Линда Джейвин

Наикратчайшая история Китая

От древних династий к современной супердержаве

Linda Jaivin

THE SHORTEST HISTORY OF CHINA

Перевод опубликован с согласия Black Inc., импринта SCHWARTZ BOOKS PTY LTD, и Synopsis Literary Agency

Перевод с английского Оксаны Постниковой

Научный редактор Т.А. Сафин, кандидат исторических наук, научный сотрудник отдела Китая Института востоковедения РАН и лаборатории востоковедения РАНХиГС

© Linda Jaivin, 2021

© Alan Laver, maps and illustrations

© Постникова О. Г., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

КоЛибри®

* * *

Одна из лучших книг об истории Китая. Живое и поэтичное повествование о времени от истоков до наших дней, в котором есть все – обилие деталей, интрига и драматический накал. Захватывающе!

Ричард Бернштейн, писатель, журналист, в прошлом книжный критик New York Times

Настоящая жемчужина. Блестящее исследование запутанного прошлого Китая, от древности до современности, с раскрытием важнейших идей и нюансов.

Хайме Флоркруз, журналист, корреспондент, экс-глава пекинского бюро CNN

Автор убедительно доказывает, что знание закономерностей и повторяющихся тенденций, которые оказывали влияние на Китай на протяжении всей его истории, имеет решающее значение для понимания современного состояния страны.

Бек Стрейтинг, исполнительный директор La Trobe Asia

Своевременное напоминание о том, как события прошлого и тенденции исторического развития дают основу для сегодняшнего понимания международных отношений.

Джеймс Лоуренссон, директор Института австралийско-китайских отношений при Технологическом университете Сиднея

Динамичное и остроумное повествование о Китае, информативная книга, уделяющая женщинам в истории больше внимания, чем другие подобные работы. Очень рекомендую.

Джеффри Вассерстром, историк, специалист по современному Китаю, профессор Калифорнийского университета в Ирвайне

Описать всю историю Китая в пятнадцати главах – непростая задача, но автор с ней блестяще справилась в своем особом стиле: лаконично, четко, с пристальным вниманием к деталям. Эта небольшая книга – незаменимое введение в историю Китая.

Луиза Лим, отмеченная наградами журналист, в прошлом репортер и корреспондент Би-би-си в Пекине

Война, революция, взлеты и падения, императоры и тираны; Китай – это не просто страна, и это нечто большее, чем миф. Он обрел отличного рассказчика своей истории в лице автора этой книги.

Стэн Грант, аналитик по международным делам, писатель, журналист, старший научный сотрудник Министерства обороны Австралии

Поучительная и увлекательная книга об истории удивительной страны – Китая.

Элис Пхун, писатель, юрист и художник в Мельбурнском университете

Одна из тех книг, которые читаешь не отрываясь, движимый сильнейшим любопытством. Благодаря ей Китай, да и весь мир, становится значительно понятнее.

Бенджамин Ло, писатель и журналист

Автор прекрасно разбирается в деталях и представляет сложную и долгую историю Китая в виде информативного и увлекательного рассказа.

The Age

Памяти моих родителей, Льюиса и Наоми Джейвин, всегда поощрявших меня заниматься тем, что меня интересует.

Меня интересовал Китай

Пропуски и частичное наложение дат означают времена хаоса, восстаний и раздробленности. Даты до эпохи Хань даны приблизительно

Предисловие

Не существует китайского проклятия «чтоб тебе жить в интересные времена» – оно было бы излишним. Китайская история полна ярких личностей, философских споров и политических интриг, военных конфликтов и общественных беспорядков, изобретений в области искусства и технологических новшеств. Она продвигается рывками, совершая резкие повороты и скачки и возвращаясь назад. Китайские исторические хроники длинны и уходят в глубину веков по меньшей мере на 3500 лет. Их темы и уроки, равно как и воспоминания о триумфах и поражениях, пульсируют под поверхностью жизни, языка, культуры и политики современного Китая. Китайская Народная Республика (КНР) играет все более значимую роль в мировой экономике и международных отношениях, поэтому нам крайне важно знать ее историю – это послужит ключом к пониманию сегодняшнего Китая.

Возьмем, к примеру, настойчивость, с которой Коммунистическая партия Китая (КПК) утверждает, что Гонконг и Тайвань, а также Тибет, Синьцзян и острова в Южно-Китайском море представляют собой часть Китая. Энергия, с которой КПК добивается «реобъединения», берет свое начало в унижении и полуколонизации Китая империалистическими державами в XIX веке и в гражданской войне ХХ века. Она также имеет отношение к периодам ожесточения и раздробленности двухтысячелетней давности, и эти эпизоды активно используются в современной государственной пропаганде, а потом сохраняют актуальность. Первое объединение, случившееся в 221 году до н. э. и повлекшее за собой эпохальную стандартизацию мер, весов и письменности, в большой степени сопровождалось тиранией, и это тоже стало частью сложного исторического наследия.

Все, что касается Китая, имеет чрезвычайно большие размеры. Это страна с самым большим населением в мире – в Китае проживает около 1,4 миллиарда человек, то есть почти пятая часть населения планеты (не считая еще 60 миллионов, которые живут по всему миру и считают себя китайцами). Территория страны составляет 9,6 миллиона км^2, что ставит Китай на третье место после России и Канады, и граничит с 14 странами по суше, не считая морской границы. КНР – крупнейшее торговое государство и вторая по счету экономика в мире, промышленный гигант и напористая военная держава, чья армия больше, чем вооруженные силы любой другой страны. Китай играет все более значимую роль в глобальных институтах и в международных делах.

Многомиллиардная экономическая стратегия КНР «Один пояс – один путь» с проектами в таких разных странах, как Афганистан, Эквадор, Бахрейн, Болгария, Эфиопия и Вьетнам, – один из самых амбициозных в истории проектов по созданию глобальной инфраструктуры. Внутренние планы китайцев часто не менее монументальны, будь то возведение гигантских плотин, создание всепроникающих систем наблюдения или строительство самого длинного фиксированного канала связи в открытом море – моста длиной 55 км, соединяющего Гонконг, Чжухай и Макао. КНР также лидирует в сфере искусственного интеллекта, зеленых технологий и инфраструктуры коммуникационных сетей, а к 2050 году планирует стать мировым лидером в науке и технологиях.

Подъем КНР вызывает в других странах спектр самых разных реакций, включая озабоченность его политическим влиянием и нарушениями прав человека. Пекин настаивает на том, что в их стране права человека имеют иное определение, нежели на Западе, однако это вовсе не убеждает его критиков. Несмотря на утверждение КПК, что она говорит от имени 1,4 миллиарда китайцев, история ясно показывает, что народ этой огромной страны всегда придерживался множества самых разных интеллектуальных, философских, политических и культурных взглядов.

Китай разнообразен во многих смыслах. Более 90 % населения считают себя ханьцами, остальные принадлежат к другим этническим группам (согласно официальным данным их 55, но фактически больше), включая уйгуров, монголов и тибетцев. Многие из них говорят на особых языках и сохраняют собственные религиозные и культурные практики, несмотря на понуждение к ассимиляции. Ханьцы тоже могут придерживаться различных региональных культур и субкультур и говорить на обособленных и даже непонятных для других групп диалектах, таких как шанхайский и кантонский – на последнем, как считается, говорит больше носителей языка (свыше 62 миллионов), чем на итальянском. В 2013 году Министерство образования КНР признало, что на государственном языке путунхуа, который иногда называют мандаринским и который представляет собой скорее норму произношения, бегло говорит менее 10 % населения и едва говорит 30 %, хотя поставлена цель изменить эту ситуацию [1][1].

Жители северных регионов предпочитают пшеницу, южане – рис, но не всегда; некоторые китайцы вообще не едят перец чили, другие же никогда не готовят без него. Пекинцы жалуются, что жители Шанхая меркантильны и мелочны; шанхайцы язвительно отвечают, что столичные жители щедрые, но неотесанные. Все стереотипы рушатся перед лицом китайского многообразия. Граждане Китая – это крестьяне, которым едва удается прокормить семью, и купающиеся в роскоши миллиардеры, буддийские монахи и владельцы ночных клубов, горячие сторонницы феминизма и суровые старейшины общин, художники-авангардисты и аэрокосмические инженеры, присматривающие за стадами яков пастухи и мультипликаторы, продемократические активисты и верные партии коммунисты. Они живут в высоченных многоквартирных домах, в построенных по образцу 2000-летней давности домиках с внутренним двориком, в виллах в европейском стиле, в общих домах на несколько семей, в жилищах на сваях, в юртах и даже в модифицированных пещерах. Они могут быть фанатами пекинской или западной оперы, панка, горлового пения, кантопопа[2], шахмат, видеоигр, корейских мыльных опер, каллиграфии, фотографии, бальных танцев, танцев с веерами, или всего вышеперечисленного, или ничего.

Весьма урбанизированный пейзаж двадцати трех провинций и пяти «автономных регионов» Китая (Гуанси-Чжуанский автономный регион, Внутренняя Монголия, Тибет, Нинся и Синьцзян) столь же многообразен, как и населяющие его люди; здесь встречаются морозные степи и тропические острова, джунгли, пустыни, плодородные сельскохозяйственные земли, высокие горы и низменности с речными разливами. КНР может похвастаться несколькими самыми густонаселенными городами на планете. Четыре муниципалитета центрального подчинения включают в себя Чунцин, в котором проживает более 30 миллионов человек[3], и Шанхай с населением свыше 26 миллионов. Помимо Янцзы, третьей по длине реки в мире, в Тибете берут свое начало шесть главных рек Азии: Инд, Ганг, Брахмапутра, Иравади, Салуин и Меконг. Строительство плотин в верхнем течении рек, шахты, и ирригационные сооружения, и даже лесонасаждения на Тибетском плато – все это обеспечивает водную безопасность почти половины населения планеты. Президент Си Цзиньпин в сентябре 2020 года пообещал ООН, что к 2060 году Китай сведет на нет выбросы углекислого газа, и если обещание будет выполнено, то это поможет справиться с изменениями климата и определит будущее всей планеты.

Однажды ученик спросил Конфуция (551–479 до н. э.), что ему первым делом следует сделать, если его назначат начальником. Конфуций ответил: «Сверить названия». Он пояснил: «Если названия неверны, они не совпадают с реальными вещами, и у языка нет предмета. Если у языка нет предмета, действие становится невозможным – следовательно, все человеческие дела распадаются, и управлять ими бессмысленно и невозможно» [2].

Впервые название China (Китай) появляется в европейских языках в испанском тексте XVI века [3]. Похоже, это слово происходит от ссылок на древнюю династию Цинь (221–206 до н. э.) через санскритское слово चीन (cīna) и японское слово 支那 (shina). По-китайски самое распространенное сочетание иероглифов, обозначающее Китай как государство, – Чжунго 中國 (中国 в упрощенной системе иероглифов, о которой я вскоре расскажу). Это сочетание в значении «центральное государство» (а не «весь Китай») встречается в составленном 2500–3000 лет назад сборнике стихов и песен – «Книге Песен». Иероглиф чжун 中 имеет значение «середина, центр». Второй иероглиф, го 國, содержит рот, коу 囗, представляющий народ[4], и топор-клевец гэ 戈, обозначающий защиту, помещенный в иероглиф вэй 囗, означающий ограду. Гуо изначально обозначал укрепленный город и лишь позже стал означать царство, а потом и национальное государство. Хотя Чжунго часто переводят как «Срединное царство», иероглиф чжун изначально относился к центру царства или города, а не означал, что само царство находилось в центре мира.

Еще одно популярное название Китая – Чжунхуа 中華. Иероглиф хуа 華 может означать богатство, великолепие или процветание. Возможно, так назывались одно-два древних племени, селившиеся вдоль Хуанхэ, от которых ведут свое происхождение ханьцы, как они сами утверждают[5]. Чжунхуа – не столько определенная территория, сколько цивилизация, заключающая в себе такие понятия, как миф, легенда, история и культура. В нее входит более широкий китайский мир, расходящийся от материковой части, Тайваня и Гонконга до диаспор и общин в других странах, от Канберры до Куала-Лумпура, от Сингапура до Сенегала. Хотя существуют и другие сочетания, обозначающие Китай, разумно будет сказать, что понятие о Китае лежит где-то между Чжунго и Чжунхуа. Контурные карты, представленные в этой книге, – это карты не КНР, а той территории, которую сейчас понимают под Чжунго или Чжунхуа или которая когда-то была их частью.

На протяжении большей части истории люди отождествляли себя не с «китайцами», а скорее с правящей династией, то есть были мужчинами или женщинами правящего дома Тан – подданными, практически собственностью правящего дома. Лишь после того, как в 1911 году республиканская революция свергла последнюю династию Цин, страна включила в свое название слово «Китай». И основанная в 1911 году Китайская республика, и возникшая после 1949 года Китайская Народная Республика использовали и используют Чжунхуа, а не Чжунго вместо «Китая».

Конфуций также применял принцип уточнения имен, чтобы показать, кто имеет привилегию говорить. Я начала изучать язык и историю Китая больше 40 лет назад, и я много путешествовала по материковому Китаю, Тайваню и Гонконгу. Хоть я и не китаянка, меня вдохновляют слова историка Лю Сюя (887–947), который извлек урок историописания из игры в шахматы: «Те, кто участвует в игре, видят менее ясно, чем те, кто наблюдает за ней со стороны».

Многие исторические события Китая и их участники полны противоречий. Конфуций поощрял умеренность во всем и строгую социальную иерархию. Обеспечили ли его идеи стабильность и целостность китайской цивилизации или же они удерживали Китай от движения по пути прогресса? Китайские мыслители горячо спорят об идеях Конфуция на протяжении тысячелетий. Я постараюсь честно изобразить или, по крайней мере, отметить существование разнообразных точек зрения на этот и на другие вопросы. Некоторым читателям это может показаться обличительным или неудобным с политической точки зрения. Но я буду верна исторической правде – настолько, насколько хорошо ее понимаю.

Для транскрипции китайских слов и имен собственных в этой книге я использую пиньинь – официальную систему романизации, за исключением тех случаев, когда принятое раньше написание будет понятнее читателю: Confucius вместо Kǒngzǐ, Sun Yat-sen вместо Sūn Zhōngshān, Chiang Kai-shek вместо Jiǎng Jièshí, the Yangtze and Yellow Rivers вместо Chángjiāng и Huáng Hé, и I Ching для древней книги гаданий Yì Jīng. Китайский – тоновый язык, и модуляции тона, с которым произносятся слова, неразрывно связаны с их значением. Используя пиньинь, я добавляю диакритические ударения, чтобы обозначить четыре тона путунхуа при первом упоминании слова, а также в алфавитном указателе, где вы также найдете китайские иероглифы, обозначающие отдельные имена. Пиньинь – довольно понятный гид по произношению для носителей европейских языков, за исключением нескольких особенностей: Х (как в Xi Jinping) произносится как sh в слове she; С (как в Cáo Cāo) произносится как ts в слове its; Q (как в Qin dynasty) произносится как ch в слове cheese; Zh (как в Zhōu Ēnlái) произносится как j, но язык выгибается почти к нёбу; а Z (как в Zūnyì) похоже на ds в слове adds[6].

Когда КПК пришла к власти в 1949 году, меньше четверти населения умели читать и писать. Для популяризации грамотности были упрощены многие из 10 000 наиболее распространенных иероглифов, включая 2000–3000 тех, что необходимы для основ грамоты. В книге я использую традиционные сложные иероглифы, пока речь идет о событиях до 1949 года, после чего перехожу на упрощенные, кроме тех случаев, когда речь идет о Тайване и Гонконге, где до сих пор используются сложные формы.

Форма диакритических знаков приблизительно соответствует тону в путунхуа – высокий и ровный первый тон, поднимающийся второй и т. д.

Китайские фамилии ставятся перед именами. Ай – это фамилия художника Ай Вэйвэя, а Сыма – фамилия древнего историка Сыма Цяня. Ученые, писатели и императоры обычно получали несколько имен и титулов на протяжении жизни. Во избежание путаницы я стараюсь называть императоров по девизам их правления[7] (император Цяньлун), наложниц императора – словом «госпожа», а писателей – их псевдонимами.

«Китай» и «китайский» в книге преимущественно относятся к Китаю в историческом и культурном смысле: к примеру, Китай времен династии Тан или китайская каллиграфия. Сокращение КНР я использую только в отношении Китайской Народной Республики, а «материковой» называю ту часть китайского мира, которой КПК правила напрямую с 1949 года. «Гонконг» подразумевает территорию, включающую в себя остров Гонконг, Коулун (Цзюлун) и Новые Территории, формально известные как специальный административный регион КНР. «Тайвань» означает географическое и политическое образование, которое официально именует себя Китайской республикой и которое КПК настойчиво призывает именовать китайской провинцией Тайвань.

Еще кое-что: «Великие стены» и «Шелковые пути» – это не опечатки. Великие стены – это серия прерывающихся и иногда параллельных друг другу укреплений, построенных в разные исторические периоды. Подобным же образом в древности существовало несколько торговых путей для перевозки шелка и других товаров, включая и тот, что известен как Чайный путь, который начинается на юго-западе Китая, где впервые начали выращивать чай.

При написании краткой истории мудрый человек сосредоточится на нескольких ключевых темах или личностях. Я не настолько мудра. Столкнувшись с необходимостью выбирать между ключевыми фигурами, экономическими и социальными процессами, военной историей, эстетическими и интеллектуальными течениями, я выбираю… всё. Я выделяю темы, события и личностей, которые, как мне кажется, проливают свет на суть своего времени, на развитие китайской цивилизации и государственности. Я не упоминаю всех многочисленных императоров, мятежников, мыслителей, художников, чудаков, изобретателей, политиков и поэтов. Я познакомлю вас с некоторыми из самых интересных и влиятельных людей и, насколько это возможно в такой небольшой книге, позволю им самим рассказать о себе. Я приведу цитаты из работ древних историков, современных политиков, поэтов и сатириков. Конечно же история – это еще и женский пол, так что на страницах этой книги вы встретите больше женщин, чем упоминают другие книги по общей истории.

Китай очень многообразен, и это сложное многообразие – часть его величия.

1

Истоки

Яйцо проклевывается, и рождается цивилизация

Популярная в Китае история о происхождении мира рассказывает нам, что давным-давно изначальный хаос сгустился, приняв форму яйца, в котором дополняющие друг друга космические энергии инь 陰 и ян 陽 сконцентрировались вокруг волосатого и рогатого великана по имени Пань-гу. Прошло восемнадцать тысяч лет. Пань-гу вылупился из яйца полностью сформировавшимся, с топором в руках, которым он отделил друг от друга инь и ян. Инь стала землей под его ногами, а ян – небом. Великан стал расти и все дальше отталкивал две энергии друг от друга. После его смерти плоть его превратилась в почву, пот – в дождь, а дыхание – в ветер. Его кровь растеклась реками и морями. Его глаза стали солнцем и луной. Из его волос появились деревья и растения, а блохи, обитавшие в его шерсти, стали животными и людьми[8].

Прошло бесконечно много времени. Воюющие божества опустошили небеса. Затем Нюйва, дочь небесного Нефритового императора, починила небосвод цветными камнями. Некоторые считают, что именно Нюйва создала людей, слепив их из глины.

Примерно 780 000 лет назад Хуанхэ текла гораздо ближе к тому месту, которое мы называем Пекином, чем сейчас, образуя плодородную наносную равнину. Дикие кабаны, буйволы, овцы и олени бродили по сочным лугам, простиравшимся от второй по величине реки Китая, а птицы гнездились в густых лесах, где во множестве росли фруктовые и ореховые деревья. В окружавших равнину горах жил синантроп (Homo erectus pekinensis) и предки человека из каменного века[9]; они укрывались в горных пещерах от саблезубых тигров, волков, медведей, пантер и прочих хищников, а на равнину спускались ради охоты и собирательства.

Хуа и ся, два племени, от которых, по их утверждению, произошли ханьцы, поселились в низовьях и среднем течении реки. Примерно 13 000 лет назад один из представителей этих племен вырезал из опаленной кости птичку длиной два сантиметра, сидящую на подставке, и это самая древняя фигурка животного, найденная в Восточной Азии[10].

Эта вырезанная из кости птичка – самая древняя фигурка животного, найденная в куче грязи, которую оставила после себя строительная бригада, рывшая колодец в Линцзине, провинция Хэнань, в 2020 г.

Занятие сельским хозяйством возвестило приход неолита (нового каменного века). На относительно засушливом севере люди выращивали просо, а на плодородных южных почвах – рис. Люди разводили свиней, овец и крупный рогатый скот, и одомашнивали диких собак. Они строили жилища из сырцового кирпича, из покрытого глиной дерева и из камня. В некоторых регионах в домах были блестящие стены из красной глины и крыши из обожженной глины и дерева. Скопления домов обносились защитными стенами; со временем такие поселения усеяли все центральные равнины. Люди стали изготавливать из обожженной глины миски, кубки и музыкальные инструменты, украшая их абстрактными узорами и зооморфными фигурами. Они вырезали из нефрита, бирюзы и кости предметы, используемые в богослужениях и похоронных обрядах[11].

Кусочек шелка из долины Хуанхэ, самый старинный фрагмент этой ткани в мире, указывает на то, что китайцы занимались шелководством еще в 3630 году до н. э.[12]. Похоже, с самого своего возникновения шелководство было по большей части женским занятием: женщины нарезали листья шелковицы, чтобы кормить шелковичных червей – личинок тутового шелкопряда (Bombyx mori), собирали коконы и кипятили их, чтобы распустить шелковые нити, а затем пряли, красили нити и ткали из них полотно.

В свое время шелк сыграет важную роль в китайской торговле и дипломатии, а также в моде, средствах связи и в искусстве (где он служил бумагой и холстом). Но как люди вообще додумались кипятить коконы мотыльков?

Согласно одной из версий, госпожа Силин, старшая жена полумифического Желтого императора, пила чай под шелковичным деревом, когда кокон упал в ее чашку и начал разматываться. Вынув из чашки мерцающую нить, она поняла, что нить достаточно крепка для тканья.

Другая легенда гласит, что до этого додумался муж Силин, сам Желтый император. Похожие легенды приписывают ему изобретение множества других вещей – от телеги, лодки, деревянного дома и гончарного круга до календаря и даже бамбуковой флейты, настроенной на пение мифической птицы феникс (тотемное животное Юга; тотем Севера – дракон). Желтый император был могущественным военачальником и сражался в жестоких битвах со своими противниками, среди которых, как говорят, были рогатые демоны и великаны, чтобы объединить племена, жившие к северу от Хуанхэ.

Выращивание и кормление шелковичных червей, которые едят листья шелковицы, – основа шелководства, зародившегося в Китае еще в эпоху неолита

Рассказы, приписывающие Желтому императору еще и изобретение письменности, лежат в основе популярного утверждения, что Китай насчитывает 5000 лет летописной истории. Однако самые ранние объективные свидетельства китайской письменности насчитывают 3500 лет, что ставит ее на третье или четвертое место среди старейших систем письма в мире – после шумеров из Месопотамии, египтян и, возможно, минойцев, чья письменность появилась примерно в то же время, что и китайская.

Неясно, был ли Желтый император реальным человеком, который в процессе многочисленных пересказов его истории приобрел богоподобные черты, или же он изначально был богом, которого потом очеловечили, к чему склоняется большинство исследователей. Он – идол китайцев с V века до н. э. Ханьцы считают Желтого императора и его преемника Янь Ди – Огненного императора – самыми древними своими предками.

Династия Шан правила плодородными землями в нижнем течении Хуанхэ из своей столицы Шан («Великий город Шан»). Древнее городище расположено в черте современного города Аньян (провинция Хэнань)

Еще одна полумифическая династия, Ся, была основана примерно в 2100 году до н. э. после правления трех легендарных императоров – Яо, Шуня и Юя. Исторические данные становятся более достоверными спустя примерно 500–600 лет, когда наступил бронзовый век, а с ним к власти пришла династия Шан, правившая более 600 лет, начиная с XVI века до н. э.[13].

Записи на панцирях и костях

Правители из династии Шан были воинственными и весьма суеверными; они поклонялись многим богам и приносили им человеческие жертвы. Они имели рабов, у каждого правителя была главная жена и множество наложниц – на протяжении большей части китайской истории мужчины, которые были в состоянии обеспечивать больше чем одну жену, могли брать себе наложниц (в китайском языке мужчина берет 娶себе жену, а женщину отдают 嫁замуж).

Представители династии Шан пользовались календарем, в основе которого лежали как лунные циклы, так и солнечный год, и изобрели систему измерения времени, в которой дни делились на несколько периодов («рассвет», «время большой пищи» и т. д.), точное время наступления и длительность которых зависели от продолжительности солнечного дня и, соответственно, времени года.

Все это нам известно благодаря тому, что их гадатели использовали рисунок трещин на бычьих лопатках и нижних частях панцирей черепах, чтобы получить ответы на вопросы. Каким будет урожай в этом году? Следует ли мне отправиться на войну? Болит ли у меня зуб из-за того, что я оскорбил предков? Шаманы писали ответы на костях самыми ранними из известных нам иероглифов – цзягувэнь 甲骨文, или письменами на панцирях и костях, которые также называют надписями на гадательных костях.

Китайские иероглифы могут быть конкретными и изобразительными: например, жи 日 означает солнце, а юэ 月 – луну. Они могут быть абстрактными: объединение иероглифов «солнце» и «луна» дает иероглиф мин 明, что значит «яркий». Другие иероглифы образуются из ключевого, или семантического (обычно это стилизованная форма простого иероглифа, означающего группу связанных по смыслу предметов – «нефрит», «человек», «огонь» и т. д.), и фонетического, который дает произношение.

Иероглиф ма 馬, «лошадь», очень живописный: в нем можно увидеть ноги скачущей лошади и ее развевающуюся гриву. Его тоже можно использовать в качестве ключа, или фонетического элемента. Ключевой он в иероглифе юй 馭, который означает «ехать в запряженной колеснице», а фонетический – в иероглифе 媽, «мать», где ключом становится иероглиф 女, «женщина».

Гадательные письмена на кости – самая ранняя форма китайской письменности. В отличие от алфавитных языков, использующих буквы для обозначения звуков, китайское письмо логографическое, то есть иероглифы в нем обозначают слова или понятия

Гадательные кости рассказывают историю выдающейся женщины по имени Фу Хао, супруги правителя У Дина из династии Шан (1250–1192 до н. э.). Она была охотницей и воительницей и однажды повела войско в 13 000 человек в битву против врагов своего мужа. Она также председательствовала на гадательных церемониях и других обрядах. Когда она умерла, ее похоронили, положив в могилу четыре боевых топора. Ее военная деятельность не была исключением для того времени, и ее независимая жизнь и то, что она была похоронена в отдельной могиле, наводят на мысль, что в эпоху Шан женщины имели больше возможностей, чем в последующие эпохи, некоторые исследователи даже называют общество того времени полуматриархальным [1].

Любовь Фу Хао к охоте была типичной для правящего класса эпохи Шан, представителей которого часто хоронили вместе с их любимыми охотничьими собаками. Иногда с ними хоронили и слуг, чтобы те обеспечивали им комфорт и после смерти. К счастью для слуг, через какое-то время их место заняли статуэтки.

Простые люди многое могли рассказать о жизни правящего класса – нам это известно благодаря самому старому в мире сборнику поэзии Ши-цзин 詩經, или «Книге Песен». Собранные в ней стихи и народные песни говорят о любви и ухаживаниях, о печали и горе, о домашних хлопотах и сельском труде, о жизни солдата и его жены и об эксплуатации:

Вы ж, сударь, в посев не трудили руки

И в жатву не знали труда —

Откуда ж зерно с трехсот полей

В амбарах ваших тогда?

С облавою вы не смыкались в круг,

Стрела не летела из ваших рук —

Откуда ж висит не один барсук

На вашем дворе тогда?

Мы вас благородным могли б считать,

Но долго ли будете вы поедать

Хлеб, собранный без труда?[14] [2]

Изобретение письменности дало правителям возможность возглавлять большое царство, и посыльные скакали из одного его конца в другой, везя с собой послания, написанные кистью на шелке или бамбуковых планках. Отлаженная система связи, запряженные лошадьми колесницы, а также копья с бронзовыми наконечниками и бронзовые боевые топоры сделали Шан грозной военной силой. Но ее правители взяли за образец поведение, которое будет многократно повторяться на протяжении долгой истории Китая: они становились развращенными, жестокими и нерадивыми[15], и люди, страдая от их плохого правления, поднимали восстания. Чжоу, изначально бывшее вассальным государством, восстало и завоевало Шан примерно в 1122 году до н. э.

Говорят, что первые правители Чжоу вели себя столь мудро, что властелины и мыслители будущего ломали головы над вопросом: как вновь создать столь же совершенное государство?

2

Чжоу

От идеального правления к периоду Сражающихся царств

После смерти первого правителя Чжоу государя У трон перешел к его молодому сыну, а регентом стал его брат, князь Чжоу. По общему мнению, правление Чжоу-гуна было временем такого мира и стабильности, что на протяжении более чем сорока лет не совершилось ни единого преступления. Потомственные знатные землевладельцы выражали свою покорность Чжоу при помощи обмена подарками и ритуальных церемоний. Это был первый золотой век в Китае, продлившийся примерно до 770 года до н. э., когда с северо-запада вторглись кочевые племена и вынудили правителей Чжоу бежать на восток, после чего сила и слава этого государства быстро пришли в упадок[16].

Первая безмятежная эпоха Чжоу стала известна как Западная Чжоу. Вторая – Восточная Чжоу, которая делится на период Вёсен и Осеней (771–476 до н. э.) и период Сражающихся царств (475–221 до н. э.), – была временем жестокости и непостоянства. Некогда преданные правителям вассальные государства вступили в конфликт и с правителями Чжоу, и друг с другом, и конфликт этот становился все более ожесточенным. Более крупные государства поглощали более мелкие, пока их не осталось всего семь, и они яростно сражались между собой за гегемонию.

Во времена расцвета сфера влияния Чжоу распространялась на территории от реки Янцзы до северных степей

Наверное, нет ничего удивительного в том, что в эту эпоху появилась одна из самых известных в мире книг о военной стратегии – «Искусство войны» Сунь-цзы. 36 описанных в ней военных хитростей главным образом направлены на то, чтобы избежать боя:

Самая лучшая война – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; на следующем месте – разбить его войска. Самое худшее – осаждать крепости. Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию не сражаясь; берет чужие крепости не осаждая; сокрушает чужое государство, не держа свое войско долго[17] [1].

Эта эпоха была также весьма богата на философов, причем не только в Китае. На землях, расположенных к западу от Чжоу, молодой Сиддхартха Гаутама (ок. VI–V вв. до н. э.) обрел духовное прозрение, после которого его станут называть Буддой – Просветленным. В Малой Азии грек Фалес Милетский (ок. 624–548 до н. э.) изучал способы объяснить мир, не полагаясь на мифологию, и стал первым западным философом, за которым менее чем через столетие последовали Сократ, Платон и Аристотель. В Китае появился целый ряд мыслителей, которые влияли на образ мыслей и политику и в своей стране, и в других частях Азии, и продолжают делать это по сей день. Главным среди них был Конфуций.

Мудрый совет

Конфуций, или Кун-цзы («мастер Кун»), родился в 551 году до н. э. в Цюйфу, на территории сегодняшней провинции Шаньдун. Живя в эпоху хаоса и жестокости, он идеализировал время правления Чжоу-гуна. Он считал, что князь добился успехов благодаря вниманию к ритуалам и нравственности. Конфуций поощрял образованность и считал, что цзюнь-цзы 君子, образованный и культурный человек[18], стоит на верхней ступеньке общественного устройства, а потому его долг – использовать свои знания, чтобы направлять своего господина. В те опасные времена Конфуций бесстрашно путешествовал, странствуя из одного места в другое в поисках правителя, которому мог бы служить, и излагая свои идеи об обществе и управлении им в беседах со своими талантливыми учениками. Считается, что он предлагал свои советы 72 разным правителям. Получив на короткое время пост министра в царстве Лу, где он родился, он раздражал других придворных тем, что упорно настаивал на незыблемости моральных устоев, и в конце концов они составили заговор, чтобы от него избавиться.

Конфуций называл преданность первейшей из добродетелей. Преданность подразумевала и то, что власти нужно говорить правду: «Можно ли щадить тех, кого любишь? Может ли преданность воздержаться от увещеваний?» [2] Идеал преданного, но требовательного «ученого-чиновника» сохранится, хотя на практике правители не всегда его приветствовали. Если преданность определяла взаимоотношения в публичной сфере, то сыновья почтительность – уважение и послушание по отношению к родителям – была ее аналогом в частной жизни. Идея «поклонения предкам», которая в самой простой форме выражалась в виде поклона табличкам, на которых были написаны имена предков-мужчин, появилась еще до Конфуция, хотя связанные с ней ритуалы прочно ассоциируются с его учениями.

Конфуций считал, что если каждый человек в обществе знает свое место, если женщины уважают и слушаются мужей, сыновья – отцов, а мужчины – своего князя, то дела в семье, обществе и государстве непременно будут идти хорошо. Тем, кто занимал более высокое положение, было нелегко: «Обращение с женщинами и мелкой сошкой представляет особую трудность: поведи себя дружелюбно – и они становятся фамильярны; отдались – и они оскорбятся» [3].

Еще одним принципом Конфуция была «золотая середина», чжун юн 中庸 – умеренность во всем. Когда ему рассказали, что один вельможа трижды думает, прежде чем действовать, Конфуций сказал, что подумать дважды было бы достаточно. Он с неодобрением относился к вульгарной демонстрации богатства, считая ее неприятной и подрывающей устои общества чертой. Он также был в некотором смысле реалистом: «Я никогда не встречал мужчину, который любил бы добродетель так же сильно, как секс» [4].

Конфуций полагал, что обряды и церемонии подкрепляют нравоучения, и ввел их в повседневную жизнь. Когда его ученик Цзыгун спросил, следует ли по некоему поводу принести в жертву овцу, Конфуций ответил: «Тебе милее овца, а мне милее церемония» [5].

Для Конфуция не было ничего слишком мелкого или незначительного – он высказывал свое мнение обо всем. Он предписывал правильную длину мужского ночного одеяния (до колена); не одобрял бесед за едой и в постели; считал, что красный и фиолетовый цвета не подходят для домашней одежды; убеждал людей расправлять циновки, прежде чем сесть на них. Музыка не должна возбуждать плотские или иные желания; она должна оказывать поддержку при поклонении богам или восхвалении хороших правителей.

Согласно одной из апокрифических историй, Конфуций и его ученики как-то разбрелись в разные стороны в незнакомом городе. Ученики стали искать его, и один из местных жителей сообщил им, что он видел мужчину, «подавленного, словно бродячий бездомный пес» [6]. Эта подсказка привела учеников к их учителю. Когда они рассказали Конфуцию, как его описал местный житель, тот согласился, что описание вышло подходящее. Эта часто пересказываемая история заставила Лю Сяобо (1955–2017) – культуролога, ставшего затем демократическим активистом (а потом и нобелевским лауреатом), цинично заметить: «Если бы он нашел правителя, пожелавшего взять его на службу, то бродячий пес превратился бы в сторожевого» [7].

После смерти Конфуция в 479 году до н. э. два поколения его учеников собирали его афоризмы в «Аналекты» (Лунь-юй), которые считаются одним из основополагающих текстов китайской цивилизации. Как пишет ученый-переводчик Пьер Рикманс (писательский псевдоним Симон Лейс), «ни одна книга за всю мировую историю не оказывала столь долгого и сильного влияния на такое большое количество людей, как этот небольшой томик» [8].

Мэн-цзы (ок. 372–289 до н. э.) был видным последователем Конфуция. Он обозначил четыре ключевые добродетели, каждая из которых связана с эмоциональным качеством: благожелательность с сочувствием, праведность с презрением, благопристойность с уважением, мудрость с порицанием. Он считал, что каждый человек рождается с этими качествами, но должен сознательно их культивировать. Он также утверждал, что в человеческой природе заложено желание алкоголя, еды и секса.

Мэн-цзы сыграл значительную роль в разработке и популяризации возникшей ранее идеи Небесного мандата, тяньмин 天命, согласно которой император, или Сын Неба, тяньцзы 天子, обладает полубожественным правом руководить государством. Мэн-цзы описывал политику как циклическую смену «порядка и хаоса». Если император терял свой мандат по причине безнравственного поведения или некомпетентности, восстания и смена династии считались оправданными: «Когда князь относится к министрам как к своим рукам и ногам, министры считают его своим животом и сердцем; когда он относится к ним как к лошадям и собакам, они считают его обычным человеком; когда же он относится к ним как к земле и траве, они считают его вором и врагом» [9]. Конфуций говорил, что для цзюнь-цзы позорно служить плохому правителю. Мэн-цзы пошел еще дальше: как наказывают грабителя или бандита, так же следует убить и заблудшего тирана [10].

Другие учения

Еще один влиятельный философ, Мо-цзы, жил примерно в то же время, что и Мэн-цзы. Мо-цзы не терпел демонстрации богатства и замысловатых ритуалов; он выступал за эгалитарное пацифистское общество, одухотворенное вселенской любовью. Мало кто из правителей проникался его идеями, хотя многие люди рассуждают о том, насколько иначе все могло бы сложиться, если бы они это сделали.

Лао-цзы, «мудрый старец», считал, что при идеальном правлении люди даже не осознают, что у них есть государь: «Когда его задачи выполнены и его работа завершена, все люди говорят: “Мы сделали это сами”» [11]. Лао-цзы приписывают авторство афористичного мистического трактата «Дао дэ Цзин» – основополагающего источника философии, а позднее и религии даосизма. Слово дао 道 означает «тропа» в прямом и переносном смысле. Его часто переводят как «путь». Оно также может означать глагол «говорить». Первая строка «Дао дэ Цзин» использует это слово в обоих смыслах: «Путь (дао), который можно выразить словами (дао), не является вечным путем (дао)». Даосизм советует плыть по курсу, заданному природой. Призыв звезды боевых искусств Брюса Ли «быть водой» отдает дань уважения Лао-цзы, который писал:

Вода мягко течет своим путем, огибая любые препятствия, она избегает высот, опускается вглубь, изгибается и поворачивает, наполняет и льется, принимает форму Круга и Квадрата, Большого и Малого, вливается в ручьи и реки, разглаживает Поверхность вещей, принимает в себя любую грязь, содержит в себе золото, гасит огонь, несет Жизнь растениям и деревьям, смягчает и увлажняет почву, приносит Благо мириадам вещей, никогда не борется, всегда опускается вниз, всегда ниже Всего под Небесами, в высшей степени мягкая и нежная [12].

«Дорога в тысячу ли[19] начинается с одного шага» – возможно, это самая знаменитая фраза из «Дао дэ Цзин».

Нам очень мало известно о жизни Лао-цзы. Мы даже не знаем, когда именно он жил. Древнейший экземпляр текста «Дао дэ Цзин» датируется приблизительно 300 годом до н. э. Текст трактата написан на бамбуковых планках, поэтому невозможно точно сказать, в каком именно порядке его следует читать. Лао-цзы во многом остается таинственной фигурой, как это шутливо описал в своем стихотворении поэт Бо Цзюйи, живший больше чем на тысячу лет позже [13]:

«Кто говорит – ничего не знает,

Знающий – тот молчит».

Эти слова – от людей я слышал —

Лао-цзы сам сказал.

Но если так, и философ Лао

Именно тот, кто знал, —

Как получилось, что он составил

Книгу в пять тысяч слов?[20]

Чжуан-цзы, самый известный после Лао-цзы даосский мыслитель, жил примерно в IV веке до н. э. Он иллюстрировал трудные для понимания идеи трактата «Дао дэ Цзин» остроумными притчами и увлекательными историями. Одна из самых известных историй Чжуан-цзы – та, где рассказывается о сне, в котором он был бабочкой. Проснувшись, он понял, что он – человек, которому приснилось, что он бабочка. Но затем он подумал: а что, если он бабочка, которой приснилось, что она человек, которому приснилось, что он бабочка? Разве можно узнать это точно?

Причудливая история о сне бабочки типична для Чжуан-цзы, который использовал притчи, чтобы разъяснить идеи даосизма о трансформации, непостоянстве, восприятии и реальности

Чжуан-цзы – источник многочисленных апокрифических историй о встречах Конфуция и Лао-цзы. В одной такой истории Конфуцию, желавшему изложить свои идеи правителям некоего царства, понадобилось каким-то образом попасть ко двору. Он обратился к Лао-цзы, который в этой истории был ушедшим на покой хранителем дворцовой библиотеки. Конфуций долго и обстоятельно излагал свои идеи, и Лао-цзы стал терять терпение.

– Расскажи мне все это в двух словах, – сказал он.

– Добродетельность и долг, – ответил Конфуций.

Лао-цзы ответил, что если человечеству присуща добродетельность, то людям нужно лишь обратиться внутрь и следовать своей природе: «Лебедю не нужно ежедневное омовение, чтобы оставаться белым; ворону не нужно каждый день купаться в чернилах, чтобы оставаться черным» [14].

Последователи конфуцианства были одержимы правильным образом действий в любой ситуации, даосизм же проповедовал у-вей 無為, «недеяние», – нужно течь, как течет вода в природе. Последователи Конфуция страстно желали служить правителю; даосы славились тем, что не интересовались участием в управлении. Приверженцы даосизма создали разнообразные ритуалы и тренировки: от медитации, алхимии и лечения энергией до поисков бессмертия через сексуальные практики (такие, как мужское воздержание от эякуляции) и употребление различных снадобий; они на протяжении тысячелетий раздражали добропорядочных конфуцианцев.

Однако два этих философских течения были едины в почитании древнего и таинственного текста, предназначенного для предсказаний, – «И Цзин», или «Книги Перемен». «И Цзин» состоит из 64 гексаграмм, представляющих собой все возможные сочетания сплошных (ян) и прерывистых (инь) линий, сгруппированных по шесть. Как и «Дао дэ Цзин», «Книга Перемен» возникла в виде сшитых в свитки бамбуковых планок. Автор ее неизвестен. Переводчик Джон Минфорд называет ее «самой странной и необъяснимой частью [китайского] религиозного канона… столпом государственной идеологии, и в то же время искусным и мощным средством распространения широкого спектра неортодоксальных идей». Он объясняет ее положение «книги высшей мудрости» в Китае тем, что «центральные понятия “И Цзин” – инь и ян, Дао, Добрая Воля и Самосовершенствование – занимали практически всех китайских мыслителей вплоть до ХХ века» [15].

Инь и ян – космическое двуединство противоположных, но дополняющих друг друга взаимозависимых сил, которые ассоциируются с понятиями мужского и женского, – занимают центральное место в мистической мысли Китая

Еще один выдающийся мыслитель эпохи Сражающихся царств, Хань Фэй (280–233 до н. э.), написал первый известный комментарий к «Дао дэ Цзин». Он также впервые упоминает палочки для еды, отмечая, что правитель династии Шан использовал палочки из слоновой кости. Хань Фэй был выдающимся легистом. Он считал, что бесполезно править, подавая пример высокой морали, за что выступал Конфуций. Добро и зло принимали ту форму, которой желал правитель. Конфуций считал, что законы лишь поощряют людей придумывать способы их обойти. Хань Фэй же полагал, что законы – это основа эффективного правления. Он предложил систему взаимного наблюдения и режим, который вознаграждал желательное поведение и наказывал нежелательное в соответствии с установленными правителем стандартами: «Цель награды – поощрение, цель наказаний – предотвращение» [16]. Современная писательница Чжа Цзяньин говорит о выдержавших проверку временем идеях Хань Фэя: «Если в искусстве управления империей в китайском стиле конфуцианство представляет собой внешнюю оболочку, то легизм – это его внутренняя суть. Выражаясь более прямо, это неизменное сердце тьмы китайского государства» [17].

Три основных философских течения – конфуцианство, даосизм и легизм – вместе с различными другими школами и их вариациями, известными под общим названием «Сто школ китайской мысли», будут на протяжении нескольких тысячелетий соревноваться и взаимодействовать между собой и вдохновлять китайское общество и власть.

Поэт и завоеватель

После того как одно из самых агрессивных царств, Цинь, расположенное на северо-западе Китая, завоевало другое царство, Чу, находившееся в центральной долине реки Янцзы, талантливый поэт из Чу Цюй Юань (343–278 до н. э.), в отчаянии из-за судьбы любимой родины, совершил самоубийство, бросившись в реку. Легенда гласит, что местные рыбаки прыгнули в лодки и помчались его спасать; потерпев неудачу, они бросили рис в реку, чтобы рыбы не съели тело поэта. И до сих пор в пятый день пятого лунного месяца люди устраивают гонки «лодок-драконов»[21] и едят клейкий рис, приготовленный на пару на бамбуковых листьях; это делается в память о Цюй Юане, чье имя стало синонимом верности и патриотического самопожертвования.

В 246 году до н. э. тринадцатилетний мальчик по имени Ин Чжэн стал правителем Цинь – той самой мощной империи, которая завоевала Чу. Ему понадобилось 25 лет на то, чтобы покорить распадающуюся Восточную Чжоу и прочие оставшиеся государства и положить конец этому тяжелому, хоть и богатому на философов историческому периоду.

3

Цинь

Объединение, тирания и Поднебесная

В 221 году до н. э. Ин Чжэн объявил себя Цинь Шихуанди, первым императором Цинь, присвоив титул, который раньше предназначался для мифологических государей и полубожеств, таких как Желтый император. Никогда прежде такая огромная территория – 3,4 миллиона км^2 – не объединялась под властью одного человека. Несмотря на то что Цинь лишь ненадолго переживет своего основателя, ученый-китаист Джереми Барме отмечает, что ее «имперские амбиции и жесткая манера правления до сих пор проявляются в китайской политике» [1].

Силой захватив Поднебесную, тянься 天下, Цинь Шихуанди должен был обезопасить ее от вражеских нашествий. Он приказал почти миллиону солдат и простых людей – то есть примерно каждому пятому своему подданному – трудиться над созданием сети дорог, пограничных стен из утрамбованной земли, сигнальных и сторожевых башен вдоль северной границы империи. Великие стены были задуманы главным образом для того, чтобы держать на расстоянии рыхлую конфедерацию воинственных кочевых племен, которые китайцы называли сюнну 匈奴 и которых иногда отождествляют с гуннами[22].

Цинь укрепила и связала существующие пограничные стены, добавив к ним новые и создав первые Великие стены, которые предназначались для охраны северной границы

Власть одного

В прежние времена, как и в эпоху Чжоу, в государствах было принято делить землю на феоды и награждать ими членов правящей семьи и их сторонников. Цинь Шихуанди, опасаясь подрывной мощи владеющей землей аристократии, поступил иначе: он разделил свое царство на 36 (позднее 48) административных территорий. Во главе этих территорий были поставлены гражданские и военные чиновники, напрямую подчиненные императору. Таким образом, Цинь стало первым объединенным и централизованным китайским государством. Столица располагалась в городе Чанъань (неподалеку от нынешнего Сианя, на северо-востоке). Цинь Шихуанди ввел единую валюту – круглые медные монеты с квадратным отверстием в центре; этот образец использовался до 1911 года. Он также унифицировал меры длины и объема и предпринял попытку ввести единый стандарт ширины осей в телегах – гениальное решение проблемы опасных и неудобных дорог, на которых не было твердого покрытия, из-за чего они были изрыты колеями, оставленными колесами на разной ширине.

Величайшим наследием императора стала стандартизация письменности. Даже самые распространенные иероглифы писались по-разному в разных местах, поскольку развивались независимо друг от друга. Это мешало правительству сообщать населению о своей политике и законах, поэтому Цинь Шихуанди приказал унифицировать иероглифы. Стандартизация письма заложила основы как для эффективного управления, так и для общей литературной культуры.

Цинь Шихуанди не питал симпатии к последователям Конфуция с их зацикленностью на добродетельном управлении. Он предпочитал философию легизма со строгими законами и суровыми наказаниями – во время завоевательных войн он даже, согласно этим законам, заключил в тюрьму самого Хань Фэя. Философ-законник умер в заключении в 233 году до н. э. Его вынудили совершить самоубийство; скорее всего, это сделал главный советник Цинь Шихуанди, сановник Ли Сы (ок. 280–208 до н. э.), который мог видеть в Хань Фэе соперника. Ли Сы был коварен и беспощаден. Когда в 213 году до н. э. некий образованный человек подверг критике одно из решений императора, Ли Сы посоветовал своему господину применить радикальные меры против инакомыслия, которое могло принять форму невыгодных сравнений с Западной Чжоу или другими историческими примерами:

Я смиренно предлагаю сжечь все исторические хроники, кроме тех, что относятся к эпохе Цинь. Если кто-то, не будучи придворным ученым, осмелится хранить древние песни, исторические хроники или записи Ста школ, наместнику в провинции и командующему армией следует конфисковать и сжечь эти записи. Тех, кто в разговоре осмелится цитировать старые песни и хроники, следует подвергнуть публичной казни; если кто-то использует прецеденты из прошлого, чтобы противопоставить их новому порядку, следует уничтожить их семьи; если чиновники знают о подобных случаях и не сообщают о них, их следует наказать таким же образом.

Если через тридцать дней после издания этого приказа владельцы таких книг не уничтожат их, на их лица следует нанести татуировку и приговорить их к каторге на Великой стене [2].

Работы по медицине и сельскому хозяйству, а также «Книга Перемен» были исключены из списка на сожжение. К счастью, уцелели несколько экземпляров «Книги Песен», «Аналектов» Конфуция и других классических произведений. По словам историка Сыма Цяня (ок. 145–86 до н. э.), Цинь Шихуанди также приказал похоронить заживо больше 460 ученых. Возможно, он допустил неточность: погребение заживо не значилось в списке казней, приведенном в книге законов Цинь, а Сыма Цянь описывал события больше века спустя. Однако никто не оспаривает тот факт, что в Цинь жестоко и повсеместно преследовались ученые, особенно последователи конфуцианства.

Империя Цинь продолжит свою жизнь в качестве символа тирании – выражение «сжечь книги и похоронить ученых» вошло в язык во время правления следующей династии, Хань, в качестве метафоры деспотичного подавления интеллектуальной свободы. Знаменитое эссе поэта-отшельника Тао Юаньмина, написанное пятью столетиями позже, описывает мифическое место под названием «Весна Персикового Цвета», где потомки людей би цинь 逃秦, «бежавших из Цинь», могли жить в мире и уединении.

В 1958 году председатель Коммунистической партии Китая Мао Цзэдун охотно согласился с тем, что он мог бы сравниться по тирании с Цинь Шихуанди: «А что такого особенного в Цинь Шихуанди? Он похоронил заживо всего 460 конфуцианцев – ну а мы похоронили 46 000… Они нападают на нас, называя очередным Цинь Шихуанди; они ошибаются. Мы в сто раз более великие, чем Цинь Шихуанди. Они говорят, что мы столь же деспотичны, – разумеется, мы никогда этого и не отрицали».

Фильм «Герой», снятый в 2002 году Чжаном Имоу, показывает то двойственное отношение, которое многие до сих пор испытывают к Цинь Шихуанди. Главный герой собирается убить Цинь Шихуанди. В последний момент он задумывается о том, что единство Поднебесной, возможно, лучше, чем раздробленность и хаос, и отказывается от своего замысла; однако Цинь Шихуанди все равно его казнит.

В 2019 году живущая в США физик Ян-Ян Чэн спросила: «Сколько библиотек нужно сжечь, сколько идей уничтожить, чтобы империя смогла изобразить мираж национального единства на пепле, обвести общей границей разные племена и языки и назвать их “Поднебесной”?» [3] Слово би цинь продолжает всплывать в работах диссидентов и в XXI веке.

Цинь Шихуанди, первый правитель, объединивший все существующие государства и объявивший себя императором, продолжает жить и как символ тирании, и как символ единства

Цинь Шихуанди приобрел врагов в лице феодальной знати, отобрав у нее привычные привилегии. Массовая трудовая повинность и высокие налоги, которые требовались для осуществления его честолюбивых планов – от Великих стен до роскошного мавзолея, – заставили простых людей презирать его. До сих пор рассказывают легенду о Мэн Цзяннюй – юной новобрачной, мужа которой солдаты насильно увели на работы по строительству Великих стен всего через несколько дней после свадьбы. Когда настала зима, она собрала для него теплую одежду и преодолела тысячи километров, чтобы его найти. К тому времени, когда она добралась до места, где он работал, он уже был мертв. Говорят, она плакала так сильно и так долго, что от ее слез рухнула часть стены, в которой были погребены его кости.

Дело «с душком»

Цинь Шихуанди умер в 210 году до н. э. во время путешествия по своей империи. Некоторые полагают, что его убили. Попытки сделать это точно предпринимались. Возможно также, что он умер от отравления даосским эликсиром бессмертия, содержавшим ртуть. Путешествовавший с ним вместе Ли Сы сообщил о смерти императора лишь его второму сыну, также входившему в императорскую свиту, и нескольким доверенным евнухам (кастрированным рабам). Ли Сы опасался, что, если слух о смерти отца дойдет до старшего брата – наследника престола, ненавидевшего Ли Сы, тот может повести на него армию, чтобы убить.

Ли Сы не доверял никому. Говорят, чтобы скрыть смерть императора от остальной свиты, он приказал везти впереди и позади императорской кареты нагруженные рыбой повозки, чтобы вонь от рыбы перекрывала запах разлагающегося тела. Он подделал тайный указ от имени императора, приказывавший наследнику совершить самоубийство, а по возвращении в Чанъань сумел сделать так, чтобы младшего сына объявили вторым императором Цинь. Однако оказалось, что новый правитель тоже не в восторге от Ли Сы, – затеяв суровую чистку императорского двора, он приказал казнить Ли Сы и всю его семью.

Цинь Шихуанди велел начать строительство своей гробницы, как только стал правителем Цинь в возрасте 13 лет. Для завершения работ понадобилось 36 лет и более 700 000 строителей и ремесленников, трудившихся круглосуточно. Крыша мавзолея была украшена выложенной из жемчуга картой созвездий, а пол украшало топографическое изображение империи, реки на котором были сделаны из ртути. И только в 1974 году крестьяне, рывшие колодец, наткнулись на нечто необычное: до этого никто не знал, что в загробной жизни Цинь Шихуанди и его могилу охраняла подземная армия почти из 8000 терракотовых воинов и 500 терракотовых лошадей, изготовленных в натуральную величину.

Каждый терракотовый воин имеет уникальную внешность – можно предположить, что их создавали по образу реальных людей. В других склепах находятся терракотовые акробаты, игральные кости с 14 сторонами и отлитые из бронзы водоплавающие птицы

Сыма Цянь пишет, что, каким бы способным ни был основатель империи, как только возникает коррупция, династия обречена на гибель. Ее завоюет новый сильный род и будет править, пока не исчерпает собственную жизнеспособность. К моменту смерти Цинь Шихуанди в стране настолько распространилось недовольство инициированными властью наказаниями и тяжелыми налогами, что, по выражению одного из чиновников заменившей Цинь династии, лидеру восстания «нужно было лишь взмахнуть руками, чтобы эхом откликнулась вся империя» [4]. Воры проникли в гробницу Цинь Шихуанди[23]. Второго императора убил один из евнухов. Третий – Сыма Цянь не уверен, был ли он племянником, братом, дядей или кузеном второго, – пробыл на троне чуть больше сорока дней, после чего сдался Лю Бану, бывшему местечковому чиновнику, ставшему лидером восстания. Господство Цинь продлилось меньше двадцати лет, хотя и сильно повлияло на историю.

