Эллен Фелдман

Париж никогда тебя не оставит

© Екатерина Ильина, перевод, 2021

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2021

* * *

Посвящается Стейси Шифф

и – снова – Стивену Рейбелу

Ненавидеть гораздо сложнее, чем кажется. Кроме как в абстракции.

Флора Гру, «Дневник в четыре руки», Париж, 1940—45

Не суди ближнюю, пока не будешь на ее месте.

Гиллель Старший[1]

Пролог

Париж, 1944

Они срывали звезды. Грязные пальцы с обломанными черными ногтями дергали, рвали, скребли. Кто бы мог подумать, что в них еще оставалось столько сил? Одна женщина зубами перекусывала нити, которыми звезда была пришита к ее изодранному жакету. Она, наверное, была когда-то хорошей швеей. Те, кому удавалось содрать звезды, швыряли их на землю. Какой-то мужчина плюнул на свою звезду. Кто бы мог подумать, что у него еще было чем плевать. И силы на это. Во рту у Шарлотт было сухо и мерзко от обезвоживания. Мужчины, женщины, дети яростно втаптывали в грязь истрепанные клочки ткани, одевая пожухшим покровом горя этот окруженный колючей проволокой клочок французской земли.

Присев на корточки возле Виви, Шарлотт принялась распускать стежки, которые удерживали звезду на ее замызганной розовой кофте. По закону желтую звезду были обязаны носить только дети от шести лет и старше, а дочери было всего четыре, но кофта досталась им от другой девочки, которую в порыве бюрократического отчаяния власти впихнули в поезд на Восток, где не хватало последней из тысячи запрошенных душ. Шарлотт успела забрать кофту себе, опередив остальных, – в лагере им разрешалось иметь личные вещи, если таковые еще у кого-то остались, – но звезду она спарывать не стала. Носить одежду с темным шестиконечным пятном на том месте, где была звезда, посчитали бы дерзостью, пускай даже тебе всего четыре года, а напрашиваться на неприятности им не стоило. Теперь Шарлотт наконец могла спороть эту звезду. И только когда с этим было покончено, она встала и принялась за свою.

Всю оставшуюся жизнь, сидя в самолете и слушая стюардессу, которая с улыбкой рассказывала о том, что в экстренной ситуации сначала нужно надеть кислородную маску на себя, а потом уже на ребенка, она вспоминала это утро и думала, что на стороне авиалиний – логика, но никак не сердце.

* * *

Ту сцену она наблюдала на площади в Дранси, в пригороде километрах в десяти к северо-востоку от Парижа, уже не в лагере для содержания и депортации евреев, коммунистов, социалистов и других врагов Рейха. Не знай она раньше, что здесь безопаснее, чем в хорошо знакомых и привычных для нее местах, – ее убедило бы то, что происходило здесь в этот день. Ей не хотелось смотреть, но почему-то она была не в силах отвести глаза: ненависть завораживала ее, страх лишал возможности двигаться.

Женщину ту они раздели до нижнего белья – бюстгальтер, трусы. Заношенные, посеревшие клочки былой скромности или достоинства, а может, полузабытого чувства приличия, из лучших времен. Бюстгальтер был разорван на одном из сосков – результат недавнего насилия либо былой страсти, сложно сказать. Старик с испятнанной табаком бородой протянул грязную руку и ущипнул розовую плоть. Толпа заревела от восторга. Молодой человек, гордо размахивавший винтовкой, тыкал ею в женщину, толкая ее то в одну сторону, то в другую, пока та не зашаталась на высоких каблуках, которые до сих пор были на ней. Туфли делали ее наготу еще более непристойной. Когда женщина пошатнулась, толпа углядела коричневое пятно сзади на ее изодранных панталонах. Опять же, трудно было сказать, след ли это того ужаса, который происходил с ней сейчас, или неопрятности в прошлом, но толпа заревела громче. Рев этот поглотил звон церковного колокола и продолжался, когда колокол уже затих. Было всего два часа дня.

– Collabo[2], – пронзительно завизжала какая-то женщина в толпе.

– Collabo horizontale[3], – вторила ей еще одна, и повсюду в толпе женщины подхватили крик, передавая его друг другу, как в иных обстоятельствах передавали бы ребенка. И то и другое было следствием примитивного инстинкта защиты, пускай в данном случае они защищались от самих себя. Только самые ожесточившиеся или забывчивые, только те, кто ни разу даже не кивнул из вежливости расквартированному у них солдату, никогда не пробормотал merci, если немец придержал перед ними дверь, – только они не могли бы представить себя на месте этой женщины, которая корчилась сейчас от стыда, пока ее волосы сальными прядями сыпались на землю. Прошли те деньки, когда в доме у нее водились мясо, яйца и шампунь с черного рынка.

Шарлотт подумала о собственных волосах, которые от недоедания вылезали – клоками. С этим она смирилась, но вот когда у нее в руках начали оставаться тоненькие волосики Виви, Шарлотт перестала их расчесывать – как будто из этого мог выйти какой-то толк.

Женщины в толпе завывали от ярости, но мужчины – особенно те, кто молчал, – были куда опаснее, и не только потому что в руках у них были винтовки, ножницы и бритвы. От мужчин несло сексуальным насилием. Некоторые держались за пах, пока остальные толкали, щипали женщину, орали на нее. Другие – потные, ухмыляющиеся – утирали слюну с губ тыльной стороной ладони, облизывались, будто пробуя общее возбуждение на вкус. Их страна потерпела поражение. Они были унижены. Но это торжество мести, торжество справедливости, эта полуобнаженная женщина, запятнанная кровью, слезами и испражнениями, – это снова делало их мужчинами.

Двое парней – лет им было по шестнадцать-семнадцать, не больше – начали подталкивать женщину, чья бритая голова блестела под лучами солнца, косо бившими мимо церковного шпиля, к грузовику, который стоял на углу площади. Три женщины, лежавшие в кузове, – одна практически нагая, две другие полуодетые – даже не подняли головы, когда парни швырнули к ним новенькую.

Теперь толпа сжималась вокруг очередной женщины. Эта была при ребенке. Грязное хлопковое платье болталось неподпоясанным, один рукав был оторван напрочь, но все-таки платье на ней было. Быть может, присутствие ребенка пристыдило мужчин, а может, всего лишь понизило градус сексуального напряжения. Она не прижимала ребенка к груди, как матери обычно держат детей, а несла его под мышкой, будто сверток. Его ножки бессильно свисали, голова на тонкой шейке, лишенная поддержки, завалилась набок. Маленькое личико было сморщено, глаза крепко зажмурены, чтобы не видеть окружающее.

Шарлотт подхватила Виви, которая цеплялась за ее юбку, и прижала лицо дочери к своей шее. На то, что здесь происходило, не стоило смотреть ребенку. Никому не стоило на это смотреть.

Один из мужчин, который, кажется, был тут за главного – если здесь вообще мог быть кто-то главный, – схватил женщину за волосы и толкнул ее к tondeur[4]. Звук, который она при этом издала, был больше похож на блеянье, чем на крик. Шарлотт ожидала, что ребенок сейчас заплачет. Но он только сморщился еще сильнее.

Волосы начали падать на землю. Они были длиннее, чем у той, первой женщины, которую раздели до белья, с ее коротким каре, и времени на них потребовалось больше. Быть может, именно поэтому один из мужчин в толпе сделал это. Ему стало скучно. Пока tondeur продолжал брить женщину, он выскочил вперед и нарисовал чернилами свастику у нее на лбу. Толпа довольно взревела.

Все еще всхлипывающую, сжимающую под мышкой безмолвного ребенка, ее оттолкнули к грузовику, и в центр площади втащили следующую. Прижав к себе Виви покрепче, Шарлотт принялась проталкиваться между теснившимися людьми. Толпа, опьяненная вершившимся правосудием и вином, которое продавали тут же одна предприимчивая дама и ее сын, но все еще не насытившаяся, – толпа толкала ее в ответ, не давая прохода, вынуждая ее остаться, щерясь на нее за ее малодушие, порицая за недостаток патриотизма. Она положила ладонь на затылок Виви, чтобы оградить дочь, и продолжала идти.

На краю толпы ей преградила дорогу Берта Бернхайм, та самая женщина из лагеря, которая так хорошо пришила свою звезду, что ей пришлось перекусывать нитки.

– Ты не можешь уйти, – сказала она, указывая на кучку людей на углу площади – нескольких женщин и одного мужчину, которые ждали своей очереди к tondeur’у. – Еще не закончилось.

Шарлотт помотала головой.

– Пока это будет продолжаться, оно никогда не закончится, – сказала она и пошла дальше.

Берта Бернхайм посмотрела ей вслед.

– Ну, эта просто святее всех святых, – заметила она, ни к кому в особенности не обращаясь.

Один

Нью-Йорк, 1954

Шарлотт заметила письмо сразу, как только зашла к себе в кабинет. Никаких особенных причин для этого не было. Ее стол был весь завален бумагами и конвертами. В маленьком кабинете – выгородке со стенами, не доходящими до потолка, – теснились на полках стопки рукописей, они же громоздились на двух стоявших тут же стульях. Уж точно дело было не в конверте. Большинство книг, которые она публиковала, были американскими изданиями трудов европейских авторов, и добрая доля ее корреспонденции приходила в таких вот тоненьких голубых конвертах авиапочты. Единственным объяснением, почему письмо привлекло ее внимание, было то, что она уже успела разобрать свою утреннюю почту, а полуденной доставки еще не было. Быть может, конверт попал по ошибке к другому редактору и он – или она – оставил письмо у нее на столе, пока она была наверху, в отделе художественного оформления. А может, конверт проглядел при утренней сортировке отдел писем.

«Гиббон энд Филд» был респектабельным издательским домом, но за кулисами сего предприятия витал некий легкомысленный душок. Виной тому был Хорас Филд, глава издательства. Он на слишком многое закрывал глаза, а может, просто был искусным интриганом. Изначально подозрения насчет этой его черты у Шарлотт возникли в первое Рождество, когда она еще только начала работать в издательстве. Они с Хорасом тогда закончили работу в одно и то же время, и, когда пришел вызванный ими лифт, в кабинке оказался молодой человек из производственного отдела, который прижимал к груди два или три крупноформатных альбома по искусству, пытаясь при этом не выронить еще несколько томиков более традиционного размера. Завидев Хораса, он залился краской вполне рождественского, но не особенно счастливого оттенка.

– Смотрю, ты принял нашу рекламу близко к сердцу, Сет, – сказал Хорас. – «В вашем списке подарков к Рождеству найдется книга для каждого».

Молодой человек покраснел еще гуще и, стоило дверям открыться, пулей выскочил из лифта. Это было необычно. Как правило, работники издательства уступали Хорасу дорогу – не только в лифте, но и вообще везде.

– Вычтешь книги из его жалованья? – спросила Шарлотт, когда они следом за несчастным Сетом вышли в фойе.

– Да вот еще.

– Это было бы для него уроком.

– Единственное, чему я хотел бы научить его, Чарли, – это трудиться как вол во славу «Джи энд Эф».

– И ты думаешь, что добьешься этого, поощряя его выносить из издательства похищенные книги?

– Я думаю, что когда в следующий раз он попросит и не получит прибавку к жалованью, то вспомнит все те книги, которые он стащил, и почувствует себя виноватым – или, по крайней мере, что ему заплатили сполна. Да то же самое со служебными расходами редакторов и командировочными. Они думают, будто потихоньку обчищают мои карманы, но на деле нечистая совесть порождает раскаяние. Может быть, даже верность. У них появляется чувство, будто они теперь в долгу перед издательством. А вот ты вызываешь у меня опасения. Твои отчеты – это просто курам на смех. Если другие редакторы о них пронюхают, они никогда тебе не простят, что ты портишь им картину.

Эта специфическая философия Хораса пронизывала все издательство, начиная с грандиозных афер в производственном отделе, которым руководил человек, по слухам, связанный с мафией, и заканчивая мелким жульничеством и работой спустя рукава в отделе писем. В этом, наверное, и была причина, почему письмо доставили так поздно. И только поэтому оно и бросилось ей в глаза. Никакого шестого чувства, в которое она совершенно определенно не верила.

Шарлотт уселась за стол и взяла в руки конверт. Ее имя и адрес «Джи энд Эф» были написаны от руки, а не напечатаны на машинке. Почерк незнакомый. В левом верхнем углу не было обратного адреса. Она перевернула конверт. Стоило ей увидеть имя, она поняла, почему ей не удалось узнать почерк. Когда они могли что-то друг другу писать? Хотя нет, это была неправда. Один раз он ей написал – год, наверное, спустя после войны. Письму потребовалось несколько месяцев, чтобы добраться до нее сквозь все лабиринты архивов лагеря Дранси и разнообразных агентств в Нью-Йорке. Это ее успокаивало. Он и понятия не имел, где она находится, а сам до сих пор был в Германии. На то письмо она так и не ответила. Обратным адресом на новом письме стояла Богота, Колумбия. Значит, он все-таки выбрался. Она была этому рада. А еще она почувствовала облегчение. Южная Америка далеко.

Ее тревожило не его местонахождение, а то, что он теперь знал, где жила она. Ей казалось, что она была так осторожна. В телефонных справочниках не было ни ее адреса, ни номера. Люди, которые старались помочь ей устроить ее новую жизнь, – социальные работники и доброхоты из всевозможных организаций для беженцев; ее коллеги в «Джи энд Эф» и из других издательств; жена Хораса Филда, Ханна, – все они находили это глупым и асоциальным.

– Как же ты собираешься устраивать свою жизнь в новой стране, – спросила Ханна, – если никто не может тебя найти?

Шарлотт не стала с ней спорить. Она просто продолжала регулярно платить небольшую сумму, чтобы ее имя не появлялось в справочниках. Мало-помалу и Ханна, и все остальные перестали задавать ей вопросы, решив, что это одно из последствий того, через что ей пришлось пройти. Никто, включая Ханну, и понятия не имел, через что именно, но это не мешало людям строить догадки.

Найти ее рабочий адрес было немногим легче, хотя это, очевидно, ему удалось. В списке редакторов, который всегда присутствовал на бланках издательства с левой стороны, ее имя не указывалось. Издательства, как правило, не печатали имена редакторов на фирменных бланках, но это было еще одной эксцентричной поблажкой Филда. Спустя год после того, как она начала работать в «Джи энд Эф», он спросил ее, не хочет ли она, чтобы ее имя стояло в списке.

– Считай, что это откат, – сказал он.

– «Откат»? – переспросила Шарлотт. Она говорила на четырех языках, читать могла еще на двух, а ее диплом в Сорбонне был посвящен английской литературе, но когда дело доходило до американского сленга, она иногда терялась.

– Компенсация за то нищенское жалованье, которое мы тебе платим.

– По крайней мере, ты не предложил мне взять разницу украденными книгами, – заметила она, а потом добавила, что не хочет видеть свое имя на бланках издательства, но все равно очень ему благодарна.

И все же, несмотря на отсутствие ее имени в телефонных справочниках или на фирменных бланках издательства, оно время от времени появлялось на страницах с благодарностями в книгах, над которыми она работала. «Приношу мою благодарность Шарлотт Форэ за то, что она твердой рукой направляла мой корабль сквозь бурные воды американского издательского мира»; «Спасибо Шарлотт Форэ, которой первой пришло в голову, что книга о Золотом веке Нидерландов, написанная голландцем, может оказаться интересной американскому читателю». Вопрос только в том, как ему удалось раздобыть в Европе – или теперь уже в Южной Америке – книгу, изданную в Штатах. При посольствах обычно имелись библиотеки, призванные распространять учения американских проповедников среди местного населения, но отредактированные ею книги редко служили этой цели. И все же он, должно быть, нашел одну. Или же выследил ее через какое-нибудь агентство, занимавшееся беженцами. Оказавшись в Америке, она не стала поддерживать контакт с эмигрантскими кругами – или с беженцами, разницы особой не было, – но вначале ей пришлось предоставить все требуемые документы и получить все необходимые бумаги. При желании ее можно было выследить.

Она сидела за своим столом и разглядывала конверт. Штампа о вручении нет. Как и никаких доказательств, что она его получила. А даже если и так, она не обязана отвечать на каждое письмо, которое ей приходит. Нет такого закона. Она, правда, старалась отвечать авторам-новичкам на письма, приходившие вместе с рукописями, но у нее для этого имелись стандартные заготовки. «Идея интересная, но, боюсь, тематика не вполне соответствует нашему направлению». «Книга написана прекрасно, однако боюсь, что характеры героев не полностью раскрыты / сюжет не слишком правдоподобен / в Америке нет читателя для литературы подобного рода». Но для теперешней ситуации у нее не было заготовлено никакого шаблона – какой бы эта ситуация ни была. Общие воспоминания? Вряд ли ему захотелось бы вспоминать те дни – не больше, чем ей. Любовь? Даже тогда она говорила себе, что это просто смешно. Деньги? После прошлогодней церемонии вступления в гражданство она стала американкой, а всякий, кто не был американцем, знал, что все американцы – богачи. Но из всех ее предположений это было самым маловероятным.

Из коридора долетели голоса – и запах трубочного табака, который проник в ее кабинет поверх перегородки матового стекла. Обладателем трубки был Карл Ковингтон, фатоватый мужчина с гривой белоснежных волос, самую чуточку длинноватых. Карл метил в великие старцы от издательского мира, но быть великим старцем трудновато, когда издательство, в котором вы работаете, принадлежит слегка повзрослевшему вундеркинду от издательского мира. Голоса принадлежали Фейт Сильвер, чьи претензии на известность проистекали из короткой дружбы с Дороти Паркер[5] в дни ее славы, и Биллу Куоррелзу, великовозрастному дитяти с замашками мужчины и половым сознанием подростка. По словам одной из секретарей, которая ездила на работу из того же городка в округе Уэстчестер, что и Билл, каждое утро, сходя с поезда на Центральном вокзале, он опускал руку в карман и потихоньку стягивал с пальца обручальное кольцо, а каждый вечер, возвращаясь домой, надевал обратно. Все трое держали путь на редакционную планерку, проходившую по средам.

Фейт высунула из-за загородки свою темноволосую голову, остриженную под старомодное каре в стиле Дороти Паркер.

– Настало время препоясать чресла – и в бой, – сказала она.

Шарлотт оторвала взгляд от бледно-голубого конверта. И письмо будто само собой спланировало прямо в корзину для бумаг. Она встала:

– Одну минуту, я вас догоню.

Голоса теперь слышались дальше по коридору.

Она начала было собирать бумаги, но потом отложила их и, открыв нижний ящик стола, достала сумочку и взяла из нее пудреницу и помаду. Шарлотт была убеждена, что на эти встречи лучше приходить во всеоружии.

Проводя пуховкой по щекам, она поднесла пудреницу поближе, чтобы рассмотреть лицо. Матовая фарфоровая кожа, которой она так гордилась, когда была еще совсем девушкой, стала грубее, но, по крайней мере, ушла болезненная желтизна прошлых лет. Она пригладила седую прядь, блестевшую в ее темных волосах. Иногда она думала ее закрасить, но почему-то так и не собралась. И дело было вовсе не в том, что Шарлотт цеплялась за прошлое. Просто ей нравился драматический эффект. Кончиками пальцев она разгладила морщинки в уголках глаз, будто могла заставить их исчезнуть, хотя всем прекрасно известно, что это невозможно. Может, даже и не нужно.

Пару недель назад одна предприимчивая продавщица в отделе косметики в «Сакс»[6] на Пятой авеню пыталась продать ей крем от морщин со словами: «Этот крем сотрет ваше прошлое». Это обещание настолько ужаснуло Шарлотт, что она отложила тюбик помады от Элены Рубинштейн, который собиралась купить, повернулась и вышла из магазина. Только глупец захочет стирать свое прошлое. Единственная ее надежда состояла в том, чтобы не забывать о нем – и оставаться настороже.

Даже сейчас ей снилось по ночам, будто Виви плачет, – не обычное младенческое хныканье из-за какого-нибудь легкого недомогания, а яростные завывания, вызванные пустым желудком, пробиравшим до костей холодом и беспрерывным зудом от сыпи, и укусов насекомых, и загноившихся болячек. Иногда плач во сне становился таким громким, что Шарлотт просыпалась и вскакивала с кровати, не успев понять, что звук существует только у нее в голове. Все еще в поту, она делала несколько шагов по короткому коридору, отделявшему ее спальню от комнаты дочери, и, стоя у кровати Виви, прислушивалась к ее ровному тихому дыханию в чудесной нью-йоркской ночи, покой которой прерывался не грохотом сапог на лестнице или стуком в дверь, а редкими звуками сирен, говорившими скорее о возможной помощи, чем о неприятностях.

В дневные часы ее кошмары, связанные с дочерью, принимали иной характер. Легкий кашель Виви становился первым признаком чахотки, легкое расстройство желудка – предвестником дремавшей инфекции, сыпь – рецидивом болезни, и знание о том, что теперь у них есть пенициллин, никак не уменьшало ужаса Шарлотт. Да и как Виви могла спастись оттуда безо всяких последствий. Ее худенькое четырнадцатилетнее тело должно было нести в себе семя дремлющей до поры болезни.

Сидя в зале во время школьных спектаклей, Шарлотт мысленно сравнивала Виви с другими девочками. Была ли ее дочь паршивой овечкой? Может, голод навсегда деформировал ее кости? Может, страх и постоянные сожаления матери нанесли психике дочери травму? Но по Виви, стоявшей среди своих одноклассниц в белой накрахмаленной блузке и синем джемпере, никак нельзя было заметить тех трудностей, которые ей довелось пережить в раннем детстве. Ее темные волосы блестели в свете огней рампы, ноги в темно-синих гольфах были по-жеребячьи длинными, а улыбка солнечной и неправдоподобно белозубой. Все те часы в очереди за продуктами, все те крохи, которые Шарлотт удавалось раздобыть и в которых она себе отказывала, чтобы накормить Виви, весь тот риск, даже жертвы, на которые она шла, стоили того. Виви выглядела точь-в-точь как одноклассницы, уж наверняка не хуже.

* * *

И все же отличия были. Она была одной из двенадцати учениц – по одной представительнице от каждого класса, – получавших стипендию. Остальные девочки жили в просторных апартаментах, дуплексах или пентхаусах на Парк-авеню или Пятой авеню[7], с родителями, братьями, сестрами, собаками и прислугой. Виви и ее мать обитали в четырех комнатушках на верхнем этаже старого, по американским меркам, браунстоуна[8] постройки семидесятилетней давности на Девяносто первой Восточной улице. На Рождество другие девочки отправлялись к бабушкам и дедушкам, обитавшим в местах, словно сошедших с литографий «Карриера и Ивза»[9], или на север и на запад, чтобы покататься на лыжах, или на юг, на солнышко. Виви и ее мать приносили с базара на Девяносто шестой улице небольшую елочку, ставили ее в углу гостиной и наряжали приобретенными у «Би Олтмена»[10] в первый же год игрушками, к которым потом прибавлялись все новые. Игрушки были новшеством, но елка – настаивала Шарлотт – представляла собой традицию. Ее семья всегда праздновала Рождество. Понадобился Гитлер, любила говорить она, чтобы сделать ее еврейкой. Это было еще одной чертой, отделявшей Виви от остальных. Еврейских девочек в школе было еще меньше, чем стипендиатов. Ни одно из этих обстоятельств никогда не упоминалось – по крайней мере, как говорится, в приличном обществе.

Но важно было то, что, вопреки всем пережитым лишениям, ее дочь выглядела цветущей. Только вчера, сидя вечером в гостиной, Шарлотт подняла глаза от очередной рукописи и увидела Виви, которая, устроившись за обеденным столом, делала домашнее задание. У нее в комнате имелся письменный стол, но Виви предпочитала общество матери. Специалисты, которых читала Шарлотт, утверждали, что вскоре это прекратится, но она им не верила. Специалисты делали свои выводы на основе обобщений. А они с Виви были случаем уникальным. Виви сидела, поджав под себя одну ногу в ботинке-«оксфорде», склонившись над книгой, сосредоточенно закусив губу, и ее волосы падали блестящим занавесом. Глядя на дочь, Шарлотт еле сдерживалась, чтобы не закричать от радости при виде этого чуда.

Она убрала сумочку обратно в ящик стола, вышла из своего кабинета и направилась по коридору в сторону комнаты для совещаний. Хорас Филд уже сидел на своем месте во главе длинного стола. На планерки он всегда являлся раньше всех остальных. Отчасти по той причине, что он был человек нетерпеливый, – но только отчасти. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, но расслабленная поза и свободного покроя твидовый пиджак не могли скрыть мощи мускулистых рук и плеч. Иногда Шарлотт становилось интересно – может, он до сих пор считает себя тем поджарым молодым человеком с размашистой походкой, бывшим студентом-теннисистом, которого она видела как-то на фотографии в старом, довоенном еще номере «Паблишерз уикли»? На снимке у него были аккуратные усики, и, пока она сидела за своим столом, изучая изображение, к ней пришла уверенность, что он отрастил их, чтобы выглядеть постарше. В те времена им случилось познакомиться, но она была тогда слишком молода, чтобы понять, насколько молод он сам. Он тогда и вправду был чудо-мальчиком. Теперь усы исчезли, а волосы надо лбом поредели. Она заметила, что когда взгляд Карла Ковингтона падал на Хораса, рука у него невольно начинала тянуться к собственной белоснежной гриве. Хорас, должно быть, тоже это заметил, потому что в какой-то момент он рявкнул на Карла, чтобы тот прекратил наглаживать себя, точно чертову собаку. Лицо Хораса, невзирая на поредевшие волосы, все еще было мальчишеским, кроме как в те редкие моменты, когда он не знал, что на него смотрят. Тогда между льдисто-голубыми, внимательными глазами у него появлялись хмурые – нет, яростные – морщины. Застать врасплох его было немыслимо.

– Как мило с вашей стороны присоединиться к нам, мон Женераль, – сказал он, пока она усаживалась, произнеся слово «генерал» на французский манер. Наедине с ним она была Чарли, при других – Шарль или Женераль, причем и то и другое произносилось с французским акцентом. Лучше бы он от этого воздержался. Прозвища, пускай даже довольно формальные, подразумевали близость, которой на самом деле не было. Он был к ней добр, и она была ему за это благодарна, но щедрость и благодарность не имели ничего общего с близостью между людьми. С ее точки зрения, все было, скорее, наоборот. Особенно с ним. Тот молодой человек со старой фотографии имел определенную репутацию – если не бабника, то, по крайней мере, опасного сердцееда. Хотя она была практически уверена, что те дни остались для него позади.

