даулей». Он считал, что Абу Айюб и «повелитель правоверных» своими безответственностью и крайностями, достойными лишь хариджитов (раскольников, претендующих на единственно верное понимание ислама. – Прим. пер.), наносят ущерб джихадизму.

К 2009 году территория «Государства» сократилась до размеров северной мухафазы Найнава и ее административного центра Мосула, города с преимущественно суннитским населением. Тем не менее в Багдаде по-прежнему взрывались «живые бомбы», уносившие жизни представителей власти и шиитов. 18 апреля 2010 года «повелитель правоверных» Абу Умар аль-Багдади был убит вместе со своим визирем Абу Айюбом аль-Масри в результате авианалета американцев. Большая часть руководителей «Исламского государства Ирак» была схвачена и помещена в американский фильтрационный лагерь Кэмп-Букка, пребывание в котором они рассматривали как своего рода курсы повышения квалификации для руководящих работников организации, в результате только сплотившей свои ряды.

Из числа бывших заключенных этого лагеря и был избран преемник Абу Умара – Ибрахим Аввад Ибрахим Али аль-Бадри, известный как Абу Бакр аль-Багдади. Родившийся в городе Самарра в июле 1971 года, бывший студент-правовед и салафитский проповедник, он, по описаниям тех, кто его знал, был человеком ничем не примечательным, даже бесцветным. Он присоединился к суннитскому восстанию, вспыхнувшему после вторжения американцев в марте 2003 года, и в январе 2004 года был арестован. Он провел десять месяцев в лагере Букка и выпущен оттуда как «не представляющий опасности». После этого он влился в движение аз-Заркауи, претерпевшее ряд метаморфоз, и в конечном итоге 16 мая 2010 года стал его амиром при содействии серого кардинала «даули» Хаджи Бакра, бывшего полковника иракской армии при Саддаме Хусейне.

Салафизация восстания и слепота Запада

Таким образом, на начальном этапе процесса становления сирийского джихадизма, который приведет к созданию ИГИЛ, велика была роль иракского влияния, привнесенного Абу Бакром аль-Багдади. Однако развивался он извилистым путем, поскольку сириец Абу Мухаммед аль-Джуляни, которого аль-Багдади отправил на разведку в августе 2011 года, начал действовать независимо от руководства, как только почувствовал под ногами родную землю. Все это время между аз-Завахири и аль-Багдади продолжалась борьба за гегемонию на международном уровне. В конце лета 2011 года, когда волнения в Сирии переросли в вооруженное восстание, западные сторонники повстанцев сознательно закрывали глаза на нарастание салафитской и джихадистской составляющих восстания. Они продолжали цепляться за отжившие свое штампы и внеисторические сравнения, уподобляя, например, происходящее в Сирии гражданской войне в Испании. Подобная трактовка событий довлела над анализом восстания как в Вашингтоне при Бараке Обаме, так и в Париже в годы президентства Франсуа Олланда. Она же является предметом гораздо более широкой дискуссии о скрытых причинах динамики исламизма.

Олланд, находившийся под влиянием французского исламоведа Оливье Руа, в этой дискуссии отстаивал мысль о том, что дело не в «радикализации ислама», а в «исламизации радикализма». Иными словами, джихадизм воспринимался как случайное и временное явление. Впрочем, в этой принципиальной позиции изначально имелся изъян, обусловленный непониманием политической и религиозной картины современного ислама. А это, в свою очередь, связано с тем, что основные поборники этой точки зрения при всех своих ученых степенях и званиях не были по-настоящему знакомы ни с арабским языком, ни с арабской культурой. От их внимания ускользнул тот факт, что следствием войны в Сирии, трансформировавшейся в левантийский джихад, стала ожесточенная внутренняя борьба за гегемонию в исламе как на местном, так и на международном уровне. Этот конфликт, сопровождавшийся неслыханным разгулом насилия, накладывался в среде суннитов на укрепление и взаимное соперничество «Братьев-мусульман», салафитов и джихадистов. Из-за нарастания конфронтации с шиитами данный процесс привел к маргинализации «Братьев-мусульман», более склонных проявлять терпимость к этой ветви ислама, что было на руку непримиримым салафитам-джихадистам, не желавшим идти на компромисс. Но именно этот экстремизм в конечном итоге и погубил «халифат» ИГИЛ, существовавший в 2014–2017 годах, со всеми его мессианством и апокалиптичностью.

Тем не менее западные лидеры – как и их многочисленные советники – просто не хотели видеть, что стояло на кону в борьбе за лидерство в мировом исламе. Не хотели по крайней мере до тех пор, пока теракты ИГИЛ в Европе не вынудили Запад сразиться с «Исламским государством» на его территории. Они проявили не только неспособность осознать масштаб тектонических сдвигов, происходящих в мусульманском мире, но и неготовность к защите собственного населения от разгула джихадистского насилия на родной земле. Запад также невольно упрочил позиции президента Сирии, к свержению которого так стремился. Асад в 2017 году вышел из войны, только усилившись благодаря поддержке союзников в лице России и Ирана, а Запад был вынужден выкинуть белый флаг.

Восстание, по сути, с самого начала было расколото идеологической борьбой широкого спектра игроков – от демократов до джихадистов. Внутри страны демократы плясали под дудку Свободной сирийской армии, а за рубежом координировали свои действия с разнообразными эмигрантскими структурами, начиная с не слишком влиятельного Сирийского национального совета, сформированного в Стамбуле. 11 ноября 2012 года в столице Катара Дохе «Друзья Сирии» убедили различные группировки сирийской оппозиции объединиться в «Национальную коалицию». Вскоре она пала жертвой пререканий по поводу того, кто будет в ней командовать парадом: Катар и Турция, поддерживавшие внутри коалиции «Братьев-мусульман», или Саудовская Аравия и ОАЭ, враждебно к ним относившиеся.

В других странах, затронутых «арабской весной», исламистские движения различного толка обращали динамику восстаний на пользу себе. Эта тенденция проявилась и в Сирии, где чаша весов с 2012 года стала склоняться в пользу вооруженных группировок салафитов и джихадистов, чьи позиции укрепились благодаря щедрому финансированию богатыми единомышленниками с Аравийского полуострова и эффекту от суннитского восстания в соседнем Ираке, вдохновлявшегося аз-Заркауи. В то же время нарастала неприязнь тех, кто воевал на земле, по отношению к эмигрантской оппозиции, естественная, когда одни ежедневно рискуют жизнью, пока другие неспешно ведут переговоры в тиши салонов пятизвездочных отелей. Наконец, помощь зарубежных стран также играла свою роль в эволюции восстания: годовой суммарный объем государственного и частного финансирования, поступавшего с Аравийского полуострова, по оценке большинства наблюдателей, превышал один миллиард долларов. С одной стороны, часть иностранных спонсоров выделяла средства группировкам, более или менее следовавшим в фарватере «Братьев-мусульман», вплоть до бригад, разделявших идеологию «аль-Каиды». Им, прежде всего, перепадало от щедрот Катара и их привилегированного статуса на телеканале «аль-Джазира».

С другой стороны, откровенно салафитские группировки рассматривались как бастион на пути шиитской экспансии в Леванте. Выделявшиеся им гигантские средства на фоне безденежья в Свободной сирийской армии привели к тому, что начиная с 2012 года самые опытные бойцы ССА начали переходить в стан салафитов, которые и платили больше, и вооружали лучше. Наконец, включение в боевые действия соединений из шиитского Ирана, Ирака, Афганистана и Пакистана и, в особенности, – начиная с 2013 года – ливанской «Хизбаллы» еще более радикализовало конфессиональную составляющую конфликта, чем в итоге сполна воспользовался Дамаск.

Битва за Хомс продолжалась с осени 2011 года до весны 2012 года и закончилась тем, что правительственные войска отбили у повстанцев главный очаг сопротивления – квартал Баба-Амр. Эта битва заложила тот алгоритм, по которому станет развиваться следующие пять лет гражданская война. Третий по величине город Сирии представлял собой транспортный узел на дороге, связывающей Дамаск и алавитское побережье – средоточие власти семьи Асада и ее изначальную базу поддержки. Город, известный в античности как Эмеса, находившийся на пересечении стратегически важных направлений, также контролировал ось север – юг между Дамасском и Алеппо. Жители его были преимущественно суннитами, но в пригородах имелись крупные алавитские общины. Близость к Ливану, приграничный район которого Аккар населяли сунниты, на начальном этапе восстания превратила Хомс в один из главных каналов пополнения запасов оружия. Оно поступало сюда в основном из Центральной Европы и Балкан, из закромов стран – бывших участниц ОВД. Главная группировка повстанцев, батальон «Катаиб аль-Фарук», названный так в честь халифа Умара, которого воспевают сунниты и проклинают шииты (как мы уже видели выше, в Бахрейне), был укомплектован офицерами-перебежчиками.

В первых видео этой группировки сообщалось о том, что она подняла демократическое восстание против диктаторского режима. Это же следует из репортажей лауреата Гонкуровской премии 2006 года Джонатана Литтелла, вошедших в его дневник (опубликован на русском языке под названием «Хомские тетради. Записки о сирийской войне». М., 2013). Литтелл жил в одном из мятежных кварталов во время битвы за Хомс. Впрочем, со временем и тональность его репортажей с линии фронта, и настроения инсургентов (чьи бороды становились все длиннее) приобретают все более явную салафитскую окраску. Здесь на разочарование в Западе, который так и не нанес долгожданные авиаудары по ливийскому сценарию, наложилась мощная финансовая поддержка, оказываемая салафитами, особенно кувейтскими.

Первые «живые бомбы» взорвались 23 декабря 2011 года возле зданий, принадлежащих силам безопасности Сирии. Ответственность за теракты взял на себя 23 января следующего года «Фронт ан-Нусра», вооруженная джихадистская группировка, созданная в октябре 2011 года Абу Мухаммедом аль-Джуляни по завершении им августовской разведмиссии в Сирии. Этими терактами «уроженец Голан» перенес иракские методы ведения войны в сирийский конфликт. Полное название его движения, «Фронт поддержки населения Леванта бойцами Леванта на полях джихада» («Джабхат ан-нусра ли-ахль аш-Шам мин муджахиди аш-Шам фи сахат аль-джихад»), уже самой цветистостью выдает свои корни – «Исламское государство Ирак» Абу Бакра аль-Багдади. В рамках расширения своего проекта на весь Левант, он оказывал свою «поддержку» восстанию в Сирии, чтобы оно превратило весь регион в «поля джихада».

Арабское название сайта Фронта, «аль-Манара аль-байда» («Белый минарет»), навеяно пророчествами о том, как Иисус в образе мусульманского мессии Исы сойдет на землю через «белый минарет» Большой мечети Дамаска. Отсюда он поведет правоверных на последнюю битву со Злом, по завершении которой во всем мире воцарится истинная вера. Тем самым подчеркивалась центральная роль Сирии и ее столицы (которые арабы путем метонимического переноса называют одинаково «аш-Шам», так же как и Левант в целом) во всемирном джихаде. Здесь мы имеем первый серьезный пример приложения сюжета апокалипсиса к сирийской войне. Он станет мощным аргументом для десятков тысяч джихадистов, начавших стекаться сюда со всего света. В видеозаписи от 23 января 2012 года также озвучивается цель создания Исламского государства в Сирии с использованием традиционного лексикона «аль-Каиды», которой «Фронт ан-Нусра» присягнул на верность, равно как и Абу Бакр аль-Багдади и «Исламское государство Ирак» до раскола, произошедшего в следующем году. К тому же растущие как грибы салафитские бригады и на местности, и в социальных сетях яростно боролись за деньги, поступающие с Аравийского полуострова. Одна из них даже взяла себе название в честь своего спонсора – знаменитого кувейтского шейха, разделявшего их идеологию, – в знак признательности за его щедрость.

Салафизация восстания, набиравшая обороты с 2012 года, и его постепенное встраивание в логику регионального противостояния шиитов и суннитов, контуры которого наметила война в Ираке, поначалу отрицались эмигрантскими оппозиционными организациями. Они боялись отпугнуть своих западных покровителей и дать дамасской пропаганде мощный инструмент демонизации врагов действующего правительства. Однако на местах финансовые потоки из Залива, помноженные на религиозное рвение джихадистов-салафитов и их готовность к самопожертвованию, изменили расклад сил в войне не в пользу режима Асада. Тем временем количество случаев дезертирства из пехоты, укомплектованной суннитскими призывниками и офицерами, продолжало расти, и боевая мощь сил, подконтрольных Дамаску, таяла на глазах. 19 июля 2012 года повстанцы, хозяйничавшие в социально неблагополучных районах, взяли под свой контроль Восточный Алеппо, северную экономическую столицу страны, населенную вчерашними сельскими жителями. И бедные предместья Дамаска, хаотично утыканные времянками и арматурной сеткой там, где некогда расстилался легендарный оазис Гута, воспетый в классической арабской поэзии, как земное преддверие рая, также пали под напором восставших. Зимой 2012/2013 годов на фоне военных неудач сирийского режима из Ливана стали прибывать подразделения «Хизбаллы» для оказания Асаду прямой поддержки на местности. Участие в конфликте отрицалось ими до весны 2013 года, когда достоянием гласности стали похороны погибших в бою ополченцев, которым отдавали почести как мученикам.

Однако и этого было недостаточно, чтобы переломить ситуацию в пользу Башара Асада, поскольку повстанцы продолжали неуклонно сжимать кольцо вокруг столицы. Впрочем, вскоре в конфликте наступил переломный момент. 21 августа 2013 года в нескольких районах Гуты был распылен газ зарин, что привело к смерти по меньшей мере тысячи человек, в том числе множества гражданских лиц, включая детей. Таким образом, была брошена перчатка президенту Обаме, который в июле 2012 года заявил, что применение химического оружия станет той чертой, за которой последует возмездие в виде авиаударов стран западной коалиции.

Спустя шесть дней после газовой атаки Франсуа Олланд объявил о готовности дать отмашку французской авиации. Впрочем, британский парламент отклонил просьбу премьер-министра Дэвида Камерона санкционировать боевые действия. В Вестминстерском дворце еще были свежи воспоминания о лживых заявлениях об иракском оружии массового поражения, якобы накопленном Саддамом Хусейном, заявлениях, с которыми выступал предыдущий премьер, Тони Блэр, чтобы оправдать вторжение британцев в Ирак в марте 2003 года. Не способствовали одобрению инициатив Кэмерона британскими депутатами и последствия бомбардировок Ливии в 2011 году, конечным итогом которых стало сползание страны в кровавый хаос анархии после расправы с тираном.

Что касается президента Обамы, который незадолго до этого вывел американские войска из Ирака и затеял секретные переговоры с Ираном о его ядерной программе, он умыл руки, передав 9 сентября вопрос на рассмотрение Конгресса. Итог: никаких мер принято не было. Это была явная сдача Западом своих позиций, оставлявшая в дипломатической изоляции Францию, которая до этого громче всех требовала немедленного смещения Башара Асада. Россия, не теряя времени, в полной мере воспользовалась неповоротливостью Запада. В то же день, 9 сентября, она предложила приступить к ликвидации сирийского арсенала химического оружия – под эгидой ООН и при участии самой Сирии. Учитывая тупиковость военного решения, у международного сообщества не было особого выбора кроме как поддержать предложение России. Оно было оформлено соглашением по Сирии, подписанным 14 сентября 2013 года в Женеве министром иностранных дел РФ Сергеем Лавровым и госсекретарем США Джоном Керри. С этого момента Россия прочно завладела инициативой в сирийской гражданской войне.

Это был первый успех в череде дипломатических побед Кремля. Процесс принятия решения основывался на аналитических выкладках российских востоковедов, лучше знакомых с реалиями Леванта, чем многочисленные эксперты, на мнение которых полагались первые лица Америки и Европы. Осенью 2014 года в Москве мне представилась возможность пообщаться с Евгением Примаковым, бывшим директором Института востоковедения АН СССР. Впоследствии он возглавлял российскую внешнюю разведку и восемь месяцев (сентябрь 1998 – май 1999) занимал пост премьер-министра. Примаков, к которому вплоть до его смерти в июне 2015 года, прислушивался Владимир Путин, рассказал мне, что суть стратегии заключалась, прежде всего, в том, чтобы защитить авторитет России. Сделать это намеревались путем восстановления легитимности сирийского союзника в глазах мирового сообщества через совместное участие в процессе уничтожения арсенала химического оружия в соответствии с мандатом ООН. Это позволило бы исключить всякую возможность военного вмешательства стран Запада и склонить чашу весов на сторону демократических элементов в рядах участников восстания.

Такой расклад должен был способствовать дальнейшей кристаллизации конфликта. С одной стороны повстанцы, находившиеся в заложниках у международного джихадизма, вызывающего у Запада растущую подозрительность. С другой – российско-иранская ось, которая могла уже со временем отбросить церемонии и напрямую действовать в Сирии – чем, собственно, Москва и занялась с сентября 2015 года. Что до участи президента Асада, она должна была зависеть от интересов президента Путина.

На таком фоне происходил ускоренный рост джихадизма. Он проявлялся массовым притоком иностранных моджахедов, особенно европейских, намеревавшихся личным участием в конфликте загладить вину правительств своих стран, не выступивших в поддержку оппозиции. Эта новая стадия была также отмечена крайней радикализацией джихадизма. Ярче всего ее иллюстрирует раскол между «Фронтом ан-Нусра» и его «куратором» в лице «Исламского государства Ирак». Он стал еще шире с провозглашением 8 апреля 2013 года «Исламского государства Ирака и Леванта» (аббревиатура ИГИЛ – ISIS или ISIL – используется в основном в англоязычных странах. Во Франции принят арабский акроним ДАИШ, составленный из первых букв этой организации, именуемой на арабском «ад-Дауля аль-исламийя фи-ль-Ирак ва-ш-Шам»). ИГИЛ вытеснило из медийного пространства всех остальных участников восстания, когда в Мосуле 29 июня 2014 года был провозглашен «халифат». Следующие три года, вплоть до падения его столицы Ракки 17 октября 2017 года, он контролировал огромную территорию, с которой терроризм распространялся на Европу. Именно на ИГИЛ, а не на правящий в Дамаске режим, как рассчитывал Франсуа Олланд в августе 2013 года, и будет в итоге направлено острие военного вмешательства Запада.

Расщепление ядра джихадизма

Раскол в стане джихадистов можно датировать апрелем 2013 года. «Фронт ан-Нусра» никогда не признавал официально, что создан по инициативе «Исламского государства Ирак». Так ему было легче слиться со структурами сирийского восстания, с которыми он уже тесно переплелся. Он участвовал во многих боях плечом к плечу не только с другими разномастными бригадами салафитов и джихадистов, но и с теми соединениями, которые по-прежнему утверждали, что воюют на стороне Свободной сирийской армии. Общее количество более-менее самостоятельных повстанческих группировок в то время составляло около полутора тысяч.

Аль-Джуляни ставил совместную борьбу против режима Асада выше идеологических разногласий. Его лояльность «аль-Каиде» и ее главе Айману аз-Завахири не вызывала серьезных возражений у остальных повстанцев, возможно, потому что от межнациональной джихадистской организации после ликвидации двумя годами ранее ее лидера Бен Ладена мало что осталось. Ее сирийская ячейка от активной деятельности воздерживалась, в основном, из локальных стратегических соображений. Она снискала себе популярность, предоставляя в соответствии с нормами шариата в районах, находящихся под ее контролем, муниципальные услуги: от вывоза мусора до общественного транспорта. Аль-Джуляни успел дать на канале «аль-Джазира» интервью двум журналистам, которые были близки к «Братьям-мусульманам» и не особенно критично настроены по отношению к своему собеседнику, – испанцу сирийского происхождения Тайсиру Аллуни в декабре 2013 года и египтянину Ахмаду Мансуру 27 мая 2015 года.

7 апреля 2013 года аз-Завахири напутствовал «Фронт ан-Нусра» в видеообращении: «Делайте все, что можно, чтобы ваша священная война привела к созданию джихадистского Исламского государства, где будет установлен шариат Аллаха». Это послание можно рассматривать как попытку стареющего египетского лидера «аль-Каиды», который был преемником Бен Ладена, сохранять на фоне меняющейся оперативной обстановки свой мировой авторитет даже в горном убежище на афгано-пакистанской границе. 8 апреля, как будто отвечая на это обращение, его молодой соперник Абу Бакр аль-Багдади в своем выступлении дал понять, что «Фронт ан-Нусра» лишь ответвление «Исламского государства Ирак» и что для обеих организаций предусмотрена возможность слияния в единое «Исламское государство Ирака и Шама» («ад-Дауля аль-исламийя фи-ль-Ирак ва-ш-Шам»).

Арабский акроним ДАИШ с его характерным неблагозвучием (вызывает ассоциации со сходным по звучанию словом «даис» – «топчущий») тут же стал в арабском мире вирусным обозначением этого потрясшего весь мир движения. Название осталось в ходу даже после того, как «Исламское государство» потребовало после провозглашения «халифата» в Мосуле 29 июня 2014 года использовать только его официальное наименование. Сами адепты ИГ отказались пользоваться названием ДАИШ, которое кажется им неполноценным и даже уничижительным. Они предпочли оставить одно слово – «Государство» («дауля») с его революционными коннотациями, восходящими к эпохе Аббасидов. Те, кто занимается анализом феномена ИГИЛ, тем не менее по-прежнему прибегают к сокращениям Daesh (на арабском и французском) и ISIS/ISIL (на английском), чтобы подчеркнуть уникальность явления.

Тем временем аль-Джуляни в Сирии не согласился на слияние и отказ от названия «Фронт ан-Нусра». В видеозаписи, распространенной 10 апреля 2013 года, он в торжественной обстановке вновь присягнул на верность аз-Завахири, сотрудничество с которым было менее обременительным по сравнению с агрессивной опекой аль-Багдади, осложнявшей взаимоотношения аль-Джуляни с другими участниками сирийского восстания.

Но появление ИГИЛ совпало с нарастанием агрессии наиболее радикальных элементов сирийского салафитско-джихадистского лагеря, и значительная часть моджахедов примкнула к новой организации, в результате чего численность личного состава «Фронта ан-Нусра» резко сократилась. Среди иностранных боевиков, которых мало заботила проблема баланса сил в регионе, это в первую очередь касалось чеченцев, известных своим крайним экстремизмом. К ним присоединилось большинство европейских джихадистов, которые прибыли в Левант, движимые своеобразной мессианской утопией, отмеченной фанатичной приверженностью идеологии. Их также не волновали сирийские реалии.

Впервые ИГИЛ заявило о себе в Ракке, первом административном центре, перешедшем в руки мятежников 6 марта 2013 года, и выбранном как раз в силу его символического значения. Игиловские бригады положили начало царству террора 14 мая, когда в сети появилось первое видео с символикой ИГИЛ, снятое в Сирии. На нем запечатлена сцена публичной казни на центральной городской площади Эн-Наим трех мужчин, которых убили выстрелом в голову. Эта расправа задала тон четырехлетнему сериалу, однообразие видеоряда которого не делало его менее жутким, сериалу, ставшему визитной карточкой группировки. К середине января 2014 года она взяла под свой полный контроль Ракку, зачистив город на Евфрате от представителей других движений. Просторные квартиры, брошенные бежавшими представителями среднего класса, были распределены между иностранными бойцами, для которых до этого пределом мечтаний было дешевое социальное жилье в предместьях европейских мегаполисов.

В пропагандистских целях Ракку изображали местом, где воплощается в реальность виртуальная утопия джихадизма. Игиловцы не жалели красок на картину счастливого города, следующего шариату. Он изображался как счастливый город, живущий по шариату, где от отдыха на берегах Евфрата отвлекала только необходимость наказывать тех, кто отступает от установлений Корана. Их распятые тела и отрубленные головы выставлялись на всеобщее обозрение на городской площади в промежутках между набегами, призванными уничтожить безбожников и отступников и расширить земельные владения истинного ислама. Притягательная сила фанатичного сектантства ИГИЛ предоставляла гораздо более широкие возможности самореализации для рвущихся в бой интернациональных масс, сочувствующих джихаду, чем альянсы «Фронта ан-Нусра» с другими сирийскими инсургентами.

Военно-политическая ситуация способствовала эскалации насилия в его самых крайних проявлениях. В тот самый момент, когда восставшие в марте 2013 года захватили Ракку, а игиловцы приступили к публичным казням, укрепрайон суннитов Эль-Кусейр близ сирийско-ливанской границы был на грани падения под натиском «Хизбаллы». Ее бойцы впервые за все время сирийского конфликта обнаружили свое присутствие как раз во время осады этого городка, занимавшего стратегически важное положение на автотрассе Дамаск – Алеппо. Открытый выход на сцену «Хизбаллы» породил массу исполненных жажды мщения фетв, с которыми обрушились на нее главные суннитские улемы, пользующиеся всемирным авторитетом. От шейха Юсуфа аль-Кардави, выступившего на канале «аль-Джазира», до великого муфтия Саудовской Аравии, религиозные лидеры по всему региону призывали к всемирному джихаду для избавления Эль-Кусейра от «врага». А ведь за каких-то семь лет до этого «Аль-Джазира» пела дифирамбы «Партии Бога» (дословно «Хизб Аллах») и ее генеральному секретарю Хасану Насралле (фамилия которого переводится с арабского как «божественная победа»). Это было во время «33-дневной войны» летом 2006 года, когда шиитская «Хизбалла» разгромила израильскую армию на юге Ливана. Теперь в тех же СМИ ее именовали не иначе как «партия шайтана». Закаленные в боях с израильскими военными, бойцы «Хизбаллы» разгромили суннитских повстанцев, которые сдали Эль-Кусейр 4 июня 2013 года. Воцарение абсолютного хаоса на Ближнем Востоке, перетряхнувшего его до основания, создавало идеальную среду обитания для ИГИЛ. Примитивный культ силы и упрощенное восприятие Добра и Зла в смутные времена обеспечивали доктрине игиловцев преимущество над старыми идеологиями, основанными на традиционных ценностях.

В дни, последовавшие за падением Эль-Кусейра, аль-Джуляни и аз-Завахири обменялись несколькими посланиями. Лидер «аль-Каиды» Завахири подтвердил свое доверие «Фронту ан-Нусра», равно как и «Исламскому государству Ирак», однако отверг идею слияния двух организаций в рамках ИГИЛ. Он также назначил своим представителем в Леванте Абу Халида ас-Сури. После освобождения из тюрьмы Сейдная, где отбывал срок вместе с Абу Мусабом ас-Сури, летом 2011 года Абу Халид присоединился к бригадам «Ахрар аш-Шам» («Исламское движение свободных людей Леванта»). Он способствовал переориентации этой «свободной» салафитской группировки, к тому времени в военном отношении одной из наиболее мощных сил восстания, на ведение джихада по афганскому образцу. Абу Халиду пришлось взять на себя роль «мудреца джихада» во избежание губительной фитны (смуты) между «братьями».

Как бы то ни было, в то же самое время глава «Ахрар аш-Шам» Хасан Абуд, пригласивший Абу Халида в ряды своей группировки, дал большое интервью каналу «аль-Джазира». Вскоре после этого, в июне 2013 года, то есть в последний месяц президентства Мухаммеда Мурси, он отправился в Каир. Там он от имени сирийских инсургентов выступил с докладом на салафитском сходе, организованном при спонсорской поддержке Всемирной ассоциации мусульманских улемов и ее председателя шейха Юсуфа аль-Кардави. Шейх тогда мобилизовал все силы, чтобы уберечь представлявшего «Братьев-мусульман» Мурси от движения «Тамарруд» («Бунт»), выплеснувшегося на улицы, чтобы свергнуть президента при негласной поддержке армейской верхушки.

Это свидетельствовало о сближении египетских «Братьев-мусульман», Катара (через «аль-Джазиру»), аль-Кардави и сонма сирийских «умеренных джихадистов», которых отныне представляли те, кто тяготел к «Фронту ан-Нусра» и «Ахрар аш-Шам». Но этих косметических изменений, направленных на превращение «аль-Каиды» в центр притяжения «умеренных» сил, было недостаточно, чтобы ослабить популярность ИГИЛ. Завороженные ею неофиты стекались туда изо всех исламистских бригад. Для них аз-Завахири принадлежал прошлому, а «Братья-мусульмане» и «аль-Джазира» были не более чем отступниками и пособниками Запада. Абу Халид погиб 23 февраля 2014 года от рук убийцы, которого Абу Бакр аль-Багдади подослал в назидание тем своим оппонентам в стане джихадистов, которым был ближе менее радикальный курс.

Ворвавшись осенью 2013 года на поля сражений, ИГИЛ перепутало все переменные в сирийском уравнении. Одновременно с этим нарастал приток из-за границы шиитских военизированных формирований, составивших костяк сил режима, участвовавших в наземных операциях, целью которых было отвоевание территорий, удерживаемых повстанцами. Сентябрьская резолюция Совбеза ООН об уничтожении сирийского химического оружия сигнализировала о неготовности Запада действовать против Дамаска военными методами. Что касается «традиционных повстанцев», от остатков Свободной сирийской армии до салафитов и «умеренных джихадистов» «Фронта ан-Нусра», то им отныне предстояло воевать на два фронта: не только против Дамаска, но и против ИГИЛ, бросившего все силы на устранение конкурентов.

США и их союзники из числа нефтяных монархий Аравийского полуострова приложили массу усилий для укрепления противников ИГИЛ. Разумеется, все это время им приходилось следить за тем, чтобы американское вооружение не доставалось игиловцам через перебежчиков или в качестве трофеев в результате поражения «правильных повстанцев». Вялость военного противостояния сирийского режима и ИГИЛ также вызывала массу вопросов. На северо-востоке страны организация сумела захватить все нефтяные скважины, при полном взаимопонимании с большей частью местных племен, и наладила вывоз «черного золота» автоцистернами в соседнюю Турцию, где оно продавалось по доступной цене, принося неплохой доход.

Несмотря на господство в воздухе авиации Башара Асада, эти колонны никогда не подвергались бомбардировке. С точки зрения Дамаска, ИГИЛ представляло интерес в плане перспектив братоубийственной войны против других повстанцев, что могло внести раскол в их ряды. Это напоминало стратегию алжирских генералов, которых в девяностые также консультировали российские военные советники. В Алжире правящий режим воспользовался взаимным уничтожением Исламского фронта спасения (ИФС) и Вооруженной Исламской Группы (ВИГ). Обезглавливания и другие зверства, творимые обеими сторонами, превратили их в глазах населения в монстров, на фоне которых армейская верхушка выглядела образцом респектабельности. Та же модель в Сирии работала еще лучше; вследствие широкой известности, которую видеозаписи казней получили благодаря распространению их ИГИЛ в соцсетях, что двадцатью годами ранее в Алжире было технически невозможно, внимание мировой общественности сосредоточилось на преступлениях против человечности, совершаемых джихадистской организацией.

7 января 2014 года новый официальный представитель ИГИЛ в Сирии Абу Мухаммед аль-Аднани, который родился в 1977 году в окрестностях Идлиба и обучался у аз-Заркауи в Ираке, вынес «такфир» членам других повстанческих группировок, не являвшихся открыто джихадистскими. Пролитие их крови объявлялось «законным» и не требовало каких-либо судебных разбирательств. В первые месяцы того же 2014 года взаимное ожесточение повстанцев в северо-западной Сирии достигло апогея. После кровопролитных братоубийственных боев, унесших тысячи жизней, игиловцы были выбиты из ряда населенных пунктов конкурирующими группировками, в том числе оснащенными американским оружием. Силы джихадистов сгруппировались на участке вдоль границы с Турцией, являвшемся главным пропускным пунктом для иностранных боевиков, и в долине Евфрата, между Раккой и Дейр-эз-Зором, ближе к иракской границе.

В обоих секторах ИГИЛ столкнулось с противником, пользовавшимся серьезной поддержкой не только Запада, но и России. Речь об «Отрядах народной самообороны» (YPG), военном крыле курдской Партии демократического союза (ПДС). Они были сформированы в июле 2011 года в регионе Рожава (Южный Курдистан) в северной части Сирии, откуда ушли правительственные войска. ПДС являлась сирийским отделением турецкой Рабочей партии Курдистана (РПК), сепаратистского движения, первоначально социалистической ориентации, основатель которого Абдулла Оджалан с 1999 года отбывает пожизненное заключение в турецкой тюрьме на острове Имралы в Мраморном море. ПДС, таким образом, была и антитурецкой, и антиджихадистской партией. Располагавшие несколькими десятками тысяч бойцов, включая «Отряды женской самообороны» (YPJ), отряды YPG с осени 2012 года расширили сферу своего влияния, проведя ряд успешных сражений с «Фронтом ан-Нусра» и «Ахрар аш-Шамом». В 2014 году они оказались основным заслоном на пути продвижения ИГИЛ в северную Сирию, служившую перевалочным пунктом, через который в зону боевых действий из Турции поступало пополнение и поставлялась военная техника. Занятая курдами стратегически важная позиция оставалась непреодолимым препятствием для «Исламского государства» со времени оформления «халифата» как территориальной единицы в июне 2014 года.

Провозглашение «халифата»

Борьба, развернувшаяся в первом полугодии 2014 года, явилась прологом к провозглашению «халифата» ИГИЛ. Это было самое яркое событие в истории международного джихадизма после террористических актов 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне. 10 июня 2014 года силы ИГИЛ взяли Мосул. Организация пустила там глубокие корни еще во времена аз-Заркауи, и правительственные войска оставили город без боя. Абу Бакру аль-Багдади достались склады с оружием, оставленные американцами, что позволяло ему развернуть настоящий блицкриг в направлении Багдада через Тикрит и Самарру, населенные преимущественно суннитами.

ИГИЛ сыграло на глубоком разочаровании местного населения политикой шиитского премьер-министра Нури аль-Малики. Он игнорировал интересы суннитов, в силу чего росло число тех, кто сочувствовал любому движению, каким бы экстремистским оно ни было, которое бы сражалось во имя их конфессии. Шиитских военнослужащих, бежавших от наступавших сил ИГИЛ, хватали и вырезали тысячами. Еще одно молниеносное наступление в Найнаве в направлении Эрбиля, столицы Иракского Курдистана, вызвало массовый исход христиан и езидов. Мужчин-езидов как кафиров («неверных») убивали, женщин и детей продавали в рабство. Наконец, огромные запасы американской военной техники, обнаруженные в Мосуле, были переброшены на сирийский фронт. Это помогло ИГИЛ завоевать обширную территорию вдоль Евфрата, за исключением нескольких «карманов», в которых удерживались верные Асаду части. 11 июня члены ИГИЛ захватили турецкое генконсульство в Мосуле, взяли в заложники его сотрудников, спустили турецкий флаг и водрузили на его место свое зловещее черное знамя. Теперь все было готово для того, чтобы новый халифат наследовал как в реальности, так и в виртуальном пространстве Османскому халифату, упраздненному президентом Турции Кемалем Ататюрком за девяносто лет до этого – в 1924 году.

Халифат был провозглашен 29 июня, в первый день месяца Рамадан 2014 года. На первом видео ИГИЛ, размещенном в социальных сетях на странице, названной «Соглашению Сайкса – Пико пришел конец», некий джихадист чилийского происхождения сносил КПП на сирийско-иракской границе. Обратившись таким образом к мусульманам всего мира – даже к тем, кто проживает на тихоокеанском побережье Южной Америки, ИГИЛ заявило о претензиях на звание истинного борца против европейского колониализма прошлого века. Впрочем, звание это обязывало и к борьбе с националистическими арабскими режимами, сохранившими «нелегитимные» границы, проведенные в Лондоне и Париже 19 мая 1916 года в рамках соглашения Сайкса – Пико (названного по имени английского и французского дипломатов сэра Марка Сайкса и Франсуа Жорж-Пико), с целью раздробить умму – «общину правоверных». ИГИЛ отныне контролировало территорию, протянувшуюся более чем на 700 километров с востока на запад, по обе стороны от прежней иракско-сирийской демаркационной линии. Эта территория, на которой в период расцвета «халифата» проживало 8–10 миллионов человек, делала осязаемой цель, заявленную в 2006 году «Исламским государством Ирак» (ИГИ): поставить весь Левант под контроль суннитов. Это являлось необходимым условием исполнения пророчества, согласно которому суннитский халифат начнет отсюда завоевание всего мира и подчинение его исламу.

На видеозаписи, распространенной в тот же день, официальный представитель ИГИЛ Абу Мухаммед аль-Аднани объявил о том, что над Землей «взошло солнце джихада». Это означало, что организация провозгласила халифат во главе с Абу Бакром аль-Багдади, которому общемировая умма мусульман должна принести присягу на верность (байа). С этого момента прежнее наименование «Исламское государство Ирака и Леванта» заменялось на «Исламское государство», подчеркивавшее глобальные амбиции нового образования. Через пять дней, в пятницу 4 июля, халиф аль-Багдади, облаченный во все черное, согласно традиции багдадской династии Аббасидов (при этом с часами «Ролекс» на запястье) произнес на видеокамеры проповедь в соборной мечети ан-Нури. Она была возведена в 1172 году по приказу эмира Нур ад-Дина Занги, объединившего под своей властью Сирию и беспощадного боровшегося с крестоносцами. Назвав себя «халиф Ибрахим» (имя и самого аль-Багдади, данное ему при рождении, и Ибрахима ибн Мухаммеда, потомка дяди Пророка, убийство которого послужило поводом для Аббасидской революции), аль-Багдади тем самым вписал себя в историческую традицию, символами которой искусно манипулировал. Нур ад-Дин Занги, в честь которого была названа одна из крупнейших группировок сирийских исламистов, является одним из главных героев джихадистского пантеона, особенно почитаемым аз-Заркауи. Что же касается куньи (приемное имя у арабов) аль-Багдади – Абу Бакр – она заимствована у первого праведного халифа Абу Бакра ас-Сиддика (572–634).

На следующий день ИГИЛ выложило в сеть первый выпуск «Дабик», своего англоязычного интернет-издания. Оно получило название в честь местечка на сирийско-турецкой границе, где, согласно хадисам Пророка, христианское воинство будет окончательно разгромлено, после чего мусульмане покорят весь мир. Не уступающий в оформлении гламурному глянцевому журналу «Дабик» был столь же богато иллюстрирован, только в этом случае шокирующие фотографии сцен казни отступников и неверных перемежались романтизированными образами воинов джихада. Он выходил и на других языках под другими названиями (так, его французская версия называлась «Дар аль-ислам» – «Обитель ислама»). Миссия «Дабик» заключалась в том, чтобы раскаты грома, возвестившего о провозглашении нового халифата, докатились до самых отдаленных уголков планеты, тем самым превращая ИГИЛ в глобальное явление первостепенной значимости. Одновременно он служил инструментом пропаганды, нацеленной на вербовку молодежи с Запада.

Журнал в этой роли оказался весьма эффективным, судя по неуклонно нараставшему потоку европейцев, устремившихся в аш-Шам. Этот поток включал в себя как потомков мусульман-иммигрантов, так и неофитов, которые сыграют отведенную им роль в терактах, организованных ИГИЛ в Старом Свете год спустя. Игиловцы взяли Дабик через месяц, 13 августа 2014 года, понеся тяжелые потери. Он даже не имел стратегического значения, овладение им лишь свидетельствовало о том, как насколько организация зациклилась на том, чтобы пророчество совпадало с реальностью. Дабик оставался в руках ИГИЛ два года, все это время служа задним планом для видео, где угрозы в адрес Запада под сенью черного знамени перемежались сценами обезглавливания. Именно здесь подданный Соединенного Королевства Мухаммед Эмвази, по прозвищу «Джихадист Джон», в ноябре 2014 года потрясал перед видеокамерой отрезанной головой американского заложника Питера Кассига, бывшего десантника, затем политолога и, наконец, волонтера благотворительной организации. «Мы здесь, в Дабике, сейчас похороним первого американского крестоносца и с нетерпением ждем ваших новых солдат, чтобы перерезать им горло и похоронить их тут же», – бесновался палач. Тот факт, что несчастный успел принять ислам и сменить имя на Абдул-Рахман, не смягчил его участь и лишь побудил Аймана аз-Завахири выступить с порицанием в адрес аль-Багдади.

С осени 2014 года игиловцы поставили убийства на конвейер. Распространение нестерпимых для восприятия фото и видео было частью их кампании, направленной на то, чтобы изменить баланс сил в свою пользу. Градус насилия еще более повысился в 2015 году в результате серии терактов в Европе. Международная коалиция отреагировала наращиванием интенсивности бомбардировок позиций «халифата». Первое крупное сражение, в котором сошлись представители всех противоборствующих сторон, произошло в Кобани – городе, расположенном на сирийско-турецкой границе и одновременно на стыке двух курдских кантонов Рожавы. Курдским отрядам YPG необходимо было удерживать этот плацдарм, чтобы не допустить раздробления их территории. ИГИЛ же город был нужен, чтобы взять под контроль своего рода «мостик» в Турцию, по которому обеспечивалось пополнение их сил новобранцами и вооружением.

«Исламское государство» задействовало крупные соединения, чтобы одолеть в настоящей проверке боем своих сил «Отряды народной самообороны», чего ему раньше никогда не удавалось. Около 8 тысяч джихадистов и пятьдесят танков пошли на штурм города 13 сентября 2014 года. Разграбление военных складов в Мосуле обеспечивало наступавшим преимущество в военной технике. Им удалось захватить несколько районов города на глазах представителей международных СМИ, наблюдавших за происходящим в объективы своих биноклей и камер с той стороны границы. С самолетов антиигиловской коалиции, ведомой США, курдам сбрасывались оружие и боеприпасы. Интенсивные авиаудары по позициям ожесточенно сопротивлявшихся джихадистов принесли плоды лишь 26 января 2015 года. Окончательно приграничный район зачистили 14 июня, когда был взят город Эт-Телль-эль-Абьяд, главные ворота ИГИЛ в Турцию. Это было первое серьезное военное поражение «Исламского государства», потерявшего убитыми почти полторы тысячи бойцов.

Во время битвы за Кобани иорданский пилот Муаз аль-Касасиба был захвачен боевиками ИГИЛ после того, как его F-16, участвовавший в операции коалиции, был подбит 24 декабря 2014 года. Одетый в пресловутую оранжевую робу, он был заживо сожжен в стальной клетке, предположительно, 3 января следующего года, хотя видео с расправой над ним выложили лишь месяц спустя. ИГИЛ оправдывала казнь необходимостью наказывать отступников. Тем не менее зверский способ, которым был предан смерти иорданец, отпугнул множество потенциальных сторонников организации, учитывая действующий в исламе строжайший запрет на такой вид казни мусульманина, как сожжение заживо. Спустя четыре дня, 7 января 2015 года, братья Куаши в Париже устроили бойню в редакции «Charlie Hebdo» и убили полицейского-«отступника» североафриканского происхождения. 9 января Амеди Кулибали убил сотрудницу полиции, темнокожую уроженку Мартиники, и застрелил евреев, взятых в заложники в магазине кошерных продуктов. С этого момента аш-Шам оказался в самом сердце Франции, хотя президент Олланд был в первых рядах тех, кто осуждал сирийский режим и поддерживал повстанцев.

Но ИГИЛ и его последователи в Европе задействовали специфически сирийскую логику терактов для оправдания своих действий в рамках глобального противостояния Добра и Зла. Весной 2016 года мне довелось общаться с джихадистами, отбывавшими срок в тюрьме города Вильпент департамента Сен-Сен-Дени, к северу от Парижа. В ходе беседы один из них, сравнив количество жертв джихада во Франции и авиаударов Запада по «детям мусульман халифата», задал мне риторический вопрос: «Так кто же убивает больше? Вы или мы?»

4 января 2015 года, за три дня до бойни в редакции «Charlie Hebdo» и на следующий день после казни аль-Касасиба, нормандец Максим Ошар, получивший известность после участия в видеосъемке массовой казни сирийских пилотов игиловцами, опубликовал в своем Твиттере угрозу следующего содержания: «Я слежу за экономическим, политическим и социальным положением во Франции, чтобы лучше подготовиться к контрнаступлению… Французскому государству следует, наконец, понять, что война не всегда будет идти на территории мусульманских стран… Так что лучше настройтесь на то, что однажды в Париж вступит армия ислама. И это будет вполне заслуженно!»

Вмешательство России и взятие Алеппо

2015 год, когда левантийский джихад нагрянул во Францию и в Европу, был также отмечен прямым военным вмешательством России в сирийский конфликт. Москва впервые задействовала свои вооруженные силы за пределами бывшего СССР со времен злополучного вторжения в Афганистан в 1979–1989 годах. В качестве оправдания операции называлось распространение террористической угрозы, нашедшее отражение в возросшем представительстве джихадистов в рядах восставших после выхода на сцену ИГИЛ. Кремль также считал себя вправе вмешаться, поскольку авиация международной коалиции, возглавлявшейся США и включавшей европейские и арабские страны, вторгалась в воздушное пространство Сирии для нанесения ударов по позициям ИГИЛ и «Фронта ан-Нусра».

Разумеется, это не единственный мотив: очевидным было намерение Российской Федерации помимо упомянутой борьбы с террористами оказать решительную поддержку сирийскому режиму, которая спасла бы его и способствовала достижению Владимиром Путиным собственных целей. И 30 сентября по распоряжению президента России несколько тысяч военнослужащих и три десятка бомбардировщиков и истребителей «Су» были размещены на авиабазе Хмеймим, близ средиземноморского побережья к югу от города Латакии. Это район компактного проживания алавитов, всего в двадцати километрах от «родового гнезда» клана Асад в Кардахе. Авиаудары, наносившиеся российскими ВКС, первоначально были направлены на оказание поддержки с воздуха наземным операциям сирийских правительственных войск и пятидесяти тысячам иностранных шиитов, воевавших в составе вспомогательных соединений. Эти удары помогли разжать тиски, в которые повстанцы взяли прибрежные районы и такие крупные города, как Дамаск, Хомс, Хама и Алеппо. Они также сыграли решающую роль в том, что удалось отвоевать пункты, имевшие важное символическое значение, такие как Пальмира, захваченная ИГИЛ 21 мая 2015 года.

С античных времен Пальмира являлась перевалочным пунктом на караванных путях между Месопотамией и Средиземноморьем. Это город царицы Зенобии, всемирно известный развалинами своих величественных строений и монументальными скульптурами. Захват его позволял ИГИЛ проложить сухопутный коридор между центральными районами «халифата», от Ракки до Мосула, и западной Сирией, в направлении Хомса и Дамаска. Организация также устраивала в древнем городе мероприятия, призванные привести в трепет врагов, синхронно с этим наращивая террористическую активность в Европе и Тунисе. Игиловцы подрывали исторические памятники, оставшиеся от «нечестивых» цивилизаций, подобно тому, что творили в Ираке в феврале 2014 года, когда уничтожили шедевры музея Мосула и срыли руины древнего ассирийского города Нимруд. Боевики организации публично обезглавили бывшего главного смотрителя античного комплекса Пальмиры и привязали его тело к столбу. За этим последовала казнь военнослужащих правительственной армии на сцене древнеримского амфитеатра, где в роли палачей выступили подростки. Видеозаписи этих зверств были призваны не только шокировать западную аудиторию, но и продемонстрировать глобальный размах Исламского государства, чтобы поднять боевой дух своих сторонников и увеличить приток новобранцев.