До переворота лидеры повстанцев договорились поделить империю между собой, но после него Лю Бан ополчился на былых союзников[24]. Через год после падения Цинь единственным его соперником остался Сян Юй, называвший себя ваном-гегемоном. Лю Бан правил на западе, назвав свои владения Хань – по имени реки на территории нынешней провинции Сычуань. Сян Юй правил областью Чу на востоке, на родине поэта Цюй Юаня.

Лю Бан был грубым, но веселым и харизматичным крестьянином; Сян Юй был образованным аристократом, высокомерным и со скверным характером. Они хорошо подходили друг другу в качестве соперников. Согласно одной истории, Сян Юй захватил в плен отца Лю Бана и пригрозил сварить его живьем, на что Лю Бан ответил: «Пришли мне суп».

Наконец армия Лю Бана, которую пополнили многочисленные перебежчики из Чу, окружила Сян Юя. Последовал один из самых известных (хоть и полувымышленный) эпизод китайской истории: Лю Бан приказал перебежчикам из Чу громко петь песни своей родины, и фраза «песни Чу со всех сторон» вошла в язык как метафора, означающая «безнадежно осажденный и изолированный».

У Сян Юя была любимая лошадь и любимая наложница госпожа Юй. По легенде, когда Сян Юй отпустил лошадь на волю, та отказалась убегать, а госпожа Юй убила себя его мечом, не желая его покинуть. Эту историю в числе прочего превратили в оперу, которая вошла в фильм режиссера Чэнь Кайгэ «Прощай, моя наложница» (1993); фильм получил Золотую пальмовую ветвь Каннского кинофестиваля.

Лю Бан, безродный мятежник, основал затем Хань – одну из величайших династий Китая. Став императором Гао-цзу (пр. 202–195 до н. э.), он сохранил многие из легалистских установлений Цинь, включая деление общества на части, занимающиеся взаимным надзором. В то же время он облегчил бремя тяжких налогов, смягчил самые суровые законы[25] и разрешил распространение прежде запретных книг. Хань, под управлением которой будет находиться больше территорий, чем у Цинь, включая часть Корейского полуострова, а также некоторые части нынешних Мьянмы и Вьетнама, и которая по времени совпадала с Римской империей, приобретет известность своими интеллектуальными достижениями, прогрессом в сфере государственного управления и технологическими нововведениями. Но прежде ей предстояло выжить в одном из самых драматических и кровавых кризисов наследования в истории Китая.

4

Хань

Интриги, инновации и короткое междуцарствие

Жена Гао-цзу, императрица Люй, вышла замуж за императора, когда он еще был простолюдином по имени Лю Бан. У них родился сын Хуэй, обладавший кротким характером. Когда Гао-цзу оправлялся от ранения стрелой, полученного во время подавления восстания, он хотел послать Хуэя на поле битвы вместо себя. Императрица Люй, желая уберечь сына, сама отправилась командовать войсками.

Проблемы начались, когда Гао-цзу безумно увлекся молодой наложницей, госпожой Ци. Та со слезами молила Гао-цзу назначить своим преемником их сына Жу-и. Однако одержать победу над императрицей Люй было не так легко. После смерти Гао-цзу она посадила на трон пятнадцатилетнего Хуэя, став при нем регентшей, а госпожу Ци заключила под стражу в женской части дворца. Молодой император Хуэй подозревал о намерениях матери, и потому держал Жу-и поближе к себе. Однажды, когда он встал рано утром, чтобы отправиться на охоту, и оставил единокровного брата одного в их покоях, императрица распорядилась отравить мальчика. Она также велела своим стражникам отрубить госпоже Ци кисти рук и ступни, выколоть глаза и отрезать язык, а затем бросить в выгребную яму, полную свиного навоза и человеческих экскрементов.

Хуэй был так потрясен поступком матери, что заболел, а потом принялся утешаться алкоголем и наложницами. Он отказывался править, утверждая, что, как сын чудовища, он не годится для управления государством, и парадоксальным образом предоставил матери править империей от его имени.

У Хуэя было несколько сыновей, рожденных наложницами. После его смерти от болезни в 188 году до н. э. императрица Люй посадила одного из его сыновей на трон, а всех наложниц приказала убить, чтобы не дать им затеять борьбу за власть. Затем, осознав, что новому императору известно о том, что она убила его мать, она и его велела предать смерти, возведя на трон его единокровного брата-младенца.

После смерти императрицы Люй придворные заменили этого младенца на одного из сыновей Гао-цзу от еще одной наложницы и приказали уничтожить весь клан Люй. С тех пор историю Люй использовали как пример того, как опасно давать женщинам слишком много политической власти[26], – говорили, что это «так же неестественно, как если бы курица закукарекала на рассвете». Несмотря на все это, считается общепризнанным, что ее правление было временем относительного мира и растущего процветания.

В 141 году до н. э. на трон в возрасте 15 лет взошел пятый правитель династии – У-ди, Боевой император. Несмотря на молодость, у него были великие замыслы, и он был полон решимости стать образцовым правителем из тех, о которых говорил Конфуций. «Аналекты» не могли считаться логически последовательным справочником по политике, даже если объединить их с другими текстами, которые чтил Конфуций, – такими как «Книга Песен», «Книга Перемен» и «Книга Установлений». У-ди ввел церемониальное исполнение обрядов, символизирующих приверженность правителя ценностям конфуцианства. Простые люди ставили перед табличками с именами своих предков подношения в виде риса и вина; император делал то же самое, но с большим размахом: чтобы почтить память основателя своей династии, он устраивал торжественные и пышные церемонии с участием музыкантов и танцоров. Другие обряды отмечали начало сева или сбора урожая, или включали в себя жертвоприношение Небу, небесному порядку и высшей власти, от которой он, Сын Неба, получил мандат на правление Поднебесной. Искусство управлять государством, или «государственное конфуцианство», будет развиваться еще много веков.

В 129 году до н. э. У-ди приказал чиновникам провести тщательную перепись. Она станет основой для эффективной налоговой системы, а также для принудительного набора на трудовую повинность и призыва на военную службу. По результатам переписи численность населения составила около 36 миллионов человек, примерно 2 % из которых жили в больших и малых городах. Помимо других мер, призванных увеличить процветание, У-ди ослабил государственный контроль над производством железа и над добычей и продажей соли, что позволило преуспевать частному предпринимательству. Он также расширил денежную экономику, впервые введенную в Чжоу. Появилось новое поместное дворянство, имевшее промышленные и сельскохозяйственные интересы. Экономическая стабильность позволила государству содержать армию, которая могла справиться как с внутренними восстаниями, так и с внешними угрозами.

Сюнну продолжали угрожать северным границам. На протяжении веков династия Хань построит и сохранит около 10 000 км Великих стен, которые протянутся на запад до территории нынешней провинции Ганьсу. Для контроля над столь обширной территорией в армии разработали сложную систему сигналов, систему ведения записей, паспортную систему и систему охраны, включая наблюдение за песчаными северными пустынями на предмет появления следов лошадей или верблюдов.

Хань также придумали «примиряющие браки», хэцинь 和親: китайскую принцессу отправляли в качестве мирного подношения вождю кочевников, присовокупив щедрое приданое из шелков, алкоголя, риса и медных монет. Это не всегда давало желаемые результаты, особенно для ставших предметом торговли молодых женщин, но подобная дипломатия будет существовать еще много веков.

Большинство принцесс-невест ждало одинокое существование, как описано в одном стихотворении:

Меня отдали в жены вождю усуней,

Далеко-далеко от родного дома.

Небо – моя крыша,

Войлочный шатер – моя спальня.

Я так тоскую о годах, проведенных в Чанъане,

Как жаль, что я не могу вернуться туда,

Обернувшись лебедем [1].

Усуни 烏孫 были полукочевым индоевропейским народом. Фэн Ляо, служанка еще одной принцессы, отданной в жены одному из вождей, тоже стала женой военачальника усуней. Она оказалась умной, способной и столь сведущей в дипломатии, что усуни звали ее улаживать свои споры. Впечатленный способностями Фэн Ляо, император Сюань-ди (пр. 74–49 до н. э.) назначил ее официальной представительницей двора Хань; она стала первой женщиной, занявшей такой пост. Именно благодаря Фэн Ляо во время политического кризиса в 64 году до н. э. усуни стали союзниками Хань, а не сюнну.

Хань также ввели практику удержания иностранных принцев в заложниках при дворе, чтобы предотвратить нападения со стороны их государств или племен. Хань обеспечивали им роскошный образ жизни, давали им образование, а порой даже назначали на официальные должности, предполагая, что по возвращении на родину те станут культурными посланниками Хань.

Черепки глиняных изделий, найденные на Борнео и в Корее, вероятно, свидетельствуют об уровне тогдашней торговли (хотя географическое перемещение предметов, которое можно проследить археологически, не всегда представляет собой следствие именно торговли), как и появление в Китае жасмина, слоновой кости, огурцов и кунжута, привезенных из Персии и других регионов

Торговля и дипломатия развивались синхронно. Правители Хань посылали соседним государям и племенам дары – шелк и прочие желанные товары, включая лаковые художественные изделия и нефрит. В обмен они получали то, чего у них самих недоставало, – например лошадей. «Система подношений», в которой более мелкие государства ритуально признавали главенствующее положение Хань (и более поздних династий), привела к более непринужденной торговле вдоль Шелкового и Чайного путей, как эти дороги назовут позже. Эти торговые пути связывали Чанъань, который Хань, как и Цинь, сделали своей столицей, с царствами Центральной Азии и Персии через пустыню Такла-Макан в регионе, известном сегодня как Синьцзян.

Отрезанный рукав и восстание конфуцианцев

Разрастающемуся государству требовался компетентный чиновничий аппарат. Местные чиновники выдвигали кандидатов, как правило, потомков местного дворянства, часто своих родственников и друзей. Система эта была заражена кумовством и прочими видами коррупции[27]. В 7 году до н. э. на трон взошел 20-летний император Ай-ди. Он был умен, но легко отвлекался от важных дел, позволяя непотизму и коррупции процветать.

Главным отвлекающим фактором для Ай-ди был мелкий чиновник по имени Дун Сянь, от которого он был без ума. Во 2 году до н. э. он даже назначил этого 25-летнего молодого человека главнокомандующим вооруженными силами. Как говорят, однажды Ай-ди и Дун дремали в императорской постели, когда Ай-ди призвали ко двору. Чтобы не потревожить возлюбленного, чья голова покоилась на длинном рукаве его одеяния, Ай-ди отрезал рукав. Выражение «отрезать рукав», дуаньсю 斷袖, осталось в языке как метафора гомосексуальности. Обычно оно употребляется в паре с выражением «разделить персик», фэньтао 分桃, возникшего из более ранней истории, рассказанной Хань Фэем, – о любовнике одного принца, который грубо нарушил придворный протокол, съев половину персика, а оставшуюся отдав господину. «Не только женщины могут пользоваться своей внешностью, чтобы привлечь внимание правителя, – отмечал Сыма Цянь. – Придворные и евнухи тоже могут играть в эту игру. Многие мужчины в древние времена добивались расположения правителей таким образом» [2].

Кастрация была в Китае одним из старинных наказаний. Из кастратов получались полезные слуги, особенно для присмотра за женами и наложницами, поскольку в этом случае не возникало сомнений в отцовстве рожденных женщинами детей. Вплоть до Х века хозяин на законных основаниях мог кастрировать своих рабов с этой целью. (Несмотря на то что разные императоры, включая правителей династии Хань, пытались ограничить рабство, его юридически запретили только в 1910 году [3].) Императоры также использовали евнухов в качестве телохранителей и обслуживающего дворцового персонала. Некоторые обедневшие семейства подвергали своих сыновей кастрации в надежде на то, что тем удастся получить доступ к богатству и власти. В разные времена существовали разные установки и правила в отношении чиновников-евнухов. Большинство из них влачили жалкое существование, выполняя черную работу, описываемую как «мытье и подметание», цинсао 清掃, и лишь немногие наслаждались расположением императора и различными привилегиями.

Сыма Цянь навлек на себя гнев У-ди, защитив военачальника, которого, по его мнению, император несправедливо наказал. Ему предоставили выбор: казнь или кастрация. Он еще не закончил писать свой исторический труд, поэтому выбрал кастрацию[28]. Как он объяснил в письме другу, «у человека есть лишь одна смерть. Эта смерть может быть тяжелой, как гора Тайшань, или легкой, как гусиное перо. Все зависит от того, как человек ее использует… Храбрый человек не всегда умирает ради чести, в то время как даже трус может исполнить свой долг» [4]. Он проводил исторические изыскания, путешествуя и беседуя с людьми, а также исследуя документы, и наконец завершил свой труд. Его «Исторические записки» остаются одним из самых впечатляющих, всеобъемлющих и влиятельных произведений Древнего мира.

Перед своей смертью в 1 году до н. э. Ай-ди назначил Дун Сяня своим преемником. Двор отказался соблюсти его волю. Вследствие придворных интриг к власти пришел Ван Ман[29]. Он был пылким приверженцем конфуцианства, воображавшим, что он – воплощение духа легендарного Чжоу-гуна; он считал, что «алчность и порок» ослабили общественный и политический порядок Хань: «Власть имущие исчисляли свои поля тысячами, в то время как неимущим даже кончик шила некуда было воткнуть» [5]. Он национализировал и заново распределил сельскохозяйственные угодья и объявил рабство вне закона. Он штрафовал землевладельцев, которые не возделывали свои поля, горожан, которые не сажали деревья, и тех, кто отказывался работать.

После 14 лет у власти режим Ван Мана тоже стал коррумпированным[30]. На границах империи стали происходить нападения кочевников, вспыхнули внутренние мятежи и случилось наводнение из-за разлива Хуанхэ – все это рассматривалось как знак того, что он утратил Небесный Мандат. В 23 году, когда в его дворец ворвались военные, желавшие восстановить на престоле династию Хань, они обнаружили, что Ван Ман укрылся там с даосскими магами, слугами и 39 женами и наложницами, а его седые волосы были выкрашены в дерзкий черный цвет. Солдаты Хань убили его, расчленили его тело и вырезали и съели его язык [6].

Восстановленная на престоле династия Хань перенесла столицу из Чанъаня в Лоян на востоке. Впоследствии первую половину династии стали называть Западной Хань, а вторую – Восточной Хань. К тому времени, как восстановился порядок, оказалось, что население сократилось почти вдвое[31]. Первый император Восточной Хань, Гуанъу-ди, восстановил порядок, и Хань снова пришла к процветанию.

Эпоха нововведений

Согласно китайским источникам, во времена Западной и Восточной Хань появилось множество нововведений в области науки, технологий, сельского хозяйства и промышленности, включая производство стали[32]. Солдаты Хань сражались железным оружием, а крестьяне использовали железо для создания водяного колеса, плуга, в который запрягали быков, тачки и веялки. Они практиковали севооборот, выращивали соевые бобы, овощи, ячмень, пшеницу, просо и рис, которые служили основой их рациона со времен неолита.

Цай Лунь (48–121), находчивый чиновник-евнух из Восточной Хань, усовершенствовал процесс изготовления бумаги путем прессования валяных полотнищ из коры тутового дерева, тряпья, конопли и других волокон. Бумагу традиционно называют одним из четырех величайших изобретений, наряду с указывавшим на юг магнитным компасом, ксилографией (они также появились в эпоху Хань) и порохом, изобретенным несколько столетий спустя. Позже Цай Луня вовлекли в заговор, целью которого было убийство консорта – соперника императрицы. Не желая подвергаться унизительному тюремному заключению, он принял ванну, надел лучшие шелковые одежды, написал стихотворение и покончил с собой, выпив яд.

В числе других изобретений этого периода значится сейсмограф и одометр – повозка, на которой механические части ударяли в барабан и гонг, отмечая пройденное расстояние. Один из военачальников Хань использовал рис для создания первой топографической карты, а астрономы составили карту звездного неба. Врач Хуа То, предполагаемый автор первого крупного труда по лечению травами, проводил хирургические операции, усыпив своих пациентов обезболивающим напитком мафэйсань 麻沸散, состоявшим из вина и похожего на гашиш соединения на основе конопли. Согласно «Хроникам Хуаян», люди Хань даже придумали, как использовать бамбуковые трубы для добычи и транспортировки природного газа:

Существуют огненные колодцы, и они ярко горят по ночам. Если люди хотят использовать их огонь, они сначала приносят огонь из дома и бросают в колодец. Раздается громовой шум, и вспыхивает пламя, достаточно яркое, чтобы его можно было увидеть за десять миль. Они наполняют огнем бамбуковые трубы и несут их домой, где огонь продолжает гореть еще много дней [7].

Тем временем ученые Хань плодотворно трудились в области музыки, фармакологии, акупунктуры, астрономии и математики, где они применяли квадратный и кубический корень и ввели понятие отрицательных чисел.

Ремесленники добились больших успехов в изготовлении лаковых изделий и резьбе по нефриту, начав использовать железные инструменты и дисковые сверла. Гончары использовали глазурь для изображения сцен из мифов и из повседневной жизни. Художники писали портреты и создавали скульптуры, в том числе отлитые из бронзы. Похоронные обряды становились все более замысловатыми. Самых богатых людей могли хоронить в костюмах, сделанных из тысяч прямоугольных кусочков нефрита, скрепленных золотой или серебряной проволокой. Даже и в могилы простолюдинов клали предметы, которые могли понадобиться им в загробной жизни, включая неглазурованные глиняные фигурки домов.

Эта похоронная фигурка эпохи Хань – ранний образчик архитектуры дома с внутренним двориком, которая продолжала развиваться с региональными вариациями вплоть до XXI в.

Дома строили вокруг центрального внутреннего двора. Чем богаче была семья, тем больше у нее было связывающих дома внутренних дворов. В таких домах могли жить несколько поколений одной большой семьи. Женщины, которым не нужно было работать, должны были сидеть дома: уже тогда использовалось выражение «находящаяся внутри», нэйжэнь 内人, то есть «жена».

Женщине по имени Бань Чжао (ок. 45–117), помогавшей своему брату работать над историей Западной Хань, император поручил закончить эту работу после смерти брата в 92 году. Она стала первой в Китае женщиной-историком, и ее вклад в историю, включая рассказ о семье первого императора по материнской линии, был высоко оценен. Однако она не была первой феминисткой: ее весомая работа «Руководство для женщин» призывала женщин беречь целомудрие, «не утомлять других долгими беседами» и посвящать себя шитью, приготовлению пищи и прочим «женским занятиям». «Руководство для женщин» помогло превратить высказанные в «Аналектах» абстрактные идеи о месте женщины в кодекс поведения, который со временем становился все более строгим [8].

Волнения при дворе

Ко времени заката династии Хань конфликт между образованными чиновниками и придворными евнухами обострился. Хотя первые иногда вступали в соглашательские альянсы с евнухами, большинство из них считали кастратов отвратительными, поскольку те дважды оскорбили конфуцианскую добродетель сыновней благодарности: покалечили данные им родителями тела и лишили себя возможности продолжить род.

Евнухи обогащались, продавая официальные должности, и это подрывало систему, позволявшую образованным людям выдвинуться благодаря своим заслугам. Иногда евнухи даже лишали ученых людей должностей, чтобы продать их места другим. Командующие ханьской армией тоже негодовали на евнухов, так как те поступали точно так же и с военными. Ученые и военные не смогли объединиться для общего дела, и политический уклад пришел в полный упадок, а за ним прогнил и общественный строй[33].

В поздние годы Хань богатые землевладельцы безнаказанно эксплуатировали крестьянский труд[34]. Наводнения и голод усугубили общую нищету, и по всей империи стали вспыхивать массовые восстания, в том числе и то, которое возглавили даосские целители – восстание Желтых повязок (184–185). Евнухи убили командующего армией и выставили его голову на воротах окруженной стеной столицы; армия ответила на это массовой резней евнухов. Началась анархия, стали возникать независимые царства; Хань утратила контроль над большей частью своей империи, включая большинство территорий к югу от Янцзы. Военный, политик и поэт Цао Цао (155–220), усыновленный внук евнуха, описывает тяжкие последствия для народа в стихотворении «Кладбищенская песнь» [9]:

Сотни тысяч

безвременно с жизнью расстались.

Побелевшие кости

на лугах омывает роса.

В опустевших селеньях

теперь не услышишь ни звука,

лишь один уцелевший

едва ли остался из ста…

Я о том вспоминаю

с такою душевною мукой![35]

В китайском языке есть поговорка, служащая эквивалентом выражения «легок на помине»: «скажи Цао Цао, и Цао Цао придет». Тринадцатый император, Сянь-ди, сел на трон в возрасте восьми лет. Он оказался пешкой в борьбе за власть, и его похищал то один, то другой военачальник. В 192 году ему едва удалось сбежать от особенно жестокого тюремщика, неотступно его преследовавшего. Он уже собирался послать призыв о помощи Цао Цао; едва посланник оседлал коня, как подошли войска Цао Цао и спасли положение.

Император стал благодарной марионеткой в руках Цао Цао, и тот поставил перед собой задачу вновь объединить расколотую империю Хань. К 200 году, победив последних соперников Хань на севере, он повел огромную армию на юг, где произойдет самая легендарная битва в китайской истории – битва у Красной Скалы.

5

Великий разлад

Три царства, две женщины-воительницы, семь мудрецов и порошок из пяти минералов

«Троецарствие» – роман XIV века авторства Ло Гуаньчжуна, основанный на истории того бурного периода, ознаменовавшегося несчастьями, обрушившимися на позднюю Хань. Первое предложение этого романа находится в числе самых известных в китайской литературе: «Великие силы Поднебесной, долго будучи разобщенными, стремятся соединиться вновь и после продолжительного единения опять распадаются – так говорят в народе»[36]. Круговорот порядка и хаоса, который отмечал Мэн-цзы, стал общим лейтмотивом китайской истории. Эпоха хаоса, начавшаяся с походом Цао Цао на юг, с тех самых пор служит предостережением против опасностей разлада.

К тому времени, как армия Хань под командованием Цао Цао подошла к Янцзы, войско было вымотано и ослаблено болезнями, не хватало припасов, моральный дух упал. Кавалерия, набранная из ассимилированных сюнну и других северных племен, увязала на топких болотистых территориях юга. Самым ценным армейским активом Цао Цао была армада военных кораблей, которые его войска захватили у мятежного государства, завоеванного ими при передвижении вдоль реки. Целью Цао Цао было покорение двух последних мятежных государств, которые совместно контролировали земли к югу от Янцзы. На востоке лежало царство У, которое возглавлял военачальник Сунь Цюань; на западе (на территории, включающей сегодняшнюю провинцию Сычуань) находилось царство Шу, которым правил дальний родственник императорского клана Лю династии Хань и претендент на трон Лю Бэй (161–223). У и Шу образовали крепкий альянс перед лицом общей угрозы.

Битва у красной скалы

После первоначальной стычки с объединенными силами У и Шу Цао Цао выбрал тактическое отступление, чтобы дать своим людям отдохнуть. Они соединили военные корабли цепями и пришвартовали их у берегов Янцзы в месте под названием «Красная Скала». Рассчитав направление и силу ветра, Чжоу Юй, один из командующих армией У и Шу, поплыл к флоту Цао Цао с эскадрой лодок, объявив, что он и его люди хотят перейти на сторону противника. Подплыв ближе, они подожгли лодки, наполненные хворостом и горючим маслом, а сами пересели в лодки поменьше. Ветер швырнул пылающие лодки в скованные цепями суда Цао Цао. Множество людей и лошадей погибли в огненном аду или утонули, пытаясь спастись. Огонь распространился на наземный лагерь, который к этому времени атаковала с земли объединенная армия юга. Цао Цао и его войско обратились в бегство, преследуемые врагами. Битва у Красной Скалы стала настолько легендарной, что трудно доподлинно установить все подробности этого события.

Вскоре после этого Сунь Цюань попытался скрепить альянс между У и Шу, устроив брак между своей младшей сестрой и овдовевшим Лю Бэем. Сестра, известная потомкам под именем Сунь Жэнь или Сунь Шан-сян, была, как говорят, суровой воительницей, которая могла сравниться с любым мужчиной; она надолго стала героиней массовой культуры. По свидетельству историков, когорта ее вооруженных мечами служанок настолько сильно нервировала супруга, который был гораздо старше, что, входя к ней в опочивальню, Лю Бэй каждый раз «ощущал холодок в сердце» [1]. Три года спустя, когда Лю Бэй отправился в военный поход, Сунь Жэнь вернулась к брату.

Режиссер Джон Ву воссоздал битву у Красной Скалы в своем двухсерийном фильме 2008–2009 гг. Точная дислокация битвы остается тайной, хотя многие приречные города претендовали на право называться этим местом, чтобы заработать на туризме

Среди тех, кто с самого начала опасался Сунь Жэнь, был военный советник Лю Бэя Чжугэ Лян – величайший стратег в китайской истории после Сунь-цзы. Он также изобрел «деревянного быка» – тачку, на которой к полю боя подвозились припасы, а оттуда вывозились раненые, а также улучшил еще одно изобретение той эпохи – перезаряжаемый арбалет. Он как-то раз скромно подытожил свои достижения, сказав: «Я делал все возможное, чтобы спасти свою шкуру в бушующем мире» [2]. Он также запомнился людям тем, что с радостью женился на женщине, которая, по описанию ее отца, не была красавицей, но была ему ровней в талантах. К сожалению, ее имени история не сохранила.

В качестве бога войны Гуань Юя обычно изображают огромным мускулистым мужчиной с красной кожей, свидетельствующей о его мужественности

Доверие Лю Бэя к Чжугэ Ляну вызывало недовольство еще одного его приближенного, Гуань Юя (160–221). Гуань Юй, возможно, смог бы утешиться тем, что примерно через 400 лет после его смерти он обретет бессмертие как Гуань-ди – бог войны. Если Конфуций стал символом «ученого», или «цивилизованного», Китая, вэнь 文, то Гуань Юй означает военную традицию, у 武.

Гуань Юй погиб в битве против армии Цао Цао в 219 году. Год спустя умер от болезни Цао Цао. Страдая от мучительных головных болей, он призвал к себе лекаря Хуа То. Есть несколько версий того, что произошло дальше. Согласно одной из них, Хуа То предложил расколоть череп Цао Цао топором, чтобы извлечь из него инфекцию. Согласно роману «Троецарствие», Хуа То казнили, а Цао Цао умер несколько дней спустя[37]. Его будут помнить как поэта и масштабную личность, а также за его политический и военный авантюризм.

Цао Цао распорядился, чтобы после его смерти его наложниц и танцовщиц заключили в Медную Птичью башню, окна которой выходили на его могилу. Они должны были вести себя так, словно он жив, – приносить еду к его задернутой пологом кровати и выступать перед гостями 15-го числа каждого месяца. В одном из самых известных своих стихотворений [3] он говорит:

Пою, сам себе наливая вино,

Как долго еще мне прожить суждено?

Ведь жизнь человека – что капельки рос…

Минувший же день столько горя принес![38]

После смерти Цао Цао один из 26 его сыновей, Цао Пи, вынудил злополучного императора Сянь-ди, все это время цеплявшегося за власть, отречься от престола, что ознаменовало официальный конец династии Хань. Цао Пи объявил себя императором царства Вэй, которое по-прежнему враждовало с У и Шу. В честь этих трех царств и была названа эпоха. Одним из главных достижений Вэй, в соответствии со склонностью Цао Пи к легизму, было создание полного свода законов. Еще одним достижением стало усовершенствование ханьской системы назначения на официальные должности: кандидатов ранжировали в соответствии с объективными критериями, хотя сильным кланам все равно удавалось манипулировать системой для продвижения собственных интересов.

Во время правления императора-ребенка Чжэнши (пр. 240–249) при дворе Вэй существовал круг эксцентричных, но блестящих ученых, среди которых был и соправитель Чжэнши Цао Шуан. Привнеся в конфуцианство идеи даосизма и других мистических течений, они одновременно очаровывали и шокировали двор своим свободомыслием, дерзкими шутками и употреблением вводящего в экстаз наркотика – «порошка из пяти минералов», который обладал галлюциногенным действием и, как утверждали, свойствами афродизиака [4]. Другой соправитель Чжэнши, которого все это совершенно не забавляло, убил их всех в 249 году.

Эти эксцентрики жили в одно время с другой деятельной группой независимых мыслителей, известных как Семь мудрецов из бамбуковой рощи, которые вообще не желали иметь дела с каким бы то ни было двором. По легенде, они встречались в бамбуковой роще, чтобы принимать одурманивающие вещества, обмениваться шутками и сочинять поэтические и сатирические произведения. Как истинные последователи даосизма, они питали отвращение к условностям, конфуцианским ритуалам, демонстрации скромности и благопристойности и к представлению о том, что долг ученого мужа – служить обществу.

Они также были увлеченными алкоголиками; особенно отличался этим Лю Лин (225–280), которого впоследствии пьяницы почитали как цзю-сянь 酒仙, Бессмертного Любителя Вина. Однажды приятели зашли к Лю Лину в гости и обнаружили его пьющим вино обнаженным. Когда они высказали ему свое потрясение, он остроумно возразил им: «Я считаю небеса и землю своим жилищем, а дом с его комнатами – это мои штаны и куртка. Так что же вы, господа, делаете у меня в штанах?» [5]

Еще одним ярким представителем этой группы был Цзи Кан (223–262), автор эпического и остроумного отречения от конфуцианского идеала служения:

Есть семь вещей в служении при дворе, которые я никогда не смог бы вытерпеть, и две недозволенные вещи, которые я делаю…

Вот эти семь вещей: я люблю спать допоздна и игнорирую призывы к пробуждению. Я люблю играть на лютне и петь, ловить рыбу и бродить за городом. Как бы я мог чувствовать себя непринужденно в постоянном присутствии служителей правителя? Мне пришлось бы подолгу сидеть спокойно, хотя я от природы неспокоен, и мне нравится чесаться, когда меня кусают вши. Но как это возможно, если ты укутан в официальные одежды и оказываешь уважение вышестоящим? Я ненавижу писать письма и пренебрегаю перепиской. В-пятых, я терпеть не могу ходить на похороны, хотя светские люди относятся к ним с величайшей серьезностью. Я обязательно обидел бы кого-нибудь, и мне захотели бы отомстить. Я мог бы притвориться, что плачу, но делал бы это неубедительно, и меня стали бы поносить за это. Кроме того, я презираю обывателей и не смог бы работать с ними или общаться с ними на пирах, будучи вынужденным слушать их болтовню и наблюдать за их нелепыми выходками. И наконец, я терпеть не могу официальные поручения и не смог бы выносить заботы и тревоги, которые сопровождают службу чиновника…

Вот две вещи, которые мне никогда бы не позволили делать: я критикую Конфуция и мудрых царей, которых он восхваляет. Из-за этого «приличное» общество сочло бы меня чрезвычайно неполноценным. Я также склонен говорить то, что думаю. Это тоже запрещено [6].

Эпоха Троецарствия продлилась всего около 70 лет; тем не менее люди, битвы и политика этого периода продолжают жить в воображении народа. Роман «Троецарствие», основанный на «Записках о Троецарствии», которые охватывают отрезок истории более чем в треть века, на протяжении столетий служил источником вдохновения для массовой культуры, от классической оперы до современного кино, телевидения и литературы в Китае и за его пределами. В XXI веке англоговорящие геймеры даже могут играть в игру «Тотальная война: Троецарствие» (девиз – «Объедини Китай под своей властью и создай следующую великую династию»).

В 280 году новая династия, Цзинь, завоевала все три царства и вновь объединила страну. В ранние годы эпохи Цзинь один из Семи Мудрецов, Шан Тао, принял пост при дворе. Он предложил Цзи Кану стать его помощником. Процитированный выше пассаж был ответом Цзи Кана на это предложение. Он так разозлил императора Цзинь, что тот приказал казнить Цзи Кана за то, что он «смущал современников и неверно понимал правильное учение» (похоже на обвинение в «нарушении общественного порядка», предъявляемое диссидентам и вольнодумцам в сегодняшней КНР). Три тысячи ученых писали в защиту Цзи Кана, моля о помиловании, но тщетно.

Цзи Кан был одним из Семи мудрецов бамбуковой рощи. Большинство из них были друзьями, хотя не все были хорошо знакомы друг с другом. Возможно, даже не существовало никакой конкретной бамбуковой рощи

В течение нескольких десятилетий после основания Цзинь на население, которое и без того было разорено беспрерывной войной, длившейся больше ста лет, обрушились засухи, нашествие саранчи и голод. Возникшей анархией воспользовались некоторые не относившиеся к Хань кочевые племена, образовавшие оседлые сообщества в ее границах и включавшие в себя ранних тибетцев, тюрков и монголов; они перекроили окраинные территории империи от Желтого моря на востоке до Сычуани на юго-западе, образовав отдельные государства по китайской модели.

При столь обширных военных действиях армии постоянно нуждались в солдатах. Принудительная воинская повинность была обычным делом, и временами становилась отчаянной мерой, когда от нее не избавляли ни мальчиков, ни стариков. Девушка по имени Хуа Мулань переоделась в юношу, чтобы занять место своего пожилого отца в одной из таких армий. Прослужив с отличием в течение 12 лет, она получила предложение занять официальную должность, но отклонила его. Когда некоторое время спустя ее боевые товарищи случайно увидели ее в женском платье, они были поражены, так как прежде ни разу не догадались о том, что она девушка. По крайней мере, так рассказывается в «Песни о Мулань», написанной через несколько столетий, в VI веке (до нас дошла лишь версия XII века).

Возможно, Мулань – собирательный образ нескольких женщин той эпохи

Некоторые пересказы ее истории подчеркивают ее женские добродетели, а также храбрость и дочернюю благодарность – после возвращения домой она вышла замуж за того, кого выбрали ей в мужья родители. Однако в одной из версий XVII века она привязалась к боевой подруге и по возвращении домой покончила с собой, чтобы не вступать в договорный брак. Диснеевские версии истории Мулань не имеют ничего общего с реальностью ни с исторической, ни с культурной точки зрения. Начать хотя бы с того, что она сражалась на стороне династии Северная Вэй, чьим правящим кланом были сяньбийцы – протомонгольское племя [7].

Во время войн первой половины IV века около миллиона беженцев хлынули на юг, таким образом впервые перенеся центр ханьской цивилизации на плодородные земли в низовьях реки Янцзы [8]. Среди беженцев были образованные чиновники, которые последовали за двором Цзинь в Нанкин, располагавшийся примерно в 300 км от сегодняшнего Шанхая, где династия вновь восстановилась как Восточная Цзинь.

Третий день третьего лунного месяца был праздником Весеннего Очищения и официальным днем рождения Желтого императора. Было принято устраивать пикники у рек или ручьев, чтобы символически смыть с себя болезни и неудачи. Одно такое празднование в 353 году станет незабываемым вкладом в китайскую литературу и каллиграфию. Группа из 42 ученых мужей, включая даосов и вольнодумцев, собралась в Павильоне Орхидей на горе, находившейся на территории сегодняшней провинции Чжэцзян. Они играли в алкогольную игру: чаши с вином пускали плыть по ручью, и когда чаша приставала к берегу, сидящий ближе всего человек должен был либо выпить вино, либо сочинить стихотворение. Один из участников праздника, Ван Сичжи, увековечил эту встречу в предисловии к «Стихотворениям, сочиненным в Павильоне Орхидей» – работе, славящейся каллиграфией и эмоциональной выразительностью.

Собрались и стар и млад, и присутствовало множество уважаемых людей… а что до питья и сочинения стихов, то мы беседовали свободно и чистосердечно, полностью проникаясь чувствами друг друга. Стоял ясный день с прозрачным воздухом, и нас радовал легкий ветерок; глядя в небеса, мы отвечали на бескрайность Вселенной, а опустив взор вниз, удивлялись многочисленным богатствам земли… века спустя люди будут смотреть на наше время так же, как мы смотрим на более ранние эпохи – как на улучшенное отражение [9].

Несколько столетий спустя император Тай-цзун из династии Тан (тай-цзун означает «великий предок») будет столь высоко ценить сочинение Ван Сичжи, что, как говорят, прикажет похоронить его оригинал вместе с собой; к счастью, он предварительно организовал изготовление точных копий.

В 1965 году ученый и археолог, коммунист Го Можо (1892–1978), тогдашний глава китайской Академии наук, устроил шумиху в китайском научном мире, предположив, что текст и каллиграфия датируются более поздним временем, чем то, в которое жил Ван Сичжи. Этот аргумент вызывал споры в китайской прессе многие десятилетия спустя. Говоря об этом противоречии в своей лекции «Отношение китайцев к прошлому», в которой также обсуждалось относительное отсутствие в Китае сохранившихся руин (в сравнении с европейскими скоплениями развалин вроде Колизея), ученый-китаист Пьер Рикманс размышляет:

Жизненная сила, творческое начало, кажущаяся безграничной способность к метаморфозам и адаптации, которые китайская традиция демонстрирует на протяжении 3500 лет, вполне могут происходить из того факта, что эта традиция никогда не позволяет поймать себя в ловушку устойчивых форм, неподвижных объектов и предметов, в которой она рискует быть парализованной и погибнуть [10].

Поэзия и даосизм объединяли элиту, но в трудные времена гораздо большее количество людей находили утешение в буддизме. Буддизм проник в Китай в эпоху Хань через Шелковые пути. К VI веку обращенные буддисты были по всей стране[39], и в одном только Чанъане насчитывалось более 10 000 монахов и монахинь. С большим энтузиазмом буддизм принимали евнухи, которых утешало обещание перерождения; они носили свои отсеченные органы, баобэй 寶貝 («сокровище»), в специальном сосуде, чтобы воссоединиться с ними в следующей жизни. Женщины, которым конфуцианство предлагало мало утешений, тоже с готовностью перенимали буддийские убеждения. В китайском обществе стал развиваться синкретический, прагматичный подход к философии и вере. Строгий приверженец конфуцианства мог не любить буддизм так же сильно, как и даосизм, и, однако же, его жена вполне могла молиться Будде о даровании ей сыновей, готовя при этом даосский настой, повышающий плодовитость.

Ни поэзия, ни молитвы не могли спасти Цзинь, которая пала в 420 году. Последовавший за этим период, еще более хаотичный и полный насилия, историки называют по-разному – Шестнадцать варварских государств, Северные и Южные династии, Шесть династий. Именно в эти беспокойные и опасные времена Тао Юаньмин сотворил идеал Весны персикового цвета – утопию, в которую можно было «спастись бегством от Цинь».

В 589 году новая династия Суй объединила север и юг. Ее наследие включает в себя Великий канал, который вместе с проложенной параллельно ему почтовой дорогой со временем свяжет Пекин с Ханчжоу. На постройке канала шириной 40 метров тяжко трудились пять миллионов мужчин, женщин и детей, смертность была высокой.

Протянувшийся с севера на юг Великий канал – старейшая и самая длинная в мире искусственная река, по которой перевозили товары и людей вплоть до середины XIX в.

Суй распространила свой контроль на всю территорию, распределив землю между людьми согласно их способности ее возделывать. После смерти землепашца земля возвращалась во владение правящего дома для перераспределения, и это предотвращало возникновение сильных кланов, владеющих землей, которые могли бросить вызов центральной власти[40]. Сельское хозяйство возродилось, начался экономический рост. Однако после многообещающего начала Суй стала приходить в упадок при втором императоре, который питал пагубную страсть к роскоши и к плохо продуманным военным кампаниям.

Плотное заселение окрестностей Хуанхэ, мелиорация земли и вырубка лесов для сельскохозяйственных целей привели к ухудшению ситуации с речными разливами. После катастрофического наводнения, случившегося во времена поздней Суй, Хуанхэ снискала прозвище «печали Китая»; для династии же это несчастье, похоже, стало предвестием утраты Небесного Мандата.

По всей стране вспыхнули мятежи, причиной которых среди прочих стал ряд неудачных военных кампаний на Корейском полуострове. Одним из восстаний руководил Ли Юань – военачальник, занятый охраной северной границы империи и имевший смешанное происхождение (среди его предков были и ханьцы, и кочевники). Он завоевал Суй в 617 году и основал династию Тан, возвестив наступление эры, которая станет одной из самых прославленных и прогрессивных эпох в китайской истории.

6

Тан

От золотого века до вечной печали

В период, предшествовавший появлению династии Тан, женщины обычно закрывали лицо в общественных местах. Вскоре после основания новой династии они начали экспериментировать с головными уборами и прическами, которые представляли их лица в выгодном свете. Украшения для волос становились все более замысловатыми. Макияж тоже стал более искусным и даже диковинным в привилегированных придворных кругах, с которых состоятельные женщины брали пример. В течение некоторого времени женщины даже покрывали лица декоративными наклейками, сделанными из золотой фольги, слюды, цветной бумаги и тканей. Поэт Ван Цзянь писал, что они так сильно красились, что после вечернего умывания «вода в золотом тазу превращалась в красную глину» [1]. Об эпохе, в которой поэты-мужчины жаловались на то, что женщины пачкают золотые тазы, стоит рассказать подробнее.

К 660 году Тан усмирила свою северную границу и обеспечила доступ к Шелковым путям, по которым распространила свое влияние на Центральную Азию. На востоке она контролировала почти весь Корейский полуостров, посадив своего наместника в городе, который сегодня известен как Ханой. На западе мощной военной угрозой оставался Тибет, который в эпоху Шестнадцати царств контролировал обширные юго-западные территории. Применив «дипломатию принцесс», правители Тан отправили принцессу Вэньчэн в качестве невесты для тибетского царя-полководца Сонгцэна Гампо. Вэньчэн и еще одна из жен царя, непалка Бхрикути Деви, познакомили тибетцев с буддизмом, который, смешавшись с некоторыми аспектами местной анимистической религии бон, превратился в тибетский буддизм. Более поздние утверждения, что Вэньчэн также привезла в Тибет китайскую цивилизацию в виде бумаги и прочих изобретений, стали основой официальных заявлений о том, что Тибет «всегда» был частью Китая.

Модницы эпохи Тан носили замысловатые прически, придавали бровям форму, носившую названия вроде «утки-мандаринки», «пять гор» и «горизонтальный дым», и раскрашивали губы цветочными и другими узорами

Помимо урегулирования приграничных конфликтов, размещавшийся в исторической столице Чанъань двор Тан был вынужден заняться вызовами, которые бросали ему местные влиятельные люди. В отличие от наследной аристократии в Европе знатные землевладельцы в Китае были обязаны своим влиянием изменчивому сочетанию происхождения, богатства (включавшего владение землей), образования и официальной должности. Это положение было стабильным в той мере, в какой унаследованное богатство облегчало получение образования, что, в свою очередь, помогало получить должность, на которой было проще скопить богатство[41]. В годы хаоса, предшествовавшие появлению Тан, государственная служба пришла в упадок. Правители Тан урезали власть местной знати, разделив страну на 10 (позднее 15) провинций, в каждой из которых были назначены управляющий и мировой судья, выбранные из огромного числа образованных людей. В идеале эти управляющие не должны были иметь никаких личных связей с тем местом, куда их отправляли, – это давало им возможность противостоять давлению со стороны сильных местных кланов. Некоторые провинции сохранили свои названия со времен Тан – например Хэбэй, топоним, означающий «к северу от (Желтой) реки», Хуанхэ.

Династия Тан ввела также новый уголовный кодекс, детально описывавший преступления и наказания за них. Наказания варьировались от телесных (таких, как битье палками) до ссылки к суровым северным границам или на кишащий заразными болезнями юг, и смертной казни. Пытки были законным способом получения признательных показаний. Уголовный кодекс Тан, который станет основой для всех последующих, разрешал и коллективные наказания – например казнь всей семьи мятежника за бунт или подстрекательство к нему. Однако ни один судья не мог объявить смертный приговор, предварительно не рассмотрев дело трижды, в разные дни, воздерживаясь при этом от мяса и музыки, чтобы подчеркнуть таким образом серьезность своего решения (в жизни это правило не соблюдалось).

Социальный статус, определявшийся конфуцианскими нравственными представлениями, которые выше всех прочих ставили образованных чиновников, влиял на применение законов. Это иллюстрирует один известный эпизод из более позднего (написанного в эпоху династии Мин) романа «Речные заводи». Разносчика скромного происхождения по имени У Далан убивают двое: изменившая ему жена Пань Цзиньлянь и ее любовник и сообщник Симэнь Цин. Брат У Далана, У Сун, мстит за его смерть, убив их обоих. Закон может простить У Суну убийство невестки, но, поскольку Симэнь Цин – чиновник, У Сун должен понести наказание[42].

Для обеспечения социальной стабильности и поступления налогов, которые уплачивались зерном, тканями или трудом на общественных работах – например на рытье каналов или строительстве зернохранилищ, – Тан гарантировали каждой крестьянской семье примерно по 6,6 гектара земли, предлагая особые стимулы при возделывании целины. Купцы и ремесленники платили другие налоги – например пошлины за перевозку товара. Система держалась на проведении точной переписи. Современные демографы считают, что проводимые в эпоху Тан переписи недооценивали численность мигрантов и тех, кто не относился к ханьским народностям, а также монахов, артистов, чернорабочих и евнухов. Согласно переписи 754 года, в стране жили около 55 миллионов человек, однако фактическая численность скорее приближалась к 65–70 миллионам [2].

Внутри столицы находился окруженный стеной Императорский город площадью около 4,5 км^2, в котором размещался дворец, правительство и единственный суд, которому было разрешено выносить смертные приговоры[43], а также канцелярия, которая проверяла и пересылала императорские указы, и цензурное управление, принимавшее прошения от широкой публики и следившее за коррупцией и злоупотреблением властью среди чиновников. Более поздние династии будут использовать похожую архитектурную и административную модель.

Наследником первого императора Тан на престоле стал его сын Тай-цзун, обеспечивший себе восхождение на трон убийством двух своих братьев. Несмотря на кровавое начало своего правления, Тай-цзун (пр. 626–649) оказался энергичным и умным правителем, который пекся о социальной стабильности и общем процветании, для чего отчасти улучшил работу чиновничьего аппарата.

Тай-цзун собрал вокруг себя преданных и способных министров. Его главным министром был Вэй Чжэн. Этот непоколебимый приверженец конфуцианства, который умел не только давать советы, но и критиковать, вошел в историю как самый знаменитый в Китае чжэн-ю, 諍友 – верный друг, способный сказать суровую правду, «друг, приводящий аргументы». Когда Вэй Чжэн умер, Тай-цзун записал: «Мы смотрим на свое отражение в зеркале, чтобы убедиться, в порядке ли наша одежда. Мы изучаем историю, чтобы понять меняющиеся судьбы времени. Мы ищем мудрого совета, чтобы избежать ошибок. Вэй Чжэн умер, и я лишился своего зеркала. Иметь чжэн-ю – вот истинная удача» [3].

В 637 году, в возрасте 39 лет, Тай-цзун взял в наложницы 12-летнюю девочку, госпожу У. Он умер 12 лет спустя; считается, что его похоронили с оригиналом «Предисловия» Ван Сичжи и прочими сокровищами. Согласно существовавшему в те времена обычаю, после смерти императора все женщины дворца, включая умную и образованную красавицу госпожу У, которой исполнилось 24 года, отправились в буддийский монастырь – предположительно на всю жизнь. Новый император, сын Тай-Цзуна Гао-цзун, который был на несколько лет старше госпожи У, вернул ее во дворец и сделал императрицей. Гао-цзун не обладал ее способностями и интересом к политике и потому постепенно передал ей управление страной. Она правила хорошо, в традициях отца и деда ее мужа. После смерти Гао-Цзуна в 684 году трон занял их сын, император Чжун-цзун.

Всего через два месяца императрица велела своим слугам физически стащить Чжун-цзуна с трона, обвинив его в том, что он хочет отдать империю своему тестю. Вместо него она посадила на трон его младшего брата, Жуй-цзуна, оставшись при нем регентшей. В 690 году она и вовсе решила обойтись без династии Тан, объявив себя императрицей У Цзэтянь, основательницей собственной династии Чжоу, и став единственной женщиной в Китае, когда-либо правившей от своего имени. Она провела реформу чиновничьего аппарата, чтобы укрепить принцип меритократии. Она также распорядилась, чтобы экзамены на государственные посты проводились на регулярной основе, что делало государственную службу более доступной для кандидатов скромного происхождения, и настаивала при этом на выставлении экзаменационных отметок вслепую, чтобы избежать фаворитизма. Экзамены, на которых прежде проверялось знание классических произведений древности, изменили: теперь они фокусировались на тех предметах, которые императрица считала более полезными для управленческой деятельности – таких, как история и риторика, впрочем, они подразумевали знание канонов практически наизусть. У Цзэтянь также вкладывала деньги в строительство общественных сооружений и давала ученым людям заказы на написание биографий достойных подражания женщин.

Среди более необычных ее достижений было изобретение 19 новых иероглифов, включая чжао, 曌, в котором часть мин 明 – «блеск» – ставится над кун 空 – «пространство». Это означает блеск, распространяющийся сквозь пространство, или всеобщее просвещение. Она желала, чтобы иероглиф чжао описывал ее влияние на мир. Буддисты, которым она оказывала покровительство, провозгласили ее реинкарнацией бодхисатвы Майтрейя, которая слышит страдания всего мира и дарует утешение.

Черты лица императрицы У Цзэтянь, великой покровительницы буддизма, стали основой для изображений женщин-бодхисатв

Популярный автор середины ХХ века Линь Юйтан, писавший об У Цзэтянь, утверждал, что она «разрушила больше старых прецедентов, придумала больше нововведений и вызвала больше крушений, чем любой мужчина-интриган в истории» [4]. Ее личная жизнь (она имела несколько любовников) шокировала двор. К концу ее правления коррупция вновь стала поднимать хорошо всем знакомую голову: У Цзэтянь назначила на высокие посты двух своих любовников, родных братьев. Они злоупотребляли полученной властью и даже убивали тех членов императорской семьи, кто их критиковал. Переворот, во время которого братьев убили, вынудил У Цзэтянь вернуть трон Чжун-цзуну в 705 году и восстановить на престоле династию Тан.

Утверждают, что через пять лет Чжун-цзуна отравила его жена – возможно, по наущению У Цзэтянь, желавшей посадить на трон свою внучку. Последовали новые дворцовые интриги, в результате которых к власти вернулся Жуй-цзун. Озабоченный восстановлением стабильности, он посмертно воздал почести тем, кто подвергался преследованиям во время правления У Цзэтянь и Чжун-цзуна, а всего два года спустя, в 712 году, отказался от трона в пользу своего сына Сюань-цзуна. Сорокалетнее правление Сюань-цзуна самым густонаселенным государством тогдашнего мира будут вспоминать как одну из золотых эпох и периодов процветания в китайской истории – шэнши 盛世.

На пике своего развития столица династии Тан, Чанъань, была одним из самых богатых и многонациональных городов мира, в котором бурлила интеллектуальная, художественная и социальная жизнь. Персы, японцы, индийцы, согдийцы из Центральной Азии и представители других народов заполняли оживленные улицы, по обеим сторонам которых располагались винные лавки, чайные дома и рынки. Элита династии Тан играла в персидское поло, готовила еду с индийскими специями, танцевала под музыку из Центральной Азии и одевалась в турецкие костюмы. В свою очередь, женская мода Тан послужила источником вдохновения для японских кимоно и корейских костюмов ханбок, а Киото был построен по образцу Чанъаня. Японцы, корейцы и вьетнамцы использовали китайскую письменность для составления официальных документов и создания некоторых литературных форм.

В вопросах веры в династии Тан царила полная эклектика. Правящий клан, провозгласивший Лао-цзы своим предком, настаивал на том, чтобы кандидаты на государственные должности экзаменовались на «Дао дэ Цзин» и конфуцианских текстах. К этому времени буддизм прочно вплелся в ткань китайской цивилизации.

Удрученный возможными ошибками в переводе священных буддийских текстов, ученый монах Сюаньцзан отправился по Шелковому пути в Индию, чтобы найти там подлинные тексты оригиналов на санскрите. Он вернулся в Чанъань в 645 году, привезя с собой 520 сундуков с сутрами. Группы переводчиков принялись за работу и за 18 лет перевели четверть текстов. На перевод оставшейся части понадобится еще 600 лет.

Священные рукописи не имели столь важного значения для исповедующих чань-буддизм – смесь даосских и буддийских традиций, датирующуюся V веком. Чань-буддизм отрицал изучение текстов, отдавая предпочтение медитации, направленной на достижение озарения, у 悟 – то есть внезапного осознания истины. Ревностными последователями этой религии оказались японцы, называвшие ее «дзен». (И «чань», и «дзен» происходят от санскритского дхъяна – медитация.)

Когда чиновник-конфуцианец Хань Юй (768–824) узнал, что в императорский дворец привезут мощи (кость Будды), кровь его вскипела. Он написал то, что назвали «меморандумом» для трона, потому что никто не смел что-либо говорить императору – ему можно было лишь «напомнить» о чем-либо. В этом меморандуме он обрушивался на «варварский культ» буддизма, утверждая, что Будда «не понимал ни обязательств, связывающих суверена и подданного, ни привязанности между отцом и сыном» [5]. Цитируя предписание Конфуция «уважать духов и призраков, но держать их на расстоянии» [6], он выражал свое отчаяние по поводу того, что император собирался внести эту «отвратительную вещь» во дворец, не предприняв даже самых простых мер предосторожности – то есть не пригласив тех, кто умеет изгонять бесов. Хань Юй питал такое отвращение к буддизму и даосизму, что в другом своем меморандуме призывал закрыть их монастыри, сжечь их священные книги и превратить их храмы в жилые дома.

Эта битва не будет выиграна в ближайшей перспективе. Конфуцианство, находившееся в упадке с конца династии Хань, еще больше утратило свое влияние при свободном и независимом правлении Тан. Меморандум Хань Юя привел императора в ярость, и он сослал автора на юг. Однако последнее слово все же останется за Хань Юем: его тип конфуцианства, основанный на давних традициях и направленный против всего иноземного, станет основной философией династии Сун, которая сменит династию Тан.

Век поэзии

Умение писать стихи, в том числе в короткие сроки или по особому поводу, считалось одним из важнейших качеств образованного человека, наряду с владением искусством каллиграфии, которая рассматривалась как высочайшее из искусств. Во времена династии Тан поэтические таланты расцвели как никогда прежде. Поэты были тогдашними знаменитостями, их произведения становились популярными благодаря певцам из чайных домов и винных лавок; некоторые поклонники даже делали себе татуировки в виде любимых строк из стихотворений. Составленное в XVIII веке авторитетное «Полное собрание стихотворений эпохи Тан» насчитывает около 50 000 произведений авторства 2000 поэтов.

В поэзии эпохи Тан часто использовался образный характер китайских иероглифов, а также рифма, размер и изображения. Ниже приведена строка из стихотворения поэта эпохи Тан Лю Чанцина. В ней говорящий подходит к дому отшельника на горе и видит, что дверь заросла дикими растениями.