Остальные редакторы уже успели рассесться вокруг стола, нетерпеливые, будто скаковые лошади перед забегом, мысленно фыркая и роя землю копытом в надежде вырваться вперед со стопроцентным бестселлером или хотя бы подпустить в свою речь удачную остроту либо шпильку в адрес коллеги. Планерка началась.

У Карла Ковингтона имелась биография Линкольна, написанная знаменитым ученым.

– О нет, еще одна, – простонал Билл Куоррелз.

– Правило десяти лет, – ответил Карл. – Если десять лет не выходило ни одной биографии, значит, время пришло. А книги про Линкольна продаются.

Уолтер Прайс, начальник отдела продаж, кивнул:

– Книги про Линкольна продаются. А еще книги про врачей и про собак. Так что я не возьму в толк, почему никто из вас, гениев, не сумел найти книгу про собаку врача Линкольна, которую я смог бы продать.

Дискуссия свернула на цифры продаж предыдущих книг автора, сумму за покупку прав на издание в мягкой обложке (новое послевоенное явление) и размер агентских вознаграждений. Хорас был немногословен, но его кивок в конце дискуссии был красноречивым. Карл сказал, что сделает автору предложение насчет покупки прав.

У Билла Куоррелза имелся роман о морском пехотинце, который участвовал в боях по всему Тихому океану.

– Погоди-ка, дай догадаюсь, – сказал Карл. – Автора зовут Джеймс Джонс.

– Рынок военной литературы достиг своего пика, – предупредил Уолтер.

Оба они – и Уолтер, и Карл – были слишком стары для войны, а Билл – чересчур молод. Ни один из них не смотрел на Хораса, пока говорил.

Потом настала очередь Фейт. У нее был дебютный роман о жизни в маленьком городишке в Новой Англии. Действие разворачивается медленно, признала она, но написано очень хорошо, и разве не для того они печатают всякую выгодную халтуру, чтобы иметь возможность публиковать такие вот литературные сокровища? На вопрос никто отвечать не стал, но Шарлотт, которая тоже прочла рукопись, поддержала Фейт. Хорас кивнул в знак одобрения. Никто даже не упомянул про деньги, всем и так было все понятно. Фейт была в деле уже достаточно долго, чтобы знать: аванс за подобную книгу составит лишь несколько сотен долларов.

Шарлотт рассказала о книге, посвященной взаимодействию политики, дипломатии и искусства в Италии эпохи Возрождения. Это предложение тоже было встречено молчанием. У нее в «Джи энд Эф» было что-то вроде суверенной территории. Книгами, которые она находила, интересовался исключительно Хорас, если только это не был какой-нибудь иностранный роман, который наверняка попадет под цензуру. Тут всем срочно требовалось взглянуть на рукопись. Но сейчас книга проскочила практически без обсуждения – с кивком. И, опять же, скудный аванс был чем-то само собой разумеющимся.

Так оно и шло добрых два часа. Редакторы докладывали о книгах, заключали союзы, перекидывались на сторону врага. Весь процесс напоминал Шарлотт папские конклавы, о которых ей приходилось читать. Вот только белого дыма в конце планерки не хватало.

Она собрала бумаги и уже направлялась к дверям, когда ее нагнал Билл Куоррелз.

– Тебе удалось проглядеть тот роман? Ну, который про американского шпиона, заброшенного во Францию, еще до высадки?

– Ты разве не получал мою записку?

– Ты написала только, что это «невероятно эротично».

– Я написала, что это эротически невероятно. Да любой шпион, который проводит столько времени в постели, был бы мертв спустя двадцать четыре часа после заброски. Ну, может, я дала бы ему сорок восемь.

Он подался вперед, нависнув над ней своей массивной фигурой:

– Ты это говоришь исходя из личного опыта?

Она размышляла, стоит ли вообще отвечать, когда это произошло. Они стояли в дверях, повернувшись к комнате для совещаний спиной, и не видели, чтоґ на них надвигается. Хорас Филд, раскрутив колеса кресла своими огромными руками, пронесся между ними. С ней он разминулся буквально на волосок, но умудрился проехаться по правой ноге Билла Куоррелза в ботинке кордовской кожи. Хорас всегда прибывал на планерки первым, потому что не любил, когда кто-то смотрел, как он маневрирует в своем инвалидном кресле, но это не значило, что он не умел с ним обращаться.

– Ой! – завопил Билл и отпрыгнул с дороги, но слишком поздно.

– Прости, Билл, – крикнул ему через плечо Хорас, стремительно удаляясь по коридору.

* * *

О выброшенном письме Шарлотт не забыла. На планерке она время от времени ловила себя на том, что возвращается мыслями к голубому конверту. Читать письмо ей не хотелось, но она знала, что сделает это. Она даже не очень понимала зачем. Стереть прошлое она не могла, что бы там ни обещала продавщица из отдела косметики в «Сакс», но и жить прошлым не имела ни малейшего намерения. И все же это почему-то казалось ей неправильным – выкинуть письмо, даже его не прочитав. Она приняла твердое решение выудить письмо из корзины для бумаг, как только вернется к себе в кабинет, но никак не рассчитывала застать там Винсента Айелло, начальника производственного отдела, который явно ее поджидал.

– Помните тот ваш детектив, где действие происходит в Марокко?

На секунду она решила, что он и впрямь прочел наконец одну из книг, печатью которых заведовал, и теперь решил рассказать ей, что ему понравилось.

– Тираж переплетен, – сказал он.

– Раньше срока. Это прекрасно.

– Не так уж прекрасно. В книгах нет последней страницы.

– Надеюсь, вы шутите.

Он пожал плечами.

– Но это же детектив, Винсент. То есть не будь это детективом, все равно это было бы катастрофой. Но читатели, как правило, хотят узнать, кто убийца.

– Взгляните на это с другой стороны. Теперь это, типа, набор «сделай сам». Да мы этак новую моду введем.

– Что, весь тираж?

– До единого экземпляра.

– Это будет за счет вашего бюджета, не моего.

– Да к черту эти бюджеты. Я объявляю награду тому, кто сломает переплетчикам коленные чашечки.

Тут он ухмыльнулся, как бы подтверждая ходившие о нем слухи, – верит она им или нет.

* * *

Она стояла на Мэдисон-авеню в ожидании автобуса, предаваясь мрачным размышлениям на тему полного тиража детективов, обрывающихся на самом интересном месте. И внезапно вспомнила про письмо. Какую-то секунду она колебалась, не вернуться ли обратно, но потом посмотрела на часы и решила отправиться прямо домой. Она была не против оставить Виви одну на пару часов после школы, в особенности если Ханна Филд заканчивала к этому времени прием пациентов и заманивала Виви в гости, на домашние пироги и печенье, – но сейчас Шарлотт предпочитала быть дома, чтобы успеть приготовить ужин и поесть с дочерью вместе. Завтра утром она первым делом достанет из корзины письмо. А если сегодня один из тех вечеров, когда приходят уборщики, – что ж, ничего не поделаешь. Не то чтобы она собиралась на него отвечать. Вообще-то так даже лучше. Решение будет принято за нее.

Два

Она вышла из автобуса и осторожно двинулась по Девяносто первой улице, поглядывая себе под ноги. Становилось темно; дождь прекратился, и под ногами у нее был скользкий ковер палой листвы. Из широких эркеров старых нью-йоркских браунстоунов и веерных окон, с причудливыми переплетами, на улицу, сея отблески в лужах, лился свет. Иногда Шарлотт сдерживала шаг и некоторое время вглядывалась в эти залитые светом комнаты. Ей была любопытна протекавшая за ними жизнь. Атмосфера надежности и покоя завораживала, хотя ей и было прекрасно известно, что это всего лишь иллюзия. Шарлотт стояла под чужим окном, вдыхая легкий аромат древесного дыма, и внезапно ее захлестнула ностальгия, хотя она не смогла бы сказать, по чему именно. Уж точно не по горьковатому запаху горящих бумаг. Понимание пришло внезапно. Этот дымный запах напомнил ей о камине, который разжигали вечерами в доме бабушки в Конкарно[11], когда становилось сыро. Они с матерью всегда мечтали поехать как-нибудь на летние каникулы на юг – одна из немногих вещей, которые объединяли их с матерью против отца, – но отец каждый раз настаивал на визите к его матери, и переубедить его было невозможно. Чем старше становилась Шарлотт, тем скучнее были эти недели, проведенные в Бретани, и тем сильнее она дулась. Но чего бы она только не отдала сейчас, чтобы оказаться там – вместе с Виви. Она представила себе, как они идут вдвоем по длинной, обсаженной тополями дороге – и вот Виви срывается с места, завидев море. Шарлотт расправила плечи, стараясь прогнать видение из головы, и снова зашагала вперед.

Еще полквартала, и она отворила кованые железные ворота, от которых вели вниз, во двор, три ступеньки. Рядом со ступеньками спускался короткий цементный пандус. Некоторые утверждали, что Хорас продолжает жить в этом старом нью-йоркском браунстоуне из чистого упрямства. Если бы они с Ханной переехали в какие-нибудь апартаменты, он бы без труда попадал с улицы в подъезд, а дальше – на лифте. Другие настаивали, что если Хорас продолжает жить в доме, где прошло его детство, то, может, он вовсе не такой прожженный циник, каким хочет казаться. У Шарлотт имелось третье объяснение, которым она, однако, не делилась ни с кем, даже с Хорасом. В особенности с Хорасом. Швейцары и лифтеры в таких вот многоквартирных домах разбивались бы в лепешку, чтобы помочь человеку в инвалидном кресле, и дело не только в рождественской надбавке. Эти люди, в общем и целом, относились бы к нему уважительно – по крайней мере, внешне, – и многие из них прошли войну. Хорас бы этого не потерпел. Их забота была бы для него унизительна, а снисходительное отношение привело бы в ярость. Поэтому он пристроил к лестнице пандус снаружи дома, а внутри установил лифт.

Она закрыла за собой ворота, пересекла вымощенный плиткой дворик, где, пламенея в надвигающихся сумерках, цвели в горшках желтые и оранжевые хризантемы, и отворила стеклянную, с коваными железными переплетами дверь, ведущую в холл.

Когда некоторое время спустя Шарлотт размышляла о произошедшем, то решила, что виной всему письмо, выкинутое в корзину для бумаг. В тот момент она о нем совсем не думала, но, по-видимому, письмо продолжало маячить на задворках ее подсознания. Другого объяснения посетившей ее галлюцинации не было.

Перед ней, подняв к голове руку, стояла женщина, держа у виска палец, точно дуло пистолета. Совершенно внезапно Шарлотт очутилась в холодном сыром подъезде в доме на рю Ваван. Глаза консьержки, черные и жесткие, точно угольки, неотступно следовали за ней и Ви, когда они в полутьме пробирались к лестнице. Когда они были уже на ступеньках, консьержка из того старого многоквартирного дома подняла палец к виску, будто спуская курок.

– Aperès les boches[12], – прошипела она, и слова эти точно обдали Шарлотт кипятком.

А потом, однажды вечером, уже почти перед самым Освобождением, Шарлотт несла Виви на руках, и консьержка, выйдя из своей каморки, преградила ей путь. Стоя в нескольких дюймах от нее, она подняла сложенные «пистолетиком» пальцы уже не к своему виску, а ко лбу Виви.

– Après les boches, – хрипло протянула она, будто пела колыбельную, и спустила воображаемый курок.

Шарлотт судорожно схватилась за ручку двери и закрыла глаза. Когда она их открыла, то снова находилась в элегантном холле с полом, выложенным черной и белой плиткой, но перед ней стояла вовсе не ее бывшая консьержка, а, должно быть, одна из пациенток Ханны Филд, которая поправляла шляпку перед зеркалом в позолоченной раме. Отвернувшись от своего отражения, женщина кивнула Шарлотт, потянула на себя тяжелую входную дверь и исчезла.

Шарлотт осталась стоять посреди холла, обливаясь потом в своем тоненьком плаще, к которому даже поленилась пристегнуть с утра подкладку. Она ненавидела себя за этот страх, но и эту женщину тоже – за то, что та этот страх пробудила. Après les boches. Эта фраза всегда лежала там, в мутных отравленных глубинах ее подсознания, только и ожидая случая подняться на поверхность. Эта фраза – и еще одна, еще более кошмарная, но об этом она думать не будет.

Она принялась подниматься по лестнице. Домашним лифтом она пользовалась редко. У американцев имелась привычка использовать для подъемов и спусков что угодно, кроме собственных ног, но ей это всегда казалось проявлением избалованности, а заходить в этот лифт было для нее нарушением личных границ Хораса и Ханны. Кроме того, Шарлотт нравились физические упражнения. Ее радовало, что ее болезненная худоба ушла. Она где-то читала, что в среднем каждый парижанин потерял за Оккупацию около сорока фунтов. Но набирать лишний вес ей не хотелось.

На первой площадке было как-то темновато, одна из лампочек в люстре на потолке не горела. Это было странно. Ханна не терпела беспорядка. Шарлотт посмотрела через плечо назад, в холл. Помещение было погружено в полутень. А та женщина так и стояла, отвернувшись от нее, и поправляла шляпку. Кто угодно мог принять ее за кого-то другого.

* * *

Они сидели, купаясь в сиянии желтых с белыми прожилками обоев, которые Ханна выбрала для них еще до того, как они въехали. Большинство хозяев, как узнала со временем Шарлотт, готовясь к приезду новых жильцов, покрасили бы пару стен в квартире и тем ограничились. Но, как часто повторяла Ханна с тех пор, как встретила Шарлотт и Виви на корабле тем утром почти уже девять лет назад, они были больше чем просто жильцы. Хорас знал отца Шарлотт еще до войны, а Ханна с радостью предвкушала, что в доме появится ребенок. Так что она не просто покрасила стены, но и поклеила обои, и взяла Виви с собой выбирать ковер и занавески, и даже заменила старый, дышащий на ладан холодильник на новый. В то время Шарлотт этого не понимала, потому что ей казалось, что в Америке ее со всех сторон окружает роскошь, но теперь она знала: то, что Ханне удалось раздобыть новую кухонную технику практически сразу после войны, указывало на ее незаурядные способности.

Узор на обоях, матово сиявших вокруг Шарлотт и Ви, назывался «Невинность». Где еще, кроме как в Америке, подумала Шарлотт, люди могут верить, что стенам можно сообщить naïveté?[13] И все же она не могла не восхищаться вкусом Ханны.

Зеркало над камином было слегка наклонено, так что она могла видеть в нем их обеих, как они сидят за маленьким столиком между камином и барной дверью на кухню, она – в рубашке и брюках, в которые переоделась, чтобы приготовить ужин, Виви все еще в школьной форме. Обои были такими солнечными, а свет настенных ламп таким мягким, что, казалось, они и вправду купаются в золотом сиянии. И тут Виви заговорила.

– Как так ты никогда не говоришь о моем отце?

– «Почему ты никогда не говоришь о моем отце?» – поправила ее Шарлотт. Она вовсе не собиралась тянуть время. По крайней мере, это не было ее единственным намерением.

– Почему ты никогда не говоришь о моем отце? – спросила Виви.

В самом вопросе не было ничего нового. Время от времени Виви спрашивала об отце, которого никогда не знала. Но сейчас впервые в вопросе прозвучала обвинительная нотка. Или Шарлотт это просто послышалось после той воображаемой встречи с консьержкой в холле?

– Я говорю о нем. Только это и делаю. Что ты хочешь знать?

Виви пожала плечами.

– Каким он был?

Шарлотт на какую-то секунду задумалась. Теперь она уже точно не тянула время. Она пыталась вспомнить. Но это походило на попытки уловить чувство из лихорадочного сна, когда температура уже вернулась к нормальной. У всего мира температура вернулась к нормальной. Иногда она задумывалась, поженились бы они, если бы не началась война, если бы его не призвали на фронт, если бы они не ощущали вес внезапно обрушившегося на них неуправляемого бега времени, если бы не видели в себе актеров какой-то трагической пьесы или фильма. Пылала бы ее кожа под его прикосновениями в не столь лихорадочные времена? Смогли бы они обнимать друг друга с нежностью, а не с отчаянием? Она ни о чем не жалела. Она испытывала благодарность за то, что у них было. И потом, без Лорана у нее не было бы Виви. Но беспросветность отчаяния – не то, о чем станешь рассказывать своему ребенку.

– У него был оригинальный ум, – сказала она наконец.

– Что это значит?

– Это значит, что мне никогда не было с ним скучно. Больше того, я им восхищалась. Он умел видеть вещи, которые другие не видели, делал выводы, до которых другие не додумывались. – Это уже было лучше. Ей удалось нащупать нужный тон.

– А что еще?

– Он обладал чутким моральным компасом.

– Чем-чем?

– У него было развито чувство плохого и хорошего.

– А-а.

Это было явно не то, что Виви хотелось услышать.

– Он бы тобой гордился, – попробовала Шарлотт еще раз.

– Как ты можешь это знать?

– Потому что ты умная. Это было для него очень важно. И хорошенькая. (Тут Виви самокритично скорчила рожицу.) Это тоже было для него важно – по крайней мере, в женщинах. И у тебя тоже есть моральный компас.

– У меня?

– Люди тебе небезразличны. Ты всегда стараешься поступать правильно.

Виви на секунду задумалась.

– Иногда я не знаю, что правильно, а что нет.

– В этом ты не одинока.

– Даже когда ты уже взрослая?

– Особенно когда ты уже взрослая.

– Но ты сказала, что отец знал.

Шарлотт медлила с ответом. У Лорана имелись моральные принципы и устои, но не так уж много шансов воплотить их в жизнь. Одно из преимуществ, когда умираешь молодым. Наверное, даже единственное. Но Виви она об этом говорить не собиралась.

– Он делал все, что мог, – сказала она.

Виви положила в рот кусочек омлета. Наконец-то.

– Расскажи мне о нем побольше.

Шарлотт принялась размышлять. Она была редактором. Все дни напролет она работала со словами, с образами и историями. Уж конечно, она сможет создать такого отца, который пленит воображение Виви.

– Он был просто вне себя от радости, когда ты родилась.

– А я думала, когда я родилась, его рядом не было.

В комнате с белыми голыми стенами она совсем одна. Никогда в своей благополучной, сытой жизни она не была еще настолько одинока. Сестры-монахини то приходят, то уходят, но толку от них никакого. Утешения уж наверняка не дождешься. Она сама по себе. Мы рождаемся в одиночестве и умираем в одиночестве – так говорил Лоран. Рожаем мы тоже в одиночестве, хочет она кому-нибудь сказать, но сказать некому. Лоран уехал на фронт, где бы этот фронт ни находился. Сестры и пациенты рыдают, внимая захваченному немцами радио, которое трещит, что французская армия – это стадо, которое не знает даже, куда бежать. Ее мать умерла три года назад. Шарлотт до сих пор не смирилась с тем, насколько не вовремя это произошло. Это было просто несправедливо: она всегда была мятежным ребенком, и ее отец-иконоборец был ей ближе, чем мать, которая была более традиционного склада, и только Шарлотт начала как следует узнавать ту хрупкую, уязвимую женщину, которая скрывалась за ее видимым всем обликом – изящно одетой, безупречного поведения дамой, – как мать унес стремительно развившийся рак. Ее отец, издатель левого толка, дружил с премьер-министром Леоном Блюмом, евреем и социалистом; тот еле успел покинуть страну, когда ее заняли немцы. Ему не нужно было узнавать, есть ли его имя в их списках. Родители Лорана, люди пожилые, были, как она надеялась, в безопасности на юге Франции. Они хотели, чтобы Шарлотт поехала с ними, но она боялась, что начнет рожать в дороге. Кроме того, что, если Лоран вдруг вернется домой? И не застанет ее? С Симон она отказалась ехать по тем же причинам.

– В таком случае я останусь с тобой, – сказала Симон, но Шарлотт была непреклонна, и в конце концов Симон сдалась. Они всегда были подругами, все равно что сестрами – так они обе говорили, потому что сестер не было ни у той, ни у другой. Они всегда были вместе, с тех пор как еще совсем маленькими вдвоем играли в Люксембургском саду, но теперь у Симон был собственный ребенок, о котором ей нужно было заботиться. И она тоже уехала, забрав с собой трехлетнюю Софи. Даже местный бакалейщик и тот уехал. Она видела их, когда шла пешком в больницу: люди брали штурмом такси, привязывали свои пожитки на крыши автомобилей, набивали фургоны кроватями, цветочными горшками, сковородками, портретами предков и клетками с канарейками и попугаями. Этого она не силах понять. Собаки, кошки – да, но птички? Когда город истекает кровью, когда кончается мир? С неба сыплется пепел. Он ест ей глаза, щиплет горло и нос. Правительственные службы и иностранные консульства жгут архивы.

А потом – она не знает точно когда – Париж затих. Она слышит тишину в те минуты, когда не слышит собственного крика. Отсутствие звука оглушает. Город просто не может быть настолько тих. Ни автомобилей, ни клаксонов, ни человеческих голосов. Она лежит и думает, что спит. Единственное возможное объяснение тишины. А потом она слышит птиц. Нет, она не спит. Она умерла. Иначе почему над ней склонилась сестра-монахиня – серое морщинистое лицо в обрамлении тугого апостольника – и говорит ей, что все кончено. Так, значит, и она, и Лоран – оба они ошибались. Посмертная жизнь существует, и в ней очень тихо, пахнет антисептиком, а населяют ее монахини, которые почему-то очень суетятся, но, кажется, не злые.

И только потом, когда ей кладут на руки Виви, она понимает, что не мертва и что город молчит, потому что пуст, и что теперь у нее есть дочь. И тут ее накрывает ужас. Раньше ей приходилось беспокоиться только о себе. А теперь она смотрит на сверток, у которого маленькое, пурпурного цвета личико, и осознает, что это такое – ответственность. Внезапно она поняла причину постоянных опасений своей матери. Детство ее, Шарлотт, пришлось на гораздо более безопасные времена, но такой вещи, как безопасность, не существует. Ужас становится сильнее, когда снова начинают выходить газеты и она читает объявления. Матери разыскивают младенцев, исчезнувших во время всеобщего безумного бегства. Люди разыскивают хоть кого-то, кто мог бы забрать у них найденных малышей, единственный ответ которых на все вопросы – жалкий, умоляющий вопль: «Maman».

Она остается в больнице – сколько времени? Неделю? Десять дней? Достаточно долго, чтобы город снова зашевелился, но звуки все какие-то новые, неузнаваемые. Один, грохочущий, – точно лавина или ураган, будто человечеству мстит взбунтовавшаяся природа. Она спрашивает молодую монахиню – ту, чье бледное худое лицо словно плавает внутри апостольника, – что именно она слышит.

– Сапоги, – отвечает монахиня. – Они каждый день проводят парады на Елисейских Полях. И оркестр военный пускают.

И тут Шарлотт и в самом деле начинает различать за ревом этой противоестественной какофонии обрывки музыки.

– Их слышно повсюду. На тот случай, если мы забыли, что они здесь, – добавляет монахиня.

Но грохот несется не только с парадов. Сапоги слышны по всему городу: они топчут тротуары, царапают булыжники, вышибают двери, грохочут внутри домов, даже здесь, в больнице. Они осматривают каждое отделение, каждую палату. Когда они приходят туда, где разместились матери с новорожденными, они ведут себя вежливо, даже добродушно. Один останавливается возле ее кровати. Спрашивает документы. Она передает их. Он бросает на бумаги беглый взгляд, возвращает. А потом, когда она уже готова выдохнуть от облегчения, он наклоняется к ним и гладит Виви по головке своей огромной ладонью. Какая удача, что она в тот момент замирает от страха. Иначе ударила бы его по руке, смахнув ее, точно муху.

Постепенно люди начинают возвращаться. Вернулась Симон со своей Софи. И многие другие ее друзья. Но некоторые не вернулись – или не смогли вернуться. Жозефин, которая уехала в Португалию навестить мужчину, в которого была влюблена, еще до того, как граница была закрыта, сейчас в безопасности; Бетт преподает в Гренобле; родители Лорана по-прежнему в Авиньоне; ее собственный отец продолжает переезжать с места на место. Пока это все новости, которые ей удалось о них получить. Почты из неоккупированной зоны нет почти никакой.

– Откуда ты знаешь, что он был вне себя от радости, – упорно продолжала Виви, – если он уже ушел на войну?

Поймана на лжи.

– Из писем, конечно. Это он дал тебе имя. – И это было правдой. – Я хотела назвать тебя Габриэль, но он написал мне, что ты обязательно должна быть Вивьен. – «Если это будет девочка», не стала добавлять она. – Ты должна была стать Жизнью.

Виви сидела, держа вилку у рта, и во все глаза смотрела на мать.

– То есть ты хочешь сказать, он знал, что погибнет?

– Он же был в армии. Знал, что такая вероятность существует. Поэтому ты была так важна для него. Для нас обоих.

Виви молчала, и Шарлотт не стала рассказывать ей окончание этой истории. Конечно, Лоран был бы рад, и счастлив, и горд, но у него просто не было возможности все это испытать. К тому времени, как родилась Виви, он был уже мертв, хотя она сама узнала о его гибели гораздо позже. Армии, которая, как и вся страна, была в полном беспорядке, моральном и физическом, понадобилось почти два месяца, чтобы ее уведомить. Это были совсем не те вещи, о которых ей хотелось рассказывать Виви. Дыра, оставленная смертью Лорана, и так была достаточно широка. И удастся ли ее вообще закрыть, скажи она Виви, что отец и вовсе не знал о ее существовании.

– Ты не против, если я задам вопрос – почему ты об этом спрашиваешь?

Виви пожала плечами:

– Просто в голову пришло.

Шарлотт не поверила в это ни на секунду. Отпив глоток вина, она ждала.

– Сегодня в классе каждый должен был рассказать, чем занимается его отец, – сказала наконец Виви.

Шарлотт захотелось их убить. Какая бесчувственность. И глупость.

– У Барбары Синклер папа кто-то там в ООН. А у Китти Фостер – врач, изобрел какую-то операцию, забыла уже какую. А отец Камиллы Брауер – владелец журнала.

– Твой дедушка был владельцем издательства.

– О дедушках они не спрашивали.

– А должны были.