В самой Сирии Пальмира вызывала другие ассоциации, меньше всего связанные с всемирным культурным наследием: под своим арабским названием Тадмор она приобрела дурную славу по всей стране благодаря одноименной тюрьме. 27 июня 1980 года сотрудники так называемых «Бригад обороны» («Сарайа ад-дифа»), руководимых Рифатом Асадом, братом тогдашнего президента Хафеза Асада и дядей нынешнего, расправились с несколькими сотнями исламистов, отбывавших наказание в Тадморе. Массовая казнь заключенных была акцией возмездия режима за совершенное днем ранее покушение на президента – один из эпизодов исламистского восстания, организованного «Братьями-мусульманами» в Сирии в 1970–1980-х годах, где, к слову, состоялось боевое крещение молодого Абу Мусаба ас-Сури. (Расправа над ливийскими джихадистами в тюрьме Абу-Салим в Триполи 29 июня 1996 года, о которой говорилось выше, осуществлялась по тем же мотивам, что и в Тадморе, и по такому же сценарию.) Падение подобного символа деспотизма могло лишь повысить авторитет ИГИЛ в глазах ее потенциальных последователей.

Благодаря интенсивным авиаударам российских ВКС сирийские правительственные войска 7–26 марта 2016 года освободили Пальмиру при активном участии иностранных шиитских формирований, «Хизбаллы» и иранского Корпуса стражей Исламской революции. 5 мая по инициативе Владимира Путина в древнеримском амфитеатре, на сцене которого устраивались казни, был с триумфом проведен концерт русской и немецкой классической музыки, чтобы продемонстрировать всему миру, в присутствии делегации ЮНЕСКО, вклад Кремля в борьбу цивилизации с варварством. Но победа эта оказалась эфемерной, поскольку пока основные силы Дамаска участвовали в операции по освобождению Алеппо, Пальмира 11 декабря того же года была отвоевана ИГИЛ. Лишь после того, как 22 декабря 2016 года северная столица пала, сирийская армия, опираясь на поддержку все тех же России и Ирана и шиитских формирований, смогла перейти в новое наступление, длившееся с 14 января по 2 марта 2017 года, и окончательно вернула Пальмиру.

Падение Алеппо, восточная часть и рабочие кварталы которого находились с 19 июля 2012 года под контролем повстанцев, являло собой венец стратегии Москвы, направленной на то, чтобы переломить ход гражданской войны в пользу ее дамасского союзника. Русские продолжали методично развивать успех с августа 2013 года, когда Западу так и не удалось прийти к соглашению о нанесении авиаударов возмездия по позициям Башара Асада после газовой атаки в Гуте. В отсутствие выбора Запад был вынужден одобрить план Кремля по уничтожению сирийского арсенала химического оружия под эгидой ООН.

Впрочем, взятие Алеппо было облегчено не только действиями иностранных шиитских сухопутных соединений и авиаударами российских ВКС по позициям повстанцев с воздуха. Анкара также сыграла важную роль в очередном зигзаге, которыми было так богато течение войны в Леванте, воспрепятствовав снабжению осажденных повстанцев. На состоявшейся 20 декабря 2016 года в российской столице встрече глав дипведомств России, Турции и Ирана (без участия США) было достигнуто соглашение о режиме прекращения огня и эвакуации участников боевых действий, завершившее переговоры между представителями России, Турции и повстанцев, начатые ранее в том же месяце. Эта переориентация президента Турции Эрдогана, постепенно дрейфовавшего от американо-суннитской оси в сторону Владимира Путина, была обусловлена усилением курдов. Турки небезосновательно опасались того, что курды увидят в сирийском хаосе возможность реализовать свои ирредентистские устремления на территории самой Турции.

Большая игра по-турецки: неоосманский проект и национальные ограничения

Новая страница в турецко-сирийских отношениях, традиционно прохладных со времен Ататюрка, открылась благодаря профессору-исламисту Ахмету Давутоглу, дипломатическому советнику Эрдогана, занимавшему при нем посты министра иностранных дел (2009–2014) и премьер-министра (2014–2016). Давутоглу развивал концепцию «стратегической глубины» для Турции, где руководящей и направляющей силой была консервативная исламская Партия справедливости и развития (ПСР). Она вновь пробуждала в стране османские аппетиты по отношению к соседям по региону после восьмидесяти лет секуляризма и ориентации на Запад. В 2004 году Сирия и Турция подписали соглашение о свободной торговле, сделав, таким образом, первый шаг к «левантийскому общему рынку».

Мне довелось в составе небольшой группы представителей французской интеллектуальной элиты встретиться с Башаром Асадом в Париже в ноябре 2010 года, за четыре месяца до начала «дамасской весны». В то время к президенту Сирии еще относились как к респектабельному политику. Он пустил в ход все свое обаяние, пытаясь завоевать расположение аудитории, пел дифирамбы Турции, Ливану и Иордании, видя в отношениях с ними прообраз зоны совместного процветания, способной со временем потягаться с Европейским союзом. Но в условиях сирийского восстания идиллия, установившаяся между Анкарой и Дамаском, приказала долго жить. Турецкое правительство, озабоченное тем, чтобы оказаться на «нужной стороне», поддерживало повстанцев. В целом, по отношению к «арабской весне», Турция занимала ту же позицию, что и Катар, повсеместно содействуя укреплению позиций «Братьев-мусульман», эпигоном которых можно назвать ПСР. Такой курс не противоречил позиции администрации Обамы и не вызывал возражений со стороны европейских правительств, которые смирились с возвышением партии, сочетавшей в своей идеологии исламскую этику и дух капитализма.

Турция также приютила у себя большую часть эмигрантской оппозиции. Именно здесь чаще всего устраивали свои совещания и вели переговоры «Друзья Сирии». И, наконец, на Турцию, имевшую с Сирией общую границу протяженностью более 820 километров, пришлось около половины из семи миллионов сирийских беженцев. Большинство пропускных пунктов находилось в руках повстанцев с самого начала восстания. Через них они получали продовольствие, медикаменты, оружие, боеприпасы и так далее. Международная коалиция, поддерживавшая повстанцев, не препятствовала такого рода поставкам. Впрочем, с 2013 года два трангсграничных потока начали представлять собой проблему. Во-первых, джихадисты, пересекавшие границу для участия в боевых действиях или в обратном направлении для совершения терактов в Европе. Во-вторых, автоцистерны «Фронта ан-Нусра» и ИГИЛ, перевозившие через пограничные пропускные пункты нефть из захваченных ими сирийских нефтяных месторождений. Такого рода перевозки приносили в 2015 году от одного до полутора миллионов долларов ежедневного дохода, или около половины всего бюджета «Исламского государства», что делало его богатейшей террористической организацией в мире. Эта проблема, вызвавшая ожесточенную полемику в Турции, начала постепенно решаться с конца 2015 года, когда российская авиация приступила к нанесению систематических ударов по колоннам автоцистерн. Зато проблема бесконтрольного перемещения джихадистов через границу привела к росту напряженности в отношениях со странами Запада, особенно европейскими. Напряженность эта достигала максимума, когда крупные теракты совершали боевики, возвращавшиеся из Сирии через Турцию, как это было, например, в случае с теми, кто 13 ноября 2015 года погрузил Париж в траур.

Попустительство Анкары по отношению к боевикам связывали с ее обеспокоенностью тем, как развивались события к югу от турецкой границы, в Рожаве. Как уже отмечалось выше, это сирийская автономия, населенная курдами, правящая партия которых, ПДС, связана с турецкой РПК. Суть проблемы заключалась в том, что курды, добивавшиеся самостоятельности в восточной Анатолии, могли использовать в своей борьбе турецкие контакты ПДС. Таким образом, Анкару не слишком расстраивали нападения, которым подвергались «Отряды народной самообороны» (ополчения YPG – YPD) со стороны «Фронта ан-Нусра» и особенно игиловцев, считавших курдов кафирами. Однако для союзников Турции по НАТО подобное потворство Анкары врагам ее врага в лице курдов было неприемлемо. Главным приоритетом для европейских государств, страдавших от терроризма на собственной земле, стало искоренение международного джихадизма. Действительно, американцы поставляли самое современное вооружение YPG, потому что те были самой эффективной – а долгое время и единственной – боевой силой, способной разгромить ИГИЛ на местности. Турецкие официальные лица и СМИ обвиняли курдские YPG в том, что они переправляют оружие РПК для использования его против турецких силовиков. Те уже ощутили на себе неожиданно возросшую огневую мощь курдских борцов за независимость в ходе возобновившихся в 2014 году (после двухлетнего затишья) столкновений с ними в городе и районе Диярбакыр на юго-востоке страны.

По мере роста напряженности в отношениях Анкары с партнерами по НАТО Турция постепенно сближалась с Россией. Этот процесс был сорван 24 ноября 2015 года, когда турки сбили российский истребитель Су-24 над турецко-сирийской границей. Это произошло через два месяца после появления в Сирии российских ВКС, которые наряду с прочими целями наносили удары по повстанцам, поддерживаемым Турцией. Никогда до этого страна – член НАТО не сбивала ни российских, ни советских военных самолетов, даже во времена холодной войны. Москва ответила экономическими санкциями и шумной кампанией в прессе по обвинению одного из сыновей Эрдогана в пособничестве ИГИЛ в контрабанде нефти. Анкару также обвиняли в связях с террористами-джихадистами. Русские сдули пыль со старых, еще советских времен, контактов с курдскими ирредентистами, хранившими верность коммунистической идеологии, подкинули им оружия и принялись бомбить колонны автоцистерн, перевозившие нефть из скважин, эксплуатируемых ИГИЛ, в Турцию.

Президент Эрдоган в конце июня 2016 года в письме Владимиру Путину (переданному при посредничестве их казахского коллеги Нурсултана Назарбаева) выразил сочувствие и соболезнования семье погибшего пилота. Но кардинальным образом ситуация изменилась лишь после попытки государственного переворота, предпринятой в Турции 15 июля того же года. Эрдоган обвинил в ней проповедника-исламиста Фетхуллаха Гюлена, эмигрировавшего в США, в прошлом союзника ПСР в ее борьбе за власть и ликвидацию светского наследия кемализма в Турции.

Жесточайшие репрессии, обрушившиеся на организаторов провалившегося путча, создали серьезную напряженность в отношениях с западными странами, критиковавшими их как покушение на демократические ценности. Об уклоне в авторитаризм свидетельствовала и майская отставка премьер-министра Давутоглу, которого на Западе воспринимали как ценного партнера. Владимир Путин между тем тотчас выразил поддержку коллеге из Анкары, чей стиль руководства все больше походил на его собственный. Это неожиданное сближение нашло отражение в резком изменении позиции Турции по сирийскому вопросу. Для стран Запада ликвидация ИГИЛ отныне являлась более важной задачей, чем отстранение от власти Башара Асада. Массовая поддержка Западом курдских отрядов YPG в Сирии (связанных пуповиной, как мы видели, с турецкой РПК) вызывала крайнее недовольство Анкары, которая видела в этом ущемление своих жизненно важных интересов. Эрдоган, как следствие, переключился с поддержки сирийских повстанцев на борьбу с РПК и YPG. Тем самым он жертвовал перспективой устранения президента Асада в обмен на альянс с Москвой и Тегераном, который, как он надеялся, предоставит ему максимальную свободу действий в отношении курдов.

Эта комплексная перестройка внешней политики подверглась испытанию, едва минуло шесть недель после провала путча, в котором оказался замешанным ряд представителей турецкой армейской верхушки, впоследствии арестованных. Анкара начала военную операцию «Щит Евфрата», в ходе которой турецкие войска с 26 августа 2016 года по 29 марта 2017 года с трудом продвигались по территории Сирии. Около пяти тысяч военнослужащих перешли границу в сопровождении тридцати бригад, насчитывавших около десяти тысяч повстанцев, в той или иной степени связанных со Свободной сирийской армией. Они настолько зависели от турецкой поддержки, что, по сути, оказались у турок на положении вспомогательных соединений.

Наступление было направлено против ИГИЛ, контролировавшего пограничные посты в Эр-Раи и Джераблусе, через которые текли потоки джихадистов, контрабанды и валюты. Второй целью был район города Эль-Баб, где расположен Дабик. Но помимо ИГИЛ целью турок являлись Сирийские демократические силы (СДС), коалиция, состоящая преимущественно из курдских YPG, разбавленных арабскими группировками, которых Анкара стригла под ту же антитеррористическую гребенку. Коалиция СДС была тем временем не меньше заинтересована в том, чтобы первой выбить игиловцев из занятой ими территории между преимущественно курдскими районами Эль-Хасака на северо-востоке Сирии и Африн на северо-западе. Победа в этой гонке на опережение гарантировала бы СДС приз в виде полностью подконтрольного курдам единого региона к югу от турецкой границы. Для Анкары это было неприемлемо. Наступление Турции и нерегулярных соединений Сирийской свободной армии при поддержке США с воздуха позволило выбить ИГИЛ из Эр-Раи и Джераблуса 24–26 августа 2016 года под гром аплодисментов мирового сообщества.

Затем, 27–30 августа, войска турок и повстанцев вели обстрел позиций СДС и курдских Отрядов народной самообороны, пытаясь выбить их из города Манбидж с преимущественно арабским населением и оттеснить их на восточный берег Евфрата. Давление на Анкару со стороны американцев и даже иранцев, связанных с РПК, привело к приостановке боевых действий. До 23 марта 2017 года наступавшие с трудом продвигались в направлении Эль-Баба, оплота ИГИЛ. Но им приходилось по пути еще и отражать наскоки отрядов СДС и YPG, которых прикрывали американские спецназовцы. Тем временем сирийские правительственные силы и иностранные шиитские соединения окружили Эль-Баб с юга и вышли к берегам Евфрата.

В конечном итоге эти бои обернулись отступлением ИГИЛ, полностью лишившегося доступа к границе. В боях участвовали четыре противоборствующие стороны: турки и их вспомогательные силы в лице отрядов сирийских повстанцев, сирийские курды и их арабские союзники, «лоялистские» войска Башара Асада и бойцы «Хизбаллы», и, разумеется, ИГИЛ. Представители трех первых сторон постреливали друг в друга, но до масштабных столкновений дело не доходило, поскольку и американские, и российские силы спецопераций и авиация оберегали своих протеже от серьезного ущерба. Только ИГИЛ являлось официальным всеобщим врагом, уничтожение которого было приоритетной задачей. Операция «Щит Евфрата» уже символизировала собой те конфликты, которые продлят войну в Леванте с ее переплетением этнических, конфессиональных и идеологических проблем, решавшихся противоборствующими сторонами на поле боя и приведших к вмешательству двух великих держав – США и России.

И Москве, и Анкаре пришлось заплатить террористам высокую цену за свое наступление. 20 декабря 2017 года посол России был убит в Турции полицейским, сочувствующим ИГИЛ. Теракт на новогодней дискотеке в самом модном ночном клубе Стамбула «Reina» унес тридцать девять жизней. Это было дело рук узбекского джихадиста, проникшего в страну с территории «исламского халифата». Двое турецких солдат, взятых в плен во время наступления на Эль-Баб, были заживо сожжены в клетках, разделив участь иорданского пилота Муаза аль-Касасибы. Видеозапись их казни была выложена в Интернете 22 декабря – в день падения Алеппо.

Именно в такой обстановке проходили переговоры о капитуляции с осажденными повстанцами Алеппо. Они расплатились ею за то, что высокий покровитель в лице Турции, по сути, сдал их в обмен на то, что Москва дала Эрдогану карт-бланш в отношении курдов. Это означало конец всех надежд повстанцев на победу над дамасским режимом, отныне спокойным за свое будущее. И все же Анкара по-прежнему смотрела на остатки повстанческих группировок как на потенциальный козырь в будущих переговорах. Поэтому она организовала транспортировку капитулировавших бойцов в провинцию Идлиб. В течение 2017 года именно сюда эвакуировали повстанческие бригады с каждой сданной ими территории. Это относилось даже к сирийским джихадистам, выбитым из ливанского суннитского приграничного города Арсаль: их вывезли на автобусах с кондиционерами в Идлиб, снабдив пропусками для проезда через зоны, контролируемые правительственной армией.

Представители самых разных повстанческих бригад теперь оказались лицом к лицу в провинции Идлиб, где в 2012 году была организована первая так называемая «освобожденная территория». Среди них были джихадисты «Фронта ан-Нусра», зажатые между игиловцами, с которыми делили дурную репутацию террористов, несмотря на то, что группировки враждовали друг с другом, и хорошо оснащенными отрядами, находившимися на американо-турецком обеспечении. Каждая группировка располагала позициями как в этой зоне, так и на юге, в окрестностях Даръа и на Голанских высотах, которые могли бы позволить выторговать себе лучшую долю – теперь, когда Алеппо уже пал, а падение «халифата» ИГИЛ было делом обозримого будущего.

Лидер «Фронта ан-Нусра» Абу Мухаммед аль-Джуляни прилагал все усилия, чтобы отмежеваться от ИГИЛ. Начало было положено продолжительным интервью – записанным, вероятно, в только что захваченном дворце губернатора Идлиба – которое он дал репортеру «аль-Джазиры», члену организации «Братья-мусульмане» Ахмаду Мансуру. Именно это следует из аналитических выкладок шведского исследователя Арона Лунда, опубликованных два дня спустя на его авторитетном сайте «Сирия в кризисе»: аль-Джуляни расставил все точки над i уже тем, что предстал перед камерой в сирийском народном костюме, восседая в кресле с перламутровой инкрустацией в левантийском стиле. Все это плюс общая тональность его выступления были направлены на создание образа «умеренного джихадиста», не потерявшего корней и придерживающегося идеологии Сеййида Кутба, а не ультрасалафизма аль-Багдади. Подбадриваемый любезным интервьюером аль-Джуляни объяснял, что поставленные на поток казни христиан и алавитов, видеозаписи которых стали визитной карточкой ИГИЛ в соцсетях, являются перегибом. Он утверждал, что от первых требуется только выплачивать подушную подать (или джизью, унизительный «налог на защиту»), а от вторых – отречься от своей ереси и вернуться в лоно истинного ислама.

В 2016 году появились признаки того, что радикализация идет на спад и восстание выходит из тупика, в который она его завела. Одним из таких признаков была развернувшаяся в рядах «Фронта ан-Нусра» дискуссия, посвященная, во-первых, смене названия организации, вызывавшего ненужные ассоциации с ИГИЛ, и, во-вторых, освобождению от присяги верности «аль-Каиде», становящейся все более обременительной. В конце июля «аль-Джазира» впервые показала аль-Джуляни с открытым лицом. Канал явно взял на себя обязанности по его раскрутке и созданию ему нового имиджа. Аль-Джуляни объявил о том, что его организация распускается, отмежевывается от аз-Завахири и воссоединяется организации под более умеренным исламистским названием «Фронт завоевания Леванта» («Джабхат фатх аш-Шам» – где слово «фатх» буквально означает «открытие некой территории для ислама»).

Однако этот шаг вызвал брожение в рядах «Фронта на-Нусра». Даже этого намека на размывание джихадистской идентичности оказалось недостаточно для того, чтобы переименованная группировка слилась с конкурирующими организациями, представители которых скопились в Идлибе. Полгода спустя аль-Джуляни попробовал дать организации новое имя – «Организация освобождения Шама» («Хайат тахрир аш-Шам»), судорожно пытаясь обрести легитимность и привлечь оставшихся повстанцев. Возможно, это свидетельствовало также после долгой бесплодной войны и потери Алеппо о своего рода усталости от джихада как такового и необходимости изменения тактики. Ничего собственно исламистского в слове «Освобождение» («Тахрир») не было: стандартный термин из лексикона арабских националистов. Что касается названия «аш-Шам», оно, хотя и упоминается в связи с Мессией в священных текстах, могло пониматься и в своем нейтральном географическом смысле как обозначение Леванта. Междоусобные стычки в местных бригадах, верных «аль-Каиде», вели к насилию, и, как следствие, к арестам и казням. Однако этого было недостаточно, чтобы придать «Фронту ан-Нусра» в целом респектабельность в глазах международной коалиции, несмотря на все усилия, предпринятые в данном направлении «аль-Джазирой» и Дохой.

Провинция Идлиб была объявлена «зоной деэскалации» в ходе конференции в Астане, созванной в столице Казахстана в сентябре 2017 года для поиска разрешения военного конфликта в Сирии. В перспективе предполагалось заключение соглашения о перемирии под эгидой России, Ирана и Турции. В реальности русские и турки вели переговоры от имени соответствующих союзников – режима Асада и повстанцев. Русские препятствовали атакам проправительственных войск на анклав, а турки, у которых, по состоянию на весну 2018 года имелся там с десяток блокпостов с несколькими танками на каждом из них, также прилагали усилия к тому, чтобы повстанцы воздерживались от ведения боевых действий с дамасскими войсками. Задуманное до конца реализовать не удалось. Хотя «Фронт ан-Нусра» и назывался теперь «Организацией освобождения Великой Сирии», попытки ребрендинга оказались не слишком убедительными. Отмеченная несмываемым клеймом терроризма и джихадизма, официально исключенная из процесса мирного урегулирования, «Организация освобождения Великой Сирии» готовила наступление на город Хама.

И тем не менее она на протяжении всего 2017 года оставалась доминирующей силой, в особенности на границе с турецким илом (областью) Хатай. Через этот регион поступала вся гуманитарная помощь для двух миллионов беженцев и перемещенных лиц в провинции Идлиб. Ее распределение оказалось идеальным рычагом вербовки и принуждения к лояльности этой категории лиц. Таким образом, пока военное наступление коалиции под руководством Запада на востоке Сирии как могло приближало ликвидацию «Исламского государства» в Ракке, на западе страны сохранялся крупный центр джихадизма, первоначально вдохновлявшийся идеологией «аль-Каиды». Его деятели были полны решимости вести партизанскую войну, расширяя сеть альянсов с другими повстанцами, но с начала 2018 года его сила стала ослабевать. Причины его ослабления будут определять и условия перекройки политического ландшафта после падения «халифата».

Падение «халифата»

Оглядываясь назад, главным событием 2017 года, безусловно, следует признать падение «Исламского государства». Его главный город в Ираке Мосул пал 10 июля, а «столица» Ракка – 17 октября. Ликвидация ИГИЛ как территориального образования изменила ситуацию не только в Сирии, но и на Ближнем Востоке в целом, и в западных странах, ставших мишенью международных террористов, действия которых координировались с территории «халифата». Так завершился цикл событий, ход которых во всей их полноте, как и итоги, ни один из участников до конца не осознавал. Но окончание этого цикла одновременно было началом эпохи переустройства Ближнего Востока и Средиземноморья одновременно на новый и прежний лад. Исход этого переустройства определит будущее региона, характер его взаимоотношений с Европой и миром и его место в системе международных отношений. Падение обоих городов-символов халифата в Ираке и в Сирии предоставило возможность оценить расстановку сил и прогнозировать ее дальнейшую эволюцию.

В наступлении против ИГИЛ в Мосуле участвовали военнослужащие иракского государства, которое тем самым восстановило свой суверенитет в суннитском мегаполисе. Напротив, ни войска Башара Асада, ни шиитские формирования в освобождении Ракки участия не принимали, ограничившись тем, что взяли под контроль пустынные земли к югу от города. Несмотря на численное превосходство над противником, удерживавшим Мосул, альянсу, в который вошло большинство региональных и мировых акторов, располагавших силами для нанесения военного удара, потребовалось девять месяцев упорных боев, чтобы отвоевать город. Помимо национальной армии и полувоенных формирований Ирака в союз вошли партизанские отряды Пешмерга, направленные Региональным правительством Курдистана с административным центром в Эрбиле, местные бригады из Найнавы (христианские и зейдитские), а также контингенты из Турции и Ирана плюс еще восемь стран, входящих в западную коалицию под руководством США, в числе которых Франция и Великобритания. Хотя ликвидация ИГИЛ являлась для всех общей целью, каждый участник коалиции приглядывал за тем, чтобы остальные получили как можно меньше выгод от ожидаемой совместной победы. То же самое происходило во время операции «Щит Евфрата» несколькими месяцами ранее. Но взятие этого бастиона суннитов, где ИГИЛ пользовалось поддержкой по крайней мере части местных жителей, чувствовавших себя ущемленными политикой правительства аль-Малики, было только началом. Войска Багдада, обученные и снаряженные США, – под всевидящим оком Ирана – должны были еще завоевать сердца и умы людей, иначе, выигрывая войну, они рисковали проиграть мир.

Сложная дуополия Вашингтона и Тегерана в Багдаде требовала от них уживаться в Ираке, несмотря на то что во всем остальном мире Америка и Иран по-прежнему были на ножах. Это предполагало в том числе отвод из города шиитских «Сил народной мобилизации» («Хашд аш-шааби»), которые в ходе наступления на Мосул уже совершили ряд злодеяний по отношению к суннитам. Эти силы были сформированы по призыву Али Систани, великого аятоллы Эн-Наджафа, после бегства иракской армии из Мосула в июне 2014 года, что позволило джихадистам захватить город без боя и перейти в наступление на Багдад. Обученные и укомплектованные офицерами Корпуса стражей Исламской революции, эти милиции с тех пор являлись одним из главных проводников влияния Тегерана в Ираке.

Одновременно с ударом этих сил по Мосулу с юга Пешмерга Регионального правительства Курдистана выдвинулись с северо-востока. Будучи в большинстве своем суннитами, они пользовались поддержкой Турции, в отличие от конкурентов из Рабочей партии Курдистана. Анкара, в лучших традициях постосманизма, позиционировала себя в качестве защитницы суннитов, особенно туркоманов – тюркоязычного этнического меньшинства, компактно проживающего в городе Талль-Афар на сирийско-иракской границе. Это малая родина множества офицеров-баасистов, верных Саддаму Хусейну, впоследствии ставших высокопоставленными чинами ИГИЛ. Президент Эрдоган, финансировавший антиджихадистское ополчение во главе с бывшим правителем Мосула, хотел направить воинские соединения для отвоевания города. Премьер-министр Ирака Хайдер аль-Абади категорически ему отказал. Впрочем, одно турецкое соединение там уже действовало, как и турецкая авиация. Арабо-курдское противостояние минимизировало возможности Пешмерга в Мосуле, сведя их роль к обеспечению безопасности христиан и зейдитов, возвращавшихся в родные селения Найнавы, из которых они были изгнаны ИГИЛ.

Против десятка тысяч джихадистских боевиков, удерживавших Мосул, коалиция выставила десятикратно превосходящие их наземные силы. Плюс к этому западная авиация безостановочно наносила бомбовые удары по осажденному городу. Тем не менее потребовалось семь месяцев (с ноября по июль), чтобы отвоевать мегаполис. Только на последние двенадцать квадратных километров Старого города ушло два месяца ожесточенных боев. 21 июня 2017 года мечеть ан-Нури, с ее знаменитым «горбатым» минаретом аль-Хадба, где Абу Бакр аль-Багдади в черном аббассидском одеянии произнес свою первую проповедь, была взорвана джихадистами. На участке, ранее занятом мечетью, сейчас стоят заграждения иракской армии, украшенные знаменами имама Хусейна, главного мученика шиитского ислама.

После занятия Мосула настала очередь Ракки: операция, начавшаяся 6 июня 2017 года, продлилась четыре месяца и одиннадцать дней и завершилась 17 октября. Город почти впятеро уступал по численности населения Мосулу, в котором накануне наступления проживало полтора миллиона человек. Неравенство сил было здесь выражено в меньшей степени: около трех тысяч джихадистов оказывали сопротивление десяти тысячам наступавших. Наземная операция осуществлялась Сирийскими демократическими силами (СДС), среди которых преобладали курды из YPG, при поддержке нескольких арабских бригад.

Сирийские правительственные войска, русские и турки не принимали участия в этих боях, которые вела международная коалиция во главе с США при поддержке Франции и Великобритании. ВВС Иордании и ОАЭ также оказывали поддержку с воздуха. К моменту падения Ракки 17 октября, по имеющимся данным, погибло около 1500 джихадистов, семьсот с лишним попали в плен. Трем сотням из них, в основном выходцам из местных племен, было разрешено перебраться в последний анклав, контролируемый ИГИЛ в Дейр-эз-Зоре, в обмен на эвакуацию гражданских лиц. За ними самостоятельно тронулись в путь тысячи джихадистов и членов их семей, в основном иностранцев, осевших затем на крохотном пятачке вблизи городка Багуз, на берегу Евфрата, близ турецкой границы, где они будут оставаться до марта 2019 года, когда этот последний очаг сопротивления был подавлен курдскими милициями YPG. 18 октября 2017 года на главной площади Ракки ан-Наим, где ИГИЛ устраивало публичные казни, высшая командующая курдских Отрядов женской самообороны водрузила флаг Сирийских демократических сил. На следующий день там же курды развернули огромный портрет Абдуллы Оджалана, основателя и председателя РПК, отбывающего пожизненное заключение в Турции на острове Имралы, учение которого для населения Рожавы сродни религиозному откровению.

11 декабря 2017 года Владимир Путин в ходе поездки в Египет и Турцию заглянул на российскую военную базу в Хмеймиме. На кадрах трансляций, осуществлявшихся новостным агентством Sputnik и телекомпанией «Russia Today», видно было, как взволнован Башар Асад, суетившийся перед высоким гостем. Российский президент праздновал успех своих войск в борьбе против терроризма. Он объявил также, что «задача решена» и «значительная часть российского воинского контингента возвращается домой, в Россию». Однако российские войска никуда не делись. Они сыграли ключевую роль в координации и обеспечении поддержки наступления, предпринятого в феврале – апреле 2018 года сирийским правительством с целью отвоевания у повстанцев восточной Гуты, густонаселенного пригорода Дамаска. Сорок пятый президент США, похоже, не особенно склонен к активным действия на Ближнем Востоке, а региональных акторов разделяют глубокие противоречия, и в этой обстановке, полной сомнений, открывается новая страница, посвященная поиску путей выхода из конфликта, в течение шести лет вызывавшего «разрушение нации». Так назвал этот процесс Николаос ван Дам, глубокий знаток страны и автор одной из лучших книг о гражданской войне в Сирии (Dam N. Destroying a Nation: the Civil War in Syria. Hurst, 2017).

Заключение

Хотя «Исламское государство» ушло в историю, «разрушение сирийской нации», доведенное до крайности ИГИЛ, создавшим джихадистское государство, которое стерло «нечестивую» границу, проведенную между Ираком и Сирией соглашением Сайкса – Пико 1916 года, тем не менее остается актуальным. Сирия, которую французский мандат Лиги Наций между первой и второй мировыми войнами поделил на Государство Алеппо, Джабаль ад-Друз, Государство Алавитов и санджак Александретта, в конце 2017 года была вновь поделена на зоны. Одни контролировались режимом Асада, другие – повстанцами, третьи – курдами из ПДС. Турецкая армия также сохраняла здесь свое присутствие и в феврале – марте 2018 года вторглась в приграничный кантон Африн для борьбы с курдами, на помощь которым пришли шииты, подготовленные Корпусом стражей Исламской революции.

В то же время Тегеран оставался союзником Анкары в рамках астанинского мирного процесса. Русские наземные войска и авиация участвовали в сражениях, главным образом действуя с базы в Хмеймиме, а американские и французские силы спецопераций находились на северо-востоке страны и обеспечивали поддержку курдам. В феврале 2018 года американским пехотинцам и авиации пришлось отражать рейд диверсионной группы на нефтеперегонный завод. Он стоил нападавшим десятков погибших. Подобно средневековым рутьерам, бродячим наемным дружинам времен Столетней войны, шиитские ополченцы устраивали по всей стране свои опорные пункты, на которые не распространялась власть Дамаска. То же касалось различных суннитских бригад: от остатков Свободной сирийской армии (отныне вассалов Анкары) до разномастных джихадистов, занимавшихся вымогательствами у местного населения, обосновывая свои действия шариатом, а чаще не утруждая себя этим. Такая же ситуация, пусть и не столь ярко выраженная, наблюдалась в Йемене и до некоторой степени в Ливии. Однако именно в Сирии она проявилась наиболее ярко: взаимодействие между квазигосударственными акторами и иностранными державами вызвало к жизни тот хаос, который и является главным вызовом ближневосточно-средиземноморскому региону. Следующие страницы будут посвящены попыткам идентифицировать проблемы и рассмотреть их в свете той глобальной трансформации, которую претерпевал регион по мере того, как Москва наращивала свое присутствие в регионе, а США при Дональде Трампе постепенно сокращали его.

Часть третья. После ИГИЛ: дезинтеграция и перегруппировка сил

1. Раскол «суннитского блока»

Разгром «халифата» ИГИЛ в октябре 2017 года произошел тогда, когда суннитский мир раздирали глубокие противоречия. Ему, впрочем, удалось сплотиться против шиизма с наступлением «арабской весны» 2011 года, что продемонстрировало подавление 14 марта восстания в Бахрейне. Совместная операция вооруженных сил и полиции Саудовской Аравии, ОАЭ и Катара, проводившаяся под эгидой Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), была призвана обезопасить суннитский мир от экспансионистских устремлений, приписывавшихся Тегерану.

Позже в том же году коалиция ведущих суннитских государств, граничащих с Сирией, напротив, оказала поддержку восстанию, преимущественно суннитскому, против режима алавита Башара Асада, которого поддерживали Иран и Россия. Эр-Рияд, Абу-Даби, Доха, Каир, Амман, Анкара создали своего рода ось с Лигой арабских государств и Организацией исламского сотрудничества, а также с Вашингтоном и Брюсселем, которые на принципах международного консенсуса собрали группу «Друзья Сирии», призванную оказывать помощь оппозиции.

Первое заседание состоялось в феврале 2012 года в Тунисе, а в декабре того же года представители ста четырнадцати государств собрались в Марракеше. Но к шестому – и последнему – заседанию в Дохе 22 июня 2013 года количество участников сократилось до одиннадцати. Тем временем сирийское восстание постепенно перешло под контроль исламистов (а затем частично и джихадистов), среди которых обострилось соперничество между вооруженными группировками, поддерживавшимися Катаром и Турцией с одной стороны, Саудовской Аравией и ОАЭ – с другой. Что касается волнений в Тунисе, Ливии и Египте, здесь «Братья-мусульмане» спорили за то, чтобы оседлать волну протеста с представителями оппозиции: от демократов светского толка до военных. Оба лагеря располагали спонсорской поддержкой соответственно в Дохе и Анкаре и в Эр-Рияде и Абу-Даби.

Бойкот Катара

Когда положение президента Египта Мурси выглядело совсем уже безнадежным, эмир Катара Хамад бин Халифа Аль Тани 28 июня 2013 года объявил о своем отречении. Это произошло вскоре после последнего заседания по Сирии. К власти пришел тридцатитрехлетний наследный принц Тамим, любимый сын третьей жены эмира, шейхи Мозы аль-Миснед, пользующейся популярностью в СМИ. Оставив власть в возрасте шестидесяти одного года, Аль Тани-старший признал провал амбициозной политики, направленной на то, чтобы «Братья-мусульмане» получили наибольшую выгоду от «арабской весны», и попыток оспорить гегемонию Саудовской Аравии в суннитском мире.

Решая таким образом вопрос о престолонаследии, бывший эмир выводил из игры премьер-министра и самого богатого в стране человека – Хамада бен Джасима, владельца рупора «Братьев-мусульман», телеканала «аль-Джазира». Это позволяло Аль Тани-старшему возложить на того ответственность за стратегический провал поддержки «Братьев» и добиться своего рода мирной передышки для династии. Через пару дней в Каире в сопровождении военных вертолетов прошла многотысячная демонстрация противников президента Мурси. 3 июля в результате военного переворота власть перешла к генералу ас-Сиси, которого поддержали Саудовская Аравия и ОАЭ.

Трещина, пролегшая по суннитскому блоку, продолжала следующие четыре года углубляться, несмотря на смену руководства в Катаре, из-за конфликтов между «Братьями-мусульманами» и их оппонентами. В Ливии Доха, опиравшаяся на Анкару, поддерживала в Триполи исламистов из «Щита Ливии», радикального муфтия тех же взглядов Садика аль-Гарьяни, владельца влиятельного местного телеканала, созданного по образцу и подобию «аль-Джазиры», и бывшего джихадиста Абдельхакима Бельхаджа. В стане их оппонентов Эр-Рияд, Абу-Даби и Каир занимали сторону маршала Хафтара в Киренаике и Зинтанских бригад в Триполитании. Последние удерживали под арестом Сейф аль-Ислама Каддафи, который в декабре 2017 года объявил о том, что будет выдвигать свою кандидатуру на пост Президента республики.

В Тунисе Доха и Анкара оказывали поддержку «Партии Возрождения», Абу-Даби и Каир – «Голосу Туниса». В Йемене Катар придерживался собственной стратегии, несмотря на то что с марта 2015 года входил в возглавлявшуюся Саудовской Аравией и ОАЭ международную коалицию, боровшуюся с хуситами, которые захватили власть в Сане: Катар сохранял с ними канал коммуникации для поиска выхода из кризиса путем переговоров. Одновременно Катар поддерживал особые отношения с партией «аль-Ислах», представлявшей в стране «Братьев-мусульман». Катарские религиозные благотворительные организации вкладывали средства в страну, чтобы продемонстрировать таким образом «мягкую силу» газового эмирата.

Приход Дональда Трампа в Белый дом в январе 2017 года окончательно подвел черту под диалогом с «Братьями-мусульманами», завязанным Бараком Обамой. Он также изменил вектор иранской политики Вашингтона, который поставил под сомнение Венское соглашение от 14 июля 2015 года об ограничении ядерной программы Тегерана в обмен на снятие экономических санкций (СВПД). В ходе своего дебютного зарубежного турне 45-й президент США 21–22 мая 2017 года сделал первую остановку в Эр-Рияде. Трамп превратил борьбу с терроризмом в главную тему повестки дня, обрушившись не только на Исламскую республику и ее пособников, но и на весь суннитский мир в лице таких его радикальных представителей, как ИГИЛ и «аль-Каида», «Хизбалла» и ХАМАС.

Эта отредактированная версия «войны с терроризмом», объявленной Джорджем Бушем осенью 2001 года, была подтверждена рядом перестановок в американском руководстве, в числе которых назначение в марте 2018 года ветеранов этой войны Майка Помпео и Джона Болтона госсекретарем и советником по национальной безопасности соответственно. Правда, на этот раз за призывом к оружию стояли иные мотивы. Саудовской Аравии образца 2001 года, пятнадцать выходцев из которой входили в число девятнадцати смертников 11 сентября, не доверяли и подозревали во всех смертных грехах. Она же образца 2017 года стала главной составляющей новой американской антитеррористической оси. За пятнадцать лет до того неоконсерваторы лелеяли утопическую мечту о появлении шиитской демократической иракской республики, которая стала бы главным опорным пунктом США в регионе, наказав таким образом Дом Саудов, заменив его Багдадом в качестве «стабилизирующего производителя» энергоносителей.

Полный провал этого проекта, а затем успехи Ирана и России в гражданской войне в Сирии отвели ключевую роль в стратегии США монархии, управляемой де-факто наследным принцем Мухаммедом ибн Салманом Аль Саудом. Эта индульгенция, выданная Саудовской Аравии по поводу участия (в какой бы то ни было форме) в «двойном газавате» против Нью-Йорка и Вашингтона, была наглядно подтверждена открытием на территории дворцового комплекса в Эр-Рияде Всемирного центра по борьбе с экстремистской идеологией (известного под названием «Итидаль», что по-арабски значит «умеренность»). На торжественной церемонии присутствовали президент Трамп, король Салман и глава Египта ас-Сиси. Все трое сфотографировались, возложив руки на светящийся глобус, в окружении глав суннитских государств. США тем самым символически вверяли монархии решение этой задачи в регионе, одновременно хороня былую вражду.

Нарастание напряжения в отношениях Катара с одной стороны, Саудовской Аравии, ОАЭ, Бахрейна и Египта с другой, ускорилось 24 мая, спустя 2 дня после окончания антитеррористического саммита в Эр-Рияде, в котором участвовал и эмир Тамим. Правительственное агентство Qatar News Agency опубликовало его высказывания об Иране, названном им «стабилизирующей силой в регионе, которую нельзя игнорировать и которой неразумно противостоять». Эти высказывания начали охотно цитировать оппоненты Тамима, несмотря на протесты Дохи, утверждавшей, что сайт агентства подвергся атаке хакеров и эти заявления являются фейковой новостью, в распространении которой обвиняли сначала Москву, а затем Абу-Даби.

Основанием для этой внезапной эскалации напряженности явился выкуп, выплаченный в середине апреля Катаром за освобождение 26 заложников, среди которых было несколько представителей правящей династии. Они были захвачены в декабре 2015 года на юге Ирака местной «Хизбаллой» во время охоты на дрофу, весьма популярного развлечения у бедуинской аристократии, обожающей соколиную охоту. По данным «The New York Times», эмират мог заплатить около пятидесяти миллионов долларов боевикам «Хайат тахрир аш-Шам» (ранее «Фронт ан-Нусра») и их союзникам-салафитам из бригады «Ахрар аш-Шам», плюс астрономические суммы похитителям-шиитам и многочисленным посредникам.

Вливание в войну в Леванте около миллиарда долларов, которым воспользовались экстремисты в обоих лагерях, повлекло со стороны Саудовской Аравии и ОАЭ обвинения в «финансировании терроризма» Дохой. Что касается похитителей, они вымогали эту колоссальную сумму, прежде всего, с целью обеспечения эвакуации в зону, контролируемую сирийской правительственной армией, жителей двух шиитских поселений, Фуа и Кефрайя. Эвакуация обеспечивалась путем подкупа осаждавших эти деревни с апреля 2015 года джихадистских группировок, руководимых «Фронтом ан-Нусра». Такого рода взаиморасчет, в свою очередь, позволял переселить в «зону деэскалации» население двух мятежных суннитских городков недалеко от Дамаска, окруженных бригадами ополченцев, верных режиму. Эти городки, Мадайа и Эз-Забадани, расположенные в Антиливане, послужили, по сути, разменной монетой для снятия осады с обоих шиитских поселений.

Сумма, стоявшая на кону, и статус заложников давали основание предполагать наличие тесных связей с разведслужбами Ирана, стоявшего за «Хизбаллой». Катарская сторона доказывала, что сумма была перечислена Ираку, который на самом деле получил от нее около трети. (Роберт Уорт кропотливо воссоздал в журналистском расследовании, опубликованном 14 марта 2018 года на страницах «The New York Times Magazine», те невероятные обстоятельства, которые сопутствовали этой сделке.) Но основная часть средств пошла на содействие своего рода этноконфессиональной чистке в Сирии в интересах правящего режима и его союзников, которые обеспечивали безопасность окрестностей Дамаска, отгоняя от них мятежных суннитов. Вынужденно, ради спасения высокородных заложников, приложившая к этому руку Доха дала своим оппонентам повод обвинить ее в пособничестве.

Эта тактическая ошибка позволила «саудовскому блоку», сформированному из Саудовской Аравии, ОАЭ, Бахрейна и Египта, изобразить Катар одновременно и проводником суннитского терроризма, и пособником Тегерана. Все это происходило в то время, когда наступление международной коалиции на «халифат» ИГИЛ в Мосуле было в полном разгаре. 5–6 июня 2017 года входящие в «саудовский блок» четыре государства разорвали дипломатические отношения с Катаром и ввели жесткую наземную, морскую и воздушную блокаду страны. Это крайне пагубно сказалось на единстве ССАГПЗ, поскольку Кувейт сохранял контакты с Катаром, предлагая себя в качестве посредника для выхода из кризиса. В то же время он, наряду с Эр-Риядом и Абу-Даби, поддержал переворот маршала ас-Сиси в июле 2013 года. Султан Омана принадлежность которого к ибадизму (течение ислама, отличающееся как от суннизма, так и от шиизма. – Прим. пер.) всегда держала его в стороне от общесуннитской солидарности, тем не менее повел себя так же, облегчив эмбарго своими морскими портами и аэропортами.

Эти два государства опасались, как бы за обузданием Дохи, если оно окажется успешным, не последовали аналогичные меры в их отношении. Это могло бы привести к превращению их в вассалов саудовского колосса, как это случилось с Бахрейном, когда саудовцы 14 марта 2011 года подавили волнения шиитов в Манаме. Созданный в 1981 году ССАГПЗ был призван противостоять распространению Исламской революции на Аравийский полуостров, но де-факто Совет оказался организацией, в которой любое действие малых прибрежных государств Залива контролировалось их гигантским соседом. Это ущемляло их суверенитет, который после обретения ими независимости защищала сначала Великобритания, а затем Запад в целом. Их мотив: не допустить того, чтобы Эр-Рияд контролировал слишком большую долю энергоносителей на мировом рынке.

В ответ эмир Катара Хамад, свергший в 1995 году своего отца, которого обвиняли в слепом подчинении Саудовской Аравии, сделал дистанцирование от королевства краеугольным камнем своей политики. Он мог позволить себе эту роскошь благодаря неустанному пополнению бюджета в годы его правления растущими доходами от добычи и экспорта сжиженного природного газа (СПГ). ВНП Катара вырос с 18 до 210 миллиардов долларов (на 2,6 млн жителей, триста тысяч из которых имели подданство) за два десятилетия, разделявшие восхождение Аль Тани на трон и его отречение в пользу сына Тамима в июне 2013 года.

Пока Саудовская Аравия загнивала в тисках геронтократии, Катар использовал свое шальное богатство в целях модернизации по всем направлениям. В ее рамках шел процесс социальной трансформации Ближнего Востока, использовались многочисленные каналы только нарождающейся арабской мягкой силы, и создавалась динамичная модель, альтернативная застойной Саудовской Аравии. В 1996 году, через год после прихода к власти, эмир Хамад Аль Тани создал телеканал «аль-Джазира». Он стал главным медийным рупором монархии – о чем подробно рассказывает Клэр Талон в своей книге «Аль-Джазира: свобода слова и нефтяная монархия» (2011). Трибуна, которую он предоставлял всем авторам гневных филиппик в адрес саудитов, привела к отзыву из Катара саудовского посла в 2002–2008 годах. В 2017 году канал снова оказался в эпицентре кризиса благодаря ключевой роли, которую играл с 2011 года в «Арабской весне» и в раскрутке «Братьев-мусульман».

Не случайно закрытие телеканала было первым из тринадцати условий, выдвинутых Эр-Риядом и его союзниками для снятия блокады. В списке фигурировали также понижение уровня дипломатических отношений с Ираном, а также разрыв не только с «Братьями-мусульманами», ХАМАС, ИГИЛ, «аль-Каидой», «Фронтом ан-Нусра» (впоследствии вошедшим в «Хайат тахрир аш-Шам»), но и с «Хизбаллой». Наряду с этим Эр-Рияд требовал закрыть турецкую военную базу с ее контингентом в несколько десятков военнослужащих. Парламент Турции одобрил ее создание в июне 2015 года в рамках гармонизации политики обеих государств, направленной на поддержку сирийских повстанцев и, шире, «Братьев-мусульман» по всему миру. С момента объявления блокады Эрдоган, идя наперекор всем, занимал сторону Катара. Он увеличил численность личного состава на злосчастной базе (к марту 2018 года она достигла трех тысяч военнослужащих). Он обеспечил массовые поставки продуктов питания, которые (наряду с иранскими) заместили их импорт, осуществлявшийся до тех пор из Саудовской Аравии или через нее. Наконец, Доха объявила 24 августа, бросив перчатку своим противникам, что в Тегеран будет возвращен ее посол.