芳 草 閉 閑 門

фан цао би сянь мэнь

Значения этих иероглифов следующие: ароматный, растения, покрывать, праздный, дверь. В своей книге «Китайская поэзия» Франсуа Чен комментирует смысл трех последних иероглифов:

Все более отчетливая и ясная картина открывается перед глазами поэта, приближающегося к жилищу отшельника. Кульминация строки – в последнем образе голой двери, словно с нее наконец сорвали все ненужное. Эта идея последовательного «срывания» усиливается на более глубоком уровне значением третьего и четвертого иероглифов: 閉 содержит элемент 才– «талант», «заслуга», а 閑 содержит элемент 木 – «растение», «украшение»; они означают, что для достижения истинной духовности нужно сначала освободиться от всех мирских забот о внешних достоинствах и украшениях [7].

Этот пример – лишь намек на богатство китайской поэтической традиции, которая, как и связанные между собой искусства каллиграфии, рисования и музыки, включает в себя и размышления о ци 氣 – понятии, объединяющем жизненную силу, энергию, ритм и дыхание. Поэзия эпохи Тан невероятно разнообразна по своей тематике и настроению: она может быть игривой, медитативной, сардонической, меланхоличной, полной благоговения и непочтительной. В стихах прославляется весна в горах, песни рыбаков, трепет одежды на ветру в сосновой роще. Еще одной частой темой служат тяготы жизни простых людей, в том числе воинская повинность. Стихи эпохи Тан больше восхваляют мужскую дружбу, чем романтическую любовь, что неудивительно для времен, когда браки заключались по договоренности. Во многих стихотворениях описывается печаль разлуки, когда другу, к примеру, нужно уезжать далеко, чтобы занять государственную должность.

Одним из самых популярных поэтов эпохи Тан был Ли Бо (701–762). Это был мужчина крепкого телосложения тюркско-ханьского происхождения с пронизывающим взглядом; он писал стихи, которые исполняли под музыку в винных лавках по всей империи. Куда бы он ни отправился, всюду поклонники угощали его едой и вином, лишь бы услышать, как он читает свои произведения. Он же очень хотел получить официальную должность советника по экономике при Сюань-цзуне. Он бродил по империи в надежде найти чиновника, который порекомендует его при дворе. Любимое многими стихотворение «Поднося вино», одно из многих его произведений о вине, тоске по дому и о компании друзей, содержит горестную строку: «Мне небом дар отпущен, чтоб расточать его».

Еще одной знаменитой поэтессой той эпохи была Сюэ Тао (768–831) – образованная дочь чиновника, ставшая куртизанкой, чтобы помогать семье после смерти отца. Цикл ее стихотворений «Десять расставаний» – это шедевр простоты, остроумия и метафоричности [8]:

Собака расстается с хозяином,

В знатном доме почти пять лет

Свою службу исправно несла.

Знала дело свое хорошо,

И хозяин собаку жалел,

Вдруг без всяких на то причин

Разошлась о ней злая молва…

Нити красной не обрела,

Быть одной – ее горький удел![44]

Под покровительством Сюань-цзуна процветали искусства. Он даже основал первую в империи школу для актеров, певцов и музыкантов (в основном женского пола), отведя под нее часть своего дворца, известную как Грушевый Сад 梨园. По сей день мир китайской оперы, которая в более консервативные времена станет прерогативой мужчин, называют Грушевым Садом, а актеры перед выходом на сцену по традиции воскуряют фимиам Сюань-цзуну. Сюань-цзун и сам писал стихи и музыку; в числе его музыкальных произведений есть боевая песня, которая исполнялась в сопровождении 120 танцоров, облаченных в латы и потрясающих копьями.

Роковая любовная связь

Когда Сюань-цзуну исполнилось 60 лет, он влюбился в Ян-гуйфэй, жену своего сына. О ее чувственной красоте ходили легенды: по словам поэта Ли Бо, при виде ее люди «переставали тосковать о богинях» [9]. Потерявший голову от любви, император любил смотреть, как она купается в горячих источниках Хуацин примерно в 40 км к востоку от Чанъаня, где, как говорят, и началась их связь.

Ян-гуйфэй оказалась ловкой политической интриганкой и вскоре стала любимой наложницей бывшего свекра. Она убедила Сюань-цзуна назначить на государственные должности нескольких своих родственников, в том числе двоюродного брата, ставшего премьер-министром. Ду Фу, считавшийся величайшим поэтом Тан наряду с Ли Бо, написал тонко замаскированный упрек в непотизме и продажности клана Ян – «Песнь о прекрасных дамах», в которой описал группу женщин в золотых и жемчужных украшениях.

Трехцветные керамические скульптуры янтарного, зеленого и кремового оттенков – одни из канонических артефактов эпохи Тан

Примерно в это же время, в 742 году, Ли Бо удалось попасть ко двору, пусть и в роли придворного поэта, увековечивающего в стихах официальные события – должность весьма далекая от поста советника по экономическим вопросам. Он наслаждался милостью двора в течение трех лет, поочередно забавляя и шокируя жителей Чанъаня своими пьяными выходками. Несмотря на то что он прославлял госпожу Ян в своих стихах, они питали друг к другу взаимную неприязнь. Император восхищался его талантом, но враги Ли Бо при дворе и его поведение лишили его шансов занять более высокое положение. В конце концов он подал прошение об отставке – к облегчению Сюань-цзуна.

Через год после отставки Ли Бо при дворе появился другой талант – полиглот Ань Лушань, предками которого, возможно, были согдийцы и тюрки. Попав в армию в качестве раба одного из офицеров, он дослужился до генеральского чина. Он был невероятно толстым и разыгрывал неотесанного варвара под снисходительными взглядами потешавшихся над ним придворных, чем внушил симпатию Сюань-цзуну и Ян-гуйфэй. Он с радостью выставлял себя на посмешище – например, позволял Ян-гуйфэй наряжать его в младенца, а сам тем временем усиливал свою власть и влияние. В 750 году первый министр, двоюродный брат Ян-гуйфэй, обвинил Ань Лушаня в заговоре и подготовке восстания. Ань Лушань протестовал со слезами на глазах, что убедило императора в его преданности.

Первый министр оказался прав. В декабре 755 года Ань Лушань во главе армии из 200 000 человек (с 30 000 лошадей) захватил Лоян, вторую столицу династии Тан, а в первый лунный день нового, 756 года объявил себя императором новой династии Янь. Затем он двинулся на Чанъань и захватил столицу. Император и двор бежали.

Во дворце Мавэй взбунтовалось войско, охранявшее сбежавшего императора и его придворных. Они винили в разгроме Ян-гуйфэй и ее потворство Ань Лушаню. После казни первого министра евнух задушил Ян-гуйфэй шелковым шарфом, что повергло в ужас 72-летнего императора. Поэт поздней Тан Бо Цзюйи – автор юмористического ответа на «Дао дэ Цзин» Лао-цзы – написал «Песнь о бесконечной тоске» [10], эпическую балладу, рассказывающую об этом эпизоде:

Наземь брошен цветной драгоценный убор,

не украсит ее никогда

Перьев блеск изумрудный, и золото птиц,

и прозрачного гребня нефрит.

Рукавом заслоняет лицо государь,

сам бессильный от смерти спасти.

Обернулся, и хлынули слезы и кровь

из его исстрадавшихся глаз[45]…

Поднятое Ань Лушанем восстание завершило 132-летний мирный период. Семья Ду Фу оказалась среди многих других семей, вынужденных бежать с дороги мятежников-разрушителей. В поэме «Дорога на Пэнъя» он описывает, как они спали под деревьями, как дочь нескольких месяцев от роду кусала его от голода и как храбр был его ничего не понимающий маленький сын, пока «десять дней, под грозовым дождем, по скользкой грязи мы тащили друг друга вперед» [11].

Безутешный Сюань-цзун отрекся от престола в пользу своего сына, который под именем императора Су-цзуна поднял на борьбу с повстанцами армию, в состав которой вошли китайцы, тюрки, арабы и представители среднеазиатских народов.

В конце концов Ань Лушань был смещен одним из своих сыновей. Он начал терять зрение. Обладая скверным характером, он часто колотил своих евнухов, в числе которых был Ли Чжуэр («Поросенок Ли»). После того как Ань назвал своим преемником второго сына, его первенец стал опасаться, что отец может убить его, дабы помешать ему оспаривать право на трон. По его приказу Поросенок Ли убил Ань Лушаня ночью, напав на него, когда тот слишком плохо видел, чтобы найти свой меч. Через два года один из давних друзей Ань Лушаня убил наследника-отцеубийцу и провозгласил себя новым императором.

Династия Тан так и не восстановилась до конца. В 763 году, незадолго до того, как Тан снова взяла Чанъань, город захватила и разграбила тибетская армия. Тибетцы и тибетско-бирманское племя тангутов также заняли большие территории в Сычуани и Ганьсу, основав там Западное Ся и перекрыв Тан доступ к Шелковому пути. Ся нанесли серьезный ущерб кавалерии Тан, уведя коней с казенных племенных ферм. Историк Жак Жерне, красноречиво описывавший роль лошадей в эпоху Тан, пишет, что неспособность Тан с этого момента добыть хороших лошадей стала решающим фактором ее упадка, а также фатальной слабости следующей династии, Сун [12].

Империя начала расползаться по швам. Корейское царство Силла объявило о своей независимости. Туземные племена основали царство Дали (937–1253), владевшее большими территориями на юго-востоке.

Мало кому из императоров того периода удавалось править больше десяти лет; однако, пока на севере происходили беспорядки, юг становился все более густонаселенным и процветающим – там производили шелк, чай и соль и придумывали новые способы возделывания риса, которые давали больший урожай и обеспечивали крестьян более устойчивым доходом. Гордость за процветающую южную цивилизацию этого периода нашла свое отражение в кантонском языке: в отличие от северян жители Кантона и по сей день склонны называть себя не ханьцами, а народом Тан. (Китайские кварталы на Западе, в которых поначалу селились кантонские эмигранты, до сих пор по-китайски называются «улицами народа Тан», танжэнь цзе 唐人街.)

В 881 году еще одна армия повстанцев разграбила Чанъань, вынудив императора бежать. Чиновник Вэй Чжуан был свидетелем этих ужасных событий и описал их в стихотворении «Жалоба госпожи Цинь»: «В каждом доме теперь бурлят фонтаны крови / Всюду крики жертв, от которых сотрясается сама земля» [13].

Чанъань больше никогда не будет династической столицей. Тан продолжала бороться за существование еще 27 полных хаоса лет, пока не пала в 907 году. Начался период Пяти династий, в котором между собой соперничали фактически 11 государств.

В 960 году группа солдат одного из этих государств двигалась по направлению к своей столице, чтобы защитить несовершеннолетнего правителя. С наступлением ночи они разбили лагерь. Среди ночи генерал Чжао Куанъинь внезапно проснулся оттого, что в шатер вошли его люди с обнаженными мечами. Они потребовали, чтобы он узурпировал трон, занятый ребенком, охранять которого они были посланы, и протянули ему желтое одеяние – этот цвет могли носить только императоры. Генерал разгневался, но был вынужден принять это одеяние. Так зародилась династия Сун.

7

Сун

Протосоциалисты, неоконфуцианцы и городское житье

В ту ночь Чжао Куанъинь усвоил суровый урок о том, какую власть представляют собой военные. Несмотря на то что он уступил требованиям своих подчиненных, в ответ он потребовал от них абсолютного послушания. Он приказал им не трогать малолетнего правителя, его семью и других жителей столицы. Став императором Тай-цзу (пр. 960–976), он ограничил власть военных и укрепил полномочия государственного аппарата. Занимаясь объединением государства, Тай-цзу предпочитал вести переговоры с соперниками, а там, где это не удавалось, запугивал их, но по возможности всегда избегал прямой конфронтации. Поначалу эта менее насильственная тактика шла на пользу Сун.

Ко времени присоединения последнего из государств-соперников к Сун в 979 году трон перешел к младшему брату Тай-цзу, императору Тай-цзуну (пр. 976–997), который, возможно, убил своего брата, чтобы получить престол, – иначе он перешел бы к сыновьям Тай-цзу [1]. Ходили истории о шести ударах топором, нанесенных ночью.

Тай-цзун попытался вернуть некоторые приграничные земли, принадлежавшие Тан, но столкнулся с ожесточенным сопротивлением тибетцев и туземных племен на юго-востоке и киданей – кочевого протомонгольского народа, обитавшего к северо-востоку от Великой стены. Кидани основали в 916 году династию Ляо, занимавшую большую часть сегодняшней провинции Хэбэй, со столицей в сегодняшнем Пекине. Несмотря на то что территориально Сун была меньше, чем Тан, – по размеру она фактически была равна Цинь, – население увеличилось до 100 миллионов, что превышало численность населения в Тан по меньшей мере на 30 миллионов [2].

Сын и преемник Тай-цзуна, император Чжэнь-цзун (пр. 997–1022) заключил мир с киданями в 1004 году. Согласно этому договору династия Ляо должна была получать существенные ежегодные выплаты в знак доброй воли. Таким образом Сун купила себе больше 100 лет относительного мира; относительным он был потому, что тибетцы не прекращали ей досаждать. Кроме того, хотя царство Дали, находившееся на территории нынешней провинции Юньнань, поддерживало сердечные взаимоотношения с Сун, на северо-востоке набирало влияние полукочевое племя воинов чжурчжэней. Однако в целом миролюбие и щедрость Сун к тем, кто ей покорялся, сослужили династии добрую службу.

Проглотить наживку

Во времена четвертого императора Сун на сцене появился один из недавно назначенных императорских советников по финансовым вопросам по имени Ван Аньши (1021–1086). Линь Юйтан, эссеист ХХ века, писал, что Ван «был любопытным человеком, с крайне необычным умом и характером. Он был прилежным студентом, хорошим специалистом (за исключением филологии, которую он ненавидел) и безусловно крупным поэтом. К несчастью, мессианское чувство долга соединялось в нем с прискорбным недостатком такта и неспособностью ладить с другими людьми… Рассказывают, что он никогда не менял одежду. Как-то раз его друзья отправились с ним в купальню при храме. Пока он был в ванне, они тайком оставили ему чистую одежду, чтобы проверить, заметит ли он подмену. [Ван Аньши] вышел из ванны и надел новое платье, совершенно не заметив поступка друзей» [3].

Согласно другой истории, император пригласил своих министров отобедать у пруда; была заранее приготовлена наживка, чтобы каждый из них мог поймать рыбу, которую ему затем приготовят на обед. Ван Аньши, которому было лень рыбачить, съел наживку.

Проведя на государственной службе несколько десятилетий, Ван Аньши обратил внимание на то, что накопление большого количества земли влиятельными семьями позволяет им эксплуатировать тех, кто эту землю возделывает. Он не понимал, почему богатые заслуживают бо́льших владений, чем другие люди. Кроме того, он заметил, что богатые умело избегают уплаты налогов, и бремя этих выплат ложится на плечи тех, кто меньше всего способен его выдержать. Конфуцианские нравственные примеры и обряды не могли решить эти проблемы; только легистские методы были способны привести к социальной справедливости и равенству.

Лазейки для богатых в налоговом законодательстве должны быть уничтожены, доказывал он в длинном меморандуме для императора. Это обеспечит управляющие органы империи средствами, из которых можно будет оплачивать работу простых людей – например, на строительстве или ремонте Великих Стен. Роскошные свадьбы и похороны, которые богатые люди оправдывают конфуцианскими правилами благопристойности, следует запретить – они вызывают стыд у получающих низкое жалованье чиновников низшего звена, поскольку те не в состоянии соответствовать столь расточительным стандартам, и делают их уязвимыми для искушений взяточничества и подкупа. Чиновникам низшего звена следует в целом больше платить. Государство должно ссужать деньгами крестьян, причем на лучших условиях, чем те, что предлагают им богатые ростовщики. Также следует учредить общественные зернохранилища и другие ведомства, пекущиеся об общественном благе. Ван Аньши предложил систему баоцзя 保甲, в которой десять домохозяйств соединялись в единую группу, цзя 甲, а десять цзя – в бао 保, для взаимной защиты, сбора налогов и обеспечения законности. Эта концепция взаимной защиты, слежения и коллективной ответственности по сей день продолжает формировать идеи политического и социального устройства, примером чего могут послужить вездесущие городские местные комитеты в КНР.

Неоконфуцианцы, как стали называть наследников закоснелого конфуцианца Хань Юя, считали идеи Вана такими же возмутительными, как его неопрятность и отвратительные привычки в еде. Их оскорблял его отказ от идеала образованного чиновника как человека, погруженного в обучение и мораль, но лишенного специальных умений. Однако он пользовался благосклонным вниманием шестого императора Сун, 20-летнего Шэнь-цзуна (пр. 1068–1085), и при его активной поддержке составил законопроекты, в которых содержались все эти идеи.

Через год после смерти Шэнь-цзуна в 1085 году враги Ван Аньши при дворе убедили регента, правившего от имени Чжэ-цзуна (пр. 1085–1100), маленького сына и наследника Шэнь-цзуна, отправить Ван Аньши в отставку и завершить длившийся 20 лет эксперимент. Бюрократическая волокита уже разрушила большую часть его программы. Вскоре после выхода в отставку Ван умер.

Однако, когда Чжэ-цзун стал править самостоятельно, он велел ученикам Ван Аньши продолжать реформы. Сменивший его на троне Хуэй-цзун (пр. 1100–1126) продолжал поддержку реформ до тех пор, пока раздраженные придворные консерваторы вновь не захватили контроль над системой.

Историки по сей день спорят по поводу идей и характера Ван Аньши. Опередил ли он свое время и был ли протосоциалистом, как утверждал Мао? Или он был непрактичным мечтателем? Или шарлатаном? Многовековое наследие этого необычного политического мыслителя включает в себя сохранение учреждений, финансируемых из государственной казны: сиротских приютов, больниц, школ, кладбищ и зернохранилищ.

Классические движения

Последователям Хань Юя досталась честь смеяться последними. Неоконфуцианцы завершили начатое в эпоху Хань преобразование философии конфуцианства в государственную идеологию. Поклоняясь мифическим императорам Яо и Шуню, а также князю Чжоу, они подчеркивали важность ритуалов для всех и каждого, начиная с самого императора. Обряды распространяли конфуцианские нормы и укрепляли социальную иерархию. В частности, деревенские состязания лучников – один из древнейших ритуалов китайской аристократии – нельзя было провести без соответствующей церемонии.

Самым влиятельным мыслителем неоконфуцианства был Чжу Си (1130–1200). Будучи начитанным и в области буддизма и даосизма, он заимствовал духовные традиции и из этих течений. По его мнению, космическая сила или «энергетическая субстанция» ци, включающая в себя пять активных элементов – металл, дерево, воду, огонь и землю, – существует наряду с ли 理, принципом-понятием, включающим в себя такие конфуцианские идеи, как благопристойность и добродетельность. Как и Мэн-цзы, Чжу Си считал, что люди по сути своей добры, и через соответствующее поведение и нравственное совершенствование любой может развить в себе благородный дух. Также подобно Мэн-цзы Чжу Си полагал, что цзюньцзы, благородный человек, обязан восстать или высказаться против безнравственного или низкого поведения правителя.

В 1195 году один влиятельный министр назвал учение Чжу Си «школой лжи» и запретил всем его последователям занимать государственные должности. Вскоре после этого Чжу Си умер. Через несколько десятилетий ему посмертно вернули благосклонность и одобрение, и его идеи стали официальной доктриной. Конфуцианский канон – составленный с помощью Чжу Си список «Четверокнижие» и «Пятикнижие» – включал в себя «Аналекты» и работы Мэн-цзы, а также «Книгу Песен», «Книгу Перемен» и «Книгу Церемоний»; он стал основой экзамена для кандидатов на государственную службу.

Враждебная придворная политика настолько поглощала все мысли правителей Сун, что они не заметили грозовых туч, собирающихся на севере, где набирало силу чжурчжэньское государство Цзинь (Золотое). В 1122 году Сун объединилась с Цзинь против династии Ляо, на которую они предприняли совместное наступление. Сун и Цзинь договорились разделить территории Ляо между собой.

В 1125 году Цинь, завоевав Ляо с минимальной помощью Сун, потребовала от Сун серьезную сумму серебром и шелком в уплату за часть территорий Ляо. Два года спустя Цзинь двинулась на столицу Сун, Кайфын. Армия Сун использовала изобретенный в эпоху Тан порох, в том числе и в «громовых снарядах» (петардах), но безрезультатно. Чжурчжэни похитили императора, его отца и около 3000 придворных и увезли на север. Мужчины-чжурчжэни насиловали и делали своими рабынями придворных дам Сун, а принцам Сун дарили пленных женщин киданей – это была месть киданям за насилие над женщинами чжурчжэней.

В эпоху Южной Сун земли к югу от Янцзы впервые в китайской истории стали политическим и культурным центром

Наследник Сун, по-видимому, взошел на трон под именем Гао-цзун в южном городе, известном сегодня как Ханчжоу. Предыдущий период стал называться Северной Сун. Новая Южная Сун сильно уменьшилась в размерах, утратив все территории к северу от реки Хуайхэ.

Среди самых преданных воинов династии был Юэ Фэй, который впервые отправился воевать против Ляо на севере в 1122 году, в возрасте 19 лет. Он был знаменит и своими воинскими умениями, и совершенным знанием «Искусства войны» Сунь-цзы. Некоторые приписывают ему изобретение стиля кунг-фу «орлиный коготь»[46], которым владели противники Джеки Чана в фильме 1978 года «Змея в тени орла».

В 1130 году некий знахарь возглавил крестьянское восстание, во время которого люди жгли рынки и храмы и убивали ученых, монахов и богатых землевладельцев. Его самого убил разбойник, который продолжил неистовствовать по-своему. В 1135 году Юэ Фэй восстановил порядок, использовав сочетание военной стратегии, предложений о помиловании, взяток и засад. Двор наградил его благородным титулом, но Юэ Фэй не желал почестей – он хотел идти на север, чтобы отнять у Цзинь прежние территории Сун. Император, который на тот момент вел переговоры о новом соглашении с Цзинь, отказал ему.

К 1138 году переговоры между Сун и Цзинь потерпели крах. Юэ Фэй наконец-то стал готовиться к походу на север, когда завистливые соперники при дворе обвинили его в том, что он замыслил восстание. Во время допроса он сорвал с себя верхнее платье, чтобы продемонстрировать самую знаменитую татуировку в истории Китая: «Служить стране с предельной преданностью», цзинь чжун бао го 精忠報國.

Проверить эту историю невозможно, так как первым письменным источником сведений о Юэ Фэе была биография, написанная его внуком. Ее значение заключается в культовом выражении патриотизма. Когда три столетия спустя китайские евреи из Кайфына хотели выразить свою преданность государству, они вырезали те же самые слова на каменных табличках, на которых записывалась история их сообщества. Среди многочисленных изображений этой сцены в массовой культуре есть и опера «Мать Юэ делает татуировку сыну», где к истории добавляется нота сыновней почтительности. Когда Мао впервые посмотрел эту оперу в 1960 году, он вскочил и аплодировал стоя [4].

Поступок Юэ Фэя не тронул его врагов, и его задушили в тюрьме в 1141 году. Цзинь эта новость очень обрадовала, и вскоре после этого она вынудила двор Сун подписать унизительный договор, дававший правителю Цзинь более высокое положение, чем статус их императора.

Процветающий юг

Несмотря на все конфликты, Южная Сун наслаждалась периодом поразительного процветания. К 1123 году беспрецедентные 15 % ее 90-миллионного населения жили в крупных городских центрах, которые считались одними из самых густонаселенных в мире. Ханчжоу с его прекрасным озером Сиху служил величественной и хорошо организованной столицей. Здания в городе были деревянными, что подразумевало опасность распространения огня, поэтому в столице действовала сложная система распознавания и предотвращения пожаров – с сигнальными флагами, защитной одеждой и строительством каменных башен, в которых люди могли хранить самые ценные вещи. Главным домовладельцем города было государство, которое уменьшало или отменяло арендную плату за жилье как в праздники, так и в тяжелые времена, когда случался неурожай или другие несчастья [5].

Потеря севера означала, что Шелковый путь стал совершенно недоступен. Сун обратилась к морю. В этом стремлении ей помогли изобретенный в эпоху Хань указывающий на юг компас и новшество эпохи Тан – разделение помещения на лодке на отдельные водонепроницаемые отсеки при помощи переборок, так что, если какая-то часть корпуса получала течь, судно все равно могло оставаться на плаву; это была революционная разработка в области безопасности на море.

С течением времени Сун стала великой морской державой. Портовый город Гуанчжоу (позже названный по-английски Кантоном) стал оживленным перевалочным пунктом, куда приезжали малайские, персидские, индийские, арабские, вьетнамские, кхмерские и суматранские купцы [6].

Эпоха Сун ознаменовалась также большими техническими достижениями. Производство высококачественного железа привело к инновациям в использовании силы воды для прялок, водяных часов, мельниц и оросительных систем. Сельское хозяйство процветало благодаря появлению рано созревающих сортов риса и выращиванию более широкого спектра овощей и фруктов – одних только личи существовало 32 вида.

Высшее сословие, ведущее более урбанизированную и оседлую жизнь, чем в эпоху Тан, ценило искусство. Образованные люди активно коллекционировали нефрит, монеты, картины и большие декоративные камни с озера Тайху в дельте Янцзы, которые они устанавливали в садах и внутренних двориках. Их уединенные сады в расположенном на канале городе Сучжоу, неподалеку от Ханчжоу, считаются высшей точкой развития китайского садового дизайна и внесены в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Лирическая поэзия того времени считается апогеем китайской поэтической традиции наряду с поэзией эпохи Тан. Учебные заведения и библиотеки, финансируемые из государственного бюджета или частным образом, от деревенских школ до императорских академий, вызвали беспрецедентный рост грамотности, которому еще больше способствовало изобретение дешевого метода печати – ксилографии.

Писались трактаты на любые темы, от разведения шелковичных червей и рыбы до выращивания хризантем, природы ракообразных, возделывания и ферментации чая. Появились учебники по архитектуре и астрономии, а также работы по географии и обычаям других стран. Картографы создавали карты невиданной прежде точности.

Сун также добилась большого прогресса в математике, медицине и фармакологии. Под покровительством императора шли исследования в области стоматологии, ларингологии и акушерства, а также акупунктуры и лекарственных растений. Появилась даже первая в мире монография по судебной медицине, которая детально описывала методы проведения вскрытия и эксгумации трупов, учила распознавать различные типы ножевых ранений, определять время смерти и отличать убийство от самоубийства. Врачи Сун понимали принципы инфицирования и знали о психосоматических болезнях.

Стало популярным антикварное дело, которое называли цзиньшисюэ 金石学, «изучением металлов и камня». Находки бронзовых изделий эпохи Шан приводили в волнение историков и коллекционеров и вдохновляли как художников, так и мастеров подделок [7]. Историки стремились сочинять всеобъемлющие труды, блещущие литературным великолепием. Работа историка Сыма Гуана «Всеобщее зерцало, управлению помогающее», в котором описывался период с 403 по 959 год н. э., стала образцом для многих поколений историков.

Процветала и народная литература. Рассказчики развлекали народ на улицах и при дворе историями о доблестных воинах, о сверхъестественном и о романтике, о настоящих преступлениях, об исторических и мифологических событиях; излюбленной темой была битва у Красной Скалы. Не одобрявшие всего этого неоконфуцианцы поощряли классический литературный стиль, основанный на древней литературе; этому весьма способствовали недорогие доступные копии классических произведений.

Шелковый свиток XII века длиной 5,25 м и шириной 25,5 см, расписанный чернилами одного цвета, дает нам уникальную возможность заглянуть в городскую жизнь Южной Сун. Авторство этого свитка под названием «Цинмин шанхэ ту» 清明上河圖, что означает «жизнь на реке во время праздника Цинмин», или просто «мирная жизнь на реке», приписывается художнику Чжан Цзэдуаню.

В одной части свитка изображена толпа на мосту, поедающая закуски с лотков и глазеющая на спор двух людей о том, кто имеет право проехать первым – всадник на коне или человек в паланкине. Другие люди помогают лодочникам привязать судно буксирным тросом. Вдоль широких улиц расположены многоэтажные рестораны и магазины, торгующие мебелью, игрушками и похоронными принадлежностями. Колесные мастера, цирюльники и аптекари занимаются своим ремеслом. За обвалившейся городской стеной бредет караван верблюдов. Еще дальше мы видим орошенные поля и сельские дома. Все изображено в мельчайших деталях.

Изображение толпы на мосту в свитке «Цинмин шанхэ ту»

Немногочисленных женщин можно мельком увидеть в паланкинах или на лодках, хотя по крайней мере одна из них стирает белье в реке. Неоконфуцианские нравы заставили женщин сидеть взаперти. Их передвижение еще больше ограничивала становящаяся все более распространенной практика бинтования ног: девочкам бинтовали ноги, делая повязки все более тугими, в результате чего кости ступней ломались, и ступни приобретали форму, напоминающую конское копыто.

Истоки этой традиции до конца не ясны. Есть версия, что в поздней Тан император влюбился в танцовщицу, выступавшую перед ним на двухметровом помосте в виде золотого лотоса. Некоторые считают, что ноги у нее были маленькими от природы, другие говорят, что она перевязывала их белыми шелковыми лентами, чтобы они были похожи на полумесяцы. Эта эстетика просочилась за пределы императорского двора и становилась все более жестокой и ограничивающей. Перебинтованные ноги превратились в объект сексуального фетишизма: старинная эротическая книга описывает, как мужчины лизали такие ноги и пили вино из миниатюрных кубков, поставленных в крошечные туфельки. Только самые бедные женщины, работавшие в полях, могли позволить себе стыд несоответствия этому обычаю, который к тому времени рассматривался как признак женской добродетели, особенно среди ханьцев.

Неоконфуцианцы, такие как Чжу Си, одобряли бинтование ног как способ ограничить свободное передвижение женщин, которых они считали опасно похотливыми от природы. Если эпоха Тан была для женщин временем относительной свободы, и они могли заводить любовников или повторно выходить замуж, не вызывая общественного порицания, а их ученость и таланты прославляли, то Сун пресекла эти вольности.

К концу XI в. бинтование ног стало обязательным для женщин этнического большинства – ханьцев. Идеал «трехдюймового золотого лотоса» требовал начинать бинтовать девочкам ноги в очень раннем возрасте. Это калечило их и причиняло сильную боль

Однако же в Сун не было недостатка в талантливых женщинах. Ли Цинчжао (1084–1155), прославившаяся в качестве поэтессы в возрасте 17 лет, – одна из самых почитаемых в Китае писательниц. Она и ее муж построили легендарную библиотеку, в которой развлекались алкогольными играми на литературные темы. Вторжение Цзинь 1125 года вынудило пару бежать, второпях погрузив драгоценные книги на повозки. Спасти удалось лишь две книги, которыми Ли Цинчжао, по ее словам, дорожила как «самой жизнью».

Придерживаясь тех же взглядов, что и Юэ Фэй, Ли Цинчжао требовала, чтобы Сун сражалась против Цзинь, и убедительно писала на тему героизма. После смерти мужа она бросила вызов социальным устоям и снова вышла замуж. Всего через несколько месяцев она развелась со вторым мужем, но историки проигнорировали весь этот скандальный эпизод, не желая замарать ее возвышенный образ. Сохранилась лишь небольшая часть ее трудов, однако их до сих пор изучают в школе и цитируют в популярных песнях. Во время пандемии COVID-19 строка из ее стихотворения превратилась в мем в социальных сетях, прославляющий работников системы здравоохранения, трудившихся на переднем крае: «В жизни будь героем, в смерти – мужественным призраком» [8].

На китайских изображениях «гор и вод», таких как эта картина Ся Гуя (1180–1230), может быть несколько точек перспективы. Как правило, человеческие фигуры кажутся крошечными на фоне пейзажа

Детальный реализм, характеризующий «Цинмин шанхэ ту» и многие другие живописные работы того времени, отражал дух разума, которым были так одержимы неоконфуцианцы. Однако другие художники подняли живопись на новую высоту интуитивного выражения, создавая в процессе свежий изобразительный язык. Парадоксальным образом это тоже происходило отчасти благодаря неоконфуцианству, считавшему демонстрацию технической виртуозности недостойной конфуцианского благородного мужа.

Этот идеал достиг пика своего развития в пейзажной живописи Сун, или в картинах «гор и вод», шаньшуй хуа 山水畫. Соединяя искусство живописи, поэзии и каллиграфии – часто в буквальном смысле, когда стихи каллиграфическим почерком наносились прямо на картину, – художники стремились уловить поэтическую суть пейзажа, исследуя внутренний конфликт между абстрактным, или пустотой сюй 虚 (пустое место), и изображением ши 晝 (нечто реальное или цельное). Поэт династии Сун Су Дунпо (1037–1101) писал о поэте-художнике Ван Вэе (699–759), чьи работы считаются предтечей этого жанра: «Смакуй его поэзию – в каждом стихотворении есть картина; смотри внимательно на его картины – в каждой из них есть поэма» [9].

На самом деле Су Дунпо звали Су Ши. Будучи придерживающимся неоконфуцианства чиновником, противостоявшим реформам Ван Аньши в те времена, когда эти реформы благословлял император, Су лишился своей должности и удалился в имение под названием «Дунпо» («восточный склон»). Когда он посетил предполагаемое место битвы у Красной Скалы, тот факт, что пейзаж не сохранил ни следа этого эпического сражения, поразил его как метафора эфемерности жизни. В ретроспективе его поэма словно предрекает конец самой Сун, некогда великой династии [10]:

Обернитесь к востоку – на востоке Учан.

Русла рек, цепи гор меж собою сплелись,

И леса разрослись – зелены-зелены…

…Это здесь Чжоу Лан проучил так жестоко Мэн-дэ!

Под Цзинчжоу врага разгромив,

По теченью спустившись в Цзянлин,

Плыл Мэн-дэ на восток…

Путь проделали в тысячу ли тупоносые судна его,

Неба синь затмевали полотнища флагов-знамен.

По прибытье в Цзянлин разливал он хмельное вино

И с копьем, на коне восседая, сочинил эти строки,

Что ныне припомнились мне…

Был героем он в жизни своей,

А теперь – где обитель его?[47]

Цзинь, вынудив Сун оставаться на юге, контролировала месторождения угля и железной руды на севере и училась у Сун передовым технологиям в изготовлении железных изделий. Они неразумно продавали железо кочевникам из северных степей, включая монголов – талантливых наездников и свирепых воинов. Монголы заменили роговые и костяные наконечники своих стрел железными и научились ковать мечи и доспехи [11].

Полтора века спустя закованная в железо кавалерия под предводительством Чингисхана обрушится на юг и завоюет и Цзинь, и Сун.

8

Монгольская Юань

От «славной резни» к великолепному городу

Чингисхан (1162–1227) однажды сказал, что одно из величайших удовольствий жизни – победить врага, захватить его лошадей и имущество и увести в плен его плачущих женщин. В 1215 году он повел свою армию на «славную резню», которая до основания разрушила столицу Цзинь и оставила после себя покрытые трупами и залитые кровью улицы. Согласно переписи населения, число домохозяйств в Цзинь между 1207 и 1236 годами резко снизилось с 8,41 до 1,1 миллиона человек[48].

Советник Чингисхана Елюй Чуцай, киданин по происхождению, убеждал Чингисхана, что, сколь бы ни были приятны грабежи и убийства, великий хан получит больше от своих подданных, если сохранит им жизнь и обложит их налогами. Или, как говорил внуку Чингисхана Хубилай-хану (1215–1294) Лю Бинчжун, буддийский монах-эрудит и эксперт по геомантии, «можно завоевать Поднебесную верхом на коне, но нельзя править ею с седла».

Хубилай-хану, распоряжавшемуся китайской частью Монгольской империи, повезло с хорошими советниками, и он был достаточно умен, чтобы к ним прислушиваться. Одним из таких советников была его мать Сорхахтани-беки (ок. 1190–1252), о которой один образованный сириец сказал, что, встреть он хотя бы еще одну подобную ей женщину, он с радостью объявил бы, что женщины превосходят мужчин. С 1232 года она отвечала за управление некоторыми частями Северного Китая, собирала ценные знания о том, как править народом, который не кочует, а занимается сельским хозяйством, и делилась этими знаниями с сыном.

В 1271 году Хубилай-хан формально основал государство Юань [1]. Окруженная белыми стенами столица Ханбалык была построена неподалеку от развалин столицы Цзинь (и бывшей столицы Ляо). Если не считать нескольких коротких перерывов, это место – нынешний Пекин – с тех самых пор будет служить столицей Китая.

Когда Сэмюэл Тейлор Кольридж писал строки «Возвесть в Ксанаду Кубла Хан / Дворец волшебный повелел»[49], он имел в виду «верхнюю столицу» Хубилай-хана – город Шанду, находящийся на территории нынешней Внутренней Монголии. Лю Бинчжуну, проектировавшему Шанду, было поручено спланировать и Ханбалык. Дворцовый комплекс, названный Запретным городом, располагался на центральной оси города, идущей с севера на юг, чтобы император на троне был Полярной звездой для своего двора и владений. Сам трон находился внутри трех концентрических кругов, состоявших из стен Запретного города, стен Императорского города (с парками, мастерскими, удовлетворяющими материальные потребности дворца, и резиденциями знати) и стен самого города; эти три круга стен символизировали небеса, землю и человечество. Улицы Ханбалыка, от самых широких, по которым могли проехать девять колесниц в ряд, до узких хутун (монгольское слово, означавшее, по-видимому, переулок с колодцем питьевой воды), были проложены параллельно и перпендикулярно центральной оси, образуя сетчатый рисунок, который должен был обеспечивать мир, стабильность и процветание. Столица Хань Лоян и столица Тан Чанъань были спроектированы по тем же принципам, но в Ханбалыке эта планировка получила наилучшее воплощение.

Как и эпоха Тан, Юань была временем оживленной международной торговли и обмена. Примерно в 1274–1275 годах молодой венецианец Марко Поло, которому едва исполнилось двадцать, прибыл в Ханбалык со своим отцом – венецианским купцом. В те времена Китай был известен европейцам как «Катай», от слова «кидани». Венецианец восторгался городом и ханским дворцом, который он описал как «величайший из когда-либо существовавших», с его мраморными лестницами, покрытыми серебром и золотом стенами и залом для празднований, в котором могли разместиться 6000 гостей. Он счел его «в целом столь обширным, роскошным и прекрасным, что никто на земле не сможет построить что-либо его превосходящее» [2]. Он так восхищался Хубилаем, что выучил монгольский и остался служить при дворе.

Небесная цитадель

Мать Хубилая была несторианского толка. Его жена и дальновидная политическая советница Чаби (ее платья и головные уборы много веков оказывали влияние на традиционный монгольский костюм) была верной приверженкой буддизма тибетской школы. Она надоумила мужа восстановить некоторые местные буддийские храмы и ступы (куполообразные святилища). Под руководством жены и матери Хубилай-хан принимал в своем царстве людей всех рас и религий. Его внук и наследник Тэмур даже принял у себя посланника папы, францисканского монаха Джованни Монтекорвино, который построил в столице Юань две церкви и утверждал, что крестил более 10 000 монголов за то время, что он провел в Китае.

Хубилай-хан, внук Чингисхана, хорошо знал и уважал китайские традиции и культуру, но не доверял самим китайцам-ханьцам

Хубилай основал храм Конфуция и Императорскую академию, которые существуют по сей день, а в 1313 году к этому комплексу добавилась и библиотека. Он старательно исполнял государственные конфуцианские ритуалы у алтарей, посвященных солнцу, луне, небесам и земле, и сажал кунжут, бобы, дыню и рис в качестве символического подношения богу земли и зерна у алтаря к востоку от своего дворца.

Хубилай также хорошо понимал, что его дед завоевал Китай очень жестоко и что ханьцы давно считают монголов и других кочевников грубыми варварами. За редким исключением (одним из таких исключений был Елюй Чуцай), он не мог полагаться на верность образованных чиновников, которые прежде служили Сун или Цзинь и среди которых были также китаизированные кидани, чжурчжэни и корейцы. Он отделался от них, сняв их с самых высоких государственных должностей, в том числе с постов в системе налогообложения и управления финансами. Высшие должности стали наследственными и перешли к монголам. Прочие престижные и дающие большую власть посты перешли к согдийцам, персам, арабам и европейцам вроде Марко Поло. Северным китайцам оказывалось предпочтение перед южными. Эта политика привела к тому, что на время перестала функционировать система государственных экзаменов, которая была организована в эпоху Хань и на протяжении веков совершенствовалась, чтобы отбирать чиновников по всей стране и продвигать их до придворных должностей в соответствии с их заслугами (была восстановлена в 1315 году). Образованные китайцы ханьского происхождения с раздражением наблюдали, как при дворе Юань верховодят малограмотные монголы.

Арабы, персы, представители народов Центральной Азии и тибетские монахи, нанятые Юань в качестве сборщиков податей, создали себе репутацию продажных и алчных разбойников: один тибетский монах даже разграбил могилы императоров Южной Сун. После того как один китаец, житель Ханбалыка, размозжил бронзовым молотком голову всеми ненавидимого министра финансов Ахмеда Фенакети, в городе началось ликование. Несмотря на то что убийцу казнили, Хубилай-хан, узнав все обстоятельства дела, посмертно его реабилитировал.

Вдобавок ко всему юридическая система Юань назначала ханьцам более суровые наказания, чем монголам: если китаец убивал монгола, его казнили; если же монгол убивал китайца, он уплачивал штраф. Образованные китайцы, выполнявшие не соответствующую их учености работу, изливали свое недовольство в пьесах и операх, некоторые из которых были плохо замаскированными политическими аллегориями – например трагедия Гуань Ханьцина «Тронувшая Небо и Землю обида Доу Э». Юань стала известна как золотой век театра, который эволюционировал от развлечения для богатых до народного. Широко распространились сатирические песни и литература, в которой высмеивались монголы и их иноземные прислужники.

Несмотря на упадок в среде образованных чиновников, юг процветал. В Ханчжоу проживали уже 500 000 человек, а вкупе с прилегающими территориями – 1 000 000. Расположенный на Великом канале и близко к Восточно-Китайскому морю город разросся и стал центром внутренней и международной торговли. Купцы торговали китайскими тканями, фарфором, чаем и драгоценными металлами, покупая в обмен парфюмерию, ладан, специи, слоновую кость и хрусталь из таких далеких стран, как Индия и Африка [3]. Были целые улицы, на которых занимались золочением, портновскими работами и изготовлением свечей; в лавках продавались всевозможные товары и изделия.

Во времена Тан богатые люди передавали свои наличные деньги и серебро на сохранение агентам, которые выписывали долговые обязательства на покупку товаров; продавцы забирали деньги за проданный товар у агента. Юань ввела чао, бумажные деньги. Это произошло за несколько столетий до того, как бумажные деньги появились в Европе. (Современная валюта, юань, изначально обозначалась другим иероглифом, что означает «круглый» – традиционная форма монеты. Она не имеет никакого отношения к Юань и ее валюте.)

Поскольку Юань полагалась на богатый юг, с которого получала почти половину налоговых поступлений, Хубилай-хан отправил Марко Поло в Ханчжоу (который он по лингвистическому недоразумению назвал Кинсаи), чтобы тот провел ревизию городских финансов. У венецианца дух захватило от красоты и богатства города: его поразили изящные каналы и мосты, прекрасное озеро, чистота, тонкие шелковые одежды, любезность и гостеприимство жителей. Он отмечал, что улицы города были вымощены камнем или кирпичом, что делало их проходимыми даже в дождливую погоду, и восхищался расписными прогулочными лодками на озере.

Средневековые европейские города не могли сравниться с Ханчжоу в утонченности или материальном великолепии. По словам У Цзыму, великого каталогизатора жизни в Ханчжоу того времени, в лавках продавали «молодой рис, зрелый рис, свежесмолотый рис, порушенный зимой рис, белый рис высшего качества, белый рис среднего качества, рис оттенка розового лотоса, рис в желтых колосьях, рис со стеблями, обычный рис, липкий рис, обычный желтый рис, короткостебельный рис, розовый рис, желтый рис и старый рис». В рыбных лавках предлагалось большое разнообразие свежей, соленой и мороженой рыбы, а также моллюсков и угрей. Жизнь вращалась вокруг винных лавок, ресторанов и лапшичных, в которых подавалось в общей сложности около 600 отдельных блюд, включая тушеную свиную подбрюшину с ароматными травами, тушенную в молоке баранину, фальшивую (вегетарианскую) утку и обжаренных в меду перепелов [4].

Попрошайки и торговцы вразнос, мошенники, карманники, акробаты, жонглеры, куртизанки и проститутки толкались локтями, пытаясь урвать крохи этого процветания. Многие заведения нанимали женщин, чтобы те беседовали с посетителями и развлекали их. Мужчины искали приятных переживаний и романтики вне своих заключенных по договоренности браков – среди тех женщин, которые, как говорится, «продавали свои улыбки».

Одна решительная жительница юга, Хуан Дао-по (ок. 1245–1330), сбежав от несчастливого замужества и жестоких родственников мужа, взошла на борт корабля, отправлявшегося на остров Хайнань. Там она научилась у туземного народа ли очищать, пушить, прясть, ткать и красить хлопок. Вернувшись через несколько десятков лет в родной город в Цзянсу, она обучила этим навыкам местных женщин, изобретя в процессе более совершенную хлопкоочистительную машину, ткацкий станок с тремя рычагами и другие приспособления для производства тканей. Благодаря Хуан Дао-по регион по сей день остается центром текстильной промышленности. В Шанхае существует храм в ее честь.

В ответ на потребности и возможности, предлагаемые огромной Монгольской империей, китайцы больше чем когда-либо путешествовали за границу – частным порядком или по государственным делам. К XIV веку китайцы ханьского происхождения основали свои сообщества в таких разных местах, как Япония, Вьетнам и остров, который позднее станет Сингапуром [5]. Китайские специалисты по гидравлике работали на орошении бассейна Тигра и Евфрата. Персидские миниатюры, керамика и архитектура того времени несут на себе следы китайского влияния, а печать методом ксилографии распространилась в некоторых частях Европы. Огнестрельное оружие, которое китайцы применяли против монголов в последних битвах Сун, навсегда изменило приемы ведения войны, после того как монголы познакомили с этим оружием Европу в битве на реке Шайо в Венгрии в 1241 году [6].

Марко Поло назвал Ханчжоу, город на прекрасном озере Сиху, «самым великолепным райским городом в мире»

«Мои потомки будут одеваться в расшитые золотом ткани; они будут питаться отборным мясом, ездить на великолепных скакунах и сжимать в своих объятиях самых прекрасных молодых женщин. И они забудут, кому они всем этим обязаны» [7]. Считается, что таковы были последние слова Чингисхана. Согласно легенде, в начале строительства Ханбалыка, когда перевернули первый пласт дерна, под ним обнаружилось гнездо красноголовых червей. Это встревожило Лю Бинчжуна, планировавшего город, – монах счел это дурным предзнаменованием для будущего династии.

Вскоре после смерти Хубилая в 1294 году распространилась давняя модель коррупции, распрей и восстаний. В 1368 году Юань правил уже одиннадцатый хан, хотя со времени ее основания прошло чуть больше семидесяти лет. Сборщики податей доводили народ до крайности. Инфляция обесценила валюту. Хуанхэ снова вышла из берегов. Бубонная чума, которая, как считают, зародилась где-то на территории современного Кыргызстана, обрушилась на страну в 1331 году, добавив людям страданий помимо тех, что были вызваны наводнениями, саранчой и голодом. Согласно документам, в центральной части Китая все эти несчастья привели к смерти девяти десятых населения, хотя этот способ обозначения смертности в китайском языке может просто означать большое количество умерших. Для сравнения, в Европе, где бубонная чума была известна как Черная смерть, она погубила примерно половину населения.

Разразились бесчисленные восстания; некоторые из них возглавили соляные контрабандисты и пираты, другие – люди, утверждавшие, что они не кто иные, как реинкарнации Будды. Монах-крестьянин с юга по имени Чжу Юаньчжан (1328–1398) возглавил восстание Красных повязок. В 1368 году эти люди заполонили Ханбалык, словно красноголовые черви. Последний император Юань бежал.

Чжу Юаньчжан сровнял с землей великолепный город, который так впечатлил Марко Поло, и объявил об основании новой династии – Мин, что означает «яркий».

9

Мин

Великолепие и упадок

Император Хунъу (пр. 1368–1399), как назвал себя Чжу Юаньчжан, не доверял образованным чиновникам не меньше Хубилая, но в его случае потому, что они были более образованными, чем он сам, происходили обычно из более высоких социальных слоев и были самоуверенны. При своем дворе он не приветствовал чжэн-ю, «друзей с аргументами». Он соблюдал конфуцианские ритуалы, запрещая при этом публикацию неудобных конфуцианских произведений, таких как тексты Мэн-цзы, санкционирующие убийство тиранов. Он был крайне чувствителен к оскорблениям и страдал паранойей в отношении попыток оспорить его власть, из-за чего по его приказу были казнены десятки тысяч чиновников и военачальников, включая и его бывших союзников; предъявленные им обвинения варьировались от коррупции до измены.

Неприязнь Хунъу к образованным чиновникам привела к тому, что примерно на двенадцатом году своего правления он упразднил пост первого министра, сконцентрировав гражданскую и военную власть в собственных руках. Несмотря на то что Мин просуществует почти 300 лет, решение Хунъу предоставить императору единоличный выбор во всех вопросах в конечном итоге обречет династию на некомпетентное управление и эндемическую коррупцию.

После того как Хунъу изгнал монголов до самой Сибири, его владения сравнялись по территории с континентальной Европой. Свою столицу он устроил в Южном Нанкине. Вдохновившись принятым в Тан делением территории на административные единицы, Хунъу заново разделил страну на 15 провинций. Границы большинства сегодняшних провинций Китая были установлены в эпоху Мин.

Хунъу бросил армию отрабатывавших трудовую повинность людей на восстановление дорог, каналов и дамб и на ремонт и постройку почти 41 000 водохранилищ. Его мать умерла от голода, поэтому предотвращение голода в стране было для него важнейшей задачей на посту императора. Тем, кто переезжал в малонаселенные районы, он давал в награду пахотную землю, на которой приказывал выращивать фруктовые деревья, включая шелковицу (чтобы разводить шелковичных червей). За время его правления был посажен миллиард деревьев, 50 миллионов из них – в окрестностях Нанкина [1]. Некоторые деревья помечали, чтобы затем строить из них корабли, – у Мин были большие морские амбиции. Династия, которая в 1393 году правила населением численностью чуть больше 70 миллионов, наслаждалась миром и процветанием.

Законодательство Хунъу предусматривало суровые наказания для коррумпированных чиновников. С высокопоставленных правонарушителей после казни сдирали кожу и выставляли ее на всеобщее обозрение. Памятуя о кризисе, вызванном непотизмом Ян-гуйфэй в эпоху Тан, Хунъу запретил любым родственникам императриц и наложниц занимать государственные должности. Он также старался урезать расточительность дворцовых служащих, ограничив число подач на официальных пирах четырьмя блюдами и одним супом (эту формулу в борьбе против чиновничьего расточительства будут использовать и современные лидеры, в том числе Дэн Сяопин и Си Цзиньпин).

Хунъу с подозрением относился к евнухам, помня о том, что за мучительное самопожертвование для них не существовало иного вознаграждения, кроме самообогащения. Чтобы уменьшить их возможности вмешиваться в государственные дела, он запретил им получать образование и приказал предавать смерти всякого, кто вмешивается в политику. Они должны были присматривать за гаремом и «мыть и подметать» [2]. Однако по причине того, что они также входили в число императорских телохранителей и тайной полиции, евнухи имели личный доступ к императору, и это давало им большие возможности для шантажа и злоупотребления своим влиянием. Несмотря на все усилия Хунъу держать их под контролем, евнухи сыграют важную роль в грядущем падении династии.

Десятки жен и наложниц Хунъу родили ему 26 сыновей (двое из них умерли в младенчестве) и 16 дочерей. Он посылал сыновей править разными областями империи, упразднив принятую в Тан систему независимых управляющих. В 1370 году он отправил на развалины Ханбалыка своего четвертого сына, десятилетнего Чжу Ди, под опекой доверенного генерала, задачей которого было перестроить старую столицу Юань в гарнизонный город для защиты от монгольских вторжений. Чжу Ди был умен и амбициозен, а энергичностью и характером пошел в отца. После смерти старшего брата он ждал, что его назовут преемником. Когда Хунъу умер в 1398 году, Чжу Ди было 38 лет, и он был готов стать правителем.

Чжу Ди пришел в ярость, когда узнал, что Хунъу завещал трон не ему, а образованному 21-летнему сыну его старшего брата. Став императором Цзяньвэнем (пр. 1398–1402), молодой правитель был полон решимости восстановить региональное правление в сфере правительственной службы. Он не пробыл на троне и года, когда Чжу Ди примчался на юг во главе 50-тысячной армии. Три года спустя, в 1402 году, Чжу Ди до основания сжег дворец своего племянника. Тела Цзяньвэня так и не нашли; некоторые считают, что он спасся и тайно прожил остаток жизни как буддийский монах. Во время переворота погибли десятки тысяч людей, включая главного советника Цзяньвэня, которого Чжу Ди разрубил пополам после того, как тот отказался признать его императором. После этого Чжу Ди казнил всех родственников советника вплоть до десятой степени родства, а также 870 его сторонников [3].

Чжу Ди принял имя Юнлэ («вечное счастье») и перенес столицу Мин в свою ставку в старом Ханбалыке, переименовав его в Пекин («Северная столица»). Он усмирил своих оставшихся братьев, выдав им щедрое содержание.

Сделать Пекин новой столицей – это полдела. Нужно было еще вынудить сопротивляющийся двор, довольный непринужденным, комфортным и утонченным существованием на юге, перебраться на холодный и пыльный север. Юнлэ отправил войска работать вместе с заключенными и крестьянами: они возделывали бесплодную целину вокруг новой столицы, сажая просо, пшеницу, ячмень и сорго, а также неприхотливые овощи – репу, морковь и капусту. Он также поручил художникам и поэтам восхвалять своим образованным коллегам красоту севера.

Император Юнлэ имел природную склонность к зрелищам: в его окружении были тысячи музыкантов, которые в буквальном смысле пели ему хвалебные оды

Команды из сотен чернорабочих тянули из Ханчжоу вверх по недавно отремонтированному Великому каналу баржи, нагруженные всем необходимым для строительства и материального обеспечения новой столицы. В число этих грузов входила древесина твердых пород для строительства Запретного города, который 24 императора династии Мин и последовавшей за ней Цин будут называть своим домом. Юнлэ приказал отремонтировать и достроить Великие стены (в эпоху Юань они пришли в упадок), чтобы пресечь вторжение монголов и других племен; при этом валы из утрамбованной земли и камня, построенные в эпоху Хань, заменили на более крепкие, построенные из камня и кирпича. В 1421 году Юнлэ торжественно и с большим размахом открыл свою новую столицу.

Юнлэ поручил более чем 2000 ученым в Нанкине составить справочник всех знаний. В законченном виде энциклопедия Юнлэ 永樂大典 состояла из 22 937 глав в 11 095 переплетенных томах. Для Юнлэ, который, как и его отец, находился в напряженных отношениях с учеными чиновниками, это был одновременно и акт самолегитимизации, и средство осуществления контроля (обеспечить бесполезной работой тех, кто всюду сует своей нос, а также подвергнуть цензуре все имеющиеся тексты). Эта работа «была направлена не на создание, сохранение или распространение знаний, а скорее на то, чтобы зафиксировать и объединить существующие знания и сделать их более доступными» для управленческих целей [4].