– Да все в порядке, мам. Не я одна не могла ничего ответить. – Забота, прозвучавшая в голосе Виви, была точно гвоздь, забитый в сердце Шарлотт. Это она должна была заботиться о дочери, а не наоборот. – У Прю Мак-Кейб отец тоже на войне погиб. Вот только…

– Вот только – что?

– У нее на комоде стоит его карточка, где он в форме.

– У тебя тоже была бы его фотография, если бы квартиры обоих твоих дедушек не были экспроприированы немцами, а нашу не разграбили французы, после того как нас забрали. Мы не вернулись туда после лагеря. Не было смысла. И не то чтобы нас там ждали хорошие воспоминания.

– Знаю. Я не хотела сказать, будто это ты виновата, что у меня нет его фотографии. А как он выглядел?

Шарлотт налила себе еще вина. Уж конечно, она сможет вспомнить, как выглядел человек, в которого она была влюблена, вот только как бы она ни старалась, его лицо ускользало. Всплывали лишь какие-то кусочки. Загорелое горло под воротом рубашки: она смотрит на него снизу, положив голову ему на колени, на пляже, куда они поехали через два дня после свадьбы. Глаза, сощуренные от сигаретного дыма: он закуривает. Как он держал голову, чтобы казаться выше. Он всегда болезненно относился к собственному росту. Длинные, беспрестанно двигающиеся пальцы, затягивающие хирургические узлы на нитке, когда она была под рукой, и в воображении, когда нитки не было: докторские штучки. Ах нет, то были не его руки.

– Он был темноволосый. Смуглая кожа. Темные глаза.

– Я на него похожа?

– У тебя его глаза. И не только цвет, но и разрез глаз, – ответила Шарлотт, хотя этого она тоже не помнила.

Ей стало стыдно. Это было сродни добровольной амнезии.

– И его длинные ресницы, и брови. У него были брови удивительно красивой формы. Я еще шутила, как это несправедливо, что такие брови и ресницы достались мужчине.

– Как бы мне хотелось иметь его фотографию.

Шарлотт сидела и смотрела на дочь.

– И мне, сердце мое, и мне тоже.

Ей и в самом деле очень этого хотелось. Она даже думала попробовать эту фотографию раздобыть. Так ли это сложно? Несколько писем, пара отвлекающих вопросов. Не у всех квартиры оказались отобраны или разграблены. Наверняка у какого-нибудь приятеля или родственника осталась фотография Лорана. Всего-то и нужно было, что написать. Иногда ей казалось, что это самое малое, что она может сделать для Виви. А иногда – что самое глупое.

* * *

Было уже больше десяти, когда Шарлотт подняла голову от рукописи, которую читала, положив на колени, в кровати, и увидела, что Виви стоит в дверях ее спальни; ее розовая пижама, казалось, светилась на фоне темного дверного проема.

– Я думала, ты спишь.

Виви сделала несколько шагов в комнату и села к ней на кровать. Шарлотт подвинулась, чтобы освободить ей место. Она спала на узкой кровати. В комнате было довольно тесно, да и в просторном ложе не было нужды.

– Помнишь, что ты говорила раньше? Насчет правильных поступков? – спросила Виви.

Шарлотт ждала продолжения.

– И как иногда сложно бывает понять, что правильно, а что – нет?

– У меня такое чувство, что мы сейчас говорим уже не о гипотетической ситуации. Похоже, мы говорим о тебе.

Виви кивнула.

– Ты хочешь мне об этом рассказать?

– Это будет ябедничеством.

– Я никому не скажу.

– Что, если бы тебе пришлось выбирать между соблюдением правил и тем, что сделала твоя лучшая подруга?

Шарлотт решила, что сейчас не время цитировать высказывание Э. М. Форстера, что «если бы пришлось выбирать – предать мою страну или предать друга, надеюсь, я нашел бы в себе мужество предать страну»[14].

– Ты это про Элис?

Виви кивнула.

– Какое же правило она нарушила?

– Школьный кодекс чести.

– Элис списывала?

– На контрольной по латыни.

– Ты уверена?

– У нее на манжете блузки, с внутренней стороны, были записаны спряжения глаголов. Она показала их мне перед контрольной.

– И что ты ей на это сказала?

– Я не могла ничего сказать. Учительница как раз раздавала вопросы.

– А после урока ты ей что-нибудь сказала?

Виви помотала головой.

– Не могу я на нее наябедничать. Она – моя лучшая подруга. Но когда ты говорила сегодня о папе, – это слово она почти никогда не использовала и сейчас произнесла его осторожно, будто не верила в свое право на него, – и о морали, я начала думать, что, может быть, надо что-то сделать. Просто я не знаю, что именно.

Шарлотт отложила рукопись и накрыла руку дочери своей. Рука Виви была прохладной и немного влажной от ночного крема, которым ее дочь недавно начала пользоваться.

– Ну да, это моральная дилемма.

– Так это звучит еще хуже.

– Ладно, давай посмотрим на варианты. Ты можешь рассказать об этом учителям.

– Тогда она никогда больше не станет со мной разговаривать. Никто в классе не станет.

– Или ты можешь никому ничего не говорить и просто забыть об этом.

– Но что, если она опять это сделает? То есть если в этот раз ей ничего за это не будет, то она решит, что так можно, и в следующий раз сделает то же самое.

– По-моему, ты только что нашла решение проблемы.

– Правда?

– Ты можешь сказать, что никому ничего говорить не будешь, но что так нельзя и если она сделает это в следующий раз, то тебе придется об этом доложить.

Виви на минуту задумалась.

– Не знаю. Похоже на то, будто я пытаюсь легко отделаться. И школьный кодекс не соблюдаю, и, выходит, я не такая уж хорошая подруга.

– Мне кажется, ты очень хорошая подруга. Подумай, ведь ты стараешься спасти ее от преступного будущего. А «легко отделаться» – это, на самом деле, компромисс. Из которых, к сожалению, состоит наша жизнь. А может, и к счастью. Мир не черно-белый. Там, снаружи, сплошь серые тени.

– Ну да, вероятно, – ответила Виви, но без особой убежденности. Потом встала и пошла к двери. Но тут же остановилась и повернулась к матери. – Техниколор.

– Что?

– Если мир не черно-белый, тогда, может, пускай он будет в техниколоре?

Шарлотт широко улыбнулась.

– Я люблю тебя, Вивьен Габриэль Форэ. Люблю ужасно.

Три

– Мам, ну пожалуйста! – Виви отвернулась от своего отражения – от своих многочисленных отражений, бесконечно повторяющих друг друга в большом трехстворчатом зеркале примерочной, и умоляюще посмотрела на мать. – Я больше никогда не буду тебя ни о чем просить. Обещаю.

– Как насчет расписки?

– Могу хоть кровью!

– Давай не будем терять голову.

– Ой, да ладно, давай потеряем голову! – Виви закружилась по маленькой примерочной – винного цвета юбка плескалась вокруг ее длинных ног, – но скоро остановилась, задыхаясь от смеха, у стены. – Ну пожалуйста-препожалуйста с кисточкой.

Шарлотт протянула руку, подняла ценник, свисавший с рукава платья, и еще раз поглядела на цену, будто цифры могли поменяться с тех пор, как она смотрела на них в последний раз. Сорок девять девяносто пять – непомерная цена для платья, предназначенного для девочки Вивиного возраста. Уже какое-то время у нее в голове шла дискуссия. Где именно ее стремление возместить Виви все лишения и тревоги, пережитые дочерью в раннем детстве, перерастает в безудержное баловство? Конечно, платье приобреталось по совершенно особому случаю, но и на этот счет у Шарлотт имелись сомнения.

Бабушка одной из девочек из Вивиного класса сделалась вдруг одержима идеей собственной смертности. Эта дама, обитавшая в огромной груде известняка по Семьдесят девятой улице, решила, что не успеет дожить не только до внучкиной свадьбы, но и даже до бала в день ее совершеннолетия. К тому же этот бал, возможно, придется давать не в фамильном особняке, который, учитывая налоги на собственность и наследство, а также стоимость обслуживания, будет к тому времени продан каким-нибудь иностранцам, дабы служить в качестве консульства или посольства, а то и превращен в музей. Учитывая эти мрачные перспективы, она решила, что чем ждать, лучше устроить внучке бал прямо сейчас, пока она (бабушка) еще жива и достаточно бодра, а гигантский бальный зал все еще находится в семейной собственности. Шарлотт балы для четырнадцатилетних девочек казались сомнительным мероприятием. Но она не была достаточно глупа или жестока, чтобы не дать Виви пойти на бал, куда собрался идти весь класс.

Виви заметила, как ее мать изучает ценник.

– Если это слишком дорого, то тетя Ханна наверняка сможет подарить мне его на Рождество. Она как раз спрашивала, чего мне хочется.

Шарлотт выпустила ценник из рук.

– Это вовсе не слишком дорого. И мы не побирушки. Ты права, давай-ка потеряем голову.

Улыбка, просиявшая, словно солнце, на лице у Виви, бесконечно умножилась рядами зазеркальных девочек. Потом, когда Шарлотт будет возвращать платье, она вспомнит эту стайку счастливых Виви, бесконечно множащихся в зеркалах.

* * *

Шарлотт ни за что не позволила бы чувствам одержать верх, не будь она до сих пор в некотором смятении из-за той абсурдной встречи с пациенткой Ханны в холле, у зеркала в золоченой раме. Этот случай давно уже следовало забыть, но воспоминание настигало ее в самые неожиданные моменты, словно какой-то вульгарный любитель розыгрышей с самыми мерзкими фокусами, припрятанными в рукаве. Другого объяснения тому, что произошло в тот день в музее, она придумать не могла.

Раньше, когда Виви была маленькой и они еще не так давно жили в Нью-Йорке, они проводили целые выходные, бродя рука об руку по зоопарку или по Американскому музею естественной истории, пораженно разглядывая неимоверно дорогие и роскошные игрушки у «ФАО Шварца»[15] и заканчивая свой путь у Румпельмейера[16], где Виви чинно восседала за столиком с шоколадными усами на маленьком личике, а рядом сидел купленный тут же плюшевый мишка. Но с тех пор Виви успела перерасти эти немудреные развлечения, как и необходимость проводить выходные в компании матери – если, конечно, они не отправлялись вместе покупать платье или по какому другому, не менее значительному поводу. Теперь ее тянуло как магнитом в компанию ровесниц. Это было нормально. Но чувство вины, которое испытывала по этому поводу Виви, – нет.

«Что ты собираешься сегодня делать? – спрашивала она Шарлотт, натягивая пальто. Иногда она формулировала вопрос более жестко: – Хочешь, я останусь и мы поделаем что-нибудь вместе?»

Даже когда Шарлотт тщательнейшим образом расписывала ей свои планы: обед с коллегой из другого издательства, визит к Фрику[17] – повидать старых друзей, Рембрандтов и Тернеров, – выходя из дома, Виви всегда колебалась и несколько раз оглядывалась на мать. Как-то раз она даже спросила Шарлотт, все ли с ней будет в порядке. После этого Шарлотт старалась выйти из квартиры одновременно с дочерью. Видеть, как мать удаляется от нее по улице, было для Виви легче.

В тот день они вместе дошли по Парк-авеню до здания на углу Восемьдесят восьмой улицы, где жила семья Элис. Компромиссное решение для того случая со списыванием сработало: Элис была спасена от преступного будущего, и они с Виви остались лучшими подругами. Стоя перед домом под темно-зеленой маркизой, Шарлотт торопливо поцеловала дочь, пожелала ей хорошо провести время и сходить в кино и повернулась было, чтобы уйти. Но потом обернулась.

– Кстати, забыла спросить – на какой фильм вы идете?

– «Последний раз, когда я видел Париж».

– Хорошо вам провести время, – снова сказала Шарлотт и в этот раз уже останавливаться не стала.

Она велела себе не глупить, это же просто смешно. Всего-навсего название кинокартины, и даже не настоящее. Рассказ Ф. Скотта Фицджеральда, по которому был снят фильм, назывался «Возвращение в Вавилон». И все равно слова Виви преследовали ее всю дорогу – по Парк-авеню, и потом по Пятой, и даже в MoMA[18], пока наконец она не сдалась – картины расплывались перед глазами – и не опустилась на скамью в одном из залов. Картины, скульптуры, музейная публика – все вокруг исчезло, как тогда, в холле, и она снова была там.

* * *

Брякает колокольчик над дверью, и она оборачивается, но не видит ровно ничего. В это время года маркиза над окном совершенно бесполезна. Стоит июнь, самый конец месяца, и солнце наотрез отказывается заходить. Косые лучи пронизывают лавку, ослепляя ее, а его превращая в непроницаемый силуэт. Ей не видно ни его лица, ни как он одет. Он – всего лишь черное пятно, врезанное в ослепительное вечернее сияние. Но двое студентиков, которые рылись до этого в книгах, должно быть, сумели разобрать что-то против солнца, потому что они немедленно направляются к двери, аккуратно огибают его с двух сторон и выскальзывают из лавки, растворяясь в золотых лучах закатного солнца.

Bon soir[19]. Слова уже готовы сорваться у нее с языка, но тут он делает еще шаг, и она узнаёт форму. Вот уже год они маршируют по городу, расхаживают по бульварам, и люди разбегаются с их пути; они вламываются в рестораны, кинотеатры и лавки, скупают все подряд. Выгнать его она не может. Но и говорить с ним не обязана. Она проглатывает приветствие и возвращается к книге, которую читала, хотя прекрасно знает, что сосредоточиться ей теперь не удастся – пока он тут, в лавке. Виви, которая спит в каморке позади магазина, неспокойно хнычет во сне.

Он спрашивает на превосходном, пускай и с акцентом, французском, не возражает ли она, если он поглядит книги. Не поднимая головы, уставясь в строки, которые не в силах различить, она кивает. Он бродит по ее лавке, берет с полок и со столов книги, перелистывает, кладет обратно. Она следит за ним краешком глаза. Он возвращает книги на место. Из вежливых, значит.

Он продолжает разглядывать книги. Она продолжает притворяться, что читает. Ее молчание, совершенно очевидно, его не беспокоит. А почему бы и нет? Он же завоеватель, оккупант, и бояться ему нечего. Но она ощущает тишину как физическое присутствие, почти такое же оглушительное, как недовольные звуки из задней комнаты, которые становятся все громче. Она встает и идет туда, к Виви. Смысла приглядывать за ним нет никакого. Победители не крадут, они экспроприируют. Квартиры, фабрики, салоны от-кутюр, издательства. Нет, им нет нужды экспроприировать издательства. Большинство издателей охотно идут им навстречу. А как еще можно добыть бумагу, без которой никак нельзя, или даже получать прибыли? А прибыли они получают, и еще какие. В первые месяцы оккупации издательское дело замерло, но потом вновь бурно возродилось к жизни, пускай пресной и бесхребетной. Анри Филипакки из «Ашетт» сам составил список книг, которые следовало бы запретить, и многие его коллеги внесли туда свои дополнения. Бернар Грассе из «Эдисьон Грассе» разослал другим издателям письмо, в котором советовал им прибегнуть к самоцензуре, чтобы не затруднять немецкое бюро пропаганды. И нашлось немало тех, кто последовал этому отвратительному совету, хотя некоторые и принялись вести опасную двойную игру. Гастон Галлимар обедает с чиновниками из бюро пропаганды – снова нехватка бумаги, – закрывая при этом глаза на деятельность коммунистов, которые печатают свою собственную подпольную пропаганду в его типографиях. Как хорошо, что отец успел сбежать. Он бы не сумел поддерживать двойную игру. Для него все кончилось бы расстрельной командой или на гильотине, которую немцы возродили к жизни для публичных экзекуций перед тюрьмой Санте на Монпарнасе, потому что ее отец никогда бы не продал дьяволу свое обожаемое «Эдисьон Омон», которое было собственной его душою. Вместо этого он просто закрыл издательство. Именно поэтому Шарлотт, после университета работавшая в издательстве отца, теперь заведовала книжным магазином на рю Туйе, а еще потому, что старый друг ее отца, владелец «Либрери ля Брюйер», был призван в армию, попал к немцам в плен и теперь оказался в трудовом лагере. Ребенком она проводила здесь блаженные часы, свернувшись калачиком с книжкой в одной из угловых арочных ниш, зная, что в ее распоряжении все книги, какие она только может пожелать, а ее отец с месье де ля Брюйером обсуждали в это время книги, которые отец издавал, месье де ля Брюйер продавал, а люди вокруг покупали. Магазин, как и весь Париж, потерял былой блеск с тех пор, как в город вошли немцы. Красивый паркет «в елочку» потускнел. Полироль для пола в оккупированном Париже не достать. По крайней мере, никому, кроме оккупантов и коллаборационистов. Старые индийские ковры залоснились. Но резные панели красного дерева в стиле ар-деко до сих пор обрамляют полки, и книги до сих пор в ее распоряжении – если не все, какие она только может пожелать – благодаря нацистской цензуре, – то уж точно больше, чем она могла бы прочесть за всю свою оставшуюся жизнь. В общем, этот офицер, который разглядывает книги, может взять себе все, что он захочет, и он это знает.

Она заглядывает в заднюю комнату, подхватывает Виви из ящика, который она выстлала пледом, и начинает укачивать дочку на плече, надеясь заставить ее забыть о голодных болях. Симон нет вот уже больше часа, но поход за едой часто занимает куда больше времени. Они с Симон подменяют друг друга: одна стоит за теми скудными крохами, которые можно попытаться раздобыть в этот день, а вторая приглядывает за лавкой. У дочери Симон есть карточка J1, которая дает детям от трех до шести лет право на дополнительный паек. А у Шарлотт имеется карточка, которую выдают кормящим матерям – или тем, кто утверждает, что до сих пор кормит, – и даже самые дотошные немцы не берутся проверять, кончилось ли у женщины молоко или еще нет. С этой карточкой можно пройти без очереди, и она гораздо ценнее, чем та, что у Симон. Право на дополнительный паек немногого стоит, если пайков не осталось. Неделю назад за тремястами пайками крольчатины стояло две тысячи человек – так рассказывали те, кто уже не надеялся, что им хватит. Эти «хвосты» – просто рассадники сплетен. С трудом верится тому, что болтают люди, но и не верить невозможно.

Она возвращается в лавку, продолжая укачивать плачущую Виви на плече. Он стоит с книгой в руке у прилавка красного дерева, рядом с кассой. Проходя за прилавок, она опускает голову, отказываясь поднимать на него взгляд. В ее поле зрения попадает его свободная рука – та, в которой нет книги. Пальцы у него длинные, тонкие. Она с отстраненным интересом задумывается, не играет ли он на фортепьяно. В конце концов, Германия не всегда была такой. Это была страна Баха, Бетховена и Вагнера – люди говорили это друг другу, пытаясь утешиться, когда немецкие войска впервые вошли в город. Но, как оказалось, Вагнер, проигрываемый на полную мощность, прекрасно заглушает вопли тех, кого пытают, так утверждают слухи. Париж в эти дни работает на слухах, как до войны работал на бензине – когда еще были автомобили. Рука, кажется, тянется к Виви, чтобы ее успокоить. Шарлотт усилием воли заставляет себя не отступить, но застывает от напряжения. Руку убирают. Может, он не такой уж бесчувственный. Может, интуиция ему подсказала, насколько отвратительна ей мысль о том, что он хоть одним своим арийским пальцем притронется к ее ребенку – пускай даже это длинный, изящный арийский палец. Теперь он протягивает ей деньги. Все так же не глядя на него, она берет франки, кладет купюры в кассу, начинает отсчитывать сдачу и только тут замечает над ценником название книги и имя автора. Раньше ей просто было слишком страшно. Это книга Стефана Цвейга, где есть раздел, посвященный Фрейду. Книга, которая находится в так называемом списке Отто – списке запрещенной литературы. Труды, написанные евреями или о евреях, запрещены, а эта относится одновременно и к первым, и ко вторым. Они обязаны были сдать эту книгу, и ее отослали бы на склад, где объявленные вне закона издания или уничтожались, или попросту гнили. Вместо этого Симон собрала все экземпляры, которые у них еще оставались, и спрятала в каморке за магазином. Многие книготорговцы продавали запрещенную литературу из-под прилавка, отчасти назло немцам, отчасти прибыли ради. Вот только эта лежала не под прилавком. Симон либо случайно пропустила книгу, либо оставила на полке нарочно – еще один из ее бессмысленных и опасных жестов. Шарлотт любит Симон – как сестру, так они всегда говорят, – но иногда она готова ее убить. Что тоже, насколько ей известно, вполне по-сестрински.

Ее рука со сдачей нерешительно висит в воздухе возле его руки. Ей что же, просто отдать ему сдачу – и он выйдет из магазина с этой книгой? Людей арестовывают и за меньшее. Или сказать ему, что это ошибка, что все остальные экземпляры они уже сдали и, должно быть, так торопились выполнить приказ, что случайно оставили один на полке? Она не может продать ему эту книгу – ему или кому-либо другому. Она настоит на своем. Это противозаконно. От этого объяснения ее тошнит, но она знает, что скажет все это, чтобы спасти свою шкуру – свою и Виви.

Она поднимает взгляд и, как бы ни был силен ее страх, еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. Перед нею материализовалась шутка по поводу Гитлера о том, какой тот типичный ариец: блондин с синими глазами и волевым подбородком – вот он стоит сейчас перед нею во плоти. У этого офицера вермахта темные волосы, черные, глубоко посаженные глаза за стеклами очков без оправы и длинное аскетичное лицо, как у какого-нибудь святого. Пока Шарлотт глядит на него во все глаза, потеряв дар речи, он берет из ее руки сдачу, слегка кланяется и направляется к двери с запрещенной книгой в руке. Глядя ему вслед, она замечает, как он сует книгу за отворот мундира, прежде чем выйти из лавки. Итак, он знает, что книга запрещена.

Несколько секунд спустя возвращаются те два студента, которые сбежали, увидев его, а потом колокольчик снова звякает и в дверях появляется месье Грассэн, еще один отцовский друг. Грассэн, этнограф при Пале де Шайо[20], регулярно навещает книжную лавку. Отец взял с него обещание приглядывать за дочерью, насколько это в его силах. К сожалению, эта задача ему явно не по плечу: месье Грассэн – участник Сопротивления, так думает Шарлотт, поскольку он никогда не спит в одном и том же месте три ночи подряд. Найти его нелегко, но если Шарлотт понадобится его помощь, то они условились, что ей достаточно будет выставить в витрину его книгу «Культура видения и письма» в качестве знака. «Только будьте осторожны – к вам начнут ломиться покупатели, – пошутил он в тот раз. – Вы же знаете, как популярна эта тема».

– Ждал, пока бош уйдет, – говорит он сейчас, а потом осведомляется о ее здоровье и о Виви. Надолго он не задерживается, но Шарлотт знает, что, несмотря на бездействующую почтовую систему, он сможет передать отцу весточку: они с Виви если и не в безопасности, то, по крайней мере, еще живы.

* * *

Из-за истории с книгой Цвейга и ее разделом про Фрейда она теряет сон. И Симон тоже. Но к магазину не подъезжают никакие военные автомобили, никакие немцы не врываются к ним, грохоча сапогами, и даже жандармов не видно. Тот офицер, однако, приходит вновь. Она снова одна в магазине. Он снова спрашивает, не возражает ли она, если он поглядит книги. Она снова отвечает ему молчанием. Ну почему он не ходит к лоткам на набережной Сены? Там всегда полно немцев, которые расхаживают по набережной, пытаясь – безуспешно – подражать небрежной походке парижан, надеясь замаскировать свое варварство с помощью краденой культуры и стиля. Почему он не отправится по своим надобностям на Рив-Гош, где находится огромный блестящий книжный, принадлежащий коллаборационисту, которого всячески поддерживают оккупационные власти, где полки ломятся от немецкой пропаганды и разрешенной французской дребедени? Но ему, кажется, понравилось у них в лавке. Он приходит опять на следующей неделе, и на следующей после нее тоже. Иногда за кассой сидит она, иногда – Симон, иногда – они обе. Книги и деньги переходят из рук в руки, но словами они практически не обмениваются. Бывает, он интересуется той или иной книгой. Однажды он спрашивает «Моби Дика». Шарлотт застывает от напряжения. Мелвилл – в списке Отто. Он что, пытается загнать ее в ловушку? Она объясняет ему, что эту книгу держать в магазине запрещено. В другой раз он спрашивает том рассказов Томаса Манна, который тоже под запретом. Когда она сообщает ему, что эту книгу тоже продавать нельзя, он приобретает томик Пруста, который по каким-то неясным причинам – учитывая отношение Пруста к своим предкам-евреям – не запрещен. Неделю спустя приобретает экземпляр «Бытия и времени» Хайдеггера. Может, он вовсе и не шпик, а просто человек с эклектичными интересами.

– У этого боша отличный вкус, – говорит Симон после очередного его визита. – Вот за что я его – да и всех их – ненавижу. За литературные претензии.

Шарлотт знает, о ком она говорит, – о неком высокопоставленном чиновнике, который пригрозил закрыть Shakespeare & Company[21] и конфисковать весь товар после того, как Сильвия Бич отказалась продавать ему последний экземпляр «Поминок по Финнегану». Вернее, она утверждала, что экземпляр был последним. Стоило чиновнику выйти из магазина, как Сильвия бросила клич всем друзьям и знакомым. За какие-то два часа они полностью опустошили магазин, не оставив ни одной книги, даже полок и люстр. К тому времени, как чинуша явился в сопровождении солдат, чтобы осуществить свою угрозу, Shakespeare & Company исчез с лица земли, даже вывеска на номере двенадцать по рю де Лодеон была закрашена. Книжный они так и не нашли, но Сильвию арестовали и отправили в лагеря. Через шесть месяцев ее отпустили, и вроде бы она скрывается где-то здесь, в Париже. Шарлотт готова поклясться, что видела ее как-то незадолго да комендантского часа – Сильвия стояла в тени на рю де Лодеон и не отрываясь смотрела на дом номер двенадцать. Подходить к ней Шарлотт не стала.