С расколом суннитского блока с весны 2017 года, ускорившим процесс расщепления, инициированный арабскими восстаниями 2011 года, но уходящий корнями в более далекое прошлое, Турция и Катар парадоксальным образом сблизились с Ираном. Парадоксальным, потому что оба союзника занимали сторону «Братьев-мусульман», боровшихся против режима Асада, которого поддерживал Иран. Это неправдоподобное суннитско-шиитское трио родилось на свет в ответ на действия Саудовской Аравии и ее партнеров, своим появлением подрывая изнутри внешне единый блок суннитов против последователей имамов Али и Хусейна. Тем не менее, если абстрагироваться от перипетий войны в Леванте, идеологии «Братьев-мусульман» и Исламской республики поначалу совпадали. И те, и другие опирались на набожный средний класс и были полны решимости создать политико-религиозный режим. Тегеран и его ливанские агенты в лице «Хизбаллы», оказывали поддержку движению ХАМАС, каким бы суннитским оно ни было, с момента его основания в декабре 1987 года. В 1984 году Иран выпустил почтовую марку «памяти мученика Сеййида Кутба», на которой автор «Вех на пути» был изображен за решеткой, на красном фоне. Этот цвет в те времена часто использовался для возвеличивания многочисленных шахидов («мучеников») войны с саддамовским Ираком. Высший руководитель Ирана Али Хаменеи самостоятельно перевел с арабского на фарси множество трудов Кутба. А Фатхи Шкаки, основатель движения «Палестинский исламский джихад» (суннитского) посвятил свой манифест «двум имамам [ХХ] века», Хомейни и аль-Банне. В отличие от отношений салафитов и шиитов, где первые обвиняют вторых в ереси, а те, в свою очередь, называют первых такфиристами («отлучающими»), между «Братьями-мусульманами» и Исламской республикой разногласий до начала гражданской войны в Сирии не наблюдалось. В Париже 29 июня 2017 года, в разгар саудовско-катарского кризиса, министр иностранных дел Ирана Мохаммад Джавад Зариф в беседе автором в высшей степени благожелательно отзывался о «Братьях-мусульманах». Он охарактеризовал их авторитетное политическое течение, имеющее все основания для законного осуществления властных полномочий. Это была стрела в адрес его саудовских противников, способная только заострить противоречия в суннитском мире.

Эстафета осуждения Катара была подхвачена твитами главного обитателя Белого Дома по его возвращении с Ближнего Востока 9 июня 2017 года. В самом информативном из этих твитов говорилось: «@realDonaldTrump: Так здорово видеть, что визит в Саудовскую Аравию и встречи с королем и представителями 50 стран уже окупаются. Они сказали, что займут жесткую позицию в отношении финансирования… экстремизма, и все указывает на то, что речь идет о Катаре. Возможно, это станет началом конца ужаса терроризма». За ним в тот же день последовало публичное заявление президента, согласно которому «народ Катара, к несчастью, стал спонсором терроризма, и на самом высоком уровне».

Впрочем, высокопоставленные чиновники американской администрации не спешили следовать примеру своего руководителя. Пентагон вновь выразил «благодарность катарцам за их многолетнюю поддержку [нашего военного] присутствия и длительное участие в обеспечении безопасности в регионе». Это неудивительно: в ведении Пентагона находится авиабаза Эль-Удейд, аванпост Центрального командования Вооруженных сил США (CentCom), на которой дислоцировано около 11 тысяч военнослужащих и сотня самолетов и откуда наносились авиаудары по позициям ИГИЛ в Мосуле. Госсекретарь Рекс Тиллерсон (весной 2018 года его сменил «ястреб» Майк Помпео), который в бытность свою председателем совета директоров Exxon Mobil успел познакомиться с руководителями Катара и по достоинству оценить их, призвал оппонентов урегулировать разногласия мирным путем.

Массированное давление на Катар вписывалось в политику стратегической переориентации Саудовской Аравии, проводимой наследным принцем Мухаммедом ибн Салманом Аль Саудом. Эта политика была призвана сохранить устойчивость королевства при помощи амбициозных реформ, позволявших отказаться от тупиковой для страны рентной экономики. Цены на нефть упали на 70 % в 2014–2016 годах, в тот период, когда восьмидесятилетний Салман ибн Абдул-Азиз Аль Сауд сменил на троне своего единокровного брата Абдаллу. Это падение привело тогда к образованию в государственном бюджете дыры размером примерно 100 млрд долларов, на латание которой ушло около 15 % валютных резервов королевства. Такими темпами, по мнению наблюдателей, к концу 2020 года государственная казна должна была окончательно истощиться.

Этот мрачный прогноз пересмотрели благодаря росту цен на сырую нефть, которые в 2017 году колебались в районе 50–70 долларов за баррель. Это был результат в том числе соглашения между двумя ведущими мировыми производителями, заключенного 5 октября 2017 года в ходе первого с момента основания королевства в 1932 году, визита в Москву саудовского монарха. Сам факт визита подчеркнул важность такого соглашения для обоих государств, каждое из которых активно содействовало своей стороне в сирийском конфликте. Впрочем, в среднесрочной перспективе добыча сланцевых нефти и газа с крайне низкими издержками, особенно в США, рассматривается как главная угроза саудовской модели. Единственный выход для нее – диверсификация экономики страны, которые неизбежно повлекут за собой глубокие изменения в обществе.

Королевство строило режим, который был основан на племенных отношениях и рентной экономике и от которого зависели одновременно и распределение ресурсов, и решение вопросов престолонаследия. Своими корнями он уходит в период, когда был заключен так называемый «пакт «Куинси», положивший начало нефтяной монархии и подписанный королем Абдул-Азизом ибн-Саудом с президентом США Франклином Рузвельтом 14 февраля 1945 года. На практике нефтегазовые доходы распределяются по засекреченной схеме, но размер доли, остающейся в распоряжении различных ветвей династии, по общепринятой оценке, составляет 20 % (в переводе на уровень нефтедобычи 2 млн баррелей в день из 10).

Конкретные суммы зависят от степени близости той или иной ветви к ветви, глава которой носит королевский титул. Первыми на раздаче стоят единоутробные братья монарха, затем единокровные, их дети мужского пола, наследники детей и так далее, в порядке убывания важности. На вершине этого генеалогического древа находятся «Их королевские высочества», принцы, ведущие происхождение по мужской линии от Ибн Сауда и имеющие исключительное право на престолонаследие. Они сформировали с 2007 года под эгидой короля Абдаллы «Совет преданности», который был призван решать вопросы наследования на основе консенсуса, но продемонстрировал слабость перед лицом могучих соперничающих кланов.

Сам монарх, давший имя королевству, и большинство из сорока пяти его сыновей практиковали многоженство, оставляя после себя многочисленное потомство, так чтобы семья разрасталась, заключая все больше брачных союзов, дабы укрепить господство над подданными. Это позволяло ей сохранить баснословные барыши от нефтяной ренты, но экспоненциальный рост количества получателей дохода сокращал прибыль каждого из них, хотя цены на сырую нефть росли теми же темпами. В обществе бедуинов, где мужчины погибали молодыми из-за суровых условий существования в пустыне, где шли постоянные сражения, плодовитость была залогом выживания племени. Статус главы племени наследовался по боковой линии, поскольку к моменту кончины отца дети еще оставались несовершеннолетними.

Нынешняя саудовская династия сохранила в целом эту модель. Она отдавала приоритет солидарности единокровных братьев над властью отдельной личности, желающей, чтобы трон унаследовали его отпрыски. Такой порядок наследования мог ослабить единство семьи, ставя под угрозу ее всеобъемлющий контроль над обществом. Первый наследник Абдул-Азиза, король Сауд (правивший в 1953–1964 годах), был вынужден отречься под давлением братьев, когда попытался передать трон своим потомкам.

К моменту коронации Салмана в январе 2015 года эта система давала такие сбои, что промедление было смерти подобно. В чисто биологическом смысле проблема проистекала из перехода на оседлый образ жизни в роскошных дворцах и доступа к самым дорогостоящим технологиям в гериатрии, обеспеченного несметными запасами черного золота. Средняя продолжительность жизни саудитов значительно увеличилась, в силу чего у власти с 90-х годов стояли восьмидесятилетние старцы, в то время как бедуины былых времен умирали в расцвете сил. Эти условия консервировали режим, перекрывая ход новациям и конкуренции, но поступления от нефтяной ренты способствовали его сохранению, уберегая от суровой реальности. Схожий застой предоставил Катару возможность – как мы видели выше – заполнить этот вакуум многочисленными инициативами и провокациями, бросавшими вызов саудовскому руководству. Дубай со своей стороны в экономическом плане наилучшим образом распорядился этим летаргическим сном саудитов, предлагая товары и услуги, которые соседние углеводородные гиганты – не только Эр-Рияд, но и Тегеран, и Багдад – не могли обеспечить из-за отсутствия свободы личности и гражданских прав. В Саудовской Аравии данное явление породило масштабную коррупцию, плодами которой пользовались многочисленные члены правящей династии. Она оставалась социально приемлемой до тех пор, пока сохранялась высокая рента, но на рубеже веков, когда та начала стремительно сокращаться, зашаталась вся система. Падение доходов было обусловлено эффектом ножниц, сочетанием снижения цен на сырую нефть и резкого демографического роста, ускоренного безответственностью тех, кто сидел на нефтяной игле. В 2004 году в своей книге «От джихада до фитны» я указал на дилемму, перед которой была поставлена саудовская власть, «зажатая между необходимостью абсолютного единства, чреватого фатальными склерозом и старением, и требованием модернизации, чреватой подрывом абсолютного господства династии над страной и утратой контроля над доходами от энергоносителей. Эта дилемма лишает семью возможности вести с позиции силы переговоры о пересмотре условий союза с ваххабитами, стоявшими у истоков легитимации власти саудитов».

«Революция в отеле “Ритц-Карлтон”» в Эр-Рияде

Развязывать этот гордиев узел рентно-племенной системы предстояло Мухаммеду ибн Салману. Он разрубил его одним ударом. 4 ноября 2017 года в качестве председателя антикоррупционного комитета, созданного в тот же день, он отдал распоряжение сделать отель «Ритц-Карлтон» местом заключения около двух сотен высокопоставленных лиц. Среди них были одиннадцать принцев, министры, как бывшие, так и действующие, и бизнесмены. Этот ход, превративший с отцовского благословения тридцатиоднолетнего принца в абсолютного монарха, имел множество серьезных последствий. Ему предшествовали два этапа: окончание наследования по боковой линии между сыновьями Ибн Сауда и установление де-факто наследственной монархии.

Самый младший из ныне живущих сыновей короля Абдул-Азиза, семидесятилетний Мукрин, по сути, оставался наследником Салмана лишь три месяца, до апреля 2015 года, когда король изменил порядок престолонаследия. Мукрина в качестве наследного принца сменил Мухаммед ибн Наиф, министр внутренних дел, до этого занимавший второе место в очереди на трон, переданное тогда Мухаммеду ибн Салману. Тот с января того же года являлся министром обороны (и организатором мартовского наступления на позиции хуситов в Йемене). Поколение внуков основателя государства впервые оккупировало все подступы к трону. Оно было гораздо многочисленнее поколения детей, и состояло из двоюродных братьев, солидарность которых значительно слабее, чем у единоутробных и единокровных. Племенной строй на этом уровне родства уже не мог адаптироваться к основанной на консенсусе династии с наследованием по боковой линии, диапазон которого становился чересчур широким. А значит, абсолютной монархии требовался новый формат.

На этом фоне противоречия между первым и вторым наследными принцами стали достоянием общественности. 21 июня 2017 года Мухаммед ибн Наиф был освобожден от занимаемой должности и отправлен под домашний арест. Его по горячим следам после эффектного примирения с США в ходе визита президента Трампа в Эр-Рияд месяцем ранее сменил двоюродный брат, сын короля Салмана. Последний, таким образом, за два с половиной года коренным образом трансформировал династические правила, заложив принцип престолонаследия от отца к сыну. Он должен был положить конец процессу разложения режима и способствовать перенастройке механизмов принятия решений во властных структурах, сделав их более мобильными и эффективными. Ожидалось, что новые принципы подготовят общество к освобождению в экономическом плане от ставшей гибельной зависимости от нефтяной ренты, а в политической сфере – от легитимации ваххабитским религиозным истеблишментом. Тем не менее этот переходный период вызывал значительное беспокойство у королевской семьи, тем более что свергнутый Мухаммед ибн Наиф, проведший 14 лет жизни из 58 в кресле министра внутренних дел, располагал мощной поддержкой в силовых структурах.

Укрепление власти наследного принца проходило в два этапа. Оба протекали последовательно, в одном знаковом месте – отеле «Ритц-Карлтон», грандиозном дворце в стиле неоклассицизма, выстроенном недалеко от дипломатического квартала Эр-Рияда. 24 октября 2017 года, выступая перед более чем 3800 лидерами бизнеса со всего мира, Мухаммед ибн Салман, в качестве председателя государственного инвестиционного фонда Саудовской Аравии, представил «Инвестиционную инициативу будущего», призванную привлечь зарубежные инвестиции. Ключевым пунктом выступления стало обещание принца провести первое публичное размещение части акций Saudi Aramco, крупнейшей нефтяной компании мира. Ибн Салман в самых радужных красках расписывал перед участниками форума королевство, обращенное в будущее и к новым технологиям, строящееся вокруг проекта фантастического города, населенного роботами и носящего название НЕОМ. По плану он должен будет располагаться на крайнем северо-западе страны, на восточном побережье залива Акаба, напротив египетского Синая, по соседству с Иорданией и в непосредственной близости от Израиля. Чтобы произвести впечатление на западных участников форума, роботессе Софии публично предоставили подданство Саудовской Аравии и дали возможность обратиться с приветствием к гостям.

А в ходе интервью с журналистом любимого телеканала президента Трампа, «Fox News», наследный принц впервые со всей определенностью заявил о том, что королевство должно «вернуться к тому, чем мы были до 1979 года». Эта веха была постфактум определена как начало распространения «экстремистских идей». По словам принца, в стране, где «семьдесят девять процентов населения моложе 30 лет, никто не хочет положить еще 30 лет на войну с ними». Эти идеи надо «искоренить как можно быстрее», чтобы «вести нормальную жизнь, где мы мирно сосуществуем со всеми». В последовавшем за этим интервью изданию «The Atlantic» 2 апреля 2018 года принц уточнил, что именно в этом судьбоносном году (за восемь лет до его рождения), «подорвавшем все, Иранская революция создала режим, основанный на идеологии чистого зла […] В суннитском мире экстремисты пытались копировать этот опыт. Мы все были свидетелями нападения на Заповедную Мечеть в Мекке». И тут же, не переводя дыхания, он заявил, что ваххабизма как самостоятельного учения не существует, называя при этом Мухаммеда ибн Абд аль-Ваххаба одним из величайших умов Аравийского полуострова. Он указал на то, что Запад поощрял борьбу «Братьев-мусульман» против коммунизма. Он напомнил также о том, что один из американских президентов (Рональд Рейган) характеризовал афганских джихадистов 80-х годов как «борцов за свободу». Принц, впрочем, признал, что «некоторые люди из Саудовской Аравии финансировали террористические группировки», но подчеркнул, что с терпимостью королевства в этом вопросе покончено. «Сейчас у нас много лиц отбывает тюремное заключение не только за финансирование террористических групп, но и за их идейную поддержку».

Несмотря на реверансы принца в сторону саудовских улемов, границы их влияния, тем не менее, были обозначены королевским указом, изданным в сентябре 2017 года, которым женщинам с 24 июня 2018 года – то есть по окончании месяца Рамадан – разрешалось водить автомобиль. И эти высказывания между строк подразумевали прекращение политики компромисса между династией, легитимность которой зависела от благословения улемов, и вездесущей и всесильной шариатской гвардией, управляемой «Комитетом по поощрению добродетели и удержанию от порока». Высказывания принца символизировали собой разрыв с радикальным салафитским движением, которому, как напомнил мне 28 февраля 2018 года в Эр-Рияде генеральный секретарь Всемирной исламской лиги, «воспрещено бунтовать против принца-мусульманина» («ля йаджуз аль-хурудж аля вали аль-амр»).

Первый этап этой «революции в отеле “Ритц-Карлтон”» в конце октября 2017 года был, таким образом, направлен на создание новой политической легитимности власти с опорой на мобилизацию молодежи, которой были обещаны новые рабочие места благодаря иностранным инвестициям. Лучшей встряски для государства, живущего на нефтяную ренту, и придумать было нельзя. Неоднократно подчеркивая необходимость разрыва с «экстремизмом», провозглашенную королем Салманом и президентом Трампом в мае 2017 года, наследный принц одновременно свел к минимуму значение религии в качестве духовной скрепы монархии, сделав его простой формальностью. Второй этап закрепил успехи первого, упрочив его власть в результате конфискации имущества конкурентов из числа саудитов. Те были представлены «коррупционерами» и отданы на заклание подрастающему поколению, которое принц сделал своей главной опорой.

Едва завершился форум «Инвестиционная инициатива будущего», как «Ритц-Карлтон», гостей которого переселили в другие отели столицы, был превращен в следственный изолятор и место проведения допросов. Туда поместили около двухсот человек, в числе которых одиннадцать принцев крови, задержанных по всей стране. Самым известным из задержанных был богатейший человек королевства, занимавший в марте 2017 года, по данным журнала «Forbes», 50-е место в списке богатейших людей мира и 1-е среди арабов. Это легендарный аль-Валид ибн Талал, внук Ибн Сауда, обладатель личного состояния в размере 18,5 млрд долларов и владелец холдингов, контролирующих деятельность флагманов мирового бизнеса. Его, впрочем, считали, как и наследного принца, «либералом» в вопросах морали: он положительно относился к наделению женщин гражданскими правами.

Но на кону на этом втором этапе «революции в «Ритц-Карлтоне» стояли очищение экономики и упрочение власти, а не нравственный прогресс. Еще один могущественный узник – сын покойного монарха, Мутаиб ибн Абдалла, бывший глава Национальной гвардии. Эти преторианцы монархии являлись ключевым элементом механизма общественной безопасности. Принц Мутаиб также руководил фондом, управлявшим состоянием детей Абдаллы и в силу этого представлявшим особый интерес для следствия. Окружение предыдущего короля, многие представители которого пытались противиться восшествию преемника на престол, пострадало от арестов в первую очередь. Принца Мутаиба, к слову, владельца парижского отеля «Крийон», 21 ноября первым из высокопоставленных заключенных выпустили из золотой клетки. Освобождение, по данным агентства «Bloomberg», обошлось ему в 1 млрд долларов (а всего в казну предполагалось вернуть около ста миллиардов долларов). Один из задержанных скончался, хотя во дворце опровергают слухи о пытках. Обвинения, вынесенные в отсутствие стандартной процедуры судопроизводства, сводились к незаконному обогащению, которому способствовал механизм распределения нефтяной ренты, отдававший приоритет принцам и их приближенным.

На тот момент, когда писались эти строки, как истинный характер событий, происходивших в отеле «Ритц-Карлтон» в ноябре 2017 года, так и размер сумм, выплаченных задержанными за свое освобождение, по-прежнему, остаются не до конца раскрытой загадкой. Ясно одно: «антикоррупционная» кампания недвусмысленно дала понять, что власть отныне едина и неделима, а с самостоятельностью арабских удельных князьков покончено раз и навсегда. Во время пребывания в королевстве в феврале – марте 2018 года я не замечал проявлений симпатии или сострадания по отношению к высокопоставленным арестантам, поскольку они в глазах молодежи олицетворяли собой старый порядок, обогащавшийся за ее счет. Впрочем, предстоит еще реализовать благие пожелания на практике – а это титанический труд в ультраконсервативном обществе.

Обозреватель «The New York Times» Том Фридман, по завершении интервью с принцем Мухаммедом ибн Салманом в январе 2018 года назвал его парадоксальным наследником арабских революций. Парадоксальным, поскольку у революции в Саудовской Аравии, осуществленной «сверху» (top down), больше шансов на успех, чем у народных движений 2011 года «снизу» (bottom up). Вопрос в том, удастся ли принцу расширить свою базу поддержки, включив в нее не только образованную молодежь из среднего класса, испытавшую влияние глобализации, но и более широкие слои населения, равнодушие которых стало одним из решающих факторов краха «арабской весны».

Крах суннитов и вхождение шиитов во властные структуры Ирака

Падение Мосула 9 июля 2017 года не только разрушило государственную инфраструктуру ИГИЛ в Ираке, но и завело в тупик суннизм в Месопотамии. Джихадисты сеяли хаос и разрушения, взрывая здания, среди которых знаменитая мечеть ан-Нури, где был объявлен их «халифат». Их действия вкупе с массированными бомбардировками международной коалиции превратили правый (западный) берег Тигра в груду развалин. От всемирно известного «падающего» минарета этой мечети, получившего прозвище аль-Хадба («Горбатый»), остался лишь жалкий огрызок, торчащий над кучей строительного мусор. На фоне граффити на арабском, которыми он был усеян, выделялась как не подлежащий обжалованию приговор мстительная надпись на английском: «Fuck ISIS!»

Еще одно разрушенное здание было все же узнаваемо, поскольку фигурировало во многих пропагандистских роликах: с его балкона сбрасывались гомосексуалисты, приговоренные к смерти шариатскими судами ИГИЛ. Далее, на входе в древний квартал Майдан, расстилалась площадь, на которой француз алжирского происхождения Рашид Касим, роанец по рождению, оранец по убеждениям (Роан – город во Франции, место рождения Касима, Оран – алжирский город, после поездки в который он встал на путь террора. – Прим. пер.), и его сообщник перерезали горло двум пленным шиитам в оранжевых балахонах. Жуткий «Оранец», бывший соцработник и действующий рэпер, в это время читал рэп с угрозами Франсуа Олланду устроить такой же ужас на улицах Франции. Через несколько недель Касим будет угрожать смертью лично мне. Главные улицы были расчищены, но никто не отваживался сунуться в руины, нашпигованные остовами автомобилей и трупами, и уставленные знаками, предупреждающими о минах-ловушках. Целой и невредимой оставалась только колокольня монастыря местной доминиканской общины. Отсюда монах Наджиб Михаил вывез на своем автомобиле сотни древних рукописей, которые джихадисты могли предать огню. Эту историю он поведал в своей книге «Спасти книги, спасти людей» (вышла в 2017 году). Эта мерзость запустения напомнила нам во время пребывания 21–22 апреля 2018 года на месте событий страшные кадры разрушенного Берлина, которыми открывается фильм Роберто Росселлини 1948 года «Германия, год нулевой».

Помимо ликвидации ИГИЛ следствием разрушения Мосула стало коллективное наказание суннитской общины, которую подозревали, справедливо или нет, в сотрудничестве с ИГИЛ. По крайней мере суннитам вменяли в вину то, что они облегчили установление боевиками в ходе их молниеносного наступления летом 2014 года контроля над городом и близлежащей Ниневийской долиной. Мотив: недовольство дискриминационной политикой, проводимой шиитским премьер-министром Нури аль-Малики. Множество свидетельств, исходящих в первую очередь от морально травмированных христианских меньшинств, вынужденных бежать, чтобы спасти свою жизнь, подтверждают факт репрессий, осуществлявшихся по отношению к ним представителями суннитского большинства.

Мосул отличался особым консерватизмом: здесь, по моим наблюдениям, ни одна женщина не осмеливалась выйти без хиджаба даже в университетском городке на левом (восточном) берегу Тигра, относительно менее пострадавшем от разрушений. И это спустя девять месяцев после падения «халифата». Ни один иностранец, ни один не суннит – за исключением иракских военнослужащих и шиитских ополченцев из «Сил народной мобилизации», контролирующих блокпосты, – до сих пор не рискует выходить по ночам из опасений стать жертвой агрессии джихадистов. Их инфраструктура была разрушена, но значительное количество растворилось среди населения. Особенно много их было среди сотен тысяч перемещенных лиц, потерявших крышу над головой и пытавшихся выжить в нечеловеческих условиях в лагерях для беженцев на окраинах города.

В ходе поездки меня попросили прочитать лекцию на арабском на восстановленном после освобождения юридическом факультете. (Он был уничтожен ИГИЛ в отместку за преподавание безбожных законов, противоречащих божественному шариату, единственной легитимной при «халифате» доктрине права.) Во время обсуждения некоторые местные участники конференции поднимали вопрос о живучести идей джихадистов после их военного поражения. Большинство, впрочем, без обиняков, вооружившись старой доброй теорией заговора, винило во всем Запад, который якобы создал террористическую организацию и тем самым вызвал бедствия, обрушившиеся на город. На эти высказывания накладывалось крайне враждебное отношение к центральной (шиитской) власти: Багдад обвиняли в том, что он бросил на произвол судьбы разоренный северный мегаполис.

Фактически иракский суннизм, поставленный на службу ИГИЛ, подвергся всеобщему остракизму после разгрома джихадистов. Даже их сторонники на Аравийском полуострове, похоже, потеряли к нему интерес – во всяком случае, на время. Они финансировали регулярно с 2003 года вспыхивавшие восстания суннитов против госаппарата, обвинявшегося в проведении шиитской проиранской политики. Военное поражение ИГИЛ имело продолжение в виде политического банкротства того течения ислама, на которое ссылалась, пусть и не имея на то оснований, террористическая организация. Это способствовало ослаблению суннизма во всем регионе. На это наложился провал восстания сирийской оппозиции после того, как пригород Дамаска, Восточная Гута, в начале апреля 2018 года был отвоеван правительственными войсками при поддержке их российских союзников.

Ирак, по сути, вновь стал главной линией фронта в операции по сдерживанию экспансии Ирана, на что и рассчитывали Вашингтон и Эр-Рияд. Но на этот раз речь уже не шла о поддержке суннитской общины, надолго потерявшей кредит доверия из-за участия некоторых ее членов в создании «халифата» Абу Бакра аль-Багдади. Участь противостояния между США, их союзниками по «саудовскому блоку» и Израилем с одной стороны и Ираном и его партнером в лице России – с другой отныне находилась в руках шиитов, официально оформивших свою гегемонию. Этот антагонизм осложнялся ко всему прочему вовлечением в него различных курдских сил, Турции и Европейского Союза, занимавших промежуточное положение. При этом интересы участников каждого блока не всегда полностью совпадали – как это было в случае Москвы и Тегерана.

За взятием Мосула «Исламским государством» 10 июня 2014 года тут же последовало развертывание соединений ИГИЛ, получивших подкрепление в виде суннитских племенных формирований, в направлении Багдада. Это вызвало ответную реакцию в виде того, что постфактум можно считать актом воссоздания иракской государственности на новой основе. Речь о фетве аятоллы Систани от 13 июня того же года, зачитанной его постоянным официальным представителем во время пятничного намаза в Кербеле, где находится мавзолей имама Хусейна. Фетва призывала к «народной мобилизации» («хашд шааби») с целью организации «боевого джихада» («аль-джихад аль-кифахи») против полчищ, двигающихся с Севера. В фетве, в частности, говорилось: «Соотечественники, способные держать в руках оружие и бороться с террористами, защищать свою родину, свой народ и свои святые места, должны добровольно вступить в Силы безопасности, чтобы добиться этой священной цели». Систани также напоминал, что погибшие во имя Аллаха в награду обретут статус шахида (мученика).

Это судьбоносное воззвание затрагивало одновременно несколько принципиальных моментов. Прежде всего, в нем легитимность шиитского джихада противопоставлялась с точки зрения ислама легитимности джихада игиловского. Суннитский имам из Египта Юсуф аль-Кардави зрил в корень, когда практически сразу через возглавляемый им в Дохе Международный союз мусульманских ученых (МСМУ) провел осуждение «сектантской фетвы, призывающей одних иракцев сражаться с другими». Он выступил с предостережением против «деклараций, способных привести к разрушительной гражданской войне, которая сломает общественно-племенную структуру». Отрицая тот факт, что наступление являлось инициативой ИГИЛ, аль-Кардави представлял его, как «революцию всех суннитов, направленную против несправедливости и исключения из общественной жизни, революцию людей, стремящихся к свободе и отказывающихся жить в унижении». Коммюнике МСМУ воздерживалось от критики группировки аль-Багдади и обходило стороной вопрос о применении насилия в отношении шиитов. Оно довольствовалось тем, что фиксировало резкое неприятие суннитским населением дискриминационных мер, приписываемых премьер-министру аль-Малики, что оправдывало выступления против него. Тем временем в ходе наступления джихадисты множили убийства шиитов. 12 июня они захватили в плен около тысячи семисот курсантов Академии ВВС на базе Кэмп Шпайхер близ Тикрита. Большая их часть погибла в ходе массовой казни. Зверства боевиков легли в основу очередного пропагандистского видеоролика ИГИЛ, в котором невыносимые для восприятия кадры сопровождались комментарием: «Послание всему миру, и в особенности собакам-рафидитам» («еретикам»-шиитам).

На втором уровне фетва аятоллы Систани создавала новую ситуацию, чреватую противоречиями: народная мобилизация, к которой он призывал, подразумевала объединение всех «соотечественников» вне зависимости от конфессиональной принадлежности, а ее терминология не была откровенно шиитской. С таким же успехом ее можно отнести к воззваниям из серии «Отечество в опасности», особенно актуальным с тех пор, как структура, претендовавшая на легитимность, – в данном случае ИГ – заявила о намерениях ликвидировать и заменить собой существующее иракское государство. А в «Силы народной мобилизации», воевавшие с ИГИЛ, входили христиане, езиды, сабии и даже сунниты. Тем не менее подавляющее большинство бойцов составляли шииты. Отсюда и такие отличительные знаки на их знаменах, как изображения имама Хусейна, и похвалы в его адрес, его матери Фатимы и родословной двенадцати имамов. Шиитские формирования, руководство которыми осуществляло спецподразделение «аль-Кудс» иранского Корпуса стражей Исламской революции, по сути, представляли собой авангард военного присутствия Тегерана на иракской земле. При этом им еще приходилось противостоять регулярной армии, а главное, контртеррористическим подразделениям, сформированным усилиями США и являющимся, по крайней мере частично, проводниками влияния США в регионе.

В самом широком смысле «Силы народной мобилизации» воплощали в себе реакцию нового Ирака на смертельную угрозу в лице ИГИЛ. Первым в жертву принесли премьер-министра аль-Малики, смещенного после того, как аятолла Систани 25 июля 2014 года выступил с призывом к руководству страны проявлять «дух национальной ответственности», а не преследовать собственные интересы. Аятолла винил в мосульской катастрофе коррупцию в иракской армии, с избытком вооруженной американцами, многие офицеры которой появлялись на службе только для получения жалованья.

Уходящий глава правительства, отталкивая от себя суннитское население, только провоцировал рост популярности ИГИЛ среди суннитов. Укомплектованные офицерами «Мухабарат» (службы разведки), выходцами из партии Баас, получившими образование при Саддаме Хусейне, соединения Исламского Государства были способны проводить молниеносные операции с сочетанием методов партизанской и обычной войны. Эта способность позволила им нанести тяжелое поражение регулярным войскам, расквартированным в Мосуле, несмотря на десятикратное преимущество тех в живой силе. В результате все новейшие модели американского вооружения оказались в руках джихадистов. 11 августа 2014 года еще один шиитский политик, также выходец из исламистской партии «Дава», Хайдер аль-Абади стал премьер-министром. Он впоследствии стяжал себе лавры отвоеванием в июле 2017 года Мосула и ликвидацией главных бастионов ИГИЛ.

Но и этот процесс, основанный на патриотическом подъеме, инициированном фетвой от 13 июня 2014 года, создавал новую национальную самобытность, настоянную на унижении суннитов. После падения «халифата» в июле 2017 года улицы Багдада были усеяны фотографиями молодых бойцов (по преимуществу шиитов), павших на фронте войны с ИГИЛ. Иногда они перемежались портретами Высшего руководителя Ирана Хаменеи или аятоллы Систани. Ничего подобного не наблюдалось в суннитском Мосуле во время нашего пребывания там в конце апреля 2018 года. Этот неоднозначный мартиролог, включавший и казненных в Кэмп Шпайхер кадетов, в память о которых выпустили почтовую марку, создавал новую легитимность политического дискурса после военного разгрома ИГИЛ.

С началом в мае 2018 года кампании по выборам в парламент образы мучеников были заклеены гигантскими плакатами семи тысяч кандидатов на хлебное место одного из 329 депутатов Совета представителей. «Вместо фотографий героев фотографии воров», – разочарованно констатировали местные острословы. Цель кампании в любом случае заключалась в том, чтобы построить на самопожертвовании тех, кто погиб в борьбе с ИГИЛ, жизнеспособную политическую систему, путем отображения в парламенте всего спектра «Сил народной мобилизации».

На деле же эти «Силы», если брать их в самом узком смысле, предоставили группировкам, наиболее расположенным к Тегерану, возможность продвигать своих ставленников, используя на выборах как политический капитал участие в боевых действиях, и меряться силами с оппонентами, более близкими Вашингтону. Ирак в это время представлял собой парадоксальное явление: на фоне обострения американо-иранского противостояния, достигшего апогея при Трампе, здесь, по сути, сотрудничали два врага, каждый из которых прилагал значительные усилия для придания импульса развития шиитской общине. Как писала Лулува ар-Рашид, одна из ведущих специалисток по этой стране в статье «Ирак после Исламского Государства» («Notes de l'IFRI», июль 2017), «две иностранные державы, конкурирующие на иракской территории, похоже, более-менее договорились о дуополии […], распределив между собой задачи обеспечения безопасности и зоны влияния». Так, Соединенные Штаты создавали, вооружали и обучали с момента вторжения в Ирак 2003 году Силы специальных операций при национальной Антитеррористической службе. В ходе контрнаступления на ИГИЛ, начавшегося летом 2014 года, они насчитывали около десяти тысяч опытных бойцов. Эти силы, напрямую подчинявшиеся премьер-министру, обеспечили победу в большинстве решающих битв, приведших к окончательному разгрому джихадистов в 2017 году.

По сути, эти соединения стали настоящим воплощением патриотически настроенной национальной армии. В свою очередь, милиции, собранные под зонтиком Сил народной мобилизации, были в десять раз многочисленнее. Находясь в формальном подчинении у премьер-министра, они фактически выполняли приказы многочисленных полевых командиров, представлявших противостоявшие друг другу и постоянно обновлявшиеся группировки шиитской политико-религиозной палитры. В границах этой палитры группировки варьировали от тех, что в наибольшей степени ориентировались на Иран, до тех, что равнялись на американцев. Отличались они и по составу: от обездоленных молодых людей, которым не терпелось получить боевое крещение, до уже оформившихся милиций, спаянных общей идеологией и прошедших общевойсковую подготовку. Наконец, они ориентировались на старейшую шиитскую исламистскую организацию партию «Дава», а также на семьи Великих аятолл и «марджааты», высшие религиозные советы уммы, управляемой из Эн-Наджафа аятоллой Али Систани. Проблема, поставленная парламентскими выборами мая 2018 года, заключалась в том, чтобы разрешить конфликт этих тенденций. Их различные представители были кандидатами от противоборствующих сторон, и создание коалиции большинства, которая по завершении выборов будет править государством, отныне вновь находящимся на линии фронта, пролегшей между Ираном и США, станет их главной задачей.

C 2005 года партия «Дава» дала Ираку трех премьер-министров – Ибрахима аль-Джафари (2005–2006), Нури аль-Малики (2006–2014) и Хайдера аль-Абади (2014–2018), – став настоящей кузницей кадров для современного руководства страны. Партия была основана в конце 1950-х годов по инициативе аятоллы Мухаммеда Бакира ас-Садра в качестве противовеса процессу секуляризации, охватившему общество в это десятилетие, а главное, мощному коммунистическому движению. «Дава» черпала руководящие кадры преимущественно среди потомков улемов, а рядовой состав пополнялся из числа сочувствующих в бедных пригородах, где селились выходцы с аграрного юга, привлеченные вожделенной нефтяной манной. Испытывавшая сильное влияние учения «Братьев-мусульман», «Дава» позиционировала себя тогда в качестве общеисламистской партии, не выражавшей особых симпатий шиитам. Предпочтение отдавалось борьбе со светской формой правления и социализмом. В ее рядах насчитывалось не только множество технократов – выходцев из набожного среднего класса, но и духовных лиц. С приходом к власти партии Баас гонения на «Даву» усилились, многие ее видные деятели были казнены. Это вынудило партию уйти в подполье, как это сделали при Насере египетские «Братья-мусульмане». Когда «Дава» выступила в поддержку имама Хомейни, ее начали преследовать еще более ожесточенно.

9 апреля 1980 года Бакир ас-Садр был ликвидирован правящим режимом, а остальные лидеры бежали в Тегеран. В ходе восьмилетнего военного конфликта, развязанного в сентябре того же года Саддамом Хусейном против Ирана, Исламская республика организовала, опираясь на эмигрантов и военнопленных, Верховный Совет исламской революции в Ираке. Возглавил Совет представитель еще одного влиятельного семейства аятолл Мухаммед Бакир аль-Хаким. Подпавшая под «железную пяту» «Дава» начала менять ориентацию, что привело к постепенному отмежеванию от соседей. Руководящий состав партии потихоньку перебрался в Дамаск, а к концу десятилетия – в Лондон и Вашингтон.

Вторжение Саддама Хусейна в Кувейт в августе 1990 года превратило баасистский режим из союзника Запада по сдерживанию иранской экспансии в заклятого врага Вашингтона. Это способствовало эволюции «Давы» в сторону национализма, открывавшего дорогу договоренностям с Соединенными Штатами и оппозиционерами неисламистского толка, основавшими в 1992 году Иракский национальный конгресс. Именно в 90-е партия, полностью сохраняя верность своим религиозным принципам, сделала выбор в пользу представительной демократии в формате, раздвигающем конфессиональные рамки. Организация консенсуса различных фракций, лидеры которых на протяжении многих лет вращались каждый на своей орбите, стала основной задачей «Давы». А тот факт, что центрами притяжения фракций служили Тегеран и Вашингтон, затруднял ее решение.

Обе основные тенденции в недрах партии напрямую соотносились с политикой двух ведущих кланов иракских аятолл: ас-Садров, с одной стороны, и аль-Хакимов, с другой. В ряды первых входил и Мухаммед Бакир ас-Садр, главный авторитет «Давы», и его еще более выдающийся двоюродный брат Мохаммед Садек ас-Садр, всеми почитаемый великий аятолла, поднявшийся против режима Саддама Хусейна и убитый 19 февраля 1999 года. Его сын Муктада ас-Садр основал в 2004 году «Армию Махди», объединение шиитских формирований, открывших второй фронт против американских оккупантов, уже увязших в боях с суннитскими повстанцами (об этих событиях см. выше). Преследовавшийся американскими войсками молодой полководец, родившийся в 1973 году в отрезанном от остального мира баасистском Ираке, уехал в 2007 году завершать образование в иранский Кум, откуда вернулся в 2011 году. В 2012 году он призвал отказаться от насилия и собрал своих сторонников под знаменами так называемых «Отрядов мира». Те защищали шиитские святыни от суннитов-джихадистов, затем начиная с июня 2014 года участвовали в операциях Сил народной мобилизации против ИГИЛ. Имевший очень прочные позиции в бедном багдадском пригороде Мадинат-эс-Садре, а также на юге страны, Муктада ас-Садр был защищен непререкаемым авторитетом аятолл Мухаммеда Садика и Мухаммеда Бакира. Он во многом способствовал реализации чаяний растущего количественно и качественно шиитского низшего среднего класса. В марте 2016 года именно он организовал сидячую забастовку в «зеленой зоне» иракской столицы, где находятся правительственные учреждения и проживает высшее руководство страны.

В июле 2017 года Муктада ас-Садр нанес визит наследным принцам Саудовской Аравии и ОАЭ Мухаммеду ибн Салману и Мухаммеду ибн Заиду Аль Нахайяну соответственно. Эти действия вызвали критику со стороны Ирана, но позволили выходцу из авторитетного шиитского рода добиться основанной на националистических чувствах популярности в измученной войнами стране. Народ хотел только одного – мира и благоденствия, что и нашло выражение в участии сотен тысяч людей в акциях, устраиваемых Муктадой ас-Садром. Стремление к сотрудничеству с самыми разными политическими силами дошло до того, в преддверии парламентских выборов мая 2018 года ас-Садр создал избирательный блок «ас-Саирун» («Идущие») с иракскими коммунистами, еще вчера осыпавшимися проклятиями.

Я беседовал 18 апреля 2018 года в Багдаде с одним из этих левых интеллектуалов, примкнувших к блоку. Когда я поинтересовался, не боится ли он, что подобный альянс обернется союзом волка и ягненка, этот писатель и поэт ответил, что философия Муктады изменилась. Ас-Садр, по мнению нашего собеседника, считает, что исламистский проект потерпел крах, и убежден в необходимости строительства «гражданского» («мадани») государства с технократическим правительством. Только это может устранить коррупцию и превратить Ирак из поля битвы марионеточных сил в региональную державу, живущую в мире со всеми соседями, как суннитами, так и шиитами.

Следуя примеру парадоксальной эволюции наследника ас-Садров, клан аль-Хакимов точно так же перековался, продемонстрировав характерную для иракского шиизма политическую гибкость и непредсказуемость в действиях его лидеров. Мухаммед Бакир аль-Хаким был одним из главных агентов влияния режима Хомейни во время противостояния соседних государств. Он возглавлял Верховный Совет Исламской революции в Ираке, созданный в Тегеране в 1982 году, затем Бригады Бадра (названные так в честь первой битвы, в которой Пророк одержал в 624 году победу над неверными). Эти соединения были укомплектованы иракскими военнопленными-шиитами, сражавшимися с войсками Саддама.

Вернувшись на родину в мае 2003 года, сразу после начала американского вторжения, он заявил о том, что готов идти на определенный компромисс с оккупантом, что в конечном итоге стоило ему жизни. 29 августа 2003 года он стал одной из жертв смертника, осуществившего по приказу аз-Заркауи теракт в священном городе Эн-Наджаф. Сменивший аль-Хакима брат Абдул Азиз в декабре 2003 года короткое время председательствовал в Правительственном совете, находящемся под американским контролем. Затем Министерство внутренних дел перешло под контроль Бригад Бадра, которые вызывали массовое недовольство карательными мерами в отношении суннитов, применявшимися так называемыми «эскадронами смерти». Переименование организации, ставшей Верховным исламским советом Ирака, способствовало сближению с США, символом которого стала встреча президента Джорджа Буша-младшего с аль-Хакимом, состоявшаяся в Белом Доме 4 декабря 2006 года. Но уже в следующем году Абдул Азиз аль-Хаким заболел раком, унесшим его жизнь в августе 2009 года – спустя ровно шесть лет после трагической гибели брата. В возглавлявшемся им движении появились признаки раскола: некоторые его участники по-прежнему настаивали на необходимости особых отношений с Тегераном.

В 2010 году в ходе парламентских выборов Бригады Бадра откололись от Верховного исламского совета и поменяли название на «Организацию Бадра», которую возглавил Хади аль-Амири, депутат парламента с 2014 года, тесно связанный с Корпусом стражей Исламской революции. После фетвы аятоллы Систани от 13 июня 2014 года, призывавшей к «народной мобилизации» против ИГИЛ, «Организация Бадра» стала одной из наиболее активных группировок Сил народной мобилизации. Она вела ожесточенные бои с целью изгнания суннитов из города Джурф ас-Сахар, в окрестностях Багдада, лежащего на пути к Эн-Наджафу и Кербеле. Именно там сунниты готовили нападения на колонны паломников-шиитов. Организация Бадра принимала также участие в битве за Мосул, но силы коалиции не подпустили ее к самому городу, памятуя о зловещей репутации, которую заработали своими бесчинствами шиитские фанатики.

Пока «Организация Бадра» шла своим путем, Верховный исламский совет возглавил Аммар аль-Хаким, сын Абдул Азиза аль-Хакима. Будучи на два года старше Муктады ас-Садра, он, тем не менее, с юности оставался в тени харизмы своего конкурента, не обладая и толикой его популярности. Но пройденный Аммаром путь также привел его к принятию «модернистского» дискурса и освобождению от уз политического ислама. Покидая Верховный совет в декабре 2017 года, он забрал с собой большую часть из тридцати одного депутата, всю партийную инфраструктуру и создал «Движение национальной мудрости» («Таййар аль-хикма аль-ватани»). Термин «аль-Хикма» имеет те же корни, что и имя Хаким – что значит «Мудрец» – и встречается в аяте 269 второй суры «Корана», «Корова»: «Кому дарована мудрость, тому даровано великое благо от Аллаха». В шиитской интерпретации священных текстов ислама только двенадцать имамов и их преемники-аятоллы являются истинными хранителями этой мудрости.

Причисляя себя к поборникам умеренности, патриотизма, эмансипации женщин, повышения роли молодежи в обществе, укрепления государственности, Аммар аль-Хаким призывал к преодолению конфессионализма. 16 апреля 2018 года он поведал мне о том, что надеется играть ключевую роль в коалиции, которая должна быть сформирована по итогам выборов, назначенных на следующий месяц. Через два дня состоялось шествие его сторонников по одному из проспектов района Каррада, считающегося элитным. Мы наблюдали за ним из окон стильного литературного кафе «Рида аль-Альван», вносящего свой вклад в интеллектуальное возрождение страны, имевшей до начала региональных и гражданских войн репутацию самой читающей в арабском мире. И я обратил внимание на то, что этих молодых людей было не отличить от их ровесников-европейцев. Крашеные блондинки в футболках и бейсболках фирменных зеленовато-синих цветов движения выглядели полной противоположностью общепринятым представлениям о чадре как о символе уличных демонстраций политического шиизма. По словам Аммара аль-Хакима, «ни одно политическое шиитское движение Ирака не настроено враждебно к Ирану, с которым нас связывают практически родственные узы: вопрос лишь в том, чтобы выяснить, кем нам приходится Иран: отцом, старшим братом, или же мы просто дальние родственники?»

Этот вопрос вновь встал со всей остротой после обнародования 19 мая результатов выборов в Совет представителей: список «ас-Саирун» («Идущие») Муктады ас-Садра финишировал первым, завоевав 54 места и опередив коалицию «Фатх» близких Тегерану «бадристов», возглавлявшихся Хади аль-Амири (47 мест). Блок «Наср» уходящего премьер-министра Хайдера аль-Абади с сорока двумя местами замыкал тройку. Представители тридцати трех других списков, расположившихся за лидирующим трио, заняли оставшиеся кресла в Зале заседаний. Все это только осложнило переговоры сторон и облегчило вмешательство иностранных держав.

Достаточно убедительный успех Муктады ас-Садра свидетельствовал о новом всплеске национализма. Высокородный политический деятель победил, несмотря на былые колебания и антиамериканизм. Ас-Садр, пусть и отучился три года в священном иранском городе Кум, в конечном итоге дистанцировался от Тегерана, посетив Саудовскую Аравию и ОАЭ. В ходе предвыборной кампании он вел бескомпромиссную борьбу против коррумпированных элит и вступил в альянс с коммунистами. Его успех, в первую очередь, ограничивал степень вмешательства религии в политику. Он также содействовал адаптации к логике демократии того течения воинствующего шиизма и его адептов, которые изначально не имели о ней никакого представления.

Победа ас-Садра означала наряду с этим также стремление к нейтралитету Ирака, вынужденного в силу своей этноконфессиональной неоднородности следить за сохранением хрупкого баланса сил, чтобы страну не начали вновь разрывать на части гражданские войны, разжигаемые соседями. Измученные затянувшимся на тридцать восемь лет беспрерывным кровопролитием иракцы просто хотели закрыть эту страницу своей истории. Результаты выборов, наконец, свидетельствовали о восприимчивости народных масс к лозунгам борьбы с коррупцией, клеймившим «воров», которые высасывали последние соки из уже обескровленного общества и не подпускали никого к нефтяной игле. Это подтверждается и неудовлетворительными результатами списков, возглавлявшихся бывшими премьер-министрами, и низкой явкой избирателей, составившей лишь 44,5 %, причем в Багдаде проголосовали ногами около двух третей из имеющих право голоса.