Северные племена продолжали донимать столицу. Юнлэ лично провел пять военных кампаний, чтобы защитить границы, отогнав докучливых чжурчжэней к северу от реки Амур. Его войска также занимали часть Вьетнама, пока вьетнамцы снова не вытеснили Мин в 1427 году. Чтобы успокоить тибетцев, он принял тибетские буддийские практики и поручил построить тибетские буддийские храмы, в том числе и вдоль границы с Тибетом – жест, направленный одновременно и на примирение, и на обозначение территории [5].

Герои-евнухи и злодеи

Юнлэ снарядил в первые морские экспедиции корабли бесстрашного евнуха адмирала Чжэн Хэ (1371–1433). Мусульманин с северо-запада провинции Юньнань, Чжэн Хэ совершил семь грандиозных морских путешествий, в каждом из которых участвовали десятки мореходных джонок (кораблей с парусами из бамбуковых рей и циновок) и десятки тысяч моряков. Эта армада подавляла деятельность пиратов в Восточно-Китайском море, выполняла дипломатические обязанности от имени двора до самого Персидского залива, восточного побережья Африки и южного побережья Аравии, и создавала образ властной и уверенной в себе династии Мин. Чжэн Хэ также выпрашивал подношения и получал роскошные экзотические товары для императорского двора – японские мечи, самоцветы из Индии и Шри-Ланки, африканское золото [6].

Толковый дипломат и бесстрашный исследователь, Чжэн Хэ совершил несколько грандиозных морских путешествий на добрых полвека раньше, чем поднял паруса Христофор Колумб

Путешественники также собрали множество полезных сведений и оформили их в книги, такие как написанный Чжэн Хэ в 1434 году «Трактат о варварских царствах Западных морей». Они привезли домой дары от заморских правителей – например жирафа, которого подхалимы упорно называли мифическим животным цилинь 麒麟, которое, по словам Конфуция, появлялось лишь тогда, когда трон занимал просвещенный правитель. Мин и производимые в ней товары считались в мире престижными: богатые египтяне носили туники из китайского шелка, а европейцы коллекционировали фарфор этой эпохи. Бело-голубая чаша эпохи Мин изображена на картине придворного итальянского художника Андреа Мантенья «Поклонение волхвов» (1500).

Чжэн Хэ отправился в последнее путешествие в 1433 году, через девять лет после гибели Юнлэ в битве против монголов. 26-летний внук Юнлэ, император Сюаньдэ (пр. 1425–1435), снарядил Чжэн Хэ в седьмое, и последнее, путешествие. Вечно враждебно относившиеся к евнухам придворные пожаловались на расходы, которых требовали экспедиции, а позже заявили, что потеряли важные навигационные документы, что расстроило планы на дальнейшие путешествия [7]. К началу следующего века пираты вернулись в Южное и Восточно-Китайское море. Морская торговля продолжилась, однако дальнейшее исследование мира прекратилось.

Сюаньдэ был мудрым правителем и даже приказывал пересматривать уголовные дела, благодаря чему тысячи невинных людей выпустили из тюрем[50]. Кроме того, он был талантливым художником-анималистом, а его десятилетнее правление славится исключительным бело-голубым фарфором и медно-красной подглазурной керамикой, которые производились в императорских печах в городе Цзиндэчжэнь в провинции Цзянси под покровительством самого императора.

Сюаньдэ, однако, игнорировал запрет на образование для евнухов, наложенный его прадедом Хунъу; он даже устроил для них школу во дворце, чтобы они могли помогать ему с государственными делами. Число кастратов резко возросло. Большинство из них вели жалкое существование, выполняя черную работу и ночуя в крошечных аскетичных комнатках. Более умные и менее порядочные из них начинали «мыть и подметать» государственную казну. Поскольку им было поручено надзирать за мастерскими, производящими предметы роскоши для двора, а также составлять описи товаров, прибывавших в качестве подношений из-за границы, они имели массу возможностей для самообогащения. Один печально известный евнух, Лю Цзинь (1451–1510), накопил около 240 000 золотых слитков, два мешка самоцветов, 4162 нефритовых пояса, 3000 золотых брошей и два комплекта доспехов из чистого золота. В конце концов его обвинили в мятеже и приговорили к «смерти от тысячи порезов» – от его тела медленно отрезали куски, пока он не умер.

Еще одним евнухом эпохи Мин с дурной репутацией был Ван Чжэнь. Он был главным наставником наследника Сюаньдэ, императора Чжэнтуна (пр. 1435–1449), и пользовался его доверием. К 1440-м годам многие считали его самым влиятельным человеком в империи. Умер он, будучи одним из самых ненавидимых людей, после того как убедил Чжэнтуна провести плохо продуманную кампанию против монголов в 1449 году. Ученые чиновники были против этой кампании, и, когда император повел свои войска из столицы, они стояли по обочинам дороги на коленях и лили слезы [8]. Примерно в 80 км к северо-западу от Пекина монголы атаковали армию Мин и взяли императора в плен. Ван Чжэнь был убит, но монголами или своими людьми – неясно.

Когда Чжэнтун попал в плен, его брат занял трон в качестве императора Цзинтая (пр. 1449–1457). Цзинтай конфисковал имущество Вана Чжэня и казнил его сторонников и членов его семьи. Однако его правление продлилось всего восемь лет. Предыдущий император, которого монголы выпустили за выкуп, дождался болезни Цзинтая и сверг его. Цзинтай умер месяц спустя при загадочных обстоятельствах.

Застой в науке и расцвет культуры

Как и Сун, Мин стала эпохой оживленной городской, торговой и культурной жизни; мастера добились больших успехов в шелкоткачестве, печати и книгоиздании, включая изобретение наборного шрифта. Принц-математик[51] Чжу Цзайюй (1536–1611) изобрел в 1584 году «гамму равномерной темперации» (систему настройки музыкальных инструментов), сделав это по крайней мере на десять лет раньше европейцев, придумавших похожий метод [9].

Именно в эпоху Мин врач Ли Шичжэнь составил «Компендиум лекарственных веществ», описывавший основы китайской традиционной медицины. В нем содержатся рецепты более 11 000 составов с использованием почти 2000 ингредиентов. В одном из рецептов используется растение, из которого извлекают артемизинин – лекарство от малярии, которое открыла химик Ту Ю-ю и за которое она получила Нобелевскую премию по медицине в 2005 году.

Несмотря на все это, Китай, прежде опережавший Запад в науке и технологиях, теперь начал отставать. Физик-теоретик Цянь Вэньюань в книге «Великая инерция» отмечает: «Ни в одной другой стране не было такого количества крестьянских восстаний, бесконечных гражданских войн и частых вторжений извне; и при этом ни одна другая страна не сохранила настолько хорошо свою традиционную культуру». Традиционный Китай, по его словам, «остался по сути единообразной и нетерпимой политико-идеологической средой». Он считает, что нетерпимость задушила интеллектуальный поиск, критически важный для научного прогресса [10].

Керамические изделия эпохи Мин считаются одними из самых изящных. Самые лучшие из них изготавливались ремесленниками в печах древнего гончарного центра Цзиндэчжэнь, которые Мин передала под прямой императорский контроль

Увеличение богатого, живущего в городах среднего класса привело к широкому спросу на те предметы роскоши, которыми прежде наслаждались только придворные: клуазоне, лаковые изделия, филигрань, изящную мебель и керамику. Гончары начали подписывать свои керамические чайники, вышивальщицы добавляли в узор на ткани собственные фирменные знаки, а резчики нефрита гравировали на изделиях свои имена [11]. Эти товарные знаки резко увеличивали стоимость предмета. Покупателям следовало остерегаться: в 1617 году в «Книге мошенников» 騙經 Чжан Инъюя значилось 24 категории мошенничества, подделок и обмана, которые подстерегали неосторожного потребителя, включая такие необычные, как «Буддийский монах узнает в корове свою мать».

Продолжающийся рост образованного среднего класса привел также к процветанию художественной литературы. В эпоху Мин были опубликованы многие наиболее известные китайские романы, соединявшие в себе формальный литературный стиль древности и народную прозу. Часто авторы публиковали свои произведения под псевдонимами, так как беллетристика считалась вульгарным жанром. В этот период был опубликован роман «Троецарствие»; эта смесь истории, легенды и фантазии вытеснила из народного воображения историческую правду, придав Цао Цао черты злодея и превратив его соперников в образец чести и мужества.

Еще одним великим произведением эпохи Мин был роман «Путешествие на Запад», известный также под названием «Обезьяна». В нем выдуманные сверхъестественные элементы внедрены в историю Сюаньцзана – монаха эпохи Тан, отправившегося в Индию, чтобы привезти в Китай подлинные буддийские тексты. В романе монаха сопровождают говорящая свинья и лукавый, творящий бесчинства Сунь Укун, больше известный как Царь обезьян. Царь обезьян применяет «волшебное оружие», фа бао 法寶, чтобы сражаться с различными «демонами-коровами и духами-змеями», в том числе и с ужасной женщиной-скелетом. Роман представляет собой увлекательную смесь мифологии, буддизма, даосизма, конфуцианства и сатиры. Он послужил источником вдохновения почти для 30 фильмов, телесериалов, комиксов, аниме и опер и стал одним из самых успешных товаров китайского культурного экспорта.

Действие романа Ши Найаня «Речные заводи» происходит в среде, известной как цзян ху 江湖, дословно «реки и озера». В этом метафорическом месте живут мастера единоборств, политические диссиденты, предсказатели, преступники, мошенники и другие обитатели, которые презирают законы государства, однако придерживаются собственного строгого кодекса чести. Суровые, но справедливые герои, 105 мужчин и три женщины, все – нарушители закона, собираются вместе, чтобы бороться с порочным и деспотичным правительством.

Несмотря на то что действие «Речных заводей» происходит в эпоху Сун, это также критика династии Мин, которая становилась все более коррумпированной и тиранической. В романе появляются самые известные литературные герои Китая: убийца тигров У Сун и его невестка-прелюбодейка Пань Цзиньлянь. С тех самых пор Пань Цзиньлянь служит архетипом «дурной женщины», несмотря на то что ее продали в рабство сексуально озабоченному мужчине, затем принудили к браку без любви, а потом решили, что она нашла свою любовь в лице похотливого чиновника Симэнь Цина. На протяжении большей части китайской истории доступ к телам молодых женщин считался естественной привилегией влиятельных и богатых мужчин, при этом общественное мнение порицало тех женщин, которые действовали исходя из собственных желаний, – таких, как Пань Цзиньлянь.

«Цзинь, Пин, Мэй», самый известный китайский эротический роман, название которого иногда переводят как «Цветы сливы в золотой вазе», представляет собой своего рода фанатскую прозу, основанную на «Речных заводях». В романе Пань Цзиньлянь и Симэнь Цину удается избежать наказания за убийство ее мужа, после чего Симэнь Цин берет ее к себе в дом в качестве наложницы. Роман, который обличает мелкую жестокость и домашнюю политику патриархальной полигамной семьи, иногда рассматривают как аллегорию на Мин, где порочный Симэнь и его глупая старшая жена воплощают собой правящий дом, непригодный к управлению страной. «Цзинь, Пин, Мэй» считается литературным шедевром, пусть и скандальным; это первый китайский роман, в котором появляется главная героиня и описывается домашняя обстановка.

Престолы

К 1487 году на троне сидел десятый император династии Мин, Хунчжи (пр. 1487–1505). Хунчжи оказался исключением из правил, и не только потому, что был единственным моногамным императором в китайской истории. Прилежно исполняя свои обязанности, он назначал ко двору талантливых людей и поощрял полемику. Он урезал полномочия евнухов, боролся с коррупцией и навел порядок в правительственных финансах.

К несчастью, его единственный сын, император Чжэндэ (пр. 1505–1521), современник Генриха VIII, оказался гедонистом и распутником, который к тому же любил переодеваться и вламываться в чужие дома и который «добыл» столько молодых женщин для своего гарема, что некоторые из них в конце концов были вынуждены голодать, так как всех их нечем было кормить. Лю Цзинь, порочный евнух с двумя комплектами золотых доспехов, был одним из доверенных советников Чжэндэ [12].

Правление Чжэндэ ознаменовалось многочисленными восстаниями. Вновь крестьяне тяжко трудились, чтобы платить подати продажным сборщикам; порой они были вынуждены продавать дочерей, кастрировать сыновей, наниматься на опасные работы в незаконных шахтах или становиться разбойниками. Некоторые из сельских бедняков добирались до растущих приморских городов, где шла морская торговля, приносившая династии половину налоговых сборов в денежной форме[52] [13]. Помимо работы в доках, там можно было наняться на ткацкую, бумажную или сталелитейную фабрику.

В 1513 году в Гуандун прибыла экспедиция под руководством португальского исследователя Жорже Алвареша. Южане, привыкшие к дружеским контактам с арабскими и азиатскими торговцами, приветствовали европейцев, однако участники португальских экспедиций раннего периода (Алвареша и его команду можно назвать исключением) вели себя скорее как пираты: они убивали и грабили, пока местные власти не изгнали «иностранных дьяволов» – похоже, этот уничижительный термин появился именно после того эпизода. Скверное поведение португальцев озлобило китайцев против других европейцев, к которым после этого относились как к варварам, за которыми нужно пристально следить.

К концу XVI века португальцам все же удалось создать торговое поселение на крошечной прибрежной территории Макао. За эту привилегию им пришлось вносить арендную плату, которую Мин называла данью. Португальцы были первыми крупными экспортерами чая в Европу; они называли его по-кантонски cha. Голландцы, начавшие экспорт чая из провинции Фуцзянь в начале XVII века, называли его thee в соответствии с принятым там произношением того же слова.

Чжэндэ умер в возрасте 29 лет, предположительно упав в подпитии с лодки. Все его сыновья умерли в детстве, поэтому трон перешел к его столь же безнравственному двоюродному брату, императору Цзяцзину (пр. 1520–1566). Правление Цзяцзина было отмечено двумя крупными кризисами.

Великий спор об обрядах разразился после того, как Цзяцзин отказался следовать традиции и называть Чжэндэ своим «отцом», сохраняя видимость непрерывной династической линии; он настаивал, чтобы вместо этого императором посмертно объявили его отца. Придворные, которые возражали против этого, отправлялись в ссылку, подвергались побоям или были убиты.

Вторая серьезная драма была личной. Говорили, что Цзяцзин проявлял садистские наклонности. Однажды вечером в ноябре 1542 года доведенные до отчаяния дворцовые служанки попытались задушить его в постели. Их обнаружили прежде, чем они смогли это сделать, и приговорили к смерти через «медленное разрезание».

Потрясенный Цзяцзин переехал во дворец на озере Чжуннаньхай в Императорском городе, к западу от Запретного города, прихватив с собой 13-летнюю наложницу и двух котов, Снежную Бровь и Тигра. Он продолжал насиловать девственниц-подростков и употреблять даосские эликсиры бессмертия; поскольку в них содержалась ртуть (и менструальная кровь дворцовых женщин), они, возможно, стали причиной его смерти. Все 45 лет на престоле Цзяцзин совершенно пренебрегал своими обязанностями. Прямодушный чиновник Хай Жуй (1514–1587) обращался к нему с увещеваниями, но Цзяцзина его критика заботила не больше, чем Хунъу. Он приказал бы казнить Хай Жуя, но умер раньше.

Сын Цзяцзина, император Лунцин, сделал все возможное, чтобы разобраться с тем хаосом, который оставили после себя его отец и Чжэндэ. Он уволил коррумпированных чиновников, вновь призвал на службу Хай Жуя, договорился о перемирии с монголами и снизил налоговое бремя для крестьянства. Он занялся бы и проблемой евнухов, если бы не одержимость турецкой красавицей, которую ему подарил один умный кастрат. Лунцин утратил интерес к государственным делам и умер от болезни в 35 лет, пробыв у власти всего шесть из них.

Отказавшись от обязанностей императора в возрасте 20 с небольшим лет, Ваньли провел остаток жизни в пирах, которые довели его до ожирения, зациклившись на строительстве своего мавзолея, в котором он надеялся разделить вечность с госпожой Чжэн

Сын и наследник Лунцина, император Ваньли (пр. 1572–1620), взошел на трон в десятилетнем возрасте. При помощи способных советников он провел реформу государственной администрации, сделав ее более эффективной и подотчетной. Он также выделил средства на систему контроля за наводнениями и на другие общественные работы. Страна процветала. Китайские историки называют первое десятилетие его правления (правил он в общей сложности 48 лет, дольше всех прочих императоров Мин)«Ренессансом Ваньли».

Однако структурные проблемы, делавшие Мин крайне подверженной коррупции, никуда не делись. Хай Жуй предложил сдирать с казнокрадов кожу, чтобы отбить у чиновников охоту получать взятки, но Ваньли отказался, утверждая, что такие крайние меры не согласуются с его «пониманием хорошего управления». Он хотел назначить своим преемником сына, рожденного его любимой наложницей госпожой Чжэн. Министры были против такого решения. Раздосадованный своими императорскими обязанностями, Ваньли в приступе раздражения отказался бывать при дворе и встречаться с министрами.

Иезуиты считали, что, если им удастся обратить какого-нибудь императора в католичество, весь Китай последует его примеру. Имея образование в таких полезных областях, как естествознание, астрономия и математика, они одевались в китайское платье, учились китайскому языку и традициям и пытались попасть ко двору. В 1602 году итальянский иезуит Маттео Риччи получил аудиенцию при дворе Ваньли. Он исполнил кэтоу 磕頭 – встал на колени и стукнулся лбом об пол в знак подчинения – перед пустым троном Ваньли, и придворные пригласили его остаться. Он научил евнухов заводить европейские часы из коллекции императора и давал им уроки игры на клавесине. Кроме того, он создал первую систему транскрипции китайского языка при помощи латинского алфавита – именно из-за его латинизированного Pequim Пекин стал известен под этим названием в английском и в европейских языках.

Ко времени появления Риччи при дворе евнухи взяли правительство за горло. Из-за обременительных налогов и коррупции вспыхивали многочисленные мятежи. Шестилетняя война с японским сёгуном за контроль над Корейским полуостровом истощила казну. На пике своего величия Мин имела «много территорий и больших городов; ее города были крупнее, армии многочисленнее, корабли, дворцы и колокола больше по размеру; в ней было больше грамотных людей и профессиональных знатоков религии; она производила больше книг, керамических блюд, тканей и копий, чем любое другое государство тогдашнего мира» [14]. Численность населения Мин в 1600 году, по оценкам современных демографов составлявшая более 150 миллионов человек, превосходила численность населения Европы. И все же все признаки упадка династии были налицо: коррупция, восстания и проблемы на границах.

В 1630-х годах Ли Цзычэн, пастух и неквалифицированный рабочий с имперскими амбициями, возглавил силы повстанцев. В начале 1644 года он осадил столицу. Оригинал энциклопедии Юнлэ стал одним из многих ценных документов, которые сгорели во время конфликта. Последний император Мин, внук Ваньли Чунчжэнь, убил своих жен и дочерей, чтобы защитить их честь от алчных людей Ли Цзычэна. После этого он бежал на искусственно насыпанный холм за Запретным городом и повесился на шелковом поясе.

Ли Цзычэн объявил себя императором новой династии. Крестьяне восстали и принялись убивать землевладельцев, бедняки грабили и поджигали дома богатых, слуги бунтовали, солдаты поднимали мятежи, и повсюду царила анархия [15].

В эпоху Мин были построены и отреставрированы тысячи километров Великой стены, однако за этими стенами набирал силу грозный враг. Вождь Нурхаци объединил разнородные племена чжурчжэней, основал позднюю Цзинь и поработил монголов. Он поручил создать новый алфавит на основе монгольской письменности, на который перевели китайский свод законов, учебники по военному делу и роман «Троецарствие». Его восьмой сын и преемник Хун Тайцзи переименовал чжурчжэней в маньчжуров, чтобы подчеркнуть таким образом разрыв с племенным прошлым, а в 1636 году переделал Цзинь в Цин – «чистую» династию. Он разделил маньчжуров на восемь групп, называемых знаменами, – у каждой было свое знамя сплошного цвета или с каймой другого цвета (например, желтое или желтое с красной каймой). Знамена служили формой военной, политической и общественной организации.

В одном китайском тексте II века до н. э. есть фраза: «Если один человек защищает проход, десять тысяч не смогут открыть его силой». В 300 км от Пекина, у самого восточного прохода через Великую стену, ответственный за его защиту генерал Мин У Саньгуй (1612–1678) распахнул его перед маньчжурской армией, которая обещала помощь в подавлении восстания Ли Цзычэна. Маньчжуры исполнили обещание, а потом объявили Пекин столицей династии Цин и посадили на трон в Запретном городе сына Хун Тайцзи, шестилетнего Айсиньгьоро Фулиня.

10

Великая Цин

Трудный путь к современности

Мужчины-маньчжуры брили лоб и макушку, а остальные волосы носили длинными, заплетая их в косичку. Вскоре после прибытия в Пекин регент при малолетнем императоре, его дядя Доргонь, потребовал, чтобы бывшие чиновники и солдаты Мин делали то же самое, а в дальнейшем этот приказ распространился и на всех остальных взрослых мужчин. Выбор был прост: носить косу или лишиться головы. Цин оправдывала навязывание маньчжурской косички всем подданным мужского пола, используя конфуцианскую логику: «Теперь, когда страна стала одной семьей, правитель – это отец, а народ – его сыновья… Как же они могут отличаться друг от друга?» [1] Двор Цин также велел подданным перенять маньчжурскую манеру одеваться: с верхним платьем, закрепленным по диагонали на правом плече, и рукавами, сужавшимися к подковообразным манжетам, – это было одновременно символично и практично для народа, который так много времени проводил в седле.

Ненависть к косичке была и личной, и политической. Пышная шевелюра, собранная в хвост или пучок, была для мужчин символом мужественности и элегантности. Сопротивление косичке – и Цин – было особенно сильным на юге. В конце концов там появится лидер восстания, который сначала отрежет свою косу, а потом поможет не только свергнуть династию, но и разрушить все здание империи.

Цин приказала всем мужчинам в Китае под угрозой казни носить маньчжурскую косу

В 1644 году, когда император Шуньчжи сел в Запретном городе на трон, известный как трон Дракона, численность маньчжуров составляла меньше миллиона на все население, насчитывавшее более 100 миллионов человек. «Знаменные»[53] построили гарнизоны в центре всех городов империи и оттуда запугивали простой народ, заставляя его себе повиноваться. Древний город Янчжоу неподалеку от Нанкина, служивший экономическим и культурным центром со времен Тан, в 1645 году пострадал от особенно жестокой массовой резни, устроенной «знаменными», хотя часто приводимое число убитых (800 000), несомненно, преувеличено, так как население города, скорее всего, составляло меньше половины этого числа.

Одним из самых упрямых людей, уклонявшихся от нововведений Цин, был вспыльчивый образованный пират китайско-японского происхождения по имени Чжэн Чэнгун. В европейских источниках его обычно называют Коксинга – это приблизительное написание титула «Господин с императорской фамилией», дарованного ему претендентом на императорский трон. Чжэн Чэнгун бежал вместе со своими последователями в Тайвань в 1661 году. С помощью туземного австронезийского населения его люди вытеснили голландских колонистов, пробывших там почти сорок лет. Чжэн Чэнгун умер год спустя, в 1662-м, в возрасте 38 лет. Его последователи обосновались в Тайване; они – предки многих современных тайванцев. Через двадцать с небольшим лет Цин установили над Тайванем официальный административный контроль и стали первой династией, которая смогла это сделать.

Как и монголы, маньчжуры не доверяли ханьцам. Они оставили за собой половину всех государственных постов и попытались обособить две нации, сделав исключение лишь для тех китайцев, которые получили статус «знаменных», присоединившись к делу Цин до 1644 года. Цин разделила Пекин между Восемью знаменами, выселив оттуда всех «незнаменных» китайцев. Многие из прежних обитателей города ханьского происхождения перебрались на окруженную стенами окраину к югу от «парадных ворот» столицы, Цяньмэнь. Однако маньчжуры понимали, что без помощи и сотрудничества со стороны ханьцев они не смогут укрепить свое правление и добиться легитимности.

В 1662 году 23-летний Шуньчжи умер от оспы, передав трон восьмилетнему сыну – императору Канси (пр. 1662–1722). Мальчиком Канси прилежно изучал классические конфуцианские произведения. Повзрослев, он усердно старался стать образцовым правителем. Он занимался контролем разливов Хуанхэ и ремонтом Великого канала (чем пренебрегала Мин) и уменьшил число евнухов во дворце, ограничив их деятельность черной работой и охраной своего относительно скромного гарема из 300 наложниц.

Император Канси, правивший в Китае дольше всех, был чрезвычайно любознательным человеком, который заслужил уважение подданных и со стороны маньчжуров, и со стороны ханьцев

Канси добился расположения ученых китайских сановников тем, что придерживался конфуцианских ритуалов и поддерживал систему экзаменов на государственные должности, проводившихся каждые три года. Он поручал создавать культурно и исторически значимые работы, в числе которых была история Мин, словарь китайского языка и уже упомянутое выше полное собрание стихотворений эпохи Тан. Он удивил придворных тем, что своим указом организовал представление народной оперы «Веер с персиковыми цветами», в которой оплакивалось падение Мин. Автор оперы, Кун Шанжэнь, потомок Конфуция, был поражен восторженным приемом пьесы при дворе, хотя он застал некоторых чиновников (по-видимому, ханьцев)«тихо плачущими в рукав» [2].

Канси был отличным наездником, проявлял храбрость в битвах и добросовестно исполнял шаманские ритуалы своего народа, чем заслужил уважение соплеменников-маньчжуров. Он отбивал атаки на границах и заключил договор с Москвой, по которому границы между Россией и Цин проходили по верхнему течению реки Амур. Его войска вторглись в Лхасу в 1720 году, посадили там нового далай-ламу и заложили основу для того, чтобы постепенно добиться контроля над королевством Тибет.

Историк Джонатан Спенс пишет, что «выдающимся качеством Канси была невероятная любознательность» [3]. Его отец Шуньчжи назначил главой Императорской астрономической службы молодого немецкого иезуита Иоганна Адама Шалля фон Белля, после того как тот точно предсказал солнечное затмение. Когда он вылечил больную мать Шуньчжи при помощи западной медицины, Шуньчжи позволил ему построить собор на месте бывшего дома Маттео Риччи в Пекине. К тому времени, как Канси стал императором, при дворе приняли уже нескольких говорящих по-китайски иезуитов. Канси приказал им выучить и маньчжурский, чтобы ему было удобнее общаться с ними на такие темы, как пушки, картография, евклидова геометрия и ветряные мельницы. Они даже научили его играть на спинете – разновидности клавесина.

Иезуиты в Китае проявили прагматичность и решили относиться к «почитанию предков» как к гражданскому, а не религиозному ритуалу. Однако в 1715 году папа Климент XI издал папскую буллу, заклеймившую этот ритуал как «идолопоклоннический и варварский». Оскорбленный буллой и неуважительным поведением папских посланников, Канси запретил проповедовать христианство, хотя к отдельным иезуитам он был настроен благосклонно.

Канси умер в 1722 году, пробыв на престоле 61 год – дольше, чем все прочие императоры. Его сын, император Юнчжэн (пр. 1723–1735), тоже оказался добросовестным правителем: он провел реформу налоговой системы, сделав ее более справедливой, и активно боролся с коррупцией. Оставив на службе наиболее полезных иезуитов, Юнчжэн полностью запретил христианство в 1724 году. Он также жестоко подавил рабочие волнения в текстильной промышленности, поскольку в целом с подозрением относился к цзянху – неуловимому преступному миру юга с его кочующими с места на место работниками, бойцами кунг-фу, предсказателями и другими потенциально подрывными элементами.

Китайский язык был для Юнчжэна вторым языком после маньчжурского. Ему трудно было понимать министров, говоривших на множестве диалектов и с разными акцентами. Он постановил, что они должны пользоваться единой системой произношения, основанной на пекинском диалекте. Она называлась гуаньхуа 官話, «языком чиновников», или мандаринов, – то есть мандаринским китайским.

Кастильоне изобразил Цяньлуна сидящим на коне степным лучником, правителем на троне Дракона в желтых императорских одеждах и воплощением Маньджушри, одного из главных бодхисатв тибетского буддизма – веры, которую исповедовали и тибетцы, и монголы

Итальянский иезуит Джузеппе Кастильоне, талантливый художник, писавший в традициях Ренессанса, пользовался большим уважением Цин за то, что умел смешивать западные техники – такие, как линейная перспектива и светотень, – с китайской эстетикой и традиционной цветовой палитрой. Цяньлун (пр. 1735–1796), сын и наследник Юнчжэна, заказал Кастильоне три официальных портрета, которые должны были понравиться и его соплеменникам маньчжурам, и китайцам-ханьцам, и тибетским подданным.

Правление Цяньлуна считается одним из великих шэнши – золотых веков Китая. Он почти удвоил территорию империи поздней Мин, завоевав коренные земли монголов и Центрально-Азиатский регион площадью около 167 миллионов км^2, который он назвал Синьцзян («новый рубеж»). В него входила пустыня Такла-Макан, по которой пролегал Шелковый путь. После того как с 1755 по 1758 год войска Цин убили около полумиллиона – восемь из десяти – монголов-буддистов, известных как джунгары («геноцид джунгар»), население Синьцзяна состояло преимущественно из говорившего на тюркском наречии оседлого народа, который принял ислам в XV веке[54]. Эта область так и осталась склонной к мятежам, всякий раз жестоко подавлявшимся. В 1820 году, с целью укрепить контроль над регионом, Цин стала отправлять в Синьцзян ханьских и маньчжурских поселенцев и выделять средства на рытье каналов и прочую сельскохозяйственную инфраструктуру.

На центральных равнинах, в тех районах, которые были заселены ханьцами, правление Цин со времен Канси в целом обеспечивало мир и процветание. Мировой спрос на китайский чай, шелк и фарфор, за которые иностранцы платили серебром, значительно обогатил государственную казну и оживил внутреннюю торговлю. Цин сделала более подвижной экономическую и общественную жизнь, отменив принятый в эпоху Мин закон, который с самого рождения обязывал людей заниматься определенным делом. Теперь земледельцы, производившие продукты питания, могли свободно продавать свой труд в городах, даже если эти города были источником неопределенного страха перед преступностью и «крадущим душу» колдовством (паника, распространившаяся в 1768 году).

Эстет и ценитель прекрасного, Цяньлун собрал огромную коллекцию сокровищ культуры. Очарованный «Предисловием к стихам из Павильона Орхидей» Ван Сичжи, он собирал картины, резные изделия, каллиграфию и другие предметы, посвященные этому собранию, а спустя некоторое время приказал построить в Запретном городе Павильон Орхидей, в котором тек искусственный ручей.

Завоевание Синьцзяна и Тибета существенно расширило территории Цин, которая утверждала, что военные заставы Хань и Тан на Шелковом пути «доказывают», что Синьцзян принадлежал Китаю

Он также уделял много внимания Юаньминъюаню, «Саду совершенной ясности». Юаньминъюань был основан его дедом Канси и расширен отцом Юнчжэном; это была одна из альтернативных резиденций и парковых территорий, до которой от столицы можно было добраться верхом, – здесь придворные могли отдохнуть и поохотиться. Юнчжэн приказал спроектировать приемные залы в Юаньминъюане таким образом, чтобы он мог заниматься государственными делами, не возвращаясь в Запретный город, который казался ему (как и большинству императоров Цин) слишком тесным; как кто-то выразился, он был словно «лабиринт сырых канав с ярко-красными стенами» [4].

Цяньлун продолжил работу по расширению парка, который занимал более 300 гектаров, добавив к нему искусственные холмы и каналы, а также воссозданные заново сады для интеллектуалов, которыми он восхищался во время своих инспекционных поездок на юг, и сцены из известных стихов и картин [5]. По парку текли ручьи, повсюду были изящные мосты, павильоны и залы для приемов. Были там и спроектированные Кастильоне и другими иезуитами Западные павильоны – имитирующие стиль рококо здания из камня и мрамора, в которых висели ценные свитки с китайской каллиграфией и дорогие французские гобелены. Кастильоне также создал механический фонтан-часы, в котором было двенадцать бронзовых фигур животных китайского гороскопа.

Помимо более чем 600 изящных деревянных строений, в Юаньминъюане были и спроектированные иезуитами Западные павильоны; среди чудес этих павильонов был механический фонтан-часы

В Юаньминъюане был даже миниатюрный район с торговой улицей, созданной по образцу южного рынка. Здесь Цяньлун и его свита притворно торговались за товары с «купцами»-евнухами, оберегая свои кошельки от других евнухов, игравших роль воров-карманников.

Болевые точки

Прогресс в сельском хозяйстве, включая террасные рисовые поля и разведение неприхотливых культур из Нового Света – арахиса, кукурузы и батата – на неплодородных холмистых и песчаных землях, означал бо́льшую продовольственную безопасность для всех людей. Общее процветание привело к росту численности населения в XVIII веке: к 1776 году она превысила 300 миллионов человек. Однако увеличившееся население увеличило и нагрузку на продовольственные ресурсы. Когда цена на серебро выросла, налоги стали невыносимыми[55]. Бюрократия, которая не росла пропорционально росту населения, не могла контролировать все более сложные проблемы, с которыми сталкивался народ [6].

Элита – и коррупция – процветали. Хэшэнь, красивый офицер, на сорок лет моложе Цяньлуна, стал причиной сплетен и скандалов по поводу его необычайно близких отношений с императором, а также его поразительного богатства. Хэшэнь, который впоследствии женится на любимой дочери Цяньлуна и возьмет себе около 600 наложниц, накопил в своих руках поместья, общее число комнат в которых составляло 3000, горы золота и серебра, 14 000 рулонов тончайшего шелка, 460 дорогих европейских часов и 24 кровати из чистого золота с инкрустацией из драгоценных камней. Он был порочен во многих смыслах: торговал влиянием, вымогал взятки и растрачивал казну. В 1796 году он даже украл деньги, предназначенные для подавления крупного восстания Братства белого лотоса – объявленной вне закона религиозной секты. После смерти Цяньлуна в 1799 году придворные подарили Хэшэню шелковый шарф, предложив на нем повеситься.

Великолепие Цин на пике ее величия и ощущение, что мир вот-вот придет в упадок, отлично передано в романе Цао Сюэциня (ок. 1715–1763)«Сон в красном тереме», или «Записки о камне», который считается прекраснейшим произведением китайской литературы. В текст романа вплетены многочисленные блестящие стихотворения; в нем очень детально описан образ жизни и мировоззрение большой аристократической семьи «знаменных» ханьцев, опустившейся из-за коррупции и морального разложения.

Сварливый ученый Гун Цзычжэнь (1792–1941), одинаково ненавидевший бинтование ног, иностранцев, коррупцию и конфуцианские клише, писал об этих неспокойных временах:

Когда богачи соперничают друг с другом в роскоши и хвастовстве, пока бедняки живут в смертельной тесноте; когда бедняки не могут отдохнуть ни минуты, пока богачи пребывают в комфорте; когда бедняки теряют все больше и больше, пока богачи продолжают копить сокровища… Все это в конце концов превратится в зловещий темный туман, который заполнит собой все пространство между небом и землей [7].

У этого темного тумана вскоре появится имя: опиум.

Европейские торговцы веками пытались закрепиться в Китае. Они стремились заполучить китайский чай, шелк и фарфор; китайцы же при этом оставались равнодушны к европейским товарам. Цин ограничила доступ в порты, предоставив иностранным купцам для торговли лишь Гуанчжоу (Кантон) с октября по март. Иностранных торговцев это возмущало, как и необходимость работать с лицензированными китайскими посредниками и подчиняться местным законам. В 1793 году британцы отправили ко двору Цин опытного дипломата, лорда Джорджа Маккартни; он вез с собой письмо, в котором доказывалась необходимость более широкого доступа к рынкам империи, снижения пошлин, возможности для купцов жить в Китае круглый год и размещения посла в Пекине.

80-летний Цяньлун согласился принять англичанина в своем охотничьем доме в Чэндэ, на северо-востоке от Пекина. По протоколу при аудиенции у императора следовало совершить земной поклон. Маккартни отказался это делать; вместо поклона он опустился перед Цяньлуном на одно колено, как делал это перед королем Георгом III. Несмотря на это, Цяньлун принял его любезно, но как только Маккартни ушел, а его письмо перевели императору, он велел министрам укрепить оборону берегов, предсказав, что Англия, «более сильная и агрессивная, чем другие страны Западных морей», может «заварить кашу». Свой ответ Маккартни он начал с того, что у Цин в изобилии имеется все необходимое: «Я не ценю странные или хитроумные вещи, а изделия из вашей страны мне ни к чему» [8].

У Британской Ост-Индской компании, имевшей монополию на торговлю с Восточной Азией, было кое-что, чем пользовались по крайней мере некоторые китайцы: опиум, который выращивался в подконтрольной британцам Индии. Опиум к тому времени выращивали и в Китае, но в небольших количествах: солдаты и работники использовали его как надежное обезболивающее, а некоторые из тех, кто жил в праздности, курили его ради удовольствия. В 1729 году британцы продали в Китай 200 ящиков опиума, каждый весом почти в 60 кг. В 1790 году, за три года до визита Маккартни, было продано уже 4054 ящика. Количество стабильно росло.

Цяньлун покинул трон в 1796 году, проявив таким образом сыновнее почтение: он не желал, чтобы его правление продлилось дольше, чем правление его почитаемого деда Канси. Проблема опиума перешла к его преемнику Цзяцину (пр. 1796–1820).

В 1815 году британцы отправили в Пекин еще одного посланника, лорда Амхерста. Цзяцин изгнал его после очередного спора по поводу земного поклона.

До того как британцы начали ввозить опиум в Китай контрабандой, пристрастие к нему не было распространенной проблемой. Его курили, используя различные трубки, некоторые из них были весьма изысканно украшены

Пристрастие к опиуму начало разрушать структуру китайского общества. Незаконная торговля поощряла коррупцию, и серебро стало утекать из государственной казны. При дворе Цзяцина и его преемника Даогуана (пр. 1821–1850) не утихали яростные споры о том, следует ли легализовать опиум, стимулировать его местное производство и таким образом ограничить связанную с импортом коррупцию или запретить его вовсе. В 1838 году Даогуан принял решение о запрете. В марте 1839 года император послал чиновника по имени Линь Цзэсюй (1785–1850) в Гуанчжоу, центр опиумной торговли, с поручением осуществить этот запрет. К июлю Линь арестовал тысячи опиумных наркоманов и конфисковал почти 23 тонны опиума и 70 000 трубок.

Линь Цзэсюй потребовал, чтобы около 350 иностранных торговцев в Гуанчжоу сдали свой опиум. Напряженность росла, и он запер их в пакгаузах. Китайские солдаты трубили в горны и били в гонги, чтобы усилить давление. Через шесть недель торговцы отдали китайцам 20 000 ящиков. Собрав в общей сложности 1400 тонн опиума, Линь Цзэсюй приказал смешать его с водой, солью и известью и вылить в море.

В ответ на это британские военные корабли заблокировали вход в гавань Гуанчжоу, прорвали оборону китайцев, захватили порты, включая Шанхай и Нинбо, и перекрыли судоходное движение по Великому каналу и нижнему течению Янцзы. Эти события стали известны как Первая «опиумная война».

Под давлением Цин подписала Нанкинский договор, по которому британцы получали доступ в Гуанчжоу, Шанхай и еще три договорных порта. Она также на бессрочный период уступала британцам остров Гонконг – «благоухающий порт», названный так из-за торговли специями. (Тогдашний британский министр иностранных дел лорд Палмерстон ставил под сомнение мудрость приобретения «пустынного острова, на котором почти нет домов», который никогда не станет «центром торговли» [9].) На Цин наложили контрибуцию в размере 21 миллиона серебряных долларов. США, Франция и другие страны навалились на Китай со своими требованиями, в числе которых была и «экстерриториальность» – освобождение от местного правосудия иностранцев, совершивших преступления на территории Китая. Китайские законы не должны были применяться и внутри «концессий» – тех частей договорных портов, которые контролировали иностранцы. Эти соглашения стали первыми в ряду так называемых Неравных договоров, с которых начался век унижения Китая со стороны различных империалистических держав. Они провозгласили начало конца – не только Цин, но и всей династической системы, под управлением которой Китай находился тысячи лет.

Мятежники и мародеры

В 1853 году американский миссионер-баптист, преподобный И. Д. Робертс, вспоминал:

Как-то в 1846 году или на следующий год два китайских господина пришли в мой дом в Кантоне и высказали желание обучиться христианской религии. Один из них вскоре вернулся домой, а второй оставался с нами еще два месяца или даже дольше; все это время он изучал писания и получал наставления, и вел себя безупречно [10].

Этот «другой» был человек по имени Хун Сюцюань (1814–1864), который в 1847 году провозгласил себя китайским братом Иисуса Христа и основателем антиманьчжурского Тайпин тянь го, «Небесного государства великого благоденствия». Он объявил, что его миссия – изгнание маньчжуров, которых он считал демонами, и превращение Китая в христианскую страну, «рай на земле, где еда, одежда, земля и деньги разделены между всеми людьми» [11]. Запрет на азартные игры, бинтование ног, которое маньчжурские женщины, кстати, никогда не практиковали, и проституцию привлек в ряды тайпинов тысячи женщин, многие из которых служили в народном ополчении, а некоторые даже стали военными командирами. Тайпины, расплетавшие свои косички, захватили Нанкин в 1853 году, объявив его своей «небесной столицей».

Хун Сюцюань пригласил преподобного Робертса в Нанкин в 1856 году. Его бывший учитель писал, что его приводит в ужас такая «безумная» интерпретация христианства и что «все это дело», похоже, основывается на убийствах и грабежах: «Они только жгут, убивают и рушат» [12]. Другой миссионер отмечал, что, несмотря на наличие в народном ополчении женщин с полномочиями, Хун Сюцюань и другие тайпины держат большие гаремы, а их солдаты беспрепятственно насилуют женщин [13].

Восстание тайпинов, которое некоторые современные историки называют революционным из-за того, что целью его была смена системы, Мао будет восхвалять как образцовый крестьянский бунт. Это был также один из самых непримиримых конфликтов в мировой истории и самый кровавый в XIX веке. К тому времени, когда силы Цин при поддержке британских и американских солдат положили конец этому мятежу, от 20 до 30 миллионов человек лишились жизни из-за насилия, болезней и голода. Число жертв случившейся примерно в тот же период Гражданской войны в Америке (около 750 000) и Крымской войны (почти миллион) кажется незначительным в сравнении с потерями в Китае.

В 1856 году, когда восстание тайпинов еще продолжалось, а на юго-западе разразилась эпидемия бубонной чумы, Великобритания и Франция объединили силы против Цин во Второй «опиумной войне». Иногда ее еще называют Войной Стрелы, так как она началась с инцидента на борту британского корабля Arrow («Стрела»). Последовали новые Неравные договоры, заключенные после переговоров в Тяньцзине в 1858 году: были созданы еще 10 договорных портов, разрешена иностранная навигация по Янцзы, а внутренние части страны открылись для иностранцев, в том числе и для миссионеров. По этим договорам на Китай налагалась дополнительная контрибуция в 6 миллионов лянов серебром (лян весил примерно 40 г), которую страна должна была выплатить Великобритании и Франции; эти два государства, а также США и Россия получили право иметь в Пекине постоянные посольства.

Стычки продолжались, и осенью 1860 года в Пекин прибыла команда английских и французских переговорщиков из 39 человек. Придворные Цин взяли их в плен и поместили в Юаньминъюань. Восемнадцать из них умерли в результате пыток, и «даже щедрые порции извести, насыпанной в их гробы, не могли скрыть тот факт, что перед смертью они претерпели чудовищные муки» [14]. В качестве возмездия на Пекин двинулось большое объединенное войско англичан и французов под предводительством барона Гро и лорда Элджина (чей отец, Томас Брюс, лишил Парфенон мраморных скульптур). При содействии приспешников из числа южных китайцев они разграбили и сожгли Юаньминъюань «в пылу ненасытной жадности», как писал один из британцев – свидетелей тех событий [15]. Сотни изящных деревянных построек сгорели без остатка, а Западные павильоны рухнули. Капитан Чарльз Гордон из британских королевских инженерных войск писал:

Вы вряд ли сможете представить себе красоту и великолепие тех мест, которые мы сожгли. Сердцу было больно жечь их; на самом деле эти дворцы были такими большими, а времени у нас было так мало, что мы не могли разграбить их как следует. Множество золотых украшений сгорело, так как их приняли за медь. Эта задача оказалась ужасно деморализующей для армии. Все обезумели от мародерства [16].

То, что оставили после себя иноземные войска, подбирали местные жители. Популярное в то время китайское стихотворение так отражает этот момент: «В корзине у старой крестьянки лежит династическая книга Сун / В хижине пастуха на крюке висит картина эпохи Юань» [17].

Пришедший в ужас от происходящего Виктор Гюго описал действия своих соотечественников как «бандитизм». Сравнивая Юаньминъюань с Парфеноном, египетскими пирамидами и собором Нотр-Дам, он писал: «Мы, европейцы, цивилизованные люди, а китайцы для нас – варвары. Вот что цивилизация сотворила с варварством» [18]. Образ руин Юаньминъюаня стал центральным в истории «века унижений» в сегодняшнем патриотическом образовании в материковом Китае.

Во время разграбления Юаньминъюаня на троне находился император Сяньфэн (пр. 1850–1861), девятый правитель династии Цин и третий после Цяньлуна. Пекинский трактат 1860 года открыл британцам вечный доступ к полуострову Коулун (Цзюлун), находившемуся напротив острова Гонконг. Контрибуция по этому договору увеличивалась еще на 2 миллиона лянов серебром. Трактат также легализовал торговлю опиумом. Русские основали город Владивосток.

Через год Сяньфэн умер в возрасте 30 лет; некоторые говорили, что он умер от стыда.

Появление вдовствующей императрицы

Супруга Сяньфэна, императрица Цыань, была бездетна, однако ее кузина, наложница императора, родила ему сына. В возрасте пяти лет мальчик стал преемником Сяньфэна под именем Тунчжи (пр. 1861–1875). Его мать была при нем регентшей совместно с Цыань и шестым дядей Тунчжи, князем Гун, а потом стала вдовствующей императрицей Цыси. Умная, амбициозная и сильная женщина, Цыси была в этом трио доминирующей личностью.

Вдовствующая императрица Цыси правила Цин почти пятьдесят лет; период ее правления частично совпал с царствованием королевы Виктории. Это была сложная и противоречивая личность, которая и сегодня вызывает неоднозначные суждения

Всего через два года после сожжения Юаньминъюаня среди подданных-мусульман Цинской империи вспыхнули несколько восстаний. Эти волнения, означавшие, что в 1876 году Цин придется заново завоевывать Синьцзян, часто поднимались из-за мелких происшествий, межрасовых конфликтов, а в некоторых случаях из-за ложных слухов о том, что мусульмане якобы помогали тайпинам. В этот период численность населения в северо-западных провинциях Ганьсу и Шэньси уменьшилась почти на 20 миллионов; часть этого количества составляли люди, бежавшие от насилия.

Власть подавила восстания тайпинов и мусульман немалой кровью, не позаботившись о том, чтобы устранить подпитывавшее эти мятежи народное недовольство. Тем временем продолжающиеся вторжения и захват земель со стороны западных империалистических держав наносили урон авторитету Цин, ранили гордость китайцев и истощали государственную казну. Многие образованные чиновники, в том числе и Линь Цзэсюй, выступали за национальное самоутверждение, военную и экономическую модернизацию. Цин начала строительство современного флота и основала школы иностранных языков и Министерство иностранных дел, которое возглавил князь Гун. Это министерство упорядочило договоренности, согласно которым иностранцы управляли китайской морской таможенной службой, и оценивало (но не собирало) пошлины на экспорт и импорт от имени Цин.

В 1868 году, столкнувшись с похожим вызовом со стороны иностранных государств, Япония трансформировалась в конституционную монархию с избираемым парламентом, бесплатным всеобщим образованием, современной промышленностью и современной армией. В сравнении с японской Реставрацией Мэйдзи проводимые в Китае «укрепляющие» реформы Тунчжи были в лучшем случае неполными.

После смерти бездетного 18-летнего Тунчжи в 1875 году Цыси при помощи интриг посадила на трон его трехлетнего кузена, ставшего императором Гуансюем (пр. 1875–1908). Она продолжала править совместно с Цыань «из-за расшитого бисером занавеса», став властью, стоявшей позади трона.

Новая сильная Япония начала покушаться на традиционно китайские сферы влияния, в том числе на королевство Рюкю (Окинава) и Корею. Французы оккупировали Индокитай, что еще больше ущемляло Цин, и в течение всего двух часов одного дня в августе 1884 года уничтожили или затопили все 11 судов нового южного флота империи. Со стороны французов было 5 погибших, со стороны китайцев – 521, не считая 51 пропавшего без вести (предположительно утонувших) [19]. В 1887 году Португалия получила право на «бессрочную оккупацию» Макао. Семь лет спустя Япония нанесла Цин унизительное поражение в Японо-китайской войне (1894–1895), уничтожив ее северный флот. Симоносекский договор вынудил Цин отказаться от любых притязаний на Корею, присуждал репарации в пользу Японии в размере 200 миллионов лянов серебром и навечно отдавал Японии Тайвань.

К 1894 году бубонная чума распространилась с юго-запада Китая до Гуанчжоу на востоке, где от нее умерли около 60 000 человек. Чума добралась и до Гонконга, а затем британцы завезли ее в Индию и другие страны; со временем общее число жертв этой болезни составило 15 миллионов человек. Пандемия обострила нарастающие антикитайские настроения по всему миру, в том числе в США, которые уже запретили китайцам въезд в страну, и в Австралии, где в 1901 году был принят закон об ограничении иммиграции (прозванный политикой «белой Австралии»). Как и в случае с COVID-19 в 2020 году, страх перед болезнью вкупе с предрассудками стал причиной ожесточенного расизма. В XIX веке эти настроения, безо всякой иронии, основывались на образе Китая как страны опиумных наркоманов.

Всего столетием ранее Вольтер и прочие европейские философы считали, что Китай – лучшее воплощение цивилизованности. Расистская логика империализма, оправдывавшая эксплуатацию и колонизацию предполагаемым превосходством белых, изменила это мнение – несмотря на то, что жители западных стран XIX века все еще дорожили своими расписными тарелками из китайского фарфора.

Краткая история реформ

Группа прогрессивно мыслящих молодых ученых предложила более всеобъемлющие реформы, включая изменения в политическом и общественном устройстве и в системе образования. Эти реформы должны были превратить Цин в конституционную монархию и современную державу по образцу Японии. Некоторые из реформаторов горячо ратовали за права женщин, желая запретить бинтование ног и договорные браки. К июню 1898 года они убедили Гуансюя, наконец-то правившего от собственного имени, начать осуществление этой амбициозной программы.

Гуансюй подозревал, что его тетка и ее консервативная клика попытаются вмешаться, и потому попросил Юань Шикая (1859–1916), военного офицера, известного своими прогрессивными взглядами, помочь сдержать императрицу. Вместо этого Юань рассказал Цыси о просьбе ее племянника и по ее приказу задержал императора в Озерном дворце рядом с Запретным городом. Так называемая Стодневная реформа погибла. Некоторым из реформаторов удалось бежать в Японию или в Гонконг. Шестерых поймали и 28 сентября повели на казнь за городскими стенами (на этом месте сегодня стоит супермаркет Walmart), где и обезглавили в присутствии 10 000 зрителей. Цыси вернула себе власть.

Таким образом одна из самых влиятельных женщин Китая уничтожила движение, которое могло дать китайским женщинам невиданные доселе права. Некоторые современные писатели утверждают, что Цыси была феминисткой, но факты не подтверждают такой подачи. Однако она не была и чудовищем в женском обличье, каким ее часто изображали в женоненавистнических произведениях массовой культуры в более поздние времена.

Цин с населением в 400 миллионов погрузилась в завершающий кризис; коррупция распространялась все больше, государственная инфраструктура рассыпалась. Иностранные державы продолжали выжимать из китайских властей все новые концессии. Великобритания потребовала и получила в аренду на девяносто девять лет прилегающую к Коулуну территорию площадью 953 км^2, назвав ее Новыми Территориями. Дешевый текстиль и другие товары хлынули на китайский рынок, вынудив многих земледельцев и производителей из последних сил выживать в экономике, которая и без того рушилась. Начался голод.

Миссионеры были единственными иностранцами, с которыми когда-либо контактировали большинство китайцев. Они руководили школами, медицинскими учреждениями и сиротскими домами и выступали против опиума и бинтования ног. Некоторые из них составляли двуязычные словари и переводили на китайский западные научные тексты. Некоторые были щедрыми и добрыми, некоторые – высокомерными грубыми расистами. Получив по Неравным договорам доступ к сельской местности, все они оказались запятнаны империалистическим проектом. Ходили слухи, что они пьют кровь китайских детей.

Массовое движение «отрядов гармонии и справедливости», или Боксерское восстание, возникло в 1898 году в северо-восточной провинции Шаньдун под девизом «Возрождение Цин, уничтожение иностранцев». Большинство участников движения были бедными крестьянами; входили в него и многочисленные женщины, объединившиеся в отряды «Красных фонарей». Они занимались боевыми искусствами, почитали Гуань Юя и проводили ритуалы, которые, как они считали, делали их неуязвимыми для иноземных пуль, – например, сжигали бумажные амулеты и съедали их пепел. Они устраивали кровавые нападения на китайских христиан, в том числе и тех, чьи предки приняли католичество в поздней Мин; в одной только провинции Шаньси они убили 5700 католиков. С 1899 года они стали нападать и на миссионеров [20].

Коммунистическая партия Китая считает «боксеров» героями-антиимпериалистами, но фактически большинство их жертв были китайцами. Это почтовая открытка с изображением молодого «боксера»

5 июня 1900 года «боксеры» в своих заметных красно-черно-желтых тюрбанах перекрыли железнодорожное сообщение между Пекином и договорным портом Тяньцзинь и устроили погромы в столице. Они были до такой степени ксенофобами, что убивали китайцев просто за то, что те носили часы, или за то, что они продавали западные товары, такие как керосиновые лампы. Они также громили повозки рикш, так как рикши были японским заимствованием. 9 июня они сожгли пекинский ипподром, который очень любили 900 с небольшим обитателей столицы из западных стран. Позже они подожгли Восточный собор, находившийся на месте старого дома Белля, убили французского священника и множество китайцев-католиков. Они осадили Северный собор, где укрылись тысячи обращенных в христианство. После жестокого убийства китайского мальчика немецким дипломатом они заблокировали Посольский квартал, где располагались иностранные дипломатические миссии. К осаде присоединились сочувствующие бунтовщикам императорские войска.

После того как иностранные войска деблокировали Посольский квартал, по городу прокатилась волна убийств, грабежей и изнасилований. На фото американские солдаты отдыхают в Запретном городе

Осада продлилась 55 дней. За это время на здания посольств, в которых также укрывались тысячи китайских христиан, обрушились почти 3000 снарядов; были убиты около 50 человек и более 100 были ранены. Атака на посольство Великобритании по случайности привела к пожару, который перекинулся на расположенную поблизости библиотеку Ханьлинь, где хранились бесценные исторические манускрипты, в том числе старинные копии Конфуцианского канона [21].