После того случая Сильвия могла бы попробовать скрыться на юге, как поступили Гертруда Стайн[22] и Алиса Токлас[23], хотя обе они, конечно, и не скрываются по-настоящему. Из того, что слышала Шарлотт, они спокойно продолжают жить в своем доме в Буже под протекцией старого приятеля Гертруды, Бернара Фэя, известного антисемита, которого назначили директором Национальной библиотеки после того, как был уволен прежний директор-еврей. Стайн, сама будучи еврейкой, была еще одним примером литературной фигуры, играющей за обе стороны. Перед войной она сказала одной американской газете, что Гитлер заслуживает Нобелевской премии мира, но ее восхищение фюрером не помешало цензорам занести ее книги в список Отто. Отец Шарлотт рассорился со Стайн из-за этих ее слов насчет Гитлера, равно как из-за ее поддержки Франко, хотя последнее, кажется, совершенно не беспокоит приятеля Стайн Пикассо, который ведет, должно быть, самую рискованную двойную игру из них всех. Он дает деньги Сопротивлению и даже, случалось, прятал у себя беженцев (по крайней мере, так говорят, наверняка же никто не знает, а большинство и не желает знать: чем меньше тебе известно, тем лучше), но принимает в своей студии немецких посетителей – хотя и велит при этом Франсуазе Жило[24] не выпускать их из виду, чтобы они не подсадили ему ненароком «жучка». Как бы то ни было, художникам живется под нацистским сапогом легче, чем писателям, чье творчество гораздо лучше подчиняется истолкованию.

Но тот немецкий офицер уже кажется не таким опасным. Он неизменно вежлив. Он старается не выделяться, насколько это возможно для человека в ненавистной серо-зеленой форме. И он в этом преуспевает. Другие посетители начинают к нему привыкать. При его появлении они больше не откладывают книги и не стараются потихоньку выбраться из магазина. Даже тот старый учитель, которого уволили из лицея Кондорсе[25] за то, что он еврей, и который часто приходит в лавку посидеть в уголке в потертом кожаном кресле и почитать книги, которые он уже не может себе позволить, – даже он больше не обращает на немца внимания. Но, опять же, профессор теперь все меньше и меньше замечает то, что происходит вокруг. Он живет в мире, сотканном из слов на странице.

Однажды, сидя за кассой, она украдкой бросает взгляд на офицера, который стоит с книгой в одной руке, а пальцами другой проделывает какое-то сложное упражнение – она уже заметила эту его привычку, – но смотрит он при этом не в книгу. Он внимательно разглядывает часы на дальней стене. Часы показывают французское время. Немцы выпустили декрет, согласно которому вся оккупированная Франция теперь должна перейти на время Германии. Шарлотт постоянно переводит часы на немецкое время, Симон переводит их на час назад. Чертова Симон и ее бессмысленная бравада. Им не нужно повода, чтобы хватать людей и экспроприировать их имущество, и все же – зачем давать им то, чем они могут прикрыться?

Офицер переводит взгляд на часы у себя на руке, а потом обратно. Она опускает глаза и ждет, когда он заговорит. Но в лавке стоит тишина, прерываемая только хриплым дыханием профессора, который явно нездоров, – да и как он может быть здоров, учитывая обстоятельства? Офицер переходит к другому стеллажу и берет с полки очередную книгу. Она почти жалеет, что он ничего не сказал по поводу часов. Этих вежливых, тех, что кажутся разумными людьми, тех, кто разрешает тебе измерять время по солнцу, а не по принуждению, ненавидеть труднее. Ей совсем не хочется начинать видеть человека в этом офицере, в любом офицере, в любом немце. Это слишком опасно.

В следующий раз, когда он появляется неделю или дней десять спустя – она отказывается следить за частотой его визитов, – Шарлотт в магазине одна. Симон стоит в очереди за их пайками, а других посетителей нет. Это необычно. Несмотря на нехватку бумаги, Оккупация стала для издателей и книготорговцев настоящим Клондайком. Между комендантским часом и дефицитом ночами делать особенно нечего, кроме как читать или заниматься любовью, а для последнего не так уж много возможностей. Слишком многие мужчины исчезли – попали в плен или в лагеря, сбежали в Англию или в Северную Африку или просто были убиты. Она сидит в уголке с Виви на коленях, в кресле с драной кожаной обивкой, и листает книжку с картинками.

– Bonjour[26], – произносит он.

Она не отвечает.

Он начинает рыться в книгах. Она, понизив голос до шепота, продолжает читать дочери стишки. Когда через некоторое время она поднимает глаза, то замечает, что он смотрит на них.

– Сколько ей? – спрашивает он на своем правильном, пускай и с акцентом, французском.

Шарлотт вовсе не собирается отвечать, но как она может удержаться от искушения поговорить о Виви?

– Восемнадцать месяцев.

Удивление, отразившееся на его лице, подтверждает ее худшие кошмары. Недоедание сказывается. Всю оставшуюся жизнь Виви будет калекой.

На следующий день он возвращается и осуществляет свой коварный замысел – или это великодушный жест? Откуда ей знать? В руке у него апельсин.

– Для ребенка, – говорит он и кладет фрукт на прилавок.

Она стоит и молча смотрит на апельсин. Да и как можно смотреть куда-то еще? Она и не помнит, когда в последний раз видела апельсин. Кажется, плод светится изнутри.

– Витамин С, – добавляет он.

Она все так же смотрит на апельсин.

– Я врач, – сообщает он, будто медицинский диплом необходим, чтобы знать: растущему ребенку необходим витамин С.

И все же она продолжает молча смотреть на оранжевое чудо, не делая ни единого движения.

Он отворачивается, берет со стола книгу, мельком глядит на заглавие, возвращает томик на стол, говорит au revoir[27] и уходит. Он старается, чтобы ей было проще.

* * *

– Как тебе фильм? – спросила Шарлотт, когда Виви тем вечером вернулась домой.

– Грустный. Элизабет Тейлор умирает из-за того, что Ван Джонсон напился и выставил ее за дверь во время снежной бури. А потом сестра Элизабет – Донна Рид – не отдает ему опеку над дочерью. Говорит, это потому, что он плохой отец, но на самом деле она всегда была в него влюблена, а он выбрал Элизабет Тейлор. – Тут Виви на минуту задумалась. – Но девочка все-таки остается жить с отцом, так что, в общем, все кончается хорошо.

Шарлотт открыла было рот, чтобы сказать – в романе у Фицджеральда главный герой так и не добивается опеки, но потом передумала. Это было как с желтыми обоями. Ей хотелось как можно дольше сохранить для Виви эту иллюзию.

* * *

Пару вечеров спустя Шарлотт хлопотала у плиты – готовила грибное соте, когда Виви вернулась домой. Дочь встала в дверях кухни, прислонившись к косяку, все еще в своем верблюжьем пальто, прижимая к груди книги, будто это был ее щит.

– Платье можно вернуть.

– Что? – Шарлотт выключила конфорку и повернулась к дочери. Ей и в самом деле казалось, что слабое шипение газа помешало ей как следует расслышать дочь.

– Я сказала, что можно вернуть платье. Все равно оно было слишком дорогое.

– И вовсе не слишком. Правда.

– Мне оно больше не нужно. На бал я не иду.

– Конечно, ты идешь на бал.

– Меня не пригласили.

– Как это – не пригласили? Приглашение стоит у тебя на комоде.

– Оно отозвано. Как выразилась Элинор.

Элинор Хэтэуэй была той самой одноклассницей Виви, чья бабушка осознала собственную смертность.

– Элинор говорит, она не виновата.

– Не виновата в чем?

– В том, что она не может меня пригласить. Она говорит, что бабушка ей не разрешает.

Каким бы нелепым это ни казалось Шарлотт потом, но в тот момент она все еще ничего не понимала. Она лихорадочно прочесывала память, пытаясь сообразить, чем могла обидеть старушку или мать Элинор. Матери Вивиных одноклассниц всегда были с ней вежливы, но Шарлотт не обманывалась насчет того, что она – одна из них или что она им хотя бы нравится. Они ее жалели – бедняжке Шарлотт Форэ приходится работать, – но по большей части они ее просто не одобряли. Она умудряется одеваться в два раза более стильно, чем они, говорили они друг другу, при том что тратит на одежду в четыре раза меньше. Это наблюдение – которое передала ей Виви – комплиментом не являлось, по крайней мере, не совсем. Были еще разговоры об ее акценте, который, казалось, становился то сильнее, то слабее. Тут она должна была признать некоторую их правоту. За те годы, что она прожила в Америке, Шарлотт обнаружила, что картавое «р» или растянутое «э» иногда приходятся очень кстати. А однажды из кабинки в дамской комнате на каком-то родительском мероприятии ей пришлось подслушать разговор двух мам, причем одна говорила второй, что у Шарлотт Форэ имеется манера так зажигать сигарету, а потом выбрасывать спичку, что тебе сразу становится понятно: не суй свой чертов нос не в свое чертово дело. Как хорошо, что она не так уж много курила.

– Ее бабушка тебя даже не знает.

– Но она знает, что я еврейка. Я прекрасно помню, что ты всегда говоришь. Ты не была еврейкой, пока Гитлер не сделал тебя ею. Но люди видят это по-другому.

– Даже здесь?

Виви снова пожала своими худенькими плечами. Этот жест был призван выразить равнодушие, но вместо этого вышел жалким и беззащитным.

– Надеюсь, этот бал обернется полным провалом. Надеюсь, у Элинор прыщи накануне выскочат.

– А я надеюсь, что ее бабушка будет после смерти гнить в специальном кругу ада для узколобых ксенофобов, – сказала Шарлотт.

Так вот, значит, как они добираются до тебя в Америке. Никаких арестов, никаких лагерей. Только подспудная жестокость по отношению к твоим детям.

* * *

За ужином Виви снова вернулась к этой теме.

– А как насчет моего отца?

– Что насчет твоего отца?

– Нужен ли ему был Гитлер, чтобы стать евреем?

– Он не был религиозен – не больше, чем я.

Виви на это ничего не ответила, но выражение лица ее выдало. Она не верила. Она отчаянно нуждалась в опоре. Это было понятно. Шарлотт и сама хотела, чтобы у ее дочери было на что опереться. Но только не на это.

Четыре

Карл Ковингтон, самопровозглашенный великий старец от издательского мира, гордился своими знаменитыми вечеринками. В список гостей попадали только избранные. Никаких младших редакторов или рекламных ассистентов, которые напьются и примутся сооружать ужин из хот-догов и «тещиных языков». Место было безукоризненное. Они с женой занимали пентхаус на Сентрал-Парк-Уэст, с чудесным видом на сверкающий Резервуар и гостиной высотою в два этажа, стены которой были сплошь заставлены книгами. «Моя маленькая библиотека Моргана»[28] – так он любил говорить. Тосты Ковингтона в честь виновника торжества и его новой книги всегда были пространны и велеречивы. Вечеринки эти пользовались большим успехом. Некоторые, кажется, даже получали от них удовольствие.

На этот раз чествовали писателя, который каждый год производил по триллеру, стабильно дотягивавшему до нижних строк списка бестселлеров «Таймс». Шарлотт поздравила автора, засвидетельствовала свое почтение паре газетных критиков, поболтала с иностранным литературным агентом, обменялась впечатлениями с редактором из другого издательства, поблагодарила жену Карла за приятный вечер – и уже направлялась по коридору в прихожую, чтобы найти свое пальто, которое у нее забрал на входе специально нанятый человек. Когда она проходила мимо двери, ведущей в тускло освещенный кабинет, то заметила Хораса, который сидел под торшером, в круге света. Он, должно быть, почувствовал ее присутствие, когда она остановилась в дверях, потому что поднял голову от книги, которую читал.

– Что-нибудь интересное? – спросила она, входя в комнату.

– Лучше не становится. – Книгу он держал корешком от себя, «Ф. Скотт Фицджеральд. Избранное»: черные буквы на бордовом фоне. – И почему нам самим не пришло в голову переиздать «Гэтсби»? «Вайкинг» вовремя подсуетился. Присаживайся. Если, конечно, ты не горишь желанием поскорее вернуться обратно.

Он сделал жест в направлении гостиной.

– Горю примерно в той же степени, что и ты.

Шарлотт опустилась в кресло, стоявшее по другую сторону торшера. Он сощурился на нее сквозь яростное сияние лампочек и, потянувшись, выключил одну.

– Не для меня сиянье дня. – Хорас захлопнул книгу и кивнул на ее пустой бокал: – Как насчет обновить? Я бы предложил налить тебе сам, но тебе это будет проще.

Это ее удивило. Он никогда раньше не намекал на свое увечье. При ней точно никогда.

– Спасибо, с меня хватит. Вообще-то я собиралась уходить. – Она потянулась и поставила пустой бокал на стол, и в этот момент в кабинет заглянул Билл Куоррелз:

– Я не помешал?

– Помешал! – рявкнул Хорас.

Билл отдернул голову, как будто его ударили.

– Ну извинииите, – протянул он и удалился.

– Тебе надо бы приучиться держать в узде свое неотразимое обаяние, – заметила Шарлотт.

– А тебе надо бы быть с ним поосторожнее.

– Он совершенно безобиден.

– Как скажешь. – Он немного помолчал, внимательно глядя на нее. – Ну, как там дела на вашем этаже?

– Прекрасно. Была проблема с напором воды, но Игорь все наладил.

– Моя супруга и ее подручный – великолепная команда, но вообще-то я спрашивал не об этом. Скорее, о состоянии морального духа. Как Виви?

– Прекрасно, – снова ответила она.

– Не совсем то, о чем я слышал вчера.

– В смысле?

– Когда я вернулся вечером, то заглянул на кухню за льдом. Виви сидела там вместе с Ханной. И, честно говоря, у твоей дочери был такой вид, будто это ей не помешало бы выпить.

– Прошу прощения. Если Виви будет путаться у вас под ногами, просто отошлите ее домой.

Он покачал головой:

– Да ладно тебе, Чарли, мы оба знаем, что Виви в нашем доме ни у кого под ногами не путается. Ханна поселила бы ее у нас, если бы ты позволила.

– Я знаю, и я вам благодарна.

Он поднял бровь. Сложность с Хорасом была в том, что он слишком пристально наблюдал за людьми.

– Ханна сказала, что были какие-то неприятности со школьной вечеринкой.

– С балом, не с вечеринкой. И это не в школе. – И она рассказала ему о бабушке, осознавшей, что она смертна, и об отозванном приглашении.

– Ты как будто удивлена.

– А что, я не должна быть удивлена? – изумленно спросила она.

– Имя Дрейфуса[29] ни о чем тебе не говорит? Я уж молчу о более недавних событиях, в которых, как я понимаю, ты принимала непосредственное участие.

– Но это же было во Франции. В Европе. В Старом Свете.

– Ах да, я забыл. Человеческая натура меняется, стоит ей пересечь океан.

– Мне даже в голову не приходило, что эта зараза могла распространиться и здесь. И я не думала, что они способны ополчиться на четырнадцатилетнюю девочку.

– В этом твоя проблема. Ты не думаешь.

– Спасибо.

– Прости. Я имел в виду отсутствие у тебя определенного чутья.

– Ты хочешь сказать, что я бесчувственна?

– Не в этом смысле.

– Тогда в каком?

– Большинство евреев, даже таких, как я…

– Ты еврей?

Он молча глядел на нее несколько секунд, а потом, запрокинув голову, расхохотался.

– Вот это-то я и имею в виду. У тебя нет чутья.

Шарлотт почувствовала, что краснеет.

– Я допускала, что Ханна еврейка. Из-за того, чем она занимается. Но я не думала, что и ты тоже. Ты не ведешь себя как еврей. И не похож тоже.

– А теперь ты говоришь совсем как мисс Хэвишем наших дней, престарелая антисемитка, которая сидит у себя в поместье в стиле бозар[30] и плюется ядом. Как, по-твоему, выглядит или говорит типичный еврей, а, Чарли?

Тут он ее поймал.

– Я только имела в виду, что ты никогда ничего на этот счет не говорил. И ты никогда не делаешь ничего, связанного с религией.

– То есть в отличие от тебя?

– Меня не растили еврейкой. И я себя таковой не называю.

– Да, ты предоставляешь это другим. Понимаешь, я пытаюсь сказать, что ты – единственная знакомая мне еврейка, которая совершенно об этом не думает. Впрочем, нет, погоди. Твой отец был таким же, но мы с ним всегда говорили исключительно о книгах. Ах, каким он был издателем! Но большинство евреев, включая тех издателей, которых я встречал за границей, одержимы этим предметом. Даже те, кто старается сойти за нееврея. Особенно те, кто старается сойти, – в чем, естественно, я не обвиняю ни тебя, ни твоего отца, – они постоянно думают об этом. Кто – еврей, а кто – нет. Кто нас ненавидит, а кто притворяется, будто это не так. Некоторые из нас пытаются это игнорировать, а другие носят на груди, точно рекламу. Есть и такие, кто постоянно лезет в драку. Это тактика выживания. И это присуще всем нам. По крайней мере, я так думал, пока не встретил тебя. Ты – единственная еврейка, которой в этом отношении медведь на ухо наступил.

– У тебя паранойя становится каким-то достоинством.

– Это не паранойя, когда угроза реальна. Я так понимаю, о квотах ты слыхала. Я столкнулся с ними в Гарварде. И они до сих пор существуют. Тебе знакомо выражение «ограничение доступа»? У меня есть фотография отеля в штате Мэн. Там на дверях имеется табличка: «Собакам и евреям вход воспрещен». И это было еще до войны. Теперь все немного деликатнее. Не веришь – попробуй снять квартиру в некоторых домах на Манхэттене или купить дом в определенных районах Коннектикута, не говоря уж о многих других штатах нашего славного государства. Был у меня один друг, которому это удалось, но ему пришлось пустить перед собой адвоката. И все же кое-что хорошее в этом есть. Эта старая антисемитская сучка помогает Виви подготовиться к реальности.

– Чего я, как ты тут намекаешь, не делаю?

Ответом ей был только холодный синий взгляд.

* * *

Утром, придя на работу, она не успела даже снять пальто, когда к ней за перегородку вкатился Хорас.

– Я здесь для того, чтобы извиниться. На что я, кстати, неспособен, по мнению Ханны.

Последнюю фразу он произнес так тихо, что она не была уверена, будто правильно его расслышала.

– За что? – Шарлотт повесила пальто на вешалку, стоявшую в углу, и, обойдя Хораса, села за свой стол.

– За вчерашние нотации. Не знаю, что это на меня нашло – проповедовать тебе насчет того, что значит быть евреем. Это как если бы ты решила просветить меня, как нужно жить, если ты, извини за выражение, калека. И не надо так удивленно на меня смотреть, Чарли. Думаешь, я не замечаю, что я в инвалидной коляске?

– Я никогда раньше не слышала, чтобы ты об этом говорил.

– Я говорю об этом не больше, чем ты – о том, что случилось с тобой в Париже. Мы с тобой два сапога пара. Ходячие травмы. Или, в моем случае, травма на колесах. Это же обстоятельство делает нас с тобой величайшими загадками этого места. Объектами безграничного любопытства и разнообразных домыслов. «А это правда, что он был ранен, совершая подвиг?» – Он покачал головой. – Никакой это был не подвиг, а обычный бой, но подвиг – гораздо более интересная история, а мы тут все занимаемся продажей историй. «А правда, что ее пытали в гестапо? Или что она умудрилась сбежать вместе с младенцем из последнего поезда на Освенцим?» – Тут он предупреждающе поднял руку: – Я ни о чем не спрашиваю. Просто пересказываю тебе слухи, которые ходят вокруг именно из-за того, что мы с тобой ничего не рассказываем. Я вовсе не предлагаю нам с тобой прилюдно разоблачаться. – Хорас ненадолго замолчал, и Шарлотт подумала, что, может, он сейчас размышляет о самых дерзких домыслах на свой счет. – Но, – продолжил он, – друг с другом нам можно и не миндальничать. Так что я прошу прощения за вчерашние дурацкие нотации.

– Я бы не назвала это нотацией.

– Как ни называй, я был не прав, и мне очень жаль.

Он развернул коляску и направился к выходу из кабинета. Уже почти выехав в коридор, остановился и, не поворачиваясь, глядя прямо перед собой туда, где стояли столы секретарей, сказал:

– И пока я тут щедро разбрасываюсь извинениями, можно заодно добавить кое-что насчет того замечания, что Ханна думает, будто я не способен на извинения. От этих слов разит нытьем на тему «моя-жена-меня-не-понимает». – Он взялся своими большими руками за колеса кресла и яростно их крутанул, чтобы выехать из ее кабинета. – Ханна понимает, – добавил Хорас уже на ходу.

По крайней мере, так ей послышалось.

* * *

Шарлотт, сидя за столом, размышляла о словах Хораса, которых он, может, вовсе и не произносил. С того самого момента, когда они встретили Ханну Филд среди шума и гвалта под железным сводом ангара, где располагалась таможня, тем первым их утром в Америке, Ханна ясно дала ей понять, что намерена взять их с Виви под крыло. Большинство новоприбывших на месте Шарлотт были бы ей благодарны. И Шарлотт испытывала благодарность. Но оставалась настороже. Она по натуре была человеком замкнутым. Последние годы в Париже только усилили эту ее черту. А потом она получила предупреждение, хотя это случилось год или два спустя.

Рут Миллер работала редактором в другом издательстве, и вышло так, что Шарлотт с ней подружилась. С Ханной Рут дружила еще с колледжа.

– Ты с ней поосторожнее, – сказала как-то Рут, когда они с Шарлотт обедали вместе – не за корпоративный счет – у «Мэри Элизабет», в кондитерской, где подавали сэндвичи с обрезанной корочкой и загадочное мясо и рыбу, плавающую в не менее загадочном соусе. Это место подавляло – как настроение, так и вкусовые рецепторы, – но здесь было удобно, недорого и чуточку более пристойно, чем у Шрафта[31].

– Она была с нами исключительно великодушна, – ровно ответила Шарлотт.

– Ханна – само великодушие. Помнишь ту девушку из «Саги о Форсайтах», которая все время подбирала «гадких утят»? Так вот, это – Ханна. Но стоит только «утенку» начать самостоятельно перебирать своими перепончатыми лапками, как он оказывается на улице.

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала Шарлотт, но у нее было такое чувство, будто она уже это знала.

– После войны я связалась не с тем человеком. Он пил, волочился за каждой юбкой и вечно нуждался в деньгах, которые я, конечно, ему давала. Что значат несколько долларов, когда речь идет о любви? Я не слишком хорошо разбираюсь в людях – по крайней мере, тогда не разбиралась. Ханна была само сочувствие. Она выслушивала все мои жалобы, старалась помочь мне найти в нем хоть что-то хорошее и ни разу не спросила, почему я не вышвырну это ничтожество вон. Но когда я все же его вышвырнула, когда я снова встала на свои перепончатые лапки и начала встречаться с Ником, она бежала от меня как от чумы. Думаю, Ник показался ей слишком хорош. Она перестала мне звонить, перестала отвечать на мои звонки. Я готова поклясться, что однажды, заметив меня, она перешла на другую сторону улицы. Самое забавное, что будь она мужчиной, я бы сразу ее раскусила. Но она женщина, как и я, и уж так мне сочувствовала. На то, чтобы понять – нашей дружбе конец, у меня ушло больше времени, чем на то, чтобы избавиться от того ничтожества.

Шарлотт сидела у себя за перегородкой, вспоминая этот разговор и раздумывая над словами Хораса. Даже в инвалидной коляске он не был достаточно несчастным утенком.

* * *

– Я тут думала. – Виви, которая лежала на животе на полу в гостиной, села и посмотрела на Шарлотт, сидевшую тут же, на диване. Они по очереди читали и передавали друг другу листы воскресного номера «Таймс», распухшего от рекламы перчаток, галстуков и прочих рождественских подарков. Бледное зимнее солнце лилось в комнату сквозь два выходивших на юг окна. Снаружи, в тишине воскресного утра, дремала улица, и только изредка спокойствие прерывалось шагами выгуливавшего собаку человека или шуршанием шин такси, разъезжавшего по улицам в поисках клиентов.

– Это полезное занятие. О чем-нибудь конкретном?

– О бале.

Шарлотт отложила газету.

– Тот факт, что тебя не пригласили, не имеет никакого отношения к тебе лично, – сказала она уже не в первый раз. – Только к этой узколобой старухе.

– Я знаю. Но это заставило меня задуматься еще кое о чем.

Шарлотт ждала.

– Если я еврейка, значит, я должна быть еврейкой.

– С этим трудно поспорить, – сказала Шарлотт после непродолжительного молчания.

Виви немного над этим поразмыслила.

– Жалко, что я почти ничего не помню о лагере.

– Я рада, что ты не помнишь.

– У меня даже картинки в голове не осталось.

– Ты была слишком маленькой. И потом, мы пробыли там совсем недолго, пока лагерь не освободили.

– Но как ты жила до этого? То есть они же специально искали евреев – как же они не вычислили нас раньше?

– У нас были поддельные документы. Иногда приходилось скрываться. Немцы были не так расторопны, как им казалось. А о французских жандармах и говорить нечего. Другими словами, нам повезло.

– Тетя Ханна говорит, именно так об этом рассказывают ее пациенты из тех, кто выжил. Еще они говорят, что никогда нельзя было знать, кому можно доверять. Старый друг мог на тебя настучать, а незнакомец – рискнуть ради тебя жизнью.

– Ну да, полагаю, это так, – ответила Шарлотт.

– Люди, которые нам помогли…

– Виви! Это все в прошлом. С этим покончено. – Шарлотт взяла в руки страницу из театрального раздела. – Знаю, ты считаешь, что «Питер Пэн» – это чересчур инфантильно…

– Я уже слишком стара, чтобы сидеть в зале и кричать вместе со всеми: «Я верю!» – чтобы не гас какой-то дурацкий свет на сцене.

– Согласна. Но, может, тебе хотелось бы сходить на каникулах на что-нибудь еще? Говорят, что «Фэнни» – это довольно забавно. Можно пойти на утренник в субботу – или даже вечером, если на каникулах. Да куда угодно можно пойти – в разумных пределах, конечно.

– В еврейскую церковь.

– Что?

– Я хочу пойти в еврейскую церковь. В синагогу, – поправилась она. – Я вот что хочу сказать… Если я еврейка, должна же я хоть что-то об этом знать. Можно мы сходим посмотреть, на что это похоже? Всего разок?

– Знаю я, на что это похоже.

– А я думала, что не знаешь. Я думала, понадобился Гитлер, чтобы сделать тебя еврейкой.

– Так об этом-то я и говорю. Религия – опасная штука.