Результаты выборов в Вашингтоне встретили сдержанно. Муктаду ас-Садра там по-прежнему воспринимали как скандальную личность, хотя некоторые эксперты с удовлетворением указывали на эволюцию его взглядов. С некоторым замешательством отнеслись к этой победе и в Тегеране, по позициям которого в Сирии за десять дней до того (см. ниже) ВВС Израиля нанесли серию бомбовых ударов. Истинной их целью был командующий спецподразделением «аль-Кудс» в составе Корпуса стражей Исламской революции (КСИР) Касем Сулеймани, которого спешно направили в Багдад сразу после выборов. Его задача заключалась в том, чтобы воспрепятствовать созданию правительственной коалиции, действующей в ущерб интересам «иранских братьев».

2. Глобальные ставки на исход битвы за Левант

11 апреля 2018 года правительственные войска отвоевали дамаскский пригород Гута, а 21 мая выбили последних джихадистов из близлежащего палестинского лагеря Ярмук. После этого встал вопрос о прочности и долговечности отношений между алавитским меньшинством, стоящим у власти в Сирии, и иранской теократией в Тегеране и, шире, между арабским и персидским обществами. Было объявлено о разгроме суннитского восстания во всех его проявлениях – от игиловского до умеренно оппозиционного – хотя очаги сопротивления сохранялись на северо-западе и в «зоне деэскалации» в Идлибе, где их контролировали турецкие военные наблюдатели, а также в восточной пустыне.

Окончание двухмесячного наступления на Гуту было символически ознаменовано совместным авиаударом США, Великобритании и Франции по сирийским объектам, подозревавшимся в изготовлении и хранении химических боеприпасов, некоторые из которых якобы могли использоваться во время химатаки на город Дума 7 апреля 2018 года. Местные шиитские формирования – иранские, афганские, пакистанские, иракские – в наступлении не участвовали, равно как и боевики «Хизбаллы». В свою очередь, российские войска, как правило использовавшие в конфликте авиацию, вертолеты, ЗРК, но редко участвовавшие в сухопутных операциях, были напрямую задействованы на местности. В первую очередь, это касалось военной полиции, которая сумела добиться поэтапного прекращения огня и обеспечить конвоирование повстанцев автотранспортом в направлении Идлиба. Москва стремилась к тому, чтобы подразделения военной полиции комплектовались преимущественно гражданами России суннитского вероисповедания – чеченцами, ингушами, дагестанцами, словом, выходцами с Северного Кавказа, – чтобы добиться доверия со стороны конвоируемых повстанцев.

Неизбежное подавление сирийского восстания: Запад в замешательстве

В Ираке шиизм оставлял широкое поле для влияния Ирана как в силу территориальной близости, так и важности Эн-Наджафа и Кербелы как святынь для верующих по обе стороны границы. В Сирии же стоявшее у руля алавитское меньшинство имело лишь отдаленное отношение к доктрине и вероубеждениям шиитов-двунадесятников. Взаимодействие между постбаасистским режимом Башара Асада и Исламской республикой было преимущественно конъюнктурным. В 1980-е годы Дамаск служил в основном перевалочным пунктом, через который Тегеран оказывал материальную (и не только) поддержку «Хизбалле», своему агенту влияния в Ливане.

Рост влияния «партии Аллаха» предоставил Ирану возможность испытывать свою ударную мощь на Израиле. «Хизбалла» перехватила эстафетную палочку антиизраильского «сопротивления», которую выронила ООП, утратившая боевой потенциал после изгнания в 1982 году из Южного Ливана. Это позволило Тегерану включить в зону своего влияния наряду со Средним Востоком и Ближний Восток и помогло противостоять угрозам Запада, касавшимся его ядерной программы. Затем «Хизбалла», ведущая политическая сила ливанского общественного строя, сумела снискать расположение многочисленных христиан Ливана, которые рассматривали альянс меньшинств на региональном уровне как залог общего выживания. Все они были напуганы перспективой физического уничтожения, которым им грозили набравшие силу суннитские джихадисты, получившие карт-бланш со стороны широкого салафитского движения. 6 мая 2018 года ливанцы впервые с 2009 года отправились на избирательные участки выбирать 128 депутатов. Главным следствием усложнения избирательной системы стало снижение явки до 49 % по сравнению с 54 % в 2009 году. Но низкая явка была еще и результатом недоверия народа к конкретному политическому классу: бесстыдно сорящие деньгами миллиардеры стали основным объектом недовольства в ходе избирательной кампании. «Хизбалла» добилась победы, собрав вместе со своими союзниками из партии «Амаль» все шиитские голоса и обеспечив при помощи христиан из Свободного патриотического движения генерала Мишеля Ауна большинство мест в парламенте. Однако оппозиционно настроенным христианам из «Ливанских сил» Самира Джааджаа удалось добиться успеха на севере страны.

Саад Харири и его «Движение за будущее» тем временем теряли сторонников: их представительство в Ассамблее сократилось с 33 мест до 21. Харири утратил кредит доверия после пребывания в ноябре 2017 года в Саудовской Аравии, где он под давлением зачитал перед телекамерами заявление о сложении с себя полномочий премьер-министра. Заявление впоследствии было дезавуировано, но репутации уже был нанесен непоправимый ущерб. Это был еще и показатель того спада, который переживал весь ближневосточный суннизм после ликвидации ИГИЛ и краха сирийского восстания. Суннитский лидер из Триполи, бывший глава правительства Наджиб Микати выставил против Харири свою кандидатуру на пост премьер-министра, по Конституции зарезервированный за суннитами. Тем не менее Харири, пусть и ослабленному, 24 мая в третий раз подряд, к вящей радости Эр-Рияда, удалось продлить свои полномочия.

«Хизбалла», впрочем, воздерживалась от торжеств по этому поводу. Шиитская партия предпочитала делать акцент на основанной на консенсусе приверженности демократическим институтам, находившимся под ее контролем. В атмосфере нарастания напряженности в отношениях между Израилем и союзниками Ирана Тель-Авив выступил с многозначительным заявлением о том, что одержавшая победу «Хизбалла» отныне будет отождествляться с ливанским государством. Скрытая угроза, таившаяся в этом заявлении, заключалась в том, что в случае нанесения ракетных ударов по территории Израиля, целью ответного удара станет непосредственно Бейрут, в отличие от войны 2006 года, когда еврейское государство увязло в южном Ливане. И в ходе столкновений 9 мая между Израилем и силами «аль-Кудс» «Хизбалла» воздержалась от применения баллистических ракет. Они были выпущены по Голанским высотам, как мы увидим далее, со стороны Сирии.

Своим участием с конца 2012 года в боях на территории Сирии бойцы-шииты спасали тогда еще шатавшийся режим Башара Асада. Впрочем, неминуемое поражение восстания обусловлено выходом с 2015 года на первый план других соединений. Территория «халифата» ИГИЛ была окружена курдскими «Отрядами народной самообороны» (YPG), которых поддерживали авианалетами силы западной коалиции во главе с США. Повстанцы западной Сирии, подвергавшиеся бомбардировкам российской авиагруппы, размещенной на авиабазе Хмеймим, эвакуировались – после сдачи каждого из их анклавов – в «зону деэскалации» провинции Идлиб. Эта зона функционировала в соответствии с договоренностями, достигнутыми в Астане в 2017 году.

Хотя Иран официально участвовал в этом процессе, фактически его обеспечивала только координация между российскими и турецкими военными. Первые занимались конвоированием повстанцев через зоны, контролировавшиеся правительственными войсками, до пункта назначения. Турки же выступали гарантом неучастия перемещенных таким образом бойцов в дальнейшей борьбе с режимом. Некоторые из сложивших оружие повстанцев принимали участие в турецких рейдах в Сирию (операции «Щит Евфрата» 2016–2017 годов и в особенности «Оливковая ветвь» в районе Африн в январе – марте 2018 года).

Гута, полуаграрный пригород Дамаска, восставшая в марте 2011 года, выкинула белый флаг перед армией Башара Асада, поддержанной российскими силами, 11 апреля 2018 года. Это произошло на следующий день после очередной (пусть даже «предполагаемой») химической атаки режима (подробнее см. ниже). В превратностях судьбы Гуты отразился весь процесс эволюции ситуации на местах. Они позволяют выделить военные и политические меры, необходимые для осуществления переходного периода, следующего за разгромом восстания. Последнее наступление на анклав по времени практически совпало с атакой турецких военных на сирийский город с преимущественно курдским населением Африн, который пал 18 марта 2018 года после пятидесяти семи дней боев. Сочетание этих двух операций предвосхищало будущую перетасовку различных политических сил, действовавших в регионе. Они свидетельствовали, в первую очередь, о росте влияния на Ближнем Востоке России и Турции, между которыми был заключен брак по расчету, изначально чреватый разводом.

Гута на протяжении всего конфликта представляла собой самую реальную угрозу режиму Башара Асада. В силу непосредственной близости пригорода к столице та регулярно подвергалась обстрелам повстанцев. Этот некогда легендарный оазис превратился в пояс бедности, населенный вынужденными переселенцами, палестинскими беженцами и обедневшими представителями среднего класса, изгнанными из центра города инфляцией в годы экономической либерализации. Будучи котлом, в котором бурлили все собранные воедино социальные проблемы Сирии, он являл собой такое же идеальное вместилище для салафитских идей, как совсем недавно город Дума (150 тысяч жителей). Здесь находился один из столь редких для Леванта бастионов ультраконсервативного ханбалитского мазхаба, доминирующего на Аравийском полуострове. Самый прославленный проповедник этой школы, Абдалла Аллуш, в середине 90-х годов эмигрировал, чтобы избежать тюремного заключения, в Саудовскую Аравию. Там он создавал структуры и схемы финансирования, оказавшиеся в годы гражданской войны бесценными для его сына Захрана 1971 года рождения. Арестованный за активную политическую деятельность незадолго до «арабской весны», Захран Аллуш был выпущен из тюрьмы летом 2011 года, как и многие другие исламистские активисты, начавшие сеять смуту в рядах нарождающейся оппозиции. По выходе на свободу он основал и возглавил «Джейш альислам», мощнейшую повстанческую группировку, ориентирующуюся на Саудовскую Аравию.

В 2013 году режим Асада продолжал терять контроль над различными регионами Сирии. Захран Аллуш в это время утверждался своей силой и харизмой в качестве руководителя своего рода анклавного образования, альтернативного центрам власти (и соседствовавшего с ними), площадью 300 квадратных километров и населением 1 млн человек. Будучи первоначально убежищем для оппозиционеров всех мастей, анклав превратился в цитадель исламистов. В августе 2013 года Гута подверглась обстрелам ракетами с боеголовками, начиненными газом зарин, жертвами которых стало около 1400 человек. Запад отреагировал на химатаку лишь принятием российского предложения о ликвидации (частичной) запасов химического оружия Сирии.

Аллуш, пользовавшийся финансовой поддержкой кувейтских и саудовских салафитов, характер которой описывает Арон Лунд в своем аналитическом материале о Гуте «Вглубь туннелей» («Into the Tunnels» [Century Foundation, декабрь 2016]), мог отныне демонстрировать, что станет со страной в случае победы мятежников. В административном плане анклав управлялся Юридическим советом улемов, строго придерживавшихся законов шариата. И хотя группировке «Джейш аль-ислам» пришлось уступить часть территорий другим движениям, подчинявшимся «Братьям-мусульманам» или джихадистам, в контролируемых ею районах она беспощадно подавляло любое инакомыслие. Доказательство тому – исчезновение 10 декабря 2013 года символа светского сопротивления, правозащитницы Разан Зейтуне, основавшей Центр защиты прав женщин в городе Дума, где она нашла себе убежище.

Пытки в здешних тюрьмах были обычной практикой. Алавиты, христиане и другие «еретики» сажались в специальные клетки, выступая в качестве живого щита. Захран Аллуш клеймил позором не только демократию, но и «шиитскую скверну». Этот выпускник Мединского университета, выступавший с многословными заявлениями на спутниковых каналах Персидского Залива и в исламистских соцсетях, изъяснялся с красноречием, достойным самых неистовых салафитских проповедников. Это, впрочем, не мешало ему сотрудничать с некоторыми дельцами, вхожими во властные структуры, в рамках весьма прибыльной осадной экономики. Он импортировал продовольствие, затем перепродавал его по астрономическим ценам, пользуясь продажностью военных, контролировавших пункты переправы контрабанды, в том числе туннели, вроде тех, что встречались в секторе Газа. Все это время фактический лидер анклава сохранял видимость мирного сосуществования с режимом.

В июне 2015 года он отправился в Турцию и Иорданию наводить мосты с Западом. Встречи с представителями западной стороны привели к тому, что «Джейш аль-ислам» поддержал Женевские мирные переговоры по Сирии под эгидой ООН («Женева-3»). Одновременно Аллуш стал осмотрительнее в своих высказываниях в англоязычных СМИ, где позиционировал себя как «прагматика». Он сменил джеллабу и военную форму, в которых ранее выступал на арабских каналах, на серый пиджак, более уместный для новой телеаудитории. На состоявшейся в конце 2015 года в Эр-Рияде встрече представителей Национальной коалиции сирийских революционных и оппозиционных сил Аллуш, по настоянию саудовцев, был назначен главным переговорщиком от оппозиции на переговорах, которые должны были состояться на берегах Женевского озера в начале 2016 года.

Дебют представителя ведущей боевые действия группировки в качестве миротворца не состоялся. 25 декабря 2015 года, по возвращении в Гуту, он был ликвидирован – весьма своевременно – российским беспилотником, стоявшим на вооружении сирийской армии. Его устранение привело к раздроблению анклава, где формирования Аллуша вели боевые действия не только против «Файлак ар-Рахман» (арРахман – Милостивый – одно из 99 имен Аллаха), близкого «Братьям-мусульманам», а также турецко-катарскому альянсу, но и против «Фронта ан-Нусра», вышедшего из «аль-Каиды».

Погибшего в качестве переговорщика сменил его младший брат Мухаммед Аллуш, которому явно недоставало харизмы старшего. Он, тем не менее, воплощал в себе вооруженную салафитскую оппозицию, поскольку его группировка, в отличие от ИГИЛ и «ан-Нусра», не фигурировала в списке организаций, признанных ООН террористическими. Женевский процесс в феврале 2016 года привел к прекращению огня на несколько недель, но Аллуш не был настроен на переговоры, и в апреле с возобновлением боевых действий отказался от их продолжения. Впрочем, в следующем году он принял участие в конференции в Астане, где за столом переговоров, инициированных Россией, Турцией и в меньшей степени Ираном, оказались представители сирийской власти и мятежники.

В июле 2017 года Аллуш объявил о создании «зоны деэскалации» в Гуте. Хотя эффект от нее оказался минимальным, этот шаг означал, что саудовские спонсоры организации начали искать соглашения с Москвой. После взятия Алеппо правительственными войсками в декабре 2016 года они начали осознавать, что восстание будет в конечном итоге подавлено. Таким образом, имело смысл заключить такую сделку с Москвой, которая позволила бы ограничить влияние Ирана на Сирию по окончании гражданской войны. В октябре 2017 года король Салман первым из саудовских монархов совершил поездку в Россию. Этот визит привел к беспрецедентному прорыву в развитии сотрудничества во всех направлениях, особенно политическом и культурном, двух ведущих мировых экспортеров нефти. Речь заходила даже о закупке Эр-Риядом самой эффективной в мире зенитно-ракетной системы С-400, предыдущая версия которой, С-300, стоит с 2016 года на вооружении Ирана.

Падение Гуты в первой половине апреля 2018 года предвещало перегруппировку международных, региональных и местных сил в послевоенном Леванте. С одной стороны, Россия укрепила свою ведущую роль в регионе, организовав контроль над эвакуацией участников конфликта в Идлиб. Иностранные шиитские формирования стали менее заметными, а симптомов восстановления былой ударной мощи сирийской армии становилось все больше. Башара Асада снимали за рулем автомобиля, совершающим турне по освобожденным городам. Он непринужденно комментировал ситуацию и праздновал военные успехи в кругу верных ему бойцов. Сейчас он чувствовал себя явно более уверенно, чем в декабре, когда подобострастно приветствовал Владимира Путина на авиабазе Хмеймим.

С другой стороны, капитуляция анклава была ускорена «предполагаемой» химической атакой на городок Дума 7 апреля. После нее последние четыре тысячи непримиримых боевиков «Джейш аль-ислам» согласились на перемещение в зону деэскалации в Идлибе, что уже сделали в предшествовавшие событию недели бойцы соперничавших повстанческих группировок. Химатака, после которой было обнаружено около сорока погибших от удушья, диаметрально противоположно интерпретировалась Москвой и Дамаском, с одной стороны, Вашингтоном, Лондоном и Парижем – с другой. 14 апреля участники западной коалиции нанесли карательный ракетный удар по целям в Сирии. Если абстрагироваться от полемики по поводу конкретных обстоятельств атаки 7 апреля и использовавшихся отравляющих веществ, истинное значение последовательности этих двух событий откроется только с учетом их временной локализации – между позицией Запада в августе – сентябре 2013 года и реальными планами различных держав, направленными на возможность в будущем свести счеты в Леванте.

Летом 2013 года США, Соединенное королевство и Франция оказались неспособны отреагировать на действия сирийского режима, хотя президент Обама называл применение химического оружия чертой, которую нельзя переходить. Согласие западной коалиции на предложение России в качестве компенсации ликвидировать сирийский арсенал химоружия, свидетельствовало о слабости позиции Запада и укрепляло ведущие позиции Москвы в регионе. Столкнувшись с провокацией такого же рода (каким бы ни был ее масштаб и даже ее реальный характер), три западные державы уже не могли не отреагировать. Давая задний ход и на этот раз, они бы, по сути, расписались в полном отказе от участия в будущих переговорах о судьбе Сирии и Леванта. Удар трехсторонней коалиции 14 апреля 2018 года, о котором Россия была предупреждена, пришелся на ночное время. Он не привел к человеческим жертвам и причинил ограниченный материальный ущерб, но исправил при этом промах, допущенный в 2013 году.

Для атаки были развернуты баллистические ракеты последнего поколения, и Франция осуществила первый в своей истории пуск ракет с фрегата, находящегося в открытом море. Устроенный Западом фейерверк являлся составной частью стратегии поиска равновесия сил, направленного на то, чтобы у Москвы и ее союзников не были полностью развязаны руки. Все это происходило на фоне того, что предполагаемые поставки С-300 Сирии и С-400 Турции должны были изменить расклад в небе региона. Тем более что двумя месяцами ранее, 10 февраля 2018 года, израильский истребитель-бомбардировщик F-16 был сбит сирийским ЗРК С-200. Тем самым впервые было поставлено под сомнение абсолютное превосходство Израиля в воздухе Ближнего Востока.

Президенту Трампу этот удар трехсторонней коалиции позволял к тому же подчеркнуть, чем он выгодно отличается от своего «бессильного» предшественника Барака Обамы. Ранее, 7 апреля 2017 года, он уже отдавал приказ о ракетном ударе по авиабазе Эш-Шайрат, с которой взлетали сирийские самолеты, подозревавшиеся в химической атаке на город Хан-Шейхун, унесшей жизни 92 человек. На тот момент город находился под контролем группировки «Хайат тахрир аш-Шам» (бывший «Фронт ан-Нусра»).

От Африна до Киркука: возвращение к «курдской беде»

В августе 2016 года турецкая армия впервые пересекла сирийскую границу в рамках операции, получившей название «Щит Евфрата». Наступление было направлено против двух врагов: конъюнктурного, ИГИЛ, и структурного, курдских «Отрядов народной самообороны» (YPG), борьбу которых с джихадистами поддерживал Запад. Операция, начавшаяся спустя несколько недель после неудачной июльской попытки свержения президента Эрдогана, знаменовала собой радикальное изменение отношения Анкары к сирийскому конфликту. До тех пор оно определялось идеологическими соображениями, связанными с неоосманизмом, приверженцем которого являлся бывший премьер-министр Ахмет Давутоглу, вышедший из интеллектуального лона «Братьев-мусульман». Поддержка сирийского восстания позволила бы суннитскому большинству прийти к власти в Дамаске, тем самым содействуя грандиозному предприятию по использованию «арабской весны» в интересах «Братьев-мусульман». При этом последние могли бы рассчитывать на поддержку Катара и Турции и благосклонность Барака Обамы. Сирийские «Братья» должны были способствовать переходу Леванта под контроль организации с целью достижения господствующих позиций на Ближнем Востоке по отношению к Саудовской Аравии, с одной стороны, и шиитскому Ирану – с другой. Но переворот, организованный генералом ас-Сиси в Каире, исторический компромисс Рашида аль-Ганнуши со светскими силами в Тунисе, раскол между Триполитанией и Киренаикой в Ливии, отражавший разногласия между Катаром и Садовской Аравией, изменили с 2013 года расклад сил в регионе не в пользу этой схемы. Одновременно на сирийской территории вступление в борьбу шиитских формирований и все более активная роль Москвы, а затем рост могущества ИГИЛ усугубили накопившиеся противоречия. Эти события сужали жизненное пространство «Братьев-мусульман», зажатых в клещи между джихадистским движением и режимом Башара Асада.

Анкара годами закрывала глаза на пересечение границы разносортными иностранными джихадистами, стремившимися пополнить ряды «Фронта ан-Нусра» или «Исламского государства». С таким же благодушием она относилась и к незаконному обороту нефти со скважин, эксплуатируемых этими организациями. С 2015 года такое положение вещей было уже недопустимо. Европейские союзники Турции и партнеры по НАТО на своей территории, от Парижа до Брюсселя и от Ниццы до Берлина, подверглись атакам террористов, сновавших туда-сюда через турецкие границы. Об этом красноречиво свидетельствовала запись с камеры видеонаблюдения, запечатлевшая, как в аэропорту Стамбула проходит паспортный контроль Хаят Бумедьен. Запись датирована 9 января 2015 года, тем самым днем, когда муж Хаят Амеди Кулибали устроил бойню в кошерном магазине. За ней последовали другие теракты, в том числе совершенные 13 ноября в Париже и на «Стад де Франс» теми, кто беспрепятственно прибыл в Европу из Ракки через Стамбул.

Дырявые границы стоили Анкаре еще одного непредвиденного осложнения в виде выхода на сцену новой военной силы, курдских Отрядов народной самообороны (YPG), дислоцировавшихся в Рожаве, регионе на северной границе Сирии. Курды были готовы участвовать в разгроме ИГИЛ и в силу этого тут же заслужили расположение Запада. Неудивительно, ведь когда игиловцы в июне 2014 года брали Мосул, после падения которого Абу Бакр аль-Багдади провозгласил создание «халифата», только курды оказывали сопротивление стремительному натиску джихадистов, обратившему остальных в беспорядочное бегство. При этом Эрдоган расценивал тесную связь между YPG и ирредентистской Рабочей партией Курдистана, признанной террористической организацией не только Турцией, но и США и ЕС, как угрозу национальному суверенитету.

Изменения переменных в сирийском уравнении привели к смене позиции Турции, обусловленной одновременно внутренними, региональными и глобальными факторами. Неудачная попытка госпереворота, приписывавшаяся Фетхуллаху Гюлену, проповеднику, эмигрировавшему в США, резко охладила отношения с Вашингтоном, который отказал в его экстрадиции. С другой стороны, столь же внезапно потеплели отношения с Москвой, что привело в том числе к освобождению Анкарой алеппских повстанцев. Это позволило сирийским правительственным войскам отвоевать северный мегаполис в декабре 2016 года. Одновременно с этим турецкая армия, пересекшая границу в районах Эль-Баба и Джераблуса – в рамках операции «Щит Евфрата» – на радость Запада оттеснила формирования ИГИЛ. Но Турция воспользовалась этими победами для того, чтобы поселить верных ей сирийских арабских повстанцев в буферной зоне, отделявшей кантоны курдской Рожавы на востоке от Африна на западе. Тем самым Турция давила в зародыше формирующийся «курдский коридор» с потенциальным выходом к Средиземному морю.

В январе 2018 года, после взятия Мосула и Ракки, стратегическая обстановка радикально изменилась. «Исламское государство» уже не контролировало никаких территорий, кроме нескольких участков в пустынной местности, где полукочевые племена укрывали недобитых игиловцев. Впрочем, две тысячи американских военнослужащих и двести французских спецназовцев по-прежнему размещены на северо-востоке Сирии, наряду с курдскими YPG. Их главная задача – преследовать остатки сил игиловцев и предупреждать вылазки с их стороны. Вероятное возвращение еще остающихся на свободе доморощенных джихадистов в Старый Свет по-прежнему воспринимается как серьезная угроза европейской безопасности. Удержание в курдском плену десятков выходцев из Франции и соседних стран в данном контексте лишний козырь для курдов, поскольку пленники могут предоставить бесценные разведданные. Главные фигуры французского джихада – Адриен Гиаль, Тома Барнуэн, Эмили Кёниг – по состоянию на весну 2018 года находились в руках у курдов.

Наконец, американо-французское военное присутствие на фоне постепенного возвращения утраченной сирийской территории режимом Башара Асада, русскими и шиитами, свидетельствует о том, что ликвидация ИГИЛ была заслугой Запада. Именно на этом настаивал в декабре 2017 года министр иностранных дел Франции Жан-Ив Ле Дриан, критиковавший тогда «присвоение себе русскими» этой победы. Русские со своей стороны сохраняли в Африне наблюдателей-координаторов по работе с YPG. Возобновлялись исторически сложившиеся связи между боевым крылом курдского национального движения, которому с самого начала была близка коммунистическая идеология, и советскими, а затем российскими спецслужбами.

После того как США объявили, что намерены создать тридцатитысячные «Силы безопасности границы» на базе Сирийских демократических сил (состоящих преимущественно из курдов), президент Эрдоган вышел из себя. В своем выступлении 15 января 2018 года он рвал и метал: «Страна [США. – Прим. авт.], которую мы называем союзником, настаивает на создании террористической армии у наших границ. Что может быть целью этой армии, помимо Турции? Наша задача – задушить ее в зародыше». 19 января российские наблюдатели покинули Африн, а на следующий день началась операция «Оливковая ветвь». Как и в ходе операции «Щит Евфрата», проводившейся за год до того, костяк сил наступавших составляли повстанцы, принадлежавшие к самым разнообразным формированиям, вооруженным и содержащимся Анкарой.

Большую их часть перебросили из «зоны деэскалации» в Идлибе через территорию Турции. Это был разношерстный сброд, представленный и остатками Свободной сирийской армии, и джихадистами, тут же пустившимися во все тяжкие вплоть до осквернения могил.

18 марта окруженный Африн, откуда успели эвакуировать большую часть местных жителей и многочисленных беженцев, отдали на разграбление, руководствуясь логикой «этнической чистки», в ходе которой курдов должны были замещать арабские боевики. На горе Берсайя – стратегической высоте региона – рядом с флагом сирийских повстанцев был водружен турецкий флаг. Но в одном отношении эта операция отличалась от предыдущей. Тогда борьба против ИГИЛ и вытеснение его из пограничной зоны знаменовали собой первый этап боевых действий перед переходом в наступление на курдских ополченцев. «Оливковая ветвь» была направлена изначально и исключительно против курдов. Взяв под контроль эту территорию, Турция наносила смертельный удар по мечте о «курдском коридоре» к Средиземному морю, этом провозвестнике независимого государства, и курды в итоге так и не успели извлечь выгоду из хаоса в регионе.

Операция «Оливковая ветвь» не могла осуществиться без молчаливого согласия России, господствующей в воздухе. Но она вызвала решительный протест Башара Асада против нарушения территориальной целостности и суверенитета Сирии Анкарой и подконтрольными ей боевиками. Высказал свое недовольство и Тегеран, оставшийся, тем не менее, участником Астанинского процесса. Отряду верных Дамаску ополченцев, попытавшемуся было войти в регион, дабы продемонстрировать солидарность с курдами, пришлось отступить под пулями турецкой армии и подконтрольных ей арабских формирований. А недовольство Москвы, которая 9 апреля устами своего министра иностранных дел высказалась в том духе, что оккупированный регион должен вернуться под контроль Дамаска, вызвало на следующий день резкую отповедь Эрдогана: «Когда придет время, мы лично передадим Африн местным жителям, но это наше дело, и это время определять будем мы, а не господин Лавров». Турецкая националистическая пресса до небес превозносила военную операцию «против Америки и России».

Пятью днями позже Турция одобрила авиаудары Запада по Сирии в ответ на использование химического оружия в Думе, что лишний раз подчеркивало сложность взаимоотношений Анкары и Москвы. Президент Эрдоган не делал тайны из своих намерений организовать еще одно наступление на YPG в восточных кантонах Рожавы, несмотря на присутствие там американских и французских войск. И в этой раскаленной атмосфере он принял решение перенести президентские и парламентские выборы с 2019 года на июнь 2018 года. Мотивы очевидны: обратить на избирательных участках в политический капитал шовинистический угар, охвативший общество после взятия Африна, и всерьез и надолго завладеть теми полномочиями, которые давал Эрдогану переход на президентскую систему правления.

Этот процесс являлся составной частью эволюции тактики Турции в ближневосточной игре со времен «арабской весны» 2011 года. Действительно, по словам бывшего премьер-министра Ахмета Давутоглу, с которым мы беседовали в Стамбуле 22 мая 2018 года, решительный перелом произошел летом 2013 года. То лето было отмечено одновременно выходом на сцену ИГИЛ в качестве значимого фактора гражданской войны в Сирии, военным переворотом генерала ас-Сиси в Египте, свергшим ставленника «Братьев-мусульман» президента Мурси, и так и не состоявшимся ударом западной коалиции по Дамаску в качестве меры возмездия за применение химического оружия в Гуте. В связи с этим доктрина «стратегической глубины», изложенная этим преподавателем университета в одноименной книге 2001 года, становится неактуальной. Давутоглу доказывал в том труде, что Турции необходимо укреплять влияние в регионе через экономическую экспансию, а не через концентрацию военной мощи на границах, не совпадающих с естественными, и в силу этого плохо защищенных (за исключением границы с Ираном в горах).

Государственный переворот в Египте лишил «Братьев-мусульман» статуса ключевого участника сбора плодов, посеянных «арабской весной», что минимизировало возможности Анкары и Дохи влиять на события. Башар Асад, по мнению Давутоглу, усмотрел в крахе «Братьев-мусульман» в Египте знак того, что и он со временем может одержать верх. И это впечатление только укрепили и неоспоримая пропасть, лежащая между ИГИЛ и другими представителями вооруженной оппозиции, и нежелание Запада наносить удар по Дамаску в сентябре 2013 года после газовой атаки в Гуте. В силу этого региональная политика Турции, делавшая из нужды добродетель, постепенно вернется к более привычному принципу военной защиты границ. Новое государственничество уже нашло выражение в укреплении национализма, который восстанавливается на основополагающих ценностях модели Ататюрка. Данная модель обретает новую плоть (с более исламизированной терминологией, но с кемалистскими правилами) под руководством Эрдогана – как это ярко показано в работе Жан-Франсуа Перуза и Николя Шевирона «Эрдоган: новый отец Турции?» (переиздана в 2017 году).

В ходе репрессий, последовавших за подавлением попытки путча 15 июля 2016 года, последователи Фетхуллаха Гюлена были смещены со всех руководящих должностей, которые они занимали в госаппарате, СМИ и университетах. Устранение этих самых ярых в исламистском движении противников фигуры Ататюрка дало правящей Партии справедливости и развития возможность монопольно распоряжаться образом Мустафы Кемаля, заменяя его при необходимости Эрдоганом. В мае 2018 года во время предвыборной кампании я наблюдал, как на стенах стамбульских домов образ «отца турок» дополнялся образом действующего президента. Доходило до совмещения друг с другом на агитационных плакатах их портретов, которым усилиями фотошопа придавалось некоторое внешнее сходство. Действующий президент был переизбран в первом туре, набрав 52,5 % голосов.

В этой ситуации сирийский вопрос сводился уже не столько к победе восстания под предводительством «Братьев-мусульман» – уже немыслимой, сколько к обеспечению безопасности границ. Единство турецкого национального государства напрямую связано с устойчивостью сохранения территориальной целостности Сирии, заверили меня 21 мая 2018 года в министерстве иностранных дел Турции. Это означает, что автономия курдов на северо-востоке Сирии – в Рожаве – воспринимается как угроза суверенитету Турции и что борьба с ней становится главным фактором, определяющим турецкую политику. Это отправная точка любой дискуссии о том, оставаться или нет Башару Асаду у власти, при анализе равновесия сил на месте событий и между великими державами.

Для курдов итог участия в ликвидации ИГИЛ, которая давала им возможность взять на себя роль ценного партнера Запада, оказался горьким, учитывая их многовековое стремление создать государство, объединяющее сорок миллионов носителей курдского языка, проживающих на юго-востоке Турции, севере Сирии и Ирака и северо-западе Ирана. Заключенный по окончании Первой мировой войны Севрский мирный договор 1920 года, предусматривавший создание независимого Курдистана, по сути, так и не вступил в силу из-за военного давления победоносных турецких войск, ведомых Ататюрком. В 1923 году он был заменен Лозаннским мирным договором, в котором о курдской государственности не упоминалось. На протяжении века партизанские отряды Пешмерга, у которых, словами местной поговорки, «нет союзников, кроме гор», вели борьбу, отмеченную не только эпизодами массовой резни, но и стойкостью духа, о чем повествует авторитетная работа Жерара Шальяна «Курдская беда», вышедшая в 1992 году. Когда режим Саддама Хусейна зашатался, а затем был ликвидирован, эти надежды начали обретать конкретные черты в виде фактической автономии с 1992 года курдских провинций Ирака Дохук, Эрбиль и Сулеймани, а в особенности после создания в 2005 году пользующегося квазинезависимостью Регионального правительства Курдистана с административным центром в Эрбиле.

Но братоубийственные конфликты, ставшие продолжением кровавых девяностых, вбили клин между ДПК (Демократической партией Курдистана) и ПСК (Патриотическим союзом Курдистана). В ДПК заправляло семейство Барзани, контролировавшее Эрбиль и Дохук, в ПСК – клан Талабани, управлявший Сулейманией. Усугубляли раскол различные региональные альянсы. ДПК поддерживала хорошие, в основном коммерческого характера, отношения с Турцией. Парадокс, но в первые годы своего пребывания у власти, то есть начиная с 2003 года, Эрдоган инициировал процесс примирения с курдами под предлогом общей принадлежности к суннитскому исламу. В то же время исламско-консервативная Партия справедливости и развития дистанцировалась от ультранационализма Ататюрка. Приток турецкого капитала помог Эрбилю стать перевалочным пунктом для товаров, производившихся в Анатолии и предназначенных для иракского и иранского рынков. Оба были отрезаны тогда от международной торговли, первый – из-за рисков, связанных с обеспечением безопасности, второй – из-за эмбарго на банковские операции, введенного американским законом Д'Амато – Кеннеди 1996 года. Эта манна небесная способствовала ускоренному развитию города по образцу и подобию Дубая, пусть и в меньших масштабах. В свою очередь, ПСК Талабани сохранял более тесные отношения с Тегераном, а также с Демократическим союзом сирийской Рожавы и турецкой РПК. Открытие в ноябре 2013 года курдского нефтепровода, связывавшего нефтяные месторождения с турецким средиземноморским портом Джейхан, обеспечило региональному правительству приток финансов. Но постоянное снижение цен на нефть, а затем отказ Багдада начиная с февраля 2014 года выплачивать Эрбилю его 17-процентную долю от нефтяных доходов Ирака, с тех пор как Региональное правительство Курдистана начало напрямую экспортировать нефть, вызвали экономический кризис. Последствия его ощущались и в 2018 году – прекращение инвестиций, замораживание строительных проектов и т. д.

Иракская армия продемонстрировала полную беспомощность перед игиловцами, стремительно наступавшими после захвата Мосула в июне 2014 года. Но бойцы Пешмерга (особенно рожавские YPG) оказывали более стойкое сопротивление и сумели отогнать джихадистов на подступах к Киркуку. Эта спорная территория была де-факто аннексирована курдами, которые начали добывать и экспортировать нефть в ущерб Багдаду, что вызвало гнев последнего. Возникший таким образом конфликт с федеральным центром достиг апогея летом 2017 года и разрешился не в пользу курдов.

С одной стороны, взятие Мосула в июле позволило центральному иракскому правительству вновь утвердить свою власть в регионе, опиравшуюся на штыки Сил народной мобилизации. С другой, в ходе референдума о судьбе курдской государственности, демонстративно организованного в сентябре по инициативе бессменного главы автономии Масуда Барзани, более 92 % проголосовавших высказались в пользу независимого Курдистана. Итоги голосования признала только Россия, очевидно, заинтересованная в эксплуатации нефтяных месторождений Киркука, где в октябре компания «Роснефть» получила 60 % в нефтепроводе на Джейхан. Багдад не согласился с волеизъявлением курдов, отреагировав на него запретом на международное авиасообщение с Эрбилем и тем самым усугубив экономический кризис в регионе. Международное сообщество, обеспокоенное появлением нового очага напряженности, также не поддержало этот несвоевременный плебисцит, триумфальные результаты которого так и остались на бумаге.

17 октября того же года, после похорон в Сулеймании бывшего президента Ирака и легендарной фигуры курдского национального движения Джаляля Талабани, подразделения Пешмерга, контролировавшие наряду с ПДК Киркук, согласились покинуть регион. Их сменили соединения иракской армии и «Сил народной мобилизации». Вывод курдских сил, уступивших совместному давлению Тегерана и Багдада, осуществлялся под контролем иранского командующего спецподразделением «аль-Кудс» Касема Сулеймани. В апреле 2018 года курдские избиратели, с которыми я встречался в Эрбиле, без особого подъема готовились участвовать в выборах в иракский Совет представителей. Отсутствие энтузиазма объяснимо, учитывая то, что несколькими месяцами ранее подавляющее большинство из них голосовало за независимость.

Уже ослабленные политически в Ираке курды одновременно подвергались на севере Сирии атакам турецких войск. В ходе великого переустройства Леванта, осуществлявшегося после ликвидации «халифата» ИГИЛ и на фоне близящегося поражения сирийского восстания, они оказались в ситуации, до боли напоминавшей ту, что сложилась в трещавшей по швам Османской империи вскоре после окончания Первой мировой войны. Закрепив свои национальные чаяния в Севрском договоре, курды были вынуждены под военным давлением Ататюрка пойти на отказ от них, оформленный Лозаннским мирным договором. Век спустя они могли схожим образом воспользоваться уникальным окном возможностей, распахнувшимся для реализации их притязаний. Эти возможности предоставлял им, в первую очередь, крах саддамовского режима в Ираке, затем ключевая роль, которую они сыграли в сдерживании ИГИЛ в 2014 году, и, наконец, ликвидация «халифата» в Ракке в 2017 году. Но курды вновь переоценили свои силы, принимая решение о проведении пресловутого сентябрьского референдума. Единственное, чего они добились, это сплотили против себя государства, на территории которых проживали. Иран, Ирак и Турция преодолели свои разногласия, чтобы воспрепятствовать обретению курдами независимости, которую каждое из этих государств рассматривало как экзистенциальную угрозу. Эрдоган, как и Ататюрк в 1920-е годы, прибег к военному нажиму, организовав операции «Щит Евфрата» и «Оливковая ветвь».

А великие державы, от России до США и стран ЕС, были не готовы отправлять своих солдат гибнуть за гипотетическое курдское государство, даже в благодарность за помощь в борьбе с ИГИЛ. Это продемонстрировал Дональд Трамп, объявивший в конце марта 2018 года о намерении вывести в течение полугода американских военнослужащих из Сирии. По мере того, как США наращивали производство сланцевых нефти и газа, добившись самообеспечения углеводородами, а затем, становясь их экспортером, для Белого Дома становилась все менее приемлемой перспектива вмешательства сухопутных войск в ближневосточный хаос. Слишком уж дорого обходилась американцам с начала XXI века не оправдавшая себя результатами оккупация Афганистана и Ирака.

По примеру своего предшественника Барака Обамы, несмотря на расхождения с ним в оценке ситуации, сорок пятый президент США поручил странам – исполнителям на местах задачу сохранять или менять баланс сил, не вмешиваясь в него напрямую. Обама видел в укреплении «Братьев-мусульман», поддерживаемых Катаром и Турцией, и в возвращении Ирана на международную арену черты утверждения нового мира, проявившиеся с началом «арабской весны», мира, с которым он стремился наладить диалог («engagement»). Дональд Трамп же никакого доверия к такого рода «высоким отношениям» не испытывал. Он вернулся к основам американской политики, совершая глубоко символические действия, демонстрировавшие благосклонность к традиционным союзникам и недоверие к вчерашним противникам, которым протянул руку его предшественник. Так, в мае 2017 года Трамп продлил соглашение о борьбе с терроризмом с Саудовской Аравией, согласившись забыть о ее причастности к терактам 11 сентября 2001 года. А 14 мая 2018 года – спустя шесть дней после выхода США из венских соглашений по ядерной программе Ирана – он распорядился о переносе американского посольства в Израиле из Тель-Авива в Иерусалим.

Иран: гегемон или колосс на глиняных ногах?

14 июля 2015 года в столице Австрии пять постоянных членов Совета безопасности ООН и Германия (так называемая группа «Р5+1»), а также Европейский Союз подписали с Ираном Совместный всеобъемлющий план действий (СВПД) по ядерной программе этой страны. Тегеран отказывался от обогащения урана в военных целях (сроком на 15 лет и под надлежащим контролем МАГАТЭ). В обмен на это пошагово снимались наложенные на Иран в связи с его ядерной программой санкции Совета безопасности ООН, США и Евросоюза. Это возвращение Ирана в содружество наций было, главным образом, плодом усилий Барака Обамы. Президент США был убежден, что выход из сирийского кризиса, в котором важную роль играл Иран, поддерживавший правящий режим, возможен только в том случае, если Исламская республика перестанет быть страной-изгоем и начнет нести ответственность за свои действия. Из дестабилизирующего фактора Иран должен был превратиться в гарант стабильности в Персидском заливе, снижая там напряженность, а стало быть, и цены на энергоносители, четверть мирового потребления которых ежедневно обеспечивал экспорт из этого региона. Во многом для того, чтобы добиться подписания этого договора, США отказались от авиаударов по Сирии в сентябре 2013 года после применения химического оружия в Гуте, хотя в Вашингтоне и называли данный инцидент «чертой, которую нельзя переходить». И действительно, в ноябре 2013 года было заключено предварительное соглашение между «Р5+1» и Ираном, где в июне на пост президента республики заступил «прагматик» Хасан Рухани, сменивший любителя провокационных выступлений Махмуда Ахмадинежада. Подписание Итогового соглашения в июле 2015 года состоялось в тот момент, когда бесчинства ИГИЛ в Европе достигли апогея – между январскими терактами в редакции «Charlie Hebdo» и кошерном магазине и ноябрьской бойней в «Батаклане» – и ровно за год до массового убийства в Ницце в день французского национального праздника в 2016 году. В условиях нарастания джихадистской угрозы Вашингтон и Брюссель, преодолевая разногласия, искали точки соприкосновения с Ираном и Россией. И не успели просохнуть чернила на Итоговом соглашении по СВПД, как Москва, принимавшая самое живое участие в отстаивании на переговорах о нем интересов своего иранского союзника, разместила в сентябре 2015 года на сирийской авиабазе Хмеймим свою авиацию во имя борьбы с терроризмом. Этот шаг станет решающим для исхода гражданской войны фактором.

Окончательное падение Ракки 17 октября 2017 года подвело черту под существованием «Исламского Государства» и «халифата» и значительно снизило уровень угрозы суннитского джихадизма Западу. Четырьмя днями ранее президент Трамп объявил о своем отказе формально подтверждать Конгрессу, что Иран соблюдает соглашение по ядерной программе. В мае 2017 года в ходе своего первого зарубежного визита Трамп вновь причислил Иран к террористическим державам, что совпадало с взглядами принимавших его саудовцев. 12 января 2018 года он напомнил о своем предвыборном обещании «разорвать» СВПД. Назвав его «худшим из когда-либо заключавшихся соглашений», способным развязать «ядерный холокост», Трамп дал своим колеблющимся партнерам по «Р5+1» срок в 120 дней на разработку новых санкций против Ирана.

8 мая 2018 года госсекретарь США Майк Помпео прибыл в Пхеньян для подготовки сенсационной встречи американского и северокорейского лидеров, главным пунктом повестки которой должен был стать вопрос ядерного разоружения. И в этот же день хозяин Белого Дома объявил, что США выходят из СВПД. Он назвал его «ужасной односторонней сделкой, которую вообще не надо было заключать […] Для меня очевидно, что гнилая конструкция действующего соглашения не сможет помешать Ирану обзавестись ядерным оружием». Как следствие, восстанавливалась широкая палитра санкций, направленных на запрет торговли с Исламской республикой, прекращался поток инвестиций в эксплуатацию ее нефтяных месторождений, вновь рвались восстановленные связи с европейскими авиакомпаниями, аннулировались контракты на поставку сотен авиалайнеров Boeing и Airbus. Все это, по сути, ставило под угрозу судьбу десятков миллиардов долларов и евро, вложенных в Иран после подписания СВПД 14 июля 2015 года.

Со стороны Ирана возможность достичь Венского соглашения появилась в результате избрания Хасана Рухани президентом 14 июня 2013 года и той опасной ситуации, в которую эмбарго поставило национальную экономику. Рухани, участвовавший в переговорах по иранской ядерной программе в 2003–2005 годах, во время президентства Хатами, вернулся на политическую авансцену после восьмилетнего президентства Махмуда Ахмадинежада. Тот прославился не только бесконечными выступлениями против Запада и угрозами Израилю, который хотел «стереть с карты мира». На нем лежит ответственность и за ускорение гонки вооружений, направленность которой против еврейского государства Ахмадинежад и не думал скрывать. Против экстремизма Ахмадинежада в 2013 году проголосовали иранские избиратели, получившие одобрение Али Хаменеи, поскольку президент довел изоляцию страны до той степени, которая ставила под угрозу само существование Исламской республики. Впрочем, баланс сил в Иране оставался сложным и переменчивым. Новый президент, считавшийся реформатором, должен был отчитываться перед Высшим руководителем в соответствии с доктриной велаят-е-факих («правление теолога-законоведа»). Ему также необходимо было сдерживать рост амбиций Корпуса стражей Исламской революции, сыгравшего важную роль в ходе операций в Сирии на стороне Башара Асада и в Ираке против ИГИЛ, одновременно оказывая поддержку «Силам народной мобилизации».

Это политическое равновесие стало еще более хрупким с кончиной 8 января 2017 года аятоллы Хашеми Рафсанджани. Один из самых богатых людей Ирана, разбогатевший на экспорте фисташек и инвестировавший во множество проектов в Дубае, Рафсанджани являлся также доверенным лицом Хомейни. Он был избран президентом после смерти последнего в 1989 году и оставался на этом посту до 1997 года.

Рафсанджани сгладил острые углы «заидеологизированного» режима и отказался от стратегии «экспорта революции» в соседние страны в пользу «реальной политики», основанной на могуществе государства, население которого на тот момент составляло 62 млн человек (более 80 млн на 2020 год). Для Рафсанджани приверженность шиитской идентичности предполагала, если оставить в стороне теоретические рассуждения, наличие сети региональных альянсов, позволявших укрепить систему обороны территории Ирана исходя из логики осажденной крепости. Внешние укрепления Исламской республики, штурмуемые западными врагами, находились на территории проживания шиитов и алавитов Ближнего и Среднего Востока, а состав главного иранского аванпоста на границе с Израилем комплектовался из ливанской «Хизбаллы».