При дворе произошел раскол. Некоторые считали «боксеров» невежественными реакционерами, другие полагали, что они могут стать полезными союзниками в борьбе с иностранным империализмом. После атаки западных войск на форты города Дагу недалеко от Тяньцзиня Цыси объявила войну западным державам, которые «проявили к нам агрессию, покушались на нашу территориальную целостность, растаптывали наш народ» [22].

14 августа 1900 года союзная армия восьми стран, состоявшая почти из 20 000 японских, британских, американских, французских, немецких, русских, итальянских и австро-венгерских войск, подошла к стенам Пекина из Тяньцзиня, где она уже подавила восстание «боксеров», после чего с боем пробилась к столице. Вдовствующая императрица, пленный император и придворные сбежали из города, переодевшись крестьянами.

Иностранные войска, получив полную свободу, набросились на мирное городское население; они убивали, насиловали и мародерствовали, разграбили Запретный город и уничтожили ценные императорские архивы. Среди убитых был отец младенца, который вырастет и станет одним из любимейших в Китае писателей – маньчжура, писавшего под псевдонимом Лао Шэ (1899–1966). Многие из проживавших в столице иностранцев присоединились к разграблению города.

В конфликте погибли десятки тысяч людей, большинство из них были представителями гражданского населения, в том числе и 20 000 обращенных христиан, убитых «боксерами» (которые также уничтожили больше 4000 китайских магазинов, храмов и домов только в одном из районов Пекина). Считается, что союзные войска убили около 3000 «боксеров» и императорских солдат. Среди 240 с лишним жертв некитайского происхождения большинство были миссионерами и членами их семей.

Заключительный протокол, который Цин подписала в сентябре 1901 года, нанес династии еще один жестокий удар. В длинный список этого нового Неравного договора входила контрибуция, равная шести годовым доходам империи, которую следовало выплатить золотом [23].

В 1904–1905 годах между Россией и Японией разразилась война, главной причиной которой стала борьба за сферы влияния на северо-восточных землях империи Цин. Основные сухопутные сражения Русско-японской войны проходили на территории Китая. Япония победила, встав на тропу, которая приведет ее к полномасштабному вторжению в Китай в 1937 году.

К концу XIX века один из чиновников династии Цин заметил, что на традиционном лекарстве от малярии из «костей дракона», которое он собирался растереть в порошок, нанесены странные знаки. Он опознал в них гадательные кости, и это привело, как пишет историк Андреа Бахнер, «к проявлению современной китайской археологии как науки национального значения». Эти кости доказывали существование династии Шан, и «во времена неуверенности, перемен и беспорядков они объединили китайских интеллектуалов в некое воображаемое сообщество». Мысль о древней и стойкой цивилизации утешила тех, кто опасался, что Китай находится «на пороге полного упадка» [24].

Именно к концу правления Цин китайцы ханьского происхождения стали называть себя «потомками Огненного и Желтого императоров». Возможно, ссыльный реформатор Лян Цичао (1873–1929) был первым, кто ввел в китайский язык японскую фразу миньцзу. Это понятие объединяет идею народа, минь, с понятием клановости, цзу, и обозначает национальную этническую идентичность [25].

Выступавший против Цин кантонский активист Сунь Ятсен (1866–1925), тоже живший в изгнании, стал мировой знаменитостью в 1896 году, когда чиновники Цин похитили его в Лондоне и попытались вернуть в Китай. Сунь, основавший в 1905 году Объединенный союз (Тунмэнхой) против Цин, сделал популярной фразу чжунхуа миньцзу, в которой идея о торжестве китайской цивилизации соединялась с введенным Лян Цичао понятием о национальной идентичности. Дракон – древний тотем, ставший символом императорской власти, – изображался на флаге Цин (синий дракон на желтом императорском фоне) и постепенно стал обозначать именно это торжество цивилизации и гордость за нее в более широком смысле.

Среди революционеров были и первые радикальные борцы за права женщин. Самой известной из них была Цю Цзинь (ок. 1876–1907). Она разбинтовала свои ноги, покинула мужа, с которым у нее был договорный брак, надела мужскую одежду и посвятила себя двум целям: добиваться прав для женщин и свергнуть Цин. Ее схватили и казнили в 1907 году. Среди ее подруг была Тан Цюньин (1871–1937), дочь цинского генерала и пылкая суфражистка из провинции Хунань, которая была первой женщиной в Объединенном союзе Сун Ятсена.

Отрезание кос превратилось в демонстративный политический вызов. За границей студенты и дипломаты подвергались насмешкам из-за этой прически, а модернизаторы доказывали, что коса подвергает опасности тех, кто работает у промышленных станков. Кроме того, коса мешала заниматься спортом и воинской подготовкой. Сунь Ятсен отрезал свою косу, и то же самое сделал подросток из крестьянской семьи, жившей в провинции Хунань, которого звали Мао Цзэдун (1893–1976).

11 ноября 1908 года Гуансюй умер, промучившись от внезапных и очень сильных болей в животе. В 2008 году китайские патологоанатомы подтвердили слухи столетней давности о том, что его отравили. Цыси, оправлявшаяся от инсульта, умерла через четыре дня после него. Цыси, Юань Шикай (который опасался, что в случае, если Цыси умрет первой, Гуансюй отомстит ему за 1898 год) и евнух-фаворит Цыси Ли Ляньин, которого Гуансюй тоже ненавидел, остаются тремя главными подозреваемыми в этом нераскрытом убийстве [26].

Новому императору Сюаньтуну было три года, его маньчжурское имя – Айсинь Гиоро Пуи. Он рыдал на протяжении всей коронации.

В 1911 году военные мятежи в Гуанчжоу, а затем в Ухане, портовом городе на реке Янцзы недалеко от Шанхая, ознаменовали собой конец Цин. Двор объявил об отречении Пуи от престола в феврале 1912 года. Возникла Китайская республика, и два тысячелетия династического правления подошли к концу.

11

Республика

Большие надежды и жестокие предательства

Несмотря на надежды революционеров, плавного перехода к современному национальному государству не случилось. Империалистические державы по-прежнему занимали ключевые порты и требовали выплаты обещанных им Цин репараций. Военачальники и местные власть имущие – проклятие слабых государств со времен династии Чжоу – с самого начала угрожали центральной власти нового правительства. Коррупция распространилась довольно быстро. В этот беспокойный и противоречивый период первых лет республики шло бурное развитие общественной, интеллектуальной, культурной и политической жизни, которое создало предпосылки для возникновения китайского коммунизма.

В последние годы своего существования Цин созвала национальное собрание. Целью был переход к конституционной монархии к 1917 году. После потрясения, вызванного восстанием в Ухане в октябре 1911 года, двор приказал собранию составить конституцию и избрать премьер-министра. Члены собрания выбрали на этот пост Юань Шикая, «прогрессивного человека», который однажды заключил под стражу императора, но за последнее время привел армию Цин к переговорам с революционерами в Ухане и при помощи советников и регента помог убедить нового императора отречься от престола.

Сунь Ятсена торжественно ввели в должность временного президента Китайской республики 1 января 1912 года. Его Объединенный союз был реформирован в Националистическую партию, или Гоминьдан. Столицу перенесли в Нанкин – и для того, чтобы ознаменовать полный разрыв с династической традицией, и для уменьшения власти северных военных, в особенности власти Юань Шикая, который хотел сам стать президентом. К январю соглашение между Юань Шикаем и восставшими было достигнуто. 12 февраля объявили об отречении Пуи, и в течение трех дней республиканское правительство в Нанкине приняло отставку Сунь Ятсена и избрало президентом Юань Шикая. Его желание осуществилось.

Юань Шикай – военный, желавший стать императором, – любил грандиозность во всем. Однажды зимой он прибыл на встречу с иностранными дипломатами в красно-золотых санях, которые тащили слуги, одетые в сюртуки и цилиндры

В апреле правительство возвращалось обратно из Нанкина в Пекин с тем же энтузиазмом, который демонстрировал двор Мин во времена Юнлэ. На посту временного президента Юань Шикай устроил себе резиденцию во дворце на озере Чжуннаньхай, в пределах старого Императорского города. Для него построили двухэтажную виллу, обставленную богато украшенной мебелью и увешанную зеркалами в стиле Людовика XIV. В течение года должны были созвать новый парламент и выбрать президента.

Тан Цюньин сражалась за революцию во главе ополчения, полностью состоящего из женщин. Узнав о том, что голосовать смогут только образованные мужчины, имеющие собственность, она со своими последовательницами атаковала национальное собрание, требуя избирательного права для женщин и объяснений, почему Гоминьдан отказался от женского равноправия. Женщины крушили окна и сбивали охранников с ног. В одной газете сообщали, что Тан Цюньин схватила за бороду одного из законодателей и надавала ему оплеух «своими изящными руками» [1]. Хотя Сунь Ятсен попытался утихомирить женщин туманными обещаниями, полное избирательное право они получат только в 1947 году.

Страсти кипели и в отношении китайского языка. На конференции 1913 года по унификации произношения сторонники северных диалектов столкнулись с теми, кто хотел создать гибрид северных и южных диалектов или выбрать шанхайский либо кантонский язык в качестве государственного. Один из делегатов с севера неправильно расслышал то, что сказал шанхаец, – ему показалось, что тот его обругал, и он стукнул его кулаком; это стало еще одним доказательством того, что назрела потребность в понятном для всех языке. В конце концов верх одержали те, кто предлагал модифицированную версию пекинского диалекта, похожего на мандаринский [2].

В качестве номинального лидера революции, которая свергла последнюю династию, Сунь Ятсена официально почитают и на Тайване, и в КНР

Результаты первых выборов, объявленные в январе 1913 года, дали Гоминьдану явное большинство. Популярный молодой лидер партии Сун Цзяожэнь (1882–1913) стоял на платформе в Шанхае, собираясь сесть в поезд на Пекин, когда к нему подбежал убийца и застрелил его из браунинга. Попытки обнаружить заказчика этого убийства ни к чему не привели, так как подозреваемых, в числе которых были и те, кто имел связи с Юань Шикаем, постигло несчастье: одного зарубили мечами в поезде, другой был отравлен. Весной и летом Юань Шикай проводил чистки среди губернаторов и военачальников, отстраняя республиканцев с этих постов, что спровоцировало восстания. Преданные Гоминьдану войска вступили в схватку с теми, кто был предал Шикаю.

Сунь Ятсен в августе 1913 года бежал в Японию, чтобы избежать нарастающего хаоса, реорганизовать Гоминьдан и возглавить сопротивление.

Юань Шикай, сам не бывший христианином, прозорливо попросил американских христиан помолиться за Китай. Президент Вудро Вильсон был «так тронут и ободрен» этой просьбой, что признал правительство Шикая [3]. Великобритания без особой радости последовала примеру Америки, потребовав при этом автономии для Тибета, на который она заявляла сложные притязания. Русские выдвинули такое же требование в отношении Монголии[56]. Юань распустил парламент и приостановил действие конституции, оставив за собой почти абсолютную власть.

После того как в Европе началась Первая мировая война, Япония, сражавшаяся на стороне союзников, заняла концессии Германии в северо-восточной провинции Шаньдун. Год спустя Токио выдвинул Двадцать одно требование в отношении широкого спектра экономических, политических и военных преимуществ, которые страна желала получить от Китая, в том числе разрешение разместить полицию на северо-востоке, который Япония считала сферой своего влияния со времен Русско-японской войны. Повсеместные протесты и антияпонские бойкоты вынудили Юань Шикая противостоять Японии, от которой он добился кое-каких мелких уступок.

1 января 1916 года Юань сел на Трон Дракона в качестве самопровозглашенного первого правителя Китайской империи. Его иностранные советники, включая австралийского журналиста Джорджа Моррисона, с отвращением подали в отставку, как и многие прежде преданные ему генералы. Протестующие вышли на улицы. Военачальники по всей стране объявили о своей независимости, заложив этим основу того, что станет известно как Эра милитаристов. Униженный и разозленный Юань умер полгода спустя от уремии в возрасте 56 лет.

В июне 1917 года, прежде чем новый президент смог собрать воедино осколки китайской демократии, преданный династии Цин генерал Чжан Сюнь (1854–1923), прозванный за свою косу Поросячьим Хвостом, устроил государственный переворот. Он снова посадил на трон 11-летнего Пуи, который все это время жил во внутреннем дворе Запретного города.

Военно-воздушные силы республиканцев сбросили на Запретный город три бомбы. Взорвалась лишь одна из них, ранив одного из носильщиков паланкина Пуи. Через двенадцать дней Пуи во второй раз отрекся от престола, но ему все же разрешили жить во дворце. Генерал Чжан Сюнь попросил убежища в посольстве Голландии. На пост президента был назначен новый несчастный, а страна продолжала погружаться в хаос и раздробленность, пока военачальники, обладавшие территориальной базой и армией для ее защиты, по сути нарезали Китай на вотчины. Некоторые из этих военачальников были преданы Юань Шикаю, другие были бандитами или опиумными контрабандистами. Один был христианином и крестил свои войска из брандспойта. Еще один предложил политическую программу, в которой головокружительным образом смешивались «милитаризм, национализм, анархизм, демократия, капитализм, коммунизм, индивидуализм, универсализм, патернализм и утопизм» [4].

Обновление и брожение

В китайских университетах, устроенных по западному образцу, возникло Движение за новую культуру. Оно выступало за демократию, верховенство закона и гражданских прав, в том числе и для женщин. Когда в 1918 году программный журнал движения «Новая молодежь» опубликовал перевод «Кукольного дома» Генрика Ибсена, Нора стала иконой для молодых женщин, сопротивлявшихся договорным бракам. Английская феминистка, социалистка и сторонница контроля над рождаемостью Дора Блэк в 1920–1921 годах провела в Китае десять месяцев вместе со своим любовником и будущим мужем, философом Бертраном Расселом. Ее так впечатлили встречи со студентками и их интерес ко всему, от свободной любви и контрацепции до социальных реформ, что она утверждала, будто эти «женщины-воины» более прогрессивны, чем самые прогрессивные европейские женщины [5].

Авторы «Новой молодежи» не выносили закоснелую ортодоксальность узаконенного конфуцианства, считая, что его «благородная» одержимость умеренностью, социальной иерархией и преданностью власти несовместима со становящимся все более современным Китаем. Единственные «благородные мужи», которые могут «спасти Китай от политической, моральной, образовательной и интеллектуальной тьмы, в которой он сейчас находится», как писал основатель и редактор журнала Чэнь Дусю (1879–1942), – это «госпожа Наука и госпожа Демократия» [6]. «Новая молодежь» пропагандировала народный язык в противовес архаичному литературному, основанному на конфуцианской классике и требующему высокой образованности для его понимания. Философ и просветитель Ху Ши (1891–1962) выразился просто: «Говори на языке того времени, в котором живешь» [7].

Многие идеи, принятые Движением за новую культуру, пришли в Китай из Японии. Китайцы, получавшие образование в Японии в последние годы существования Цин и в начале республиканского периода, познакомились там с огромным количеством философских, политических и других произведений из Европы в японском переводе, в котором широко использовались каньцзи, китайские иероглифы; из них составлялись готовые китайские сочетания для самых разных слов, от «политики» до «демократии» и «цивилизации». Среди тех, кто переводил эти тексты на китайский, был студент-медик Чжоу Шужэнь (1881–1936), который оставил медицину, чтобы заняться лечением того, что он рассматривал как духовную болезнь Китая. Взяв псевдоним Лу Синь, он писал язвительные критические произведения о традиционном китайском обществе и культуре, утверждая, что «писатель должен критиковать то, что кажется ему ложным, с той же силой, с которой он пропагандирует то, что считает истинным. Он должен проникаться тем, что ненавидит, с еще большим пылом, чем тем, что он любит, – как Геракл сжимал в крепких объятиях гиганта Антея, чтобы сломать ему ребра» [8]. «Спасите детей», последняя строка его рассказа «Дневник сумасшедшего», будет вновь и вновь появляться в качестве лозунга народных движений вплоть до студенческих протестов 1989 года.

Действие самого культового произведения Лу Синя, новеллы под названием «Подлинная история А-Кью», происходит в конце правления Цин. Отвратительный антигерой, чье имя использовано в названии новеллы, – ничтожество, главная забота которого – сохранить лицо, а главный талант – самообман, при помощи которого он каждое поражение превращает в воображаемую победу. Он услужлив по отношению к вышестоящим и третирует тех, кто находится на социальной лестнице даже ниже его самого. По словам Лу Синя, он хотел, чтобы читатели узнавали черты А-Кью в себе и в более широких слоях общества, открывая таким образом «дорогу к самонаблюдению» [9].

Позже Мао назовет Лу Синя мудрецом современной эпохи – таким, каким был Конфуций для Древнего Китая, и скажет, что он изучал общество вокруг него «и в микроскоп, и в телескоп». Его продолжительное влияние трудно переоценить, даже несмотря на то, что сегодня КПК преуменьшает гуманизм и неприятие догм авторитаризма в его работах.

Во время Первой мировой войны около 140 000 китайских рабочих отправились в Европу, чтобы помочь силам союзников; они работали в доках, копали траншеи, производили обмундирование и доставляли его на фронт, чинили танки и строили бараки и полевые госпитали [10]. Это была грязная и опасная работа, тысячи из них лишились жизни. Празднуя победу союзников в 1918 году, китайский народ надеялся, что союзники вознаградят их, вернув Китаю бывшие немецкие концессии. Разве президент США Вудро Вильсон не говорил о равенстве наций и о праве на национальное самоопределение? Вместо этого Версальский договор, обнародованный в апреле 1919 года, отдал немецкие концессии Японии.

4 мая 1919 года тысячи студентов, чьи ряды пополнили многочисленные простые граждане, прошли в Пекине маршем к воротам Тяньаньмэнь и к Посольскому кварталу. Их привела в ярость и неспособность правительства защитить интересы нации, и сам договор. Движение 4 мая слилось с Движением за новую культуру и стало масштабным и долгосрочным стартом к глобальной цели, объединявшей в себе национальное спасение, политические реформы, гражданские права, культурное обновление и всеобщее образование. Брожение в общественной, литературной и интеллектуальной среде распространилось по всей стране по недавно проложенным железнодорожным веткам и дорогам, по телеграфу, телефону и через энергичную народную прессу.

Протесты 4 мая 1919 г. начались в Пекине и распространились по всей стране вместе со вторым антияпонским бойкотом, однако Япония отказалась уступать свою власть в Шаньдуне или где бы то ни было

В культуре реформаторы столкнулись с сопротивлением со стороны старой гвардии. Родившийся в Малайе профессор западной литературы Пекинского университета Гу Хунмин (1857–1928), который за два десятилетия до того выступал против Стодневной реформы, опасался, что всеобщая грамотность заставит «любого помощника конюха в Пекине желать участия в политике», на что Ху Ши ответил: «Единственный способ иметь демократию – это обзавестись ею» [11].

Общество менялось: индустриализация создала городской рабочий класс, предложила женщинам дорогу к финансовой независимости, а крестьянам – выход из сельской бедности. Даже те, кто больше других тосковал по старым временам, понимали, что пути назад нет. Литературный критик Тао Юцзэн (1886–1927), творивший под псевдонимом «Идол Тао», с тоской писал о бинтовании ног, что «никто не подумал бы заставить старое снова командовать, но почему бы не восхищаться тем, что уже существует?» [12].

Времена менялись в самом буквальном смысле: в 1920-х годах Китай перешел со старого лунно-солнечного календаря на григорианский, хотя традиционные праздники продолжали отмечать по старому календарю. Современность нашла отражение и в моде. Пекинские женщины придумали удобный стиль одежды на основе мужского одеяния маньчжуров. Ципао 旗袍, одежда «знаменных», была свободной и удобной, но шанхайские портные создали из нее облегающую версию платья, которую носят и сегодня. Сунь Ятсен сделал популярным практичный мужской пиджак, отчасти вдохновленный формой японских студентов. В китайском языке его называют «костюмом Сунь Ятсена», чжуншан чжуан 中山裝, а в других языках он известен как костюм Мао – по имени другого знаменитого человека, носившего эту модель.

Экстерриториальность не только защищала подлых иностранцев и привлекала в концессии множество китайских преступников; она также стала прибежищем диссидентов и революционеров. 23 июля 1923 года 13 человек, в их числе Мао Цзэдун, вдохновленные большевистской революцией 1917 года в России и убежденные, что Китаю нужно нечто большее, чем постепенные решения и либеральные идеи, объявили о создании конгресса Китайской коммунистической партии во французской концессии в Шанхае. В то время в КПК было меньше 60 членов. Они избрали первым генеральным секретарем партии Чэнь Дусю, редактора «Новой молодежи».

Сун Цинлин, жена Сунь Ятсена и одна из самых влиятельных женщин в Китае ХХ в., часто носила ципао – платье с высоким воротом и боковыми разрезами, созданное на основе мужской одежды маньчжуров. В кантонском языке оно известно как чхёнсам 長衫, «длинная рубашка»

Советский Коминтерн (Коммунистический интернационал) послал к ним своих советников. Они убеждали КПК заключить временный стратегический союз с Гоминьданом и выступить объединенным фронтом против военачальников и империалистической агрессии. Другие агенты Коминтерна убеждали Сунь Ятсена, который теперь стал лидером находившегося в Гуанчжоу оппозиционного правительства, позволить членам КПК присоединиться к Гоминьдану. Мао стал кандидатом в члены Центрального исполнительного комитета Гоминьдана в 1924 году. Ху Ши в отчаянии говорил, что «железная дисциплина» и нетерпимые неортодоксальные взгляды советских наставников, работавших с КПК и Гоминьданом, были «диаметрально противоположны либеральному духу Движения 4 мая» [13].

В 1924 году Советский Союз помог Гоминьдану основать военную академию в Гуанчжоу, где члены обеих партий могли выучиться на офицеров. Обходительный и проницательный Чжоу Эньлай (1898–1976), коммунист, получивший образование во Франции, стал главой факультета политики в Академии Вампу. Первым ее начальником стал Чан Кайши (1887–1975) с большими личными амбициями и связями в преступном мире.

Шанхай стал одним из самых шикарных, оживленных и интернациональных городов мира, «Восточным Парижем». Туда стекались китайские художники, режиссеры и писатели, иностранные светила, такие как Джордж Бернард Шоу и Рабиндранат Тагор, лица без гражданства, те, кто бежал от большевистской революции, багдадские евреи и множество других людей; их привлекала свободная и раскованная культурная, политическая и интеллектуальная среда этого города, а также его финансовые и деловые возможности. Состоятельные китайцы и иностранцы ходили на скачки, обедали в хороших ресторанах, жили в особняках, выстроенных на западный манер, и танцевали в клубах, где дерзкие молодые социалистки носили коротко стриженные волосы и платья-чарльстон.

Однако сверкающее богатство существовало в Шанхае бок о бок с отчаянной беспросветной бедностью. Сотни тысяч внутренних беженцев, спасавшихся от насилия военачальников, кое-как зарабатывали на жизнь, устраиваясь поварами, слугами, рикшами, докерами, рабочими на фабриках и в литейных цехах. Условия работы были удручающими, защиты и гарантий практически не было. Забастовки с требованием более высокой оплаты труда и улучшения условий работы быстро и жестоко подавлялись и китайскими, и иностранными начальниками.

Один из таких печально известных случаев произошел в 1923 году, когда армия одного военачальника взялась за подавление забастовки: они застрелили 35 рабочих и обезглавили лидера их профсоюза. В другом трудовом споре, случившемся в Шанхае 30 мая 1925 года, охранник застрелил рабочего на японской фабрике. Британская полиция, в составе которой были констебли-сикхи и китайцы, стреляла в протестующих, убив 11 и ранив 20 из них. После этого по всей стране вспыхнули демонстрации против иностранцев. Звучали призывы к «тройным забастовкам» студентов, рабочих и коммерсантов. Когда студенты, рабочие, дети и крестьяне собрались в Гуанчжоу, чтобы поддержать всеобщую забастовку в Гонконге против британцев, британские войска открыли огонь, убили 52 человека и ранили более ста.

Чан Кайши и великое предательство

Сунь Ятсен умер от болезни в 1925 году в возрасте 58 лет. Его молодая вдова, идеалистка Сун Цинлин (1893–1981), средняя дочь шанхайского миллионера в первом поколении Чарли Суна, ненавидела Чан Кайши и его крайне правую политику. Она с беспокойством наблюдала за тем, как быстро он укреплял свое влияние внутри Гоминьдана при поддержке консервативных промышленников, банкиров и финансистов.

9 июля 1926 года Чан Кайши начал Северный поход против военачальников во главе армии, состоявшей из коммунистов и националистов. К концу года они добрались до Уханя – промышленного порта на Янцзы. Коммунисты хотели продолжать двигаться на север, к Пекину. Чан решил повернуть на восток, к Шанхаю. Армия разделилась, коммунисты и сочувствующие им гоминьдановцы остались в Ухане [14].

К тому времени Китай мог похвастаться почти 500 профсоюзами, представлявшими интересы около миллиона рабочих. В марте 1927 года профсоюзы Шанхая созвали общегородскую забастовку в помощь направлявшимся к ним силам Гоминьдана[57].

При помощи безжалостной шанхайской преступной группировки «Зеленая банда» и сотрудничавших с ним военачальников Чан Кайши без предупреждения обрушился на своих прежних союзников из КПК. Членов профсоюзов убивали и арестовывали; любого, от студентов до безграмотных крестьян, пытали и казнили при подозрении в симпатиях к коммунистам. В Гуанчжоу солдаты Гоминьдана окружили несколько сотен членов местного революционного совета, опознав их по красным пятнам на шее, оставшимся от вручную покрашенных в красный цвет галстуков. Чтобы сэкономить пули, солдаты-националисты связали левых веревкой и утопили в Жемчужной реке. Город Чанша в родной провинции Мао Хунань стал еще одним местом жестокой расправы с коммунистами. По некоторым подсчетам, около 70 000 коммунистов и сочувствующих стали жертвой Белого террора с апреля по декабрь 1927 года.

Посреди всех этих убийств Чан добился социальной респектабельности, женившись на Сун Мэйлин (1898–1967), младшей сестре Сун Цинлин – к смятению Цинлин и к восторгу их консервативной старшей сестры Айлин (1888–1973) и ее мужа, Кун Сянси (1881–1967), богатого магната и прямого потомка Конфуция в 57-м поколении, который затем станет министром финансов Чан Кайши.

В январе Чан стал генералиссимусом Националистической армии, председателем Центрального исполнительного комитета Гоминьдана и главой правительства в Нанкине. Гоминьдан так прочно встроился в структуру правительства, что на флаге Китайской республики была изображена эмблема партии – белое солнце. Чан Кайши продолжил застопорившийся было Северный поход без коммунистов.

12

Японское вторжение и гражданская война

Республика распадается

Пуи, последний император, прожил странную и бесполезную жизнь, с детства окруженный евнухами и другими членами его несуществующего двора. Он никогда не бывал за пределами Запретного города. В 1922 году он отрезал косу и, вдохновленный примером своего наставника с оксфордским образованием Реджинальда Джонстона, решил сбежать в Англию. Когда Джонстон отказался вызвать ему кеб, он махнул рукой на эту идею. В этом же году он женился на знатной маньчжурке Гобуло Ваньжун (1906–1946). Ваньжун получила образование в миссионерской школе, а в приданое за ней давали 18 овец, 2 лошадей и 40 кусков атласа. В первую брачную ночь у Пуи случился приступ нервозности, и он сбежал с супружеского ложа. Супруги хорошо подходили друг другу и развлекались, словно дети (которыми они и были), гоняя на велосипедах по длинным коридорам Запретного города. Через два года один из военачальников захватил Пекин, отнял у Пуи императорский титул и дал ему три часа на то, чтобы покинуть дворец. Его несуществующая императорская жизнь закончилась – по крайней мере, на какое-то время.

Японцы помогли Пуи и его свите, в которую входила и одна наложница, обустроиться в японской концессии в Тяньцзине. Ваньжун, утомленная вездесущими евнухами и придворными, которые не одобряли ее любви к танцам, теннису и джазу, погрузилась в опиумные фантазии. Пуи играл со своими собаками, посещал иностранные мужские клубы и проводил время со своей кузиной Айсинь Гиоро Сяньюй, известной также как Восточный Бриллиант, или Ёсико Кавасима. Она была маньчжурской принцессой, которая выросла в Японии, обладала яркой внешностью и характером, часто переодевалась в мужское платье и была бисексуальна. Пуи не подозревал, что Восточный Бриллиант имела любовников в Квантунской армии, для которой шпионила; эта военизированная японская служба безопасности присматривала за японской железной дорогой и другими активами страны на северо-востоке.

Айсинь Гиоро Пуи, последний император династии Цин, стал чем-то большим, чем просто эксцентричная сноска в книге истории, после того как японцы предложили вернуть его на трон в 1931 г.

В ночь на 3 июня 1928 года военачальник Чжан Цзолинь (1875–1928) находился в поезде, направлявшемся обратно в его ставку в самом сердце Маньчжурии. Он заключил с японцами соглашение: он будет охранять их инвестиции, а они помогут ему отбивать притязания конкурирующих военачальников. Теперь японцы убеждали его отделиться от Китая и править северо-востоком совместно с ними. Он отказался. Некоторые офицеры Квантунской армии, действуя независимо от Токио, взяли дело в свои руки и взорвали его поезд. Они сочли, что его сын и наследник, «молодой маршал» Чжан Сюэлян (1901–2001), распутник и опиумный наркоман, будет меньше сопротивляться японской оккупации. Они его недооценили: он выбросил опиумную трубку и объединил силы с Гоминьданом.

Три года спустя, в 1931 году, Квантунская армия вторглась в Маньчжурию и заняла ее. Японцы знали (возможно, от Восточного Бриллианта), в какой ярости Пуи был из-за того, что Чан Кайши позволил одному из союзных Гоминьдану военачальников разграбить могилы его цинских предков, и потому пригласили его вновь стать императором, на этот раз на исконных землях его предков, которые они назвали Маньчжоу-го. Пуи согласился. После того как предшественница ООН, Лига Наций, осудила этот шаг и объявила Маньчжоу-го марионеточным государством, Япония вышла из Лиги.

На следующий год Восточный Бриллиант повела войска против повстанцев, чтобы полностью уничтожить китайское сопротивление японской оккупации в Маньчжурии.

Кризис нарастает

Игнорируя многочисленные призывы заняться японской угрозой, Чан продолжал атаки на коммунистов. Общество голубых рубашек – протофашистская парамилитаристская, или полувоенная, организация, построенная по образу чернорубашечников Муссолини, – похищало, пытало и убивало тех, кто подозревался в симпатиях к коммунистам. Среди них был один из любимых протеже Лу Синя и четыре других молодых писателя. В 1931 году Лу Синь написал поэму «Без названия», в которой были такие строки: «Я могу лишь наблюдать, как друзья становятся призраками, / Я ищу гневный стих среди мечей».

Японские инвестиции на северо-востоке неуклонно росли после Русско-японской войны. Как только Япония оккупировала этот район, он был переименован в Маньчжоу-го, или «страну маньчжуров»

28 января 1932 года, после стычки между китайскими и японскими солдатами в Шанхае, японцы начали бомбардировку города. Как писала историк Барбара В. Такман, это была первая «бомбежка для устрашения» гражданского населения в эпоху, «которая вскоре близко познакомится с бомбами» [1]. (Пять лет спустя фашистский легион «Кондор» станет бомбить баскский город Герника, и худшее будет еще впереди.) Правительство Чан Кайши через некоторое время подписало с японцами соглашение о прекращении огня, отвело войска от Шанхая и близлежащих городов, которые были переданы под «защиту» японцев.

КПК основала свои «революционные базы», или советы, в сельской местности, в том числе в южных провинциях Цзянси и Фуцзянь. Там коммунисты мобилизовали обнищавших крестьян и сельских рабочих против землевладельцев, вовлекая их в движение за земельную реформу. Бедняков призывали оскорблять «врагов народа» словом и делом во время «сеансов борьбы», которые порой заканчивались убийством. Затем КПК делила землю между крестьянами, чем заслуживала их благодарность, обучала их «классовому сознанию» и вовлекала в революционное насилие. Как писал Мао в 1927 году, «революция – не праздничный обед, написание эссе, рисование картин или вышивание; она не может быть утонченной, неспешной и мягкой, умеренной, доброй, любезной, сдержанной и великодушной. Революция – это бунт, акт насилия, в котором один класс свергает другой» [2].

И КПК, и Гоминьдан применяли насилие для достижения своих целей; разница была в том, что коммунисты, казалось, работали на благо многих, а Гоминьдан заботился лишь об элите. Коммунисты создавали образ правоты и честности; от Гоминьдана исходил тлетворный дух коррупции. Кроме того, коммунисты обращались к чувству патриотизма, призывая Гоминьдан бороться с японцами, но Гоминьдан, похоже, больше интересовали нападения на коммунистов. В стране назревал все больший раскол.

Некоторые видные деятели культуры, в их числе и брат Лу Синя Чжоу Цзожэнь (1885–1967), благородный буддист, художник и писатель Фэн Цзыкай (1898–1975), космополит, писатель, юморист и переводчик Линь Юйтан (1895–1976) и писательница из Шанхая, автор популярных романов Эйлин Чанг (1920–1995), не могли заставить себя присоединиться ни к одной из сторон. Однако отвращение к коррумпированности и несостоятельности Гоминьдана и возмущение нежеланием Чан Кайши бороться с японцами радикально настроили многих других интеллектуалов, художников и режиссеров, которые поддержали коммунистов. Хотя кое-кто (например, Ху Ши) встал на сторону Гоминьдана, к началу 1930-х годов стало ясно, что Гоминьдан проигрывает битву за умы и сердца.

Под руководством жены Чан Кайши Сун Мейлин Гоминьдан предложил новое решение, которое должны были насаждать голубые рубашки: Движение за новую жизнь, представлявшее собой странную смесь из христианского Нового Завета, конфуцианской нравственности, авторитаризма и этикета. Основной документ этого движения был написан формальным, полуклассическим языком, который вышел из моды во времена Движения 4 мая и требовал высокого уровня образованности для понимания. Помимо прочего он убеждал людей как следует проветривать свои жилища и держать туалеты в идеальной чистоте – легко выполнимая задача для Сун Мейлин (и ее слуг), но не для земледельцев или городских бедняков, спящих в переполненных квартирах или на улицах. Чан лично дал ход этому движению, произнеся совершенно не соответствующую моменту речь, в которой он жестоко критиковал китайцев за безынициативность, грубость и вульгарность [3].

Великий поход на яньань

В том же году, пока японцы продолжали расхищение страны, Гоминьдан сосредоточился на вытеснении коммунистов из Цзянсийского советского района. 16 октября 1934 года около 100 000 коммунистов и их последователей из числа бойцов и крестьян прорвались через расположения Гоминьдана на запад, ведя с собой животных и прихватив оружие, припасы и инструменты. Среди бойцов было всего около 30 женщин, в их числе – Дэн Инчао (1904–1992), жена Чжоу Эньлая. Это военное отступление получило название «Великий поход».

В январе 1935 года участники похода добрались до Цзуньи, города в провинции Гуйчжоу. Там лидеры КПК проработали вопрос отношений партии с Москвой. К тому времени, как они покинули Цзуньи, Коминтерн больше не диктовал им свои условия. Мао Цзэдун вопреки советам Коминтерна выступал за партизанскую войну и сельскую революцию и трижды подвергался смещению с руководящих постов партии за неортодоксальные идеи. Вскоре его признают лидером КПК [4].

Движение за новую жизнь, делавшее упор на внешних приличиях и здоровой гигиене, было встречено с насмешками и презрением, которые продемонстрировали, насколько оторван был Гоминьдан от жизни людей, которыми он управлял. На этом плакате написано: «Соблюдайте гигиену в еде и питье»

Эдгар Сноу, американский журналист и автор книги «Красная звезда над Китаем», писал, что по сравнению с Великим походом переход Ганнибала через Альпы «казался праздничной экскурсией»

Через десять трудных месяцев участники похода добрались до изолированного обнищавшего города Яньань, совершив тяжелый пеший переход длиной в 340 км по голым холмам к северу от Сианя.

Великий поход начался как отступление под огнем. Сила духа участников похода, их геройские поступки и способность к выживанию стали легендой. За 358 дней разношерстная армия прошла почти 10 000 км по пересеченной местности, пересекла под палящим зноем и в ледяной холод 11 провинций, преодолела заснеженные горы, перешла вброд быстрые реки, пробралась через малярийные болота и при этом отбивала атаки Гоминьдана, бандитов, военачальников и враждебных южных племен. Они потеряли свой обоз с припасами и почти всю свою артиллерию, а численность армии едва дотягивала до 35 000.

Изнуренные, но торжествующие, они расселились по спартанским пещерным жилищам яодун 窰洞, выкопанным в лессовых холмах этого гористого региона, и принялись планировать свой следующий шаг.

Поскольку новости об эпическом походе и выживании коммунистов просочились на восток, в Яньань отправились активисты с левым уклоном, художники и писатели, а также иностранные журналисты, в том числе и американцы Эдгар Сноу и Агнес Смедли. В своей книге «Корреспондент в Китае» Смедли описала свое первое впечатление от встречи с Мао: «Я отодвинула стеганое одеяло, которым был завешен вход, и вошла в темную пещеру. Прямо в центре этой темноты стоял грубо сколоченный стол с высокой свечой. Свет от нее падал на стопки книг и газет и слегка освещал низкий земляной потолок». Она увидела высокого мужчину в телогрейке. «Крупная грозная фигура двинулась в нашу сторону, и нас поприветствовал высокий пронзительный голос. Затем две руки схватили мою руку; пальцы были длинные и чуткие, как у женщины…» Познакомившись с Мао получше, она описывала его так: «Он упрям как осел, а внутри у него стальной стержень гордости и решимости. У меня сложилось впечатление, что он может выжидать и наблюдать годами, но в конечном итоге добьется своего» [5].

Прогрессивный шанхайский журналист Хуан Яньпэй (1878–1965) тоже посетил Яньань. Он спросил Мао, как коммунисты планируют решить вопрос с порядком наследования и избежать династического цикла упадка. Мао ответил, что они нашли «новый путь» – демократию [6].

Великий поход подарил КПК историю о героическом происхождении, эпос о сельском аскетизме и эгалитаризме, о дисциплинированных и закаленных в боях лидерах. В этой пещере со свечой и книгами в сотрудничестве со своим политическим секретарем Чэнь Бода (1904–1989) Мао писал эссе и речи, которые определят уникальную идеологию китайского коммунизма: идеи Мао Цзэдуна, или маоизм. В числе этих важных работ были и «Беседы об искусстве и литературе на форуме в Яньане», в которых излагалась цель искусства: служение революции, «рабочим, крестьянам и солдатам». Этот документ давал направление политике в области культуры на протяжении всей эпохи Мао и остается значимым и сегодня.

В 1942 году КПК основала Движение по упорядочиванию стиля, которое послужило образцом для будущих «реформ мысли» и идеологических чисток. Оно требовало, чтобы люди меняли свой образ мыслей через суровый процесс критики и самокритики, «борьбы» и признаний. Или, как выразился один видный идеолог, «Снимите штаны, отрежьте свои [буржуазные] хвосты и вымойтесь».

Одной из мишеней этой кампании стал писатель Ван Шивэй (1906–1947), критиковавший коммунистов за то, что они потакали себе в иерархических привилегиях и высокомерном поведении, которое сами же призывали искоренять. «Не один повар здесь стремится занять то же положение, что и те, кто превосходит его по статусу», – писал он [7]. Подверглась наказанию и писательница-феминистка Дин Лин – за то, что указывала на патриархальные устои и гендерное неравенство в КПК. Яростные нападки на Вана, Дин и других писателей в Яньане продемонстрировали, что КПК отказалась от гуманистических, космополитических и индивидуалистических элементов наследия Движения 4 мая. В 1947 году, эвакуируясь из Яньаня во время нападения Гоминьдана, они обезглавили Ван Шивэя, не желая ни взять его с собой, ни оставить там. (44 года спустя КПК признает, что его казнь была «ошибкой».)

В Яньане Мао познакомился со своей четвертой женой, шанхайской киноактрисой Цзян Цин (1914–1991). Свой первый, договорной брак он отказался признавать. В 1930 году связанный с Гоминьданом военачальник замучил и казнил его вторую жену, 29-летнюю Ян Кайхуэй (1901–1930), его соратницу по партии и мать его первых троих детей. Она отказалась предать Мао и отречься от революции, несмотря на то, что Мао покинул ее двумя годами ранее ради Хэ Цзычжэнь (1910–1984), ставшей его третьей женой. Храбрая и преданная делу партизанка Хэ родила Мао шесть детей, большинство из которых не выжили или затерялись в хаосе войны. Мао развелся с Хэ в Яньане, чтобы жениться на Цзян Цин.

В городах студенты и другие люди продолжали агитацию за то, чтобы Чан Кайши сосредоточился на борьбе с японцами, которые вторгались все дальше на юг. Чан, считавший японское вторжение «поверхностной раной», сравнивал его с «раковой опухолью» коммунизма и категорически отказался от предложения коммунистов создать второй союзный фронт против японцев.

Значит, война

В октябре 1936 года Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай связались с «молодым маршалом» Чжан Сюэляном и кое-что ему предложили. Чжан, пользовавшийся доверием Чан Кайши, выдумал историю, чтобы заставить его прилететь в Сиань. Там произошло то, что затем назвали Сианьским инцидентом: Чжан и генерал-националист Ян Хучэн (1893–1949) взяли генералиссимуса в плен в Хуацине, курортном местечке с древними горячими источниками, в которых под пристальным взглядом страстно влюбленного императора Тан когда-то купалась соблазнительная Ян-гуйфэй. Попавший в засаду Чан неохотно согласился на образование второго союзного фронта[58]; позже он посадит Чжан Сюэляна под домашний арест, а Ян Хучэна прикажет казнить.

7 июля 1937 года японцы спровоцировали военный инцидент на 700-летнем мосту Марко Поло, примерно в 16 км к западу от Пекина. Это означало японское вторжение непосредственно в Китай (к югу от Великой стены). Одно из общепринятых определений войны между Японией и Китаем – «восьмилетняя война сопротивления» – датируется начиная с этого инцидента.

В августе японские танки ехали по улице Цяньмэнь в Пекине. Националисты оставили город японцам, которые сделали его своей базой для операций в Северном Китае. К ноябрю в руках японцев оказались Шанхай, Гуанчжоу и Ханькоу. Националистское правительство снялось с места и направилось в Чунцин, оставив японцам Нанкин, в котором японские войска шесть недель убивали жителей, совершали групповые изнасилования женщин, отчего некоторые из жертв умирали, и творили бесчисленные зверства, в том числе закалывали штыками младенцев. Число жертв среди гражданских лиц и военнопленных по некоторым подсчетам составило сотни тысяч[59]. Нанкинская резня до сих пор вызывает сильные эмоции в Китае, где память о ней жива и хранится в учебниках истории, книгах, фильмах и в посвященном этой теме музее.

Другие общеизвестные японские военные преступления произошли в секретном центре «исследований бактериологического оружия» в Маньчжурии. Там члены Отряда 731 Императорской армии Японии устраивали медицинские эксперименты, сходные с теми, которые проводил нацистский врач Йозеф Менгеле в концентрационных лагерях Европы. Они заражали китайцев и русских сибирской язвой и тифом и занимались вивисекцией на беременных женщинах. В результате этих экспериментов погибло около 3000 человек. Число пострадавших не поддается подсчету [8]. После войны США предложили преступникам иммунитет от уголовного преследования в обмен на данные их исследований [9].

В 1940 году японцы основали в Нанкине марионеточное Реорганизованное национальное правительство, президентом которого стал симпатизирующий нацистам Ван Цзинвэй (1883–1944), один из первых товарищей Сунь Ятсена по республиканской революции, ставший после его смерти главным соперником Чан Кайши в борьбе за пост главы Гоминьдана. Ван подвергается всеобщему поношению как самый отъявленный негодяй из тех, кто сотрудничал с Японией; его сравнивают с Филиппом Петеном в вишистской Франции или норвежцем Видкуном Квислингом.

8 декабря 1941 года японские военные силы вторглись в Гонконг. Через несколько часов Япония атаковала Перл-Харбор. Теперь, когда в войну вступили Соединенные Штаты, правительство Чан Кайши присоединилось к военным действиям союзников против нацистского блока. Потребуются десятилетия (и желание восстановить дружеские отношения), прежде чем КПК признает, что войска Гоминьдана внесли хоть сколько-нибудь значимый вклад в борьбу с японцами. Можно смело сказать, что националисты сражались в большинстве решительных боев, в то время как коммунисты специализировались на саботаже и партизанской войне, чем мешали Японии получить контроль над обширной китайской глубинкой.

К концу войны националисты утратили большую часть расположения своих американских союзников. Даже пылкий антикоммунист издатель Генри Люс выпустил в журнале Life статью, в которой стыдил Гоминьдан за то, что в нем «доминирует коррумпированная политическая клика, сочетающая в себе худшие качества Таммани-холла[60] и испанской инквизиции» [10].

Физик из Цзянсу Ву Цзяньсюн (1912–1997) присоединилась к Манхэттенскому проекту в 1944 году. Она внесла несколько ключевых дополнений в процесс создания первой в мире атомной бомбы. 6 и 9 августа 1945 года США сбросили эти бомбы на Хиросиму и Нагасаки; по сей день эта бомбежка остается самой страшной атакой на гражданское население. Война окончилась капитуляцией Японии 2 сентября 1945 года.

Тайвань, находившийся под властью японцев со времен Японско-китайской войны, вернули Китаю. Президент США Франклин Д. Рузвельт хотел, чтобы британцы вернули Китаю и Гонконг, но он умер за несколько месяцев до окончания войны, и британцы вновь получили контроль над городом. Пуи, опозоренный марионеточный император Маньчжоу-го, попытался сбежать в Японию, но был пойман и отправлен на Дальний Восток, в Хабаровск[61]. В газетах писали об аресте «красавицы в мужском костюме»; Восточный Бриллиант казнили за государственную измену три года спустя.

Учась в университете, Ву Цзяньсюн протестовала против бездействия Гоминьдана в отношении японской оккупации. Получив ученую степень по физике в Стэнфордском университете, она помогла создать бомбу, которая положила этой оккупации конец

Во время войны правительство Чан Кайши финансировало себя, печатая деньги, и теперь Китай страдал от гиперинфляции, массовой безработицы и нехватки продовольствия. Несмотря на то что эти проблемы требовали срочного решения, Чан Кайши по-прежнему был сосредоточен на уничтожении коммунистов. Не успев оплакать погибших (почти 4 миллиона солдат и около 20 миллионов гражданского населения), страна погрузилась в гражданскую войну.

Красная армия, насчитывавшая миллион солдат на момент капитуляции Японии, переименовала себя в Народно-освободительную армию Китая (НОАК). Ее солдаты получили строгий приказ не досаждать женщинам, не топтать посевы и без позволения не брать у людей даже «нитку или иголку». Любого солдата-коммуниста, пойманного на мародерстве, расстреливали. НОАК приятно контрастировала с недисциплинированными и отчаянными войсками националистов, некоторые из которых во время войны занимались спекуляциями на черном рынке, а многих из них приходилось связывать между собой во время переходов, чтобы они не дезертировали. (Сотни тысяч при этом все равно сбегали.) Гоминьдан финансировал военные действия, печатая еще больше денег и продавая золотой запас страны, что ввергало Китай в еще более глубокий финансовый кризис. НОАК продолжила земельную реформу на тех территориях, которые она контролировала, лишая имущества и наказывая военачальников и других власть имущих, которые были главной поддержкой Гоминьдана в сельской местности.

Озабоченные гражданской войной националисты не обращали внимания на происходящее на Тайване. После полувека японского колониального правления большинство тайванцев приветствовали возвращение острова под владычество Китая в 1945 году. Однако чиновники-националисты, отправленные управлять островом, оказались деспотичными, коррумпированными и нечистоплотными. Напряжение нарастало; 28 февраля 1947 года один полицейский избил рукоятью пистолета вдову, заподозренную в продаже контрабандных сигарет. Собралась разгневанная толпа протестующих, и другой полицейский выстрелом убил человека. Протесты стали шириться, и ответ, включавший введение военного положения, был еще более жестоким: считается, что националисты убили около 28 000 человек (общее население острова в тот момент составляло менее 10 миллионов) [11]. Инцидент 28 февраля заложил основу движения за независимость Тайваня.

В ходе антияпонской войны США выдавали правительству Чан Кайши кредиты на сотни миллионов долларов и поставляли ему военное снаряжение, посылали советников и обеспечивали поддержку с воздуха через добровольческое подразделение «Летающие Тигры». Несмотря на более чем достаточные свидетельства соотечественников о том, что Чан непопулярен и порочен, политический истеблишмент США был напуган глобальными амбициями Советского Союза и одержим идеей того, что Китай может стать «славянским Маньчжоу-го». В 1947 году президент США Гарри С. Трумэн покончил с долго длившейся американской политикой невмешательства в гражданские конфликты других стран. Два года спустя, когда стало ясно, что коммунисты побеждают, госсекретарь администрации Трумэна Дин Ачесон признал: «Прискорбный, но неизбежный факт заключается в том, что правительство Соединенных Штатов никак не могло контролировать зловещий исход гражданской войны в Китае» [12].

Статистика по жертвам гражданской войны в Китае разнится. Один из отчетов КНР утверждал, что почти 260 000 солдат НОАК и 1,7 миллиона солдат Гоминьдана погибли или получили ранения. Надежных данных о жертвах среди гражданского населения нет.

Завоевав поддержку со стороны крестьянства, КПК стала искать расположения либеральных интеллектуалов, членов партий демократического меньшинства, профессионалов и деловых людей: она запустила кампанию под названием «Единый фронт» и просила их консультировать партию через Народный политический консультативный совет Китая (НПКСК). Используя название волшебного оружия Обезьяны из «Путешествия на Запад», Мао назвал Единый фронт одним из фабао партии, которое приведет ее к победе. 21 сентября 1949 года он сообщил НПКСК, что Китай «поднялся». Несмотря на то что Чан не сдался, меньше чем через две недели, 1 октября 1949 года, 55-летний Мао в окружении товарищей и союзников, среди которых была и Сун Цинлин, стоял на трибуне у ворот Тяньаньмэнь и объявлял о рождении Китайской Народной Республики.

Хотя Мао неоднократно поднимался на трибуну у ворот Тяньаньмэнь и после 1 октября 1949 г., он никогда не посещал Запретный город и даже подумывал о том, чтобы его снести

В декабре 1949 года Чан удалился на Тайвань с Сун Мэйлин, двумя миллионами войск и последователей, с 600 000 ценных предметов из Дворцового музея и с Чжан Сюэляном, все еще находившимся под домашним арестом. Националисты предлагали перейти на их сторону многим светилам культуры и науки. Ху Ши отправился с ними; большинство остались.

Чан намеревался использовать остров как базу, с которой он будет «возвращать материковый Китай». Как и Чжэн Чэнгун, собиравшийся восстановить династию Мин за три века до Чан Кайши, он никогда не вернется. Коммунисты победили.

13

Годы Мао

Непрерывная революция

Даже история изменилась в 1949 году, который официально назвали годом Освобождения. Традиционные историки описывали циклы династического обновления и упадка, с Небесами, награждающими своим мандатом добродетельных основателей династии и отнимающими его у их порочных потомков. Марксисты пересмотрели историю как постепенное движение к коммунизму. Прошлое Китая не вписывалось в марксистскую схему, которая основывалась на европейском опыте и включала в себя предреволюционную стадию капитализма, так что идеологи КПК адаптировали марксизм к китайским реалиям. Большинство людей стали просто говорить о том, что в истории есть две эпохи: до Освобождения и после него. Китайская историография сохранила свой поучительный нравственный тон, но ее архетипические герои изменились: ушли мудрые правители и просвещенные чиновники, а на их место пришли бунтари и революционеры. У КПК был длинный список злодеев, и со временем в него войдут и некоторые из тех, кто изначально считался героями.

Однако же «новый Китай» так и не смог окончательно избавиться от древних исторических моделей и проблем, в том числе и от страха того, что коррупция и кризис перехода власти могут сломать режим, или от идеи о том, что лидер страны может утратить Небесный Мандат.

КПК обустроилась в Чжуннаньхае, где Хубилай-хан построил свой дворец, куда император династии Мин Цзяцзин удалялся, когда бывал в дурном настроении, где изолировали цинского императора Гуансюя и где устраивали свои штаб-квартиры и Юань Шикай, и японские оккупанты. Внутри ворот «нового Китая», которые Юань Шикай устроил в стене Императорского города к западу от ворот Тяньаньмэнь, возвели большой каменный экран. На экране характерным почерком Мао нанесена надпись золотыми иероглифами на красном фоне: Служи народу.

«Служи народу» почерком Мао. В риторике КПК жэньминь 人民 означает предполагаемое подавляющее большинство граждан, поддерживающих революцию и КПК

Поначалу коммунисты столкнулись с теми же проблемами, которые стояли перед большинством династий, начиная с эпохи Цинь. Одной из таких проблем была перестройка разрушенной войной экономики. Не имея опыта индустриализации, они обратились за помощью к Советскому Союзу. Во время визита в Москву в 1949 году Мао договорился со Сталиным о предоставлении кредита, эквивалентного 300 миллионам долларов; Сталин также пообещал помочь китайцам с развитием промышленности и укреплением флота.

Закон об аграрной реформе 1950 года расширил политику земельной реформы на всю страну: все пахотные земли были переданы во владение государства и разделены между теми, кто их возделывал. Для борьбы с укоренившейся коррупцией КПК призвала граждан сообщать о таких преступлениях, как растрачивание государственных ресурсов, кража государственной собственности и экономический шпионаж.

Затем встал вопрос о восстановлении мира на границах.

Проблемы на приграничных территориях

Во время гражданской войны уйгурские сепаратисты провозгласили создание Восточно-Туркестанской республики в северной части Синьцзяна. СССР поддерживал синьцзянских сепаратистов, но после победы КПК в гражданской войне это потеряло смысл. Советский Союз сыграл роль в переговорах между КПК и Восточно-Туркестанской Республикой о мирном вхождении последней в состав КНР.

Тибет уже около пятидесяти лет находился под непостоянной и переходящей из рук в руки властью полуколониальных британских руководителей, собственных теократических правителей, военачальников и Гоминьдана. События, происходившие между 1949 и 1951 годами, КНР окрестила «мирным освобождением»; сторонники тибетской независимости считают их вторжением, а некоторые независимые ученые называют аннексией. Тибетское правительство, вынужденное сесть за стол переговоров, подписало с Пекином Соглашение по мирному освобождению Тибета из 17 пунктов, обещавшее тибетцам свободу вероисповедания и самоуправление в качестве еще одного «автономного региона» в пределах КНР.

НОАК также отбила остров Хайнань у остатков войск Гоминьдана. В 1950-х годах НОАК будет участвовать в более или менее серьезных столкновениях с Националистской армией, в том числе и во взаимной бомбардировке между прибрежной провинцией Фуцзянь и находившимися в руках националистов островами Цзиньмэнь и Мацзу, расположенными недалеко от побережья.