– Так и я тоже об этом. Если люди будут относиться ко мне определенным образом, потому что я еврейка, мне нужно знать почему.

– У нетерпимости логика отсутствует. Так же, как она отсутствует в религиозных традициях и ритуалах. И это касается любой религии. Думаешь, будь ты католичкой, то дюжина прочитанных «Радуйся, Мария» очистила бы тебе душу?

– Вот ты всегда так делаешь.

– Делаю что?

– Я спрашиваю, каково это – быть еврейкой, а ты рассказываешь мне какую-нибудь историю о том, как ходила к исповеди со своей подругой Бетт или как все остальные девочки, с которыми ты играла, получили новые белые платьица ко дню своего первого причастия.

– Я выросла в католической стране. Большинство моих друзей были католиками, кроме одной еврейской девочки. Я просто пытаюсь тебе сказать, что не доверяю ни одной из религий. И твой отец был согласен со мной. Мы оба были атеистами. Мне кажется, мы с ним о религии вообще никогда не разговаривали, кроме как о том, сколько вреда она принесла. И его бы не порадовало – не больше, чем меня, – то религиозное пробуждение, которое ты, кажется, сейчас переживаешь.

Она знала, что играет нечестно, но в этих обстоятельствах просто не видела иного выхода. И ее уловка сработала. Виви взяла в руки газету и принялась листать театральный раздел.

Пять

Шарлотт не могла понять, как это произошло. Уж конечно, письмо, которое она даже не прочла, не могло повлиять на ее жизнь, тем не менее все теперь шло не так, как надо. И все же что-то прорвало ту преграду, которую она возвела между прошлым и настоящим.

Когда она только приехала в Америку, то обнаружила, что жизнь здесь гораздо проще, чем то, к чему она себя готовила, но при этом идет вразрез со всяким здравым смыслом. Она просто не могла привыкнуть к тому, что люди спешат по тротуару уверенным, размашистым шагом или же беспечно фланируют, будто у них нет на свете забот, вместо того чтобы пробираться по стенке, опустив плечи, спрятав глаза, и переходить на другую сторону улицы, избегая встречи с человеком в форме, а то и прятаться в подворотне, а потом дергаться от страха, когда солдат подходит к ним, чтобы спросить дорогу, потому что он с тем же успехом может решить их арестовать, или просто поиздеваться, или еще чего похуже. Ее поражало отсутствие знаков, запрещающих ей пересекать вот эту улицу или заходить вот в тот район; поражало количество автомобилей, роящихся на авеню, ловко маневрирующих на перекрестках; поражали фонари, превращавшие ночь в день. Париж был таким темным – и так долго. Но труднее всего было привыкнуть к изобилию. Она уплывала из мира, до сих пор страдавшего под гнетом голода, измученного дефицитом, погрязшего в нищете. Она прибыла в бурлящую оптимизмом страну, исполненную решимости возместить себе потерянное время. Люди поглощали стейки и виски, сливочное масло и сахар. Они строили себе дома, покупали кухонную технику, автомобили, одежду, ездили в отпуск. Постепенно она привыкла к этому новому миру с его избыточностью, и удивление угасло. Иногда по утрам она открывала глаза с ощущением, будто просыпается в новый, солнечный день после долгого, мучительного кошмара. Но теперь тень кошмара снова легла не только на ее ночи, но и на дни. Теперь кошмар становился ощутимее, чем реальный мир вокруг.

Однажды, когда она стояла перед витриной в лавке мясника, у нее так закружилась голова от обилия стейков, вырезки, отбивных, потрохов, что она заказала дюжину бараньих отбивных.

– Гостей к ужину ждете, миссис Форэ? – спросил мясник, заворачивая отбивные в плотную вощеную бумагу.

Она была слишком смущена и не стала объяснять, что просто забыла на минуту, где находится, а дома потратила четверть часа на то, чтобы разобрать морозилку и втиснуть туда отбивные. На выходе из сабвея на Восемьдесят шестой улице, на границе Йорквилла, она случайно услышала немецкую речь – и замерла на месте, за ней даже образовалась небольшая пробка. Пустячная статья в какой-то газетенке о «Клубе моржей Кони-Айленда», который устраивал заплывы каждое воскресенье с ноября по апрель, отправила ее прямиком вниз по кроличьей норе.

* * *

Поначалу они с Симон смеются над ними вместе со всеми остальными парижанами. Надо же им над чем-то смеяться, когда они едут на своих велосипедах под огромными нацистскими флагами, которые хлещут, словно бичи, на ветру; под плакатами, которые говорят им, что в их поражении виноваты англичане и евреи; во тьме, которая нависает над городом даже в самые яркие солнечные дни. Да и как не посмеяться над этими мальчиками-переростками в шортах или даже в одном нижнем белье, когда они стройными рядами маршируют к прудам или спортивным площадкам, где предаются буйным играм на свежем воздухе, – они плещутся, вопят и всячески демонстрируют свою неукротимую бодрость и пышущие здоровьем тела. Их обнаженные торсы летом блестят от пота, а осенью светятся, точно мрамор, в прохладном сумеречном воздухе. При каждом движении у них на ногах и руках перекатываются мышцы. Когда после своих упражнений они отдыхают под взглядами французов на скамьях и газонах – и, что хуже всего, на национальных памятниках, – они с ребяческой гордостью выставляют напоказ свою эрекцию. Только посмотрите на нас – кажется, говорят они, – только посмотрите на наши подтянутые, прекрасные, налитые жизнью тела. Посмотрите, на что они способны. Не то что вы, сломленные, разбитые французы. И постепенно народ начинает смотреть. Кто-то из женщин откровенно пялится, кто-то отводит глаза со страхом и злостью – не на эти тела, а не себя. Мужчины тоже смотрят – кто с гневом, кто с завистью, а кто исподтишка, жадно, с вожделением. И постепенно смех перерастает в ужас. Даже те, кто рискует жизнью, борясь с ними, не свободны от соблазна секса, опасности, смерти, смешавшихся в один эротический и гибельный коктейль. Однажды, будучи на задании от той организации, к которой она присоединилась, – она работает курьером – Симон оказывается в вагоне поезда в купе, где полно немецких офицеров. Вместо того чтобы перейти в другой вагон, она остается и всю дорогу флиртует с ними. Случилось это еще до того, как вышел указ насчет звезд на одежде. «Здорово я придумала? – спрашивает она, вернувшись, у Шарлотт. – Спрятаться вот так, на виду?» «Придумано, конечно, неплохо, но только ли в этом тут было дело?» – думает, но не говорит вслух Шарлотт. Она и сама тратит немало сил на борьбу с соблазном.

Снова после невыносимо холодной, пережитой без отопления зимы приходит весна. Сама природа ставит палки в колеса нацистской оккупации. В отсутствие автомобилей Париж до вони благоухает лилиями. Вместо моторов и клаксонов в воздухе гремит птичий хор.

Однажды в воскресенье она сажает Виви в велосипедную корзинку и катит в Люксембургский сад. Ее не тревожит, что немцы заняли Люксембургский дворец и окопались в парке. Немцы заняли весь Париж. Ей везде тревожно, где бы она ни оказалась. Но солнце выглянуло впервые после недели дождей, и это ощущение нерешительного, еще несмелого весеннего тепла на коже придает ей храбрости. А возможно, ей просто больше не сидится на месте.

Она прислоняет велосипед к стволу дерева, и они с Виви устраиваются рядом, прямо на травке. Она не собирается занимать одну из скамеек, на которых имеются таблички, запрещающие садиться на них евреям. Она знает, что ей бы это сошло с рук, но отвратителен сам запрет. Она, конечно, не так храбра, как Симон, но и у нее имеются моральные принципы. И им с Виви хорошо на траве. Ей так хорошо, что сначала она их даже не замечает. Но постепенно стук мяча, крики и смех начинают вторгаться в ее внутреннее пространство. Она поднимает взгляд, отводит, глядит на них снова. Кто-то из них играет в шортах, кто-то – в мешковатых подштанниках, а кто-то в плавках, которые мало что прикрывают. В Третьем рейхе царит культ тела. Нагота священна.

Шум и гам привлекают внимание Виви. Она прекращает возиться с кубиками, которые захватила для нее Шарлотт, и встает, опершись ручкой на плечо матери, глаза у нее широко распахиваются. Она никогда раньше не видела такого неприкрытого выражения веселья. Виви привыкла к шепоту, к настороженности и страху.

Шарлотт отворачивается от зрелища, подбирает кубик, протягивает его дочери, но Виви это неинтересно. Шарлотт сдается, откидывается назад, опершись на локти, и подставляет лицо солнцу. Один из них делает пас. Мяч приземляется в нескольких футах от них и подкатывается еще ближе, прямо к их ногам. Другой игрок подбегает, чтобы забрать мяч, и резко останавливается перед ними. У него блестящая от пота, загорелая грудь. Как он умудрился загореть, ведь весна еще только началась? Тугие мускулы натягивают кожу на бедрах. Он стоит, глядя на них сверху вниз. Широкое лицо раскалывает радостная белозубая улыбка. На секунду она задумывается, что, может, правдивы те разговоры, будто Геббельс – гений пропаганды – послал для оккупации Парижа самых красивых солдат вермахта. Он кланяется. Говорит Verzeihung[32] и тянется поднять мяч, а Виви тянется к нему. Шарлотт удерживает ее, но Виви пытается высвободиться из ее рук. Немец смеется, нагибается к ним и ерошит жиденькие черные волосики Виви. От него пахнет потом, и это не тот кислый, застарелый душок, которым тянет от парижан, в том числе и от самой Шарлотт, из-за постоянной нехватки воды и отсутствия мыла, – нет, это запах, какой бывает у здорового человека после физических упражнений на свежем воздухе. И, сидя в траве, следя за тем, как он бежит обратно, к остальным игрокам, она чувствует, как потеет сама – между грудей, под мышками, в основании позвоночника; и ей становится стыдно.

Она начинает собирать кубики Виви, свою книгу, их шляпы и свитера. И в этот момент слышит позади себя знакомый голос. Она поворачивается, поднимает глаза, но солнце бьет из-за его спины прямо ей в лицо – как тогда, в первый раз, когда он вошел в ее магазин.

– Позвольте, я вам помогу, – говорит он и тянет руку к ее вещам. Она отбрасывает его руку, подхватывает одной рукой Виви и, толкая другой рукой велосипед, уходит, не сказав ему ни единого слова. Только отойдя на приличное расстояние, она останавливается, сажает Виви в корзинку на руле, пристегивает и садится в седло.

Когда она едет прочь из сада, вдоль по улицам, то, как ни старается отвести глаза, постоянно видит одну и ту же картину. И то, что она видит, приводит ее в ярость. Влюбленные лежат, прижавшись друг к другу, на траве. Обнимаются на скамейках. Идут рядышком, в ногу, сплетя руки. И когда только мужчины успели вернуться? И откуда их так много? Она резко сворачивает к Сене и проезжает то место, где потом найдут то тело, то самое первое тело, но тела, которые занимают сейчас ее мысли, живы – яростно, оскорбительно живы. И чем быстрее она крутит своими длинными ногами педали, тем сильнее злится. Не на Лорана. Как она может злиться на Лорана?

Шесть

Виви ничего такого покупать не собиралась. Вообще-то она ничего и не купила, а просто взяла. Не стащила, как поступали некоторые девочки, которые воровали в магазинах конфеты и упаковки жвачки просто для того, чтобы доказать: они это могут. Она приняла это в дар.

Мать послала ее к Гудмену, в скобяную лавку на углу Мэдисон-авеню, купить лампочек для рождественской гирлянды, на замену. Они пока даже не доставали ни гирлянду, ни игрушки, но мать любила готовиться заранее. Она вечно боялась, что в магазинах что-то закончится.

Виви бродила между полок, держа лампочки в охапке, и разглядывала свечи, елочные игрушки, подарки-розыгрыши. Ее выбором – потому что это так глупо – была бы фигурка Джона Уэйна[33] в виде копилки. Всякий раз, как ты бросал ему монетку, Джон Уэйн выхватывал из кобуры пистолет. А потом она заметила эту штуку, вроде канделябра, – восемь «ветвей» по бокам и одна посередине. То, что она его заметила, было странно. Подсвечник не был блестящим и ярким, как рождественские игрушки. Он тускло отсвечивал бронзой. Позже она скажет, что, должно быть, ощутила его зов, а мать в ответ попросит ее не городить чушь. Никто ее не звал, кроме мистера Розенблюма. Мать мистера Розенблюма недолюбливала. Она говорила, что он чересчур дружелюбен. Когда Виви спросила, как это вообще возможно – быть чересчур дружелюбным, мать ответила, что имела в виду «фамильярный». И только потом Виви поняла, что на самом деле мать имела в виду.

На мистере Розенблюме был его обычный потрепанный джемпер коричневого цвета, и знакомая коричневая рубашка в клеточку, и коричневый же шерстяной галстук. Он даже не закатал рукава. Это тоже было привычно. Когда стояла жаркая погода и вентиляторы на потолке лавки уже не справлялись, он снимал джемпер, но рукава рубашки не расстегивал никогда.

Он подошел к ней, пока она стояла с рождественскими лампочками в одной руке и подсвечником, который оказался тяжелее, чем она ожидала, в другой. У мистера Розенблюма было длинное печальное лицо, но его улыбка – когда он решался ее продемонстрировать – была веселой, широкой и белозубой. Такой широкой, что, казалось, она принадлежит не ему, а кому-то другому. Будто маска из тех, что держатся на резиночке поперек затылка.

– Так что это будет, мисс Вивьен Форэ? – Он, должно быть, знал ее фамилию по их семейному счету, но Ви не думала, что он может помнить ее имя. – Рождественские огни или менора Хануки?

Так вот что это было такое. Она, наверное, как-то это почувствовала. Виви поставила менору обратно на прилавок.

– Я просто хотела посмотреть, – сказала она виновато. – Мама послала меня за лампочками.

– Так, может, в этом году тебе стоит преподнести маме сюрприз.

Она потрясла головой:

– Мама в религию не верит.

Он посмотрел на лампочки, которые она держала.

– А что же это тогда такое у тебя в руке?

– Она говорит, Рождество – это другое. Необязательно связывать это с религией.

– А Хануку, значит, обязательно? Это Америка. Земля свободы. Дом храбрых. Не стесняйся, забирай и то и другое. Лишних денег никто с тебя брать не собирается.

– А вы – еврей? – спросила она.

– А птицы летают?

– И я.

– Тоже мне новость.

– Мама говорит, она не знала, что она еврейка, пока ее не сделал еврейкой Гитлер.

Он пожал плечами:

– Кто-то из нас знал. Кто-то даже не догадывался. В конце концов никакой разницы это не составило. – Он продолжал внимательно смотреть на нее. – Но такой умной девочке, как ты, – тебе ведь любопытно, верно?

– Ну… – она замялась, – мне кажется, если другие люди знают, что я еврейка…

– Уж на это можешь положиться.

– Тогда мне надо знать хоть что-то о том, каково это – быть еврейкой.

– Как я уже говорил, ты умная девочка. Вот что я тебе скажу, – тут он взял в руки подсвечник, – менору ты забирай.

– Не могу. Мама послала меня за лампочками.

– Значит, лампочки ты и купишь. А менору заберешь так. Это мой тебе подарок. – И он снова улыбнулся этой своей чужой белозубой улыбкой. – Не беспокойся. У меня здесь скидка. Я даже добавлю свечки. Так что теперь тебе не придется ждать еще одного Гитлера, чтобы он раскрыл тебе секрет.

Пока он все это говорил, идея казалась совсем неплохой. Но теперь, стоя на черно-белом полу в холле своего дома, былой уверенности Виви уже не испытывала. Хотя нет, уверенность у нее была. Уверенность в том, что это крайне дурная идея. Мать будет в ярости. Можно, конечно, отнести эту штуку обратно мистеру Розенблюму, но ей не хотелось его обижать. Или попросить тетю Ханну пока подержать это у себя? Тете Ханне мистер Розенблюм нравился. Это она рассказала Виви, что зубы у него такие белые и крупные, потому что они вставные. Свои он все потерял в лагерях, и стоматологи в госпитале Монтефьоре, где беженцев лечили бесплатно, сделали ему новые. Но пускай тетя Ханна ее и балует, она не станет помогать ей скрывать что-то от матери. А если об этом прослышит дядя Хорас, он тем более не станет.

Единственным решением было просто спрятать эту вещь, и все. Она засунет это к себе в гардероб или в книжный шкаф, за книжки, из которых она уже выросла, но с которыми ей не хочется расставаться. Она же не собирается ставить в это свечи, которые подарил ей мистер Розенблюм, или зажигать их. Ей просто хотелось, чтоб у нее была эта штука.

* * *

Мать всегда просила у нее прощения за все те рождественские вечеринки, куда ей приходилось ходить по работе, но Виви была вовсе не против. Бывало, что мама и дядя Хорас оба уходили на вечеринку, а они с тетей Ханной ужинали вместе за большим деревенским столом на кухне с каменным полом и маленьким кухонным лифтом для блюд, который до сих пор работал, хотя никто им больше не пользовался. Ужины у тети Ханны были похожи на те, что она ела в домах у своих подруг. Бараньи отбивные или гамбургеры, зеленая фасоль или печеная картошка. Ей нравилось, как готовит мать, но ей было прекрасно известно, что ее подругам есть омлет по вечерам казалось странным, и, когда они приходили на ужин, она не раз замечала, как они пытаются спрятать у себя в тарелке несъеденные грибы. А иногда ей просто нравилось оставаться в квартире в одиночестве. Так она чувствовала себя менее виноватой, когда уходила из дома, оставляя в одиночестве мать. Сегодня же у нее была причина радоваться, что дома никого нет.

Виви вытащила менору из-за книжек «Бетси-Тейси»[34], поставила тяжелый подсвечник на экран батареи под окном, отступила на шаг. Тогда-то у нее и появилась эта идея. Она не собиралась зажигать свечи, которые ей дал мистер Розенблюм, но какой может быть вред от того, что она зажжет их на минуточку, а потом сразу задует? Она же не собирается баловаться с огнем. Просто зажжет пару свечей. Посмотрит, каково это – быть еврейкой.

Она вернулась к книжному шкафу, достала свечи. Мистер Розенблюм сказал, что сначала надо зажечь верхнюю свечу, а уже от нее – все остальные, справа налево. «Как мы читаем, только наоборот», – заметила она. «Только не на иврите», – был его ответ. Первую свечу зажигают в первую ночь, а потом добавляют по одной свече каждый вечер, пока праздник не кончится. Виви понятия не имела, когда должна наступить эта самая первая ночь, но кто знает, может, тогда мать как раз будет дома. Кроме того, она вовсе не собиралась ничего отмечать. Ей просто хотелось посмотреть, на что это было бы похоже.

Она поставила одну свечу в верхний подсвечник, а потом вторую, справа от первой, и чиркнула спичкой. Зажгла первую свечу, вытащила ее и зажгла от нее вторую. Язычки пламени дрожали в воздухе. Отражения плясали в темном окне. Виви пересекла комнату, протянула руку к выключателю у двери. Когда свет погас, стало даже еще лучше. Стало так красиво. Какая разница, что там говорит мать. Будь ее отец жив, они наверняка бы праздновали Хануку вместе. Будь ее отец жив, она была бы такая, как все. Ну, почти.

* * *

Хорас отворил заднюю дверь и выкатился наружу, в маленький садик, подстриженный, прикрытый, готовый к зиме. Ханна была неутомима. Он думал об этом безо всякой иронии, даже про себя. Она успевала заботиться и о доме, и о саде, и обо всех своих пациентах. Она бы и о нем заботилась, если бы он только ей позволил. Именно поэтому он был в саду сейчас, промозглой декабрьской ночью. Нет, неправда. К Ханне это не имело ровно никакого отношения. Это все было его, его собственное.

Он ухватился за колеса обеими руками и толчком послал себя вперед, семнадцать футов прочь от дома, девятнадцать с половиной вдоль границы сада и семнадцать – обратно. Двор размером с носовой платок – не место для упражнений, но выбора у него не было. Вначале, когда он еще ездил туда-сюда по улицам или хотя бы пытался, его вечно кто-нибудь останавливал. «Могу я вызвать вам такси, сэр? Вы в порядке, мистер? Эй, приятель, помощь не нужна?» Ханна оставляла его в покое. Во всяком случае, теперь. Но не в первые несколько раз. Он слышал хруст гравия под ее высокими каблуками – ноги, как она любила говорить, «это лучшее, что во мне есть; ноги и ум», и она любила их демонстрировать, – и вот она стоит перед ним, преграждая дорогу. Даже в темноте было видно, как горят решимостью ее глаза – решимостью помочь, и волосы, которые вечно выбивались из ее французского пучка, светились бледным нимбом вокруг головы.

– Что ты тут делаешь совершенно один посреди ночи? – спрашивала она.

– Сейчас не середина ночи.

– Что ты тут делаешь совершенно один, в темноте?

– А на что это похоже – как тебе кажется?

– Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

– Прогуливаюсь. По-своему, конечно. И «совершенно один» – это необходимое условие, Ханна. – Он знал, что это жестоко, но просто не мог удержаться.

– Было бы куда как лучше, если бы ты заговорил.

– …как считает институт Уильяма Алансона Уайта.

Еще один удар ниже пояса. Для нее была очень важна принадлежность к этому институту. Она признавала, что никогда бы не смогла стать врачом. Она была слишком брезгливой. Но аттестация института позволяла ей исцелять человеческий рассудок, не имея при этом дела с человеческими телами. И все же этот выпад против ее учреждения прозвучал так, будто она была взрослой, а он – капризным ребенком.

Слава богу, эти сцены в саду прекратились еще до того, как к ним въехала Чарли. Было бы невыносимо, доведись ей принимать в этом участие. Нет, дело не в ее дискомфорте – ему просто не хотелось выставлять себя напоказ. Вообще-то они с Ханной не ходили на улицу, чтобы поругаться. Но Шарлотт, должно быть, уже успела наслушаться их ссор, которые происходили в стенах дома. Впрочем, она никогда ничего не говорила. В отличие от Ханны, она не верила в целительную силу разговоров. Да уж, он и Чарли – одного поля ягода: вечно настороже, замкнутые, и совесть нечиста. Хотя будь он проклят, если понимает, отчего она так мучится совестью. Нет, это тоже неправда. Нечистая совесть – это цена выживания.

Он доехал до конца дорожки, развернул коляску, проехал вдоль нижней границы сада и снова повернул. Тогда-то он это и увидел. Он схватился за колеса, чтобы остановить коляску, и несколько секунд смотрел в окно верхнего этажа. Огонь. В чертовом окне горел чертов огонь. Языки пламени прыгали, извивались, прожигая дыры в ночи.

Руки крутанули колеса. Коляска пронеслась по дорожке, влетела через заднюю дверь, вдоль по коридору, к лифту. Удар кулака по кнопке вызова. Решетчатая кабина начала медленно ползти вниз, вибрируя, завывая, точно злобный зверь. Она ползла целую вечность.

Когда лифт наконец остановился, Хорас рывком открыл внешнюю дверь и дернул решетку кабины. Завизжал, протестуя, металл. Он втолкнул коляску с такой силой, что его иссохшие колени стукнулись о дальнюю стену кабины. Ударил кулаком по кнопке с цифрой «четыре». Внутренняя дверь скользнула на место. Пока лифт полз вверх, он развернул коляску лицом к выходу. Подъем был настоящим кошмаром, словно в замедленной съемке. Проплыл мимо первый этаж, второй, третий – и, наконец, появился четвертый. Он дернул решетку кабины, когда та еще была только наполовину на этаже, и начал было толкать внешнюю дверь, но нетерпение его подвело. Решетка застряла намертво. Дверь не открывалась. Он толкнул ее снова, зная, что сила здесь не сработает. Мокрые от пота ладони скользнули по металлу. Его хриплое дыхание отдавалось в застывшей кабине. На секунду он закрыл глаза и постарался успокоить дыхание. Открыл глаза, с усилием закрыл дверь, а потом снова нажал на кнопку четвертого этажа. Кабина рывком встала на место. Он отодвинул решетку, толкнул внешнюю дверь и стремительно выкатился на площадку.

Дверь в квартиру была закрыта. Хорас нажал на кнопку звонка, стукнул дверным молотком, а потом замолотил в дверь обоими кулаками.

– Чарли! – заорал он. – Виви!

Подождал. Никакого ответа. Он звонил, и стучал, и молотил, и орал – снова и снова. Только потом он понял, что она не открывала так долго, потому что пыталась спрятать улики, но это было потом. В тот момент он знал только одно: кто-то за этой дверью играет с огнем.

Дверь распахнулась. Испуганные глаза Виви казались огромными, точно блюдца на бледном лице.

– Свечи! – заорал он. – Погаси эти чертовы свечи!

– Какие свечи? – спросила она.

– Только не надо мне этого «какие свечи»! Те самые чертовы свечи, которые ты жжешь на окне. Погаси их!

Она продолжала молча смотреть на него.

– Я сказал – погаси их!

– Я их погасила.

Он на секунду закрыл глаза, потом снова открыл, выпрямился в коляске, пытаясь скрыть свое унижение, но тщетно. Он вспотел так, как, бывало, потел после пары часов на теннисном корте в самую жару. Он чувствовал, как на висках пульсируют вены.

– Твоей матери дома нет, верно? – По крайней мере, голос не дрожал.

Она помотала головой.

– Она тебе разве не сказала? Мы в этом доме с огнем не играем.

С секунду она молча смотрела на него.

– Я не… – начала было она, но осеклась. – Простите. Я забыла.

* * *

Когда лифт остановился, Ханна уже ждала его на площадке. Хорас проехал мимо нее в гостиную. Она закрыла за ним дверь и стоя смотрела, как он пересекает комнату, направляясь к викторианскому буфету с мраморной столешницей, который служил им баром. Сейчас ей казалось невозможным, что когда-то она так гордилась этой комнатой – этим домом. Она восстановила лепнину, заказала новые каминные полки из мрамора, точь-в-точь такие же, как раньше, отполировала заново паркет, выложенный деревом твердых пород, содрала со стен многолетние наслоения обоев и краски. Как красиво, говорили ее друзья. Как аутентично, добавляли они. Но аутентичностью здесь и не пахло. Все здесь было ненастоящим – декорации к пьесе, которую она вынуждена была играть до конца.