Сторонники такого прагматичного подхода считали, что эскапады Ахмадинежада лишь привели к международным экономическим санкциям, которые негативно повлияли на народ Ирана и усилили его враждебное отношение к режиму. Эту враждебность демонстрировали периодически вспыхивавшие и подавлявшиеся волнения, начиная с выступлений против переизбрания Ахмадинежада в 2009 году вплоть до акций протеста против дороговизны жизни и высокого уровня безработицы в декабре 2017 – январе 2018 года. Первые, названные «зеленой волной» по цвету одежды, в которую облачались протестующие, проходили в атмосфере, напоминавшей не только «арабскую весну», но и «цветные революции» в бывших советских республиках. Для иранского режима они были столь же неприемлемыми, поскольку ставили под сомнение его легитимность и способ правления, и подавлялись поэтому столь же нещадно. Но и эти методы еле помогли режиму удержаться, когда более одного миллиона человек вышли на улицы. В дальнейшем переизбранный спорными методами президент был вынужден увеличить субсидии на укрепление вертикальных связей клиентского типа с широкими слоями населения. Это усугубляло дефицит бюджета, а Высший руководитель Хаменеи со своей стороны всеми силами способствовал постепенной маргинализации Ахмадинежада.

Волнения в Иране на рубеже 2017–2018 годов носили другой характер: не имея вожаков, они объединяли в провинциальных городах под самыми разными лозунгами десятки тысяч протестующих, редко проявлявших склонность к политическому диссидентству. Оппоненты Хасана Рухани, в особенности бывшие приближенные его предшественника Ахмадинежада, окопавшиеся в священном городе Мешхед, пытались обратить эти протесты против действующего президента. Они обвиняли Рухани в том, что тот с легкостью отказался от ядерной программы Ирана в рамках СВПД, не выторговав взамен ничего для собственного народа. Президент с пониманием отнесся к необходимости удовлетворения некоторых экономических требований, но при этом поручил командующему Корпусом стражей Исламской революции генералу Мохаммаду Али Джафари восстановить порядок. Джафари взял под козырек и 3 января 2018 года объявил населению, что «фитна» (термин из Корана, означающий религиозную смуту, которая нарушает единство верующих и ставит под угрозу ислам) закончилась. Это лишний раз доказывало, что власть в Иране по-прежнему держалась на штыках Пасдаран, остававшихся для правящего режима репрессивным органом последней инстанции. Тем не менее неделей позже, когда события получили в американской прессе широкое освещение, а их участники – одобрение, Дональд Трамп воспользовался моментом, чтобы объявить, что, если в условия ядерной сделки с Ираном не будут внесены изменения, США в мае выйдут из нее. Совпадение выглядело тем менее случайным, что экономические проблемы, выведшие людей на улицы, только усугублялись, а именно этот рычаг Белый Дом хотел задействовать, возобновляя санкции. Иран, в попытке самортизировать удар, приостановил валютные операции на своей территории, чтобы избежать утечки капитала. Тем не менее в первом полугодии 2018 года риал потерял почти половину своей стоимости. Запрет на покупку валюты, таким образом, напрямую ударил по среднему классу. Возможности выезда за границу у иранских граждан, и без того лишенных поездок в США указом Трампа от 27 января 2017 года об ограничении въезда граждан ряда исламских государств, еще более сократились.

Хотя идеологическая составляющая нестихающего противостояния с Западом отныне имела меньшее значение, дорогостоящая поддержка «Хизбаллы» и агентов влияния Ирана в регионе по-прежнему ложилась тяжким бременем на государственный бюджет. Вооруженная поддержка сирийского режима оценивалась в отсутствие достоверных источников в сумму от 6 до 15 млрд долларов ежегодно. Эти расходы лишали население возможности извлекать выгоду из иностранных инвестиций, а также из экспорта нефти и газа. Венское соглашение 2015 года было для Ирана возможностью исправить эту ситуацию. Перестраивая отношения Тегерана с соседями и международным сообществом, СВПД должен был способствовать извлечению из них прямой экономической выгоды, тем самым косвенно способствуя росту благосостояния общества. В обмен на отказ на 15 лет от программы ядерного вооружения под надлежащим контролем инспекторов МАГАТЭ Иран избавлялся от гнета эмбарго и санкций и получал возможность постепенно вернуть себе доверие со стороны западных держав – членов «Р5+1».

Впрочем, Исламская республика наряду с этим глобальным Венским процессом, позволившим правительству Рухани перевести дыхание, сохраняла со времен войны с Ираком в 1980 году еще один инструмент внешней политики, не подчинявшийся президенту. Этот инструмент – проведение операций за рубежом (преимущественно в Месопотамии и Леванте) силами Корпуса стражей Исламской революции, и в особенности подразделения КСИР «аль-Кудс», отвечавшего за спецоперации. Командующий КСИР, генерал Касем Сулеймани стал первым высшим военным чином, завоевавшим известность и популярность в госаппарате, где с 1979 года на слуху были только имена Высшего руководителя или аятолл.

Эта кардинально новая ситуация была обусловлена двумя факторами. Во внутренней политике непомерные привилегии священнослужителей в тюрбанах, ахундов, превратили их в объект злословия со стороны большинства среднего класса и простого народа за их алчность, продажность и стремление к власти. Это обстоятельство располагало в пользу «альтернативы в погонах», хранителя традиций и защитника иранского национализма, разделяющего идеологию не только собственно КСИР. В апреле 2018 года у мавзолея в Тегеране было откопано мумифицированное тело. По слухам, оно принадлежало Реза-шаху, генералу казачьих войск, основавшему династию Пехлеви и модернизировавшему Иран. Оппозиционный монархический канал «Маното» («Я и Ты»), вещающий через спутник из-за рубежа и на сегодняшний день самый популярный в стране, несколько лет назад демонстрировал телесериал, посвященный этому шаху, отличавшемуся крайним авторитаризмом и антиклерикализмом и правившему в 1925–1941 годах. Во время волнений зимы 2017–2018 годов демонстрантов, с энтузиазмом выкрикивавших «Да здравствует Реза-шах!», тут же разгоняла полиция и Басиджи (иранские «Силы народной мобилизации»). Больше и не требовалось, чтобы создать в определенных кругах чувство уверенности в том, что новый генерал – пусть и бородатый – спасет Иран.

Это стремление видеть в сабле спасение от тюрбана играло на руку генералу Сулеймани, воплощавшему в себе в то же время этос Исламской республики. Для социальных низов наряду с этими качествами важны были и материальные возможности КСИР. Стражи возглавляли могущественные и богатые боньяды (благотворительные фонды), которым принадлежат порты и аэропорты, заводы и коммерческие общества, авиакомпании и пароходства. Таким образом, военно-промышленный комплекс Пасдаран через разного рода дотации имел возможность сохранять широкую, быстро мобилизуемую базу поддержки в низах. КСИР также регулировал благодаря налаженной инфраструктуре, главные каналы снабжения страны, находившиеся под контролем международных наблюдателей. Данные каналы пролегали в том числе, через границы Ирака, а главное, Курдистана и Турции. Это позволяло Ирану обходить эмбарго и отводило Пасдаран ключевую роль в снабжении населения после возобновления действия санкций, о котором Дональд Трамп объявил 8 мая 2018 года.

Касем Сулеймани снискал себе лавры непрерывным рядом побед над «такфиристами». Этот арабский термин позволял изобразить суннитских оппонентов Ирана оголтелыми фанатиками. Такфир – обвинение в неверии, и именно этим обвинением широко пользовались салафиты и джихадисты в отношении «еретиков»-шиитов (рафидитов), отступников и других потенциальных «неверных». Использование этого термина позволяло Тегерану завязать отношения солидарности жертв с целым рядом меньшинств, от христиан до езидов, преследуемых ИГИЛ. Оно также способствовало росту недоверия мирового сообщества к суннитам, которые на фоне все новых вспышек насилия становились все более радикальными.

Исламская республика проделала достаточно долгий путь с первых десятилетий своего существования, когда она злоупотребляла религиозно-идеологической лексикой, дабы заклеймить позором своих врагов, осуждала на смерть Салмана Рушди и выносила приговоры к высшей мере наказания именем исламских Священных писаний. В наши дни ее сторонники и союзники выставляют себя путем семантического сдвига такими же, как и жители Запада, жертвами глобального терроризма, олицетворением которого является ИГИЛ. 16 и 19 апреля 2018 года я выступал в Багдаде в качестве модератора дискуссии на арабском языке, посвященной различным этапам джихадизма (с использованием материала из первой части этой книги), в преимущественно шиитской среде, испытывающей сильные «родственные» чувства к Ирану. Я нашел в лице шиитов гораздо более внимательную, информированную и чуткую аудиторию, чем в среде суннитов Мосульского университета тремя днями позже. В Багдаде в знак признательности мне вручили «Энциклопедию джихадистского терроризма» на арабском, три пухлых тома, все статьи в которых были посвящены суннитским идеологам или активистам.

Появившаяся в качестве противовеса такфиристам фигура генерала Сулеймани успокоила и набожных шиитов, на которых опирался режим, и представителей среднего класса, охотно щеголявших в частной жизни своим агностицизмом, и даже атеизмом, и питавших к ИГИЛ и их подельникам то же чувство страха пополам с отвращением, что и соответствующая социальная группа в Европе. На базарах иранских центров паломничества с 2015 года торговали сувенирами, посудой и бельем с изображением Сулеймани. Среди примерно пятисот тысяч пользователей Интернета по случаю иранского Нового года (Навруз) 21 марта 2018 года был проведен соцопрос. Согласно его результатам, опубликованным на «умеренно-консервативном» сайте «Khabaronline», командующий «аль-Кудс» с 37,3 % голосов оказался наиболее популярной личностью. (За ним идут министр иностранных дел и ответственный за переговоры с Западом Мохаммад-Джавад Зариф (29,9 %) и скончавшийся недавно местный певец Муртаза Пашаи (18,2 %), автор-исполнитель слащаво-сентиментальных и при этом идеологически выдержанных песен).

Скрывавшаяся за внешне мирным и безобидным фасадом этого хит-парада страны мулл несокрушимая и легендарная фигура Касема Сулеймани в реальности воплощала в себе поступательное наращивание военно-политической мощи Ирана на протяжении двух десятилетий. Он создавал, когда «халифат» ИГИЛ осенью 2017 года был ликвидирован, а сирийское восстание близилось к развязке, региональную гегемонию усилиями третьих сторон. В первую очередь для того, чтобы подорвать ее, Дональд Трамп и объявил 8 мая 2018 года, в разгар великого переустройства Ближнего Востока, о выходе США из СВПД. Американский президент рассчитывал, что возобновление санкций перекроет кислород Ирану и приведет к смене режима в Тегеране, не дав ему воспользоваться плодами его побед.

Эта политика напоминает о доктрине, которую хотели проводить в жизнь после 2001 года на Ближнем Востоке неоконсерваторы и адептами которой оставались советник президента США по национальной безопасности (с 9 апреля 2018 года до 10 сентября 2019 года) Джон Болтон и госсекретарь Майк Помпео. Выступая с речью в аналитическом центре «Фонд Наследие», Помпео представил 21 мая 2018 года список из двенадцати требований к иранской власти, по сути сводившихся к требованию капитуляции. Госсекретарь США не скрывал, в кого он метит в первую очередь. «Во время действия СВПД Иран активизировал свою экспансию по всему Ближнему Востоку. Касем Сулеймани с легкостью распоряжается обретенными деньгами (в оригинале «playing with house money». Игра слов, означающая «загребает жар чужими руками». – Прим. пер.), которые стали кровавыми. Его кампании подпитываются огромными денежными поступлениями с Запада». Остается ждать, удастся ли добиться заявленных в этом списке глобальных целей. И не приведет ли это в конечном итоге лишь к ослаблению лагеря сторонников президента Рухани?

Вашингтонский истеблишмент рассматривал командующего силами «аль-Кудс» в качестве олицетворения главного противника США и их ближневосточных союзников. Методы Сулеймани воспринимались американцами как выражение глубинной сути того, что они называли «палаческим режимом». Такое восприятие ярко отражено в наиболее полной из тех, которыми я располагаю, биографии генерала, опубликованной в авторитетном еженедельнике «The New Yorker» в сентябре 2013 года за авторством Декстера Филкинса. Репортажи Филкинса о десятилетнем участии США в военных действиях на Ближнем Востоке принесли ему престижную Пулитцеровскую премию. В длинной статье, озаглавленной «Теневой командующий», Сулеймани был назван «иранским оперативником, изменившим облик Ближнего Востока». Статья вышла в день взятия мятежного сирийского селения Эль-Кусейр силами «Хизбаллы» под руководством Сулеймани. С тех пор он и стал для посвященных тем, кто «ведет войну Асада в Сирии». Биография основана на материалах интервью с главными проводниками американской политики в регионе с начала нового тысячелетия, а также с курдскими и иракскими лидерами, выступавшими в роли посредников между «теневым командующим» Тегерана и его вашингтонскими визави. Жизнеописание Сулеймани во многом опирается на источники на фарси, собранные Али Альфонехом, экспертом исследовательского центра консервативного толка Американского института предпринимательства, для книги «Иран без чадры» (вышла в 2013 году).

Касем Сулеймани родился в 1957 году в горном селении близ Кермана на юго-востоке страны. Оттуда родом легендарный герой Рустам, спасавший Иран от многочисленных врагов, один из центральных персонажей «Шах-наме» («Книги царей»), национального эпоса, созданного Фирдоуси на рубеже первого и второго тысячелетий. Генерала часто отождествляли с этим богатырем, причем называли его «новым Рустамом» не только проправительственные сайты, но и ведущие программ на фарси на радио «Голос Америки»… Сулеймани был выходцем из бедной крестьянской семьи, и его трудовая биография началась еще в подростковые годы с отработки кабального кредита, взятого отцом у правительства на ведение хозяйства. Возможно, именно это способствовало зарождению у него чувства классовой ненависти к шаху-угнетателю. В 1979 году Касем Сулеймани записался в КСИР, наслушавшись проповедей одного имама, близкого будущему Высшему руководителю Хаменеи. Эмблема этой организации красноречиво отражает ее амбиции: рука, сжимающая автомат Калашникова, согнута так, что образует арабское слово «Ля», что означает «нет» несправедливому мироустройству. Это также первое слово свидетельства о вере в Аллаха – «[Ашхаду ан] Ля иляха илля Ллах ва-ашхаду анна Мухаммадан расулю Ллах» («[Свидетельствую, что] нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммед – посланник Аллаха»). Под эмблемой дата – 1357-й год, записанная персидскими цифрами; она соответствует по хиджре 1979 году, когда была создана Исламская республика и обещан приход нового миропорядка, который КСИР должен был распространить по всей вселенной, олицетворенной земным шаром в верхней части эмблемы. Начало аята 60 суры «аль-Анфаль» («Трофеи») представлено в качестве надписи, идущей параллельно стволу АК-47: «Приготовьте против них сколько можете силы…» Продолжение текста «чтобы устрашить врага Аллаха и вашего врага», в обязательном порядке упоминается всеми исламистскими движениями, прибегающими к насилию и использующими эти слова в качестве обоснования «законности террора» (см. главу «От второй интифады до 11 сентября», о доводах, приводимых в том числе, шейхом аль-Кардави для оправдания террористов-смертников).

Касем Сулеймани получил боевое крещение во время подавления восстания курдских сепаратистов на северо-западе Ирана. Затем в ходе войны с Ираком в 1980–1988 годах он примером личной отваги увлекал в бой солдат и провожал в последний путь юных новобранцев, бросавшихся на минные поля, чтобы самоподрывом проложить дорогу наступавшим. Тогда же Сулеймани завязал первые контакты с курдскими лидерами Ирака, восставшими против Саддама, а также с Бригадами Бадра, набранными из прошедших иракский плен. Эти контакты ему очень пригодились впоследствии, когда упомянутые силы оказались после вторжения США в 2003 году в привилегированном положении. Тем самым Сулеймани продемонстрировал незаурядные способности к прогнозированию геополитических процессов.

Девяностые отмечены в его биографии назначением в родные места, в провинцию Керман. Там он искоренял торговлю героином, расцветшую благодаря активному выращиванию опиумного мака по ту сторону границы с Афганистаном, нещадно бичуя при этом наркоманию и незаконную миграцию. Он возглавил подразделение «аль-Кудс» где-то в конце 1997 года – точная дата так и остается тайной. Эту и другие тайны, ставшие с тех пор его верными спутницами, «теневой командующий» зарубежными операциями Исламской республики унес с собой в могилу. В 1999 году при «либеральном» президенте Хатами он был одним из высокопоставленных сотрудников КСИР, подписавших письмо главе государства. В письме Пасдаран выражали недовольство тем, что их не привлекли к подавлению студенческих волнений, давая понять, что готовы, не дожидаясь отмашки сверху, исправить это недоразумение. Президент уступил, еще раз продемонстрировав, кто в иранском доме хозяин.

Трагедия 11 сентября 2001 года, за которой последовало вторжение США в Ирак в марте 2003 года, стала переломным моментом в карьере Касема Сулеймани, который в этот период практически на равных общается со своими американскими партнерами. У Ирана и США в это первое десятилетие века имелось совпадение интересов по двум основным вопросам: борьба с «аль-Каидой» и ликвидация Саддама Хусейна. В обоих случаях первоначальное сотрудничество быстро сменилось новым витком конфронтации. Это указывало на сохранение глубокого взаимного недоверия между оппонентами и их неспособность институализировать отношения, какими бы конфликтными они ни были. В последнем квартале 2001 года завязался оживленный обмен информацией между командой агентов Сулеймани и их коллегами по ту сторону Атлантики, который координировал один из лучших в США знатоков региона, посол Райан Крокер. Эта координация действий позволила рассеять или нейтрализовать как боевиков Бен Ладена, как и отряды Талибана. Периоду благополучия в отношениях между партнерами внезапно пришел конец, когда Джордж Буш-младший в январе 2002 года в своем обращении «О положении страны» включил Иран в «ось зла» (см. главу «Второй этап джихадизма (1998–2005): «аль-Каида» против «дальнего врага»). Ярость, которую тогда испытывали обманутые в лучших чувствах иранцы, не помешала возобновить контакты между теми же переговорщиками после вторжения США в Ирак.

«Формирование Временного управляющего совета Ирака [временного органа исполнительной власти. – Прим. авт.] стало возможным, по сути, благодаря переговорам между Тегераном и Вашингтоном», – поделился с «The New Yorker» посол Крокер, отвечавший за эти переговоры. Но это сотрудничество также оказалось краткосрочным, и суннитское восстание, одним из главных инициаторов которого был аз-Заркауи, сопровождалось атаками различных шиитских ополчений, близких силам «аль-Кудс», на американские интересы. Одновременно с этим ширился масштаб межконфессиональных и внутриконфессиональных столкновений, все чаще перетекавших в резню. «Обескровливая» американскую армию, чтобы та увязла в месопотамском болоте, агрессивный Махмуд Ахмадинежад стремился подстраховать Иран. Став президентом страны в июне 2005 года, Ахмадинежад придал новый импульс иранской ядерной программе, чтобы не позволить Ирану стать третьей – после талибского Афганистана и саддамовского Ирака – костяшкой домино, которую повалят неоконсерваторы в рамках проводимой ими политики «смены режима». Касем Сулеймани был на месте событий эффективным инструментом этой политики, которая привела к уходу американцев из Ирака в октябре 2011 года. Этот последний эпизод – предвыборное обещание Барака Обамы – стал возможным благодаря составу правительства Нури аль-Малики. К формированию его в декабре 2010 года приложил руку сам командующий силами «аль-Кудс», если верить свидетельствам иракских шиитских и курдских руководителей, участвовавших в операции.

Уход американских военных из Ирака парадоксальным образом вверял судьбу этой страны Ирану: в иракском совместном предприятии Вашингтона и Тегерана США выступали в роли младшего партнера. И порожденное этим ощущение всемогущества Ирана, без сомнения, стояло у истоков дерзости шиитов при аль-Малики. Мы уже отмечали, как он оттолкнул от себя суннитскую общину и тем самым проложил дорогу проникновению в нее ИГИЛ, а затем взятию Мосула в июне 2014 года и объявлению халифата Абу Бакром аль-Багдади. Таковы границы стратегии, основанной на манипуляции участниками политического процесса «теневыми людьми», которых олицетворяли силы «аль-Кудс». Ирану после воззвания аятоллы Систани от 13 июня 2014 года пришлось в пожарном порядке вкладываться в «Силы народной мобилизации». А Касем Сулеймани был вынужден лично вступить в игру на иракском театре военных действий, чтобы сдержать натиск ИГИЛ. Он руководил контрнаступлением на суше, пока ВВС США бомбили джихадистов с воздуха – в последней серии захватывающего сериала под названием «Ирано-американское сотрудничество в Месопотамии».

Это взаимодействие в соседней Сирии изначально имело еще меньше перспектив. В Ираке преимущественно шиитское население содействовало развитию «родственных связей» с Ираном, который имел множество сторонников среди соседей. Но решительное вмешательство сил «аль-Кудс», направленное со второго полугодия 2012 года на спасение от краха режима Башара Асада, осуществлялось в совершенно ином контексте. В представлении Ирана, Дамаск и Бейрут – через «Хизбаллу» – являли собой, как уже отмечалось, аванпосты оборонительных сооружений Исламской республики на границе с Израилем. Возможность шиитской партии воплощать в себе «сопротивление» еврейскому государству после ослабления ООП с середины 80-х годов была главным козырем Тегерана. Она многое сделала для организации поддержки Тегерану в преимущественно суннитском арабском мире, настороженно относящемся как к Персии, так и к шиитам. Но прямое участие людей Касема Сулеймани и «Хизбаллы» в действиях на сирийской территории и решающая роль, которую они сыграли в том, чтобы изменить соотношение сил не в пользу повстанцев, качнуло маятник суннитского общественного мнения в сторону негативного отношения к Ирану и его союзникам.

Мы уже видели, как СМИ арабских стран Персидского залива накинулись на «Хизбаллу», когда та летом 2013 года брала Эль-Кусейр, хотя еще в 2006 году ее превозносили за ту «героическую» роль, которую она сыграла во Второй ливанской войне с Израилем. Тем не менее приоритет, отдававшийся борьбе с ИГИЛ, по-прежнему представлявшим для западных стран прямую и явную угрозу терактами, пик которых в Европе пришелся на 2015–2017 годы, снизил градус противостояния между осью Москва – Тегеран, помогавшей Дамаску, и странами – членами НАТО, изначально поддерживавшими восстание. Между тем ликвидация «халифата» в 2017 году (в июле – в Мосуле, в октябре – в Ракке) вновь оживила дебаты двух антагонистических блоков по поводу будущего Сирии.

Сохранение режима Башара Асада более не являлось главным для участников процесса вопросом. Он уже был решен положительно – пусть и негласно – во имя политического реализма и с учетом военной обстановки на местах. Проблема теперь заключалась в том, какая роль в Сирии будет отведена Ирану. Именно этот вопрос встал на повестку дня с выходом США из договора СВПД 8 мая 2018 года. Буквально на следующий день начались боевые действия с участием Израиля и сил «аль-Кудс», находившихся на территории Сирии. Впрочем, это решение Трампа оставляло следующий ход за Россией, которая в ходе сирийского конфликта успела утвердиться в качестве основного его субъекта и теперь оказывалась в щекотливом положении.

От русских побед до дилеммы Путина

Владимир Путин, один из основных субъектов конфликта в Сирии, сделал участие в нем стержнем внешней политики постсоветской России и ключом к ее возвращению на международную арену в качестве великой державы. Выбранная стратегия оставалась неизменной даже после того, как присоединение Крыма к Российской Федерации в марте 2014 года вызвало серьезный дипломатический кризис. Он привел к международной изоляции России, оформленной резолюцией 68/262 Генеральной Ассамблеи ООН, осуждавшей ее действия (Израиль в голосовании за принятие резолюции не участвовал). Мы видели, как Кремль одержал стратегическую победу летом 2013 года, убедив США, Великобританию и Францию воздержаться от нанесения ударов по режиму Башара Асада после газовых атак в Гуте и, напротив, сотрудничать с ним в деле ликвидации химического оружия.

Эта операция, спасшая президента Сирии, как мне разъяснял Евгений Примаков в 2014 году, усилила позиции Москвы и нашла продолжение в наращивании ее военной мощи. По резкому контрасту с американской операцией в Ираке, крайне затратной с точки зрения финансовых и людских потерь, или советским вторжением в Афганистан, приговорившим к смерти СССР, Россия построила эффективную экономику военного вмешательства, адаптированную к местным реалиям. Она опиралась на суше на пехоту, готовую воевать чуть ли не за еду под командованием иранцев. Костяк, состоявший из одной-двух тысяч оперативников сил «аль-Кудс», постепенно обрастал нерегулярными войсками, сформированными в основном из арабских, афганских или пакистанских шиитов, месячное жалованье которых составляло примерно 800 долларов. Эти соединения общей численностью около десяти тысяч человек – не считая воевавшей на их стороне «Хизбаллы» – вступили в бои на территории Сирии со второй половины 2012 года.

Размещенные на авиабазе Хмеймим с 30 сентября 2015 года три десятка «Су», стали залогом успешного наступления, радикально изменив расклад противостояния. Пилоты и боевая техника также обходились здесь России гораздо дешевле, чем американцам и даже британцам и французам. А метод нанесения бомбовых ударов по мятежным районам, не связывающий необходимостью отчитываться ни перед общественным мнением, ни перед правозащитными организациями, доказал свою эффективность в плане сокращения контролируемой повстанцами территории. Россия в момент вмешательства рационально распорядилась двойным подарком судьбы: подписанием в Вене в июле 2015 года СВПД, который снизил (временно) градус противостояния между Западом и Ираном, и экспортом в этот период джихадистского терроризма. Глобальная угроза отвлекла на себя внимание всего мира и позволила России ссылаться на свое участие во всемирной войне против терроризма, что дало ей карт-бланш на размещение авиабазы в Сирии.

Между тем к 2018 году ИГИЛ было ликвидировано как территориальная единица, а США при Дональде Трампе вновь перешли к агрессивной политике с опорой на укрепившийся альянс с Израилем и «саудовским блоком». Возобновление диалога с позиции силы 8 мая 2018 года нашло выражение в выходе США из СВПД. Изменение переменных регионального уравнения обязывало Россию к участию в сложной системе арбитража, чтобы сохранять роль модератора в межсирийском диалоге. По сути, Путин вынужден был выстраивать общую систему координат с четырьмя партнерами – Израилем, Саудовской Аравией, Турцией и Ираном, каждый из которых к тому же тянул одеяло на себя. При этом и их отношения с Кремлем по-прежнему определялись конъюнктурными обстоятельствами.

С Израилем дипломатические отношения были разорваны с Шестидневной войны июня 1967 года до октября 1991 года, за два месяца до распада СССР. После советского ледникового периода, в ходе которого Москва покровительствовала ООП, они потеплели, причем особенно серьезно начиная с 2000 года, когда к власти в России пришел Владимир Путин. Русскоязычное эмигрантское меньшинство составляет в Израиле 20 % населения, или один миллион человек, и имеет наибольший вес в стране. Его депутаты в Кнессете оказывали существенную поддержку Биньямину Нетаньяху, который назначил пылкого уроженца Молдавии Авигдора Либермана министром обороны (после отставки в ноябре 2018 года последний стал главным критиком действующего премьер-министра. – Прим. пер.). Объемы торговли между двумя странами росли в геометрической прогрессии – с 12 млн долларов в 1991 году до 2,5 млрд в 2017 году, причем особенно быстрыми темпами в сфере высоких технологий и вооружений. Благодаря израильским инженерам, зачастую выходцам из бывшего СССР, возродилось российское производство беспилотников, как пишет Игорь Деланоэ, автор тщательно документированной монографии «Россия: вызовы и перспективы возвращения на Ближний Восток» (Париж – Москва, 2016).

В 2016–2017 годах израильский премьер-министр ездил семь раз – по крайней мере официально – в Россию, где еврейская община по-прежнему на первых ролях в политической и деловой элитах. 9 мая 2017 года после встречи в Москве с Владимиром Путиным Нетаньяху сообщил, что в ходе переговоров обсуждалась необходимость помешать Ирану заполнить вакуум, который оставит после себя ликвидация ИГИЛ «исламским радикально-шиитским террором». Уточнение это последовало на фоне начавшегося наступления коалиции стран Запада на «исламский халифат». Нетаньяху настойчиво просил у Кремля, чтобы тот не допускал постоянного присутствия Ирана в Сирии, напоминая, что контроль над Голанскими высотами (аннексированными Израилем в одностороннем порядке в 1981 году и находящимися всего в сорока километрах от Дамаска) является для еврейского государства вопросом безопасности, не подлежащим обсуждению.

29 января 2018 года на ежегодном симпозиуме Института исследований национальной безопасности (INSS) в Тель-Авиве мне сообщили, что Нетаньяху, который именно в тот день находился в Москве, занимается там в основном авиационно-ракетными темами. Военное присутствие России в Сирии, действительно, ставило под сомнение израильское господство в воздухе региона и требовало корректировки отношений между двумя столицами. В ноябре 2015 года, после того как турецкий истребитель сбил российский «Су» над сирийской границей, Москва развернула у Латакии зенитно-ракетную систему С-400 с зоной поражения, охватывающей огромную площадь – от юга Израиля до авиабазы Инджирлик в южной Турции, с которой поднимаются в воздух самолеты НАТО. Во избежание конфликтов в воздушном пространстве был разработан механизм взаимодействия между генштабами обеих стран. Уничтожение в феврале 2018 года израильского F-16 сирийским ЗРК С-200 – пусть даже оно списывалось на ошибку пилотирования – продемонстрировало злободневность этой проблемы. Беспрестанные бомбардировки объектов «Хизбаллы» и позиций сил «аль-Кудс» в Сирии только подтвердили это в следующие месяцы, особенно 9 и 26 апреля, когда они стали причиной гибели множества иранских военных советников.

В ночь на 9 мая 2018 года, сразу после выступления Дональда Трампа, возвестившего о выходе США из СВПД и о возобновлении санкций против Ирана, около двух десятков ракет было выпущено, по всей вероятности, людьми Сулеймани, по израильским базам на Голанских высотах (своей цели они не достигли). В день атаки Нетаньяху провел десять часов в Москве в обществе Владимира Путина. Помимо двусторонних переговоров он присутствовал, как и годом ранее, на военном параде, посвященном очередной годовщине победы союзников над нацизмом. Высокий гость наблюдал и за крайне важным для легитимации власти в России символическим шествием, участники которого несут портреты родных, погибших на Великой Отечественной войне. Присутствие премьер-министра Израиля было тем более значимым, что западные лидеры больше на парад не приезжали из-за санкций, наложенных на Москву после аннексии Крыма в 2014 году (Израиль, напомним, никаких санкций не применял).

Насладившись в том числе зрелищем боевой техники, поставляемой Россией в Сирию, Нетаньяху вспомнил о жертвах, понесенных Красной Армией, и о полумиллионе евреев, воевавших в ее рядах, об уроках, извлеченных из необходимости «вовремя давать отпор убийственной идеологии». И продолжил: «Через 73 года после Холокоста у нас на Ближнем Востоке есть страна Иран, которая в открытую призывает к уничтожению Государства Израиль». Перед возвращением в Иерусалим, за несколько часов до того, как 28 израильских самолетов нанесли массированный удар возмездия по иранским объектам в Сирии, он заявил прессе, что у него нет никаких оснований полагать, будто Кремль попытается ограничить свободу действий Израиля в регионе.

Для еврейского государства этот удар стал самым масштабным авианалетом на Сирию со времен войны Судного дня 1973 года (выходящей за хронологические рамки настоящего исследования). Иран же впервые напрямую, а не силами «Хизбаллы» (занятой формированием ливанского правительства после выборов 6 мая), произвел обстрел Голанских высот. Проявив инициативу, Тегеран сам возложил на себя ответственность за нее, а значит, и за радикальное изменение стратегической обстановки в регионе. Следующей же ночью два десятка объектов сил «аль-Кудс» были уничтожены без какой-либо ответной реакции России, если не считать заявление министра иностранных дел Сергея Лаврова, призвавшего по горячим следам к переговорам и деэскалации напряженности.

В понедельник 14 мая, в день семидесятой годовщины основания еврейского государства, посольство США было перенесено из Тель-Авива в Иерусалим в соответствии с еще одним предвыборным обещанием Дональда Трампа, в праздничной атмосфере торжеств, посвященных американо-израильской дружбе. В тот же день шесть десятков безоружных палестинцев, находившихся в толпе, приблизившейся к границе с сектором Газа, были уничтожены снайперами элитных израильских частей. Жертвы были участниками многотысячного «Великого марша возвращения», проводившегося с 30 марта каждую неделю палестинцами, отмечающими день Накбы или день «катастрофы», которой стало для них изгнание с родных земель. В регионе, где убийства поставлены на конвейер, работающий – от Сирии до Ирака и Йемена – в режиме нон-стоп, эта бойня прошла почти незамеченной, растворившись, как и все палестинское движение, в хаосе.

Если не считать минометный обстрел из сектора Газа 29 мая, самый мощный со времен войны лета 2014 года, от традиционной арабской солидарности не осталась и следа. Робкие ее проявления тонули в ядовитой атмосфере шумной суннитско-шиитской свары. Израиль же, напротив, мог теперь гордиться тем, что пользуется благосклонностью и Москвы, и Вашингтона и играет на их противоречиях. Мало того, он мог позиционировать себя в качестве незаменимого участника процесса урегулирования сирийского кризиса, выдвигая в качестве условия исключение любых форм иранского присутствия в этом процессе.

Саудовская Аравия хронологически последний значительный партнер, приобретенный Москвой на Ближнем Востоке. После нескольких десятилетий противостояния отношениям между двумя государствами 5 октября 2017 года был придан новый импульс первым визитом саудовского монарха, короля Салмана. Тот прибыл с большой помпой и спустился из самолета на московскую землю по золотому трапу-эскалатору. Сотрудничество между двумя ведущими мировыми экспортерами нефти было взаимовыгодным, что показал рост котировок, достигших гораздо более высокого уровня, чем тот, который предсказывали экономисты в момент обвала 2014 года. В мае 2018 года стоимость нефти марки Brent выросла на 45 % по сравнению с маем 2017 года, составив 70 долларов (80 евро) за баррель, и неясность с поставками углеводородов из Ирана после выхода США из СВПД только способствовала этому росту. В этом контексте структурного согласия между русскими и саудовцами сирийское досье отошло для Кремля на второй план по сравнению с нефтью и стало предметом не столько конфликтов, сколько консультаций. Я находился в Эр-Рияде в феврале 2018 года, когда разворачивалось наступление на Гуту. Оно должно было покончить с салафитской группировкой «Джейш аль-ислам», основанной покойным Захраном Аллушем и долгое время считавшейся главным ресурсом нефтяного королевства в сонме повстанческих объединений. Тогда-то высокопоставленный саудовский источник сообщил мне, что монарх, учитывая оперативную обстановку, поставил крест на восстании и больше не возражал против сохранения власти Башаром Асадом – при условии, что тот откажется от покровительства Ирана. Этот, казалось бы, нереально смелый сценарий был доведен до сведения Владимира Путина. Несложно проследить взаимосвязь между этим решением саудитов, военным давлением Израиля на силы Ирана в Сирии 9 мая и экономическими санкциями, о введении которых накануне объявил Дональд Трамп, чтобы вынудить Тегеран сдать свои позиции.

Третий союзник Москвы, Реджеп Тайип Эрдоган внезапно помирился с Россией в августе 2016 года после полугода жесткой конфронтации. 24 ноября 2015 года бомбардировщик Су-24М, вылетевший с авиабазы Хмеймим, был сбит ракетой «воздух – воздух» в районе сирийско-турецкой границы. Это произошло после двух месяцев интенсивных бомбардировок российской авиацией позиций повстанцев, которых поддерживала Турция. Уничтожение самолета и расстрел с земли катапультировавшегося командира экипажа Олега Пешкова привели в ярость хозяина Кремля. Его гнев вылился сначала в обличительную кампанию в прессе, изображавшей президента Турции сообщником ИГИЛ и пособником исламистов в контрабанде нефти. За этим последовали меры экономического характера, крайне болезненные для Анкары, главного торгового партнера Москвы на Ближнем Востоке с товарооборотом в двадцать миллиардов долларов. В первом полугодии 2016 года он упал на 40 %, а русские туристы в массовом порядке сменили турецкие пляжи на тунисские.

В условиях, когда потребность Турции в энергии наполовину обеспечивалась Россией, отношения между ЕС и Анкарой катились по наклонной, а «Братья-мусульмане» теряли в регионе один плацдарм за другим, Эрдогану оставалось только открыто признать свою вину. После нескольких попыток прощупать почву и принесения извинений за сбитый бомбардировщик наступило окончательное примирение. Оно состоялось вслед за провалом в июле 2016 года госпереворота в Турции, который сам по себе привел к полной смене приоритетов Анкары в Сирии. Сближение с Россией и одновременное отмежевание от США, обвинявшихся в том, что дали убежище проповеднику Фетхуллаху Гюлену, предполагаемому вдохновителю путча, привели к тому, что первым пунктом политической повестки дня Турции стала борьба с курдским ирредентизмом, вследствие чего поддержка восстания у южного соседа отошла на второй план.

Бросив на произвол судьбы осажденных в Алеппо повстанцев, Турция облегчила освобождение города правительственными войсками в декабре 2016 года. Будучи, наряду с Россией и Ираном, гарантом заключенных в Астане соглашений, она приняла в «зоне деэскалации» Идлиба, куда отконвоировали их российские военные, капитулировавших мятежников. Некоторые из них затем вступили во вспомогательные формирования, участвовавшие в операциях «Щит Евфрата» и «Оливковая ветвь», чтобы бороться с курдскими силами Рожавы, а с января 2018 года «зачищать» Африн. Между тем российско-турецкие отношения оставались нестабильными и непредсказуемыми, завися от политической конъюнктуры. Сначала Лавров был резко одернут президентом Турции после того, как 9 апреля предложил передать Африн под контроль Дамаска. Затем 14 апреля Анкара горячо одобрила нанесение американо-франко-британскими силами авиаударов по Сирии. Идеей-фикс турецкой дипломатии, как подтвердили автору в министерстве иностранных дел Турции 21 мая 2018 года, по-прежнему, было сохранение территориальной целостности Сирии – кто бы ни руководил ею в среднесрочной перспективе. Автономия северных курдских кантонов Рожавы оставалась самым насущным вопросом национальной безопасности, поскольку именно она подпитывает деятельность Рабочей партии Курдистана.

Обратившись к стопроцентно «ататюрковской» стратегии защиты границ, Эрдоган оказывал сильное давление на своих французских, а главное, американских союзников по НАТО, с тем чтобы они вынудили Отряды народной самообороны (YPG) отступить из Манбиджа, города с преимущественно арабским населением. Соответствующая договоренность была достигнута 5 июня 2018 года в ходе визита министра иностранных дел Турции к американскому коллеге Майку Помпео. США требовалось укрепить альянс с Анкарой в рамках НАТО, пусть даже ценой сдачи курдов, еще вчера бывших на острие борьбы с ИГИЛ. Но Москва, сохраняющая давние связи с различными курдскими партиями, не собирается полностью от них отказываться – и то же самое касается Тегерана. Впрочем, возможность оставаться на территории Сирии, которую YPG предоставляли американским и французским войскам, по-прежнему негативно воспринималась и Путиным, и Эрдоганом: это препятствовало продвижению Ирана к Средиземноморью и не позволяло сирийским правительственным войскам развернуться к востоку от Евфрата и вновь овладеть этим нефтеносным районом. Анкара – пусть и примирилась, по примеру Иерусалима и Эр-Рияда, с сохранением в краткосрочной перспективе власти за Башаром Асадом – должна была учитывать интересы исламистского электората ПСР. Этим избирателям по-прежнему были духовно ближе повстанцы, а главное, «Братья-мусульмане», для которых после их краха летом 2013 года в Египте Турция являлась главным запасным плацдармом.

Но Анкара располагала в сирийской игре весомым козырем в виде влияния на повстанцев, сосредоточившихся в идлибской зоне деэскалации. Те к весне 2018 года по-прежнему представляли собой грозную силу, а бывший «Фронт ан-Нусра» (вошедший в «Хайат тахрир аш-Шам») в военном отношении доминировал над остальными группировками. Эта бригада сохраняла идеологическую связь с «аль-Каидой», пусть даже их организационные связи были разорваны в силу не вполне ясных условий. Она контролировала снабжение через турецкую область Хатай и сохраняла самостоятельность по отношению к Анкаре.

В столице Турции мне сообщили, что все члены «Хайат тахрир аш-Шам» внесены в черный список лиц, которым запрещен въезд на территорию страны. Как бы то ни было, пока многогранная «повстанческая» проблема занозой сидела на северо-западе Сирии, добиться ее полного замирения усилиями одного только дамасского режима было нереально. Невозможно было и осуществлять американо-израильско-саудовский проект по нейтрализации сил «аль-Кудс» и подконтрольных им шиитских формирований. Наконец, оккупация афринского анклава и зоны между Джераблусом и Эль-Бабом давала Турции, которая уже аннексировала в 1939 году Хатай, выведенный из-под французского мандата в Сирии, возможность воздействия на результаты переговоров о будущем новой Сирии. Она могла также подорвать автономию курдских кантонов Рожавы и содействовать кооптации повстанцев в будущие государственные структуры. Но она же создавала напряжение во взаимоотношениях с Россией и Ираном по вопросу о реализации достигнутых в Астане договоренностей.

Сотрудничество Москвы и Тегерана по сирийскому досье с 2012 года было всесторонним и интенсивным. Впрочем, отношения между царями и шахами оставались сложными с тех пор, как Персия стала на пути России, пытавшейся пробиться к «теплым морям» и столкнувшейся с амбициями Великобритании, стремившейся на север. Это соперничество описано в вышедшем в 1928 году историческом романе Юрия Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара». В нем рассказывалось в том числе о том, как в Тегеране в январе 1829 года толпа фанатиков линчевала и убила русского посла и поэта Александра Грибоедова. С тех пор глубокое чувство взаимного недоверия отравляло отношения между двумя государствами. По окончании Второй мировой войны о нем напомнила с новой силой советская поддержка Мехабадской республики, эфемерного курдского государственного образования на севере Ирана.

После создания Исламской республики, и даже несмотря на запрет в 1983 году марксистко-ленинской партии Туде, режим мулл видел в СССР, а затем в его правопреемнице России партнера по многим причинам. Несмотря на теократический фасад правящего в Тегеране режима, проклинавшего официальный советский атеизм, его тьермондизм превращал Иран для цитадели пролетарского интернационализма в товарища по оружию в борьбе с «мировым жандармом». В конце концов, у обеих государственных идеологий был общий враг: Запад. После падения коммунизма Москва оставалась союзницей Тегерана, незаменимой в противостоянии с Вашингтоном; но Россия по-прежнему была соседкой, в отношении к которой преобладало чувство осторожности в силу былых конфликтов, сохранявшихся в общей исторической памяти.

Кремль изначально подходил к отношениям с Ираном с прагматизмом как в политическом, так и в экономическом плане. В ходе ирано-иракской войны 1980–1988 годов генсеки Брежнев, Андропов, Черненко и Горбачев, находившиеся в прекрасных отношениях с режимом Саддама Хусейна, не стремились занимать благоприятную для Тегерана позицию. Окончание конфликта и уход со сцены Хомейни в 1989 году сделали возможным первый в истории визит в Москву президента Ирана в лице практичного Хашеми Рафсанджани. Постсоветская Россия поддерживала Иран на плаву инвестициями в различные отрасли, в том числе в атомную, участвуя в строительстве Бушерской АЭС в Персидском заливе, но с массой проволочек, не пересекая черту, за которой могло начаться выяснение отношений с Вашингтоном. А такие российские топливные гиганты, как «Лукойл», «Газпром», «Роснефть», напрямую связанные с Кремлем, принимали все меры к тому, чтобы иранский экспорт не конкурировал с их экспортом.

Обе страны, располагающие крупнейшими в мире запасами газа, являются, каждое по-своему, авторитарными нефтегазовыми государствами, и экономики обоих скорее замещающие, чем дополняющие. На фоне трех вышеупомянутых региональных союзников Москвы Иран выглядит совсем ненадежным. Об этом нужно помнить, рассуждая о политической эквилибристике, к которой Путину гипотетически придется прибегнуть, если давление США вынудит его выбирать между ними, не жертвуя при этом своей гегемонией в Сирии. Иран занимает лишь пятое место среди торговых партнеров России (в регионе. – Прим. пер.). Товарооборот России с Ираном составил в 2017 году $1,7 млрд, уменьшившись на 21,8 % по сравнению с 2016 годом. По данному показателю Исламская Республика значительно уступает не только Турции ($21,6 млрд), но даже Израилю с его $2,5 млрд – и это в период, когда общий объем торговли Москвы с Ближним Востоком рос небывалыми темпами (так, товарооборот России с Саудовской Аравией в год первого визита короля Салмана увеличился на 86 %).

С началом «арабской весны», докатившейся до Леванта, Россия и Иран, тем не менее, «гармонизировали» военные силы и средства, направленные на спасение режима Башара Асада. С точки зрения геополитики их успех тем более примечателен, что аналитики всего мира в 2012–2013 годах были убеждены в неизбежном скором падении этого режима. На местности Иран задействовал силы «аль-Кудс» Касема Сулеймани, курирующие местные пехотные формирования, набиравшиеся по всему «шиитскому полумесяцу» (так король Иордании Абдалла II в 2004 году окрестил территорию, на которую от Ирана, через Ирак и Сирию, до Ливана может распространиться власть шиитов. – Прим. пер.). В интернете гуляла фотография улыбающегося генерала, одетого в штатское, сделанная в сирийской пустыне во время боев за Пальмиру 2016 года. Сулеймани окружен обнимающими его раскосыми великанами-хазарейцами из Афганистана, бойцами бригады «Фатимиюн» (защитниками чести Фатимы, дочери Пророка и матери имама Хусейна).

На видео, выложенном в сеть осенью 2017 года, можно было видеть группу, включающую в себя членов пакистанской бригады «Зейнабиюн» (в честь Зейнаб, также почитаемой шиитами сестры Хусейна, мавзолей которой находится в пригороде Дамаска ас-Сеййида Зейнаб), иракских ополченцев и членов ливанской «Хизбаллы». Они возвещают в песнопениях на фарси с сильным иностранным акцентом о том, как они счастливы участвовать в защите Сирии от «такфиристов» и террористов, вдохновленные «великим хорасанцем» (Высшим руководителем Хаменеи) и ведомые Касемом Сулеймани. Одновременно с 30 сентября 2015 года на официальной основе российские спецназовцы, летчики и военные советники начали приводить в чувство рассыпающийся на глазах сирийский генштаб. Российские военные выправили ситуацию в пользу правящего режима, завоевав господство в воздушном пространстве и начав бесконечными бомбардировками планомерно сводить на нет жизненное пространство повстанцев.