Словно бы для того, чтобы подчеркнуть важность национального единства, коммунисты упразднили часовые пояса, установленные в республиканскую эпоху. Все часы, от восточного побережья до города Урумчи почти в 3000 км от Синьцзяна, были переведены на пекинское время.

В конце Второй мировой войны США произвольно разделили Корейский полуостров вдоль 38-й параллели и разместили свои войска в южной части. В 1950 году северокорейский лидер Ким Ир Сен сообщил Мао, что он планирует вновь объединить Корею. Он хотел заручиться поддержкой КНР в случае, если американцы вступят в борьбу. Мао осторожно пообещал помощь, если они пересекут параллель [1]. Как он сказал Сталину, Китаю требовалось 3–5 лет мира, чтобы вернуть экономику на довоенный уровень и «стабилизировать страну в целом».

Ким атаковал южную часть полуострова 25 июня 1950 года, ООН и американские войска отбросили его обратно за параллель. Конфликт мог бы на этом и закончиться, но Трумэн желал смены режима. В книге «Корея: где начался американский век» (Korea: Where the American Century Began) Майкл Пемброк пишет: «Идеологический и военный энтузиазм Вашингтона обеспечил более масштабный и глубокий конфликт, и подобное часто происходило с тех пор» [2].

После того как американцы пересекли 38-ю параллель, Мао отправил в Корею около трех миллионов «добровольцев» – их назвали так, чтобы избежать необходимости объявлять США войну. В Корейской войне (официально объявленной сопротивлением американской агрессии и помощью Корее) китайцы и корейцы вытеснили потрясенных американцев обратно за параллель. Представители ООН, КНР и Северокорейской армии подписали соглашение о прекращении огня в 1953 году.

Население Кореи понесло серьезные потери в этом конфликте. Старший сын Мао от Ян Кайхуэй, Мао Аньин (1922–1950), был одним из примерно 400 000 китайцев, которые лишились жизни в Корее. Еще сотни тысяч были ранены [3].

Смерть Сталина в 1953 г. потрясла Мао; он оплакивал его как «величайшего гения эпохи». После этого отношения между КНР и СССР стали портиться

Эта война подогрела американские страхи по поводу «красной угрозы», которые и без того муссировались благодаря Маккарти и его антикоммунистической «охоте на ведьм». Война также способствовала созданию замкнутой и параноидальной Северной Кореи, которая по сей день продолжает подбрасывать Китаю многочисленные дипломатические и практические проблемы. Поссорившись с постсталинским руководством Советского Союза в конце десятилетия, Мао избрал изоляционизм, назвав его благом («самодостаточностью»).

Коммунисты создали новую систему правительства, вдохновившись примером СССР. Они основали параллельные бюрократические аппараты, один из которых принадлежал КПК, другой – государству. Эта система существует и поныне.

Генеральный секретарь возглавляет КПК, которая определяет политику. Всекитайское собрание народных представителей (ВСНП) принимает эту политику в виде закона. Глава собрания и глава страны – председатель собрания, иногда называемый по-английски президентом. КПК также осуществляет руководство военными силами страны и контроль за армией.

Государственный совет следит за осуществлением политического курса и исполнением закона. Отдел пропаганды КПК распространяет информацию о политике и законах и осуществляет кампании по внедрению идей и убеждению населения. На всех уровнях правительства существует двойное управление: например, в каждом городе есть мэр и секретарь КПК. КПК руководит курсом страны и выбирает своих членов на высшие посты в правительстве – таким образом получается, пусть и не идеальное, условное «партийное государство».

Тех, кто работает на партию или государство на любом уровне, можно назвать «кадрами», ганьбу. Кадры подразделяются на иерархические классы, которые определяют их права и привилегии. Несмотря на официальный дух эгалитаризма, с самого начала статус был точно определенным и решал все, от доступа к специальным продуктовым наборам и качества персонального «костюма Мао» до размера и размещения фотографий, публикуемых в газетах [4].

Государственная партия, избирательные и совещательные органы, а также национальные федерации – например, писателей или женщин – имеют эквиваленты на региональном уровне. Центр диктует, регионы следуют указаниям – по крайней мере, теоретически. Как говорят в народе, «наверху есть политика, а внизу – способы ее обойти». (Традиционная версия этого высказывания звучит так: «Небеса высоко, император далеко».)

Цветы распускаются и вянут

После целого столетия вторжений, войны и политической нестабильности китайское общество находилось в смятении. Болезни случались часто, а здравоохранения практически не существовало. Даже в столице санитария находилась в зачаточном состоянии. Восемь из десяти человек были функционально безграмотны.

В течение трех первых лет у власти партийное государство построило новые общеобразовательные школы, начало упрощение письменности и увеличило количество медпунктов в континентальной части страны с 800 до почти 30 000; число больничных коек за это же время удвоилось и достигло 160 300 [5]. Были запущены кампании по искоренению оспы, чумы, холеры и заболеваний, передающихся половым путем. Наркоманов отправляли на реабилитацию, а наркодилеров на казнь. Проституток отлавливали и заставляли проходить переобучение, в некоторых случаях на медсестер; сутенеров же расстреливали.

Используя в качестве ориентира речь Мао 1942 года о функции литературы и искусства, КПК мобилизовала художников, писателей, актеров и режиссеров на распространение ее политики. Кино и театр считались ключевыми способами донести послание КПК до полуграмотного населения. Позже будут организованы системы надзора и цензуры в области культуры, но в 1951 году недостаток ясности касательно того, что именно желала видеть КПК, привел к запрету десятка новых фильмов сразу после окончания съемок [6].

До 1949 года кинозрителей было мало, и они существовали только в городах. Теперь мобильные команды с кинопроекторами привезли кино даже в самые маленькие деревни. Актерские труппы и антрепренеры несли идеи КПК за пределы городов. Среди популярных работ была пьеса драматурга Лао Шэ «Драконья Борода» о социалистической трансформации бедного района в Пекине, которая принесла автору почетное звание народного художника.

КПК присвоила всем гражданам «классовый статус» на основании их рода деятельности, политической истории и происхождения. Классификация в качестве «бедного крестьянина», «революционного кадра» или «члена семьи революционера-мученика» давала привилегии, в том числе присвоение статуса политически надежного человека. Худшими категориями были «землевладелец», «капиталист» и «исторический контрреволюционер». С 1950 по 1953 год государство казнило почти два миллиона обвиненных «контрреволюционеров», в том числе остатки сторонников Гоминьдана [7].

Классовый статус определял все, от доступа к высшему образованию до брачных перспектив. Он прописывался в данъань каждого человека – секретном досье, которое велось всю его жизнь и в которое входили характеристики от школьных учителей, работодателей и даже сведения от информаторов. Существовала некоторая гибкость: например, «капиталист» мог стать «красным капиталистом», подарив государству значительные активы – фабрику или предприятие. У владельцев бизнеса, которые не проявляли охоты к сотрудничеству, конфисковали собственность. К 1956 году государство целиком или частично владело всеми фирмами и предприятиями на материке [8]. Банки тоже национализировали. Новой национальной валютой стала «народная валюта», жэньминьби 人民币. Ее основной единицей был юань, состоящий из 100 феней.

В 1953 году КНР начала первую экономическую пятилетку по образцу Советского Союза. Согласно первой масштабной переписи после 1949 года, в тот год 89 % населения материкового Китая численностью 583 миллиона человек проживали в сельской местности, где шел второй этап земельной реформы – коллективизация; распределенную между крестьянами землю объединяли в сельскохозяйственные кооперативы, состоявшие из 200–300 хозяйств. С 1954 по 1958 год эти кооперативы росли в размерах, превращаясь в народные коммуны. Мао с насмешкой говорил, что те, кого беспокоит скорость перемен, похожи на старуху с перебинтованными ногами, которая «ковыляет нетвердой походкой и жалуется, что остальные идут слишком быстро» [9].

Сельскохозяйственные коллективы отвечали за создание местных запасов воды, ирригацию, образование, здравоохранение и социальное благополучие. Они платили зарплату, в том числе на коллективно управляемых фабриках, в соответствии с системой «рабочих баллов», каждый из которых оценивался примерно в 20–25 феней [10]. Правительственные и партийные кадры получали оклады в соответствии со своим рангом. В 1952 году годовой объем ВВП на душу населения составлял 119 юаней, то есть 54$ США; к 1956 году он составлял уже 166 юаней.

Поначалу мужчины получали больше женщин за одинаковую работу. После коллективизации в одной деревне в провинции Гуйчжоу мало кто из проживавших там 23 женщин потрудился выйти на работу. Глава женского совета деревни И Хуасянь объяснила начальнику-мужчине: если мужчины зарабатывают 7 баллов в день, а женщины 2,5, у них мало стимулов работать. После установления равной заработной платы все женщины вышли на работу, и производительность выросла в три раза. Узнав об этом в 1955 году, Мао приказал всем округам и коллективам ввести равную оплату труда, добавив: «Женщины держат на себе половину неба».

Надпись на плакате гласит: «Женщины держат на себе половину неба». Несмотря на то что КПК пропагандировала гендерное равенство, женщины составляли менее 30 % членов КПК в 2019 г., а к 2021 г. ни одна женщина ни разу не вошла во влиятельный Постоянный комитет политбюро

КПК запретила бинтование ног, внебрачное сожительство и договорные браки и пообещала женщинам экономическое, социальное, образовательное и политическое равенство. Однако же среди 23 членов и кандидатов в члены восьмого политбюро, избранного Центральным комитетом в сентябре 1956 года, не было ни одной женщины.

Интеллигенция (чжиши фэньцзи 知识分子, «люди со знаниями») была первоочередной целью «идейного обучения». Мао не доверял интеллектуалам и не терпел их с тех самых пор, как работал помощником библиотекаря в Пекинском университете, где к нему относились покровительственно и высокомерно из-за его сильного хунаньского акцента и деревенских манер. Часть интеллигенции осталась в Китае после 1949 года, поскольку верила в дело коммунизма; другие считали, что коммунисты окажутся не хуже националистов; у третьих не было выбора. КПК потребовала, чтобы все они очистились от старого образа мыслей. Процесс «очищения», включавший в себя насильственное самонаблюдение и самокритику под присмотром КПК, скоро станет слишком уж привычным.

В 1955 году друг Лу Синя, ветеран-коммунист и теоретик литературы Ху Фэн (1902–1985), в длинной статье пожаловался на «пять кинжалов, вонзающихся в голову писателя»: марксизм, популизм, политику, реформу идей и официально разрешенный стиль их выражения. Его обвинили в «идеологическом отклонении от курса» и «контрреволюционном заговоре» и посадили в тюрьму по обвинению в тайной работе на США и Гоминьдан.

В следующем году, возродив интеллектуальную энергию периода Сражающихся царств, Мао пригласил общественность выступить с критикой КПК. Что партия делает не так? Что она могла бы делать лучше? Он призвал: «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ».

Поскольку дело Ху Фэна еще было свежо в памяти общественности, мало кто высказывался поначалу. Через некоторое время заговорили миллионы. Некоторые протестовали против суровости кампаний по очищению, другие отмечали, что вопреки эгалитарной риторике КПК партия уже демонстрирует признаки коррупции и привилегированности.

По словам личного врача Мао, к середине 1957 года тот был ошарашен лавиной критики и целыми днями подолгу лежал в постели, больной, «подавленный и разъяренный»; затем он вновь появился на публике и объявил, что все это было задумано, чтобы «выманить змею из норы» [11]. Мао, которого вдобавок встревожили события предыдущего года – антисоветское восстание в Венгрии и публичное осуждение Сталина Никитой Хрущевым, – опубликовал эссе «О правильном разрешении противоречий между людьми». В нем он утверждал: несмотря на то что «дни национальной разобщенности и хаоса» были позади, между различными классами людей и внутри этих классов остались некоторые «противоречия», которые необходимо разрешить.

Наше государство – это народно-демократическая диктатура под руководством рабочего класса, основанная на союзе рабочих и крестьян. Для чего нужна диктатура? Ее первая функция – внутренняя, а именно подавление реакционных классов и элементов и тех эксплуататоров, которые противятся социалистической революции; подавление тех, кто пытается разрушить наше здание социализма; иными словами, диктатура нужна, чтобы разрешить противоречия между нами и нашим внутренним врагом [12].

Кампания против правых, которой руководил товарищ Мао по Великому походу Дэн Сяопин, поймала в свой невод около миллиона человек, многие из которых поплатились за то, что высказались годом ранее [13]. Около 400 000 «правых элементов» отправили в трудовые лагеря, где им приходилось выполнять изнурительную работу в тяжелых условиях и где их подвергали интенсивной идеологической обработке. Многие умерли. В своей книге «Суп из травы» (Grass Soup) о времени, проведенном в трудовом лагере, писатель Чжан Сяньлян (1936–2014) описывает, как он чувствовал, словно «острый нож разрезал пополам его существование». Одна половина осталась «на этих голых пустошах». Что касается второй, то «я не был даже уверен, что когда-то был цельным» [14].

Большой скачок к голоду

В 1958 году Мао решил, что Китай готов совершить «большой скачок вперед» к коммунизму. Рупор КПК, газета «Жэньминь жибао» призвала страну «выходить и целиться выше», чтобы удвоить промышленное и сельскохозяйственное производство в 1958 году и вновь удвоить его в 1959-м. КНР должна была «превзойти Великобританию и догнать Америку». Земледельцев обязали сажать злаки «плотно и глубоко». Была национализирована вся собственность, даже буйволы.

«Люди должны завоевать природу», – объявил Мао. По всей стране люди вынимали металлические рамы из окон, забирали из кухонь сковородки вок и вместе с прочими металлическими изделиями, которые только могли найти, бросали в импровизированные плавильные печи, чтобы выплавлять сталь, а печи топили срубленными деревьями. Чтобы уничтожить вредителей вроде воробьев, поедавших зерно, люди колотили в горшки и кастрюли, отпугивая птиц и не давая им садиться на землю, пока изнуренные птицы не падали с неба. «Печи на заднем дворе» производили из лома миллионы тонн бесполезного металла. Без воробьев некому стало регулировать численность насекомых, а поскольку поля были засеяны слишком плотно, урожаев не случилось. Вскоре людям стало не хватать еды.

Местные кадры, от которых требовали выполнения нереалистичных планов, конфисковали у сельчан посевное зерно и совершали набеги на неприкосновенный запас в зернохранилищах, а официальная пресса в это время штамповала сюрреалистические рассказы о триумфе: «Производство риса в уезде Хуаньцзян в провинции Гуанси достигло 16 тонн с гектара», хвалилась газета «Жэньминь жибао» 18 сентября 1958 года [15]. В середине июля 1959 года Пэн Дэхуай (1898–1974), ветеран Великого похода и министр обороны, написал Мао предупреждение о том, что «ходят слухи о преувеличениях». «Политика у власти не заменит принципов экономики», – доказывал он [16].

На собрании руководства КПК, состоявшемся на горе Лушань в Цзянси, Мао, убежденный, что Пэн Дэхуай замыслил его свергнуть, обвинил того в «контрреволюционности». В случае если армия поддержит Пэна, Мао грозил набрать новую армию из крестьян и сбросить правительство. Его слова разбили иллюзию о коллективном лидерстве. Мао поместил Пэн Дэхуая под домашний арест и назначил новым министром обороны Линь Бяо (1907–1971), который привел НОАК в Пекин в 1949 году.

Аграрное производство и распределение продукции рухнуло. Проблем добавило то, что в 1959 году Китаю уже не помогал Советский Союз[62], нельзя забывать и про природные катастрофы. Голод ширился, и во многих уголках страны стали сообщать о случаях каннибализма. Даже в городах, находившихся в относительно привилегированном положении, люди сдирали с деревьев кору, чтобы прокормиться. За трехлетний период с начала Большого скачка умерли десятки миллионов людей. Обезлесение и чрезмерно масштабные посадки сельскохозяйственных культур в совокупности с кампаниями по борьбе с «вредителями» нанесли серьезный вред окружающей среде.

Сильно пострадал от голода Тибет, где ошибочные директивы привели к экономическому упадку[63]. В 1959 году регион охватили волнения. За восемь лет, прошедших с момента подписания Соглашения по мирному освобождению Тибета в 1951 году, правительство построило там больницы, школы, дороги и мосты, а также по совету далай-ламы урезало власть местной администрации, терзавшей бедняков налогами и жестокими наказаниями. Затем в 1955 году на встрече, которая в целом проходила в сердечной обстановке, Мао поразил далай-ламу тем, что назвал религию «ядом» [17]. Прошло совсем немного времени, и тибетские повстанцы снова стали вступать в стычки с НОАК.

Напряжение росло, и в марте 1959 года командующие НОАК в Лхасе пригласили далай-ламу в свою штаб-квартиру, поставив условие, что он должен явиться один. Опасаясь заговора с целью похищения, около 300 000 тибетцев окружили резиденцию далай-ламы, дворец Норбулинка, чтобы защитить его. Далай-лама бежал в Индию, а китайские военные открыли артиллерийский огонь по дворцу, убив тысячи из тех, кто стоял лагерем вокруг него. С 1959 по 1961 год погибли сотни тысяч тибетцев – они либо умирали от голода, либо гибли в Тибетском восстании (так его называют за пределами КНР; Китай же называет его «мятежом тибетского правительства»).

Тем не менее в 1959 году ничто не помешало отпраздновать десятую годовщину КНР. КПК мобилизовала 10 000 «добровольцев» на строительство Десяти Великих Зданий в Пекине в течение десяти месяцев. В числе этих зданий были Дом народных собраний, в котором встречалось Всекитайское собрание народных представителей, и Музей революционной истории, построенные на противоположных сторонах площади Тяньаньмэнь. Площадь расширили до 440 000 м^2, и она стала крупнейшим общественным пространством в мире. Ее вымостили пронумерованными плитами, чтобы организовывать и проводить масштабные собрания и парады. В центре площади стоял обелиск – Памятник народным героям, украшенный фризами, запечатлевшими победу Линь Цзэсюя над опиумом, восстание тайпинов и Движение 4 мая. Портрет Мао – вернее, меняющаяся череда его портретов – смотрел на площадь с ворот Тяньаньмэнь с 1949 года. Теперь КПК заказала для Дома народных собраний фреску, темой которой должно было стать стихотворение Мао «Снег» – ответ на меланхолические размышления Су Дунпо о Красной Скале [18].

Ты взгляни, как красива земля

Яркой краской узоров на белой одежде простой.

И за долгие годы – от древних людей и до нас —

Самых гордых героев пленяла прекрасная наша страна!

Только жаль,

Еле тлел устремлений высоких огонь

В первом циньском Хуане и в ханьском властителе У,

И ни в танском Тайцзуне, ни в сунском Тайцзу

Не блистал нашей древней поэзии дух.

Чингисхан в свое время был взласкан судьбой.

Что умел он? Орлов настигать стрелой.

Все прошло.

Чтоб узнать настоящих людей,

Заглянуть надо в нынешний день![64]

В рамках празднований правительство помиловало Пуи, последнего императора, томившегося в центре для военных преступников с 1950 года. Там он ухаживал за огородом как заключенный № 981. Теперь Пуи стал садовником в столичном ботаническом саду и декоративным цветком на пропагандистской клумбе КПК. В своей биографии, написанной с помощью романиста Лао Шэ, бывший император назвал выданную ему в 1960 году карточку избирателя «самой ценной вещью», которой он когда-либо владел.

Летят звенящие стрелы

Пэн Дэхуай оказался не единственным критиком Большого скачка и развивающегося культа личности Мао. Заместитель пекинского градоначальника У Хан (1909–1969) был историком, занимавшимся эпохой Мин. Несколькими годами ранее он организовал раскопки мавзолея Ваньли, чтобы проверить, уважил ли двор желание императора быть похороненным со своей возлюбленной госпожой Чжэн (нет, придворные этого не сделали). Мао предложил У Хану написать о Хай Жуе, принципиальном чиновнике эпохи Мин, и подчеркнуть, что тот боролся за благо народа против укоренившейся бюрократии. У Хан, с мыслями о Пэн Дэхуае, описал вместо этого, как Хай Жуй сделал императору замечание за то, что тот отказывается прислушиваться к советам и понапрасну расходует ресурсы, когда люди голодают [19]. Он также написал пьесу на похожую тему – «Хай Жуя отстраняют от службы».

Учитывая десятки миллионов смертей и сотни миллионов голодающих, притворяться дальше было невозможно: Большой скачок оказался губительным. С разрешения Мао, которое тот дал очень неохотно, руководство КПК, включая Дэн Сяопина и президента Лю Шаоци (1898–1969), уменьшило размеры сельскохозяйственных коммун и дало крестьянам возможность выращивать еду для себя и продавать ее излишки на местных рынках. Лю Шаоци говорил, что страдания народа были вызваны «на три десятых природными катастрофами и на семь десятых катастрофами, созданными искусственно».

В 1962 году между Китаем и Индией произошла короткая пограничная война. США, находившиеся в разгаре Карибского кризиса, предложили Индии свою поддержку. Мао не убедили уверения СССР в «нерушимой братской дружбе», так как незадолго до этого Советский Союз продал Индии оружие[65] [20]. КПК мобилизовала население на постройку подземных бомбоубежищ в Пекине и Шанхае, а также приказала построить сверхсекретный военно-промышленный комплекс – Третий фронт – в отдаленных районах страны.

Китаю требовалось достичь технологической самостоятельности. В 1960 году команда под руководством Ся Пэйсу (1923–2014), имевшей ученую степень Эдинбургского университета, построила первый в Китае компьютер, «модель 107». Ся Пэйсу называют матерью китайской компьютерной науки. Цянь Сюэсэнь (1911–2009), отец китайского ракетостроения, был назначен первым директором Лаборатории реактивного движения в Калифорнийском технологическом институте, но затем стал жертвой преследования в антикоммунистической «охоте на ведьм» при Маккарти. Он вернулся в Китай и возглавил работу над проектом, который привел к взрыву первой китайской атомной бомбы в 1964 году.

Мао резко осудил советский «ревизионизм»[66] в стихотворении, усеянном отсылками к литературе эпохи Тан, в том числе и к поэме конфуцианца Хань Юя [21]:

Древесные муравьи

О мощи своей кричат,

Но мир изменить они

Не могут, хоть и хотят.

В Чанъань ветер гонит лист.

Он с запада дует, но

Стрелы уже слышен свист,

Летит она далеко[67].

Мао тоже готовился выпустить звенящую стрелу в пределах Чанъаня. В 1963 году он основал Движение за социалистическое образование, которое иногда называют Движением четырех чисток, чтобы решить проблему «реакционных» элементов внутри КПК и государственного аппарата. Это движение вылилось в преследование более чем 5 миллионов человек и в десятки тысяч смертей, но при этом оказалось лишь прелюдией к более страшной буре: Великой пролетарской культурной революции. Мао считал, что революция должна продолжаться, чтобы вычистить из рядов КПК «ревизионистов» и тех, кто «прокладывает дорогу капитализму», – то есть людей, притворявшихся социалистами и при этом проталкивавших капиталистическую повестку, и чтобы закалить в боях новое поколение революционных преемников.

В конце 1965 года молодой радикальный писатель Яо Вэньюань (1931–2005) сочинил язвительное эссе, где нападал на пьесу У Хана о Хай Жуе, назвав ее «ядовитым сорняком». Мао приказал всем государственным СМИ перепечатать эссе Яо. В следующем году, когда началась Культурная революция, У Хан стал одной из первых ее мишеней, а Яо Вэньюань – одним из ее маяков. Вместе с женой Мао Цзян Цин и еще двумя крайне левыми идеологами он вошел в группу, позже названную Бандой четырех.

В мае 1966 года Мао призвал народные массы атаковать контрреволюционеров и пособников капитализма в партии, в том числе и Дэн Сяопина, чьи нападки на него, как заявил Мао, подрывали революцию. 25 мая секретарь философского факультета Пекинского университета Не Юаньцзы (1921–2019) повесила на стену подстрекательский плакат, на котором большими иероглифами осудила «буржуазных реакционеров» в учебном заведении: «Решительно, тщательно, целиком и полностью уничтожим всех призраков и чудовищ и всех хрущевских контрреволюционных ревизионистов и доведем социалистическую революцию до конца. Защитим Центральный комитет партии! Защитим мысль Мао Цзэдуна! Защитим диктатуру пролетариата!»

Мао похвалил ее плакат в статье «Огонь по штабам!».

Группа учеников из элитной пекинской средней школы собралась на развалинах Юаньминъюаня, поклявшись защищать Мао и революцию ценой своей жизни. Они назвали себя красногвардейцами – хунвейбинами. 1 июня «Жэньминь жибао», используя язык из романа эпохи Мин «Путешествие на Запад», призвала к уничтожению всех «демонов-коров и духов-змей». Мао убеждал молодежь нападать на «классовых врагов» и «ревизионистов» из числа учителей и администрации школ. Великая пролетарская культурная революция началась.

Сун Биньбинь надела на Мао нарукавную повязку хунвейбинов 18 августа 1966 г. во время первого из восьми собраний хунвейбинов на площади Тяньаньмэнь, каждое из которых насчитывало миллион участников

Первым погибшим от рук хунвейбинов стал заместитель директора элитной школы для девочек. Через две недели, во время сбора хунвейбинов на площади Тяньаньмэнь, участница группы по имени Сун Биньбинь (1949) надела Мао красную нарукавную повязку. Заметив, что имя Биньбинь означает «утонченная и вежливая», Мао предложил ей сменить его на Яо-у – «будь воинственной». Это расценили как одобрение насилия, которое стало быстро усугубляться. Какие-то студенты даже написали на стене неподалеку от Запретного города фразу «Да здравствует красный террор» кровью своих учителей. Помимо наказания предполагаемых контрреволюционеров, пособников капитализма и симпатизирующих СССР «ревизионистов», хунвейбины, некоторым из которых было по 12 лет, преследовали всех, кто был как-то связан с Тайванем или Гоминьданом. Американские боевые подразделения за год до того вошли во Вьетнам, и Мао боялся, что США вступили в сговор с Гоминьданом, чтобы напасть на материковый Китай.

В августе и сентябре 1966 года хунвейбины убили или довели до самоубийства почти 1800 человек в одном только Пекине [22]. Тело писателя Лао Шэ обнаружили в озере через сутки после того, как он пережил жестокий «сеанс борьбы» в императорском колледже, основанном Хубилай-ханом. «Сеанс борьбы» против У Хана состоялся в присутствии 10 000 зрителей на Рабочем стадионе; позже он скончался от побоев в тюрьме. Дэн Сяопин тоже прошел через «борьбу», его лишили всех постов и сослали в деревню на «перевоспитание»; у его сына Дэн Пуфана (1944) парализовало ноги после того, как хунвейбины вынудили его прыгнуть либо выбросили из окна, сломав ему спину. (Позже он стал первым защитником прав инвалидов в КНР.) Эрик Гордон, британский журналист, находившийся в то время под домашним арестом в Пекине, сравнил постоянный рев толпы во время «сеансов борьбы» со «стоном гигантского животного, ползущего по городу» [23].

С августа по ноябрь 1966 года Мао и его товарищи-идеологи, в числе которых были Чэнь Бода и Линь Бяо, нагнетали политическую истерию на восьми сборищах хунвейбинов на площади Тяньаньмэнь. На эти сборища в Пекин стекались студенты со всей страны. Находясь в плену культа личности, они и другие люди по всему Китаю танцевали для Мао Танец преданности, носили с собой маленькие красные книжечки с его текстами и пели песни с названиями типа «Плавание зависит от кормчего».

Мао и Линь Бяо призвали хунвейбинов уничтожать «четыре пережитка»: старое мышление, старые традиции, старую культуру и старые обычаи. Позже один из хунвейбинов вспоминал: «Мы взялись за дело, словно армия царей обезьян, жаждущих разрушить все земное» [24]. По всей стране они разрушали мечети, церкви, даосские и буддийские храмы, религиозные скульптуры (в том числе и статую Желтого императора) и пытали верующих. Они осквернили могилы иезуитов Маттео Риччи и Шалля фон Белля, императора династии Мин Ваньли и даже могилу кота императора Цзяцзина по имени Снежная Бровь. Они нападали на женщин, пользовавшихся косметикой и носивших ципао, и уничтожали все, от мебели в стиле эпохи Мин до переводов западных романов. Они сменили названия улиц и площадей на революционные лозунги, создав путаницу из многочисленных «Борцов с империализмом» и «Освобождений» в одном и том же городе. Звучали предложения перенастроить светофоры так, чтобы красный свет означал «можно ехать», но тут возобладали более здравые голоса. КПК в свое время осудила Чан Кайши за то, что он увез некоторые из величайших сокровищ Запретного города на Тайвань; трудно сказать, какие из них уцелели бы, оставь он их в Китае.

Премьер Чжоу Эньлай, поддерживая Мао, все же воспользовался своей властью, чтобы защитить некоторые памятники истории и культуры, включая, пусть и с опозданием, Запретный город и храм Нефритового Будды в Шанхае. Он сумел спасти и дворец далай-ламы Потала в Лхасе, но хунвейбины, в рядах которых были и этнические тибетцы, взорвали множество храмов, которые пережили период насилия в 1950-х. В других храмах они устраивали ожесточенные схватки – например, в священном храме Джоканг в Лхасе, где хранилась статуя Будды, привезенная в Тибет принцессой Вэньчэн. По некоторым сообщениям, хунвейбины уничтожили в Пекине 4922 из 6843 внесенных в каталоги исторических реликвий [25].

Хунвейбины также обыскивали и громили дома обычных людей. Многие люди в страхе сжигали или иным образом уничтожали бесценные книги, свитки и другие предметы искусства, личные дневники и письма. Писательница Ян Цзян (1911–2016) почти закончила перевод романа Сервантеса «Дон Кихот», когда хунвейбины ворвались в ее дом и забрали рукопись. После культурной революции рукопись обнаружили в куче ненужных бумаг и вернули писательнице. Она закончила перевод, а в 1986 году получила за него медаль от испанского короля Хуана Карлоса.

Смысл уничтожения «четырех пережитков» был в том, чтобы дать дорогу новой, революционной культуре, представленной в революционных образцовых спектаклях, янбаньси 样板戏; этот жанр включал в себя также балет и симфоническую музыку. Эти спектакли были плодом творчества Цзян Цин и прославляли земельную реформу («Красный женский отряд»), борьбу с японцами («Шацзябан»), героизм НОАК в гражданской войне («Ловкий захват Тигровой горы») и победу над контрреволюционными вредителями («В доке»).

По всей стране местные органы управления сменялись нестабильными коалициями кадровых работников, солдат, рабочих и студентов, и государство почти погрузилось в анархию. Группы хунвейбинов, которых армия вооружала по приказу Мао, устраивали бои, выясняя, кто из них сильнее предан Председателю Мао, и используя при этом коктейли Молотова, пулеметы, копья и танки. В августе 1967 года в одном только конфликте в пекинском районе Сидань участвовали 3000 вооруженных бойцов, погибли несколько сотен человек. На территориях университетов лежали разлагающиеся трупы, по улицам текли реки крови. Хунвейбины бесплатно ездили на поездах и автобусах по всей стране, пропагандируя культурную революцию (как выяснилось, при этом они невольно распространили цереброспинальный менингит, эпидемия которого унесет 160 000 жизней) [26].

Балет «Красный женский отряд» рассказывает историю земельной реформы. Революционные образцовые спектакли продолжили проект по «модернизации» китайской культуры, начатый в эпоху поздней Цин

В Макао, находившемся под управлением португальцев, маоисты носили нарукавные повязки хунвейбинов; они обшарили городскую ратушу и откололи руку у статуи «иностранного дьявола», исследователя Жорже Алвареша. В стычках с колониальной полицией в декабре 1966 года восемь человек погибли, сотни были ранены. Поскольку на границе собралась масса хунвейбинов с материка, губернатор извинился за действия полиции. (После падения португальской диктатуры в 1974 году Лиссабон предложил передать Макао Пекину. Пекин отказался[68].)

В Гонконге с 1958 по 1965 год росли зарплаты, а жизнь рабочих улучшалась. Однако с 1966 года рост зарплат уже не поспевал за инфляцией. Антиколониальные настроения усиливались, и демонстрации против увеличения стоимости билетов на паром Star Ferry – основное транспортное средство в гавани – переросли в насильственные беспорядки. После того как на материке началась культурная революция, отвлеченные трудовые споры в Гонконге превратились в политические, и члены профсоюзов принялись размахивать цитатниками Мао [27]. Радикальные левые заклеили главное здание Банка Китая плакатами с антиимпериалистическими лозунгами вроде «Повесим Дэвида Тренча» (британского губернатора). Банк начал транслировать антибританскую пропаганду, британцы в ответ включили на полную громкость джаз и The Beatles. Левые подняли мятеж, осадили Дом правительства, сбросили на колонию более 1000 снарядов и подожгли машину журналиста-антикоммуниста, в которой сгорели заживо он и его кузен. Всего во время беспорядков был убит 51 человек, в том числе двое детей [28].

В 1968 году, после напряженной фракционной борьбы в Гуанчжоу, Жемчужная река принесла в воды Гонконга сотни раздувшихся трупов, многие из которых были связаны и имели следы огнестрельных ранений и пыток. Это еще больше усилило антикоммунистические настроения на территории, которая, по выражению гонконгского журналиста Ли Йи, десятилетиями служила для «бегства от Цин» [29].

К концу 1968 года врагов Мао в КПК заставили замолчать. Интеллигенцию, выжившую во время чисток, отправили на «перевоспитание».

Хунвейбины выполнили свое предназначение. Теперь, как сказал Мао, городской молодежи пора было отправляться в село и «учиться у крестьян – бедных и среднего достатка». В 1969 году КПК объявила об окончании культурной революции.

В 1970 году у Мао состоялся бессвязный разговор с американским журналистом Эдгаром Сноу, который с симпатией изобразил коммунистов Янъаня в книге «Красная звезда над Китаем», познакомившей мир с КПК и ее революционными устремлениями. В конце беседы, провожая американца, Мао сравнил себя с «монахом, держащим зонтик». Сноу неверно истолковал эту фразу как горькую жалобу оторванного от всего человека. На самом деле это был криптографический каламбур: фразу «нет волос – нет неба», у-фа у-тянь 无伐无天, можно назвать близким омонимом фразы 无法无天 «нет закона – нет Неба»; то есть Мао таким образом сообщил американцу, что его власть абсолютна.

Все меняется

Подавление «Пражской весны» в Чехословакии в 1968 году обеспокоило КНР, которая выступала против введения войск. В 1969 году на советско-китайской границе произошел ряд вооруженных столкновений[69].

Мао, которому было уже за семьдесят, назвал своим преемником министра обороны и «ближайшего товарища по оружию» Линь Бяо. Однако у Линя, которому было за шестьдесят, имелись проблемы со здоровьем. Кто займет место преемника? Говорят, что Мао отдал предпочтение одному из левых идеологов из окружения своей жены, а Линь выступал за своего сына, Линь Лиго, «супергения» (по словам отца), фаната The Beatles и, по многочисленным более поздним свидетельствам, серийного насильника [30]. В 1971 году Линь Бяо и его семья, в том числе и Линь Лиго, исчезли. Много недель спустя КПК сообщила потрясенной общественности, что Линь Бяо замышлял убийство Мао и что он и его семья погибли – их самолет потерпел крушение в Монголии[70]. Многие китайцы, пережившие культурную революцию, описывают этот момент как наступление разочарования. Как и в случае с убийством президента Джона Ф. Кеннеди, эти события окружены многочисленными вариантами альтернативной истории и теориями заговора.

В 1971 году КНР пришла на смену Тайваню в составе ООН. В 1972 году Япония и Австралия нормализовали отношения с Пекином, а президент США Ричард Никсон, давний антикоммунист, посетил Китай с визитом и встретился с Мао. Никсон согласился поддержать политику Китая, которая гласила, как было сказано в официальном коммюнике, что «существует лишь один Китай, и Тайвань – часть Китая». Это стало залогом нормализации американо-китайских отношений. Впервые за долгие годы граждане КНР стали изучать английский язык, начиная с фраз типа «Да здравствует Председатель Мао!» (Long live Chairman Mao!). Под покровительством Чжоу Эньлая в 1973 году Дэн Сяопин вернулся к власти в качестве кандидата в премьер-министры, чтобы помочь организовать политическое и экономическое восстановление.

В 1972 году КПК начала кампанию «Критикуй Линь Бяо, критикуй Конфуция». Косвенной мишенью этой кампании стал Чжоу Эньлай, представленный «князем Чжоу», которого почитал Конфуций. Но если умеренность Эньлая в некоторых крайних проявлениях культурной революции приводила в ярость ультралевых идеологов из окружения Мао, то обычным гражданам она внушила любовь к нему. Его смерть 8 января 1976 года вызвала массовые проявления скорби.

5 апреля, в день традиционного фестиваля Цинмин, когда люди прибираются на могилах предков, толпа молодежи собралась на площади Тяньаньмэнь в Пекине. Люди несли белые цветы (белый – цвет траура в Китае), стихи и плакаты, многие из которых осуждали древнего тирана Цинь Шихуанди и «Демона-Скелета» – Председателя Мао и Цзян Цин. Похожие демонстрации состоялись в Гуанчжоу, Шанхае, Ухане и других городах. В Пекине, когда на исходе дня полиция приказала людям уйти с площади, начался конфликт, и площадь очистили с применением силы. КПК объявила «инцидент на Тяньаньмэнь» «контрреволюционным мятежом». Арестованных отправили в тюрьмы и трудовые лагеря. Дэн Сяопин, названный зачинщиком, во второй раз исчез из вида. Хуа Гофэн (1921–2008), партизан и преданный Мао человек, был назначен на пост премьер-министра Государственного совета и вице-председателя КПК, что сделало его очевидным наследником Мао.

Конец старой гвардии

В 1975 году заболел Чан Кайши, которому было 87 лет. Его сын, Цзян Цзинго (1910–1988), сменил его на посту президента, сохранив военное положение. «Молодой маршал» Чжан Сюэлян, которому было уже за 70, оставался под домашним арестом. В знаменитой тюрьме на острове Люйдао находились многочисленные политические заключенные. Среди них был и писатель Бо Ян (1920–2008), которого обвинили в том, что он был «агентом коммунистов и нападал на лидеров государства», – за перевод американского комикса, в котором Попай и его сын попадают на остров и спорят, кто из них станет президентом. «Свободный Китай», как любит называть себя Китайская республика Тайвань, был не таким уж свободным.

Обе стороны продолжали вести гражданскую войну; войска Гоминьдана и НОАК через день обстреливали остров Цзиньмэнь и ближайшую часть материкового Китая. Снаряды были наполнены пропагандистскими листовками. Эти бомбардировки прекратятся только с нормализацией американо-китайских отношений в 1979 году.

28 июля 1976 года сильное землетрясение разрушило Таншань – промышленный город примерно в 150 км к юго-востоку от Пекина. Погибли около 250 000 человек – треть жителей города. Толчки ощущались и в Пекине. Люди шепотом говорили, что землетрясение – знак того, что Мао утратил Небесный Мандат.

Мао умер 9 сентября 1976 года в возрасте 82 лет. «Я – Маркс плюс Цинь Шихуанди», – заметил он как-то раз. Имелись у него и черты Хунъу, первого императора династии Мин: он тоже был сверхчувствителен к критике, настаивал на централизации власти и был склонен к безжалостным чисткам среди интеллигенции и прежних союзников.

Хуа Гофэн сменил Мао на посту председателя КПК. В ночь на 6 октября он арестовал Цзян Цин, Яо Вэньюаня и еще двух членов «Банды четырех», обвинив их в том, что они поставили страну на грань второй гражданской войны. Когда к этим обвинениям «Банды четырех» присоединились обычные люди, многие из них показывали пять пальцев, добавив один для Мао. Цзян Цин неизбежно стали сравнивать с У Цзэтянь из династии Тан и с цинской вдовствующей императрицей Цыси, но прозвище «Демона-Скелета» тоже осталось за ней.

В 1977 году, вопреки желанию Мао быть кремированным, его набальзамированное тело было помещено в мавзолей на площади Тяньаньмэнь, где оно находится и по сей день.

14

Эпоха реформ

Процветание и недовольные

В 1978 году КПК объявила, что события 1976 года на площади Тяньаньмэнь были не контрреволюционными, а «абсолютно революционными». Пересмотрев свое суждение об «инциденте на Тяньаньмэнь», КПК словно дала людям разрешение выражать годами сдерживаемые эмоции и замалчиваемые мысли. Стена на перекрестке улицы Сидань в центре Пекина превратилась в «стену демократии»: тысячи людей приходили к ней ежедневно, писали на ней стихи, жалобы, обвинения, манифесты и воззвания к справедливости. Похожие стены возникали в городах по всей стране.

С конца 1970-х годов самиздатовская пресса, включавшая в себя такие журналы, как «Пекинская весна», «Исследование», журнал об искусстве и поэзии «Сегодня», давала молодым людям возможность впервые встретиться с неортодоксальными политическими идеями, искусством и литературой. Бывший хунвейбин Бэй Дао (р. 1949) написал одно из самых знаковых для его поколения стихотворений – «Ответ» [1].

Так слушай, мир, так говорю тебе я:

НЕ ВЕРЮ!

Попрал победно ты ногами тысячи имен,

Так припиши к ним ты еще одно – мое![71]

Стена демократии помогла Дэн Сяопину продемонстрировать более непреклонным членам руководства КПК, что китайский народ покончил с идеологией маоизма. В декабре 1978 года третье пленарное заседание 11-го Центрального комитета КПК формально одобрило принцип коллективного правления. Хуа Гофэн остался председателем КПК, но решения принимали Дэн и его союзники.

Многие из самых ярых активистов культурной революции отправились в тюрьму. Некоторые из их уцелевших жертв из числа руководства КПК вернулись к власти; в их числе был Си Чжунсюнь (1913–2002), ветеран войны с Японией и гражданской войны, которого Мао однажды сравнил с легендарным стратегом эпохи Троецарствия Чжугэ Ляном. Его сын, Си Цзиньпин (р. 1953), в то время студент университета, вскоре начнет собственную политическую карьеру.

Хороши все кошки, которые ловят мышей

Дэн хотел, чтобы к концу ХХ века КНР стала «современной, мощной социалистической страной». Эта цель требовала модернизации сельского хозяйства, промышленности, обороны, науки и технологий. Четыре модернизации, впервые предложенные Чжоу Эньлаем в 1954 году (только вместо науки и технологий он называл коммуникации и транспорт), отражали еще цели реформаторов поздней Цин.

Мао хотел совершить скачок прямиком в коммунизм. Дэн перевел стрелки на то, что он называл начальной стадией социализма. Это позволило КПК ввести рыночные механизмы в централизованную контролируемую экономику КНР и создать гибридную систему «социализма с китайскими характеристиками». Мао пытался заставить реальность соответствовать его представлениям; Дэн предпочитал видеть то, что работает, а представление придет позже. В начале эпохи реформ популярными были высказывания «Ищи правду в фактах», «Не важно, черная кошка или белая, если она ловит мышей», «Переходи реку, нащупывая камни».

Дэн Сяопин пережил Великий поход и несколько чисток, организованных его же коллегами по КПК, чтобы стать главным архитектором эпохи реформ

Государство упразднило народные коммуны и ввело «систему ответственности», при которой с индивидуальными сельхозпроизводителями или их группами заключали контракт на поставку продукции. Подняв закупочные цены и снизив цены на удобрения и другие необходимые в сельском хозяйстве товары, государство помогло сельским областям выбраться из нищеты, сохранив при этом стабильные цены на продовольствие в городах. Дэн перенес промышленность из глубинки на прибрежные территории, что давало достаточное количество рабочей силы и доступ к портам, и перевел ее на производство товаров массового потребления.

Чтобы привнести в современную эпоху науку и технологии, нужно было инвестировать в образование и научные исследования. В 1977 году правительство восстановило систему вступительных экзаменов в университеты, что позволило студентам поступать на основании своих способностей, а не классового положения. Поскольку университетское образование играло ключевую роль при получении хорошей работы, а количество мест в университетах составляло менее 5 % от почти шести миллионов абитуриентов, конкурс на эти места был очень серьезным.

Из «четырех модернизаций» наиболее противоречивой оказалась оборона. Теории Мао о партизанской войне и тактике психической атаки помогли коммунистам пройти через антияпонское сопротивление, гражданскую войну и конфликт в Корее. Его дух эгалитаризма был неотъемлемой частью НОАК, несмотря на то что он никогда не соответствовал реальности. Идея о преобразовании НОАК в современную профессиональную боевую армию с официальными чинами казалась предательством.

Дэн был столь же беспощаден, сколь и прагматичен. В 1978 году Вьетнам вторгся в Камбоджу, вытеснив оттуда красных кхмеров, которых поддерживал Китай, и подписал с Советским Союзом двусторонний договор о взаимной обороне. В начале следующего года Дэн посетил с визитом США, чтобы отпраздновать нормализацию американо-китайских взаимоотношений, и стал первым коммунистическим лидером, ступившим на американскую землю. Во время визита он сказал по поводу Вьетнама: «Когда дети ведут себя плохо, их следует отшлепать». В середине февраля, после его возвращения, НОАК атаковала Вьетнам, назвав среди прочих причин для нападения спор за острова в Южно-Китайском море (который продолжается по сей день). Обе стороны объявили себя победительницами в короткой, но кровавой войне. Тысячи погибших с китайской стороны, проблемы с устаревшей системой полевой связи и командной вертикалью доказали: китайской армии необходима модернизация.

Нерешенные проблемы и новые начинания

Движение Стены демократии стало раздражать КПК. Когда Дэн велел стране «освободить» свои принципы мышления, он не имел в виду принятие западных стандартов демократии и прав человека, чему, по мнению КПК, лучше всего способствовало бы улучшение экономического положения людей. В марте 1979 года Дэн объявил Четыре основных принципа, непреложные и не подлежащие пересмотру: верность социалистическому пути, диктатура пролетариата, лидерство КПК и мышление Маркса – Ленина – Мао Цзэдуна.

Вэй Цзиншэн (р. 1950), электрик и бывший хунвейбин, в своем эссе, прикрепленном к Стене демократии, доказывал, что без «пятой модернизации» – демократии – остальные четыре не имеют смысла. Китайцам не нужны товары, императоры и очередной «тиран-автократ», писал он. «Мы хотим быть хозяевами собственной судьбы» [2]. Его арестовали в начале 1979 года, обвинив в «агитации за свержение правительства диктатуры пролетариата и социалистической системы», и приговорили к 15 годам тюрьмы. В заключении оказались и десятки других людей. Со Стеной демократии было в буквальном смысле покончено, и Пекинская весна закончилась.

В ноябре 1980 года перед судом предстала нераскаявшаяся Цзян Цин и остальные члены Банды четырех. «Я была собакой Председателя Мао», – настойчиво утверждала она во время суда, который телевидение транслировало на всю страну. «Я кусала всех, кого он приказывал мне кусать».

Суд вынес смертный приговор, который смягчили до пожизненного заключения. Десять лет спустя у Цзян Цин диагностировали рак, и она повесилась. Говорят, что она нацарапала на номере газеты «Жэньминь жибао» предсмертную записку: «Председатель, я люблю тебя! Твоя ученица, твой воин идет к тебе!» [3]

В 1981 году КПК официально признала: «Культурная революция, продолжавшаяся с мая 1966 по октябрь 1976 года, ответственна за самые серьезные неудачи и самые тяжелые потери, от которых пострадали партия, государство и народ, начиная с самого основания Китайской Народной Республики».

Существует широко распространенное заблуждение, будто эта резолюция объявила наследие Мао на 70 % благом и на 30 % злом. Это не так. Она действительно признавала ответственность Мао за то, что он затеял и провел культурную революцию, и за то, что он совершал серьезные ошибки; однако все это она называла вторичным по сравнению с его достижениями, и утверждала, что он остается «великим, уважаемым и любимым лидером и учителем» китайского народа [4].

Партия принялась зачищать свои ряды от десятков миллионов непримиримых левых и реабилитировала большинство жертв культурной революции и кампании против правых; в числе прочих были посмертно реабилитированы заместитель мэра Пекина У Хань и писатель Лао Шэ. В начале 1979 года отдел пропаганды начал работу по развенчанию культа Мао; начался демонтаж его статуй и были выпущены указания по избавлению от «предметов культа», таких как значки и фарфоровые бюсты [5].

В КНР приняли четвертую по счету конституцию; она объявляла государственным языком стандартный мандаринский диалект и ограничивала пребывание на посту президента (председателя или главы государства) двумя сроками, чтобы усилить принцип коллективного правления. Хуа Гофэн покинул свой пост в 1981 году, став последним лидером КПК, которого называли председателем. В следующем году Ху Яобан (1915–1989), участник Великого похода, реформатор и союзник Дэн Сяопина, стал первым генеральным секретарем партии. Дэн Сяопин, который был самым влиятельным человеком в КНР с 1978 года до своей смерти в 1997-м, лишь однажды занимал руководящий пост: он был председателем Центрального военного совета.

Официально перевернув страницу прошлого, КПК велела населению «смотреть в будущее», сян цянь кань, что, как многие заметили, звучало точно так же, как фраза «стремитесь к деньгам».

Девять десятых из проживавших в материковом Китае 981 миллиона человек выживали на грани или ниже определенной Всемирным банком черты крайней бедности в 2$ в день. Определив неконтролируемый рост численности населения как препятствие на пути к процветанию, в 1980 году КПК объявила политику «одна семья – один ребенок». Многие партийные кадры сохранили маоистский тип мышления и любую кампанию проводили так, словно это война; по этой причине происходили бесчисленные насильственные аборты и стерилизации, особенно в сельской местности, где на тот момент проживало 80 % населения. Возросло также число умерщвлений младенцев женского пола, поскольку многие сельские жители придерживались традиционного мнения, что сыновья ценнее дочерей, что привело к серьезному дисбалансу в соотношении полов. В городах, где люди жили кучнее, а уровень образования был выше, эта политика встретила меньше сопротивления.

Когда центральное руководство ослабило свою хватку на экономике, граждане получили больше возможностей повышать свой уровень жизни, вступая в коллективные предприятия или становясь индивидуальными предпринимателями. Совместные с зарубежными партнерами предприятия возникали во многих секторах, от производства сигарет до гостиничного дела. Немногочисленные специальные экономические зоны, в числе которых был некогда скромный округ Шэньчжэнь неподалеку от границы с Гонконгом, служили экспериментальными площадками для амбициозных рыночных экономических реформ. Признав необходимость ясности в отношении права на собственность, в том числе интеллектуальную, КНР ввела в 1986 году первый гражданский кодекс. Еще одним аспектом «демилитаризации» китайского общества было умеренное ослабление запрета на религию и возрождение традиционных праздников и обычаев, в том числе в Тибете и Синьцзяне.

Дэн Сяопин, ставший в 1978 году человеком года по версии Time, вновь получил это звание в 1985 году. Многие на Западе убеждали себя, что человек, которого Мао обвинял в «пособничестве капитализму», в глубине души был и капиталистом, и демократом. В 1980-х международная торговля и инвестиции, культурный и образовательный обмен, а также добрая воля в отношении других стран внесли свой вклад в растущее благосостояние Китая и в его международное положение.

Разговор начистоту и уходящее время

В сентябре 1981 года КПК предложила Тайваню план из девяти пунктов по «мирному воссоединению». В нем повторялись изложенные ранее предложения по организации почтовой и телефонной связи и по перемещению через пролив; план также обещал, что Тайвань сохранит свою армию и капиталистический образ жизни в соответствии с формулой «одна страна, две системы». Если остров воспротивится воссоединению, Пекин не исключает применение силы. Если же он объявит о своей независимости, это будет означать войну: в мире может быть только один Китай.

Президент Тайваня Цзян Цзинго ответил: «Никаких встреч, никаких обсуждений, никакого компромисса». Он сказал, что все еще планирует «вернуть материковый Китай» и освободить его жителей от коммунистического рабства. Тайвань, несмотря на военное положение, репрессии и незалеченные исторические раны, гордился тем, что он – один из самых быстро растущих азиатских «экономических тигров» наряду с Гонконгом, Сингапуром и Южной Кореей. В 1981 году ежегодный объем ВВП на душу населения на материке составлял 197$, а на Тайване 2692$. Многих злила автократия Гоминьдана, но мало кто предпочитал коммунистическую альтернативу. Одна из карикатур изображала широко распространенную реакцию на предложенную КНР финансовую помощь: человек на старом велосипеде, одетый в потрепанный костюм Мао, машет пригоршней китайских юаней хорошо одетому человеку в дорогом седане.

Когда в 1983 году один из известных тайваньских певцов и композиторов Хоу Дэцзянь (р. 1956) проигнорировал тайваньские законы и отправился в Китай, лихорадочно заработала материковая пропаганда, превозносившая его возвращение «с целью испить молока родины». На Тайване считали, что он сбежал от долгов или от жены, что его выманили обманом, похитили или что он просто утратил связь с реальностью.

В 1982 году, в начале британско-китайских переговоров о будущем Гонконга, Дэн Сяопин настаивал, что Китай получит власть над всем Гонконгом в 1997 г. Обсуждаться могли только детали

Между тем истекало время и для Гонконга. Так называемые неравные договоры XIX века навечно передали остров Гонконг и полуостров Коулун (Цзюлун) Великобритании, однако 99-летний срок аренды Новых Территорий – 92 % острова Гонконг и места проживания половины его населения – должен был истечь в 1997 году. Британско-китайское соглашение, подписанное 19 декабря 1984 года, детально разрабатывало формулу «одна страна, две системы»: Гонконг сохранит свой образ жизни, юридическую систему и «высокую степень автономии» по меньшей мере на 50 лет начиная с 1997 года. В новой конституции для Гонконга после его передачи упоминалось, что будут проведены «демократические выборы», но не указывалась дата выполнения этого обещания.

Культурная лихорадка

В Китае отменили государственные субсидии для издателей, киностудий и других учреждений культуры, что привело к незапланированным последствиям в виде освобождения произведений культуры от маоистских ограничений. В 1970 году, во время культурной революции, у читателей был выбор из 42 газет, 21 журнала и менее чем 5000 новых книг; к 1985 году их число составляло 698, 4705 и 45 602 соответственно. Сенсационные рассказы о жизни телохранителей Мао или о пробуждении сексуальности соседствовали с первыми работами на темы феминизма и защиты окружающей среды, с историческими расследованиями и размышлениями о собственной культуре, которые отражали некоторые из проблем Движения 4 мая. Публиковались переводы многих западных книг: Ницше, Кафка и Сартр нашли в Китае новых восторженных поклонников.

Читатели также впервые познакомились с писателями Тайваня, Гонконга и республиканской эпохи. «Уродливый китаец», книга бывшего узника тюрьмы на острове Люйдао Бо Яна, вызвала горячие споры и сравнения с Лу Синем и впоследствии была запрещена. Многим нравилась дерзкая сатирическая городская проза таких молодых писателей, как Ван Шо (р. 1958). Новое поколение режиссеров, включая Чэнь Кайгэ (р. 1952) и Чжан Имоу (р. 1950), ломало установившиеся после 1949 года пропагандистские шаблоны своими историями с открытым финалом и натуралистическим изображением жизни в Китае. Художники и поэты продолжали смелые эксперименты с формой и содержанием, начавшиеся на Стене демократии. К середине 1980-х в Китае была даже первая доморощенная рок-звезда Цуй Цзянь (р. 1961). Описывая произошедший в 1980-х годах взрыв творческой деятельности и интеллектуальных исследований, люди использовали фразу «культурная лихорадка», выньхуа жэ 文化热.