Она стояла посреди комнаты, наблюдая, как он себе наливает. Руки у него тряслись так сильно, что горлышко бутылки стучало о стакан. Он сидел к ней спиной, но его лицо, отражавшееся в зеркале над камином, было искажено яростью – и чем-то еще. Стыдом. Этот стыд должен был бы удержать ее, но она все равно заговорила:

– Тебе не кажется, что ты был с ней немного слишком суров?

Не выпуская стакан, он принялся разворачивать коляску резкими, злыми рывками, пока наконец не оказался к ней лицом.

– Я просто напомнил ей, что в этом доме мы не играем с огнем.

– Просто напомнил? Я была в спальне, ты – на четвертом этаже, но все равно мне было тебя слышно.

– Может, теперь она запомнит.

– О да, запомнит, это уж точно.

Он крутанул коляску на месте, развернувшись к одному из высоких окон, но потом повернулся к ней опять.

– Ладно, я был с ней немного груб. Завтра попрошу прощения. У нее. И у Шарлотт.

– На Шарлотт ты не кричал.

Он сделал еще глоток.

– Я не дура, Хорас.

– Никогда так о тебе не думал.

– Я вижу, что происходит.

– Ничего не происходит.

– Я не о сексе. На этот счет я бы не возражала. Теперь бы не возражала.

– Теперь? Да ты не возражала бы с того самого дня, как я вернулся из больницы. Черт, да ты была бы счастлива, удовлетворяй я свои так называемые надобности где-то еще. Может, ты и не дура, но отвращение скрывать не умеешь.

– Я просто пыталась помочь.

– Ты пыталась контролировать. Делай то, не делай этого. Это же должен быть секс, а не физиотерапия.

– Вообще-то это должны быть занятия любовью.

Он молча смотрел на нее – очень долго, как показалось им обоим.

– Давай не будем просить невозможного.

– Это несправедливо.

– Справедливо! Ты живешь на этом свете вот уже тридцать восемь лет, ты замужем за калекой, и ты все еще думаешь, что жизнь справедлива?

– Я думаю, что есть такая вещь, как эмоциональная неверность.

– Вот бы законы штата Нью-Йорк считали это основанием для развода. Но ведь даже тогда ты не смогла бы этого сделать, верно? Ты не смогла бы после этого смотреть в зеркало и видеть там женщину, которая бросила своего мужа-калеку.

Она открыла было снова рот, чтобы сказать, что это несправедливо, но заставила себя промолчать. Не потому что он ответил бы ей все той же фразой, что жизнь несправедлива, но потому что он был прав. И она ненавидела себя за это.

* * *

– На Шарлотт ты не кричал.

Звук ее собственного имени, донесшийся сквозь стену, заставил ее застыть на середине лестницы. Она не думала о себе как о человеке, способном подслушивать, но даже самая щепетильная женщина не сможет удержаться, если ее обсуждают люди, которые уверены, что их не слышат. Особенно когда обсуждение идет на повышенных тонах.

Так что она осталась стоять на месте. Обмен обвинениями шел по нарастающей, но ее имя больше не упоминалось. Она преодолела еще две ступеньки.

«Я не о сексе. На этот счет я бы не возражала. Теперь бы не возражала».

Она опять остановилась. Просто не могла удержаться. Она, конечно, не разделяла любопытства коллег, которые постоянно гадали и судачили – может он, не может. Их интерес был нескромного свойства. «А какого же свойства твой?» – спросил ее внутренний, маскирующийся под совесть голос. На этот вопрос ответа у нее не имелось, или, скорее, ответ все-таки был, но нескромность – это было еще не самое худшее. Ее интерес носил личный характер.

* * *

– Мне непонятно другое, – сказала Шарлотт. – С чего ты вообще решила зажигать свечи?

Они с Виви стояли в гостиной лицом друг к другу. Виви призналась в произошедшем, стоило матери переступить порог.

Виви пожала плечами.

– Это не ответ.

– Мне просто хотелось посмотреть, как это будет выглядеть.

– Как будет выглядеть – что?

– Менора. Когда ее зажгут.

– Свечи, которые ты зажигала, были на меноре?

– Я их только на минутку зажгла. По крайней мере, собиралась. Я бы их задула, даже если бы он сюда не явился, вопя как сумасшедший.

– Зачем, ради всего святого, тебе понадобилась менора?

– Мне ее дал мистер Розенблюм, который у Гудмена работает.

– Тот маленький старичок, который работает в скобяной лавке, дал тебе менору?

– Я пошла туда покупать лампочки для елки. Он сказал, что Америка – свободная страна. И я могу отмечать столько праздников, сколько захочу.

– С каких это пор мистер Розенблюм стал для тебя высшим авторитетом?

– Не понимаю, из-за чего ты так расстроилась. Это же всего лишь подсвечник. Пускай даже и еврейский.

Она слышит взрывы, один за другим. Всего семь. Семь синагог. Она их считала – или узнала это число из шепотков вокруг? На следующее утро люди вынуждены пробираться через развалины. Она спотыкается о канделябр, расплавленный почти до неузнаваемости. Она на секунду прикрыла глаза. А когда открыла их вновь, то видение исчезло и перед ней снова была Виви.

– Это все не имеет никакого отношения к моим взглядам на религию, – сказала она.

– Ну да, конечно.

– Не имеет. Но у нас в семье секретов быть не должно.

Она могла поклясться, что Виви при этих словах усмехнулась.

* * *

Полчаса спустя Шарлотт ждала в коридоре, и вот наконец из ванной появилась Виви, пахнущая мылом и мятной зубной пастой. Опустив глаза, она принялась бочком пробираться мимо. Этот маневр больно уколол Шарлотт. Она преградила дочери дорогу и взяла ее за подбородок, чтобы вынудить Виви посмотреть ей в глаза.

– Тебе необязательно соглашаться со мной по религиозным вопросам, – сказала она. – Но ты должна пообещать мне никогда больше не играть с огнем.

Виви, обмякнув, привалилась к стене и снова опустила взгляд.

– Зажечь свечи на две минуты вовсе не значит играть с огнем. Мне не пять лет.

– Знаю. Но все равно это опасно.

– То есть согласно фобии дяди Хораса.

Шарлотт выпрямилась.

– Фобия подразумевает крайний или иррациональный ужас. Я лично не вижу ничего крайнего или иррационального в страхе перед огнем, если ты прикован к инвалидной коляске. Хорас не может передвигаться по лестницам, а лифты во время пожара опасны, так говорят даже плакаты. «В случае пожара воспользуйтесь лестницей…»

Виви пожала плечами.

– Тетя Ханна назвала это фобией. А она как-никак психиатр.

– Может, она и психиатр, но уж точно не специалист по семантике.

– А кто такой специалист по семантике?

– Человек, умеющий сострадать.

Теперь взгляд Виви взметнулся, упершись в лицо матери.

– Поверить не могу, что ты такое сказала.

Она стояли лицом к лицу в узком коридоре.

– Прости. Ты права. Это тоже было сказано без сострадания. Человек, который изучает значение слов.

* * *

На следующий вечер после того, как Виви зажгла в меноре свечи, а Хорас потерял самообладание до такой степени, что его было слышно по всему дому, он снова поднялся в лифте на четвертый этаж. В этот раз обошлось без битья по кнопкам, без попыток погнуть стальные решетки и без стука кулаками в дверь, но держался он все еще сухо.

Он нажал на кнопку звонка и принялся ждать. Дверь открыла Шарлотт. Ему стало жаль, что не пришел пораньше. Он предпочел бы разобраться с этим в ее отсутствие.

Хорас проехал мимо нее в гостиную.

– Ребенок дома? – спросил он, избегая встречаться с Шарлотт взглядом.

– Если ты имеешь в виду Виви, то она у себя, делает домашнее задание.

Он все же поднял на нее глаза.

– Я так понимаю, ты знаешь, зачем я здесь.

– Хочешь, я ее позову?

– А ты не возражаешь, если я заеду к ней?

– Поаккуратнее там.

– Бархатные перчатки я надел заранее, – сказал он, пересекая гостиную и направляясь к комнате Виви по короткому коридору.

Она с ним не пошла, но слушать – слушала.

– Привет, ребенок. – Голос был преувеличенно сердечный.

Если Виви что-то и ответила, Шарлотт не расслышала.

– Не возражаешь, если я загляну?

И опять ответа дочери она не разобрала, но резиновые шины явственно прокатились по тому месту, где всегда скрипел пол.

– Насчет вчерашнего вечера. – И тут он заговорил так тихо, что она перестала разбирать и его слова тоже, но Виви потом передала ей их разговор.

– Он сказал, ему очень жаль, что он сорвался, но он надеется, что я пойму. Он не может подниматься и спускаться по лестницам, а лифтом во время пожара пользоваться нельзя. Сказал, что ему постоянно снятся об этом кошмары. А еще сказал, что у президента Рузвельта они тоже были, но никто об этом не знал до самой его смерти.

– Я тебе все это уже говорила, – сказала Шарлотт. – Кроме как про покойного президента.

– Да, но когда он сам об этом говорил, это звучало совершенно по-другому. Будто ему было стыдно. Будто он – маленький ребенок, которому не хочется признавать, что он боится темноты. Он не подсмеивался над собой, как он это всегда делает, и над другими тоже. Как он тоже часто делает. Он был просто… Не знаю… Такое ощущение, что ему было стыдно, – повторила она. – Мне было его так жалко.

– Только чтобы он об этом не прознал.

– Мам, ну я же не идиотка.

– И никаких больше свечей.

– Это я ему уже пообещала.

* * *

Виви сразу заметила предмет на каминной полке, как только вернулась тем вечером домой. Выглядела эта штука очень похоже на ту, что подарил ей мистер Розенблюм, но вместо чашечек для свечей на подсвечниках были установлены маленькие лампочки. Лампочки не горели, но из-под основания светильника к розетке у камина шел провод.

– Что это? – спросила она, когда Шарлотт вышла из кухни.

– А на что это похоже?

– Я думала, ты неверующая.

– Я неверующая, но решила, что если уж у нас будет елка, то и менора не помешает. Экуменическое торжество. Мир на земли и в человецех благоволение. И Господь благослови всех и всякую тварь.

Под взглядом матери Виви пересекла комнату и подошла к камину.

– А как ее зажигать?

– Поверни лампочку.

Виви повернула верхнюю лампочку. Та загорелась. С минуту Виви стояла, разглядывая подсвечник, а потом повернулась к матери:

– Где ты это нашла?

– В Нью-Йорке полно менор. Но эта – от твоего приятеля мистера Розенблюма.

– Мистер Розенблюм подарил тебе еще одну менору?

Шарлотт улыбнулась и покачала головой.

– Одна семья – один подарок. Это мое правило, не его. Я ее купила.

– Ты купила менору?

Шарлотт рассмеялась.

– Ты собираешься повторять все, что я ни скажу, в виде вопроса? Не так уж это и странно. Может, я и не верю в институт религии, но и Скруджем[35] – или какой там у него еврейский эквивалент – меня назвать тоже нельзя.

Не дослушав, Виви повернула первую лампочку справа. Лампочка загорелась.

– Мне кажется, начинать надо с другой стороны, – заметила Шарлотт.

Виви покачала головой.

– Я тоже так думала, но мистер Розенблюм сказал, зажигать надо справа налево. Как читают на иврите.

– Я про это не знала.

Виви обернулась к матери:

– Вот всегда ты говоришь…

– «Как ты всегда говоришь…»

– Как ты всегда говоришь, можно уместить твои знания обо всем еврейском на кончике иголки и там еще останется место для пары миллионов ангелов.

* * *

Смех снова заставил Шарлотт замереть на ступеньках. В этот раз оправдать свой интерес услышанным именем не получалось. Это было любопытство в чистом виде. Нет, это было то, что называется «совать свой нос в чужие дела». Ей хотелось знать, над чем это так смеются Ханна и Хорас. Хотя это тоже было неправдой. Ей хотелось получить подтверждение, что она ошиблась. Да как они могут смеяться вместе, да еще так сердечно, так интимно, после той подслушанной ею ссоры? Но они могли – и они смеялись.

Как-то раз, несколько месяцев назад, Виви вернулась от них и рассказала, что Ханна показывала ей их свадебный альбом.

– Она была очень красивая.

– Она и сейчас красивая – для женщины, которая будет постарше твоей матери.

– И видела бы ты ее платье. Такое длинное, облегающее, а еще у него был просто бесконечный шлейф. Прямо как в кино. Но было так странно видеть его – как он стоит рядом с ней. Мне даже стало немного грустно.

– Больше чем «немного».

– А еще на одной фотографии они целуются. Это тоже было как-то странно.

– Женатые люди, говорят, иногда целуются. Особенно ближе к концу брачной церемонии.

Виви скорчила пренебрежительную рожицу.

– Знаю, знаю. Но это было, я не знаю, так «сюси-пуси». То есть, понимаешь, я просто не представляю их себе в этом смысле.

– Все мы когда-то были молодыми.

– А что, вы с отцом тоже были «сюси-пуси»?

– А как, по-твоему, ты появилась на свет?

– А вы бы остались «сюси-пуси»? Или стали бы как тетя Ханна и дядя Хорас?

– «Сюси-пуси», – ответила она, но вопрос этот заставил ее задуматься, и не только о ее собственном коротком браке – состарились бы они вместе или по отдельности? – но и о Хорасе с Ханной. Когда они охладели друг к другу? Еще до войны? Или их чувства стали одной из жертв мировой катастрофы? А может, никакого охлаждения и не было. Одна подслушанная ссора еще не означает, что браку настал конец. Может, ее собственное настороженное отношение к Ханне помешало ей беспристрастно оценить ситуацию. Французы были ей понятны, но когда дело доходило до американцев, она все еще была очень наивна. Это, конечно, расхожее клише, что, мол, чужой брак – потемки, но ей-то было известно еще меньше, чем другим. У нее попросту не было опыта.

Семь

Однажды дождливым утром на первой неделе января Хорас вкатился к Шарлотт за загородку, умудрившись не наехать на зонтик, который она оставила раскрытым в углу, и развернул коляску, оказавшись по другую сторону стола, к ней лицом. Единственное окно все было залито дождем, и ее кабинетик казался каким-то сумрачным, хотя она зажгла верхний свет.

– Хотел тебя сегодня подвезти, но когда позвонил тебе снизу, то никто не ответил.

– Я ушла пораньше, – солгала она. – Нужно было поговорить с учительницей Виви.

Звонок она прекрасно слышала и, стоя за занавесками, смотрела из окна гостиной, как машина, которая приходила за ним каждое утро, отъезжает от края тротуара. То, что она жила на верхнем этаже его дома, было подозрительно уже само по себе. Начни она приезжать в его машине по утрам и уезжать по вечерам – даже представить себе невозможно, что бы начали говорить о них коллеги. И все же, стоя под дождем на автобусной остановке, она не могла не испытывать смутных сожалений.

Он взял папку с рукописью, которая лежала у него на коленях, подался вперед и небрежно швырнул на стол. Она покосилась на название. «Под желтыми звездами».

– Это не справочник по астрономии и не руководство для туристов – на тот случай, если у тебя мелькнули подобные догадки.

– Не мелькнули, – сказала она.

– Уж не знаю, почему агент не послал это тебе. Это твоя епархия, не моя. В общем, глянь, пожалуйста, и скажи мне, что ты думаешь.

– Я могу сказать тебе прямо сейчас.

– Не слишком ли это опрометчиво?

– Может, мое суждение и опрометчиво, но книга эта не ко времени. Быть может, еще лет через десять. Тогда люди будут к этому готовы. Но не сейчас. Пока нет. – Она вспомнила ту послеполуденную площадь сразу после Освобождения, женщину в грязном и драном нижнем белье, другую женщину, державшую собственное дитя под мышкой, точно ненужный багаж, беснующуюся толпу. – Чувства еще слишком свежи.

– Именно это они подумали о «Дневнике Анны Франк». Книгу отвергло пять издательств в Англии, и девять – здесь. После войны прошло слишком мало времени, говорили они. Кто станет платить больше трех долларов за плоды раздумий девочки-подростка, сидящей взаперти на чердаке, спрашивали они. Но младший редактор по имени Барбара Циммерман была другого мнения. «Даблдей» напечатал пять тысяч экземпляров. В воскресенье «Таймс» опубликовала рецензию, а в понедельник весь тираж уже был распродан. Это было три года назад. Нужно ли мне напоминать, что произошло с тех пор, кроме того, что Барбара Циммерман больше не младший редактор?

– Барбара, помимо всего прочего, написала предисловие и уговорила Элеонору Рузвельт поставить под ним свою подпись.

– У тебя имеются возражения насчет написанных чужой рукой предисловий?

– Просто мне кажется, молния в одно место дважды не ударяет. Не так скоро.

Он пристально глядел на нее через стол. Она вынудила себя не отводить глаза. Шарлотт отказывалась чувствовать себя виноватой. Зарубить книгу – это были семечки по сравнению с прочими ее преступлениями.

– Так вот что это значит – быть свидетелем, – сказал он и выкатился вон. В этот раз, решил Хорас, направляясь к себе в кабинет, он просить прощения не будет. Рано или поздно ей придется вылезти из своей раковины.

Шарлотт продолжала молча смотреть на рукопись, которую он оставил у нее на столе. Читать это она не собиралась. Свое мнение она ему уже сообщила. Ей не хотелось даже видеть этот текст у себя в кабинете. Она встала, взяла со стола папку, пересекла общий холл и положила ее на стол к секретарю Хораса. Секретарь взглянула на обложку.

– «Под желтыми звездами», – прочла она вслух. – Это что же, любовный роман?

Шарлотт дала бы ей пощечину, но кто раздает пощечины милым пожилым женщинам, чей единственный недостаток – склонность к пересудам на работе и общая наивность? Последнее было особенно сложно поставить ей в вину. Даже среди пострадавших половина пребывала в неведении либо все отрицала – по крайней мере, поначалу.

* * *

Уж конечно, декрет никак не относится к французским евреям, настаивают они, только к приезжим. Уж конечно, это не относится ко мне, ветерану-орденоносцу последней войны; к главе важной корпорации; к хозяйке салона, за приглашение к которой половина немецких генералов отдала бы зуб; ко мне, ведь я же неверующий. Но официальное объявление предельно ясно, пускай даже люди отказываются в это верить, упорно продолжая настаивать, что того, что происходит, не происходит. Все евреи старше шести лет обязаны носить шестиконечную желтую звезду размером с ладонь взрослого, с черной каймой, и звезда эта должна быть пришита – не приколота, а крепко пришита к одежде на левой стороне груди и должна быть постоянно на виду. На звезде должна быть надпись «JUIF» печатными черными буквами. Это-то слово и вызывает к жизни очередные вопросы вместе с надеждами на исключительность. Для французских евреев слово JUIF[36] ассоциируется исключительно с иммигрантами, с приезжими из других стран, в особенности из Восточной Европы. Французские граждане иудейского вероисповедания, тем более те, чьи семьи живут здесь поколениями, называют себя – если вообще упоминают о своей религиозной принадлежности – Israélites. Немцам все эти тонкости безразличны. Еврей есть еврей и, будучи евреем, должен быть загнан в психологическое гетто унижения и стыда, из которого так же трудно спастись, как и из вполне реальных лагерей с их колючей проволокой, надзирателями и собаками. Больше у евреев не будет возможности скрываться под личиной добропорядочных французов – мужчин, женщин и даже детей. Они должны быть помечены. Это для общественного блага.

Сначала кажется, что план не сработает. Кое-кто из французов тоже начинает носить звезды – либо без всяких надписей, либо со вписанными в них словами вроде «ГОЙ» или «СВИНГ»[37]. Протест этот не особенно серьезен, но суровое наказание следует незамедлительно. И чем больше неевреев хватают и сажают в тюрьму, тем реже идут на риск остальные. До сих пор евреи умудрялись пробираться незамеченными в вагоны метро первого класса, куда доступ им был запрещен, – вопреки уверениям нацистов, что еврея легко распознать по длинному крючковатому носу, отвислым губам и прочим столь же надежным признакам. Когда женщина, лишенная всех этих характерных особенностей, но со звездой на груди заходит в запретный для нее вагон, то взбешенный немецкий офицер дергает стоп-кран и велит ей убираться вон. Все остальные пассажиры выходят следом, оставив офицера в гордом арийском одиночестве. Другие христиане выражают свою поддержку кивком, улыбкой или на словах, когда проходят мимо по улице. И некоторые из евреев, отказываясь подчиняться унижениям, ходят по бульварам с гордо поднятой головой, с вызовом, написанным на лице, – вызовом в адрес тех, кому захочется осудить их или пожалеть. А кое-кто даже посиживает в кафе рядом с немцами. И Симон – из их числа. Сначала она отказывается носить нашивку, а потом начинает носить ее напоказ, как носят оружие.

Но есть и другие, и с течением времени, когда проходит новизна, они становятся всё откровеннее и нетерпимее. Люди пялятся на клочок ядовито-желтой ткани и шепчутся между собой, что, мол, надо же, никогда бы в голову не пришло, эти-то казались такими интеллигентными, такими утонченными, настоящими французами. Уличные хулиганы – а иногда и те, кто вовсе не считает себя хулиганами, – бьют, толкают, пинают стариков, мальчишек, даже женщин с нашитой на одежду звездой. В кафе благонадежные граждане захватывают столики на воздухе, загоняя евреев сидеть внутри, в духоте. У людей, которые назывались друзьями, теперь вдруг совершенно нет на вас времени. И, наверное, самая большая жестокость – дети начинают издеваться над своими одноклассниками: их дразнят, бьют, в них швыряют камнями или просто игнорируют.

А потом выходят новые указы. Теперь евреям запрещено посещать рестораны, кафе, кинотеатры и просто театры, концерты, мюзик-холлы, плавательные бассейны, пляжи, музеи, библиотеки, исторические монументы, спортивные мероприятия, скачки, парки и даже телефонные будки. Домашние телефоны у них уже конфисковали. Облавы становятся все более частыми, все более жестокими. И все же по-прежнему мало кто верит. Французы говорят один другому, что берут только коммунистов, или иностранцев, или преступников, невзирая на тот факт, что повсюду вокруг них исчезают доктора, юристы, писатели и респектабельные деловые люди.

Профессор, которого выгнали из лицея Кондорсе, сидит в своем уголке в кожаном кресле и читает; желтая звезда ярко выделяется на его потрепанном пальто. Двое покупателей, которые бродят по лавке, если и заметили этот символ, то не подают вида. Как и тот самый немецкий офицер, что явился снова. Шарлотт привыкла к нему. И все завсегдатаи – тоже. Он не причиняет никаких неудобств. Внимательно следит за тем, чтобы никому не мешать, отступает в сторону, давая людям пройти или взять книгу, слегка кланяясь в знак приветствия, будто знает, насколько ненавистна всем его форма, и стремится доказать, что не каждый, кто ее носит, – это враг, хотя никем, кроме врага, он быть не может.

В магазине тихо, город снаружи тоже молчит. Ничто не предвещает того, что должно случиться, нет даже воя сирен, только приглушенные хлопки автомобильных дверец и торопливые шаги по тротуару. Единственное, колокольчик звенит куда дольше обычного над дверью, пропускающей по очереди четверых полицейских. Кто бы мог подумать, что для подобной задачи им понадобится столько народу? Они даже не из гестапо, замечает Шарлотт, и не из вермахта – обычные французские жандармы. Угли антисемитизма, антикоммунизма и ксенофобии, которые всегда тлели среди жандармов, оккупация раздула в настоящий пожар. Даже те, у кого подобных наклонностей не было, исполняют приказы нацистов из страха за собственную шкуру.

Зайдя внутрь, все четверо останавливаются и начинают оглядываться, но явно не в поисках книг: они переводят взгляд с одного посетителя на другого. И Шарлотт, и остальные продолжают заниматься своими делами, притворяясь, будто ничего не происходит, но каждый внутренне подобрался – все чувства обострены, мышцы в напряжении. Они ждут. Искоса, уголком глаза, Шарлотт бросает взгляд на немецкого офицера. Даже он, кажется, насторожился. Она гадает, уж не принимает ли он в этом участия – агент, маскирующийся под стороннего наблюдателя. Или, может, о происходящем он знает не больше, чем все остальные.

Без единого слова, не обменявшись даже взглядами, полицейские проходят в нишу и окружают профессора. То, что произойдет дальше, Шарлотт запомнит навсегда. Профессор даже не поднимает взгляда от книги – она замечает, что это Монтескье, – и продолжает читать. Он все еще сжимает томик в руках, когда двое жандармов подхватывают его под локти, выдергивают из кресла и тащат к дверям – так, что его ноги в потрепанных штанах и потертых ботинках волочатся за ним по полу, будто он – тряпичная кукла. Уже у двери жандарм одним ударом выбивает книгу у него из рук.

Шарлотт и двое посетителей смотрят, как профессора тычками заталкивают в машину. Теперь он пытается сопротивляться, но их больше, они моложе и питаются получше, чем он. Шарлотт переводит взгляд от этой сцены на немецкого офицера. Тот притворяется – это не может быть чем-то иным, кроме как притворством, – что читает.

Она думает обо всех тех книгах, которые он покупает, о его корректных манерах, об апельсине.

– Остановите их! – вырывается у Шарлотт, прежде чем она успевает остановить себя сама. – Он же просто старик. Он ничего не сделал.

Немецкий офицер поднимает взгляд от раскрытой книги и смотрит на нее – не на возню у машины за окном магазина – и молчит.

– Пожалуйста, – говорит она.

Он продолжает смотреть на нее, но у Шарлотт такое ощущение, будто он ее не видит. Глаза мертвые. Лицо – маска.

– Я ничего не могу сделать, – говорит он наконец.

– Ну конечно, можете. Они же французские жандармы. А вы – немецкий офицер Оккупационных сил.

– Простите, мадам. У меня нет полномочий.

Уже потом, после войны, когда будет читать о судебных заседаниях, – «я всего лишь следовал приказам», один за другим будут повторять обвиняемые – она вспомнит слова немецкого офицера. Но к тому времени у нее уже не будет ни малейшего желания кого-то судить.

* * *

Сегодня Шарлотт должна стоять за пайками, но она умоляет Симон пойти вместо нее. Кашель у Виви стал гораздо хуже, приступы сотрясают все ее маленькое тельце. Лоб горячий, и, должно быть, у нее жар, хотя точно сказать нельзя. Когда немцы экспроприировали квартиру ее свекра, где Шарлотт в то время жила, ей пришлось оставить там боґльшую часть вещей, в том числе и термометр. В любом случае, раздобыть аспирин сейчас невозможно. Лекарства – еще больший дефицит, чем даже еда.