Впрочем, осенью 2017 года, через месяц после падения Ракки в тот самый момент, когда чаша весов, казалось, окончательно склонилась в пользу Дамаска, одно важное событие с участием курдов развело Москву и Тегеран по разные стороны баррикад. Россия, как уже говорилось, через компанию «Роснефть» получила контрольный пакет акций в курдском нефтепроводе Киркук – Джейхан. Между тем под давлением Ирана, представленного на похоронах Джаляля Талабани 17 октября генералом Сулеймани, курды были вынуждены уйти из Киркука. В результате этот нефтепровод фактически оказался бесхозным, что наносило ущерб интересам России. Инцидент ярко высветил суть проблемы расхождения стратегий России и Ирана в Сирии. И высветил именно тогда, когда Вашингтон, Иерусалим и Эр-Рияд прилагали все усилия, чтобы разобщить этих двух временных союзников. В данном ракурсе и следует интерпретировать выход из СВПД 8 мая 2018 года и осуществленные на следующий день Израилем бомбардировки иранских объектов в Сирии, направленные на то, чтобы изолировать и ослабить Тегеран и убедить Владимира Путина в том, что цена за продолжение сотрудничества с Ираном в Сирии может оказаться непомерно высокой.

Эти расчеты основывались на разнородности целей России и Ирана в этой стране. Кремль никогда не скрывал – и Евгений Примаков подтвердил мне это в 2014 году, – что от устойчивости сирийских государственных институтов изначально зависело сохранение постсоветской Россией вновь обретенного статуса великой державы. А дальнейшее пребывание Асада у власти по мере стабилизации ситуации могло бы стать предметом переговоров, с тем, чтобы обеспечить в перспективе сирийскому режиму более широкую поддержку. И наоборот, планомерное расширение собственно шиитского и персидского присутствия в арабской преимущественно суннитской стране могло привести лишь к взаимному отчуждению населения и правительства, вынужденного проводить политику все более жестких и затратных репрессий. В этом заключается структурное отличие Ирака с его шиитским большинством, строящим «родственные» общественно-культурные отношения с Ираном, от Сирии.

Для Тегерана же, напротив, сохранение власти за Башаром Асадом было неприемлемо, а стратегия влияния на Сирию с опорой на силы «аль-Кудс» и их агентов являлась ключевой гарантией безопасности. Она придавала стабильность сухопутному коридору к Средиземному морю, который, накладываясь на «шиитский полумесяц», простирается от Каспийского моря до Бейрута. Она также позволяла создать зону совместного экономического процветания, в которой торговлю и сельское хозяйство Леванта дополняла бы добыча углеводородов в Месопотамии и Персидском заливе. Такая зона стала бы редутом против «надменного Запада» путем оказания постоянного давления на Израиль. Данный подход явно не устраивал ни еврейское государство, ни США и Саудовскую Аравию. Поскольку Вашингтон рассматривал СВПД в вариациях на столь близкую сердцу неоконсерваторов тему «смены режима» как инструмент, обеспечивавший Тегеран экономическими средствами для проведения этой политики, Дональд Трамп отказался от него. Белый Дом делал ставку на то, что Кремль не захочет идти на конфликт на таком уровне и пожертвует своим иранским союзником.

Владимир Путин, таким образом, по итогам событий 8–9 мая 2018 года был поставлен перед дилеммой, достойной героя Корнеля (имеется в виду пьеса «Сид», сюжет которой построен на выборе между любовью и долгом, стоящем перед главными героями. – Прим. пер.). Разрыв с Ираном стал бы чрезвычайной ситуацией, притом что силы «аль-Кудс» и вспомогательные шиитские соединения по-прежнему были необходимы для того, чтобы положение на местах складывалось в пользу Дамаска. Восстание было разгромлено еще далеко не полностью, особенно на северо-западе страны. Десятки тысяч повстанцев, озлобленных и жаждущих реванша, оставались в «зоне деэскалации» Идлиба под контролем Турции, предсказать действия которой было невозможно. Давая основания полагать, что уступила давлению США, располагавших поддержкой Израиля и Саудовской Аравии, Москва теряла статус великой державы, едва восстановленный благодаря участию в сирийском урегулировании. А ведь Путин к тому же считал необходимым сохранять хорошие отношения на взаимовыгодной основе как с Израилем, так и с Саудовской Аравией. Сдержанная реакция России на авиаудары израильского государства 9 мая 2018 года по позициям сил «аль-Кудс» демонстрировала, что она не будет чинить препятствий защите Голанских высот, а значит, не поддержит Тегеран в противостоянии с Тель-Авивом на территории третьих стран. Но в то же время Россия не собиралась отказываться от взятого ею в Сирии курса на сотрудничество с иранскими войсками и другими шиитскими соединениями, обеспечивающими по-прежнему очень высокую потребность дамасского режима в пехоте.

Наиболее очевидные разногласия между Москвой и Тегераном по состоянию на весну 2018 года сводились к переходу от военного успеха (который еще надо закрепить) к налаживанию политического процесса, обеспечивающего стабильность послевоенной Сирии. Это должно способствовать частичному освобождению России от взятых обязательств и помочь избежать отягощения бюджета расходами на продолжение полномасштабной операции в Сирии. 14 мая 2018 года, в день семидесятилетия еврейского государства, когда США с большой помпой переносили свое посольство в Израиле из Тель-Авива в Иерусалим, сконцентрировав таким образом на себе все внимание СМИ, Владимир Путин пригласил Башара Асада в Сочи.

Сирийский лидер, отправившийся туда один, на борту российского военного самолета, похоже, всеми силами пытался отсрочить начало процесса, инициированного на том же черноморском курорте 31 января. В тот день было принято решение о создании «Конституционного комитета», призванного найти точки соприкосновения между различными оппозиционными течениями в преддверии всеобщих выборов. По завершении майской встречи хозяин Кремля заявил о том, что «иностранные вооруженные силы будут выводиться с территории Сирийской Арабской Республики». Это неоднозначное высказывание может трактоваться по-разному, в том числе так, что к русским это не относится на том основании, что они были официально «приглашены» Дамаском. Но оно же одновременно подтверждало, что «война выиграна», как Путин объявил на авиабазе Хмеймим 11 декабря 2017 года, и пора переходить к следующему этапу – «завоеванию мира».

19 мая 2018 года спецпредставитель президента РФ по Сирии Александр Лаврентьев разъяснил высказывание президента о выводе иностранных войск: «Речь идет обо всех иностранных воинских подразделениях, контингент которых находится на территории Сирии. Это в том числе, и американцы, и турки, и «Хизбалла», конечно, и иранцы». 28 мая 2018 года в Москве состоялась моя встреча с Виталием Наумкиным, научным руководителем Института востоковедения РАН, учеником покойного Евгения Примакова. Виталий Вячеславович не только авторитетный преподаватель ведущего российского университета, но и активный участник контактов между Россией и сторонами сирийского конфликта. В ходе нашей беседы Наумкин указал на подводные камни сложившейся ситуации, поместив ее в контекст истории взаимоотношений Москвы и Башара Асада. Он напомнил, что вмешательство России на начальной стадии имело целью не столько поддержать президента Асада лично, сколько избежать повторения «ливийского сценария». Действительно, в годы президентства Дмитрия Медведева Россия воздержалась от голосования за резолюцию Совета Безопасности ООН от 17 марта 2011 года, вводившую запрет на все полеты над Ливией для авиации Каддафи. Резолюция также санкционировала любые действия по защите мирных жителей. Западная коалиция, ведомая Саркози и Кэмероном, воспользовалась тем, что Россия не применила право «вето» и в итоге добилась смены режима в Ливии. Это было воспринято Москвой как предательство и записано в пассив Медведеву, когда Путин в 2012 году де-юре вернулся в Кремль.

Что касается Башара Асада, то он в период с прихода к власти в июле 2000 года до 2005 года не считал нужным откликаться на приглашения в Москву, несмотря на необходимость ликвидировать числившийся за Сирией колоссальный военный долг. Убийство Рафика Харири 14 февраля 2005 года, ответственность за которое возлагали на ирано-сирийские круги, отрезало Асада, в первую очередь, от Франции Жака Ширака, испытывавшего глубокую привязанность к премьер-министру Ливана. И только тогда молодой президент Сирии отправился в Кремль, где ему списали 73 % суммы долга. Впоследствии, впрочем, его обхаживал президент Саркози, в пику своему предшественнику пригласивший президента Сирии в качестве почетного гостя на парад на Елисейских полях 14 июля 2008 года. Я встречался с Асадом во время его последнего визита в Париж в октябре 2010 года, за несколько месяцев до начала «арабской весны».

Как мне объяснял Евгений Примаков, изначально, на первой стадии «арабской весны», целью России в Сирии было избежать разгрома одного из своих союзников, не высказываясь на этом этапе о качествах Асада. Период 2013–2015 годов описан мне московским собеседником в мае 2018 года как очень сложный для дамасского режима. Он был вынужден обходиться без помощи Кремля в момент, когда сирийские войска были деморализованы, а президента могли свергнуть в любой момент. Если бы не вмешательство 30 сентября 2015 года, ничто не спасло бы Асада, балансировавшего на краю пропасти. Этот успех России повысил авторитет ее вооруженных сил в регионе и раздул портфель заказов ВПК, позволив вновь выпрямиться во весь рост на международной арене, что и представить себе было нельзя в конце прошлого века, в годы «черного десятилетия» Бориса Ельцина.

«Упреждающая» стратегия ельцинского преемника заключалась отныне в поиске мирного соглашения, предполагавшего консенсус с оппозицией, в том числе исламистской, за исключением «Фронта ан-Нусра» и ИГИЛ, признанных ООН террористическими организациями. Это требует решения проблемы Идлиба, где скопилось два с половиной миллиона человек, от местных уроженцев до повстанцев, перемещенных в зону деэскалации. Воодушевленный успехами в пригородах Дамаска, отвоевавший Гуту и лагерь Ярмук, сирийский режим с конца весны 2018 года мог бы соблазниться перспективой военного решения идлибской проблемы, тем более что располагал поддержкой Ирана. Но это повлекло бы за собой вовлечение режима в конфликт с Турцией, которое свело бы на нет астанинский процесс.

Что до России, она отдавала предпочтение логике конституционного процесса, инициированного в Сочи с целью подготовки к выборам. В то же время, на северо-востоке страны Москва не оставит на произвол судьбы своих старых друзей-курдов при условии, что те откажутся от покровительства американцев. США готовы при любом развитии событий бросить их, если верить публичному заявлению Дональда Трампа, сделанному 30 марта 2018 года: «Мы уйдем из Сирии очень скоро» (администрация президента впоследствии открестилась от этих слов, воплотившихся в дела лишь в октябре 2019 года. – Прим. пер.). Наконец, по мнению Москвы, нефтяные скважины, находящиеся к востоку от Евфрата, ранее захваченные и эксплуатировавшиеся ИГИЛ с целью выгодной контрабанды нефти, должны быть возвращены сирийскому государству, для которого они могут стать единственным источником доходов, гарантирующим его выживание.

Между тем в 2018 году они еще оставались под контролем сил спецопераций армии США и курдов из Отрядов народной самообороны. Они отразили наступление, организованное 7 февраля арабскими ополченцами и племенными формированиями, лояльными режиму Асада, ценой сотен погибших в рядах наступавших в результате массированного удара ВВС США, дислоцированных на авиабазе Эль-Удейд в Катаре. Наступавшие пытались захватить нефтеперегонный завод американской компании «Conoco Oil», прощупывая таким образом границы решимости Вашингтона с помощью нерегулярных соединений. Это был новый формат противостояния Востока и Запада, предвещающий очередной виток хаоса в процессе распределения зон влияния в Леванте по окончании сирийского конфликта.

Из наших бесед с профессором Наумкиным я вынес, что Москва располагает множеством козырей, но ей надо вступать в сложную игру с лавированием между противоречивыми интересами ее союзников, чтобы добиться хрупкого Pax Russica в контексте меняющейся международной обстановки. Согласно представлениям российской стороны, общий поиск основанного на консенсусе решения не должен приноситься в жертву сиюминутным целям, а любое ухудшение ситуации может дорого обойтись Кремлю. Вспоминается незаживающая рана, оставленная предыдущим вторжением – на территорию Афганистана в 1979 году, ставшим в итоге смертельной ловушкой. Но возможен ли выход из сирийского кризиса без переговоров с Западом? Это и есть дилемма, перед которой стоит Путин, и выход США из СВПД, повлекший за собой рост напряженности в регионе, ставит Россию перед необходимостью адекватного ответного хода.

14 июня 2018 года, в день начала чемпионата мира по футболу, Владимир Путин принял в Кремле Мухаммеда ибн Салмана. По чудесному совпадению, этот день соответствует Ураза-Байраму, празднику, отмечаемому в честь окончания поста в месяц Рамадан. Символизм синхронизации священной даты мусульманского календаря и всемирного праздника тех, кто поклоняется кожаному мячу, подчеркнул матч открытия, в котором сошлись сборные России и Саудовской Аравии. Двадцатью девятью годами ранее, в 1989 году, Советский Союз рушился после смертельного удара, который нанес ему в Афганистане джихад, финансировавшийся совместно Саудовской Аравией и США. Уход Советской армии из Афганистана 15 февраля открывал дорогу падению Берлинской стены 9 ноября того же года.

Российский президент, тогда еще молодой тридцатисемилетний офицер КГБ, работавший в Германской Демократической Республике, имел возможность наблюдать за тем, как начинался снос Берлинской стены, из первых рядов. Что касается его гостя, в то время ему было всего четыре года. Российская сборная с легкостью разнесла соперника 5:0, символически отомстив спустя три десятилетия за поражение СССР 1989 года. И в этом результате на зеленом газоне московского стадиона эхом отразился неминуемый разгром сирийского джихада, брошенного отныне на произвол судьбы Эр-Риядом, перед лицом победоносного наступления русских, пришедших на выручку режиму Асада. Исключительно доверительный тон бесед обоих руководителей, за которыми последовала публичная демонстрация дружеских отношений в президентской ложе «Лужников», ярко свидетельствовали о том, в какой мере пошатнулись основы миропорядка, сложившегося в переломный период, описанный на предыдущих страницах. Хозяин Кремля в бывшей «столице атеизма», поздравив своего саудовского гостя с Ураза-Байрамом, напомнил, насколько исторический визит короля Салмана в октябре 2017 года ускорил взаимовыгодное экономическое и политическое сотрудничество обеих нефтяных монархий, некогда представительниц антагонистичных блоков в холодной войне. Наследный принц же с восточным красноречием расписывал перспективы энергетической составляющей сотрудничества, подчеркивая его положительное влияние на поддержание цен на нефть и свое желание укрепить это сотрудничество перед лицом грядущих трудностей.

Но гладко было на бумаге. Катар после года эмбарго, введенного Саудовской Аравией, ОАЭ и их союзниками, продемонстрировал определенную стойкость духа, бросив свои несметные богатства на то, чтобы дать отпор противникам. И в начале того же месяца Доха в качестве ответа на блокаду объявила о будущем приобретении российских зенитно-ракетных комплексов С-400. Это вызвало яростную реакцию дипломатов Эр-Рияда, который угрожал своему главному раздражителю мерами военного характера. Представители российских властей на официозном сайте Sputnik News назвали это бряцание оружием «шантажом».

Что касается чемпионата мира по футболу 2022 года, он как раз должен проходить в Катаре во взаимодействии с соседями по Совету сотрудничества арабских государств Персидского залива, дышащему ныне на ладан. Но суннитский блок до такой степени раскололся по вопросам Ирана и Леванта, что проведение столь значимого спортивного мероприятия в контексте напряженной обстановки в регионе начинает выглядеть все менее вероятным. Тем более что право принимать мундиаль Катар получил при скандальных обстоятельствах и при условии переноса матчей на зиму по причинам климатического характера.

«Братья-мусульмане», суннитские враги Дохи, и не делали тайны из своего желания чинить ей все возможные препятствия. Для разминки спортивный телеканал «Bein» («Будь в игре»), еще один наряду с «аль-Джазирой» флагман катарской медиаимперии, сделали объектом мощной кибератаки загадочного сервиса с издевательским названием «BeoutQ» («Будь подальше от Катара»). «Bein» выкупил у ФИФА исключительные права на показ всех матчей чемпионата мира 2018 года и продавал своим абонентам пакеты трансляций за сумму в 150 долларов (половина средней зарплаты в Египте). После начала чемпионата катарский канал набросился на спутникового оператора «ArabSat», контрольный пакет акций которого принадлежал Саудовской Аравии, с обвинениями в том, что с его санкции высококвалифицированные хакеры выкладывали пиратские трансляции матчей, что «ArabSat» отрицал. А в Египте, отмечал авторитетный британский «The Economist» (23 июня 2018 года), неимущие телезрители 15 июня смотрели бесплатную трансляцию встречи своей национальной сборной с Уругваем, организованную израильским государственным телевидением (на арабском языке). «Я бы и на иврите комментатора слушал, лишь бы не платить Катару», – заявил один из болельщиков в интервью финансовому еженедельнику, подчеркивая тем самым по-своему, что раскол суннитского блока в его глазах важнее давнего антагонизма с еврейским государством. Трудно даже представить, что газовый эмират сможет четыре года спустя рационально распорядиться такой возможностью приобрести авторитет, который давала организация чемпионата, что с успехом продемонстрировала Россия в июне 2018 года. «Мягкой силой» футбольного мяча Москва увенчала свое возвращение в ряды великих держав, ставшее возможным благодаря успехам ее политики на Ближнем Востоке, на фоне Запада, раздираемого глубокими противоречиями. Это наглядно продемонстрировал оглушительный провал саммита «Большой семерки» в Канаде 9 июня, настроивший президента Трампа против его союзников. Провал этот стал первой серьезной трещиной, пробежавшей по западному блоку.

На саммите НАТО в Брюсселе 11–12 июля 2018 года бывший строительный магнат рассуждал об угрозе раскола Североатлантического альянса, вновь давая понять, что предпочитает сделки договорам. В ходе последовавшего за этим визита в Великобританию он опять высказался в пользу радикального «Брексита», провозвестника, по его мнению, ликвидации Европейского Союза, отныне считающегося «врагом». Такое развитие событий могло бы гипотетически дать его стране возможность подписывать соглашения о свободной торговле, предоставляющие США режим наибольшего благоприятствования, с каждым (бывшим) членом ЕС по отдельности. Главный политический лидер Запада внедрял логику хаоса, методично подрывая столпы, на которых держался мировой порядок с 1945 года. Трамп следовал разрушительной стратегии, целью которой было уничтожение многополярности. И эта стратегия, если оставить в стороне злоупотребление Твиттером и возведение мнения «Fox News» в ранг непреложной истины эпохи постмодернизма, объективно возрождала изоляционистские установки, типичные для Америки позапрошлого века.

Тем временем 15 июля чемпионат мира завершился победой сборной Франции, состоявшей из потомков африканских иммигрантов, прошедших школу улицы в бедных кварталах. (Многие из них были выходцами из департамента Сен-Сен-Дени, главного поставщика участников джихада 2013–2017 годов в Сирии.) Им противостояла сборная Хорватии с игроками одной национальности и одного – католического – вероисповедания. Появление такой команды стало возможным вследствие распада Югославии в девяностые в результате войны, столкнувшей хорватов с соседями, православными сербами и боснийцами-мусульманами. Через два года и один день после 14 июля 2016 года, когда теракт, ответственность за который взяло на себя ИГИЛ, унес десятки жизней на Английской набережной в Ницце, футболисты позволили Франции залечить раны и вновь оказаться на спортивном Олимпе. Париж в итоге сорвал куш в этой игре с высокими политическими ставками, престижность которой подчеркивали празднества на Красной площади.

Эмманюэль Макрон, обретший второе дыхание после победы «трехцветных» в «Лужниках», ставшей символом вновь примиренного и мобилизованного всем смертям назло французского общества, смотрелся тогда настоящим вожаком Европы. Тем временем Дональд Трамп добивал канцлера Германии и британского премьер-министра, и без того ослабленных миграционным кризисом и ростом крайне правых настроений, с одной стороны, и треволнениями «Брексита», с другой. Макрону, таким образом, нужно было переключаться с роли героя-одиночки на придание нового импульса Европейскому Союзу, который раздирали центробежные силы, представленные популистами, обеспокоенными «вторжениями мигрантов» из южного и восточного Средиземноморья и страшащимися исламистского терроризма.

В ходе встречи Макрона с Путиным накануне назначенных на 16 июля в Хельсинки переговоров президентов России и США обсуждалось и будущее Сирии. Отказ американцев поддерживать мятежников на юге Сирии позволил 12 июля взять город Даръа, колыбель восстания в этой стране, начавшегося 18 марта 2011 года. Сирийские правительственные войска при поддержке российской военной полиции вернули его, сделав неизбежным поражение восстания на условиях Москвы. Таким образом, учитывая выход США из СВПД 8 мая того же года, средиземноморско-ближневосточный регион вступал в период, грозящий неслыханными потрясениями.

На этом фоне и состоялась встреча хозяев Белого дома и Кремля. По настоянию бывшего офицера КГБ, переживавшего распад СССР как личную трагедию, местом встречи была выбрана столица Финляндии, и выбор этот имел сладкий вкус мести. Ведь именно там 1 августа 1975 года были подписаны Хельсинкские соглашения, гарантировавшие контроль над соблюдением прав человека по обе стороны железного занавеса. Один из ключевых моментов в холодной войне стал миной замедленного действия для СССР, который подписанием соглашений создал правовые основания для диссидентства на своей территории.

Сорок три года спустя Владимир Путин, заехав по-соседски из Санкт-Петербурга, постарался воспользоваться слабыми местами своего визави. Трамп только что расколол Запад, оттолкнув от себя всех европейских партнеров, и оставался фигурантом дела по обвинению России во вмешательстве в выборы президента США в ноябре 2016 года, вмешательстве, способствовавшем его победе. Роберт Мюллер, специальный прокурор, назначенный для расследования этого дела, буквально накануне выдвинул обвинения в причастности к нему двенадцати сотрудникам российских спецслужб. Трамп остался без сил после встречи и совместной пресс-конференции по ее итогам, большую часть которой посвятил нападкам на спецпрокурора Мюллера. Тем самым президент США предоставил своему оппоненту, идеально владевшему ситуацией, возможность выступать в качестве равноправного партнера.

Более того, Трамп, похоже, дал президенту России карт-бланш на то, чтобы он мог действовать в своей сфере влияния по своему усмотрению, как это было во времена холодной войны до 1975 года и американо-советского «раздела мира». Это, по сути, окончательно оставляло ключи от Сирии у хозяина Кремля, а Запад тем самым расписывался во всех ошибках и проволочках своей политики в Леванте с 2011 года. Таким образом, только адекватное решение «дилеммы Путина» может стать залогом основанного на общем консенсусе выхода из хаоса. В конечном итоге, ни одна из сторон – участниц мирного урегулирования не сможет на время переходного периода обойтись без переговоров с европейцами при условии, что те будут в состоянии разработать общую политику, направленную на обеспечение стабильности и безопасности в Средиземноморском регионе.

Дональд Трамп в патовой ситуации

Точка в фантасмагорической эпопее джихадистского «халифата» ИГИЛ, провозглашенного 29 июня 2014 года, в начале Рамадана, была поставлена в марте 2019 года с падением Багуза, последнего оплота «Исламского государства». Летом 2017 года иракская столица «халифата» Мосул была отвоевана неправдоподобной коалицией западных сил и шиитов, в которой представители Исламской республики Иран и США координировали свои действия с одобрения России. В октябре того же года пала сирийская столица ИГИЛ Ракка, подвергшаяся бомбардировкам не только авиации НАТО, но и некоторых суннитских нефтяных монархий, которые ранее щедро финансировали ИГИЛ.

Эти последовательные удары, казалось бы, прозвучали погребальным звоном по уникальному «государству-изгою», поставившему своей целью принудить общество жить согласно нормам шариата под угрозой тотального террора. Действительно, возможности джихадистов координировать теракты из «Даули» (сторонники и боевики ИГИЛ предпочитали называть организацию просто «дауля» («государство»). – Прим. авт.) резко сократились. Остались в прошлом те черные дни, когда ИГИЛ сеял смерть в Европе, по которой волной прокатились леденящие кровь теракты: бойня в редакции «Charlie Hebdo» и кошерном супермаркете у Венсеннских ворот в январе 2015 года; массовое убийство в парижском клубе «Батаклан» и теракт на «Стад де Франс» 13 ноября; наконец, взбесившиеся грузовики, утюжившие праздничные толпы – белый в Ницце 14 июля 2016 года, и черный – в Берлине на рождественской ярмарке в том же году. Затем отдельные теракты устраивали только одиночки, связанные с ИГИЛ опосредованно, через социальные сети и личные контакты. Их политические последствия, по сравнению с вышеупомянутыми акциями, были минимальными.

Однако даже безоговорочный политический и военный разгром «Исламского государства», ознаменованный взятием Ракки курдскими «Отрядами народной самообороны» (YPG), не сломил сопротивления последних, самых фанатичных, экстремистов. Целыми семьями они укрывались в городке Багуз на берегах Евфрата, где Сирия граничит с Ираком. Они окопались там, полные решимости держаться до последней капли крови. Потребовалось еще полтора года на то, чтобы добиться их окончательной капитуляции.

Большинство наблюдателей не ожидало ни такого упорного сопротивления, ни того, что десяткам тысяч джихадистов вообще удастся просочиться на этот клочок земли и удержаться на нем. Взорам широкой зрительской аудитории предстали стенающие женщины в черных никабах, конвоируемые в лагеря для интернированных в окружении стаек маленьких оборвышей, многие из которых по праву рождения являлись гражданами единой Европы. Полные вызова интервью, которые женщины, обратившиеся в ислам, и дочери иммигрантов раздавали журналистам, шокировали общественное мнение. Оно теперь было менее, чем когда-либо, склонно поддерживать идею их репатриации в те самые страны, которые они собирались уничтожить, даже в случае вынесения им на родине справедливых приговоров. Заключение такого их количества в европейские тюрьмы грозило превратить те в пункты массовой вербовки новых джихадистов.

«Иррациональное» поведение этих фанатиков, не имевших ни малейших шансов на успех в абсолютно враждебной им среде, опиралось, однако, на определенную логику, которую раскрыл французский специалист по исламизму Юго Мишрон в книге «Французские джихадисты: на районе – в Сирии – за решеткой», вышедшей в издательстве «Gallimard» в январе 2020 года. Обстоятельно побеседовав с 80 джихадистами, отбывающими наказание, он констатировал, что игиловские фанатики, убежденные в том, что построили царство Аллаха на земле, являются стихийными «постмилленаристами». В этом заключалось их отличие от последователей «аль-Каиды», которые большей частью принадлежали к предыдущему поколению и, в свою очередь, упорно работали на создание будущего халифата.

Для игиловцев была неприемлема сама мысль о том, что Создатель мог их оставить: падение халифата было просто божественным испытанием. Спасение им обеспечено, учитывая праведность их поведения и строгое следование букве исламского закона, выражающуюся в строгом соблюдении исламского закона, что выражалось в сегрегации женщин, обезглавливании отступников и неверных, побиении камнями гомосексуалистов и продаже езидок в сексуальное рабство. Хотя в Багузе этого земного спасения не произошло, слепая вера в привитую им доктрину настолько глубоко сидела в головах игиловцев, что они до сих пор убеждены в том, что победа неизбежно останется за ними. Убеждение это разделяли и женщины, опрошенные в лагерях для интернированных, и бежавший «халиф» Абу Бакр аль-Багдади, если верить одному из последних его видеообращений, датированному 29 апреля 2019 года. Все они рассматривали потерю территории как временное отступление. Их взоры были обращены на иное пространство, расположенное, скажем так, между земным миром, этим царством Зла и кафиров («неверных»), и райскими кущами с их реками вина и темноглазыми гуриями, готовыми вечно ублажать мучеников.

Речь о виртуальном мире, являющемся главным вектором прозелитизма и распространения метанарратива этого джихадизма третьего поколения. Действительно, «матричный» терроризм ИГИЛ распространился по всему миру «снизу вверх», по принципу «революционной ризомы» философа Жиля Делёза, в первую очередь, благодаря социальным сетям. В этом его отличие от «аль-Каиды», которой, с ее иерархизированной централизованной структурой, построенной скорее по большевистским лекалам, требовалось телевидение для распространения своей идеологии «сверху вниз».

Ошеломляющий глобальный эффект терактов 11 сентября, уподобивших экстренные выпуски новостей репортажам со съемочной площадки голливудского блокбастера, укоренил в умах аудитории глобальный джихадистский метанарратив. И в то же время, хотя атаки 11 сентября превратили новый век христианского календаря в исламистское тысячелетие, никаких территориальных приобретений они не принесли. В стратегии ИГИЛ упор делался на установление контактов между молодыми радикально настроенными салафитами из неблагополучных районов европейских мегаполисов и их ровесниками из далеких городов Магриба и Ближнего Востока. Это означало, что джихадизм пускает корни во всем Средиземноморье, ставшем настоящим полигоном для полевых испытаний новой стратегии, обеспечившей благодаря дешевым билетам на авиарейсы средней дальности всплеск терроризма в 2010-х годах.

Выстрелы Мохаммеда Мера в Тулузе 19 марта 2012 года (приуроченные к пятидесятилетию окончания войны в Алжире) были, если смотреть на них с позиции сегодняшнего дня, предупредительными. Временный крах авторитарных режимов – от Туниса Бен Али до Сирии Асада, включая Йемен Али Абдаллы Салеха, Египет Мубарака и Ливию Каддафи, – ускорил распространение и вооружение джихадистских движений. Как только схлынула первая волна демократического энтузиазма на каирской площади Тахрир и аналогичных майданах Туниса, Бенгази и Саны, джихадисты перешли к действиям.

Перенесемся в лето 2019 года: на берегах Средиземного моря политические системы упомянутых выше стран, прошедших через события 2011–2012 годов, демонстрировали явные признаки ослабления. В то же время новые конфликты вызрели в странах, остававшихся тогда на обочине революционных процессов, прежде всего в Судане и особенно в Алжире. Абу Бакр аль-Багдади со своей стороны считал, что эти две страны созрели для того, чтобы маятник в них качнулся в сторону исламизации, а затем джихадизации, как это случилось с восстаниями 2011 года. В странах «арабской весны» это привело либо к затяжной гражданской войне (как в Сирии, Йемене и западной Ливии), либо к восстановлению авторитарных режимов (как в Египте и восточной Ливии). Только Тунис выбивался из общего ряда: его жители оказали сопротивление волне джихадистского террора, и демократические институты восторжествовали.

В своем видеообращении, распространенном в конце апреля 2019 года, Абу Бакр аль-Багдади, тем не менее, выразил надежду на воскрешение джихадизма, приветствуя «падение деспотов в Алжире и Судане». Он напомнил, что «только джихад способен свергнуть тиранию идолопоклонников («тагут») и основать такое истинно исламское государство, какое временно воплощал в себе «халифат [ИГИЛ]».

Судан и Алжир действительно поначалу напоминали Египет Мубарака образца января 2011 года. В них также сохранялись режимы, которые возглавлялись засидевшимися во власти президентами, поощрявшими казнокрадство и взяточничество в своем окружении, пользовавшемся покровительством спецслужб. Силовики точно так же подавляли протесты молодежи и простонародья, к которым присоединились нищавший средний класс и военные, объединенные призывом «Уходя, уходи». В Каире военные оставляли свободным проход по переулкам, ведущим на площадь Тахрир, основные подъезды к которой перекрыла полиция, и мешали ей разгонять демонстрантов. Затем армия вооружила массы лозунгом «Армия и народ – пальцы одной руки» («эль-Гейш ва-ш-шааб ид вахид»). Египетская весна привела к падению режима Мубарака и приходу к власти Высшего совета Вооруженных сил. Совет позволил «Братьям-мусульманам» выиграть выборы, чтобы выставить их во всей красе, а затем прижать к ногтю и забрать себе всю полноту власти, что и произошло летом 2013 года.

В Алжире генштаб также добился ухода президента Абдельазиза Бутефлики после состоявшихся в марте – апреле 2019 года маршей протеста против «национального позора» в виде одряхлевшего, уже неспособного осуществлять свои полномочия главы государства, продолжавшего цепляться за власть. Верховное командование сделало все, чтобы оттеснить на обочину политической жизни не только многочисленных родственников президента, но и спецслужбы. Ряд руководителей силовых структур были арестованы, дабы немного выпустить пар из участников протестных акций. Они происходили еженедельно по завершении пятничной молитвы, как и во время «арабской весны» 2011 года. Летом, а затем осенью 2019 года главной целью этих непрекращающихся демонстраций было недопущение проведения назначенных на июль (затем перенесенных на декабрь) президентских выборов под контролем военных. Глава Генерального штаба вооруженных сил Алжира генерал Ахмед Гаид Салах поначалу поддерживал протестующих, видя в удовлетворении их требований легкий способ поднять свою популярность, сделав Бутефлику «крайним». Движение протеста тем временем продолжали контролировать неформальные группы, порожденные гражданским обществом. Несмотря на провокации, протестующих не удалось толкнуть к насильственным действиям и дать тем самым повод для репрессий. Впрочем, в недрах движения так и не зародилась организованная партия, которая была бы способна довести до логического конца процесс захвата власти и смены режима. В отличие от тунисского движения 2010–2011 годов, в Алжире не было светского среднего класса, опиравшегося на организации, способные строить демократические институты. В Тунисе в 2013–2014 годах эту функцию взял на себя после падения правительства Али Ларайеда Квартет национального диалога. В Алжире робкие ростки гражданского общества гибли на корню из-за неравномерного распределения нефтяных доходов и более высокой рождаемости в среде люмпенизированных слоев, которую искусственно стимулировало правительство, одержимое маниакальной идеей во всем «догнать и перегнать» соседний Марокко.

Ситуацию усугубляла наметившаяся долгосрочная тенденция к снижению цен на нефть, спровоцированная тем, что США стали крупнейшим в мире производителем сланцевой нефти. Эта тенденция поколебала конструкцию государства-рантье до самого основания (от Алжира до Венесуэлы, от Судана до стран Персидского залива). В отличие от арабских волнений 2011 года, в Алжире к осени 2019 еще не оформились организованные исламистские силы. Когда провожали в последний путь бывшего руководителя Исламского фронта спасения Аббаси Мадани, скончавшегося в катарском изгнании, на его похоронах в Алжире 27 апреля собралась лишь горстка последователей. В алжирцах старше сорока еще были живы воспоминания о 200 тысячах жертв лихих девяностых. Гораздо активнее простые алжирцы отреагировали на смерть бывшего председателя политического крыла египетских «Братьев-мусульман» Мухаммеда Мурси, скончавшегося во время судебного заседания в Каире 17 июня 2019 года. В следующую же пятницу в Алжире прошли массовые демонстрации под лозунгами, отождествлявшими маршала ас-Сиси с генералом Гаид Салахом. Количество протестующих, выражавших солидарность с «Братьями-мусульманами» жестом «Рабия» (поднятая вверх ладонь с четырьмя оттопыренными пальцами и согнутым большим, напоминающая о жестокой расправе военных над противниками путча ас-Сиси на каирской площади «Рабия», название которой означает «Четвертая». – Прим. пер.) значительно превосходило тех, кто оплакивал Мадани двумя месяцами ранее.

В Судане президент аль-Башир и руководство «Мухабарат» (службы общей разведки) также были смещены 11 апреля генеральным штабом, попытавшимся направить в выгодное ему русло народное недовольство режимом. Здесь наблюдатели также могли констатировать совпадение интересов молодежи, «обездоленных» и подвергшегося пауперизации образованного среднего класса. Но попытка демонстрантов занять центр Хартума, взяв за образец действия протестовавших в январе 2011 года на каирской площади Тахрир, закончилась плохо. Суданский «оккупай» послужил для силовых структур сигналом к жестокой расправе над участниками акции гражданского неповиновения, с молчаливого согласия соседнего Египта и его сторонников с Аравийского полуострова. Жертвами этой резни в Хартуме 3 июня 2019 года стали, только по официальным данным, более ста человек.

Ситуации такого рода способствуют активной борьбе за власть, стимулы для которой могут варьировать от мобилизации улицы до угрозы национальной безопасности. Они приводят либо к ожиданию гипотетической демократизации, либо к возвращению к авторитарному правлению, но уже в новом формате. Такое положение вещей создает исключительно благоприятные возможности для развития салафитских движений и, как следствие, для джихадизма. В обеих упомянутых странах режим заигрывал с салафизмом, видя в шариате средство поддержания порядка в растущих количественно слоях обездоленной молодежи. Перегруженные системы здравоохранения и образования и городские инфраструктуры не справлялись с безудержным ростом населения, для которого теневой сектор экономики становился основным, хотя и ненадежным, источником дохода. Идеологи салафизма выступали за разрыв с «нечестивым» образом жизни и внедрение исламистской морали, но в то же время воздерживались от призывов к борьбе с местными режимами, кооптировавшими их во властные структуры. Это «гражданское согласие» по-североафрикански проходило красной нитью через всю политическую стратегию Бутефлики после гражданской войны 1992–1997 годов. Что касается генерала аль-Башира, он пришел к власти при помощи местных «Братьев-мусульман» и их суданской ячейки, возглавлявшейся харизматичным Хасаном ат-Тураби. Аль-Башир впоследствии отмежевался от «Братьев», но уже раскинутые ими сети никуда не делись. В обоих случаях ослабление ранее сильной власти позволяло затаившимся на время исламистам считать себя свободными от присяги на верность режиму и переходить к активным действиям.

Тем не менее на этих в целом благоприятных для возвращения джихадистов условиях сказывался ряд как глобальных и региональных, так и локальных факторов. Прежде всего, modus operandi ИГИЛ, при всем милленаризме его лидеров и сторонников показал свою несостоятельность с политической и военной точек зрения. Его идеология еще сохраняется в соцсетях, в кругу «посвященных», но возможность привлекать более широкие слои населения исчезла вместе с «Дауля», пусть даже виной тому кафиры и отступники. У ИГИЛ отныне нет того авторитета, который давало создание на определенной территории «халифата», казалось бы воплощающего в себе исламские пророчества и мессианские надежды. Джихадистам надо восстанавливать доверие к себе, памятуя о том, что может наступить новая, «постигиловская» фаза движения, так же как свое время их сеть пришла на смену «аль-Каиде». Этот процесс неизбежно займет какое-то время. По состоянию на данный момент, в джихадистских сетях победные нотки кровавых 2015–2017 годов сменились глубокой депрессией и самокопанием в поисках причин разгрома.

Еще один, региональный, фактор связан с глубоким расколом суннитского мира. Суннитское исламистское движение, объединявшее «Братьев-мусульман», салафитов и джихадистов против «шиитской ереси» и Тегерана и способное подавить под гром аплодисментов всех суннитов, поднятое в марте 2011 года шиитами Бахрейна восстание ушло в историю. Свержение в июле 2013 года вышедшего из лона «Братьев-мусульман» президента Мурси при поддержке (в первую очередь, финансовой) Саудовской Аравии и ОАЭ проложило глубокую трещину по суннитскому миру. Первым зримым признаком падения старого порядка стало лишение сирийских исламистов финансовой поддержки со стороны большинства их спонсоров с Аравийского полуострова, что привело к дроблению сил повстанцев. Этот фактор явился едва ли не более важной причиной краха восстания, чем удары российских ВКС, дислоцированных с сентября 2015 года на авиабазе Хмеймим, в поддержку наземных сил алавитов. Еще один фактор: раскол между «Братьями-мусульманами» и их сторонниками в госаппарате Турции и Катара, с одной стороны, и их врагами из Саудовской Аравии и ОАЭ, с другой, раскол, нарушивший внутреннюю целостность суннитского исламизма.

Более того, все это происходило в тот момент, когда нефтяные монархии столкнулись с суровой реальностью близящегося краха модели государства-рантье. Хотя колебания цен на нефть еще позволяли им временно получать прибыль, эти государства, особенно самые густонаселенные из них, уже не могли покрывать за счет «черного золота» все потребности бюджета. Но самое главное, масштабная добыча сланцевых нефти и газа в США в последнее время привела к тому, что Техас сменил Саудовскую Аравию в качестве мирового «стабилизирующего производителя». Саудиты могут удерживать цены на нефть только ценой союза с российской нефтяной олигархией, что также повлияло на решение Эр-Рияда бросить на произвол судьбы последних исламистских мятежников в Сирии в 2017–2018 годах. Переход к «пострентной экономике», к которому приступила, в первую очередь, Саудовская Аравия Мухаммеда ибн Салмана, привел к дистанцированию власти от ваххабитских улемов как источника ее легитимации, а также к поддержке эмансипации женщин с последующим их выходом на рынок труда (из этой серии, например, разрешение на вождение женщинами автомобиля).

Осуществляющиеся в Саудовской Аравии реформы значительно затруднили, по сравнению с началом десятилетия, бесконтрольное финансирование официальными инстанциями джихадистских или фундаменталистских сетей. Это относится даже к окологосударственным или частным спонсорам салафитско-джихадистского движения, что, впрочем, не означает, что данную идеологию приручили – наследного принца Саудовской Аравии без устали поносят в джихадистских соцсетях. Однако «нерв джихада» уже не натянут до предела, как в первой половине 2010-х годов. Это, возможно, сказывается на возможностях структурирования и повышения сопротивляемости мобилизуемых сил. Надо отметить при этом, что Запад справился с информационным прорывом джихадистов третьего поколения («3G»), успешно использовавших соцсети. Более того, компьютерные технологии слежения «5G» (пятого поколения) постепенно охватывают всю планету. Большой брат все больше затрудняет перемещения джихадистов, которые раньше могли практически беспрепятственно материализоваться в любой точке Средиземноморья.

Трения в Персидском заливе летом 2019 года свидетельствовали о сохранении раздражающих факторов в отношениях между самими нефтяными монархиями, с одной стороны, и между Ираном и саудовско-эмиратским блоком, опирающимся на США, с другой. 2 октября 2018 года Джамаль Хашогги (другой вариант написания фамилии – Хашукджи), оппозиционный журналист, некогда вхожий в королевскую семью, был убит в здании генконсульства Саудовской Аравии в Стамбуле, что вызвало волну международных протестов. Их кульминацией стала публикация в июне 2019 года отчета ООН, прямо обвинявшего в убийстве власти страны, пытавшиеся ранее приписать преступление действиям террористической группы.

Убитый, поддерживавший в молодости тесные отношения с «Братьями-мусульманами» и Усамой Бен Ладеном, позже вошел в либеральный истеблишмент, включавший в себя некоторых самых знатных принцев королевства. Он поддерживал либерализацию нравов, за которую выступал наследный принц Мухаммед ибн Салман, но резко критиковал его абсолютистские замашки. Критические стрелы стали еще острее после «революции в отеле “Ритц-Карлтон”», о которой речь шла выше. Но главное, уехав в Вашингтон, где опубликовал в «Washington Post» несколько заметок с осуждением Эр-Рияда, Хашогги начал сближаться с Катаром. После того как прошел естественный шок, вызванный этим убийством, напряжение в отношениях между Саудовской Аравией, уверенной в своем финансовом могуществе, и ее западными союзниками через несколько месяцев спало.

Дональд Трамп между тем никогда и не думал отказывать в своей поддержке наследному принцу. Такая линия поведения оказалась тем более актуальной, что американская политика в регионе, заключавшаяся в оказании максимального давления на Иран с целью ускорения смены режима, требовала постоянной координации действий с Эр-Риядом. Эта политика была детищем двух «ястребов» в кабинете Трампа, госсекретаря Майка Помпео и советника по национальной безопасности Джона Болтона (оба – выходцы из стана неоконсерваторов). Задыхавшийся под гнетом суровых экономических санкций, введенных после выхода США из СВПД в мае 2018 года, Тегеран реагировал так же, как и в восьмидесятые, когда на него напал Саддам Хуссейн (в той войне Ирак располагал поддержкой Запада и суннитских нефтяных монархий): он начал вести асимметричную войну низкой интенсивности, в основном чужими (и неизвестно, чьими) руками, осторожно дергая за ниточки, в отличие от лезших напролом США.

После ряда угроз, поступивших весной 2019 года со стороны неустановленных группировок в адрес сотрудников американских нефтяных компаний в Ираке, 3 мая ситуация раскалилась добела, когда залп ракет, выпущенных из сектора Газа, обрушился на Израиль. Обстрел произвел «Исламский Джихад», палестинская исламистская группировка, наиболее близкая Тегерану. Несколько из этих ракет смогли пробить «Железный купол» (израильскую систему ПРО), что привело к жертвам среди мирного населения. Это вынудило Вашингтон направить в Персидский залив авианосец «Авраам Линкольн», как раз в тот момент, когда новые ракеты нанесли удар по саудовскому нефтепроводу. На этот раз они были выпущены с территории Йемена, находящейся под контролем хуситов, еще одного союзника Тегерана.

В середине июня норвежский и японский танкеры, следовавшие из портов Саудовской Аравии и ОАЭ, подверглись загадочному нападению в водах Ормузского пролива. Одновременное уничтожение американского дрона иранским огнем повысило градус напряженности до такой степени, что американцы чуть не нанесли 20 июня удар возмездия. Если верить Дональду Трампу, только вероятность новых жертв вынудила его дать задний ход: «Наши орудия были заряжены, и мы были готовы нанести ответный удар… когда я спросил, сколько человек может погибнуть: “Сто пятьдесят, сэр”, – ответил мне генерал». Хотя США и их союзники с Аравийского полуострова винили в нападениях на танкеры Тегеран, некоторые наблюдатели полагали, что имеют дело с провокацией того же лагеря с целью оказания давления на Иран. Что там произошло на самом деле, выяснится еще не скоро, но эти инциденты конца весны 2019 года в Персидском заливе ярко высветили ограничения концепции однополюсного мира под американским руководством. Все это происходило, когда президент Трамп, переваливший через экватор своего срока, готовился к кампании по своему переизбранию. Шансы бывшего девелопера на победу резко уменьшились бы, если бы США ввязались на ровном месте в конфликт в этом регионе, тем более что лейтмотивом его избирательной кампании 2016 года было обещание избегать затратных и бесполезных военных кампаний за рубежом, каковыми в итоге и оказались операции в Афганистане, Ираке и Сирии.

В действительности следствием пренебрежения договорами и союзниками, возведенного в ранг принципа международной политики Трампа и сопровождавшегося широким спектром санкций, бьющим по экономическим интересам не только европейских, но и азиатских стран, стало лишение США поддержки в их конфликте с Ираном. А Тегеран, несмотря на достаточно серьезные расхождения с Москвой в вопросе о будущем Сирии – КСИР мечтал превратить ее в базу для ракетных ударов по Израилю, в то время как Россия стремилась добиться политического компромисса между алавитским режимом и суннитским большинством, – мог тем не менее рассчитывать на поддержку Кремля (в конце концов, именно ракеты, поставленные Россией, сбили американский дрон).

Такое развитие событий способствовало дальнейшему ослаблению позиций президента Трампа. Еще более щекотливым его положение становилось в силу того, что США больше не зависят от нефти, транспортируемой через Ормузский пролив, благодаря собственной масштабной добыче сланцевых нефти и газа от Техаса до Аляски. Таким образом, жизненные экономические интересы страны уже не сходятся клином на Персидском заливе, в отличие от восьмидесятых, когда нападения Ирана на кувейтские танкеры привели к тому, что те стали ходить под американским флагом, дабы обеспечить свою безопасность. Таким образом, Дональд Трамп оказался в патовой ситуации, будучи вынужденным делать выбор между своими дипломатическими советниками, «ястребами»-интервенционистами Помпео и Болтоном, и экономическими советниками и членами предвыборного штаба, выступающими за невмешательство.