КПК относилась к этим изменениям то терпимо, то с энтузиазмом, то с неудовольствием и даже с яростью. Дэн взял под свой надзор несколько идеологических кампаний, направленных против «избыточного индивидуализма», гуманизма, «буржуазного либерализма» и «духовного загрязнения» (которое также называли «духовным опиумом» – это было кодовое название западного влияния). Как только каждая из этих кампаний сходила на нет, происходил очередной взрыв культурной и интеллектуальной энергии.

В конце 1986 года, вдохновившись лекциями астрофизика и проректора университета Фан Личжи (1936–2012) о социальной ответственности интеллигенции, студенты в Шанхае, Пекине и еще в нескольких городах вышли на демонстрации за расширение свобод. Генеральный секретарь Ху Яобан выступил против приказа Дэн Сяопина исключить из КПК Фан Личжи и других откровенно высказавшихся людей – и в результате сам лишился поста.

Железный дом

Лу Синь как-то раз объяснил, как он пришел к написанию рассказа «Записки сумасшедшего». Друг попросил его написать что-нибудь для журнала «Новая молодежь». Он задумался:

Представьте себе железный дом без окон, совершенно не поддающийся разрушению. Внутри спит множество людей, и скоро они умрут от нехватки воздуха. Но они умрут во сне и не почувствуют горя от своей смерти. Скажем, вы попытаетесь разбудить их криком; проснутся несколько человек, у которых сон чуток, и будут приговорены к безутешной агонии перед смертью. Вы уверены, что поступите правильно? [6]

Его друг ответил, что если проснется достаточное количество спящих, то им, возможно, удастся вырваться из дома.

6 января 1989 года Фан Личжи написал открытое письмо Дэн Сяопину, в котором убеждал КПК отпраздновать 40-ю годовщину основания КНР, 70-ю годовщину Движения 4 мая и 200-летие Французской революции, выпустив из тюрем всех политзаключенных, в том числе и активиста Стены демократии Вэй Цзиншэна [7]. Письмо вдохновило людей на многочисленные похожие петиции, в том числе и от поколения 4 мая, и от поэта Бэй Дао. 22 февраля чиновники заявили, что эти призывы «противоречат принципам законности» [8].

15 апреля 1989 года умер Ху Яобан. В течение нескольких следующих дней студенты университетов стали собираться на площади Тяньаньмэнь; они ставили плакаты у памятника народным героям. Один из плакатов гласил: «Тот, кто не должен был умирать, умер; те, кто должен умереть, до сих пор живы». Последовавшие за этим многочисленные протесты изначально были сосредоточены на коррупции и оперировали лозунгами типа «Продай “мерседес” и спаси страну». 26 апреля «Жэньминь жибао» обвинила «крайне малое число» людей в заговоре с целью «погрузить всю страну в хаос и саботаж и отвергнуть лидерство Коммунистической партии Китая и социалистической системы».

На следующее утро десятки тысяч непокорных студентов заполнили улицы и пошли к площади, при этом число участников процессии все время росло; эта демонстрация привела к возникновению всенародного движения, требовавшего демократии, ответственности перед народом и свободы слова[72].

Никто не знает, что стало с неизвестным человеком, вставшим 4 июня в Пекине перед колонной танков, а затем растворившимся в толпе

Студенты оккупировали площадь Тяньаньмэнь весь следующий месяц. В начале мая они устроили массовую голодовку, вызвавшую еще большую общественную поддержку. Протесты помешали визиту Михаила Горбачева 15 мая; это была первая встреча между лидерами КНР и СССР со времен разрыва отношений между странами тридцать лет назад. Дэн был в ярости. После того как он ввел военное положение в столице, горожане всех возрастов вышли на улицы, чтобы помешать армии добраться до студентов на площади.

Движение начало выдыхаться, когда 2 июня автор и исполнитель песен Хоу Дэцзянь и университетский лектор и язвительный культуролог Лю Сяобо – тот самый, который сказал, что «бродячий пес» Конфуций превратился бы в «сторожевую собаку», если бы нашел владельца, – начали голодовку на площади вместе с двумя друзьями. Когда поступил приказ армии очистить площадь «максимально жестко», на прилегающих к площади улицах находились десятки тысяч людей, и тысячи оставались на самой площади. Горожане пытались помешать продвижению армейских частей. Поздней ночью 3 июня солдаты открыли стрельбу боевыми патронами.

Несмотря на то что Хоу и Лю помогали договориться об эвакуации студентов с площади, армия, по некоторым подсчетам, убила около 1000 человек в Пекине и еще несколько сотен в других городах; и еще тысячи получили ранения [9]. Опубликованные в других странах свидетельские показания рассказывали о том, что солдаты стреляли в упор в молодых женщин и что в больничных коридорах лежали горы тел. В западных СМИ эти события условно обозначили как «бойню на площади Тяньаньмэнь», однако убийства в Пекине произошли по большей части на улицах, прилегающих к площади. В официальных отчетах убитых называли мятежниками и подробно рассказывали о смертях солдат из НОАК, которых избили до смерти или сожгли коктейлями Молотова, брошенными в бронетранспортеры; их тела затем подвесили на пешеходных мостах, словно ужасные трофеи.

Многие студенческие лидеры бежали за границу с помощью сторонников из Гонконга. Через несколько дней арестовали Лю Сяобо и многих других участников движения. Хоу Дэцзянь временно укрылся в посольстве Австралии, а Фан Личжи эмигрировал в США. В последующие месяцы полиция продолжала аресты, участники протестов подвергались наказаниям в школах и на рабочих местах. Партийные, правительственные и военные чиновники, выражавшие протестующим свои симпатии, были уволены или понижены в звании. Интеллектуальное и культурное возрождение 1980-х закончилось, а с ним и любовь Запада к Дэн Сяопину.

События 1989 года оказали серьезное влияние на Гонконг. Миллионы проживающих там людей сплотились в поддержку демократии. Ежегодно 4 июня они будут проводить массовые демонстрации в память об этих событиях, пока введенные в 2020 году законы о безопасности не переведут эти собрания в разряд противозаконных.

Цзян Цзинго отменил военное положение на Тайване в 1987 году, за год до своей смерти. В 1989-м на острове была свободная пресса, а жители могли ездить на континент. Сообщения тайваньских журналистов и других свидетелей, жестко критиковавших насилие в Пекине 3–4 июня, еще больше усилили нежелание тайванцев объединяться с Китаем.

Новый мировой порядок

Пьеса Лао Шэ «Чайная» о жизни в Пекине в конце эпохи Цин и в годы революции была снова поставлена в театре в 1990 году. Пекинская публика подчеркнуто аплодировала сцене, посвященной гражданской войне, в которой владелец чайной ругает полицию за избиение протестовавших против Гоминьдана студентов. Однако улицы оставались спокойными. Лидеры КПК успешно подавили внешние признаки недовольства и сохранили власть партии перед лицом беспрецедентных требований со стороны народа и осуждения со стороны международного сообщества.

Падение Берлинской стены в конце 1989 года и распад Советского Союза встревожили сторонников жесткой политики в рядах КПК: они видели скользкую дорожку от частной собственности и рыночных цен к требованиям многопартийной демократии. Считая, что реформы зашли слишком далеко, они требовали ответа на вопрос: «Второе имя КПК – социализм или все-таки капитализм?»

Лидерами Китая были генеральный секретарь КПК Цзян Цзэминь (р. 1926) и премьер Ли Пэн (1928–2019). Дэн Сяопин, который официально отошел от дел, почувствовал, что его наследие находится под угрозой, и отправился в «инспекционную поездку по югу», наньсюнь 南巡 (то же слово использовалось для описания поездок на юг императоров Канси и Цяньлуна). Дэн посетил особые экономические зоны, Гуанчжоу и Шанхай. Находясь там, он объявил, что если реформы приносят пользу «развитию социалистических производительных сил», «увеличивают общую национальную силу социалистической страны» и «повышают уровень жизни людей», то второе имя КПК безусловно социалистическое.

Наньсюнь Дэн Сяопина подавила неуверенность касательно будущего реформ и дала толчок экономическому возрождению 1990-х. Партийное государство будет управлять народом не через классовую борьбу, а через «поддержание стабильности» (более строгий контроль соблюдения правил), «гармонию» (социальное единение через насаждение идеологии и цензуру), «патриотическое воспитание» (использование силы национализма) и построение «социалистической рыночной экономики».

Ключевым посылом патриотического воспитания было то, что в 1949 году КПК покончила с «сотней лет унижения», которая началась в период «опиумных войн». Изображение руин Западных дворцов в Юаньминъюане использовалось для укрепления людей в мысли, что только КПК может способствовать развитию Китая и защитить его от враждебного мира. Поколения, воспитывавшиеся после событий на Тяньаньмэнь, чьи родители росли на классовой борьбе, чьих старших братьев и сестер соблазняли мечты о демократии, с самого раннего возраста приучали к ущемленному национализму и к обещаниям экономических перспектив.

Завершилась эпоха «железной миски риса» – гарантированной на всю жизнь занятости, жилья, медицинского обслуживания и образования для детей. КПК позволила частным предпринимателям вступить во владение многими промышленными предприятиями и службами, которые прежде оставались монополией государства; был отчасти снят контроль за ценами, а инвестиции и ведение бизнеса стали проще как для граждан КНР, так и для иностранцев. В эпоху Мао почти все путешествия, в том числе по своей стране, ограничивались официальными поводами; в середине 1990-х, с введением двух выходных дней и с увеличением количества государственных праздников, внутренний туризм стал стремительно развиваться.

Польза от реформ была неоднозначной. Уменьшение числа госпредприятий привело к всплеску безработицы в городах. Прибрежные районы оставили далеко позади глубинку, а сельские регионы с трудом сводили концы с концами, в то время как города процветали. К 1993 году 62 миллиона человек покинули деревню, чтобы работать на заводах, шахтах и стройках, а также в качестве строителей, уборщиков, поваров и нянь для представителей быстрорастущего среднего класса. Однако без официального вида на жительство в городах, хукоу 户口, они не могли записать детей в школу или получить доступ к социальному обеспечению по месту своей работы.

В 1996 году в возрасте 94 лет умер последний императорский евнух Сунь Яотин, чья семья кастрировала его незадолго до падения Цин. Будучи стариком, он все еще оплакивал воспоминание о том, как в 1966 году, в страхе перед хунвейбинами, его семья уничтожила его «сокровище».

Дэн Сяопин умер в 1997 году, всего за несколько месяцев до передачи Китаю Гонконга – события, до которого он надеялся дожить. (Макао вернулся под юрисдикцию Китая накануне нового тысячелетия.) Представители старой гвардии умирали один за другим, на их место приходила новая. Си Цзиньпин стал членом Центрального комитета КПК.

Угадайте, кто вернулся

Лу Синь говорил, что существует два способа атаковать подлинного гения: подавление и возвеличивание. В 1994 году КПК, которая когда-то осудила Конфуция, организовала в стране международный симпозиум в честь 2545-й годовщины его рождения. Его преданность социальной стабильности, умеренности и уважению к власти теперь могла хорошо послужить целям партии. Вновь обретенное уважение отражало желание партии считаться законной наследницей и хранительницей традиционной китайской культуры.

Образ мыслителя тоже был полезен. В 2004 году в Сеуле открылся первый в мире Институт Конфуция. Институтами Конфуция руководит Министерство образования; они продвигают культурно-гуманитарное влияние КНР за рубежом через изучение языка и культурные мероприятия. С тех пор эти институты выселили из некоторых университетов в США, Канаде и ЕС, обвинив во вмешательстве в ученые дискуссии на тему Тибета, Тайваня и событий на Тяньаньмэнь. Официальная китайская пресса возложила вину за закрытие институтов на антикитайские настроения и на «страх Запада или невежество других культур, или и то и другое» [10].

Однажды в 2011 году жители Пекина, проснувшись поутру, обнаружили 9,5-метровую статую Конфуция на площади Тяньаньмэнь перед Государственным музеем. Неомаоисты разразились в сети разгневанными высказываниями по поводу почестей этому «колдуну-рабовладельцу». Статуя исчезла так же внезапно, как и появилась, – ее перенесли во внутренний двор музея. Неомаоисты ликовали [11]. Другие жители столицы шутили, что Конфуцию не удалось получить хукоу на проживание в столице. Спустя 2500 лет после своей смерти старый мудрец остался столь же противоречивой фигурой.

При Мао КПК осуждала любую религию как духовный «опиум» или суеверие. После краха маоизма произошел серьезный всплеск интереса к религии и духовности. Эпоха реформ разрешила исповедовать религию, прописав для этого определенные условия: например, католики должны были молиться в «патриотических» церквах, которые не признавали власть папы римского.

В Синьцзяне в 1990-х годах началось возрождение исламских культурных и религиозных практик. Этот регион занимает примерно одну шестую территории КНР; в нем находится одна пятая запасов нефти, природного газа и угля. Распад СССР и возникновение на границе с Синьцзяном центральноазиатских государств – Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана – вынудили постоянный комитет политбюро собраться в 1996 году для обсуждения потенциальных угроз для стабильности региона, в числе которых был и рост уйгурского сепаратизма.

Как и в Тибете, КПК наращивала безопасность и свое пребывание в Синьцзяне, поощряя миграцию ханьцев в этот регион. В 1949 году ханьцев в Синьцзяне было менее 7 %, к 2020 году их число составляло уже 40 % [12]. Государство также вложило около 100 миллиардов юаней в экономическое развитие региона, хотя многие уйгуры (как и тибетцы) жаловались, что большинство благ достается ханьцам.

На всей материковой части Китая распространилась мода на цигун 气功 – древний вид лечения и гимнастики, подразумевающий работу с ци. Некоторые мастера цигун через истолкование философии, подвергшейся влиянию даосизма, приобрели многочисленных благоговейных последователей. В династические времена таковы были корни многих восстаний; в середине 1990-х КПК взяла все группы цигун под наблюдение.

Одна группа, возглавляемая самопровозглашенным целителем Ли Хунчжи (р. 1951), оказала сопротивление. Фалуньгун объединила в себе буддийские и даосские идеи о сострадании с расизмом, гомофобией и убеждением, что инопланетяне опустошают души человечества для нечестивых целей. КПК объявила Фалуньгун «феодальным суеверием». Ли Хунчжи переехал в США, но Фалуньгун продолжила расти. В 1999 году, когда в КПК состояло чуть больше 63 миллионов человек, Фалуньгун заявляла о 70 миллионах адептов. В апреле 10 000 приверженцев движения окружили Чжуннаньхай, штаб-квартиру КПК, в молчаливом протесте. Потрясенное руководство партии сочло это самым серьезным политическим инцидентом с 1989 года и запретило группу.

С тех пор Фалуньгун обвиняет КПК в серьезных нарушениях прав человека, включая отбор донорских органов у попавших в тюрьму участников движения. Секта продвигает свои идеи за рубежом через базирующиеся в США средства массовой информации, включая правую газету Epoch Times, телеканал New Tang Dynasty и гастролирующий проект «Шэнь Юнь», сочетающий в себе квазитрадиционные театральные и культурные представления и антикоммунистический агитпроп.

Выход в свет и закручивание гаек

Доступ к интернету стал шириться с середины 1990-х годов; с ним вместе росла и многоуровневая система слежения, контроля и цензуры, прозванная Великим китайским файерволом. КПК полностью контролировала выражение политических взглядов в сети и вне ее и пристально следила за религией, в то время как некогда всесторонний надзор за частной жизнью людей несколько ослаб. В 1997 году была декриминализована гомосексуальность, а в 2001-м Ассоциация психиатров Китая удалила ее из официального списка психиатрических заболеваний. Однако до сих пор поступают сообщения о насильственной репаративной терапии, да и предрассудки живы: некоторые школьные учебники продолжают чернить гомосексуальность как «социальную проблему» Запада, результат «духовной пустоты» капитализма [13]. На сленге гомосексуалов называют «товарищами», тунчжи 同志, что очень раздражает КПК.

В первый год нового века КНР вступила во Всемирную торговую организацию, а Пекин получил право принимать у себя Олимпийские игры 2008 года. В 2002 году Китай и Ассоциация государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) приняли на себя обязательство «конструктивно» обсуждать претензии на спорные острова, рифы и отмели в Южно-Китайском море. Пока гигантские часы на площади Тяньаньмэнь отсчитывали дни, часы, минуты и секунды до Олимпийских игр, западные комментаторы вновь взволнованно провозглашали новый век открытости, капитализма и демократизации, как они уже делали это в начале 1980-х. Некоторые называли Олимпийские игры «выходом в свет» для КНР.

Годовой объем ВВП на душу населения в американских долларах составлял 156$ в 1978 году, перевалил за 1000$ в 2001-м и достиг 3832$ в 2009-м [14]. К этому времени КНР могла похвастаться самой высокой численностью городского населения в мире: она составила около 600 миллионов человек, многие из которых могли стремиться к ценностям среднего класса – собственному жилью и путешествиям за границу. Около 40 % населения в возрасте до 30 лет знали лишь растущий уровень жизни и расширяющиеся возможности. Однако оставались и проблемы – такие, как усугубление неравенства между городскими и сельскими территориями; кроме того, несмотря на растущие доходы, высокие цены держали фактическую бедность выше уровня, заявленного официальной статистикой. Быстрое развитие также привело к увеличению эксплуатации и ухудшению уровня безопасности на рабочих местах, а также к насильственным, порой незаконным закупкам девелоперами пахотной земли. Становились очевидными издержки экономического чуда для окружающей среды: уровень загрязнения воздуха, почвы и воды резко вырос. Коррупция среди официальных лиц сыграла свою роль: вновь появилась проституция и наркомания, мужчины стали заводить наложниц, распространилась торговля людьми и венерические заболевания.

Более того, с 1990 по 2000 год налоговое бремя на крестьян увеличилось в пять раз, как замечают авторы Чэнь Гуйди и У Чуньтао в своей книге «Утонет ли лодка в воде?» (Will the Boat Sink the Water?), ставшей бестселлером и затем запрещенной в Китае. В 2000 году средняя цифра налога составляла 146 юаней на человека – в шесть раз больше, чем налог для жителей городов с более высокими зарплатами. Сельские жители облагались также 93 категориями различных дополнительных платежей, в том числе сбором на финансирование деятельности сельской Лиги коммунистической молодежи [15]. Название книги взято из высказывания императора династии Тан Тай-цзуна, который сравнил крестьянство с водой, а государство – с лодкой: «Вода держит на себе лодку, но она может ее и потопить».

В 2002 и 2003 году соответственно Ху Цзиньтао (р. 1942), инженер-гидроэнергетик, добившийся известности через Лигу коммунистической молодежи, и Вэнь Цзябао (р. 1942), инженер-геомеханик и бывший протеже Ху Яобана, стали генеральным секретарем КПК и председателем государства. Вэнь Цзябао снизил налоговое бремя для работников сельского хозяйства и обеспечил контроль за мерами по уменьшению неравенства в доступе к здравоохранению и образованию. Ху Цзиньтао торжественно пообещал поощрять свободное от конфликтов «гармоничное социалистическое общество», при этом подавляя инакомыслие и пресекая деятельность зарождающихся гражданских сообществ – юристов, специализирующихся на правах человека, активистов и неправительственных организаций, работающих в области окружающей среды и прав трудящихся. Однако же только в 2005 году, согласно статистике, опубликованной на эту тему Министерством общественной безопасности, по всей стране произошло около 87 000 протестов, или «массовых инцидентов», – число, в десять раз превышающее статистику предыдущего десятилетия [16].

Мировой финансовый кризис 2007–2008 годов стал настоящим подарком для пропагандистов КПК, утверждавших, что он выявил пороки капиталистической системы. Однако год олимпийской гордости для КНР выявил точки напряженности в ее системе. И Синьцзян, и Тибет попеременно сотрясали волнения, подавляемые властями.

В мае 2008 года землетрясение магнитудой 8 баллов опустошило провинцию Сычуань. Погибли около 90 000 человек, в том числе более 5000 детей, многие из которых не смогли выбраться из школьных зданий, крошившихся, по свидетельствам очевидцев, подобно тофу. Политика «одна семья – один ребенок» означала, что мало кто из этих детей имел братьев или сестер. Неологизм шиду 失独 («потеря единственного») выразил безутешное горе родителей, потерявших единственного ребенка. Было ясно, что неустойчивость «зданий из тофу» стала результатом того, что чиновники разворовывали средства на их строительство.

Государственная коррупция выявилась и в скандале с испорченным молоком, разразившемся в июле 2008 года: сотни тысяч людей, включая 54 000 младенцев, пострадали от повреждения почек, вызванных сухим молоком, в котором настоящее молоко заменили на меланин (меланин увеличивает содержание белка и рыночную стоимость разбавленного водой сухого молока). Прошло меньше 20 лет с тех пор, как студенты призывали КПК «продать “мерседесы” и спасти народ», но коррупция лишь усугубилась.

Футуристический стадион «Птичье гнездо», принимавший Олимпийские игры 2008 г., соавтором которого выступил архитектор Ай Вэйвэй. Позже художник впал в немилость у режима – отчасти за то, что расследовал детские смерти во время землетрясения в Сычуани, – и покинул страну в 2015 г.

КПК подвергала цензуре сообщения об этом и других делах и ощетинивалась в ответ на критику из-за рубежа. Ничто не должно было испортить великий праздник. 8 августа 2008 года на церемонии открытия игр, постановщиком которой стал режиссер Чжан Имоу, зрители увидели поющих конфуцианцев и марширующих воинов Терракотовой армии, флот Чжэн Хэ, «четыре великих изобретения», пышное огненное шоу и многие другие сцены, разыгранные тысячами выступающих, двигавшихся и танцевавших с идеальной синхронностью, – величественное зрелище единства, триумф национальной гордости.

Историк Сыма Цянь писал: «Отказ одного достойного человека перевешивает согласие большинства» [17]. Лю Сяобо – культуролог, ставший демократическим активистом, – попадал в тюрьму и трудовые лагеря и выходил из них начиная с 1989 года. Теперь он помог составить проект манифеста «Хартия-08», названного так в честь диссидентской чешской Хартии-77. Манифест подписали более 300 представителей интеллигенции, активистов и официальных лиц; он был опубликован в декабре 2008 года и призывал «не проводить улучшающие реформы существующей политической системы, а положить конец некоторым из ее сущностных характеристик, в том числе и однопартийному правлению, и заменить их системой, основанной на правах человека и демократии» [18].

Лю Сяобо арестовали и в 2009 году приговорили к одиннадцати годам тюремного заключения за «подстрекательство к свержению государственной власти». В 2010 году ему заочно присудили Нобелевскую премию мира. Он умрет от рака печени в 2017 году, все еще находясь в заключении.

Экономический рост продолжался, и в 2010 году Китай обогнал Японию – страну со второй по величине экономикой в мире. Однако гнев, вызванный коррупцией, тоже рос. Доступ к интернету – к 2011 году в Китае было 513 миллионов пользователей, почти половина из них зарегистрирована на сайте микроблогов Weibo – осложнил для КПК попытки скрыть коррупционные преступления. 23 июля 2011 года два скоростных поезда столкнулись недалеко от восточного города Вэньчжоу. Шесть вагонов сошли с рельсов, два упали с виадука с высоты около сорока метров. Десятки людей погибли, многие были ранены. Ехавший в поезде студент послал на Weibo сигнал бедствия, привлекший внимание международных СМИ. Другие микроблогеры публиковали видео, на которых рабочие закапывают сошедшие с рельсов вагоны под виадуком, обвинив власти в том, что они фактически скрывают улики. В официальных СМИ о крушении сообщили очень коротко; «Жэньминь жибао» даже опубликовала редакционную статью против стремления к «запятнанному кровью ВВП». Затем освещение этого события в СМИ резко прекратилось, и началась новая кампания против «распространения слухов в интернете» [19].

В самом сенсационном деле о коррупции был замешан Бо Силай (р. 1949), член политбюро, чей отец Бо Ибо участвовал в Великом походе вместе с отцом Си Цзиньпина. Обходительный и харизматичный Бо был секретарем партии в юго-западном округе Чунцин и с энтузиазмом пропагандировал ретрореволюционную «красную» культуру. В результате антикоррупционной кампании был снят с должности начальник его Бюро общественной безопасности, чья жена предоставила следователям фотографии мужа в постели с несовершеннолетними проститутками и сообщила о местонахождении его незаконных богатств (зарытых под их прудом с золотыми рыбками) [20]. После того как жена Бо Гу Кайлай в 2011 году убила британского делового партнера, якобы отказавшего ей в просьбе помочь перевести за границу значительное и нечестно нажитое состояние этой семейной пары, и Бо и Гу приговорили к пожизненным срокам.

11 октября 2012 года Мо Янь (р. 1955), бывший солдат НОАК, стал первым живущим в материковом Китае писателем, получившим Нобелевскую премию по литературе. В своей речи при получении премии в Стокгольме он сравнил цензуру в КНР с «необходимыми проверками» службой безопасности аэропорта. Несколько недель спустя сайт The New York Times столкнулся с этими «необходимыми проверками» за обнародование информации о том, что семья Вэнь Цзябао накопила состояние по меньшей мере в 2,7 миллиарда долларов [21]. В следующем месяце Ху Цзиньтао предупредил, что бич коррупции, если ее не обуздать, может «привести к краху партии и к падению государства» [22].

В 2012 году китайский социолог Сунь Липин (р. 1955) предположил, что перед КНР открываются четыре возможных пути. Один из них – возврат к эгалитарному популизму в стиле Мао, уменьшение неравенства и снижение коррупции, но при этом риск вернуть иррациональность и насилие эпохи Мао. Вторым путем было углубление реформ и дальнейшая приватизация экономики, несмотря на увеличившееся неравенство. Третий путь – сохранение существующего положения. Четвертый – продолжение реформ и одновременное применение идей честности, справедливости и всеобщих ценностей [23].

В ноябре того же года КПК назначила Си Цзиньпина новым Генеральным секретарем и председателем Центральной военной комиссии. В марте следующего года Всекитайское собрание народных представителей назовет его президентом КНР. КПК выбрала свой путь, и скоро он станет немного похож на первый.

15

Новая эра Си Цзиньпина

Появление воинов-волков

В 1980 году Дэн Сяопин, настаивавший на том, что право занимать высшие руководящие посты должно быть ограничено двумя последовательными пятилетними сроками, заявлял, что ни одному человеку не должно быть позволено занимать высшую должность бесконечно. К 2012 году в Китае уже прошли два непрерывных цикла руководства, каждый по десять лет. Затем в 2018 году Всекитайское собрание народных представителей, следуя приказам КПК, отменило ограничение в виде двух сроков. Си, как и Мао до него и подобно императорам прежних времен, потенциально мог находиться у власти всю жизнь; с трудом завоеванная система упорядоченной сменяемости власти была разрушена. Цензура спешно вычищала из китайского интернета комментарии типа «Мы вернулись в эпоху династии Цин».

Одной из первых инициатив Си на посту генерального секретаря стал запуск самой амбициозной за последние десятилетия кампании по борьбе с коррупцией, которая должна была поймать в свои сети «тигров» (высокопоставленных чиновников) и «мух» (чиновников низшего звена). Кампания получила широкую общественную поддержку. В государственных СМИ Си изображался как доступный, эгалитарный и простой человек; в частых восторженных репортажах описывалось, как «папа» (или старший дядя) Си Дада 习大大 живет обычной будничной жизнью: например, ест «народный завтрак» – недорогие булочки со свининой – в обычном переполненном пекинском ресторане.

В 2012 г. Си Цзиньпин стал первым главой партии и государства, родившимся после 1949 г. Такого культа личности в Китае не бывало со времен Мао

Си внедрил «китайскую мечту»: национальное обновление, при помощи которого процветающий Китай займет принадлежащее ему по праву место в мире. Когда в начале 2013 года популярная южная газета выпустила редакторскую статью, в которой говорилось, что «китайская мечта» должна включать в себя конституционализм, – имея в виду, что даже КПК несет ответственность перед законом, – редакцию вынудили заменить оскорбительную статью на новую, озаглавленную «Мы никогда не были настолько близки к своей мечте» [1]. КПК запретила университетам внедрять такие «западные ценности», как гражданское общество и всеобщие права, или рассказывать об «исторических ошибках» – кампании против правых и культурной революции, обрекая таким образом ключевые эпизоды современной китайской истории на превращение в то, что Оруэлл называл «дырами памяти».

В 2016 году КПК объявила Си Цзиньпина «руководящим ядром» – похвала, которой до него удостаивались только Мао, Дэн и Цзян Цзэминь. Этот статус подразумевает законное влияние, при котором другим людям трудно спорить с его решениями. КПК пересмотрела конституцию, чтобы привести в соответствие «учение Си Цзиньпина о социализме с характерными чертами Китая» и сделать его «ведущей идеологией». К тому моменту у Си набралось столько официальных званий (в числе прочего он стал главнокомандующим новым Объединенным оперативным центром НОАК), что он получил прозвище Председатель Всего[73]. Хотя это вызывает в памяти Хунъу – императора династии Мин, который настаивал на централизации власти в своих руках, сам Си видит себя возвещающим золотой век, подобный эпохе Цяньлуна, – богатый, с процветающей культурой и сильной армией.

В 2020 году КПК объявила об искоренении в Китае «абсолютной бедности». Сотни миллионов жителей страны, примерно 59 % населения, подпадают под определение среднего класса с размером собственных активов от 10 000$ до 100 000$. В 2020 году в стране было 799 долларовых миллиардеров (на 173 больше, чем в США) и 4,45 миллиона миллионеров. Многие из этих предпринимателей – члены КПК (неслыханная ситуация во времена Мао). Число членов КПК выросло до 92 миллионов. Члены партии, составляющие 6,6 % населения, в среднем лучше образованны, чем народ в целом, и заняты во всех профессиях из всех областей. Около 80 % из них родились в 1980–1990-х годах [2]. Мао не узнал бы ту партию, которую он помог основать, с ее новыми «центрами по обслуживанию партийных масс», в которых наряду с лекциями по учению Си Цзиньпина и бюрократическими службами предлагаются спортивные занятия, караоке и блицсвидания.

Китайская мечта – это и мечта о мире, объединенном под руководством КНР в Сообщество единой судьбы человечества. По словам Джереми Барме, эта концепция обеспечивает «содержание и дипломатическую архитектуру» представлению эпохи Цин о Поднебесной, основанному на «вере в то, что Китай может быть великой моральной, политической и экономической силой» [3]. Инициатива «Один пояс – один путь», подразумевающая помощь другим странам объемом в триллион долларов и создание инфраструктуры инвестиций, – это представление Си Цзиньпина о том, как связать вместе это большое «сообщество единой судьбы», с отсылками и к Великому шелковому пути, и к морским путешествиям адмирала эпохи Мин Чжэн Хэ. Цель этой инициативы – усиление мягкой власти и глобального влияния КНР в период упадка Америки через образовательный, научный и культурный обмен. Лозунгом отношений с другими странами в эпоху Мао была фраза «У нас есть друзья по всему миру»; лозунг новой эры вполне может звучать так: «У нас есть клиенты по всему миру». «Один пояс – один путь» также продвигает альтернативную, авторитарно-дружелюбную модель Китая, или Пекинский консенсус для развития, в котором приоритет отдается процветанию и стабильности, а не политическим свободам и выбору.

Мао желал быть лидером развивающейся страны. Дэн Сяопин настаивал на том, что на международной арене Китаю следует «скрывать свои возможности и занимать выжидательную позицию». Си Цзиньпин, напротив, объявил, что Китай всегда должен быть «строителем мира во всем мире, участником мирового развития и защитником международного порядка». Если международный порядок не соответствует его интересам (как, например, в 2016 году, когда Гаагский суд вынес постановление, запрещающее КНР претендовать на острова, рифы и отмели в Южно-Китайском море) [4], Пекин просто отказывается его придерживаться. Если при Мао Китай «поднялся», чжаньцилай 站起来, а при Дэн Сяопине «процветал», фуцилай 富起来, то Си Цзиньпин провозгласил, что при нем страна «усилится», цянцилай 强起来.

Воины-волки и технолегизм

«Воин-волк 2» – это снятый в жанре «Рэмбо» боевик 2017 года о китайском солдате, который выполняет спецоперацию в Африке и побеждает порочных американских наемников. Для рекламного слогана фильма были использованы слова генерала Западной Хань: «Мы казним всякого, кто оскорбит великую Хань, не важно, насколько они далеко», которые после модификации звучат так: «Мы казним всякого, кто оскорбит наш Китай, не важно, насколько они далеко!»

В эпоху реформ случались заметные всплески националистического гнева; некоторые из них были нацелены на Японию из-за ее попыток обелить свое вторжение в Китай и территориальных споров. В 1999 году вспыхнули антиамериканские настроения из-за бомбардировки НАТО китайского посольства в Белграде (которая, по утверждению НАТО, была случайной и во время которой погибли три гражданина Китая) в ходе авиационной кампании в Косове. Протестующие осадили посольство США в Пекине и атаковали консульства в Чэнду и Гуанчжоу. Через четыре дня государственные СМИ опубликовали извинения президента Клинтона, и полиция остановила демонстрации. КПК в свойственной ей манере позволила демонстрантам-патриотам достаточную свободу действий, чтобы они могли выразить свою точку зрения, а затем взяла ситуацию под контроль.

«Воин-волк 2» стал самым кассовым фильмом в истории материкового Китая и дал название агрессивному оскорбленному национализму новой эры

Воины-волки новой эры, впитавшие чувство обиды и одновременно уникальности, поощряемое десятилетиями патриотического воспитания, пользуются относительной безнаказанностью в пространстве, которое в остальном подвержено цензуре и контролю. Действуя главным образом в интернете, они троллят, публикуют личные данные и провоцируют насилие в отношении любого, будь он китаец или иностранец, кто, по их мнению, оскорбил «наш Китай». «Мы не добились никакого прогресса», размышляла в 2020 году Цзы Чжуньюнь (р. 1930), историк дипломатии, член Академии социальных наук. «Вдовствующая императрица Цыси все еще правит двором в Пекине; ниже бурлят мутные воды, в которых по-прежнему процветают “боксеры” – патриотически настроенные бандиты». Что касается «тех мужчин и женщин, у которых есть совесть и здравый рассудок и которые хотят быть услышанными», писала она, они «постоянно подвергаются цензуре, их заставляют молчать, их голоса заглушают» [5].

КПК считает «боксеров» героями антиимпериализма. В известной статье, опубликованной в 2006 году, историк Юань Вэйши (р. 1931) сокрушался, что студентов учат благоговеть перед грубой и невежественной толпой. Он с осуждением говорил о том, что им рассказывают о пожаре в Юаньминъюане, но при этом не сообщают о пытках членов англо-французской делегации, которые стали прямым поводом для разрушений. Он писал, что удаление политически неудобных аспектов истории из учебников стимулирует воспаленный и иррациональный национализм, который вредит способности Китая вести себя ответственно на мировой арене. Чиновники обвинили Юаня в том, что он «ранил чувства китайского народа». Печатный орган был закрыт до тех пор, пока не опубликовал отказ от этой статьи. В новой эре само появление такой статьи было маловероятным. Саморефлексирующий дух Движения 4 мая не мертв, но, похоже, КПК полна решимости его похоронить; в новой эре 4 мая – это чисто патриотическое, антиимпериалистическое движение.

В речи, обращенной к лидерам КПК в 2018 году, Си обратился к проблеме «династического цикла». В Яньане, в беседе с журналистом Хуан Яньпэем, Мао предположил, что эту проблему можно преодолеть при помощи демократии, – и выполнил эту задачу по-своему. Си сказал, что приговором для династий была коррупция и раздробленность, поэтому для преодоления этих проблем требуется дисциплина, единство и верность идеологии [6].

В 2019 году КПК выпустила приложение для смартфонов Сюэси цянго 学习强国, что означает «учись и укрепляй нацию» или «изучай Си и укрепляй нацию». Приложение объединяет в себе выполненный в игровой форме эквивалент цитатника Мао, занятия по политологии и карманный дан ань (личное досье) и позволяет пользователям зарабатывать баллы, овладевая учением Си Цзиньпина. КПК потребовала, чтобы ее члены и многие работники государственного сектора ежедневно проводили время в приложении, причем от того, насколько старательно они в нем работают, зависят последствия в реальном мире.

Приложение (часть цифровой пропаганды) встраивается в другие системы социальных кредитов, которые следуют легалистскому принципу поощрения и наказания и поэтапно вводятся на разных платформах по всей стране. Одобряемое поведение – взносы на благотворительность, забота о пожилых или волонтерская помощь на сборе урожая – приносит вознаграждение в виде повышения класса обслуживания в отелях, лучшей работы или более высокой скорости интернета. Если же человек не пришел в ресторан, где у него забронирован столик, не выплатил долг, демонстрирует татуировки или распространяет «политические слухи», то, в зависимости от серьезности нарушения, это может привести к запрету на путешествия на поезде или самолете, к отказу в хорошей должности или к публичному позору на огромных цифровых стендах[74].

Социальный кредит – это часть более масштабной системы сбора данных и других форм технологического и физического слежения, которые к 2020 году превратили граждан КНР в одних из самых контролируемых людей на планете. Некоторые города могут похвастаться тем, что в них установлено более 100 камер видеонаблюдения на 1000 жителей [7]. Проект «Небесная сеть», тяньван 天网, интегрирует большие данные, биоданные, распознавание лиц и социальные системы слежения и контроля; свое название проект получил из «Дао дэ Цзин» Лао-цзы: «Ничто не ускользнет от великой небесной сети».

В середине 2020 года сеть стала еще шире с объявлением о новой кампании по «коррекции», призванной очистить законодательный аппарат и службы безопасности КНР от коррумпированных и «нелояльных» элементов. Министерство юстиции описало кампанию как «самостоятельную революцию, соскребающую яд с костей и несущую очищение». Государственный совет тем временем издал указания, запрещающие правительственным и государственным служащим выражать любые идеи, отклоняющиеся от линии партии, даже в частных беседах, или читать и просматривать неавторизованные материалы в свободное время. Это напомнило запрет цинского советника Ли Сы на старинные книги и песни [8], однако теперь ученых хоронили другими способами. К примеру, Сюй Чжанжунь (р. 1962), профессор юриспруденции в престижном Университете Цинхуа и один из самых жестких критиков Си Цзиньпина, потерял работу, пенсионные накопления и свободу публиковать свои труды; ему был запрещен доступ к любым формам финансовой поддержки. Другие подверглись аресту, причем китайская судебная система фактически гарантирует арестованному тюремное заключение: 99 % тех, кому предъявили обвинение в преступлении, признаются виновными в судах КНР. Такого тоталитарного контроля над жизнью людей КПК не добивалась со времен культурной революции.

Чтобы помочь гражданам скрупулезно проанализировать хитросплетения учения Си Цзиньпина, «Жэньминь жибао» опубликовала полезный гид в виде визуально-смысловой карты

Главными угрозами для Китая Си Цзиньпин назвал вторжение, свержение и разделение [9]. Он также любит цитировать слова неоконфуцианского чиновника эпохи Сун Су Ши (известного как поэт Су Дунпо): «Из всех несчастий под небесами самое губительное – появление социальной стабильности, когда элементы нестабильности скрываются под поверхностью. Пассивно наблюдать за такой бедой, не пытаясь с ней бороться, – значит позволить ей разрастись до точки невозврата».

Элементы нестабильности

На ежегодных встречах Всекитайского собрания народных представителей и Народного политического консультативного совета Китая всегда присутствуют тибетцы, уйгуры и представители других народностей в ярких традиционных костюмах; однако государственная этническая политика становится все более принудительно ассимилятивной; она продвигает «китайскую» национальность, которая замещает этническую принадлежность. Приоритет путунхуа над местными языками в школах, постоянно растущий уровень миграции ханьцев, подавление религиозных практик и рост полицейского надзора, наблюдения и контроля заставляют Синьцзян, Тибет, Внутреннюю Монголию и другие регионы бурлить от недовольства[75].

Китайское правительство усилило свое военное присутствие, полицейский надзор и наблюдение в Синьцзяне после нескольких случаев насилия между уйгурами и ханьцами и нескольких изолированных террористических атак сторонников независимости для уйгуров. Начиная с 2017 года государство по некоторым сообщениям интернировало больше миллиона уйгуров, казахов и других мусульман в сотни концентрационных лагерей – за то, что они отращивали бороды, имели дома Коран или рожали слишком много детей. По доходящим до западных стран рассказам выживших или родственников задержанных, людей в лагерях пытают, морят голодом, отнимают у них детей, заставляют трудиться на тяжелых работах, проявляют не имеющую оправдания жестокость, заставляют их есть свинину и пить алкоголь и применяют к ним другие меры, которые, по словам правозащитников, приравниваются к культурному геноциду [10]. Тысячи мечетей и храмов разрушены или превращены в бары и магазины. Пекин описывает эти лагеря как «центры дерадикализации» и «школы профессиональной подготовки». Он опровергает все обвинения в злоупотреблениях и утверждает, что объем ВВП на душу населения в Синьцзяне (в 2018 году он в три раза превышал этот показатель в Индии) представляет собой свидетельство «защиты прав человека».

За десятилетие, прошедшее с 2009 года, более 100 тибетцев совершили акты самосожжения в знак протеста против проводимой политики, в том числе против отъема детей из семей. Далай-лама тоже использовал термин «культурный геноцид». В 2020 году новые правила запретили вывешивать молитвенные флаги – эта популярная религиозная практика придавала тибетскому пейзажу одну из самых характерных его черт.

Эти события все еще продолжаются; их корни слишком глубоко уходят в историю, чтобы можно было найти простое решение.

КПК под руководством Си Цзиньпина также пытается подавить и другие виды религиозных практик. К 2018 году еврейское сообщество в Кайфыне, которое некогда использовало слова с татуировки Юэ Фэя, чтобы объявить о своей верности Китаю, сократилось примерно до 500 человек, большинство из которых не соблюдает религиозные ритуалы. Правительственные агенты провели рейды по нескольким оставшимся центрам сообщества, срывая еврейские тексты и забрасывая грязью миквы (ритуальные резервуары с водой) [11]. Общим поводом для нападений на религиозных мусульман, евреев, тибетских буддистов, членов «непатриотических» (несанкционированных) христианских и католических церквей и представителей движения Фалуньгун были их реальные или предполагаемые связи с иностранными властями, государствами или организациями.

Еще одним «элементом нестабильности» остается Тайвань. В 2020 году президент Цай Инвэнь (р. 1956), представительница Демократической прогрессивной партии острова, выступающей против объединения с Китаем, с большим отрывом победила соперников и заняла кресло на второй срок. По результатам опросов рекордные 83,2 % населения считают себя тайванцами, только 5,3 % – китайцами[76] и 6,7 % – и теми и другими (остальные отказались отвечать) [12]. За время правления Си Цзиньпина КНР оказывала давление на страны, международные организации, авиалинии и корпорации, убеждая их изолировать Тайвань или присоединиться к мнению о том, что Тайвань – неотъемлемая часть Китая, и без конца повторяет давнюю угрозу взять остров силой.

В Гонконге растущее число нарушений правила «одна страна, две системы», в том числе похищения независимых издателей и книготорговцев, вызвало серию протестных движений[77]. В 2019 году кульминацией этих протестов стали самые массовые демонстрации за всю историю Гонконга; они произошли после того, как административный секретарь Кэрри Лам предложила принять закон об экстрадиции, по которому граждан Гонконга, нарушивших китайские законы, – например, агитаторов за демократию – можно будет отправлять на материк и судить там. Протестные лозунги, в числе которых звучало «Возвращение Гонконга – революция нашего времени!», и призывы к тройным забастовкам студентов, рабочих и бизнесменов (термин «тройная забастовка» использовали антиимпериалистические активисты в начале ХХ века) привели в ярость КПК, которая обвинила в волнениях иностранных агитаторов [13]. За семь месяцев протестов полиция применяла к протестующим оружие нелетального действия и боевые патроны, слезоточивый газ, перцовые аэрозоли и водяные пушки; в ответ порой летели коктейли Молотова и кирпичи. Гонконг не видел подобного насилия со времен протестов 1967 года. В конечном итоге Лам отозвала законопроект об экстрадиции, но в других требованиях протестующим было отказано, в том числе и в независимом расследовании жестоких действий полиции. В конце года на выборах в местные советы[78] – единственных выборах, на которых существует всеобщее избирательное право, – победила продемократическая оппозиция.

В 2020 году Всекитайское собрание народных представителей приняло для Гонконга закон о национальной безопасности, запрещающий «подрывную деятельность», отменяющий гарантии законодательной и судебной автономии в конституции и дающий тайной полиции с материка право действовать на территории Гонконга. Прошли массовые аресты продемократических активистов и рейды в независимых СМИ. Принцип «одна страна, две системы», со всеми его целями и намерениями, больше не работает.

В материковом Китае новая эра положила конец терпимости к зарождающемуся гражданскому обществу, которое развивалось в 1980–1990-х годах и занималось такими вопросами, как феминизм и права трудящихся. За несколько дней до празднования Международного женского дня в 2015 году пекинская полиция арестовала пятерых женщин, планировавших выйти на демонстрацию против сексуальных домогательств. Задержание пяти феминисток стало первым случаем подавления деятельности по защите прав женщин в истории КНР. Слово «феминизм», нуцюань 女权, попало в постоянно расширяющийся список подцензурных слов, а вскоре за ним последовал и хештег #MeToo[79], несмотря на резонансные дела о сексуальных домогательствах (или по их причине). На Международном экономическом форуме 2019 года по значениям глобального индекса гендерного разрыва Китай оказался на 106-м месте из 153 стран, причем рейтинг страны по этому показателю снижался одиннадцать лет подряд [14].

Права трудящихся – больная тема для партии, которая обрела власть как голос рабочего класса. В 2018 году резкий рост китайской экономики начал замедляться, составив менее 7 % впервые с 1990 года. Временные увольнения, уменьшение количества рабочих часов и невыплаченные зарплаты спровоцировали тысячи забастовок и демонстраций, которые быстро подавлялись. Когда члены университетских марксистских обществ присоединились к борьбе за права работников и работодателей, полиция стала арестовывать и студентов, некоторые из которых пели «Интернационал», пока их увозили в участок.

Мао побуждал молодежь бунтовать. Начиная с 1960 года старшие классы на уроках литературы читали биографию Чэнь Шэ авторства Сыма Цяня; этому бунтовщику против Цин достаточно было лишь «взмахнуть руками, чтобы эхом отозвалась вся империя». В 2019 году эту историю в учебниках заменили на рассказ о Чжоу Яфу (ок. 199–143 до н. э.), военачальнике династии Хань, известном своей приверженностью правилам и установлениям [15].

2020 год стал 37-м в традиционном 60-летнем календарном цикле. Такие годы называют гэнцзы 庚子и связывают их с бедами и трудностями. В числе предыдущих таких лет был 1840-й, год Первой «опиумной войны», 1900-й, год восстания «боксеров», и 1960-й, на который пришелся самый сильный голод.

Пандемия COVID-19, которая предположительно началась на морском рынке в Ухане, привела к серии кризисов для Пекина в 2020 году. Молодой врач из Уханя Ли Вэньлян (1985–2020) попытался предупредить коллег о болезни, но полиция заставила его молчать, а через некоторое время он сам умер от этой инфекции. После его смерти люди в Ухане открывали по ночам окна и выкрикивали его имя. Человек, первым сообщивший о новой инфекции, лежа на смертном одре, говорил, что «в здоровом обществе должен быть больше чем один голос».

Его коллега Ай Фэнь, заведующая отделением неотложной помощи в центральной больнице Уханя, предупредившая о заболевании других медиков, тоже подверглась критике со стороны больничной администрации, которая приказала ей «не распространять слухи». Позже в одном из интервью она сказала, что, знай она о том, что будет дальше, она говорила бы невзирая на последствия [16]. Лихорадочно пытаясь устранить последствия, КПК удалила интервью из китайского интернета и объявила Ли Вэньляна верным членом партии и «мучеником», возложив вину на местные власти за то, что те заставили его замолчать.

По мере распространения пандемии, которая привела к миллионам заражений и смертей и нанесла ущерб мировой экономике, распространялся и антикитайский расизм, и недовольство КПК. Вопросы о том, когда официальные лица КНР узнали о вирусе, привели к более пристальному вниманию к ответственности КНР как одной из ведущих мировых держав. Сварливая реакция волков-воинов в сети и некоторых дипломатов в ответ даже на умеренную критику свела на нет годы усилий, затраченных Китаем на продвижение образа стабильной и благожелательной политической силы на мировой арене. К концу 2020 года в мире вновь стали опасаться начала новой холодной войны или чего похуже.

Чтобы провести слова Ай Фэнь мимо цензуры, обитатели сети перевели их на язык эмодзи (слева) и Клингон, закодировали при помощи азбуки Морзе и даже перевели в иероглифы на гадательных костях (справа)

Называя антикитайской любую критику, исходит ли она извне или изнутри страны, КПК утверждает, что повсюду защищает китайский народ во враждебном мире. Однако внутри партии возник раскол в среде тех, кто поддерживает Си Цзиньпина. В середине 2020 года Цай Ся (р. 1952), профессор политологии Центрального университета Коммунистической партии Китая (главного учебного заведения для партийных кадров), обвинила Си Цзиньпина в том, что он «собственноручно убил партию и страну», действуя словно «криминальный авторитет» и превратив КПК в «политического зомби» [17]. Уже эмигрировав в США, она заявила, что 70 % членов КПК хотят следовать прежнему пути реформ и открытой страны, которые принесли Китаю столько перемен в предыдущие десятилетия.

Возможно, она права. А может быть, патриотически настроенные воины-волки, пребывающие в постоянном гневе из-за «века унижений» и мало знающие о членовредительстве эпохи маоизма и о событиях на Тяньаньмэнь, выражают мнение большинства – как утверждают они сами и официальная пресса. Впрочем, именно так и может показаться, когда цензура, страх и угроза тюрьмы подавляет голоса диссидентов, иконоборцев, эксцентриков, остряков, свободомыслящих людей и «друзей с аргументами», которые так долго воодушевляли китайское общество и культуру.

Настоящее полнится отголосками, предостережениями и отзвуками прошлого. Провозглашает ли приход новой эры возникновение объединяющей автократии, которая превзойдет Цинь Шихуанди суровостью и долговечностью? Или с ней появится Китай, который реализует мечту Хунъу о свободном от коррупции правлении, о громадной процветающей стране с прославленной цивилизацией, которой гордился бы Цяньлун?

Или же эту эру, как и многие предыдущие, прервет современный эквивалент дворцовых интриг и народных восстаний?

Человеческий, культурный и экономический потенциал Китая безграничен. КПК под руководством Си Цзиньпина верит, что КНР может реализовать этот потенциал, не ослабляя – и даже усиливая – контроль над китайским обществом, его культурной и интеллектуальной жизнью и подавляя меньшинства и их культуру.

Однако на протяжении своей истории Китай больше всего процветал во времена открытости и разнообразия, такие как эпоха Тан. А то, что мы считаем китайской цивилизацией, – это продукт бесчисленных взаимодействий и обмена между ханьцами и народами и культурами Центральной Азии, дальних территорий на юго-западе, северо-востоке и за их пределами.

Экономика и технологическая промышленность КНР вполне может обогнать американскую, а в военном смысле КНР наверняка продолжит играть мускулами в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях и в Тайваньском проливе, пусть и не меняя этим мировой порядок, но бросая ему вызов. Однако для КНР может оказаться трудным сделать так, чтобы ее мягкая сила – сила притяжения – соответствовала ее жесткой силе.

Единственный способ научиться чему-то у истории – изучать ее. Такую долгую историю, как история Китая, неизбежно населяют разные голоса и конкурирующие между собой изложения событий. КПК предпочитает не усложнять, используя историю как подкрепление своего законного права на руководство этой древней страной. Однако, как писал историк династии Сун Сыма Гуан, «выслушай все стороны, если хочешь быть просвещенным; полагайся лишь на одну, если хочешь оставаться во тьме». А ведь нигде не бывает так темно, как в железном доме.

Пока что новая эра Си Цзиньпина – это лишь миг в сравнении с историей. Предположения о том, как долго она продлится и что будет дальше, я оставляю тем, кто сможет найти ответы в «Книге Перемен». Но если будущее непознаваемо, то история по крайней мере может сделать его менее непредсказуемым.

Благодарности

Эта книга посвящается профессору Ли Уильямсу из Университета Брауна, чей вводный курс по истории Восточной Азии так увлек меня в 1973 году, что я решила изучать Китай; профессор также настаивал, чтобы я изучала китайский язык, и это изменило мою жизнь.

Следующий мой учитель, соавтор некоторых моих работ, бывший муж и друг на всю жизнь – Джереми Р. Барме; с самой первой нашей встречи в Гонконге в 1981 году он вел меня к пониманию китайской истории, в том числе к пониманию того, как ее источники, темы, идеи и даже личности отражались в веках. В частности, на мой подход к истории глубокое влияние оказывает его теория «новой синологии», в которой большое внимание уделяется роли языка, культуры и истории в мультидисциплинарном подходе, включающем в себя прошлые и нынешние дебаты и обсуждения китайского мира. Его книги и другие работы, в том числе выложенные на сайте chinaheritage.net и на его предшественнике chinaheritagequarterly.org, стали для меня бесценными источниками информации. Я очень благодарна за то, что он нашел время прочесть и прокомментировать черновик этой книги.

Дэвид Брофи, Глория Дэвис, Джейми Флоркруз, Оливье Крише, Мелисса Макколи, Энтони Дапиран и Цинь Ян нашли в своем плотном графике время для того, чтобы прочесть рукопись этой книги целиком или частично и предложить свои неоценимые советы. Писатель Сюэ Ивэй сделал все возможное и невозможное, детально прокомментировав мой черновик, как и Джеффри Вассерстром – образцовый историк Китая. Благодаря их экспертному надзору книга стала бесконечно лучше. Мой земной поклон им всем. Я одна несу ответственность за любые допущенные ошибки и выраженные в книге мнения.

Находящийся в Австралийском национальном университете Австралийский центр Китая в мире, директором-основателем которого был Джереми и в котором я работаю младшим редакционным консультантом, предоставил мне, писательнице-фрилансеру, научную базу и ученых коллег. Среди них доктор Чэнь Мэнсюэ, который глубоко погружался в классические и иные источники, чтобы ответить на многочисленные демографические и прочие вопросы, ставившие меня в тупик.

Джейд Мураторе была моей правой рукой в этой работе. Не знаю, что бы я делала без ее зоркого редакторского глаза, умения заниматься исследованиями и проверять факты, изобретательности в подборе иллюстраций и способности разбирать мой почерк. Ей также принадлежит идея включить вымирание мамонтов во временную шкалу. Спасибо Эм Джей за перепроверку диакритических ударений в именах и китайских выражениях. Я также благодарю Го Цзянь.