Но Симон твердо стоит на своем.

– Теперь, когда я отослала Софи к моей маме, ее карточки у нас нет, а в последний раз, как я попыталась использовать твою, это не сработало. Может, мне и удастся провести немцев, но ни один француз не поверит, что я кормлю. Только не с этими. – Тут она распахивает тяжелую шерстяную кофту, которую носит не снимая с тех пор, как в начале октября пришли холода, и демонстрирует, насколько плоской стала ее грудь под тонкой тканью платья. Молоко у Шарлотт давно перегорело, но грудь у нее не настолько плоская, как у Симон.

– Тогда я возьму Виви с собой.

– В такой-то дождь? Ты что, хочешь, чтобы это у нее в воспаление легких перешло? Со мной она будет в порядке.

И Шарлотт сдается. Потом она будет говорить себе, что ее уступчивость не имела ничего общего с тем фактом, что это была суббота, а тот немецкий офицер частенько заглядывал в лавку по субботам. Ей не хочется его видеть. Ей и раньше не хотелось, но ее неприязнь к нему только возросла после того дня, когда он заявил, будто ему не хватает полномочий. Она слишком на него зла – или просто запуталась? Ну как человек, который читает философов, и историков, и художественную литературу, и приносит ребенку апельсин – как такой человек может позволить, чтобы несчастного старика уволокли вот так, без причин?

Шарлотт берет карточки и авоську и выходит на улицу. Идти на высоких платформах неудобно. Уж если носить деревянные подметки, она бы выбрала плоскую подошву. Эти же – просто абсурд, вроде тех высоких тюрбанов, которые парижанки начали носить, чтобы спрятать немытые, неухоженные волосы. В городе становится все больше этих жалких серых мышек, лишенных чувства стиля немок в этой их неказистой форме; они служат медсестрами, секретаршами, машинистками, телефонистками и телеграфистками и ходят повсюду только по две или по три, будто монашки. Их присутствие лишь прибавляет парижанкам решимости держаться хотя бы за видимость шика. Но Шарлотт не видит никакого шика в этих громоздких головных уборах, пускай у нее самой на голове теперь благодаря Симон и ее манере обращения с ножницами неровная, вечно растрепанная копна. Прическа только подчеркивает, как сильно осунулось ее лицо, а рот выглядит слишком широким и каким-то уязвимым. Дождь на улице мигом чернит плечи ее серого пальто, а платок на голове промокает насквозь, но она все еще старается идти, как француженка, а не волочить ноги, как немки в этих их тяжелых «оксфордах».

Даже не дойдя до места, Шарлотт видит, что очередь змеится по улице и загибается за угол. Люди огрызаются на нее, когда она пробирается вперед. На ходу она машет своей особой карточкой. У кого-то делается виноватый вид, кто-то даже желает ей всего хорошего. Ребенок – это повод для радости в эти нерадостные времена. А другие кричат ей вслед, что она мошенница, лгунья, даже collabo.

Она подходит к двери, и ее пропускают в магазин. Женщина, чье место она занимает, зло бормочет что-то себе под нос. Шарлотт ее игнорирует. Нет, она даже ее не слышит. Крики Виви звенят у нее в ушах, заглушая все ядовитые замечания.

Она действует быстро, полная решимости раздобыть все, что можно, пока можно. Ей удается взять килограмм масла и немного черного хлеба. Мяса нет, даже кроличьего. Если бы только у нее были за городом друзья или родственники, можно было бы сесть на поезд – или даже на велосипед – и поехать к ним за едой. Пару недель назад мать Симон послала им колбасы. К тому времени, как колбаса до них добралась, она была лилового цвета. Они пытались промариновать колбасу в уксусе, но вынуждены были сдаться. Шарлотт поворачивается к мешку с фасолью. Фасоль не входит в паек, ее можно брать сколько угодно, но мешок уже почти пуст. Какая-то женщина толкает Шарлотт, и фасоль разлетается по полу. Шарлотт опускается на колени и начинает сгребать фасолины. Ей сразу становится ясно, что в крупе полно жучков.

Она предъявляет карточку, расплачивается и уходит. На все у нее ушло больше часа. Без ее особой карточки пришлось бы потратить гораздо больше времени. Без ее особой карточки и платить-то было бы попросту не за что. Скудные пайки уже практически закончились.

Когда она пробирается вдоль вереницы людей обратно с покупками в авоське, то не поднимает глаз от булыжника мостовой. Она просто не может встречаться взглядом с теми, кто все еще ждет – под изодранными, сломанными зонтиками или сдавшись на милость дождя: еще одна невзгода в череде злосчастий. В их глазах слишком много ненависти. Даже те, кто шептал ей что-то хорошее о ребенке, уступая дорогу, теперь не могут скрыть зависти. Почему она может есть, почему даже ее ребенок может есть, когда у них в животе так пусто?

Шарлотт слышит вопли, когда сворачивает за угол на рю Туйе. Она говорит себе, что это все ее воображение, но знает, что воображение тут ни при чем. Это Виви. Она бежит, деревянные платформы стучат по мостовой, чуть не сбивает с ног пару прохожих, которые спешат куда-то по своим делам. Даже в хорошую погоду люди теперь не гуляют по улицам ради удовольствия. Фланёры вымерли. Какая-то женщина говорит ей остановиться. Les boches, предупреждает она. И действительно, уже почти у самого книжного ее останавливает пара солдат. Они преграждают ей дорогу и требуют предъявить документы.

Неужели вам нечем заняться, кроме как стоять под дождем, подстерегая невинных прохожих? – хочется ей прокричать им в лицо. Вместо этого, стиснув ручки авоськи в одной руке, другой она лезет за бумагами. Тот, что постарше, забирает у нее бумаги, отходит под маркизу, начинает их разглядывать. Тот, что помоложе, – он так молод, что лицо у него до сих пор все изрыто прыщами, – стоит рядом, стережет, будто она какая-то преступница, готовая сбежать в любую секунду. Немец, у которого ее бумаги, говорит что-то своему напарнику. Но так быстро и на такой смеси жаргона и диалекта, что не разобрать ни слова. Кроме того, она просто не может ничего расслышать из-за криков Виви. Она пытается объяснить. Ее ребенок. Это плачет ее ребенок. Младший солдат ухмыляется, будто ребенок, кричащий от боли, – это шутка. Старший выходит из-под маркизы, возвращает ей бумаги и говорит ей больше не бегать. Она беспокоит окружающих. Она причиняет им неудобства. Когда оба отступают в сторону, давая ей пройти, она еле удерживается, чтобы не сорваться в галоп. Чем ближе она подходит и чем громче становятся крики Виви, тем ей труднее. А потом крики прекращаются. Тишина снисходит на нее, словно лучи солнца, выбившиеся из-за туч. Симон каким-то образом удалось успокоить Виви. Или малышка так устала от крика, что наконец уснула. Шарлотт чувствует, как у нее расслабляются плечи. Она продолжает идти вперед, теперь уже уверенней, не спотыкаясь на этих дурацких деревянных платформах.

Она подходит к магазину, открывает дверь. Единственный звук здесь – бряканье колокольчика. Потом замолкает и колокольчик. Внутри тише, чем даже на улице. Симон нигде не видно. Посетителей нет. Никого. Но это странно. На стойке у кассы стоит железный бидон. Шарлотт снова оглядывает магазин. В нише, расположившись в потертом кожаном кресле, – кресле профессора, как она до сих пор его про себя называет, – сидит немецкий офицер. На руках он держит Виви и – Шарлотт не в силах поверить своим глазам – кормит ее из бутылочки. Обметанная сыпью щека лежит на грубом сукне его формы. Ротик неистово сосет резиновую соску.

Офицер поднимает взгляд и улыбается.

– Я нашел бутылочку в задней комнате. Не беспокойтесь, сперва я ее вымыл. Я подумал, ребенку не помешает немного молока. Принес из офицерской столовой. – Тут он указывает на бидон возле кассового аппарата, а потом на секунду опускает глаза, словно смутившись. Откуда он узнал, что молоко у нее перегорело? – Других продуктов я тоже принес. – На полу рядом с креслом стоит черный докторский чемоданчик.

Шарлотт открывает рот сказать, что ничего у него не возьмет, но она знает, что возьмет.

Бутылочка уже почти опустела. Веки у Виви тяжелеют. Мало-помалу уровень молока опускается, и постепенно Виви прекращает сосать. Шарлотт стоит и смотрит на мужчину, уставившегося на ребенка, ее ребенка, которого он держит на руках. В груди у нее что-то переворачивается. Кто этот человек?

Она расправляет плечи, выпрямляет спину. Она не поддастся.

Шарлотт пересекает зал и забирает у него Виви. Он встает.

– Я принес молока и еды, потому что всякий раз, как я прихожу, ребенок выглядит голодным.

– Весь Париж голоден.

Он не обращает на это внимания и продолжает:

– Когда я нашел ее здесь одну, без присмотра, я дал ей бутылочку.

– Она была не без присмотра, – отвечает она негодующим тоном. – Я оставила ее в хороших руках. Сегодня моя очередь отоваривать карточку. Мы ходим по очереди.

– Когда я пришел, ребенок был совсем один, – настаивает он. – Ваша сестра, должно быть, на минуту вышла.

Шарлотт уже собирается сказать, что они с Симон на самом деле никакие не сестры, просто ведут себя так, и тут на нее наваливается осознание. Нет, ужас. Симон никогда бы не оставила Виви одну по доброй воле. Симон арестована. Теперь это ему придется оправдываться. Теперь это он виноват. Немцы, его народ, увели Симон.

Она видит, как его лицо омрачается, когда ему в голову приходит та же мысль.

– Вы арестовали ее! – Она наполовину кричит, наполовину плачет.

– Я никого не арестовывал, – отвечает он спокойно.

– О да, вы никого не арестовываете. Вы ничего не делаете. У вас же нет полномочий.

Вместо ответа он кладет два пальца на лоб Виви.

– У ребенка жар. Я взял на себя смелость дать ей полтаблетки аспирина. – Тут он кивает в сторону черного чемоданчика и добавляет: – Я врач.

А он вовсе не дурак. У него нет полномочий спасти Симон или старого профессора, но у него есть возможность вылечить ее ребенка – вот что он ей говорит.

Она открывает рот, не зная, что именно надо сделать – поблагодарить его или плюнуть в лицо. Но не делает ни того ни другого. Просто стоит с Виви на руках и смотрит, как он достает из черного докторского чемоданчика продукты, кладет их на стойку, уходит из магазина. Виви даже не вздрагивает от звука дверного колокольчика.

* * *

Когда он приходит на следующий день, то сразу спрашивает о Виви. Шарлотт отвечает, что она спит в задней комнате.

– Благодаря вам, – добавляет она, прежде чем успевает себя остановить. Он улыбается, и она понимает, что опять поддалась. Он вынудил ее быть вежливой. Больше чем вежливой – благодарной, дружелюбной, в долгу перед ним.

Он ставит черный чемоданчик рядом с кассой, начинает выкладывать на стойку продукты. Буханка хлеба, кусок сыра. Они уже несколько месяцев не видели сыра. Он все еще достает еду, когда над дверью звякает колокольчик. Шарлотт поворачивается на звук и сразу узнает вошедшего. В лавке этот человек появляется редко, но ей приходится видеть его на улице, или в других магазинах, или когда он играет в карты с консьержкой у них в подъезде. Они с консьержкой большие друзья. Каждый раз, сталкиваясь с ним, Шарлотт вынуждает себя не отводить глаза. Этот мужчина был ранен на прошлой войне, и, поскольку он стоял в траншее так, что неприкрытой оставалась только голова, огонь полностью уничтожил его лицо. Пластические хирурги проделали неплохую работу, и теперь у него новое лицо. Издалека он выглядит почти нормальным. Вблизи вызывает ужас. Его новое лицо застывшее и неподвижное, будто из воска. Оно не способно выразить ни печали, ни радости, ни гнева, ни нежности. С неделю назад Шарлотт видела его на улице, он яростно обличал какую-то девушку, сказавшую «спасибо» немецкому солдату, – тот поднял конверт, который она обронила. Яростный патриотизм этого мужчины и его неукротимая ненависть по отношению к немцам были понятны, если учесть, что они с ним сделали, но этот контраст между неистовым гневом и бесстрастным выражением на неподвижном лице делал его похожим на какую-то страшную механическую куклу, способную на разрушения, но не подчиняющуюся какому-либо здравому смыслу.

Шарлотт снова поворачивается к немецкому офицеру. Продуктов на стойке больше нет. Немец стоит в дальнем углу с раскрытой книгой в руках, черный докторский чемоданчик у его ног.

Тот человек начинает бродить по магазину, берет с полки то одну, то другую книгу, затем ставит не на место: он пристально смотрит на нее, потом на немецкого офицера, потом опять на нее. Наконец он уходит.

Офицер подхватывает с пола свой чемоданчик, пересекает лавку, передает ей.

– Поставьте продукты в заднюю комнату, где их никто не увидит.

Когда это у них успела появиться общая тайна?

* * *

В следующий раз, несколько дней спустя, она спрашивает его о Симон. По выражению его лица становится понятно, что справки он навел, но ничего не собирался ей рассказывать, пока она не спросит сама.

– Она в Дранси. Ее забрали двое полицейских – жандармы, не немцы – сначала в участок на рю де Греффюль, а потом переправили в немецкое учреждение на допрос. Видимо, все прошло неплохо. Ее бы уже освободили, если бы не ее звезда.

– Что же не так с ее звездой?

– Она была не пришита, а держалась на кнопках.

– Но Симон специально сделала так, чтобы можно было носить звезду на платье, и на кофте, и на пальто. Она никогда не выходила без нее.

– По правилам звезда должна быть пришита на одежду.

– И за это ее отправили в лагерь?

– Они очень скрупулезны насчет подобных вещей.

– «Они»? А вы разве не один из них?

Ответом ей был тот самый ничего не выражающий взгляд, который говорил, что у него нет полномочий.

– Я могу ее навестить?

– Посещения запрещены, даже родственникам.

– Тогда можно что-нибудь передать? Что-нибудь из этих продуктов? – Она указывает на его последнее подношение. – Теплую одежду? – По тому, что осталось в шкафу, ясно: они забрали Симон в одном только платье и кофте, а вот-вот наступит еще одна жестокая зима. – Книги?

– Это сложно. Особенно теперь, когда контроль над лагерем перешел от французских властей к СС.

Он явно колеблется.

– Но не невозможно?

– Охрану можно подкупить, – признает он. – Если вы соберете передачу, я прослежу, чтобы она ее получила.

Только после того, как он уходит, до нее доходит весь ужас ситуации, и ее первая мысль – после Симон – о матери и дочери подруги. Стоит ли сообщать им новости? Что для них лучше – знать или оставаться в неведении? Ей вспоминается тот день, когда им было лет по тринадцать или четырнадцать и они сбежали из школы и очень мило провели остаток дня в Булонском лесу. Когда об этом узнали в школе, им пришлось писать объяснения и оставаться после уроков – замаливать грехи. Шарлотт в конце концов призналась во всем родителям, но Симон умудрилась скрыть от своих и преступление, и наказание. Тогда Симон спасала свою собственную шкуру, но сейчас – такое у Шарлотт было чувство – она предпочла бы спасти мать от тревог, насколько это было возможно в наступившие времена.

Она решает ничего не говорить матери Симон, надеясь, что подругу скоро выпустят, но передачу собирает. Он увозит передачу и возвращается с сообщением, что Симон до сих пор в лагере. Сначала Шарлотт испытывает ярость. Как долго они собираются держать у себя человека только за то, что он не пришил как следует звезду? А потом до нее доходит смысл его слов. Он дает понять, что Симон пока не депортировали. О депортации она знает из слухов, хотя в то, что говорят о депортации, – как и во многое другое – верится с трудом. Соляные копи в Польше и трудовые лагеря в Германии – в этом есть своя кошмарная логика, но как может работать старая, согнутая в три погибели женщина, или потерявший зрение мужчина, или трехлетний ребенок?

* * *

Он появляется в магазине снова и снова. Будь он обыкновенным посетителем, будь это обыкновенные времена, она поговорила бы с ним о книгах, которые он покупает, или, по крайней мере, отпустила замечание насчет того, какой он ненасытный читатель. Но она сдерживается. Ничего, кроме «спасибо». О, какие мы щепетильные, мысленно отчитывает она себя. Ты держишь его на расстоянии вытянутой руки, но только не тогда, когда нужно протянуть эту самую руку за едой. Но чересчур она внутренними спорами не увлекается. Вивины ножки уже больше не похожи на спички. У дочки начинает намечаться животик. Она плачет, но уже не беспрерывно.

Конечно, молчание вечно длиться не может. Он для этого слишком коварен. Он спрашивает, как ее зовут. Она не отвечает. Она практически уверена, что ее имя ему уже известно, однако добровольно вести вежливую беседу – это уже как-то слишком. Но свое имя он ей все равно сообщает: Джулиан Бауэр. Никакого военного ранга при этом не упоминает. Даже herr doctor не добавляет, хотя и поминает свою профессию и образование, когда справляется о Виви, когда рассказывает новости о Симон, когда спрашивает о той или иной книге – всякий раз, как ему представляется возможность. Его замысел ей совершенно понятен. Прежде всего, я поклялся не причинять вреда, говорит он ей. Ты из вермахта! – хочется ей завизжать ему в лицо. Того самого вермахта, который убил моего мужа. Того самого вермахта, который заставил моего отца бежать и скрываться. Того самого, который забрал мою подругу. Нет, на это последнее у него найдется ответ. «Это был не вермахт. Это были французские жандармы. У меня нет таких полномочий».

И все же он начинает обращаться к ней так, будто у них приятельские отношения. Bonjour, madame, говорит он, bon soir, madame[38], и слегка кланяется при этом. Забавная штука с этим поклоном. Такой легкий, почти незаметный, и все же он вызывает перемещение воздуха, а этот особый немецкий военный запах хорошо выделанной кожи и чистоты, в особенности чистоты, – а она так устала от душка немытого тела, грязных волос, заношенной одежды – кружит голову хуже самых изысканных духов.

А потом, однажды, когда он достает из своего черного кожаного чемоданчика очередной кусок сыра, и две картофелины, и молоко, непременно молоко для Виви, он этак небрежно спрашивает, будто они оба только о еде и думают (а она именно об этом и думает), где сейчас ее муж.

Она не отвечает. В списке предметов, которые она не готова с ним обсуждать, этот находится на первом месте, особенно после того, как она начала видеть эти сны. Ночь за ночью Лоран возвращается к ней, но каждый раз что-то идет не так. Он говорит ей, что больше ее не любит. Он обвиняет ее в неверности. Говорит, что Виви – не его.

– Он здесь? – спрашивает немецкий офицер.

Она молчит.

– В плену?

Она продолжает молчать.

Он понимает, и в магазине становится очень тихо – только часы, которые она перевела на немецкое время в тот самый день, как он их заметил, тикают на стене.

– Простите, – говорит он, и тут над дверью звенит колокольчик, в магазин заходит покупатель. Она поворачивается, чтобы положить продукты обратно в чемоданчик, но он уже успел это сделать. Он ее защищает. Ее и Виви. Она старается не думать о том, что сказал бы на это Лоран.

* * *

Он не появляется в магазине больше недели. Она говорит себе, что считает дни только из-за продуктов. Они с Виви снова привыкли есть. Всего два вечера назад Виви выплюнула репу, которую Шарлотт потушила на ужин, вчера оттолкнула ложку своей ручонкой и заревела, но в конце концов стала есть.

А потом однажды, ближе к вечеру, когда на улице льет в три ручья, низко нависает небо и в лавке сгущаются тени, когда Виви спит, как обычно, в задней комнате, а Шарлотт, сидя за кассой, пытается читать в полутьме, – звякает колокольчик, дверь отворяется, и вместе с порывом влажного ветра появляется он. Она испытывает облегчение, заметив в его руке черный чемоданчик, и ей немедленно делается стыдно. Она думает о Симон, которая все еще в Дранси. Теперь она молится, чтобы Симон все еще была в Дранси. Все лучше, чем депортация.

Он кладет чемоданчик на стойку, снимает фуражку, стряхивает с нее воду, аккуратно так, чтобы не попало на книги, и приглаживает свои темные неарийские волосы. Потом снимает очки, достает из кармана носовой платок и протирает сначала одну линзу, затем другую.

– Простите, – говорит он. Она думает, что это он о сырости, которую принес с собой в лавку. Но он продолжает: – Меня отсылали домой.

Он подталкивает к ней чемоданчик. Она не понимает, почему у него такой удрученный вид. Это очень мило – или коварно, мысленно поправляется она – с его стороны: просить прощения за то, что не приносил еды, на которую она уже привыкла рассчитывать, но разве может быть так, что он грустит по поводу отпуска, проведенного дома.

– Вы, наверное, были очень рады повидаться с родными.

– Там никого уже не было.

– Вы не могли предупредить их, что приедете?

– Я послал телеграмму, но было уже слишком поздно.

Она не спрашивает, для чего именно было слишком поздно. Если они уехали отдыхать, это привело бы ее в ярость. Если они погибли при бомбардировке, она бы стала ему сочувствовать, а это еще опаснее. Она отказывается их жалеть. Они сами виноваты. Но постоянно поддерживать в себе жестокосердие очень сложно. Он, наверное, потерял тех, кого любил. Ей известно, каково это. И разве он и его семья в ответе за эту войну? Может, они радовались ей не больше, чем она и Лоран.

И опять она отгораживается от этих мыслей. Иногда Шарлотт кажется, что он слишком для нее хитер. Но зачем ему хитрости? Если ему нужен секс, за этим далеко ходить не надо. За то количество еды, которое он приносит, можно было покупать по одной женщине на каждую ночь или одну и ту же женщину на столько ночей, сколько ему будет угодно. И это будут не проститутки, а милые французские женщины, голодные, как и она. А иногда ей кажется, что ему просто одиноко. И снова она гонит эту мысль прочь. Она не собирается ему сочувствовать. Она не собирается видеть в нем человека. Но мысль о Лоране в очередной раз подрывает ее решимость, хотя у ее мужа, за память о котором она продолжает держаться, и у мужчины, которого пытается держать на расстоянии, нет ничего общего. Что, если бы Лоран выжил? Что, если бы война закончилась по-другому? Она пытается представить себе Лорана в Берлине, как он прогуливается по улицам, как ходит в кино и на концерты, приятельствует с дамой из книжного магазина. У нее не получается. Но опять же, при том, как обстоят дела, при том, что ей приходится постоянно бороться за выживание, ей все труднее представлять себе вещи, какими они были когда-то.

* * *

В следующий раз, как он заходит в лавку, черного чемоданчика при нем нет. Она старается скрыть разочарование. Он говорит, что только что пил чай с начальством в «Мёрисе»[39]. Это еще одна вещь, о которой она временами гадает, но никогда не спрашивает. Каким образом он умудряется так долго оставаться в Париже? Бои в России становятся все ожесточеннее, на Восток отсылают все больше солдат и офицеров. Парижане слышат, как те жалуются, видят, как отчаянно цепляются за удовольствия парижской жизни в свои последние часы и дни, и чуют – почти физически – исходящий от них страх. Одного из чиновников бюро пропаганды отсылают на фронт за то, что тот за взятки выделял некоторым издательствам дополнительные квоты на бумагу, – так Шарлотт слыхала. Но этот офицер – Джулиан, как она отказывается о нем думать, – кажется, нашел себе надежное местечко. Она не может удержаться от размышлений, на какие черные дела он должен был ради этого пойти.

Он принимается доставать из карманов дольки лимона.

– Апельсинов больше нет, – поясняет он, – но мне удалось взять вот это, пока никто не видел.

Она изгоняет из головы мысли о его возможных злодеяниях и уносит лимонные дольки в заднюю комнату. Когда она возвращается, в магазин как раз входит человек в синем костюме в полоску, явно с иголочки – странное по нынешним временам явление, – и в тщательно вычищенном хомбурге[40]. Немецкий офицер отворачивается, отходит в дальний угол, берет с полки книгу. В этом нет ничего необычного. Он всегда старается не привлекать к себе лишнего внимания, когда в магазине находится кто-то еще. Он знает, как опасно это может быть для нее, если кто-то решит, что у них хорошие отношения. Теперь он даже повернулся к ним спиной, словно стараясь скрыть, кто он такой, как будто форма не выдает его с головой. И Шарлотт почему-то уверена, что прячется он не ради себя, а ради нее.

Посетитель снимает шляпу, обнажив широкий, но низкий лоб, подходит к прилавку, спрашивает, имеется ли в магазине книга под названием «Стерилизация во благо человечества»[41]. Она отвечает, что нет, не имеется. Он хмурится:

– Это важный труд.

– У нас нет на него спроса.

– Мне нужна эта книга прямо сейчас.

– Уверена, вы сможете найти ее в каком-нибудь другом книжном.

Он продолжает разглядывать ее, будто изучая.

– Вы – владелица этого магазина? – спрашивает он.

– Владелец магазина находится в Германии в качестве военнопленного.

По крайней мере, Шарлотт надеется, что месье де ля Брюйер все еще пленник, а не жертва принудительного труда.

Человек продолжает ее разглядывать.

– А имеется ли у вас другое сочинение, «Евгеника как наука об улучшении природы человека путем оптимального скрещивания»? Автор – американец, Чарльз Дэвенпорт. До недавнего времени американцы опережали нас в вопросах стерилизации и других евгенических мер, но благодаря фюреру мы их догнали и оставили далеко позади.

Шарлотт отвечает, что этой книги у них тоже нет.

– А «Как распознать еврея?» у вас есть?

– У нас ее не спрашивают.

Он хмурится еще сильнее.

– У вас есть хоть какие-то книги по евгенике?

Она качает головой:

– Прошу прощения, месье. На них нет спроса.

Теперь он зол. Он подозревает, что над ним смеются, и, может быть, так оно и есть. Шарлотт бы не стала этого делать, будь на нем немецкая форма, но он всего лишь француз, чье сознание было втиснуто в смирительную рубашку нацизма.