10 сентября 2019 года президент неожиданно указал на дверь своему советнику по национальной безопасности, давая, таким образом, понять, что отказывается от неоконсервативного внешнеполитического курса, за который ратовал Болтон, из опасений, что эскалация насилия на Ближнем Востоке нанесет ущерб кампании по его переизбранию. В конце концов, он обязан своей победой на выборах 2016 года – хотя Хиллари Клинтон набрала на 3 миллиона голосов избирателей больше – перевесу в коллегиях выборщиков в тех «колеблющихся» штатах, где количество американских солдат, погибших на иракской войне, превышало среднестатистические показатели по стране и где он настойчиво призывал «вернуть наших ребят домой».

Реакция Тегерана на увольнение Болтона не заставила себя ждать: четыре дня спустя нефтяное месторождение Абкайк, разрабатывавшееся АРАМКО (Арабско-Американская нефтяная компания), где добывается 5 % нефти в мире, в 80 километрах к юго-западу от Дахрана, было обстреляно ракетами и дронами, в результате чего объемы нефтедобычи Саудовской Аравии сократились вдвое. Первоначально ответственность за атаку взяли на себя хуситские повстанцы из Йемена, которых поддерживал Иран: они тем самым стремились показать, что способны нанести ущерб жизненно важным интересам саудовцев, а значит, в состоянии на своих условиях добиться окончания той войны, которую вела Саудовская Аравия на их земле. Но спецслужбы быстро опровергли эту информацию, установив, что удары наносились с северного побережья Персидского залива, либо с территории Ирана, либо из той части Ирака, которую контролировали шиитские милиции, поддерживаемые Тегераном. Хотя для всех было очевидно, что за обстрелом стояли иранские Пасдаран, продемонстрировавшие таким образом отсутствие у Дональда Трампа политического ресурса для нанесения ответного удара, Белый Дом воздержался от открытых обвинений в адрес Исламской Республики, давая тем самым понять, что президент США не намерен рисковать переизбранием ради сомнительного удовольствия побряцать оружием перед Ираном.

К тому же после временного подъема цен на нефть после событий 14 сентября они снова начали снижаться. Это лишний раз подчеркивало, что Саудовская Аравия не является больше «стабилизирующим производителем», диктующим цены на мировом рынке, с тех пор как добыча сланцевой нефти превратила США в главное действующее лицо в этой игре. А непривычно мягкая реакция со стороны 45-го президента США, обычно куда более резкого в отношении противников, которых он, не сдерживаясь, поносил и оскорблял, демонстрировала, что Саудовская Аравия больше не входит в число его главных приоритетов, как это было во время его первого зарубежного турне в марте 2017 года, начатого с визита в Эр-Рияд. Он не бросился со всех ног на защиту королевства, давая тем самым понять наследному принцу Мухаммеду ибн Салману, что никакие хитросплетения международной политики не должны вставать на его пути к цели добиться переизбрания осенью 2020 года.

Но на следующей же неделе эти внешнеполитические вопросы, помимо желания Трампа, оказались в центре его предвыборной кампании: 24 сентября председатель Палаты представителей Конгресса США Нэнси Пелоси объявила о начале расследования по делу об импичменте Дональда Трампа в связи с подозрениями, что он и некоторые из его советников оказывали давление на украинское правительство, чтобы то «разобралось» с сыном сенатора Джо Байдена, у которого имелись деловые интересы в этой стране. Президент якобы использовал свои полномочия в личных интересах, поскольку сенатор был наиболее вероятным кандидатом от демократов в предстоявшей избирательной кампании. Появление внешнеполитических вопросов в американской предвыборной гонке, где традиционно на первом плане находятся социально-экономические проблемы, было непривычной ситуацией: но они только расширили повестку дня и стали основным камнем преткновения для действующего президента.

Действительно, менее чем через две недели общественное мнение и СМИ США сфокусировались на еще одной внешнеполитической проблеме, оказывающей сильнейшее влияние на внутреннюю политику: администрация Трампа приняла решение о выводе американских войск из северо-восточной Сирии. Эта территория находилась под контролем курдских Отрядов народной самообороны (YPG) с тех пор, как эти силы сыграли решающую роль в победе над ИГИЛ, ускорив падение Ракки, бывшей «столицы халифата», в октябре 2017 года ценой более 10 тысяч погибших в их рядах. Курды принесли множество жизней на алтарь победы над главной террористической организацией, сеющей смерть на Западе, особенно в Европе.

Президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган смотрел на YPG совсем иначе: для него, как мы видели выше, эта группировка была лишь сирийским крылом РПК (Рабочей партии Курдистана), запрещенной в Турции ирредентистской курдской партии, ведущей вооруженную борьбу против Анкары (ЕС и США также признают РПК террористической организацией). Президент Турции неоднократно заявлял, что, как только представится возможность, его войска войдут в Сирию для устранения угрозы безопасности Турции в виде YPG. В силу этого сохранялось присутствие на северо-востоке Сирии американских военных, которые помогали курдам при поддержке небольших контингентов французских и британских спецслужб преследовать и ликвидировать остатки игиловцев, допрашивать пленных и охранять лагеря, где содержались джихадисты и их семьи. Они также обеспечивали основную защиту тех же курдов от атак со стороны Турции.

Войска Эрдогана концентрировались на границе, и он требовал создания буферной зоны, свободной от присутствия курдов, глубиной 32 километра к югу от границы с Сирией. Американская армия также охраняла нефтяные месторождения северо-восточной Сирии, разрабатывавшиеся такими компаниями, как ConocoPhillips, после отвоевания их у ИГИЛ в конце 2017 года. Необходимость такой охраны продемонстрировала кровавая стычка с формированиями, подконтрольными Дамаску, попытавшимися захватить одну из нефтяных скважин в 2018 году. Возвращение производственных мощностей под контроль правительства Сирии действительно было ключевой политической задачей Владимира Путина: они могли приносить доход Дамаску, а значит, облегчить бремя финансовой поддержки Россией ее протеже Башара Асада.

Принятое 6 октября 2019 года решение о выводе американских войск открыло три дня спустя дорогу турецкому наступлению, которому предшествовали бомбардировки пограничных городов и набеги, совершаемые бывшими сирийскими повстанцами, среди которых были многочисленные джихадисты, переметнувшиеся в другой лагерь, ранее получавшие от ЦРУ оружие для «борьбы с ИГИЛ». Возмущение на Западе тем, что воспринималось как предательство американцами курдов, брошенных на произвол судьбы после того, какую роль они сыграли в борьбе с игиловцами, было столь бурным, что Президент Трамп опубликовал 9 октября сенсационное письмо своему турецкому коллеге, более близкое по форме к лексикону бывшего девелопера, автора книги «Искусство заключать сделки», чем к дипломатическим документам:

Давай выработаем выгодную сделку! Ты не хочешь быть ответственным за гибель тысяч людей, а я не хочу быть ответственным за уничтожение турецкой экономики – а я это сделаю!…Тебя запомнят с хорошей стороны, если ты сделаешь все правильно и по-человечески. Тебя навсегда запомнят как дьявола, если не произойдет ничего хорошего! Не строй из себя крутого парня. Не будь дураком!

Хотя сообщалось, что адресат этого послания пришел в такую ярость, что выбросил его в мусорную корзину, военная операция Турции продолжалась, как ни в чем не бывало. Более 100 тысяч человек покинули зону боевых действий, и каждый день местные формирования Сирийской Национальной Армии (финансируемые Анкарой) рапортовали о захвате все новых населенных пунктов. 11 октября бойцы-исламисты группировки «Ахрар аш-Шаркия» («Свободные люди Востока»), подразделения СНА, взяли в плен, а затем под крики «Аллах Акбар!» замучили до смерти Хеврин Халаф, молодую руководительницу одной из курдских светских прогрессистских партий, и еще трех курдских пленных. Растиражированная в соцсетях видеозапись казни живо напомнила о зверствах ИГИЛ в период расцвета «Исламского халифата». 13 октября бомбардировка лагеря для бывших игиловцев в городе Эт-Телль-эль-Абьяд привела к побегу 745 заключенных. Поставленный в затруднительное положение Белый Дом поначалу эту информацию опроверг, но позже она была подтверждена высокопоставленными источниками в американской администрации.

В тот же день стало ясно, что любительской политике Дональда Трампа на Ближнем Востоке противостоит гораздо более опытный игрок, уже выставлявший президента США на посмешище на Хельсинкском саммите летом 2018 года: Владимир Путин. Российский лидер не замедлил воспользоваться неверными ходами американского коллеги. При его посредничестве была достигнута договоренность между блокированными сирийскими курдами и Дамаском, позволявшая войскам Башара Асада продвинуться на север, вплоть до соприкосновения с турецкими силами, на территорию, контролировавшуюся YPG, ранее недоступную для них из-за присутствия американских военных. Американцы к тому моменту по приказу Дональда Трампа отходили на восток, на границу с Ираком, уничтожая напоследок свою инфраструктуру, чтобы она не досталась никому. Разрушен был и гигантский цементный завод, построенный французской компанией «Лафарж», растащенный сначала повстанцами, а затем джихадистами до такой степени, что вынужден был остановить производство. Хозяин Кремля, таким образом, продолжал реализовывать свою цель, поставленную с тех пор, как он в конце 2015 года позволил войскам Асада начать отвоевывать Сирию, – дать своему протеже возможность вернуть как можно больше земли, которая еще не находилась под контролем Дамаска, и без единого выстрела.

Путин также ясно дал понять Эрдогану, что Москва, а не Вашингтон, будет устанавливать границы турецкого наступления. Если Трамп эгоистически принес курдов в жертву своей предвыборной кампании, то российский президент со своей стороны оставался верен (по крайней мере до определенной степени) народу, многие лидеры которого были выпестованы советским КГБ, его родным ведомством. Сохранение полуавтономного курдского военного контингента в северо-восточной Сирии благодаря соглашению, заключенному на базе Хмеймим с режимом Асада при посредничестве России, позволяло также держать Турцию на коротком поводке. Для Путина не было большего удовольствия, чем танцевать с Эрдоганом, пока у того курдский камушек в ботинке.

Еще один тест на то, кто на самом деле задает стандарты на Ближнем Востоке, был устроен, когда Трамп 17 октября 2019 года направил вице-президента Майка Пенса в Анкару, чтобы успокоить Эрдогана, разгневанного получившим печальную известность письмом от 9 октября. Пенс, мало того что не являлся экспертом в области внешней политики, так еще и имел опыт конфликта с Эрдоганом в 2018 году, когда тот заключил в измирскую тюрьму американского пастора, причем евангелиста, как и сам Пенс. Вице-президент попытался справиться с растущим недовольством американского общества, организовав временное прекращение военных действий между войсками Анкары и YPG. И если турецкие регулярные войска более-менее соблюдали условия прекращения огня, подконтрольные Турции сирийские формирования и не думали этого делать, открыто издеваясь над американским посредничеством. Подливая масла в огонь, Владимир Путин 22 октября принял Эрдогана в Сочи и продемонстрировал всему миру настоящее «искусство заключать сделки». «Меморандум из 10 пунктов», подписанный по итогам двусторонней встречи на черноморском курорте, гласил, что граница между Сирией и Турцией будет патрулироваться совместными российско-турецкими силами к востоку и к западу от находящегося под контролем Анкары участка сирийской территории между Эт-Телль-эль-Абьядом и Рас аль-Айном, а совместные российско-сирийские патрули (из правительственных войск) будут контролировать подходы к обретенному Турцией анклаву, не допуская его расширения. Америка – и Запад – были без боя выведены с сирийского театра военных действий.

Как следствие, американские войска и французский и британский спецназ передислоцировались к востоку от Евфрата для «охраны» нефтяных месторождений, разрабатывавшихся, в первую очередь, компанией ConocoPhillips (на базах Румейлан на севере и ас-Суар на юге). Эти действия квалифицировались официальным представителем Минобороны России, которое стремилось к скорейшему возвращению углеводородных ресурсов под контроль Дамаска, как «бандитизм». Что касается Башара Асада, он снова прибег к националистической риторике, призывая оказывать в Сирии поддержку «любой группе, которая вольется в народное сопротивление Эрдогану и Турции… Если мы не сделаем этого, значит, мы недостойны нашей родины!» Подобная декларация не могла быть сделана без одобрения Кремля: для Эрдогана это было знаком того, что Путин вновь переформулирует свою политику теперь, когда главная цель Москвы – вывод американских войск из приграничной зоны и замена американских патрулей российскими военными – достигнута.

В разгар этой катастрофической для международной репутации США ситуации Дональд Трамп, оказавшийся под перекрестным огнем демократов и некоторых республиканцев из-за непродуманного вывода войск из Сирии и стоявший перед угрозой импичмента в Конгрессе из-за «украинского дела», прибег к проведению резонансной военной операции в надежде, что она принесет столь необходимую ему положительную реакцию общества и одобрение его лидерских качеств: к ликвидации Абу Бакра аль-Багдади, самопровозглашенного халифа эфемерного «Исламского государства». Сам по себе аль-Багдади не имел больше никакого серьезного влияния после окончательного разгрома недобитых игиловцев в Багузе в марте 2019 года, а несколько выложенных с тех пор в сеть видеообращений, в которых он вновь превозносил джихад, были лишь напоминанием, что он еще лает, но уже давно не кусает. Однако имя его как олицетворение зверств джихадистов все еще склонялось на всех перекрестках, и его устранение принесло бы политические дивиденды любому, кто бы смог это сделать. Но время и условия проведения этой операции породили ряд вопросов, и она оказалась лишь лучиком света в темном царстве злоключений президента США.

В ночь с 26 на 27 октября 8 американских вертолетов снялись со своих иракских баз в Эрбиле в Курдистане и в Айн-аль-Асаде в провинции Анбар. На их борту находилось около сотни бойцов элитных подразделений, в том числе арабского происхождения, а также собаки и высокоточное оружие. Десант высадился в деревне Бариша в идлибской зоне деэскалации, в пяти километрах от турецкой границы. Эта территория контролировалась российской и турецкой авиацией, а на земле – местной милицией «Хайат Хурас ад-Дин» («Организация Стражей Ислама»), одним из многочисленных ответвлений «аль-Каиды», тесно связанным с турецкой разведкой. Их лидер, приютивший у себя аль-Багдади, был весьма своевременно пристрелен во время операции. Убежище халифа Исламского государства было со всех сторон окружено и атаковано, и он погиб, скрываясь от преследователей в подземном туннеле, приведя в действие пояс шахида. Дональд Трамп, наблюдавший за ходом операции на видеомониторе в Белом доме, так живописал последние мгновения жизни аль-Багдади на пресс-конференции:

Он бежал в туннель, оканчивающийся тупиком. Он скулил, плакал и кричал всю дорогу… Он умер как пес, он умер как трус. Мир стал теперь гораздо безопаснее.

Операция по ликвидации аль-Багдади в значительной степени была призвана напомнить об устранении Бен Ладена в его пакистанском убежище 2 мая 2011 года. В сущности, оба были уничтожены американскими военными в момент, когда они уже ничего собой не представляли – политически они уже были трупами. Но основатель «аль-Каиды» был птицей куда более высокого полета и внушал уважение значительно большему количеству джихадистов, чем бывший главарь ИГ. А сдержанное описание Бараком Обамой событий в пригороде Абботтабада резко контрастировало с бахвальством его преемника, который с удовольствием смаковал детали смерти аль-Багдади. Далее в 2011 году администрация Обамы действовала преимущественно самостоятельно, уничтожив Бен Ладена после захвата его связного. Совсем иначе дело обстояло с операцией в Барише: несмотря на упоминания о том, что информация о местонахождении «врага общества номер один» исходила от информатора, перебежавшего к сирийским курдам, и что значительную помощь оказали неназванные иракские (курдские?) спецслужбы, почти невозможно поверить в то, чтобы аль-Багдади жил в двух шагах от турецкой границы, на территории, контролируемой исламистами, представлявшей собой проходной двор для турецкой разведки, и Анкара ничего об этом не знала. В какой степени эта своевременная ликвидация была услугой за услугу после вывода Трампом американских войск из северо-восточной Сирии, позволившего турецкой армии пересечь сирийскую границу и открывшего «зеленую улицу» Владимиру Путину? На тот момент, когда пишутся эти строки (ноябрь 2019 года) в США циркулирует множество гипотез, и официальное расследование, безусловно, прольет свет на операцию в Барише – тем более после выступления спикера Палаты представителей Конгресса США Нэнси Пелоси с критикой Трампа за то, что он «проинформировал об этой операции Россию до того, как рассказал о ней руководству Конгресса…» Президент Эрдоган по крайней мере оперативно снял пенки с этой акции. 14 ноября 2019 года он был с большой помпой принят в Белом доме в сопровождении своего зятя (и по совместительству министра финансов Турции) и в присутствии главного американского зятя – Джареда Кушнера, имевшего с 2012 года непосредственное отношение к Trump Tower в Стамбуле, торжественно открытой в свое время Эрдоганом. Президент Турции собственноручно вернул своему американскому коллеге его письмо от 9 октября, подтвердил намерение приобрести российские ракеты и, не морщась, выслушал сенаторов, критиковавших нарушение им прав человека.

Второй раз в новейшей истории США, после того как провал операции по освобождению заложников в Тегеране помог Рональду Рейгану в 1980 году оставить не у дел Джимми Картера, хитросплетения ближневосточных кризисов могут спустя четыре десятилетия сыграть ключевую роль на выборах президента США. Четыре десятилетия хаоса, из которого Запад – и Ближний Восток – должны выйти как можно скорее…

Общее заключение. Ближневосточные разломы и мировая тектоника

За истекшие сорок лет Средиземноморье и Ближний Восток испытали масштабные потрясения, сделавшие этот регион средоточием схваток, в которых рождался новый мировой порядок в начале XXI века. На постоянно возобновлявшиеся и на каждом новом витке все более ожесточенные боевые действия здесь накладывались ключевые международные конфликты, последовательность и взаимосвязь которых мы пытались проследить на предыдущих страницах.

После войны Судного дня 1973 года арабо-израильское противостояние, которое было в ней структурообразующим, уступило место динамике роста цен на нефть и подпитывавшегося им параллельного подъема политического исламизма. Последний раздробился в ходе судьбоносного 1979 года, когда афганский джихад совпал с Иранской революцией. Противостояние с еврейским государством отныне затмил конфликт между шиитским полумесяцем и суннитским блоком. Джихадизм, нанеся смертельный удар СССР в 1989 году и завершив тем самым ХХ век, эффектно выплеснулся за пределы традиционного исламского пространства 11 сентября 2001 года, когда «аль-Каида» совершила теракты в США. Так открылась незаживающая рана третьего тысячелетия.

Впрочем, стратегии Бен Ладена, как и «войны с террором», объявленной ему Вашингтоном, провалились в 2005 году, будучи поглощенными межконфессиональной резней в оккупированном Ираке. Но следствием их в следующее десятилетие стало распространение ИГИЛ от Месопотамии до неблагополучных европейских предместий. Начавшаяся в таких условиях «арабская весна» 2011 года превратилась в заложницу исламизма после короткой фазы демократической эйфории. За исключением Туниса (хотя и там вновь обретенным свободам по-прежнему угрожает экономическая нестабильность), остальные затронутые движением страны скатились в авторитаризм или в опустошительные гражданские войны, эпицентром которых стал Левант с установлением «исламского халифата» в 2014–2017 годах.

Эта драма равным образом проецировалась на Запад из-за притока миллионов беженцев и нелегальных иммигрантов, которые бежали через Средиземное море из Ливии и Турции и вызывали ответную реакцию в виде роста популярности крайне правых, напуганных натиском ислама и угрозой «великого замещения». Все это ослабляло в том числе Германию, Италию, Венгрию, которые испытывали искушение вернуться к тоталитаризму, ставящему под сомнение сам дух и жизнеспособность Европейского Союза. Одновременно ущерб этому духу единения наносил и американский президент Дональд Трамп. Он положил начало сворачиванию системы многосторонних отношений, выходя из договоров, среди которых не только СВПД, регулирующий иранскую ядерную программу, но и соглашения о глобальном потеплении и международной торговле. Вывод американских войск из Сирии был последней попыткой вывести США из ближневосточного тупика. Тем временем Владимир Путин извлекал выгоду из своего успеха в Сирии, чтобы вновь укрепить мощь России, а Китай раскидывал по Ближнему Востоку сети своего влияния через новые Шелковые пути.

В этой кажущейся на первый взгляд хаотичной ситуации появляются тем не менее системообразующие факторы завтрашнего мира. Эти полвека, протекавшие, как мы отмечали, под знаком «Корана и барреля», были отмечены постоянным ростом цен на энергоносители и распространением политического исламизма. Между тем эта корреляция в среднесрочной перспективе уже не работает. С одной стороны, добыча сланцевых нефти и газа, особенно в США, значительно повысила предложение. С другой, переход транспорта на электроэнергию снизил спрос. В 2014–2016 годах цены на нефть упали на 70 %, ускорив приход «революции в отеле “Ритц-Карлтон”» в Саудовской Аравии, главной арабской нефтяной монархии.

Эта «революция» выразилась в радикальных мерах, предпринятых для снижения зависимости от ренты наследным принцем и самым влиятельным деятелем королевства Мухаммедом ибн Салманом. Они сопровождались смягчением нравов, подрывавшим непререкаемый авторитет ваххабитских улемов, их влияние на власть, а также их возможности спонсировать распространение салафизма по планете. Эта тенденция необязательно будет следовать логике линейного процесса: конъюнктурные явления, саудовско-российское соглашение о стабилизации добычи и росте нефтяных котировок, неопределенность с иранским экспортом дали Эр-Рияду и Москве краткую финансовую передышку. Но структурные изменения неизбежны, и заявленное стремление ускорить переход к цифровой экономике в странах Персидского залива свидетельствует о соответствующем настрое руководителей этих государств.

Они предполагают тем не менее дистанцирование от салафитской идеологии, которая, впрочем, идеально адаптирована к виртуальному миру. Это демонстрируют призыву к джихаду в режиме онлайн, являющиеся отныне одним из основных средств прозелитизма в мировом масштабе. Но это касается только использования информационных технологий, восприятия данных и даже манипулирования ими, а не создания компаний в сфере высоких технологий, производящих новое «богатство народов». Сохранение авторитарных режимов, душащих частную инициативу и ограничивающих гражданские свободы, разумеется, не самый благоприятный фактор для творческого начала, но провал процессов демократизации, инициированных «арабской весной» 2011 года и подавленных исламизмом, ставит вопрос культурной реформы в отношении догмы как предпосылки трансформации взаимоотношений общества и государства.

Между тем смешение того, что в Коране именуется арабскими словами «дин» (религия, духовное) и «дунья» (мирское, материальное), приводит к установлению порядка, вынужденно остающегося в подчинении у религии. При этом божественный суверенитет, воплощенный в исламских священных текстах, замещает суверенитет демоса – народа, образующего нацию. Рента, которую ее получатели представляли манной небесной, ниспосланной Всевышним в качестве вознаграждения самым верным его последователям, разрушает гражданское общество, поскольку препятствует накоплению богатств трудом и предпринимательством. Она создает порочный круг, позволяющий олигархиям, которых защищают их преторианцы и легитимизируют муллы в чалмах, удерживать власть и распределять эту ренту с целью сохранения социального мира. Более того, она ограничивает горизонт изменений в мире высшего духовенства: принца обличали как нечестивца, порочного человека, чуждого высшей истине, на единственно верное толкование которой претендовали исламистские проповедники. Таким был процесс, приведший к установлению «исламского халифата».

Показательно, что основным ресурсом этого государства – «дауля», как оно именовалось его адептами, была нефть, перевозимая контрабандой в автоцистернах в соседние государства. Она принесла ИГ миллионы нефтедолларов, сделав его богатейшей террористической организацией на планете. Рента использовалась криминальным способом для финансирования «Исламского Государства» и его видения шариата, навязчиво доказываемого и показываемого в бесчисленных видеосъемках расправ, пыток и обезглавливаний строптивцев. Это был «чудовищный» в прямом смысле апогей рентного государства. Его окончательная ликвидация помимо ужасной разрухи оставила после себя посмертный памятник с эпитафией «Fuck ISIS», фигурирующей среди прочих граффити на обломках минарета, торчащих над развалинами мечети ан-Нури. Именно там в июле 2014 года Абу Бакр аль-Багдади провозгласил «халифат», освятивший подчинение политического порядка религиозным установлениям, в качестве гаранта которых он выступал.

Лишение ИГИЛ территории довершило процесс его морального краха. Да и по сей день многочисленные фанатики – от тюрем во французских пригородах до сирийских пустынь и мосульских лагерей для перемещенных лиц – хранят в сердце его смертоносный идеал. Но разгром, трактуемый на форумах джихадистов в соцсетях как ниспосланное свыше испытание, оставил их без средств для продолжения борьбы.

«Братья-мусульмане» со своей стороны потерпели историческое поражение со свержением президента Мухаммеда Мурси в Каире в июле 2013 года. Их ячейки по-прежнему функционируют от Европы до Турции и Катара. Но их способность воплощать в себе благочестиво-обывательскую альтернативу революционному хаосу «арабской весны», к которой благосклонно относился президент Обама и которую охотно рекламировал телеканал «аль-Джазира», отныне уже неактуальна. В Турции, хотя традиционные исламские ценности здесь по-прежнему защищаются правящей ПСР, приоритет, который Эрдоган отдает национализму на фоне курдского ирредентизма и сирийского бедлама, уменьшает поддержку, оказываемую «Братьям».

Катар, который к осени 2019 года уже не первый год нес на себе тяготы эмбарго и блокады, введенных по инициативе соседей – Саудовской Аравии и ОАЭ, сделал защиту своих территории и интересов краеугольным камнем внешней политики и мягкой силы в надежде на благополучное проведение в 2022 году чемпионата мира по футболу. У Катара сейчас приоритеты поважнее, чем поддержка «Братьев» по всем азимутам, как это было в 2012 году. У соперников-саудовцев отношения салафизма с монархией проходят испытания беспрецедентным кризисом. Чем дольше он продолжается и углубляется, тем более ограничивается доступ салафитов к баснословным финансовым ресурсам, который они имели последние полвека. В шиитском лагере успехи на поле боя, достигнутые в Ираке, а главное в Сирии, прежде всего, дело рук сил «аль-Кудс», командующий которыми генерал Касем Сулеймани, хотя и воплощал в себе этос Исламской республики, одновременно являл собой пример офицера-националиста, в котором некоторые видели альтернативу теократии, оказавшейся под жестким давлением из-за возобновления экономических санкций после выхода США из СВПД.

Политический исламизм в различных его проявлениях, таким образом, проходит через одно из главных испытаний в своей истории. Констатация этого факта не дает оснований судить о его способности адаптироваться, которую он демонстрировал ранее. Как мы отмечали в первой части этой книги, после поражений в Алжире и Египте в 1997 году, джихадизм видоизменился, выйдя на мировую авансцену в обличье «аль-Каиды». Затем крах этой организации проложил дорогу появлению ИГИЛ. Это диалектическое, почти по Гегелю, движение прошло за четыре десятилетия через три последовательных фазы – утверждения, отрицания и преодоления. Истощило ли оно потенциал своей модели политической мобилизации на фоне структурного падения нефтяной ренты? Или же оно сумеет найти новую форму выражения, способную зажечь обнищавшие массы, проживающие в странах, экономика и общество которых в руинах – как в Сирии, Ираке, Йемене или Ливии, если брать только самые трагичные примеры из десятых годов?

Причастность к этим трагедиям джихадистских поджигателей войны и других исламистов неоспорима, и можно подумать, что именно их считают за них ответственными. Но, как я мог убедиться в ходе дебатов в университетском городке Мосула в апреле 2018 года, где корпуса факультетов, разрушенные бомбардировками авиации стран западной коалиции, соседствовали со зданиями, взорванными ИГИЛ, ответственность за хаос распределяется между многими его участниками. В городе, где часть населения приспособилась к «халифату» Абу Бакра аль-Багдади, некоторые из выступавших настаивали на необходимости коренной культурной революции. Именно она должна отделить священные тексты, узурпированные теми, кто толкует их буквально, от организации гражданского общества и его отношений с государством. Но другие, настроенные не менее решительно, не скрывали своего подозрительного отношения к Западу в целом, который обвинялся в том, что создал ИГИЛ с единственной целью уничтожить с его помощью страны, на которые он распространил свое влияние. Эта теория заговора очень популярна в арабском мире и постоянно подпитывается соцсетями. Корни ее следует искать в 11 сентября 2001 года, когда гордость от того, что мусульмане нанесли удар по самолюбию Америки, смешивалась с обвинениями в адрес израильского Моссада в том, что тот совершил теракт, чтобы переложить вину на мусульман.

Масштаб разрушений в иракском Мосуле, где около семисот тысяч человек, выгнанных бомбардировками из своих жилищ и выживающих в расположенных на окраинах палаточных городках, считают, что о них забыли и государственные органы власти, и международные организации, очевидно, способствует нарастанию озлобления. С учетом этого проекты восстановления, в которых, наряду с другими структурами, готова принять участие ЮНЕСКО, играют огромную роль как для облегчения мук перемещенных лиц, так и в силу символического значения, которое будет иметь постигиловское возрождение. Если оно затянется, нетрудно представить, как это скажется на попытках вывести Ближний Восток из хаоса.

Это возрождение станет настоящим испытательным полигоном для сирийского проекта, тем более масштабного, что война опустошила всю территорию страны, в особенности города от Ракки до Алеппо, Хомса и пригородов Дамаска. Но это при условии, что будет найдено политическое решение, что на момент написания этих строк (осень 2019 года) по-прежнему зависит от соотношения сил на местах и от консенсуса России и стран Запада, являющихся гарантами мирного процесса. Это согласие является краеугольным камнем адекватной реинтеграции всего ближневосточного региона в общемировой порядок, способствующей его процветанию. Без него возрождение Леванта останется пустым обещанием.

Приложения

Благодарности

Ответственность за приведенные в книге мнения и выводы лежит только на мне, но их появление стало возможным благодаря как многочисленным встречам, так и той помощи и поддержке, без которых этот труд никогда не увидел бы свет. Прежде всего, я хотел бы выразить благодарность Джамалю Даниэлю за то, что тот поделился со мной своими знаниями по вопросам энергетики и Ближнему Востоку, а также своим видением будущего интегрированного Леванта, где, как он твердо убежден, все левантинцы будут неразрывно связаны общей культурной идентичностью. Мои коллеги Бернар Ружье, Фабрис Баланш, Лулува ар-Рашид, Франк Дебье, Александр Казеруни вычитывали всю или часть рукописи на различных стадиях работы над ней и делились со мной своими замечаниями, соображениями и убеждениями, сложившимся у них благодаря знакомству с предметом исследования. Мне также оказывала бесценную материальную и моральную поддержку кафедра Ближнего Востока и Средиземноморья Высшей нормальной школы, в первую очередь ее сотрудники Юго Мишрон и Дамьен Саверо, которые, не жалея времени, охотно включились в работу. Ежемесячный семинар «Насилие и догма», проводимый с осени 2015 года в ВНШ при участии множества французских и зарубежных преподавателей, стал полигоном для обкатки множества гипотез, сформулированных в данной книге. С удовольствием выражаю здесь благодарность Мохаммеду Али Амир-Моэззи и Хела Уарди за наше плодотворное общение. У меня также была возможность в реальном времени протестировать работу над различными главами по ходу чтения курса «Ближневосточные кризисы» на Ближневосточно-средиземноморской платформе свободомыслия, которой я заведовал в 2017–2018 годах в Университете Лугано (Университет итальянской Швейцарии). Моя признательность ректору университета профессору Боасу Эресу за предложение читать этот курс, а также Марии-Кристине Райнхарт, администратору Платформы, и моей коллеге, доктору Федерике Федиани, которая обеспечила сопровождение семинара.

Поездкам, которые я совершил, чтобы собрать материал для последней части этой книги в первом полугодии 2018 года, содействовали власти Палестины и Израиля, Туниса, Саудовской Аравии, Ирака, Турции и России, которые найдут здесь выражение моей благодарности. В Иерусалиме Муниб аль-Масри и Сари Нусейбе, как обычно, осветили мне положение на Святой земле. В Тель-Авиве Итамар Рабинович помог мне разобраться с ключевыми проблемами израильской политики. В Тунисе Брижит Курми, Бадр Уали, Хайям Турки поделились своей информацией о Ливии и Тунисе. В Саудовской Аравии Франсуа Гуйетт, Кристиан Робен, коллектив фонда «Миск» позволили мне оценить происходившие в стране важные изменения. В Ираке, находясь в сложных условиях, я имел удовольствие пообщаться в Багдаде с Ясиром Абдулхусейном в Институте международных отношений, в Центре ан-Нахрейн с Сафой аш-Шейх и в Мосульском университете с моим коллегой профессором Мухаммедом Зухейром Зейданом. В Эрбиле и Найнаве мой друг Наджиб Михаил «чудесным образом» нашел способ организовать мои перемещения, а его преосвященство Бутрос Мушех оказал мне гостеприимство в семинарии Каракоша. Лулува ар-Рашид была моими глазами и ушами в этом краю, с трудностями которого она знакома лучше кого бы то ни было. В Стамбуле и Анкаре Ахмет Давутоглу охотно делился со мной долгими воспоминаниями о годах, проведенных на правительственной службе. Плюс я извлек немалую пользу из аналитических выкладок сотрудников Министерства иностранных дел, а также экспертов, основных аналитических центров турецкого МИДа. Наконец, в Москве Игорь Деланоэ и мой коллега профессор Виталий Наумкин, директор Института востоковедения РАН, делились со мной своими знаниями – в продолжение бесед, которыми удостаивал меня в 2014 году покойный Евгений Примаков. Публикация книги на русском языке стала возможной во многом благодаря самоотверженному труду бывшего и ныне действующих сотрудников МГУ Александра Пешкова, Василия Кузнецова и Никиты Краюшкина.

Я также извлек немалую пользу из встреч с множеством действующих политиков, которых благодарю за то, что нашли время на общение со мной.

Мне очень приятно закончить данный список выражением благодарности отделам культурного сотрудничества и дипмиссиям МИД Франции, которые всегда любезно содействовали налаживанию мной контактов и моим поездкам, когда в этом возникала необходимость. Привилегия это или драма возраста, но многие из тех, на кого повлияло происходящее на Ближнем Востоке и в Средиземноморье, и тех, кто сейчас следит за событиями, были моими соучениками – если говорить о самых старших – или моими бывшими студентками и студентами. В момент, когда эта книга готовится к печати, огромная радость вновь обрести живых свидетелей прошлого во имя настоящего и будущего.

Хронологический указатель

622 (Аравия): Хиджра (переселение) пророка Мухаммеда и его последователей в Медину.

625 (Аравия): Битва при Ухуде, гибель Мусаба ибн Умайра, сподвижника Пророка.

632 (Аравия): Смерть пророка Мухаммеда в Медине.

636 (Ирак): Битва при Кадисии. Окончательная победа халифа Умара над государством Сасанидов.

680 (10 октября, Ирак): Гибель имама Хусейна ибн Али, внука Пророка, принявшего мученическую смерть в Кербеле от рук воинов суннитского халифа Язида.

1453 (29 мая): Падение Византийской империи в результате взятия Константинополя султаном Мехмедом II Завоевателем (Фатихом).

1799 (Египет): Экспедиция Наполеона Бонапарта.

1836 (Египет): Публикация труда шейха-реформатора Рифаа ат-Тахтави «Извлечение чистого золота из краткого описания Парижа, или Драгоценный диван сведений о Париже».

1916 (19 мая): Подписание соглашения Сайкса – Пико.

1920: Лига Наций выдает мандаты на управление Левантом Франции и Великобритании.

1920 (10 августа): Подписание Севрского мирного договора.

1923 (24 июля): Подписание Лозаннского мирного договора.

1924 (3 марта): Ликвидация Османского халифата.

1928 (Египет): Хасан аль-Банна основывает в Исмаилии организацию «Братья-мусульмане».

1931 (16 сентября, Ливия): Казнь через повешение Умара аль-Мухтара режимом Муссолини.

1932 (21 сентября): Создание государства Саудовская Аравия.

1936 (Босния): Создание ассоциации «аль-Хидайе», вдохновленной «Братьями-мусульманами».

1941 (Босния): Основание организации «Млади муслимани» («Молодые мусульмане»).

1945 (4–11 февраля, СССР): Ялтинская конференция союзных держав.

1945 (14 февраля, Египет): Пакт «Куинси», соглашение между Франклином Д. Рузвельтом и королем Абдул-Азизом ибн Саудом, подписанное на борту крейсера «Куинси» в Большом Горьком озере Суэцкого канала.

1945 (Югославия): Роспуск режимом Тито боснийской ассоциации «аль-Хидайе».

1948 (15 мая, Израиль): Давид Бен-Гурион провозглашает образование Государства Израиль.

1948 (май, Палестина): сотни тысяч палестинцев изгнаны со своих земель – Накба («катастрофа»).

1949 (Босния): Режим Тито распускает организацию «Млади муслимани».

1952 (23 июля, Египет): Гамаль Абдель Насер и Движение свободных офицеров приходят к власти.

1953 (США): Джордж Буш-старший, будущий президент США, основывает Zapata Petroleum Company.

1954 (26 октября, Египет): Покушение на президента Насера приводит к запрету и роспуску «Братьев-мусульман».

1956 (октябрь, Египет): Суэцкий кризис. Ввод вооруженных сил англо-франко-израильской коалиции на территорию Суэцкого канала, национализированного Насером, и их вывод оттуда под давлением международного сообщества.

1956 (апрель, Тунис): Хабиб Бургиба занимает пост премьер-министра. 25 июля 1957 года он становится президентом Республики.

1958 (октябрь, Сирия): в Алеппо родился Мустафа Ситт Марьям Насар, он же Абу Мусаб ас-Сури.

1962 (Йемен): Египетская армия оказывает помощь силам республиканцев в борьбе с монархистами, которых поддерживает Саудовская Аравия.

1962 (15 декабря, Саудовская Аравия): Наследный принц Фейсал учреждает в Мекке Всемирную исламскую лигу.

1964 (Ирак): Начало ссылки аятоллы Хомейни в Эн-Наджафе.

1966 (29 августа, Египет): Казнь через повешение Сеййида Кутба, главного идеолога «Братьев-мусульман» и автора «Вех на пути».

1966 (20 октября, Иордания): в Зарке родился Ахмед Фадыль ан-Наззаль аль-Халейла, впоследствии Абу Мусаб аз-Заркауи.

1967 (5–10 июня): Шестидневная война, «отступление» (накса) арабских стран. Израиль занимает Синайский полуостров, Сектор Газа, Западный берег реки Иордан, Восточный Иерусалим и Голанские высоты.

1967 (27 ноября, Франция): Генерал де Голль объявляет на пресс-конференции, что Франция прекращает поставки оружия Израилю и другим воюющим странам.

1969 (1 сентября, Ливия): Полковник Кадаффи свергает короля Идриса I.

1969: Ясир Арафат, лидер Организации Освобождения Палестины (ООП), покидает Каир и поселяется в Иордании.

1969 (3 ноября): Главнокомандующий ливанской армии и Ясир Арафат заключают Каирское соглашение о признании экстерриториальности лагерей палестинских беженцев в Ливане.

1970 (6 сентября, Иордания): Боевики Народного фронта освобождения Палестины (НФОП), руководимого Жоржем Хабашем, сажают три угнанных пассажирских самолета в аэропорту города Зарка.

1970 (12 сентября, Иордания): Палестинские погромы в ходе «черного сентября».

1970 (28 сентября, Египет): После смерти Насера его преемником становится Анвар Садат.

1970 (Босния): Алия Изетбегович публикует манифест «Исламская декларация», вдохновленный «Вехами на пути» Сеййида Кутба.

1971 (июль, Ирак): В Самарре родился будущий глава ИГИЛ Ибрахим Аввад Ибрахим Али аль-Бадри, он же Абу Бакр аль-Багдади.

1973 (6–25 октября): Война Судного дня (известная также как «Октябрьская война» и «война Рамадана»). Четырехкратное увеличение цен на нефть в результате действий арабских стран – экспортеров нефти.

1975 (13 апреля, Ливан): Начало гражданской войны. Нападение фалангистской (маронитской) милиции на автобус с палестинцами.

1976 (июнь, Ливан): Хафез Асад направляет в страну контингент сирийских войск.

1977 (15 ноября, США): Визит шаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви в Вашингтон провоцирует массовые демонстрации протеста.

1977 (20 ноября, Египет): Выступление Анвара Садата в израильском кнессете.

1978 (14 марта, Ливан): Ввод израильских войск в Южный Ливан (операция «Литани»).

1978: Аятолла Хомейни по окончании ссылки в Эн-Наджафе перебирается в пригород Парижа Нофль-ле-Шато.

1979 (1 февраля, Иран): Триумфальное возвращение аятоллы Хомейни в Тегеран.

1979 (26 марта, США): Подписание в Вашингтоне мирного договора между Египетом и Израилем.

1979 (4 ноября, Иран): Начало дипломатического кризиса, связанного с захватом заложников в посольстве США.

1979 (20 ноября, Саудовская Аравия): Захват заложников в крупнейшей мечети Мекки боевиками во главе с Джухайманом аль-Утайби. После двухнедельной осады заложников освобождают в ходе операции с участием Группы вмешательства Национальной жандармерии Франции (GIGN).

1979 (25 декабря, Афганистан): Ввод в страну советских войск.

1980 (9 апреля, Ирак): Казнь режимом Саддама Хуссейна аятоллы Мухаммеда Бакира ас-Садра, личного представителя Хомейни.

1980 (27 июня, Сирия): Сотни исламистов, отбывавших наказание в тюрьме Тадмор близ Пальмиры, ликвидированы после покушения на президента Хафеза Асада.

1980 (сентябрь): Начало ирано-иракской войны.

1981 (май): Создание Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), объединяющего суннитские нефтяные монархии Арабского полуострова.

1981 (6 октября, Египет): Убийство Анвара Садата боевиками организации «аль-Джихад».

1981 (15 декабря, Ливан): подрыв «живой бомбы» у посольства Ирака.

1982 (6 июня, Ливан): Операция «Мир Галилее». Военное вторжение на территорию Ливана сил Израиля, продвинувшихся до пригородов Бейрута. Создание «Хизбаллы», шиитской партии прохомейнистской ориентации.

1982 (сентябрь, Ливан): Фалангистские милиции устраивают резню в лагерях палестинских беженцев Сабра и Шатила. Прибытие в Ливан миротворцев Многонациональных сил (МНС) под эгидой ООН.

1982 (Алжир): Мустафа Буяли основывает Вооруженную исламскую группу (ВИГ).

1982 (25 апреля): Египет возвращает Синайский полуостров, захваченный Израилем в 1967 году.

1982 (17 ноября, Иран): Создание Верховного Совета Исламской революции в Ираке (ВСИРИ) под руководством аятоллы Мухаммеда Бакира АльХакима.

1983 (апрель, Ливан): Теракт в посольстве США, 63 погибших.

1983 (23 октября, Ливан): Взрывы в казармах американских и французских миротворцев МНС в Бейруте (256 и 58 погибших соответственно).

1984 (март, Ливан): Вывод Многонациональных сил (МНС) из страны.

1984 (Сирия): Родился Абу Мухаммед аль-Джуляни, будущий руководитель джихадистской организации «Фронт ан-Нусра».

1984: Иран выпускает почтовую марку «памяти мученика Сеййида Кутба».

1985 (февраль, Ливан): Юридическое оформление организации «Хизбалла».

1985 (22 марта, Ливан): Начало серии захватов в заложники иностранных граждан.

1985 (точная дата неизвестна): Публикация в Пакистане манифеста Абдуллы Аззама «Присоединяйтесь к каравану!».

1986 (15 апреля, Ливия): Бомбардировки дворца Кадаффи в Триполи американской авиацией.

1987 (7 ноября, Тунис): Хабиб Бургиба смещен премьер-министром Зин аль-Абидином Бен Али.

1987 (декабрь): Начало первой Интифады, известной как «война камней».

1988 (18 августа, Палестина/Израиль): Публикация хартии ХАМАС.

1988 (20 августа): Окончание ирано-иракской войны.

1988 (4 октября, Алжир): На фоне массовых волнений власти принимают исламистских лидеров.

1988 (21 декабря, Великобритания): Взрыв Boeing-747 авиакомпании Pan American над Локерби, Шотландия. В организации теракта подозревается режим Кадаффи.

1989 (14 февраля, Иран): Фетва Хомейни, выносящая смертный приговор автору «Сатанинских стихов» Салману Рушди.

1989 (15 февраля, Афганистан): Вывод советских войск из страны.

1989 (март, Алжир): Основание Исламского фронта спасения (ИФС) в столичной мечети Абд аль-Хамида Бен Бадиса.

1989 (3 июня, Иран): Смерть Хомейни.

1989 (30 июня, Судан): Омар аль-Башир осуществляет государственный переворот. «Серым кардиналом» полковника становится проповедник Хасан ат-Тураби.

1989 (18 сентября, Франция): В колледже города Крей (департамент Уаза) разворачивается скандал, связанный с ношением исламского хиджаба.

1989 (3 августа, Иран): Избрание Хашеми Рафсанджани президентом Республики.

1989 (19 сентября): Взрыв самолета французской авиакомпании UTA над пустыней Тенере в результате теракта, организованного по указанию Кадаффи.

1989 (22 октября, Саудовская Аравия): Подписание Таифских соглашений, положивших конец гражданской войне в Ливане.

1989 (9 ноября, Германия): Падение Берлинской стены.

1989 (24 ноября, Пакистан): В Пешаваре ликвидирован Абдулла Аззам.

1990 (22 мая, Йемен): Президент Али Абдалла Салех объявляет о воссоединении Северного и Южного Йемена.

1990 (июнь, Алжир): Исламский фронт спасения (ИФС) одерживает победу на муниципальных выборах.

1990 (2 августа, Кувейт): Иракская армия по приказу Саддама Хусейна вторгается в Кувейт.

1991 (15 января, Ирак): Начало американской операции по освобождению Кувейта «Буря в пустыне». Война в Заливе.

1991: Начало гражданской войны в бывшей Югославии.

1991 (25 апреля, Судан): Хасан ат-Тураби созывает первую из четырех «Исламских народных и арабских конференций».

1991 (май, Саудовская Аравия): Группа ваххабитских проповедников, в том числе Салман аль-Ауда, направляют королю Фахду «Письмо требований» («Хитаб аль-маталиб»).

1991 (июнь, Саудовская Аравия): Хадж в Мекку египетского шейха Омара Абдель-Рахмана.

1991 (28 ноября, Алжир): Джихадисты нападают на пограничный пост в городе Геммар и обезглавливают находившихся там призывников в память о годовщине гибели «мученика» Абдуллы Аззама.

1991 (26 декабря, Алжир): ИФС одерживает победу в первом туре парламентских выборов.

1992 (11 января, Алжир): Смещение президента Шадли Бенджедида военными. 1992 (13 января, Алжир): Военные «приостанавливают» парламентские выборы. 1992 (4 марта, Алжир): Роспуск Исламского фронта спасения.

1992 (8 июня, Египет): Убийство светского писателя Фарага Фоды, начало египетского джихада.

1992 (октябрь, Алжир): Создание Вооруженной исламской группы (ВИГ).

1992 (декабрь, Сомали): ООН направляет в страну международный контингент миротворческих сил в рамках операции «Возрождение надежды». Американские войска, атакованные джихадистами, несут потери и выводятся решением Вашингтона из опасений повторения в Сомали вьетнамской катастрофы (так называемый «вьетмалийский синдром»).