Работая над этой книгой, я стояла на плечах гигантов. Я неоднократно обращалась к работе профессора Джонатана В. Спенса из Йельского университета, к «Истории китайской цивилизации» (A History of Chinese Civilization) Жака Герне и к великолепному пятитомнику «Китайской классики» (The Chinese Classics), который перевел и снабдил комментариями Джеймс Легг для издательства Hong Kong University Press. Среди множества прекрасных работ, в которых я черпала вдохновение и знания, находятся книга Рэя Хуана «1587: Год, не имеющий значения» (1587: A Year of No Significance) и написанная Ха Цзинь великолепная биография поэта эпохи Тан Ли Бо «Изгнанный бессмертный» (The Banished Immortal).

В английских переводах классических текстов я как можно чаще полагалась на великих переводчиков, таких как Легг, профессор Джон Минфорд и поздний Симон Лейс (Пьер Рикманс). Я благодарю всех авторов и переводчиков, которые дали разрешение процитировать в этой книге их работы. Если переводчик не указан в примечаниях, значит, перевод принадлежит мне.

Когда издатель Крис Фейк обратился ко мне с предложением написать эту книгу, он не знал, что на протяжении более чем сорока лет это было моей мечтой. Джулия Карломаньо, моя великолепная издательница в Black Inc., прошла со мной бок о бок настоящий Великий поход до самой публикации книги; я не могу выразить словами, сколь многим я обязана ей за ее вдумчивые комментарии, критику и руководство. Я в долгу перед всеми в Black Inc., в том числе перед дизайнером Акико Чан, корректором Джо Розенберг, публицистом Салли Батлер и менеджером по правам Эрин Сэндифорд – все они помогли этой книге увидеть свет, несмотря на локдаун в Мельбурне из-за пандемии.

Габи Наэр из Left Bank Literary – лучший и самый стойкий литературный агент.

Я живу и работаю на земле народа гадигал, которым так и не вернули их суверенитет. Я писала часть этой книги на суверенных землях народов даруг и гандангарра, в Доме писателей Варуна. Я благодарна фонду Элеанор Дарк за сохранение Варуны – оазиса для писателей, полного спокойствия и заботы. Второй мой оазис – Хосеми.

Поколения китайских мыслителей и поэтов, художников и изобретателей сделали мир намного богаче; они всегда меня вдохновляют. Я закончу стихотворением, написанным почти тысячу лет назад Су Дунпо [1]:

У смертных – радости и скорбь,

Разлуки-встречи вдруг,

И у луны – то свет, то тень,

То круг, то полукруг.

Издревле так. И не дано

Кому-то лишь одно.

А я хочу, чтоб сотни ли

Луна пересекла

И перед тем, кто там, вдали,

Во всей красе плыла![80]

Примечания

Предисловие

1. Beijing Says 400 Million Chinese Cannot Speak Mandarin. BBC News, 6 September 2013.

2. Confucius. The Analects of Confucius. Trans. Simon Leys. P. xxvi.

3. González de Mendoza Juan. Historia del gran Reino de la China. 1585.

1. Истоки

1. См.: Haapanen Minna. The Royal Consort Fu Hao of the Shang // The Human Tradition in Premodern China. Ed. Kenneth J. Hammond. Wilmington: Scholarly Resources, 2002. P. 1–13.

2. Book Nine. Odes of Wei. Ode 6. Verse 3. Book of Odes.

2. Чжоу

1. Sun Tzu [Sunzi]. The Art of War. Trans. Ralph D. Sawyer with Mei-chün Sawyer. P. 129.

2. Confucius. The Analects of Confucius. Trans. Simon Leys. P. 67.

3. Ibid. P. 89.

4. Ibid. P. 76.

5. Ibid. P. 12.

6. Waley Arthur. Three Ways of Thought in Ancient China. P. 14.

7. Liu Xiaobo. No Enemies, No Hatred: Selected Essays and Poems. Ed. Perry Link, Tienchi Martin-Liao and Liu Xia. Trans. Thomas E. Moran. Cambridge: Harvard University Press, 2012. P. 192.

8. Confucius. The Analects of Confucius. Trans. Simon Leys. P. xvi.

9. Mencius. The Chinese Classics Volume 2. Trans. James Legge. Hong Kong: Hong Kong University Press, 1960. P. 318.

10. Ibid. P. 167.

11. Лао-цзы, цит. по: A Personal Tribute to C.P. FitzGerald // Essays on the Sources for Chinese History. Ed. Donald Leslie et al. Trans. Wang Ling. Australian National University Press, 1973. P. 1.

12. Laozi. Tao Te Ching. Trans. John Minford. P. 317.

13. Tao Te Ching – A New Translation of a Chinese Classic. China Heritage: The Wairarapa Academy for New Sinology, 20 November 2018.

14. Waley Arthur. Three Ways of Thought in Ancient China. P. 14.

15. I Ching. Trans. John Minford. P. xi, xiii.

16. Waley Arthur. Three Ways of Thought in Ancient China. P. 159.

17. Zha Jianying. China’s Heart of Darkness – Prince Han Fei & Chairman Xi Jinping (Prologue). China Heritage, 14 July 2020.

3. Цинь

1. Barmé Geremie. China’s Season of Major Political Anniversaries. New York: Asia Society, 13 November 2019.

2. Sima Qian. Records of the Historian. Trans. Yang Hsien-yi and Gladys Yang. Hong Kong: Commercial Press, 1974. P. 170–172, 177–178.

3. Yangyang Cheng. A Birthday Letter to the People’s Republic. China File, 28 September 2019.

4. Цитата из кн.: Fitzgerald C. P. China: A Short Cultural History. 3rd ed. New York: Praeger Publishers, 1972. P. 150.

4. Хань

1. Evoking Past Glories in the Desert. China Daily, 28 April 2003.

2. Hinsch Bret. Passions of the Cut Sleeve: The Male Homosexual Tradition in China. Berkeley: University of California Press, 1990. P. 36.

3. См.: Jenne Jeremiah. Long Road to Abolition: Legal, Social and Cultural Barriers to Ending China’s Forced Labor Tradition // World of Chinese. 27 November 2016.

4. Sima Qian (trans. Wang Ling) цит. по Sources of Chinese Tradition: Volume 2. Ed. Wm. Theodore de Bary, Richard Lufrano. New York and Chichester: Columbia University Press, 1999. P. 234.

5. Elvin Mark. The Pattern of the Chinese Past. Stanford: Stanford University Press, 1973. P. 31.

6. См.: Dash Mike. Emperor Wang Mang: China’s First Socialist? // Smithsonian Magazine, 9 December 2011.

7. Chronicles of Huayang. Trans. Chen Mengxue.

8. Zhao Ban. Lessons for Women. Trans. USC US-China Institute. USC US China Institute, 2020.

9. Cao Cao. Graveyard Song // Classical Chinese Literature. Vol. 1. Ed. John Minford, Joseph Lau. Trans. John Frodsham. P. 419.

5. Великий разлад

1. Records of the Three Kingdoms. Vol. 37.

2. Zhuge Liang. On Deploying the Army // Classical Chinese Literature. Vol. 1. Ed. John Minford, Joseph Lau. Trans. Robert Joe Cutter. P. 594.

3. Cao Cao. The Empty City. Trans. John Minford in ibid. P. 553. Footnote 20.

4. См.: Crespigny Rafe de. The Three Kingdoms and Western Jin: A History of China in the Third Century AD // East Asian History, no. 1, June 1991. Canberra: Australian National University. P. 34.

5. Classical Chinese Literature. Vol. 1. Ed. John Minford, Joseph Lau. Trans. Richard B. Mather. P. 669.

6. Portraits of Individualists // Barmé Geremie, Jaivin Linda. New Ghosts, Old Dreams. Trans. Geremie Barmé. P. 194–195.

7. Millward James. Mulan: More Hun than Han. Los Angeles Review of Books. China Channel, 25 September 2020.

8. См.: Gernet Jacques. A History of Chinese Civilisation. Trans. J. R. Foster. P. 180.

9. Wang Xizhi. Preface to the Orchid Pavilion Poems // Classical Chinese Literature. Vol. 1. Ed. John Minford, Joseph Lau. Trans. H. C. Chang. P. 479.

10. Ryckmans Pierre. The Chinese Attitude Towards the Past. Forty-Seventh Morrison Lecture, Australian National University, Canberra, 16 July 1986.

6. Тан

1. См.: Qi Dongfang. The Elegance of Tang Women // Treasures from the Silk Road Capital. Ed. Cao Yin. Sydney: Art Gallery of New South Wales, 2016. P. 99–100.

2. См.: Dong Guodong. Population History of China. Vol. 2: Sui, Tang, and Wudai. Shanghai: Fudan University Press, 2002. P. 181.

3. Цит. по: Rudd Rewrites the Rules of Engagement // The Sydney Morning Herald, 12 April 2008.

4. Lin Yutang. Lady Wu: A True Story. London: William Heinemann, 1957. P. ix.

5. Цит. по: Sources of Chinese Tradition // Ed. Wm. Theodore de Bary, Wing-Tsit Chan, Burton Watson. P. 373.

6. Confucius. The Analects of Confucius. Trans. Simon Leys. P. 27.

7. Cheng François. Chinese Poetic Writing. Trans. Donald A. Riggs, Jerome P. Seaton. Bloomington: Indiana University Press, 1982. P. 10–11.

8. Xue Tao. Ten Poems of Separation. Classical Chinese Literature. Vol. 1. Ed. John Minford, Joseph Lau. Trans. Jeanne Larsen. P. 968.

9. Цит. по: Ha Jin. The Banished Immortal. P. 176.

10. Цит. по: Minford John, Lau Joseph. Classical Chinese Literature. Vol. 1. P. 885–886.

11. Road to Pengya // Sources of Chinese Tradition. Vol. 1. Ed. Wm. Theodore de Bary, Richard Lufrano. P. 786.

12. Gernet Jacques. A History of Chinese Civilisation. P. 248–251.

13. Wei Zhuang (trans. Lionel Giles). The Lament of the Lady Qin // Classical Chinese Literature. Vol. I. Ed. John Minford, Joseph Lau. P. 936.

7. Сун

1. См.: Fitzgerald C. P. China: A Short Cultural History. P. 380–382.

2. Kent Deng. China’s Population Expansion and Its Causes During the Qing Period, 1644–1911 // London School of Economics Economic History Working Papers No. 219, London, 2015. P. 4.

3. Lin Yutang. The Gay Genius. New York: The John Day Company, 1947; репринт в книге Wang An-shih: Practical Reformer?: Problems in Asian Civilizations. Ed. John Meskill. Lexington: DC Heath and Company, 1963. P. 62.

4. См.: Lu Zhidan. Mao Zedong Critiques Historical Figures. Vol. 2. Beijing: Beijing Book Company, 2016.

5. Balazs Étienne. Chinese Civilization and Bureaucracy. New Haven: Yale University Press, 1964. P. 88–90.

6. См.: Gernet Jacques. A History of Chinese Civilisation. P. 288–289.

7. Ibid. P. 341.

8. См.: Colville Alex. Li Qingzhao, Poet, ‘The Most Talented Woman in History’ // SupChina, 6 April 2020.

9. Цит. по: Classical Chinese Literature. Vol. 1. Ed. John Minford, Joseph Lau. P. 699.

10. Su Dongpo. Memories of the Past at Red Cliff. Цит. по: Poetry and Prose of the Tang and Song. Ed. Yang Xianyi, Gladys Yang. Beijing: Panda Books, 1984. P. 255.

11. См.: Elvin Mark. The Pattern of the Chinese Past. Stanford: Stanford University Press, 1973. P. 87.

8. Монгольская Юань

1. См.: Brooks Timothy. The Great Khan and His Portraitist // Great State, ebook.

2. Цит. по: The Book of Ser Marco Polo, the Venetian: Concerning the Kingdoms and Marvels of the East. Vol. 1. Ed. Colonel Sir Henry Yule. London: John Murray, 1903. P. 2.

3. Balazs Étienne. Chinese Civilization and Bureaucracy. P. 84.

4. Цит. по: Ibid. P. 91.

5. Gernet Jacques. A History of Chinese Civilisation. P. 376–379.

6. Ibid. P. 376–379.

7. Цит. по: Grousset René. Conquerer of the World: The Life of Chingis-khan. New York: Viking Press, 1966. P. 287.

9. Мин

1. Gernet Jacques. A History of Chinese Civilisation. P. 391.

2. Hammond Kenneth J. The Eunuch Wang Zhen and the Ming Dynasty // The Human Tradition in Premodern China. Maryland: Rowman & Littlefield, 2002. P. 146.

3. См.: Campbell Duncan M. The Huntington Library’s Volume of the Yongle Encyclopedia: A Bibliographical and Historical Note // East Asian History. Australian Centre for China in the World, Australian National University, 2020.

4. Ibid.

5. См.: Johnson Ian. A Radical Realist View of Tibetan Buddhism at the Rubin // The New York Review of Books, 13 July 2019.

6. См.: Lovell Julia. Beauty and Bloodbaths in the Ming Dynasty // The Guardian, 20 September 2014.

7. См.: Fitzgerald C. P. China: A Short Cultural History. P. 474.

8. Hammond Kenneth J. The Eunuch Wang Zhen and the Ming Dynasty. P. 153.

9. Gernet Jacques. A History of Chinese Civilisation. P. 441.

10. Wen-yuan Qian. The Great Inertia: Scientific Stagnation in Traditional China. London: Croom Helm, 1985. P. 90, 25.

11. Beyond the Screen: Chinese Furniture of the 16th and 17th Centuries. Ed. Nancy Berliner. Boston: Museum of Fine Arts, 1996. P. 32.

12. Fitzgerald C. P. China: A Short Cultural History. P. 470.

13. Gernet Jacques. A History of Chinese Civilisation. P. 425–426.

14. Цит. по: Lovell Julia. Beauty and Bloodbaths in the Ming Dynasty.

15. Spence Jonathan D. The Search for Modern China. P. 44–45.

10. Великая Цин

1. Цит. по: Godley Michael R. The End of the Queue: Hair as Symbol in Chinese History // China Heritage Quarterly, no. 27, September 2011.

2. Цит. по: Spence Jonathan D. The Search for Modern China. P. 64.

3. Spence Jonathan D. Emperor of China. P. xviii.

4. Barmé Geremie. The Forbidden City. P. xiii.

5. Barmé Geremie. The Garden of Perfect Brightness: A Life in Ruins // The Fifty-Seventh George Ernest Morrison Lecture in Ethnology 1996. Canberra: Australian National University, 1996. P. 125.

6. См.: Wasserstrom Jeffrey, Cunningham Maura Elizabeth. China in the 21st Century. P. 33.

7. Цит. по: Spence Jonathan D. The Search for Modern China. P. 145–146.

8. См.: Harrison Henrietta. The Qianlong Emperor’s Letter to George III and the Early-Twentieth-Century Origins of Ideas about Traditional China’s Foreign Relations // The American Historical Review. Vol. 122, no. 3, June 2017. P. 680–701.

9. Цит. по: Wasserstrom Jeffrey. Vigil: Hong Kong on the Brink. New York: Columbia Global Reports, 2020. P. 18.

10. A Letter from the American Baptist Missionary Rev. I J Roberts, цит. по Western Reports on the Taiping. Ed. Prescott Clarke, J. S. Gregory. Canberra: ANU Press, 1982. P. 19.

11. Departed But Not Forgotten // Women of China. Beijing, 1984. P. 142.

12. Цит. по: Li Chien-nung. Political History of China 1840–1928. New York: Van Nostrand, 1956. P. 81.

13. См.: Gilbert Peter, Tate Jim. China, Part 1: Early Western Contacts to 1911. Canberra: Australian National University Press. P. 55.

14. Barmé Geremie. The Garden of Perfect Brightness. P. 131.

15. Ibid. P. 132.

16. Цит. по: Young-tsu Wong. A Paradise Lost: The Imperial Garden Yuanming Yuan. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2001. P. 149.

17. Цит. по: Barmé Geremie. The Garden of Perfect Brightness. P. 137.

18. Victor Hugo. The Sack of the Summer Palace. Letter to Captain Butler, 25 November 1861.

19. Spence Jonathan D. The Search for Modern China. P. 221.

20. Jie Liu. China’s Views of History: The Prospect of Changing Self-Image // Journal of Contemporary East Asia Studies. Vol. 2, 2013. No. 1. P. 55–76.

21. Cheng Donald G. et al. Loss of a Recorded Heritage: Destruction of Chinese Books in the Peking Siege of 1900 // Library Trends. Vol. 55, 2007. No. 3. P. 435.

22. Spence Jonathan D. The Search for Modern China. P. 233.

23. См.: Jie Liu. China’s Views of History. P. 62.

24. Bachner Andrea. 1899: Oracle Bones, That Dangerous Supplement // A New Literary History of Modern China. Ed. David Der-wei Wang. Cambridge: Belknap Press/Harvard University Press, 2017.

25. См.: Lee Yee. China, the Man-Child of Asia: Hong Kong Apostasy // China Heritage, 26 September 2019.

26. Lin Qi. The Poisoned Palace – Mystery of Last Emperor’s Death // China Daily, 21 November 2008.

11. Республика

1. Shenzhou Daily, 27 August 1912. Цит. по: Yuxin Ma. Women Journalists and Feminism in China, 1898–1937. New York: Cambria Press, 2010. P. 115.

2. См.: Moser David. A Billion Voices. Melbourne: Penguin, 2016.

3. См.: Spence Jonathan D. Search for Modern China. P. 282.

4. Цит. по: Ibid. P. 289.

5. Zheng Wang. Women in the Chinese Enlightenment: Oral and Textual Histories. California: University of California Press, 1999. P. 98.

6. Цит. по: Fish Eric. 1919 to 2019: A Century of Youth Protest and Ideological Conflict Around May 4 // SupChina, 1 May 2019.

7. New Youth. Ed. 4. Vol. 4, 1918; Hu Shih and Chinese Language Reform // Language Log, 4 February 2017.

8. Lu Xun’s Revolution // Cambridge: Harvard University Press, 2013. P. 232.

9. Lu Xun and His Legacy // Ed. Leo Ou-fan Lee. California: University of California Press, 1985. P. 132.

10. Разные источники дают разные цифры. Эти взяты отсюда: Over There: The Pictorial Chronicle of Chinese Laborer Corps in the Great War. Shandong: Shandong Pictorial Publishing House. P. 2.

11. Remarks by Deputy National Security Advisor Matt Pottinger to the Miller Center at the University of Virginia. Washington, D.C.: White House, 4 May 2020.

12. Ko Dorothy. Cinderella’s Sisters: A Revisionist History of Footbinding. California: University of California Press, 2005. P. 77.

13. Barmé Geremie, Jaivin Linda. New Ghosts, Old Dreams. P. 344.

14. См.: Tien-Wei, Wu. A Review of the Wuhan Debacle: The Kuomintang – Communist Split of 1927 // The Journal of Asian Studies. Vol. 29, 1969. No. 1. P. 125–143.

12. Японское вторжение и гражданская война

1. Tuchman, Barbara W. Sand. Against the Wind: Stilwell and the American Experience in China, 1911–1945. London: Macmillan, 1971. Chapter 5.

2. Mao Zedong. Report on an Investigation of the Peasant Movement in Hunan. March 1927 // Selected Works. Vol. I. Oxford: Pergamon, 2014. P. 28.

3. Chiang Kai-shek. Essentials of the New Life Movement, 1934. Цит. по: Sources of Chinese History: Volume 2. Eds. Wm. Theodore de Bary, Richard Lufrano. P. 341–344.

4. См.: Rice Edward E. Mao’s Way. California: University of California Press, 1972. P. 84–86.

5. Smedley Agnes. Battle Hymn of China. London: Victor Gollancz Ltd., 1944. P. 121–122.

6. Yang Jintao. A Spirited Conversation Between Mao Zedong and Huang Yanpei: The Only Escape from the Nation-Dooming Dynastic Cycle Is «Democracy» // People’s Daily, 24 October 2013.

7. Цит. по: Leys Simon. Bureaucrats // Chinese Shadows. London: Penguin, 1978. P. 125.

8. См.: Watts Jonathan. Japan Guilty of Germ Warfare Against Thousands of Chinese // The Guardian, 28 August 2002.

9. Kristoff Nicholas D. Unmasking Horror – A Special Report: Japan Confronting Gruesome War Atrocity // The New York Times, 17 March 1995.

10. Baughman James L. Henry R. Luce and the Rise of the American News Media. Maryland: JHU Press, 2001. P. 143.

11. Официальные цифры см.: Kristof Nicholas D. Taipei Journal: The Horror of 2–28: Taiwan Rips Open the Past // The New York Times, 3 April 1992.

12. Acheson Dean. United States Position on China, August 1949. United States Relations with China, With Special Reference to the Period 1944–1949. US State Department, 1949.

13. Годы Мао

1. См.: Pembroke Michael. Korea: Where the American Century Began. Melbourne and London: Hardie Grant Books, 2018. P. 69–70.

2. Ibid. P. xvi.

3. Chan Minnie. China’s Korean War Veterans Still Waiting for Answers, 60 Years On // South China Morning Post, 28 July 2013.

4. См.: Leys Simon. Bureaucrats.

5. China: Facts and Figures. Beijing: Foreign Language Press, 1985. P. 153.

6. См.: Clark Paul. Chinese Cinema: Culture and Politics Since 1949. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. P. 44.

7. Dikötter Frank. The Tragedy of Liberation: A History of the Chinese Revolution, 1945–1957. London: Bloomsbury Publishing, 2013. P. 100.

8. Spence Jonathan D. The Search for Modern China. P. 547.

9. Mao Zedong. On the Co-Operative Transformation of Agriculture. 31 July 1955.

10. См.: Hoffman Charles. Work Incentive Practices and Policies in the People’s Republic of China. New York: State University of New York Press, 1968.

11. Li Zhisui. The Private Life of Chairman Mao. Trans. Tai Hung-chao. New York: Random House, 1994. P. 201–202.

12. Mao Zedong. On the Correct Handling of Contradictions Among the People. 27 February 1957.

13. См.: Vidal Christine. The 1957–1958 Anti-Rightist Campaign in China: History and Memory (1978–2014) // C.C.J. Occasional Papers, no. 4, 25 April 2016.

14. Zhang Xianliang. Grass Soup. Trans. Martha Avery. London: Secker & Warburg, 1994. P. 3.

15. Цит. по: Yu Hua. Revolution’ in China in Ten Words. Trans. Allan H. Barr. London: Duckworth Overlook, ebook.

16. Цит. по: Rice Edward E. Mao’s Way. P. 171.

17. Goodman Michael Harris. The Last Dalai Lama. London: Sidgwick & Jackson, 1986. P. 213.

18. Цит. по: Barmé Geremie. For Truly Great Men Look to This Age Alone // China Heritage, 27 January 2018.

19. См.: Spence Jonathan D. The Search for Modern China. P. 599–600.

20. См.: Soviet Memorandum on the Sino-Indian Border Issue. Wilson Center Digital Archive, 22 October 1962.

21. Mao Zedong. Reverberations: A New Translation of Complete Poems by Mao Tse-tung with Notes. Trans. Nancy T. Lin. Hong Kong: Joint Publishing Co., 1980. P. 77.

22. Beijing Daily, 20 December 1980. Цит. по: Youqin Wang. Student Attacks Against Teachers: The Revolution of 1966 // Issues & Studies. Vol. 37, no. 2, March – April 2001.

23. Цит. по: MacFarquhar Roderick, Schoenhals Michael. Mao’s Last Revolution. Harvard University Press, 2009. P. 62.

24. Gao Yuan. Born Red: A Chronicle of the Cultural Revolution. P. 92.

25. Wang Jun, процитировано в Meyer Michael. The Last Days of Old Beijing. New York: Walker & Company, 2008. P. 288.

26. См.: Fan Ka Wai. Epidemic Cerebrospinal Meningitis during the Cultural Revolution // Extrême-Orient, Extrême-Occident. 2014, no. 37.

27. См.: Leung Benjamin, Chiu Stephen. A Social History of Industrial Strikes and the Labour Movement in Hong Kong 1946–1989 // Social Sciences Research Centre Occasional Paper 3, Department of Sociology, University of Hong Kong, 1991.

28. См.: DeWolf Christopher. 1967: When the Bank of China Building Became a Giant Propaganda Machine // Zolima City Mag. 8 August 2018.

29. Цит. по: Barmé Geremie. The Double Ninth in 2019 – Settling Scores, Fleeing the Qin and Eating Crabs // China Heritage, 7 October 2019.

30. См.: Song Yongyi. The Successor’s Successor: A Key Issue Dividing Mao Zedong and Lin Biao // Modern China Studies. Vol. 23, 2016. No. 2.

14. Эпоха реформ

1. Bei Dao. The Answer. Trans. Bonnie S. McDougall // The August Sleepwalker. New York: New Directions Publishing Corporation, 1990.

2. Wei Jingsheng. The Fifth Modernisation: Democracy. Цит. по: Sources of Chinese History: Volume 2. Ed. Wm. Theodore de Bary, Richard Lufrano. P. 497–500.

3. Jiang Qing’s Last Words: Chairman, I Love You! // Xinhua Net, 13 May 2015 (по-китайски).

4. Resolution on Certain Questions in the History of Our Party Since the Founding of the People’s Republic of China. Trans. Wilson Center Digital Archive. Wilson Center Digital Archive, 27 June 1981.

5. Различные документы Центрального отдела пропаганды цит. по: Barmé Geremie. Documenting the Demise // Shades of Mao: The Posthumous Cult of the Great Leader. Armonk: M. E. Sharpe, 1996. P. 128–134.

6. Lu Xun. Call to Arms (по-китайски), из предисловия Zhejiang Wenyi Chubanshe, 2018, ebook.

7. См.: Barmé Geremie, Jaivin Linda. New Ghosts, Old Dreams. P. 24.

8. Ibid. P. 26.

9. Lim Louisa. The People’s Republic of Amnesia. P. 7–8: «В раннем китайском отчете было указано 241, по оценке Красного Креста – 2600, что подтверждается данными швейцарского посланника, который привел цифру 2700».

10. См. редакционную статью: Confucius Teaches Culture // China Daily, 25 June 2014.

11. Life Reuters. Controversial Confucius Statue Vanishes from Tiananmen // The Christian Science Monitor, 25 April 2011.

12. См.: Liu Amy H., Peters Kevin. The Hanification of Xinjiang, China: The Economic Effects of the Great Leap West’ in Studies in Ethnicity and Nationalism. Vol. 17, 2017. no. 2. https://onlinelibrary.wiley.com/doi/abs/10.1111/sena.12233.

13. Hessler Peter. The Peace Corps Breaks Ties with China // The New Yorker, 9 March 2020.

14. Статистика ЮНИСЕФ, Всемирного банка и других источников. См.: Figure 2.1: GDP Per Capita, 1978–2017 // UNICEF, 2018; GDP Per Capita (Current US$) // World Bank, 2019.

15. См.: Chen Guidi, Wu Chuntao. Will the Boat Sink the Water?: The Struggle of Peasants in 21st-Century China. Trans. Zhu Hong. New York: Fourth Estate, 2006. P. 151–154.

16. См.: Why Protests Are So Common in China // The Economist, 4 October 2018.

17. Цит. по: Barmé Geremie. And Teachers, Then? They Just Do Their Thing! China Heritage, no date.

18. См.: Charter 08. Reporters sans frontiers, December 2008.

19. См.: Goldkorn Jeremy. Behind the Great Firewall // China Story Yearbook 2012: Red Rising, Red Eclipse. Canberra: Australian Centre on China in the World, Australian National University, 2012. P. 172–178.

20. См.: Garnaut John. The Rise and Fall of the House of Bo. Melbourne: Penguin, 2012. P. 54.

21. Barboza David. Billions in Hidden Riches for Family of Chinese Leader // The New York Times, 25 October 2012.

22. См.: Ng Teddy. Hu Jintao Warns Graft Threatens Existence of Party and Nation // South China Morning Post, 9 November 2012.

23. Freeman Josh. Illiberal China // Los Angeles Review of Books China Channel, 20 September 2019.

15. Новая эра Си Цзиньпина

1. См.: Barmé Geremie R. Chinese Dreams // China Story Yearbook 2013: Civilising China. Canberra: Australian National University, 2013. P. 9.

2. Neil Thomas. Members Only: Recruitment Trends in the Chinese Communist Party // Macro Polo, 15 July 2020.

3. Barmé Geremie. China’s Season of Major Political Anniversaries // Asia Society, New York, 13 November 2019.

4. См.: Mirski Sean. The South China Sea Dispute: A Brief History // Lawfare, 8 June 2015.

5. 1900 and 2020 – An Old Anxiety in a New Era // China Heritage, 28 April 2020.

6. См.: Jiang Yun, Ni Adam. Dynastic Cycle: Mao and Xi // China Neican, 12 July 2020.

7. См.: Bischoff Paul. Surveillance Camera Statistics: Which Cities Have the Most CCTV Cameras? // Comparitech, 15 August 2019.

8. Rudolph Josh. Regulations on Party Members’ Speech and Actions Outside of Work Hours // China Digital Times, 15 June 2020.

9. См.: Brady Anne-Marie. Party Faithful: How China Spies – and How to Resist // Australian Foreign Affairs, 2020. No. 9. July 2020. P. 86.

10. Yu Ning. Cotton Industry Symbolizes Xinjiang’s Human Rights // Global Times, 14 November 2019.

11. См.: Smallman Etam. China’s Kaifeng Jews Date Back 1,400 years and Have an Unlikely Ambassador – A Teenager from Hong Kong // South China Morning Post, 8 March 2020.

12. См.: Lu Yi-hsuan, Dennis Xie. New High of 83.2 % See Themselves as Taiwanese: Poll // Taipei Times, 25 February 2020.

13. См.: Wasserstrom Jeffrey. Vigil. P. 62.

14. Schwab Klaus. Global Gender Gap Report 2020. Geneva: World Economic Forum, 2019.

15. См.: Klein Esther Sunkyung, Fong Victor. The Changing «Dream» in the Classroom: Literary Chinese Textbooks in the PRC // Dreams: The China Story Yearbook 2019. 2019. P. 43–46.

16. Gong Jingqi. Whistleblower // Renwu Magazine, 10 March 2020.

17. Kuo Lily. «He Killed a Party and a Country»: A Chinese Insider Hits Out at Xi Jinping // The Guardian, 18 August 2020.

Благодарности

1. Su Dongpo. A Shared Perigean Moon. Transl. John Minford // China Heritage, 8 April 2020.

Библиография

Barmé Geremie R. The Forbidden City. Profile Books, London, 2008.

Barmé Geremie and Jaivin Linda (eds). New Ghosts, Old Dreams. Times Books, New York, 1992.

Brooks Timothy. Great State: China and the World. Profile Books, 2019.

Cao Xueqin and Gao E. // The Story of the Stone. Vol. 1–5 (trans. David Hawkes and John Minford). Penguin Books, London, 1973–1980.

Confucius. The Analects of Confucius (trans. Simon Leys). W. W. Norton & Company, New York and London, 1997.

Davies Gloria. Lu Xun’s Revolution: Writing in a Time of Violence. Harvard University Press, Cambridge, 2013.

Gao Yuan. Born Red: A Chronicle of the Cultural Revolution, Stanford University Press, Stanford, 1987.

Gernet Jacques. A History of Chinese Civilisation (trans. J. R. Foster). Cambridge University Press, New York, 1985.

Ha Jin. The Banished Immortal: A Life of Li Bai. Pantheon Books, New York, 2019.

Huang Ray. 1587: A Year of No Significance. Yale University Press, New Haven and London, 1981.

Lanling Xiaoxiao Sheng. Chin P’ing Mei (The Plum in the Golden Vase) (trans. David Tod Roy). Vols 1–5. Princeton University Press, Princeton, 1997–2015.

Lim Louisa. The People’s Republic of Amnesia: Tiananmen Revisited. Oxford University Press, Oxford, 2014.

Lao She. Rickshaw Boy (trans. Howard Goldblatt). HarperCollins, New York, 2010.

Lao Tzu. Tao Te Ching (trans. with an introduction and commentary by John Minford). Viking, New York, 2018.

Lovell Julia. The Opium War: Drugs, Dreams and the Making of China. Picador, Sydney, 2011.

Lu Xun. The Real Story of Ah Q and Other Tales of China (trans. Julia Lovell). Penguin Classics, 2010.

McGregor Richard. The Party: The Secret World of China’s Communist Rulers. Penguin Books, London, 2012.

Minford John and Joseph S. M. Lau (eds). Classical Chinese Literature. Volume 1: From Antiquity to the Tang Dynasty. Columbia University Press, New York and Chichester, West Sussex, 2002.

Moser David. A Billion Voices: China’s Search for a Common Language. Penguin Specials, 2016.

Nien Cheng. Life and Death in Shanghai. Grafton Books, London, 1986.

Ryckmans Pierre. Chinese Attitude Towards the Past // The Forty-seventh George Ernest Morrison Lecture in Ethnology, 1986.

Shi Nai’an and Luo Guanzhong. Outlaws of the Marsh (trans. Sidney Shapiro). Unwin Paperbacks, Sydney, 1986.

Smedley Agnes. China Correspondent. Pandora Press, London, 1984.

Spence Jonathan D. Emperor of China: Self-portrait of K’ang-Hsi. Vintage Books, New York, 1975.

–. God’s Chinese Son: The Taiping Heavenly Kingdom of Hong Xiuquan. HarperCollins, London, 1996.

–. Mao Zedong: A Life. Penguin, New York, 1999.

–. The Search for Modern China. Hutchinson, London, 1990.

Sun Tzu [Sunzi]. The Art of War (trans. Ralph D. Sawyer with Mei-chün Sawyer). Westview Press, Boulder, 1994.

Waley Arthur. Three Ways of Thought in Ancient China. Doubleday Anchor Books, New York, 1939.

Wasserstrom Jeffrey and Cunningham Maura Elizabeth. China in the 21st Century: What Everyone Needs to Know. Third Edition. Oxford University Press, New York, 2018.

Yang Jiang. Baptism: An English Translation of Xizao (trans. Yaohua Shi and Judith M. Amory), Hong Kong University Press, Hong Kong, 2007.

Yang Jisheng. Tombstone: The Great Chinese Famine, 1958–1962. Farrar, Straus and Giroux, New York, 2012.

Unknown. I Ching (Yijing): The Book of Change (trans. John Minford). Viking, New York, 2014.

Фотоматериалы

С. 8: © China Heritage Quarterly; © Rogers Fund, 1943; © courtesy of The Met, 1943; © GoodOrient; © tiridifilm/iStock/Getty. С. 9: © Carlos1966/Wikimedia Commons; © Steve Weber; © Rogers Fund, 1919, courtesy of The Met; © The Model Shipyard, Stephens & Kenau. С. 24: © Francesco d’Errico & Luc Doyon. C. 26: © Liang Kai, via Wikimedia Commons. C. 29: Tseng Yuho. A History of Chinese Calligraphy. The Chinese University Press, Hong Kong, 1993. C. 40: Ren Weichang. Gaoshi Zhuanxiang, 1886. C. 42: © jvphoto/Alamy. C. 50: unknown artist, via Wikimedia Commons. C. 52: © Shawn Kinkade. C. 66: © Album/Alamy. C. 72: © Moviestore Collection Ltd/Alamy. C. 73: © Philadelphia Museum of Art, via Wikimedia Commons. C. 78: unknown artist, via Wikimedia Commons. C. 79: © Lebrecht Music & Arts/Alamy. C. 86: © The Picture Art Collection/Alamy. C. 92: © Granger Historical Picture Archive/Alamy. C. 99: © zhengzaishuru/Shutterstock. C. 115: © CPA Media Pte Ltd/Alamy. C. 117: © Jo Farrell. C. 118: © Xi Gui, National Palace Museum, Taipei, via Wikimedia Commons. C. 124: © IanDagnall Computing/Alamy (оригинал: © National Palace Museum, Taipei). С. 129: © Prisma by Dukas Presseagentur GmbH/Alamy. C. 135: unknown artist, via Wikimedia Commons (оригинал: © National Palace Museum, Taipei). C. 139: © agefotostock/Alamy. С. 147: © CPA Media Pte Ltd/Alamy. С. 152: Сollection of the Religious Tract Society; Dyer Ball. The Chinese at Home. Tract Society. London, 1912. P. 13. С. 154: © The History Collection/Alamy. С. 157: © Gordon Sinclair/Alamy; © IanDagnall Computing/Alamy; © Giuseppe Castiglione / Freer Gallery of Art, Smithsonian Institution, Washington, D.C., F2000.4. C. 160: © Hulton Archive/Getty Images, via Wikicommons. С. 170: © Everett Collection Historical/Alamy. C. 175: unknown photographer, courtesy of Ben Judkins. C. 176: © Everett Collection Historical/Alamy. C. 182: © Universal Art Archive/Alamy. C. 184: © Art Collection 2/Alamy. С. 190: © CPA Media Pte Ltd/Alamy. С. 192: © Historic Collection/Alamy. С. 198: unknown author, via Wikimedia Commons. C. 203: unknown author, public domain, via SOAS University of London. С. 211: © Science History Images/Alamy. С. 214: CPA Media Pte Ltd/Alamy. С. 217: sohu.com. С. 220: unknown author, via Pixabay. С. 225: Sun Quan and Stefan R. Landsberger. Funü Nengding Banbian Tian: Women Hold Up Half the Sky. Print no. 8027.5981(2), 1974. С. 236: © World History Archive/Alamy. С. 240: © CPA Media Pte Ltd/Alamy. С. 250: © ROC government, via Wikicommons. С. 260: © Bettmann/Contributor/Getty. С. 271: © Avalon/Construction Photography/Alamy. С. 276: Stefan R. Landsberger. Zhongguo Meng: Diaoyu/Senkaku Islands, Liaoning (China’s First Aircraft Carrier). Print no. C 7685, 2013. С. 280: © Beijing Dengfeng International Culture Communications Company. С. 284: © Xinhua. С. 292: unknown author, public domain.

Примечания

1

Здесь и далее см. раздел Примечания

2

Кантопоп – популярная музыка на кантонском языке. – Прим. перев.

3

В системе административного деления КНР «город» включает в себя обширную сельскую округу. Площадь «города» Чунцина сравнима с площадью провинции и включает множество более мелких городов и сельских районов. На основной городской территории города Чунцин проживает чуть более 10 миллионов человек. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

4

Древнейшие формы иероглифа из надписей на бронзе не содержат ключа «рот». Вместо него изображается кружок – видимо, символизирующий территорию. Слово guо́ этимологически связано со словом yuù – «территория». Вероятна связь с бирманским словом wǝuk («круг, зона, район»). Таким образом, речь шла о защите территории.

5

Научных подтверждений того, что перед нами название какого-то древнего государства или этнической общности, нет. Скорее этот термин изначально обозначал принадлежность к элитарной, аристократической культуре центральных древнекитайских царств.

6

Для русского издания китайские слова транскрибированы в системе Палладия (без тонов).

7

Монарх мог менять девиз правления или вовсе не иметь его. В таких случаях приводится то имя, под которым правитель наиболее известен.

8

В оригинале (на китайском) использован обобщающий термин «чун», который может обозначать различные группы животных, в основном – насекомых, пресмыкающихся, червей и т. п. Речь идет не обо всех людях, а о простолюдинах. Элиты «заслужили» более привлекательные версии происхождения. Животные в оригинальной версии также не упомянуты.

9

Восточноазиатские подвиды эректусов (синантроп, ланьтяньский человек и др.) стали тупиковыми ветвями развития. Сохраняется вероятность метисации восточноазиатских представителей рода Homo с пришедшими позднее людьми современного вида (Homo sapiens).

10

В описываемое время групп предков современных китайцев было гораздо больше, и обитали они не только на берегах Хуанхэ. Мы ничего не знаем о том, кто были эти люди, на каких языках говорили и есть ли у них потомки среди современных людей.

11

Переход к земледелию означал для большинства людей значительное увеличение продолжительности рабочего дня и ухудшение уровня жизни. Развитие профессионального ремесла связано в первую очередь с усилением эксплуатации и выделением элит, которые могли аккумулировать ресурсы для содержания прислуги и зависимых от них ремесленников.

12

Датировки с точностью до года возможны в Китае начиная с 841 г. до н. э. В описываемое время хронологическая погрешность достигает сотни лет.

13

История Древнего Китая – не история единого государства, в котором сменялись правящие династии. Древний Китай – регион, на территории которого существовали разные государства и проживали разные этнолингвистические группы. Государство Шан было одним из многих.

14

Перевод А. А. Штукина.

15

Так их изображают летописи, написанные позже победителями, которые пытались оправдать свой мятеж. Образ первых правителей Чжоу также явно ими приукрашен.

16

Регентство Чжоу-гуна началось с мятежа его братьев, которое было подавлено. Иллюзию золотого века создает в первую очередь фрагментарность имеющихся источников. Аналогично, времена шанского царя У-дина в источниках воспеваются как вершина могущества Шан, годы стабильности и спокойствия. Находки гадательных надписей изменили эту картину: время У-дина скорее можно назвать «войной всех против всех».

17

Перевод Н. И. Конрада.

18

Дословно термин означает «сын правителя», но постепенно он приобрел морально-этическое содержание. Это связано с тем, что в сословном обществе обычно считается, что аристократы во всем лучше простолюдинов, включая душевные качества.

19

«Тысяча ли» в этом случае идиоматически означает очень долгий путь. – Прим. ред.

20

Перевод Л. З. Эйдлина.

21

Большая двадцатиместная лодка с головой и хвостом дракона. – Прим. перев.

22

По-древнекитайски слово «сюнну» звучало примерно как «хунна». В отечественной литературе распространено написание «хунну».

23

Вскрытые на сегодняшний день части погребального комплекса не демонстрируют картину тотального разграбления и уничтожения, но основная часть мавзолея пока не вскрыта, степень ее сохранности неизвестна.

24

После падения Цинь по всему региону полыхали войны и мятежи. Лю Бан и Сян Юй были двумя из многих сторон конфликта.

25

Последние находки показали, что циньские законы были в основном заимствованы в Хань и радикальных перемен в этой сфере не произошло.

26

Китайские летописи – это в первую очередь нравоучительные произведения, задача которых заключалась в том, чтобы показать, что правильно, а что нет. Поскольку участие женщин в управлении в то время считалось неправильным, все подобные примеры описываются в летописях крайне негативно. Сознательно очерняя женщин во власти, китайский летописец полагал, что оберегает потомков от глобальной катастрофы: отступление от нормы грозило дисбалансом космических сил инь – ян и наступлением Хаоса во Вселенной. Аналогичным образом последний правитель свергнутой династии или евнух практически всегда описывались в черных тонах просто потому, что, по мнению летописца, иначе и быть не могло: добродетельный правитель ни за что не будет оставлен Небом (а значит, не проиграет войну), хороший человек не откажется от деторождения (бездетность – один из главнейших грехов в конфуцианском мировоззрении).

27

Более того, продажа должностей за деньги и назначение «по протекции» считались вполне нормальными средствами комплектации кадров.

28

Работу по составлению всеобщей истории начал еще отец Сыма Цяня – Сыма Тань. Таким образом, выбрав кастрацию, Сыма Цянь исполнил сыновний долг, что соответствовало конфуцианской добродетели.

29

После смерти Ай-ди вдовствующая императрица из рода Ван поставила на трон малолетнего Пин-ди, регентом при котором стал ее племянник Ван Ман. В 6 г. н. э. Пин-ди был убит Ван Маном, наследником был назначен младенец Лю Ин. В 9 г. н. э. Лю Ин был низложен, а Ван Ман провозгласил себя императором новой династии Синь.

30

Помимо коррупции проблемой правления Ван Мана была череда непродуманных реформ, обернувшихся хаосом в управлении и экономике. За 14 лет в попытке воссоздать «идеальный» конфуцианский порядок было проведено сразу несколько денежных и земельных реформ, постоянно менялись границы и названия административно-территориальных единиц, ранги чиновников и т. д.

31

Перепись населения в древности проводилась с целью определить количество «подлых» (подлежащих налогообложению) людей. Данные о сокращении населения свидетельствуют об уменьшении числа зарегистрированных налогоплательщиков, то есть центральное правительство потеряло способность эффективно собирать налог на территории значительной части страны.

32

В китайской историографии возвеличиваются периоды политического единства региона и очерняются периоды раздробленности; производство стали и многие другие нововведения относятся как минимум к периоду Сражающихся царств.

33

Поскольку истории Восточной Хань и позднейших династий написаны представителями партии «ученых-чиновников», образ евнуха в них, скорее всего, сознательно очернен. Во-первых, кастрация считалась грехом. В отсутствие потомства некому было исполнять надлежащие ритуалы поклонения предкам, а «голодный» дух якобы приобретал злобный и мстительный характер и мог вредить живым людям. Впрочем, некоторые евнухи были кастрированы уже после рождения детей, также они могли усыновить ребенка. Во-вторых, евнухами становились военнопленные, рабы, преступники или бедняки. Аристократы ненавидели искалеченных простолюдинов, которые благодаря личным качествам и преданности императору занимали посты, не соответствующие их происхождению. Что же касается коррупции, то, в силу отсутствия инструментов общественного контроля, и евнухи и ученые-конфуцианцы были в равной степени поражены этим недугом.

34

Появление богатых землевладельцев связано с появлением частной собственности на землю (приблизительно с IV в. до н. э.). Это привело к разрушению общины и имущественному расслоению среди крестьянства, концентрации земли в руках магнатов и обезземеливанию масс.

35

Перевод М. Е. Кравцовой.

36

Перевод В. Панасюка.

37

Скорее всего, Хуа То был убит Цао Цао не позднее 208 г.

38

Перевод М. Е. Кравцовой.

39

Широкое распространение буддизма связано с расселением кочевников по всему Северному Китаю.

40

Аналогичные меры по поддержанию мелкоземельных крестьян (основных налогоплательщиков) вводились регулярно различными правителями и реформаторами на всем протяжении Средних веков. Это говорит о том, что меры были малоэффективны и реализовать их на практике было затруднительно: процесс разорения крестьянства и концентрации земли в руках крупных земледельцев продолжался.

41

В период Тан система экзаменов лишь зарождалась, и подавляющее большинство чиновников назначалось иными способами. Лишь в Сун назначение по результатам экзаменов стало массовым явлением, но и тогда богатство и знатность помогали сдать экзамены не вполне честным путем.

42

Социальный статус влиял на применение закона в самых разных формах: освобождение от телесных наказаний для некоторых категорий населения, возможность откупиться от наказания деньгами, разные наказания за преступления против лиц того или иного статуса. В «Речных заводях» У Сун подвергается гораздо более мягкому наказанию, нежели положено по закону, потому что у него много влиятельных друзей. Даже из 40 назначенных ударов палками он получает всего семь.

43

На практике приговоры выносились и приводились в действие по всей стране. Они должны были утверждаться в столице, но если это и происходило, то такое согласование носило формальный характер и редко приводило к пересмотру дела. Более того, некоторые телесные наказания (например, многочисленные удары палками), по сути, были завуалированной смертной казнью, поскольку часто приводили к смерти.

44

Перевод М. И. Басманова.

45

Перевод Л. З. Эйдлина.

46

Биографии Юэ Фэя не содержат подобных сведений.

47

Перевод И. Голубева.

48

Не все из этих людей были убиты, многие бежали, смогли скрыться от внимания чиновников, или же территории их проживания вышли из-под контроля центрального правительства. В целом злодеяния монголов на завоеванных территориях преувеличены в источниках, которые часто основаны на слухах, которые распускали сами монголы для запугивания врагов. Наиболее кровавые описания зверств Чингисхана и его спутников принадлежат перу тех людей, которые никогда не видели монгольского завоевания вживую.

49

«Кубла Хан», перевод В. А. Жуковского.

50

Тем не менее он казнил детей и 600 чиновников своего мятежного дяди, Чжу Гаосюя.

51

Чжу Цзайюй был дальним родственником правящего императора. В государстве Мин любой потомок Чжу Юаньчжана мужского пола мог называться «принцем» (или «князем»), а также рассчитывать на государственное обеспечение, что было большой проблемой для казны. Поскольку членам царской семьи было запрещено сдавать экзамены и занимать государственные должности (до 1602 года, когда по инициативе Чжу Цзайюя это ограничение было снято), тысячи «принцев крови» посвящали свою жизнь наукам, искусствам и праздным развлечениям.

52

Лишь с конца XVI в. перевод натуральных повинностей в денежные принимает заметный характер, но налоги в натуральной форме (зерном, тканями, продукцией) продолжали взиматься вплоть до начала XX в.

53

Членами знаменных армий были не только маньчжуры. Еще до падения Мин ханьцев среди цинских войск стало так много, что пришлось выделить их в отдельную армию «Восьми ханьских знамен». Именно она составила наиболее боеспособную часть цинского войска.

54

В то время тюркоязычное население Синьцзяна было в значительной степени разобщено: жители различных территорий и оазисов идентифицировали себя по-разному. Лишь в 1921 г. было принято общее название «уйгуры», что стало важной вехой в создании единой идентичности у тюркского населения Синьцзяна.

55

С конца XVI в. расчет налоговой ставки производился в серебре. Повышение курса серебра приводило к росту налогов для основной массы населения, которая платила налог продуктами и медью, даже если сама налоговая ставка (в серебряном эквиваленте) оставалась неизменной.

56

В 1911 г. Россия поддержала монгольское движение за независимость и отделение части монгольских земель от империи Цин. Окончательно независимость была достигнута к 1921 г. С этого времени существует две Монголии: независимое государство Монголия (ранее – Монгольская Народная Республика) и провинция КНР Внутренняя Монголия. Независимость «внешней» Монголии была признана Китаем лишь в 1945 г. под давлением СССР. Независимая Монголия в 1911–1991 гг. была фактически под протекторатом России.

57

Шанхай тогда не контролировался силами Гоминьдана, и целью Чан Кайши был захват города. При подходе «дружественной» армии союзные Гоминьдану шанхайские коммунисты подняли восстание и захватили власть в Шанхае.

58

Чан Кайши принудили заключить перемирие с коммунистами против Японии.

59

Стоит упомянуть и другое военное преступление на территории Китая. Став крупнейшим по числу жертв, оно было совершено войсками Чан Кайши. В 1938 г., пытаясь остановить наступление японских войск, они разрушили дамбы на Хуанхэ. В результате чего только по официальным подсчетам погибло около 800 тысяч человек.

60

Таммани-холл – политическое общество, закулисно контролировавшее политическую жизнь Нью-Йорка до середины XX в.

61

В 1950 г. Пуи был выдан КНР. После освобождения из тюрьмы в 1959 г. работал в ботаническом саду, затем – архивариусом в библиотеке. Умер Пуи в 1967 г. в возрасте 61 года.

62

Мао Цзэдун сам пошел на разрыв с СССР из-за неприятия критики Сталина и личных разногласий с Хрущевым. Более того, он настоял на немедленном возвращении СССР взятых ранее кредитов, что усугубило и без того катастрофическую ситуацию в экономике.

63

Особо пострадало скотоводство, основная отрасль экономики Тибета. Скотоводство требует гораздо больших площадей для ведения хозяйства, но это не принималось во внимание: наличие больших массивов земли приравнивало даже небогатых скотоводов к «крупным землевладельцам», что ставило их под удар репрессий.

64

Перевод Л. Эйдлина.

65

СССР поставлял Индии вооружение с 1960 г. В индо-китайском пограничном конфликте СССР выступил с позиции нейтралитета, призывая стороны к мирному урегулированию конфликта. Советский Союз был заинтересован в налаживании союзнических связей как с Китаем, так и с Индией, и конфликт между ними был нежелателен.

66

Имеется в виду осуждение сталинизма на XX съезде КПСС, советская политика периода «оттепели», а также курс на мирное сосуществование с капиталистическим Западом. Хрущев считал нежелательной перспективу мировой ядерной войны против капитализма, в то время как Мао выступал за развязывание войны вплоть до окончательной победы мировой революции. Масштаб людских потерь при таком сценарии (сотни миллионов человек) Мао считал приемлемым.

67

Перевод А. Панцова.

68

Пекин был готов принять Макао, но в таком случае иностранные инвесторы потеряли бы доверие к Гонконгу. Статус британской колонии позволял городу быть связующим звеном между КНР и мировой экономикой, но тем не менее в отношении города уже действовали экономические санкции и стояла угроза введения новых. Вопрос о передаче Макао был отложен на более поздний срок.

69

Крупнейшее из них – конфликт на острове Даманский (с 1991 г. – остров Чжэньбао, КНР).

70

Точные обстоятельства смерти Линь Бяо остаются тайной.

71

Перевод И. А. Алимова.

72

У собравшихся на Тяньаньмэнь не было единого списка требований. Многие участники событий придерживались прямо противоположных политических взглядов. Наряду с теми, кто требовал демократических преобразований, на площади присутствовали и противники реформ, проводимых Дэн Сяопином. В частности, рабочих не устраивало, что постепенный перевод экономики на рыночные рельсы обернулся сокращениями и урезанием зарплат на многих государственных предприятиях.

73

Ставшая вирусной фраза, придуманная синологом Джереми Р. Барме. – Прим. автора.

74

Система «социального кредита», широко обсуждаемая в настоящий момент в прессе, находится в стадии разработки и экспериментального, ограниченного внедрения. Какой будет ее итоговая версия, покажет время.

75

К настоящему моменту во Внутренней Монголии ханьцы составляют большинство населения. В Синьцзяне количество ханьцев уже практически сравнялось с числом уйгуров и продолжает расти.

76

Имеется в виду термин «чжунгожэнь», который означает всех жителей Китая без привязки к этнической принадлежности. В этническом плане большинство жителей Тайваня считают себя ханьцами, то есть принадлежат к тому же этносу, что и большинство жителей КНР.

77

Протестующие в Гонконге выступают также за демократизацию политической системы. В настоящий момент город контролируется в первую очередь представителями крупного бизнеса, которые тесно связаны с материковым Китаем. Несмотря на непопулярность, они продолжают удерживать власть благодаря отсутствию прямых демократических выборов Законодательного совета и главы администрации города.

78

Местные советы решают исключительно муниципальные вопросы (транспорт, коммунальные службы, экология и т. п.).

79

Этот хештег распространился в социальных сетях в октябре 2017 г. после скандала о сексуальных домогательствах со стороны кинопродюсера Харви Вайнштейна. Женщины по всему миру использовали этот хештег, чтобы поделиться своим опытом пережитых домогательств и насилия. – Прим. перев.

80

Перевод И. А. Голубева.

Content

Линда Джейвин
Наикратчайшая история Китая
От древних династий к современной супердержаве

Предисловие

1 Истоки Яйцо проклевывается, и рождается цивилизация

2 Чжоу От идеального правления к периоду Сражающихся царств

3 Цинь Объединение, тирания и Поднебесная

4 Хань Интриги, инновации и короткое междуцарствие

5 Великий разлад Три царства, две женщины-воительницы, семь мудрецов и порошок из пяти минералов

6 Тан От золотого века до вечной печали

7 Сун Протосоциалисты, неоконфуцианцы и городское житье

8 Монгольская Юань От «славной резни» к великолепному городу

9 Мин Великолепие и упадок

10 Великая Цин Трудный путь к современности

11 Республика Большие надежды и жестокие предательства

12 Японское вторжение и гражданская война Республика распадается

13 Годы Мао Непрерывная революция

14 Эпоха реформ Процветание и недовольные

15 Новая эра Си Цзиньпина Появление воинов-волков

Благодарности

Примечания

Библиография

Фотоматериалы

Примечания