1992: Выходит книга Френсиса Фукуямы «Конец Истории», в которой доказывается, что с победой либеральной демократии заканчивается развитие политической истории человечества.

1992 (13 декабря, Израиль): Похищение в Лоде младшего офицера израильской армии, труп которого со следами насильственной смерти позже обнаружен на Западном берегу реки Иордан. Премьер-министр Ицхак Рабин отдает указание об аресте 417 руководителей и активистов ХАМАС и «Исламского джихада» и их высылке в деревню Мардж-эз-Зухур на юге Ливана.

1992 (декабрь, Норвегия): ООП начинает секретные переговоры с Израилем, закладывающие основу будущих Соглашений в Осло.

1993 (Судан): Леворадикальный террорист Ильич Рамирес Санчес (Карлос Шакал), принявший ислам, находит убежище в Хартуме.

1993 (26 февраля, США): Шейх Омар Абдель-Рахман, лидер египетской организации «аль-Гамаа аль-исламийя» («Исламский джамаат») обвинен в организации первой атаки на Всемирный торговый центр.

1993 (март, Алжир): Абдельхак Лаяда, лидер ВИГ, считающий своим духовным отцом Абдуллу Аззама, отождествляет себя с афганским джихадом.

1993 (май, Саудовская Аравия): Противники ваххабитского режима создают «Комитет по защите законных прав» (другой вариант перевода названия организации – «Комитет по защите прав шариата»).

1993 (июль, Великобритания): Джихадисты, эмигрировавшие в Лондон, в том числе, Абу Мусаб ас-Сури, начинают публиковать еженедельный бюллетень «аль-Ансар» в поддержку алжирской ВИГ.

1993 (13 сентября, Вашингтон): Подписание Арафатом и Рабином Соглашения в Осло.

1994 (Судан): Террорист Карлос Шакал похищен французскими спецслужбами.

1994 (25 февраля, Палестина/Израиль): Еврейский поселенец расстреливает более тридцати мусульман, молившихся в мечети, построенной в Хевроне на месте Гробницы патриархов.

1994 (апрель, Саудовская Аравия): Лидер оппозиции Мухаммед аль-Масари эмигрирует в Лондон.

1994 (13 мая, Алжир): Несколько лидеров ИФС объявляют о солидарности с ВИГ.

1994 (18 июля, Алжир): Исполнительная инстанция ИФС за рубежом (ИИР) создает организацию «Исламская армия спасения» (ИАС).

1994 (27 октября, Алжир): ВИГ возглавляет Джамель Зитуни.

1994 (октябрь, Египет): Лауреату Нобелевской премии по литературе Нагибу Махфузу наносит серьезное ножевое ранение фанатик-джихадист.

1994 (24 декабря, Алжир): Боевики ВИГ угоняют аэробус A-300 компании Air France, выполнявший рейс Алжир-Париж.

1995 (26 июня, Эфиопия): покушение на президента Египта Хосни Мубарака в ходе саммита Организации африканского единства.

1995 (28 июня, Катар): эмир Хамад бин Халифа аль Тани приходит к власти после свержения своего отца.

1995 (11 июля – 17 октября, Франция): Серия терактов, организованных Халедом Келькалем по заданию алжирской ВИГ.

1995 (4 ноября, Израиль): Убийство Ицхака Рабина еврейским экстремистом.

1995 (13 ноября, Саудовская Аравия): Террористическая атака на американских военнослужащих в Эр-Рияде.

1996 (Катар): Начинается вещание спутникового телеканала «аль-Джазира».

1996 (США): Выход книги Самюэля Хантингтона «Столкновение цивилизаций», в которой ислам и конфуцианство противопоставляются западным идеологиям.

1996 (март, Египет): Боевики исламистской организации «аль-Гамаа аль-исламийя» убивают 18 греческих туристов в Каире.

1996 (29 марта, Франция): Джихадисты, воевавшие в Боснии, обнаружены и частично ликвидированы в Рубе.

1996 (29 июня, Ливия): Каддафи отдает приказ об уничтожении 1200 джихадистов, отбывающих наказание в тюрьме Абу-Салим, в качестве ответной меры на три покушения на его жизнь.

1996 (26 августа, Афганистан): Усама Бен Ладен публикует «Декларацию о джихаде» против американцев, «оккупировавших земли Двух Святынь [Мекки и Медины]».

1997 (29 августа – 23 сентября, Алжир): ВИГ устраивает резню в пригородах столицы Раис и Бенталха, жертвами которой становятся несколько сотен человек.

1997 (21 сентября, Алжир): Исламская армия спасения (ИАС) обращается с призывом к перемирию.

1997 (27 сентября, Алжир): ВИГ прекращает существование.

1997 (17 ноября, Египет): Боевики «аль-Гамаа аль-исламийя» убивают шестьдесят туристов в Луксоре.

1998 (23 февраля, Афганистан): Усама Бен Ладен и Айман аз-Завахири подписывают учредительную хартию «Международного Исламского фронта против евреев и крестоносцев».

1998 (7 августа, Кения и Танзания): Синхронизированные террористические атаки на посольства США.

1998 (20 августа, Судан и Афганистан): Американские крылатые ракеты уничтожают химический завод и тренировочный лагерь джихадистов.

1999 (27 апреля, Алжир): Пришедший к власти Абдель Азиз Бутефлика провозглашает политику «национального согласия».

1999 (19 февраля, Ирак): Режим Саддама Хусейна казнит аятоллу Мохаммеда Садека ас-Садра.

1999 (6 марта, Бахрейн): Эмир Хамад по восшествии на трон выступает с обещанием политических реформ.

2000 (6 февраля, Россия): Взятие Грозного (Чечня) российскими войсками.

2000 (11–25 июля, США): Ясир Арафат на встрече с Эхудом Бараком и Биллом Клинтоном в Кэмп-Дэвиде вновь настаивает на праве всех палестинских беженцев на возвращение. Провал саммита в Кэмп-Дэвиде.

2000 (28 сентября, Палестина/Израиль): «Прогулка» Ариэля Шарона по Храмовой горе Иерусалима, священному месту для мусульман и иудеев, кладет начало Второй Интифады.

2000 (30 сентября, Палестина): Гибель двенадцатилетнего жителя Газы Мохаммеда ад-Дуры, умирающего от пуль израильтян на руках отца в прямом телеэфире.

2000 (12 октября, Йемен): Атака джихадистов на американский эсминец «Коул» в порту Адена.

2001 (Турция): Публикация книги «Стратегическая глубина» Ахмета Давутоглу, впоследствии министра иностранных дел, затем премьер-министра при президенте Эрдогане.

2001 (февраль, Израиль): Ариэль Шарон становится премьер-министром.

2001 (9 сентября, Афганистан): Ликвидация полевого командира Ахмад Шаха Масуда, организованная Абу Иядом ат-Туниси.

2001 (11 сентября, США): «Аль-Каида» осуществляет синхронные теракты в Нью-Иорке и Вашингтоне, повлекшие смерть 2977 человек.

2001 (7 октября, Афганистан): Начало американской «Войны с терроризмом», направленной против Талибана.

2001 (2 декабря): В арабской прессе начинают публиковаться выдержки из труда Аймана аз-Завахири «Всадники под знаменем Пророка».

2002 (29 января, США): В обращении к Конгрессу «О положении страны» президент Джордж Буш-младший, называя страны, входящие в «Ось зла», причисляет к ним Иран.

2002 (апрель, Тунис): Теракт в синагоге Эль-Гриба на острове Джерба, в организации которого подозревается Абу Ияд ат-Туниси.

2003 (5 февраля): Госсекретарь США Колин Пауэлл выступает на заседании Совета безопасности ООН с предположением о возможности наличия у Саддама Хусейна запасов оружия массового поражения и его контактов с «аль-Каидой».

2003 (20 марта, Ирак): Начало операции войск США против режима Саддама Хусейна на территории страны.

2003 (9 апреля, Ирак): Взятие Багдада американскими войсками и снос бронзового памятника Саддаму Хусейну на площади Фирдоус.

2003 (10 апреля, Ирак): Убийство в Эн-Наджафе аятоллы Абд-аль-Маджида аль-Хои, в организации которого подозревается Муктада ас-Садр.

2003 (22 апреля, Ирак): Муктада ас-Садр организует паломничество в Кербелу, посвященное памяти имама Хусейна, в котором участвуют 4 миллиона шиитов.

2003 (12 мая, Ирак): Возвращение из Ирана аятоллы Мухаммеда Бакра аль-Хакима, основавшего Верховный Совет исламской революции в Ираке и сформировавшего «Бригады Бадра».

2003 (16 мая, Марокко): «Аль-Каида» берет на себя ответственность за теракт в Касабланке.

2003 (7 августа, Ирак): Теракт в посольстве Иордании.

2003 (12 августа, Ирак): Теракт в здании спецпредставительства ООН.

2003 (29 августа, Ирак): Аятолла Мухаммед Бакир аль-Хаким погибает от рук террориста-смертника. Ответственность за теракт возлагается на Абу Мусаба аз-Заркауи.

2004 (март, Малайзия): Ливийский джихадист Абдельхаким Бельхадж арестован и выдан режиму Каддафи.

2004 (Ирак): Муктада ас-Садр создает «Армию Махди».

2004 (январь, Ирак): Абу Бакр аль-Багдади, будущий глава Исламского Государства, помещается в лагерь Кэмп-Букка.

2004 (11 марта, Испания): Взрыв четырех пригородных поездов, направлявшихся на мадридский вокзал Аточа, в результате которого гибнет 191 человек.

2004 (15 марта, Франция): введение безоговорочного запрета на ношение «явных символов религиозной принадлежности» в государственных учебных заведениях страны.

2004 (7 мая, Ирак): Обезглавливание американского предпринимателя Николаса Берга террористом Абу Мусабом аз-Заркауи записано на видео для распространения по всему миру.

2004 (2 ноября, Нидерланды): Голландский кинорежиссер Тео Ван Гог убит в Амстердаме за свой фильм «Покорность» голландским джихадистом марокканского происхождения.

2004 (11 ноября, Франция): Смерть Ясира Арафата в военном госпитале Перси города Кламар.

2005 (январь): «Призыв к мировому исламскому сопротивлению» Абу Мусаба Ас-Сури выложен в Интернете.

2005 (14 февраля, Ливан): Убийство премьер-министра страны Рафика Харири. 2005 (14 февраля, США): YouTube получает лицензию на использование в Калифорнии.

2005 (апрель, Ливан): Сирийские войска окончательно выводятся из страны в результате «Революции кедров».

2005 (июнь, Ирак): Создание Регионального правительства Курдистана с административным центром в Эрбиле во главе с Масудом Барзани.

2005 (7 июля, Великобритания): «Аль-Каида» берет на себя ответственность за теракты в Лондоне, в результате которых 56 человек погибли и около 700 получили ранения.

2005 (август, Иран): Махмуд Ахмадинежад избран президентом страны.

2005 (30 сентября): Начало протестной кампании исламистов в связи с публикацией карикатур на Пророка датской газетой «Jyllands-Posten».

2005 (ноябрь – декабрь, Египет): «Братья-мусульмане» на выборах в парламент получают 88 из 518 мест.

2006 (январь, Палестина): Исламистская партия ХАМАС побеждает на выборах.

2006 (февраль, Йемен): Джихадисты, содержавшиеся в тюрьме Саны, совершают побег и скрываются в Ираке.

2006 (17 февраля, Ливия): Демонстрации перед зданием итальянского консульства в Бенгази в знак протеста против демарша итальянского министра, появившегося на публике в футболке с изображением карикатур на Пророка, опубликованных датской газетой «Jyllands-Posten». Акции протеста подавлены ценой десятков жизней.

2006 (22 февраля, Ирак): По приказу аз-Заркауи взорваны золотой купол мечети аль-Аскария в городе Самарра, в которой находилась гробница одного из шиитских имамов, и вход в пещеру, где скрылся махди (мессия).

2006 (7 июня, Ирак): Абу Мусаб аз-Заркауи ликвидирован американцами.

2006 (12 июля – 14 августа, Ливан): «Хизбалла» наносит поражение израильской армии в «33-дневной войне». Победа празднуется во всем арабском мире.

2007 (июнь, Палестина): ХАМАС получает всю полноту власти в секторе Газа.

2008 (6 апреля, Египет): Забастовка на текстильной фабрике в городе Эль-Махалла-эль-Кубра.

2009 (Иран): Демонстрации против переизбрания Махмуда Ахмадинежада.

2010 (18 апреля, Ирак): Джихадист Абу Умар аль-Багдади, эмир «Исламского государства Ирак», погибает в результате авиаудара американцев.

2010 (6 июня, Египет): Молодой фармацевт Халед Саид погибает под пытками в полицейском участке города Александрия.

2010 (17 декабря, Тунис): Тарек Буазизи совершает самосожжение в городе Сиди-Бузид после стычки с муниципальной служащей. Это событие становится катализатором «арабской весны».

2010 (декабрь, Египет): Правящий режим фальсифицирует результаты парламентских выборов.

2010 (31 декабря, Египет): Теракт в коптской церкви в Александрии, 23 погибших.

2011 (14 января, Тунис): Бегство президента Бен Али из страны.

2011 (25 января, Египет): Начало демонстраций на площади Тахрир в Каире.

2011 (28 января, Египет): «Братья-мусульмане» присоединяются к демонстрациям на площади Тахрир.

2011 (3 февраля, Йемен): Сана празднует отставку Бен Али. Повстанцы собираются на площади возле столичного университета.

2011 (11 февраля, Египет): Президент Хосни Мубарак подает в отставку.

2011 (14 февраля, Бахрейн): Десятки тысяч демонстрантов собираются на Жемчужной площади в центре Манамы.

2011 (18 февраля, Египет): Представитель «Братьев-мусульман» шейх Юсуф аль-Кардави произносит проповедь на пятничном намазе на каирской площади Тахрир.

2011 (21 февраля, Тунис): Бурные протесты бедноты перед столичным дворцом Касба.

2011 (15 февраля, Ливия): Волнения в Бенгази, вызванные арестом днем ранее местного правозащитника.

2011 (25 февраля, Ливия): Повстанцы берут под контроль Бенгази и всю Киренаику.

2011 (27 февраля, Ливия): В Бенгази формируется Переходный национальный совет (ПНС) Ливии.

2011 (5 марта, Ливия): ПНС провозглашает себя единственной легитимной властью в стране.

2011 (6 марта, Сирия): В городе Даръа за антиправительственные граффити задержаны полтора десятка школьников.

2011 (14 марта, Бахрейн): Вооруженные силы ССАГПЗ входят в Манаму.

2011 (15–16 марта, Сирия): Начало демонстраций в Дамаске, Алеппо и других крупных городах.

2011 (16 марта, Бахрейн): Саудовские танки сносят палаточный лагерь на Жемчужной площади.

2011 (17 марта, Ливия): ООН санкционирует военные меры по защите ливийского народа.

2011 (18 марта, Сирия): Уличные демонстрации в Даръа как реакция на арест школьников 6 марта.

2011 (19 марта, Ливия): Авиаудары стран западной коалиции уничтожают колонну бронетехники, отправленной Каддафи на штурм Бенгази.

2011 (февраль – март, Тунис): Представителям оппозиции разрешается вернуться из изгнания на родину.

2011 (конец марта, Сирия): Правящий режим жестоко подавляет уличные демонстрации.

2011 (31 марта, Тунис): Возвращение на родину основателя партии «ан-Нахда» Рашида аль-Ганнуши.

2011 (апрель, Египет): Роспуск Национально-демократической партии, бывшей правящей партии режима Хосни Мубарака.

2011 (2 мая, Пакистан): Ликвидация Усамы Бен Ладена силами спецопераций ВМС США.

2011 (июнь, Египет): Создание перед выборами исламистских политических партий «Хизб аль-хуррийя ва-ль-адаля» («Партия свободы и справедливости») и «Хизб ан-Нур» («Партия света»), представляющих «Братьев-мусульман» и салафитов соответственно.

2011 (8 июля, Египет): Политические активисты светской ориентации начинают разбивать лагеря на площади Тахрир.

2011 (29 июля, Египет): Многочисленные салафитские активисты с периферии собираются на площади Тахрир, где призывают к созданию «Исламского государства».

2011 (июль, Сирия): Создание курдской Партии демократического союза (ПДС). 2011 (20–21 августа, Ливия): Переход Триполи под контроль повстанцев. Джихадист Абдельхаким Бельхадж входит в президентский дворец под прицелом телекамер канала «аль-Джазира».

2011 (октябрь, Тунис): Победа исламистской партии «ан-Нахда» («партия Возрождения») на выборах в Учредительное собрание.

2011 (осень, Сирия): Начало битвы за Хомс.

2011 (20 октября, Ливия): Гибель Муаммара Каддафи, растерзанного линчевателями после натовских авиаударов по его автоколонне у Сирта.

2011 (29 октября, Тунис): Хамади Джебали, премьер-министр, назначенный партией «ан-Нахда», объявляет, что его партия отмежевывается от тоталитарного наследия «Братьев-мусульман».

2011 (ноябрь, Тунис): Приход к власти правительства «тройки», возглавляемого Хамади Джебали («ан-Нахда»), Монсефом Марзуки («Конгресс за Республику») и Мустафой бен Джафаром («ат-Такаттуль»).

2011 (23 декабря, Сирия): «Фронт ан-Нусра» совершает теракты возле зданий сил безопасности в Дамаске.

2012 (23 января): В видеозаписи, распространенной ИГИЛ, впервые упоминаются планы по созданию «Исламского государства» в Сирии.

2012 (23 февраля, Тунис): Первое заседание международной группы «Друзья Сирии».

2012 (март, Франция): Террорист Мохаммед Мера совершает убийства в Тулузе и Монтобане.

2012 (30 июня, Египет): Представитель «Братьев-мусульман» Мухаммед Мурси избран президентом.

2012 (июль, Ливия): Проведение парламентских выборов под контролем международных наблюдателей.

2012 (19 июля, Сирия): Восточная часть Алеппо переходит под контроль повстанцев.

2012 (июль, США): Президент Обама предупреждает о том, что использование сирийским режимом химического оружия означает переход «красной черты», после которого возможно вооруженное вмешательство иностранных держав.

2012 (5 сентября, Тунис): Разгром джихадистами последнего бара в Сиди-Бузиде.

2012 (11 сентября, Ливия): Демонстранты-исламисты убивают в Бенгази посла США.

2012 (12 сентября, Тунис): Президент Республики Монсеф Марзуки описывает активистов партии «ан-Нахда» как «демократов с серьезным религиозным багажом».

2012 (июнь, Тунис): Разгром салафитами художественной выставки во дворце Абделлия в столичном пригороде Ла-Марса. Вандалы уходят от наказания, та художники подвергаются судебному преследованию за «святотатство».

2012 (11 ноября, Катар): Группа «Друзья Сирии» собирается в Дохе для организации «национальной коалиции».

2013 (январь, Мали): Начало операции «Сервал», военное вмешательство Франции, направленное на недопущение установления джихадистами, проникшими из Ливии, контроля над городами Тимбукту и Гао.

2013 (6 февраля, Тунис): Игиловец Бубакр ибн Хабиб Абдель Хаким организует убийство адвоката-насериста Шокри Белаида.

2013 (6 марта, Сирия): Ракка переходит в руки повстанцев.

2013 (апрель, Египет): Создание движения «Тамарруд» («Бунт»), поддержанного активистами 25 января 2011 года.

2013 (7 апреля): Айман аз-Завахири выражает поддержку «Фронту ан-Нусра».

2013 (8 апреля, Сирия/Ирак): Провозглашение «Исламского государства Ирака и Леванта», известного как ИГИЛ.

2013 (4 июня, Сирия): Правительственные войска при поддержке «Хизбаллы» отвоевывают у повстанцев город Эль-Кусейр.

2013 (14 июня, Иран): Хасан Рухани избран президентом.

2013 (22 июня, Катар): Последнее заседание группы «Друзья Сирии» в Дохе.

2013 (28 июня, Катар): Эмир объявляет об отречении в пользу наследного принца Тамима.

2013 (30 июня, Египет): Движение «Тамарруд» организует массовую демонстрацию протеста против президента Мухаммеда Мурси в сопровождении военных вертолетов.

2013 (3 июля, Египет): Отстранение Мурси и приход к власти маршала ас-Сиси. Лидер салафистской партии «ан-Нур» заявляет о его поддержке.

2013 (25 июля, Тунис): Игиловец Бубакр ибн Хабиб Абдель Хаким организует убийство депутата от Сиди-Бузида Мохаммеда Брахми.

2013 (14 августа, Египет): Военные жестоко подавляют протесты «Братьев-мусульман» в Каире. Несколько сотен жертв.

2013 (21 августа, Сирия): Сирийский режим предположительно использует химическое оружие против повстанцев в пригороде Восточная Гута, что приводит к гибели около 1400 человек.

2013 (9 сентября, США): Президент Обама консультируется с Конгрессом по вопросу о военном вмешательстве в Сирии, так и не состоявшемся, несмотря на вынесенное ранее предупреждение о недопустимости перехода «последней черты», каковой является применение химического оружия. Западные страны воздерживаются от наесения авиаударов.

2013 (14 сентября, Швейцария): Женевское соглашение между министрами иностранных дел Сергеем Лавровым (Россия) и Джоном Керри (США) о ликвидации сирийского арсенала химического оружия под эгидой ООН.

2014 (7 января, Сирия): Официальный представитель ИГИЛ Абу Мухаммед аль-Аднани выносит «такфир» членам других (неджихадистских) повстанческих группировок.

2014 (середина января, Сирия): Ракка переходит под полный контроль ИГИЛ.

2014 (29 января, Тунис): Мехди Джомаа назначен исполняющим обязанности премьер-министра в правительстве национального единства.

2014 (10 июня, Ирак): Джихадисты ИГИЛ без боя берут Мосул.

2014 (12 июня, Ирак): ИГИЛ устраивает массовую казнь шиитов на базе Кэмп-Шпайхер, его силы начинают наступление на Багдад.

2014 (13 июня, Ирак): Великий аятолла Систани выпускает фетву с призывом к джихаду против ИГИЛ и формированию «Сил народной мобилизации» («Хашд аш-шааби»).

2014 (29 июня, Ирак): Абу Бакр аль-Багдади в Мосуле провозглашает халифат.

2014 (4 июля, Ирак): Аль-Багдади читает пятничную проповедь в мосульской мечети ан-Нури.

2014 (25 июля, Ирак): Великий аятолла Систани выступает с открытой критикой премьер-министра Нури аль-Малики.

2014 (11 августа, Ирак): Хайдер аль-Абади становится премьер-министром.

2014 (сентябрь, Йемен): Хуситские повстанцы берут столицу Сана.

2014 (13 сентября, Сирия): Начало битвы за Кобани между ИГИЛ и курдскими «Отрядами народной самообороны».

2014 (ноябрь, Египет): Синайская джихадистская группировка «Ансар Байт-аль-Мукаддас» присягает на верность «халифу» ИГИЛ Абу Бакру аль-Багдади и становится «Вилаятом Синай» [«Провинцией Синай»] Исламского государства.

2014 (13 декабря, Сирия): Иорданский пилот Муаз аль-Касасиба захвачен боевиками ИГИЛ и несколько дней спустя заживо сожжен в клетке, а сцена казни записана на видео.

2014 (31 декабря, Тунис): Беджи Каид Эс-Себси (партия «Нидаа Тунис») избран президентом Республики.

2015 (4 января, Twitter): Джихадист Максим Ошар публикует угрозы в адрес Франции.

2015 (7 января, Франция): Братья Куаши убивают двенадцать сотрудников редакции журнала «Charlie Hebdo».

2015 (9 января, Франция): Амеди Кулибали захватывает магазин кошерных продуктов и убивает четырех заложников-евреев.

2015 (26 января, Сирия): Бойцы курдского сопротивления при поддержке американской авиации освобождают город Кобани от ИГИЛ.

2015 (27 января, Ливия): ИГИЛ совершает теракт в отеле «Коринтия» в Триполи. 2015 (16 февраля, Ливия): ИГИЛ распространяет видеозапись казни боевиками на побережье Средиземного моря двух десятков египетских коптов, приехавших работать в Ливию.

2015 (март, Йемен): Международная военная коалиция во главе с Саудовской Аравией выступает против хуситов.

2015 (18 марта, Тунис): ИГИЛ берет на себя ответственность за теракт в Национальном музее Бардо, повлекший за собой гибель 22 человек.

2015 (27 мая): Абу Мухаммед аль-Джуляни дает интервью катарского телеканалу «аль-Джазира».

2015 (26 июня, Тунис): Игиловцы убивают тридцать восемь отдыхающих на пляже одного из отелей города Сус.

2015 (26 июня, Франция): Руководитель одного из предприятий обезглавлен сотрудником, который насаживает голову жертвы на флагшток знамени ИГИЛ.

2015 (14 июля, Австрия): Группа «Р5+1» (пять постоянных членов Совета безопасности ООН и Германия) подписывает с Ираном Венские соглашения по ядерной программе этой страны (Совместный всеобъемлющий план действий, или СВПД).

2015 (30 сентября, Сирия): Россия переходит к прямому участию в сирийском конфликте, подвергнув бомбардировке район Хомса силами авиагруппы ВКС, базирующейся на ее новой военной базе в Хмеймиме.

2015 (31 октября, Египет): ИГИЛ берет на себя ответственность за взрыв самолета с российскими туристами на борту, вылетевшего из Шарм-эш-Шейха. В результате теракта погибают 222 человека.

2015 (18 октября, Египет): Смерть прозаика Гамаля аль-Гитани.

2015 (13 ноября, Франция): Теракты в Париже и Сен-Дени, ответственность за которые берет на себя ИГИЛ, 130 погибших.

2015 (24 ноября, Сирия): Российский бомбардировщик сбит турецкой ракетой «воздух – воздух» в районе сирийско-турецкой границы. Кризис в отношениях между двумя странами.

2015 (15 декабря, Ливия): Начало посреднической миссии ООН, направленной на примирение противоборствующих правительств Бенгази и Триполи.

2016 (7 марта, Тунис): Город Бен-Гардан захвачен ливийскими джихадистами ИГИЛ, убившими 70 человек.

2016 (7–26 марта, Сирия): Освобождение Пальмиры правительственными войсками.

2016 (5 мая, Сирия): По инициативе Владимира Путина в Пальмире организован концерт классической музыки.

2016 (13 июня, Франция): Ларосси Аббала убивает полицейского Ж.-Б. Сальвена и его жену в городе Маньянвиль (департамент Ивелин). ИГИЛ призывает убивать представителей интеллигенции и журналистов, перечисленных поименно, включая арабиста Ж. Кепеля.

2016 (15 июля, Турция): Попытка государственного переворота, в которой режим Эрдогана обвиняет последователей Фетхуллаха Гюлена. Примирение Турции и России.

2016 (24 августа, Сирия): Турецкая армия начинает операцию «Щит Евфрата».

2016 (24–26 августа, Сирия): В результате наступления Турции и нерегулярных соединений Сирийской свободной армии (ССА) боевики ИГИЛ выбиты из приграничных городов Эр-Раи и Джераблус.

2016 (26 августа, Тунис): Светская партия «Нидаа Тунис» и исламистская партия «ан-Нахда» формируют правительство национального единства.

2016 (27 августа, Тунис): Юсеф Шахед приведен к присяге в качестве нового главы правительства.

2016 (27–30 августа, Сирия): Турецкие войска и милиции повстанцев ведут обстрел позиций СДС и курдских Отрядов народной самообороны, пытаясь выбить их из Манбиджа, города с преимущественно арабским населением.

2016 (11 декабря, Египет): ИГИЛ берет на себя ответственность за теракты в отношении коптов.

2016 (11 декабря, Сирия): Джихадисты ИГИЛ вновь занимают Пальмиру.

2016 (декабрь, Ливия): Войска маршала Хафтара выбивают джихадистов из Бенгази.

2016 (20 декабря, Турция): Встреча представителей России, Турции и Ирана, посвященная организации эвакуации повстанцев из Алеппо.

2017 (8 января, Иран): Умирает аятолла Хашеми Рафсанджани.

2017 (20 января, США): Дональд Трамп приводится к присяге в качестве президента США.

2017 (14 января – 2 марта, Сирия): Правительственные войска окончательно освобождают Пальмиру.

2017 (7 апреля, Сирия): Дональд Трамп отдает приказ о нанесении ракетного удара по авиабазе правительственных войск Эш-Шайрат, с которой взлетали самолеты, подозревавшиеся в химической атаке на город Хан-Шейхун.

2017 (9 апреля, Египет): Теракты, направленные против коптов, ответственность за которые берет на себя ИГИЛ.

2017 (9 мая, Россия): Владимир Путин и Биньямин Нетаньяху наблюдают в Москве за военным парадом в честь Победы в Великой Отечественной войне.

2017 (21–22 мая, Саудовская Аравия): Первая зарубежная поездка Дональда Трампа в качестве президента посвящена борьбе с терроризмом: Иран объявляется противником номер один, Эр-Рияду и Абу-Даби гаранируется полная поддержка.

2017 (26 мая, Египет): Теракт, направленный против коптов, ответственность за который берет на себя ИГИЛ.

2017 (5–6 июня): «Саудовский блок» (Саудовская Аравия, ОАЭ, Бахрейн, Египет) разрывает дипломатические отношения с Катаром и вводит блокаду страны.

2017 (6 июня): Международная коалиция и Сирийские демократические силы приступают к операции по освобождению Ракки.

2017 (21 июня, Ирак): ИГИЛ взрывает мечеть ан-Нури в Мосуле.

2017 (21 июня, Саудовская Аравия): Мухаммед ибн Наиф, министр внутренних дел и наследный принц, освобожден от занимаемой должности и отправлен под домашний арест.

2017 (июль, Ливия): В Бенгази подавлены последние очаги сопротивления джихадистов.

2017 (9–10 июля, Ирак): Силы международной коалиции освобождают Мосул от джихадистов.

2017 (июль): Муктада ас-Садр наносит визит наследным принцам Саудовской Аравии и ОАЭ.

2017 (июль – сентябрь, Казахстан): Представители России, Ирана и Турции встречаются в Астане для поиска способов разрешения сирийского конфликта.

2017 (октябрь, Казахстан): Джихадист Мухаммед Аллуш («Джейш аль-Ислам» объявляет о создании «зоны деэскалации» в Гуте.

2017 (октябрь, Палестина): Частичное возвращение контроля Палестинской национальной администрации над сектором Газа.

2017 (5 октября, Россия): Король Салман первым из саудовских монархов совершает поездку в Россию.

2017 (13 октября, США): Дональд Трамп объявляет об отказе формально подтверждать Конгрессу, что Иран соблюдает соглашение по ядерной программе.

2017 (17 октября, Сирия): Курдские Отряды народной самообороны (YPG) и международная коалиция завершают операцию по освобождению Ракки, столицы «халифата» ИГИЛ.

2017 (17 октября, Ирак): Курдские отряды оставляют Киркук, который занимают шиитские милиции.

2017 (24 октября, Саудовская Аравия): Наследный принц Мухаммед ибн Салман проводит в столичном отеле «Ритц-Карлтон» международную конференцию «Инвестиционная инициатива будущего», призванную привлечь иностранных инвесторов. Он анонсирует проведение ряда экономических, социальных, культурных и религиозных реформ.

2017 (4 ноября, Саудовская Аравия): Мухаммед ибн Салман отдает распоряжение сделать отель «Ритц-Карлтон» местом заключения около двух сотен высокопоставленных лиц королевства в рамках проводимой им антикоррупционной кампании.

2017 (24 ноября, 2017, Египет): Связанная с ИГИЛ группировка устраивает бойню в суфийской мечети ар-Рауда в населенном пункте Бир-эль-Абд во время пятничного намаза, жертвами которой становятся свыше трехсот человек.

2017 (4 декабря, Йемен): Бывший президент Али Абдалла Салех убит хуситскими повстанцами, которые сочли его примирение с саудитами предательством.

2017 (11 декабря, Сирия): Президент России Владимир Путин в ходе зарубежной поездки делает остановку на авиабазе Хмеймим. Он объявляет о том, что война в Сирии выиграна и встречается с Башаром Асадом.

2017 (17 декабря, Ливия): Маршал Хафтар отказывается от участия в мирном процессе, инициированном ООН.

2017 (декабрь, Иран): Волнения и антиправительственные демонстрации, обусловленные снижением уровня жизни.

2018 (3 января, Иран): Генерал Мохаммад Али Джафари, командующий КСИР, объявляет протестующим, что «фитна» (религиозная смута) закончилась.

2018 (12 января): Дональд Трамп дает партнерам по группе «Р5+1» срок в 120 дней на разработку новых санкций против Ирана, угрожая в противном случае выйти из СВПД.

2018 (20 января, Сирия): Начало турецкой военной операции «Оливковая ветвь» в Африне.

2018 (1 февраля, Тунис): Президент Франции Эмманюэль Макрон в выступлении перед тунисскими парламентариями признает ответственность Запада за фактический распад Ливии.

2018 (2 февраля, Тунис): Рашид аль-Ганнуши вновь подтверждает свое желание осуществлять властные полномочия не единолично, а на основе консенсуса с конкурентами в лице «Нидаа Тунис».

2018 (10 февраля, Сирия): Израильский истребитель-бомбардировщик F-16 сбит сирийским ЗРК С-200 российского производства.

2018 (март, Катар): Президент Турции Эрдоган объявляет о наращивании турецкого военного контингента на базе в Катаре до 3 тысяч человек.

2018 (март, США): Майк Помпео назначен госсекретарем США, а Джон Болтон – советником президента Трапа по национальной безопасности.

2018 (18 марта, Сирия): Африн, город с преимущественно курдским населением переходит в руки турецкой армии.

2018 (21 марта, Франция): Николя Саркози подвергнут допросу в рамках расследования дела по обвинению в том, что предвыборная кампания, принесшая ему президентский пост в мае 2007 года, финансировалась режимом Каддафи.

2018 (30 марта, США): Дональд Трамп объявляет о скором выводе американских войск из Сирии.

2018 (2 апреля, США): В интервью изданию «The Atlantic» Мухаммед ибн Салман заявляет, что «Иранская революция создала режим, основанный на идеологии чистого зла».

2018 (7 апреля, Сирия): «Предполагаемая» химическая атака правительственных сил в районе города Дума, 40 погибших.

2018 (9 апреля, Россия): Министр иностранных дел Сергей Лавров призывает Турцию вернуть занятый ей в Сирии район Африна под контроль сирийского правительства.

2018 (9 апреля, Сирия): Израильские бомбардировки объектов «Хизбаллы» и позиций сил «аль-Кудс» приводят к гибели нескольких иранских военных советников.

2018 (11 апреля, Сирия): Правительственные войска завершают зачистку пригородов Дамаска от повстанцев.

2018 (14 апреля, Сирия): Ночной авиаудар трехсторонней коалиции (США, Франция, Великобритания), о котором было предварительно извещено, нанесен в качестве возмездия за «предполагаемую» химатаку по позициям правительственных войск. Удар не привел к человеческим жертвам и причинил минимальный материальный ущерб.

2018 (26 апреля, Сирия): Израильские бомбардировки.

2018 (май): Стоимость нефти марки Brent увеличивается на 45 % по сравнению с маем 2017 года – до 70 долларов (80 евро) за баррель.

2018 (6 мая, Ливан): «Хизбалла» и ее союзники побеждают на парламентских выборах, несмотря на успех христианских «Ливанских сил» Самира Джааджаа на севере страны.

2018 (8 мая, США): Дональд Трамп объявляет о выходе США из Венских соглашений по иранской ядерной программе (СВПД).

2018 (8 мая, Россия): Биньямин Нетаньяху по завершении визита в Москву объявляет, что Кремль дает ему карт-бланш на проведение операций, направленных на обеспечение безопасности Израиля.

2018 (9 мая, Израиль/Сирия): Иранские ракеты выпущены по позициям израильтян на Голанских высотах. Ответственность за ракетный удар возлагается на силы «аль-Кудс» во главе с генералом Касемом Сулеймани. Тридцать израильских самолетов наносят ответный удар по военным целям Ирана и его союзников в Сирии.

2018 (14 мая, Израиль): Перенос американского посольства из Тель-Авива в Иерусалим. Разгон участников «Великого марша возвращения» на границе с сектором Газа приводит к гибели 58 палестинцев.

2018 (14 мая, Россия): Башар Асад вызван в Сочи на встречу с Владимиром Путиным для разработки плана политического урегулирования после подавления восстания.

2018 (май, Ирак): Кампания по выборам в парламент. Муктада ас-Садр создает избирательный блок «ас-Саирун» («Идущие») с иракской компартией.

2018 (19 мая, Ирак): Список «ас-Саирун» побеждает на выборах, получив 54 места в парламенте.

2018 (19 мая, Россия): Спецпредставитель президента РФ по Сирии Александр Лаврентьев призывает к выводу всех иностранных войск с территории этой страны.

2018 (21 мая, Сирия): Сирийский режим восстанавливает контроль над лагерем Ярмук в пригороде Дамаска.

2018 (21 мая, США): Госсекретарь США Майк Помпео в выступлении в аналитическом центре «Фонд Наследие» представляет список из двенадцати требований к иранской власти, невыполнение которых влечет за собой восстановление международных санкций.

2018 (24 мая, Ливан): Саад Харири, несмотря на поражение его партии на парламентских выборах, сохраняет пост премьер-министра.

2018 (29 мая, Франция): Конференция, организованная 29 мая 2018 года в Елисейском дворце Эмманюэлем Макроном для поиска выхода из ливийского кризиса с участием главы Правительства национального согласия (ПНС) Фаиза Сарраджа, маршала Хафтара и других представителей выборных органов власти.

2018 (29 мая, Израиль): Ракетный обстрел страны с территории сектора Газа.

2018 (5 июня, США): После визита министра иностранных дел Турции к американскому коллеге Майку Помпео курдские отряды YPG выводятся из Манбиджа.

2018 (14 июня, Россия): Владимир Путин принимает в Кремле Мухаммеда ибн Салмана в день начала чемпионата мира по футболу. Россия громит в матче открытия Саудовскую Аравию со счетом 5:0.

2018 (24 июня, Турция): Победа Эрдогана и его партии ПСР на внеочередных парламентских и президентских выборах.

2018 (24 июня, Саудовская Аравия): Вступление в силу королевского указа о разрешении женщинам водить машину.

2018 (12 июля, Сирия): Правительственные войска берут под контроль город Даръа, с которого началось восстание в стране.

2018 (15 июля, Россия): Сборная Франции, состоящая из футболистов разных национальностей, выигрывает финальный матч чемпионата мира у моноэтничной хорватской национальной команды.

2018 (16 июля, Финляндия): Встреча в Хельсинки президента России Владимира Путина и президента США Дональда Трампа, выступившего с угрозой выйти из НАТО и назвавшего ЕС «врагом».

2018 (2 октября, Турция): Убийство журналиста Джамаля Хашогги в здании генконсульства Саудовской Аравии в Стамбуле.

2019 (март, Алжир): Начинаются еженедельные уличные демонстрации по выходе из мечетей по окончании пятничной молитвы, приведшие к смещению президента Бутефлики. Фактическим временным главой государства становится начальник Генштаба генерал Ахмед Гаид Салах.

2019 (11 апреля, Судан): Президент аль-Башир, находившийся у власти с 30 июня 1989 года, смещен военными под давлением общественного мнения.

2019 (27 апреля, Алжир): Похороны в столице страны бывшего руководителя Исламского фронта спасения Аббаси Мадани, скончавшегося в катарском изгнании.

2019 (29 апреля): В видеообращении из неизвестного убежища бывший «халиф» ИГИЛ Абу Бакр аль-Багдади выражает удовлетворение восстаниями в Алжире и Судане и призывает к созданию исламского халифата в обеих странах.

2019 (3 мая, Израиль – Палестина): Залп ракет из сектора Газа по Израилю приводит к многочисленным жертвам среди мирного населения.

2019 (3 июня, Судан): Военные подавляют восстание в Хартуме, 128 погибших.

2019 (17 июня, Египет): Бывший президент Мурси умирает в ходе слушания его дела в суде.

2019 (20 июня, США – Иран): Президент США Трамп объявляет о том, что в последний момент отказался от нанесения удара по Ирану после того, как иранцы сбили американский беспилотник над Персидским заливом и атаковали танкеры в Ормузском проливе.

2019 (30 июня, Судан): Демонстрации протеста против военных репрессий, устроенные в тридцатую годовщину военного переворота генерала альБашира, совершенного при поддержке исламистов, собирают миллион участников.

2019 (25 июля, Тунис): Смерть президента Беджи Каида Эс-Себси.

2019 (10 сентября, США): Президент Трамп отправляет в отставку советника по национальной безопасности Джона Болтона.

2019 (14 сентября, Саудовская Аравия): Обстрел ракетами и дронами нефтяного месторождения Абкайк, разрабатывающегося компанией АРАМКО, наполовину сокращает объемы нефтедобычи Саудовской Аравии. Акция, ответственность за которую берут на себя йеменские хуситы, приписывается проиранским силам, базирующимся на северном побережье Персидского залива.

2019 (19 сентября, Саудовская Аравия): Смерть в Джидде бывшего тунисского диктатора Зин аль-Абидина Бен Али.

2019 (24 сентября, США): Председатель Палаты представителей Конгресса США Нэнси Пелоси объявляет о начале расследования по делу об импичменте Дональда Трампа.

2019 (6 октября, США): Президент Дональд Трамп отдает распоряжение о выводе американских войск из северной Сирии.

2019 (9 октября, Сирия): Турецкая армия и ее вспомогательные сирийские соединения переходят границу между городами Эт-Телль-эль-Абьяд и Рас аль-Айн. Сирийская армия движется на север, занимая зону, ранее контролировавшуяся курдскими отрядами YPG.

2019 (11 октября, Сирия): Руководительница одной из курдских светских прогрессистских партий Хеврин Халаф замучена до смерти боевиками протурецкой исламистской группировки, одновременно убившими под крики «Аллах Акбар!» еще трех курдских пленных, транслируя видеозапись казни в соцсетях.

2019 (13 октября, Сирия): Побег 745 заключенных из курдского лагеря для бывших игиловцев в городе Эт-Телль-эль-Абьяд.

2019 (13 октября, Сирия): Сирийские и курдские силы при посредничестве России приходят к договоренности на военной базе в Хмеймим.

2019 (16 октября, Тунис): Каис Саид побеждает на президентских выборах, набрав 72 % голосов.

2019 (17 октября, Турция): Вице-президент США Майе Пенс направлен в Анкару для организации договоренности о прекращении огня.

2019 (20 октября, Сирия): Линии разграничения между сирийскими и турецкими силами берутся под контроль совместными российско-турецкими и российско-сирийскими патрулями.

2019 (22 октября, Россия): Владимир Путин принимает в Сочи турецкого коллегу Эрдогана. «Меморандум из 10 пунктов» о прекращении огня.

2019 (26–27 октября, Сирия): Бывший «халиф» ИГИЛ Абу Бакр аль-Багдади ликвидирован американскими спецназовцами в Барише, в идлибской зоне деэскалации, в нескольких километрах от турецкой границы.

2019 (13 ноября, Тунис): Руководитель партии «ан-Нахда» Рашид аль-Ганнуши избран председателем Собрания народных представителей, достигнув компромисса со светскими парламентариями.

2019 (14 ноября, США): Президент Турции Эрдоган встречается в Белом доме с президентом Трампом, против которого выдвинуто обвинение в коррупции в рамках расследования по делу об импичменте, инициированного председателем Палаты представителей Конгресса США Нэнси Пелоси.

Составитель хронологического указателя Дамьен Саверо

Иллюстрации

ФОТОГРАФИИ НА ОБЛОЖКЕ

1. Иракская виза автора

2. В литературном кафе «Рида аль-Альван» с поэтом А. Абдулхусейном, Багдад

3. В гостях у его преосвященства Бутроса Мушеха в Каракоше

4. У Нечирвана Барзани, премьер-министра Регионального Правительства Иракского Курдистана

5. С Великим аятоллой Мухаммадом Мусой Якуби, Эн-Наджаф

6. С Аммаром аль-Хакимом, Багдад

7. В Мечети Имама Али, Эн-Наджаф

8. У Ибрагима аль-Джаафари, министра иностранных дел Ирака, Багдад

Content

Жиль Кепель
Выйти из хаоса. Кризисы на Ближнем Востоке и в Средиземноморье

Предисловие

Введение. Эпитафия о Сирии

Часть первая. Баррель и Коран

1. Исламизация политического порядка (1973–1979)

Сумерки арабского национализма

Октябрьская война Рамадана 1973 года: нефть как оружие и «протоджихад»

Проведение политики постепенной исламизации общества

Переломный 1979: эскалация напряженности между шиитами и суннитами

2. Наступление международного джихада: против «ближнего врага» (1980–1997)

Борьба за контроль над процессом исламизации в 1980-х годах

1989 год: джихад и крах коммунизма

Провал первого этапа развития джихадизма: 1990-е

Алжирский джихад и первая волна террора во Франции (1992–1997)

Бесплодный джихад в Египте (1992–1997) и Боснии (1992–1995)

«Джихадизация» палестинского конфликта

3. Второй этап джихадизма (1998–2005): «аль-Каида» против «дальнего врага»

Усама бен Ладен и «аль-Каида»

Всадники под знаменем Пророка

От второй интифады до 11 сентября: террорист-смертник как идеал

Катаклизм 11 сентября

Зеркальное отражение джихадизма: «неоконы» и «война против терроризма»

4. Третье поколение джихадистов. Сети и территории (2005–2017)

Часть вторая. От «арабской весны» до «халифата» джихадистов

Введение

«Арабская весна» в контексте

Падение режима или религиозный раскол

1. Восстания первого типа: от падения деспотов до общественных потрясений

Тунисская демократия: между социальным расколом и угрозой джихадизма

Искра Сиди-Бузида

Демократический всплеск против салафизма

Региональный раскол как социальная угроза

Египетские тиски: «Братья-мусульмане» против военных

Феномен площади Тахрир

«Братья-мусульмане» переходят в наступление

Возвращение военных и перегруппировка салафитов

Ливия в период распада: от «страны-изгоя» до джихадистско-племенной аномии

Удары Запада и распад страны

«Братья-мусульмане» и племена

Экспансия джихадизма и торговля людьми

Заключение: демократия, сдерживание или хаос

2. Восстания второго типа: шиитско-суннитская линия раскола и крах восстаний

Подавление суннитами восстания в Бахрейне

Йемен: от трайбализма к ожесточению конфессионального противостояния

Племенная мозаика как эрзац-демократия

Радикализация сект

От сирийского восстания до джихада в Леванте

Иракская кузница сирийского джихадизма

Салафизация восстания и слепота Запада

Расщепление ядра джихадизма

Провозглашение «халифата»

Вмешательство России и взятие Алеппо

Большая игра по-турецки: неоосманский проект и национальные ограничения

Падение «халифата»

Заключение

Часть третья. После ИГИЛ: дезинтеграция и перегруппировка сил

1. Раскол «суннитского блока»

Бойкот Катара

«Революция в отеле “Ритц-Карлтон”» в Эр-Рияде

Крах суннитов и вхождение шиитов во властные структуры Ирака

2. Глобальные ставки на исход битвы за Левант

Неизбежное подавление сирийского восстания: Запад в замешательстве

От Африна до Киркука: возвращение к «курдской беде»

Иран: гегемон или колосс на глиняных ногах?

От русских побед до дилеммы Путина

Дональд Трамп в патовой ситуации

Общее заключение. Ближневосточные разломы и мировая тектоника

Приложения

Благодарности

Хронологический указатель

Иллюстрации