– Все это – основополагающие труды в данной области. Вам совершенно необходимо иметь их на своих полках, – говорит он и продолжает смотреть на нее, будто ожидает, что она немедленно кинется заказывать названные им книги. Она отходит к одному из столов с книгами и начинает выравнивать стопки. Он смотрит на нее еще некоторое время, потом наконец надевает шляпу и уходит. Колокольчик неистово гремит над захлопнутой с размаху дверью. Некоторое время она смотрит ему вслед, а когда поворачивается, то замечает немецкого офицера, который все еще держит в руках книгу, но в книгу он не смотрит. Он глядит вслед ушедшему посетителю. Потом подходит к ней.

– Вам известно, кто это такой?

Она качает головой:

– Он не наш постоянный покупатель.

– Профессор Жорж Монтандон, автор одной из книг, о которых спрашивал. «Как распознать еврея?». Он уверяет, будто он эксперт в этой области. Говорит, что может распознать еврея с первого взгляда.

– Талантливый человек.

– Он говорит, это не инстинкт, а чистая наука.

Шарлотт хочется спросить, верит ли он в это сам. Он же врач, как не устает напоминать. Человек науки. Но она не спрашивает. Говорит себе, что не желает вести с ним разговоры больше, чем это необходимо, однако знает, что дело не только в этом. Она боится ответа.

– В Генеральной комиссии его наняли как специалиста, призванного разоблачить евреев, скрывающихся при помощи поддельных документов.

Она принимается гадать, зачем он ей это говорит. И только потом, уже вечером, понимает. Ей вспоминается его предположение, что они с Симон – сестры. Он думает, что она тоже еврейка, что она просто притворяется француженкой. Он пытался предупредить ее насчет этого человека.

* * *

Они вваливаются в магазин в превосходном настроении, трое студентов – девушка и двое ребят, которых Шарлотт узнаёт по их прошлым визитам. Они хотят узнать, где находятся полки с детскими книгами. Девушка ищет подарок для своего племянника. Шарлотт показывает им, как пройти в нужный тупичок у задней стены. По пути им приходится миновать немецкого офицера, который роется в философском разделе. И они только немного понижают голос, когда протискиваются мимо него. Настолько к нему все привыкли.

Один из парней берет с полки «Эмиля и сыщиков»[42] и передает девушке:

– Это была моя любимая книжка.

Девушка глядит на обложку.

– Это запрещено. Книги, написанные…

Второй парень ловит ее взгляд и кивает в сторону немецкого офицера.

Фразу она не заканчивает, но первый парень ставит книгу обратно на полку.

Наконец они останавливаются на французском издании «Винни-Пуха». Пока девушка расплачивается, они перекидываются цитатами насчет того, как надо бумкать вверх и вниз по лестнице, а также лезть-и-лезть-и-лезть. Потом выходят из магазина.

Шарлотт закрывает кассу и идет в тупик с детскими книгами, чтобы привести в порядок то, что они рассматривали. Когда она принимается расставлять книги на полке, позади нее слышится голос:

– Он мог чуять мёд, он мог видеть мёд, но достать мёд он, увы, никак не мог… – говорит он по-английски. Слова забавные, но тон у него совершенно безрадостный. Она поворачивается, чтобы взглянуть на него.

– Вы читали эту книгу своему ребенку?

– У меня нет ребенка. Я не женат. Читал сестре, когда она была маленькой. Это была ее любимая книга.

За его словами прячется печаль, и она ее слышит. Вспоминает, что он ей ответил, когда вернулся из отпуска. Телеграмма опоздала. Их уже не было. Теперь становится ясно, что они были вовсе не на отдыхе. Немцы, конечно, сами виноваты, что их бомбят, но как может быть виновата в чем-то совсем юная девушка? Шарлотт делает к нему шаг, вдыхает запах кожи и чистоты, и ее рука, которая знает о сочувствии больше, чем она сама, тянется к его плечу. Тут же ужаснувшись своему порыву, Шарлотт отдергивает руку, но уже поздно. Он заметил.

Восемь

В этот раз она письмо не выкинула. Строго говоря, предыдущее она тоже не выкидывала. По крайней мере, не нарочно. Она просто запаниковала и бросила конверт в мусорную корзину, а к тому времени, как о нем вспомнила, уборщица уже успела побывать в ее кабинете.

Поначалу она даже не думала, что письмо может иметь к нему какое-то отношение, несмотря на колумбийский штамп, поскольку успела издать несколько переводных вещей из Южной Америки. Она перевернула конверт. На обратной стороне стояло имя рабби Сандора де Сильвы. Она вскрыла конверт стальным ножом для разрезания бумаги, развернула лежавший внутри лист и принялась читать. Рабби хотел знать, что она может рассказать ему о докторе Джулиане Бауэре в те годы, когда она встречала его в Париже.

Она продолжала сидеть, уставившись в письмо. На самом деле вопрос был в другом: рассказал ли доктор Бауэр рабби де Сильве о том, что она делала в Париже, или нет. Вопрос этот настолько занимал ее сознание, что присутствие Хораса она заметила, когда он уже сидел напротив нее, по ту сторону стола. Резиновые колеса его коляски могли быть абсолютно бесшумными, если ему этого хотелось. Шарлотт вскинула на него глаза и совершенно машинально сунула письмо под пресс-папье.

Хорас покачал головой и улыбнулся.

– Не беспокойся, Чарли. Я умею читать вверх ногами, это один из тех фокусов, которым учишься, когда работаешь с наборщиками, как, я уверен, тебе известно, – но я этого делать не буду. Такое определение джентльмена. Тот, кто умеет играть на аккордеоне, но не делает этого. Ты успела проглядеть ту рукопись, которую я тебе дал? Которую повсюду отвергли?

– «Красная трапеция»? Я собиралась сегодня написать тебе отчет. Ты ведь понимаешь, что ее повсюду отвергли не без причины, верно?

– Причина в том, что мои коллеги-издатели не что иное, как кучка мещан, лишенных всякого литературного вкуса.

– По-моему, это немного чересчур.

– Ладно, тогда потому, что они – кучка трусов.

– Только потому, что не желают ввязываться в судебные тяжбы, которые будут тянуться бог знает сколько времени, и в конце концов выплачивать огромный штраф? А то и вообще оказаться в тюрьме?

– Но в этом-то все и дело. Уже восемь лет прошло с тех пор, как «Даблдей» издали «Мемуары округа Геката» Уилсона; шесть – с тех пор как Верховный суд приостановил действие акта о непристойности. Нравы меняются. Наступило время еще для одной проверки.

– Но что, если ты не прав? Что, если нравы изменились, но не настолько?

– Меня это тоже вполне устроит. Проиграть я никак не могу. Либо изданием этой книги мы пробьем серьезную брешь в законах о цензуре, либо нам придется иметь дело с нашествием полицейских, науськанных Американским легионом. Именно это случилось с «Рэндом Хаус» пару лет назад. Из-за стихотворного сборника. Я даже название не помню, но никогда еще поэзия не продавалась так хорошо, как тот сборник, стоило только просочиться слухам об обыске. Но я хотел узнать твое мнение об этой книге, а юридическая справка мне не нужна.

– Книга великолепна, признаю. Но даже если отвлечься от сексуальных сцен, описания войны там достаточно брутальные.

Хорас продолжал пристально смотреть на нее. Никогда еще Шарлотт не видела у него такого холодного взгляда.

– Мне кажется, ты имела в виду другое слово. «Честные». Но это не подведет книгу под цензуру. Насилие их не оскорбляет. Только секс и борьба за социальную справедливость – вот это пробирает их до печенок.

– Так ты собираешься это напечатать?

– Конечно, я собираюсь это напечатать. Я и так был в этом почти уверен, но твое «великолепно» довершило дело. – Он направил коляску к выходу, но у двери обернулся: – Можешь вернуться к своему письму. Уж не знаю, что там, но, судя по тому, как быстро ты сунула его под пресс, и по виноватому выражению у тебя на лице, там кое-что поскандальнее этого романа.

* * *

Он и сам не знает, зачем ее дразнит, думал Хорас на обратном пути к себе в кабинет. Нет, неправда. Он прекрасно знал, зачем ее дразнит. Он пытался как-то разрядить обстановку. Он и понятия не имел, что там, в этом письме, которое она сунула под пресс-папье, или кто его написал, но было ясно одно: письмо дико ее напугало. У Ханны имелось выражение насчет самых ее хрупких пациентов: «у него (или у нее) винтики плохо затянуты», и в конце концов результат был один и тот же – плохо затянутые винтики окончательно разбалтывались. Так вот, у Шарлотт они были затянуты чересчур туго. А у затянутых чересчур срывало резьбу. Шарлотт принадлежала к числу последних. Он знал, потому что это состояние было ему знакомо – и слишком хорошо.

* * *

После того как Хорас укатил из ее кабинета, перечитывать письмо Шарлотт не стала. Она сидела и думала про книгу, которую он собирался опубликовать. Другие издательства не хотели с ней связываться, потому что им не нравилось лезть в драку. А у него просто руки чесались. Если путь на реальный ринг был ему заказан, значит, он будет бороться за принципы. Но у нее было чувство, что все не так просто. Военные сцены, как она и говорила Хорасу, были брутальными, и дело не только в крови и кишках – не только в физических страданиях, но и в психологической атмосфере. Войны она никогда не видала, но ей пришлось стать свидетелем облав, жестокостей и – однажды – как нацистский офицер поливал толпу из пулемета просто ради развлечения. Ей приходилось наблюдать жажду крови. И именно об этом была книга, которую он твердо решил опубликовать.

* * *

В этот раз она не обманулась. Та же самая пациентка стояла перед зеркалом на черно-белом полу холла, поправляя шляпку, – это была другая шляпка, с букетиком весенних цветов, – но и только. Просто еще одна Ханнина пациентка прихорашивается перед зеркалом, а вовсе никакая не консьержка с воображаемым пистолетом у виска. Женщина обернулась к Шарлотт и кивнула. За прожитые здесь годы Шарлотт успела заметить, что кто-то из пациентов Ханны признавал ее присутствие, когда они встречались в холле, а другие отводили глаза и старались проскользнуть мимо, будто она застала их за чем-то нехорошим. Но в последнее время один молодой человек иногда останавливался с ней поболтать, хотя недавно она узнала, что он никакой не пациент, а психоаналитик, ученик Ханны. Шарлотт кивнула женщине и начала подниматься по лестнице.

Виви валялась на диване – коричневые «оксфорды» рядом на полу, ноги в темно-синих гольфах до колен задраны на подлокотник. Телефон, всегда стоявший на столике в углу, она перетащила поближе к себе. При виде этой картины Шарлотт замерла в дверях. Когда ей было столько же, сколько Виви сейчас, она никогда бы не осмелилась валяться на диванах – будь то семейная гостиная, будуар матери, кабинет отца, да и где бы то ни было еще. Родители бы такого просто не потерпели. А единственный телефон в квартире на рю Вожирар висел на стене и предназначался для важных взрослых дел, а не для девчачьей болтовни. Но она была не ее родители, и в особенности она была не ее мать; Нью-Йорк 1954 года не был Парижем 1932-го, и в тот день, когда она шла по сходням «Ле Авра», крепко держа за ручку Виви, потому что ребенку так легко скользнуть под поручни и упасть с этой головокружительной высоты прямо в черную, кипящую у борта воду, она решила, что они станут американками. Париж оставался позади. Ничто не связывало их с Францией.

Она чмокнула Виви в лоб, повесила пальто в шкаф и прошла к себе – избавиться от каблуков и рабочего костюма. По пути она заметила, что в комнате Виви горит свет, и на секунду заглянула внутрь, чтобы его потушить. Привычка сохранилась у нее со времен Оккупации. Она была просто неспособна не погасить за собой свет, когда выходила из комнаты, или не закрыть кран, или дать чему-то пропасть зря. Она потянулась к выключателю. Тогда-то она это и увидела. Вырезка лежала у Виви на столе, среди учебников. Из заголовка на виду было только одно слово: «Освенцим».

Шарлотт гордилась тем, что уважает личные границы дочери. Они были слишком близки и, как она опасалась, жили чересчур замкнуто, полагаясь только друг на друга. Поэтому она никогда не заглядывала в дневник Виви в обложке из розовой кожи, который лежал в верхнем ящике тумбочки рядом с кроватью, даже если дочь забывала его спрятать. Она изо всех сил старалась не вслушиваться в те бесконечные беседы, которые Виви вела по телефону с подругами. Даже удерживалась – а это было сложнее всего – и не расспрашивала Виви, о чем они с Ханной разговаривают в те вечера, когда она поздно возвращалась домой и Виви спускалась в нижнюю квартиру, чтобы провести время с Ханной – после школы или за ужином. Но уважать границы – это одно, а закрывать на что-то глаза – совсем другое.

Она отодвинула в сторону учебник, чтобы прочесть заголовок целиком. «Из VI округа[43] в Освенцим». Это оказалось даже хуже, чем она ожидала. «Автор – Симон Блох Галеви», – стояло под заголовком статьи. Внезапно у нее так закружилась голова, что пришлось ухватиться за спинку стула. Ей было известно, что Симон писала об Оккупации. Несколько лет назад Шарлотт перебирала дешевые подержанные книжки на прилавке у «Эргоси» – они были выставлены прямо на улице, а не внутри магазина, как ценные первые издания, – и наткнулась на мемуары Симон. Книгу она взяла осторожно, будто томик мог взорваться у нее в руках, и прочла посвящение:

ПАМЯТИ МОИХ РОДИТЕЛЕЙ

И ДРУГИХ СЕМИДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ПОГИБШИХ ЕВРЕЕВ ФРАНЦИИ

И ДЛЯ СОФИ

Дальше она уже не читала. Осторожно закрыла книгу и аккуратно вернула на место, хотя бомба уже сдетонировала. По крайней мере, Симон с дочерью выжили, говорила она себе по пути домой и была рада за них, но легче на душе не стало.

Теперь, глядя на статью, лежавшую на столе у Виви, она задумалась, из какого именно журнала ее могли вырезать. Ни сверху, ни снизу страницы никаких пометок. Ни шрифт, ни верстка знакомыми ей не казались. И бумага не была глянцевой. Так что статья не могла выйти ни в «Лайф», ни в «Тайм», ни в «Сатурдей ивнинг пост». И уж точно это не мог быть «Севентин»[44]. Но вопрос не только в том, что это за издание, – ее волновало, каким образом статья попала в руки Виви. Она не думала, что к этому мог быть причастен мистер Розенблюм. На какую-то ужасающую секунду ей пришло в голову, что это Симон, выследив ее, прислала статью. Но в таком случае статья пришла бы ей, а не Виви. Симон никогда бы не стала винить дочь за грехи матери.

Она взяла со стола вырезку и принялась читать. В первом абзаце описывалось привилегированное детство в Париже и как девочки играли в Люксембургском саду: аккуратные темно-синие пальто с бархатными воротниками, шляпки с полями и корсажными лентами на тулье, лайковые перчатки – всё от Джонса, что на авеню Виктора Гюго. Несмотря на чинный костюм, девочки носились как угорелые: из-под шляп выбиваются косички, ботики так и мелькают, – или, по крайней мере, носились, насколько им это позволяли строгие няни-англичанки. Этот образ застиг Шарлотт врасплох, точно удар под дых. Она на секунду остановилась, чтобы перевести дыхание, а потом продолжила читать. Некоторые из этих девочек носили фамилию Блох, и Кан, и Вайль, а другие – Омон, и Годеруа, и Лефор. Несмотря на это, они все играли вместе: те же самые игры, тот же язык, то же великолепное культурное французское наследие. Так считали девочки по фамилии Блох, и Кан, и Вайль. Но эти девочки, чьи имена на самом деле вовсе не были французскими, те, которые не ходили к мессе, и не решали на неделю-другую стать монахинями, и не влюблялись в своих исповедников, – эти девочки обманывались. Не было у них никакого славного французского прошлого, только мрачное будущее в одном польском городке под названием Oświęcim.

Шарлотт наскоро проглядела статью целиком. Ей было совершенно очевидно, куда клонит Симон. Статья порицала человеческую жестокость. А еще это было предупреждение об опасностях ассимиляции. Статью завершала биография автора. Симон Блох Галеви была журналистом и основателем информационной сети, цель которой – воссоединение депортированных евреев с их выжившими родными, если таковые имелись.

Она положила вырезку, где взяла. Она не станет принимать это близко к сердцу. Она даже не станет говорить об этом с Виви.

Виви подняла эту тему сама. Опустив на телефон трубку, она пришла на кухню, где Шарлотт крошила чеснок, и протянула ей вырезку.

– Что это? – спросила Шарлотт.

– Статья из журнала. Я подумала, тебе это может быть интересно. Очень похоже на те истории, которые ты мне рассказывала, – об играх в Люксембургском саду, когда ты была маленькая, про няню-англичанку и все такое прочее.

Шарлотт вытерла руки, взяла у Виви вырезку и пробежала текст глазами еще раз. Все время, пока она читала, она чувствовала на себе взгляд дочери.

– Интересно, – сказала она и отдала статью обратно Виви.

– Она ужасно похожа на тебя, правда? – продолжала настаивать Виви.

– Ее детство напоминает мое, если ты это имеешь в виду.

– Не просто «напоминает». Ей тоже понадобился Гитлер, чтобы доказать ей, что она еврейка.

Нож скользнул по ногтю, но кожу не задел.

– Ты на что-то намекаешь?

Виви пожала плечами.

– Ты отправила меня в хорошую школу, где учат сравнительному анализу текстов.

Да, это был намек, но Шарлотт решила не заострять на этом внимания.

– Где ты вообще это взяла?

– У тети Ханны. Она вырезала статью из журнала. Сказала, что статья поднимает кое-какие интересные вопросы, о которых мне стоит подумать. Еще сказала, что я в том возрасте, когда люди борются за свою идентичность.

– Не очень понимаю, при чем здесь борьба. Ты – Вивьен Габриэль Форэ, уроженка Франции, выросла в Америке, живешь в Нью-Йорке, образование получаешь в Эндикоттской школе, чудесная девушка, по моему скромному мнению, – впрочем, очень многие думают точно так же.

– И еврейка. Ты забыла, что я – еврейка.

– И еврейка, – сдалась Шарлотт и смахнула чеснок на сковородку.

Девять

Ход войны меняется, немцы явно начинают терпеть поражение в России и в Северной Африке; они ожесточаются и становятся какими-то еще более напыщенными. Французы, со своей стороны, начинают сильнее бояться – и одновременно проявлять непокорство. Париж превращается в пороховую бочку. Самый пустяковый случай способен перерасти в конфронтацию, а конфронтация – в лютое кровопролитие. За каждого убитого Сопротивлением немца идут под расстрел двадцать выбранных случайным образом заложников. Чтобы неповадно было. Публичных экзекуций больше не устраивают, как это было в начале Оккупации, когда девять бойцов Сопротивления были гильотинированы во дворе тюрьмы Ла Санте, но плакаты с анонсами казней уже стали кошмарной обыденностью, точно реклама спектаклей, концертов и выставок. Все чаще слышится пение «Марсельезы», запрещенной обоими режимами – и немецким, и Виши, – в особенности из грузовиков, увозящих обреченных узников на расправу. И запрещенное словечко «бош» произносится все более громким шепотом. Повсюду носятся слухи. Жандармы хватают трехлетнюю девочку – возраста Виви, думает Шарлотт, когда слышит эту историю, – забирают ее из нееврейской семьи, которая приняла ее, когда родителей девочки арестовали, и бросают в лагерь Питивье, откуда ее депортируют на восток совершенно одну, если, конечно можно назвать одиночеством общество еще 999 человеческих существ, втиснутых в вагоны для скота. Женщина из Двенадцатого округа выкидывает в окно двоих своих детей, чтобы спасти их от более медленной и мучительной смерти. В некоторых пересказах округ упоминается другой, а число детей возрастает до трех или четырех. Может, это преувеличение, а может, все больше матерей прибегают к этой крайней, немыслимой мере. Облавы делаются все масштабнее. Немцы и жандармы оцепляют целые кварталы, перекрывают выходы из метро и загоняют жителей, точно животных, в сети. Иногда французы-неевреи пытаются помочь. Полицейский предупреждает своих знакомых-евреев не выходить в определенный день на улицу: их могут арестовать. А консьержка предупреждает жильцов-евреев, что дома оставаться не стоит: в здании будет облава. Так как же им поступить? Где больше шансов? Женщина, чья квартира в доме, который выходит в тот же внутренний дворик, что и книжный магазин, как говорят, берет к себе еврейских детишек, чьих родителей отправили на восток. Шарлотт не знает, правда это или нет, и узнать не пытается. Такие нынче времена: чем меньше ты знаешь, тем лучше. Но однажды, стоя во дворе, она поднимает глаза на окна той квартиры и видит три пары глаз, над самым подоконником, – широко распахнутые, внимательные и, как ей кажется, полные ужаса. Занавеска мгновенно задергивается.

Французы – и мужчины, и женщины – сопротивляются. Взрываются гранаты: в экспроприированном немцами отеле неподалеку от станции метро Гавр-Комартен, в ресторане, зарезервированном для офицеров вермахта, под ногами у военного патруля, пересекающего рю де Курсель, в машине, которая везет офицеров кригсмарине[45]. Один за другим сходят с рельсов поезда, направляющиеся с вокзала Гар де л’Эст в Германию, а потом бог знает куда. Убит генерал, отвечающий за отправку французов возрастом от восемнадцати до двадцати двух лет в рейх, на принудительные работы. Еще один взрыв раздается гораздо ближе к Шарлотт: экземпляр Das Kapital Карла Маркса с вырезанными страницами, набитый взрывчаткой, оставлен кем-то на столе в коллаборационистском книжном на Рив-Гош. Уничтожение книг – тактика, которой пользуется уже не только одна сторона.

Как ни взрывоопасен теперь город, немецкий офицер продолжает навещать книжную лавку и приносить продукты. Перемены на фронте, кажется, нисколько его не смущают, но, возможно, перемены эти и не настолько драматичны, как хочется думать французам. Виви, которая привыкла к его присутствию, дергает его за штанину, когда он стоит, перелистывая книги. Сначала Шарлотт пытается это прекратить, но он говорит, что ему нравится внимание Виви. «Она напоминает мне сестру, когда та была маленькой». Шарлотт это замечание игнорирует. Может, у него вообще нет никакой сестры, пускай он и цитирует «Винни-Пуха». Однажды, ближе к вечеру, он берет книгу с полки и несет к старому кожаному креслу. Она все еще думает о кресле как о «профессорском», но запретить ему сидеть в нем не может. И даже не уверена, что хочет, учитывая, что именно здесь он сидел, когда кормил Виви молоком из бутылочки. Может, какая-то часть Виви это помнит, потому что она забирается к нему на колени и тихонько сворачивается клубочком, положив голову на жесткое сукно его ненавистной формы. Возможно ли, что такой маленький ребенок способен скучать по отцу, которого никогда не знал?

* * *

Этой ночью она решает остаться в магазине. Такое происходит все чаще. И в этом нет ничего особенного. Чуть ли не половина Парижа ночует не дома. К сексу это не имеет никакого отношения – только к выживанию. Когда пошли облавы, мужчины-евреи начали оставлять своих родных перед самым комендантским часом – время которого постоянно меняется, – чтобы провести ночь где-нибудь еще и не быть дома, когда их явятся арестовывать жандармы или, в редких случаях, немцы. Теперь, когда начали забирать также женщин и детей, по вечерам расстаются целые семьи, отправляясь по разным надежным местам, чтобы там переночевать. Иногда Шарлотт задумывается, сделала бы она подобный выбор. Что лучше – страдать и, может, погибнуть вместе или надеяться, что, по крайней мере, кто-то один выживет?

У нее есть свои причины ночевать в кладовке позади магазина. Заднее колесо ее велосипеда было продрано столько раз, что шину уже не заклеить. Поскольку в городе нет ни автомобилей, ни бензина, то метро набито битком, а поскольку немцы то и дело закрывают станции или целые ветки, уж как им в голову взбредет, поезд вполне может завезти их с Виви в какой-нибудь отдаленный и совершенно незнакомый район. А ходить пешком опасно из-за светомаскировки. Те немногие автомобили, что еще ездят по улицам, должны закрывать фары темно-синей материей, настолько плотной, что единственное, как водитель может заметить пешехода, – это удар и остановка от столкновения с телом. Фонарики использовать запрещено, да и батареек все равно не достать. Кроме того, в квартире нисколько не удобнее, чем в лавке, и уж точно не теплее. Когда они с Виви находятся там, то живут на кухне, поближе к плите, и выходят только чтобы бегом добраться до кровати и нырнуть под толстые, набитые пухом одеяла. И в этом они не одиноки. Она постоянно слышит о людях, которые забрасывают свои восьми-, десяти-, двенадцатикомнатные квартиры, чтобы забиться всем вместе в одну-единственную каморку.

Задняя комнатка в магазине похожа на пещеру, защищенную от ветра стенами дворика, а еще тут тепло от трубы отопления, которая проходит под самым потолком через тесный чулан. На диванчике прекрасно можно уместиться в одиночку, и у нее даже есть кроватка для Виви, а еще ей не приходится сидеть всю ночь в темноте из-за светомаскировки. Окна у нее в квартире большие, и свет все равно просачивается, даже когда она пытается завесить их одеялами. Неделю назад одно из одеял соскользнуло, жандармы заметили свет, и консьержка, у которой больная нога, пришла, громко топая по лестнице, отчитать ее за то, что она впутывает в неприятности весь дом. Здесь же можно закрыть дверь, ведущую в магазин, прикрыть плотной занавеской единственное маленькое окошко и читать при свете настольной лампы – если есть электричество. Еще можно прижаться ухом к приемнику и слушать запретное Би-би-си. Это пропаганда, конечно, но уж получше, чем пропаганда немецкого «Радио-Пари» или коллаборационистского «Радио-Виши». В безопасности она тут себя не чувствует. Да и кто в эти дни может чувствовать себя в безопасности в Париже? Но здесь ей удобнее. Пока однажды ночью ее не будят какие-то звуки.

Сначала она думает, что это собаки и кошки, которых хозяева бросили, потому что не в силах больше прокормить, но которых пока не съели голодающие горожане, рыскают ночами во дворах. Бегают крысы. В магазине шмыгают мыши. Однако, лежа в темноте и прислушиваясь, она вскоре сознает, что звук исходит не со двора. Звук этот более далекий – и какой-то механический.

Она поворачивается проверить, как там Виви. Та спит невинным, сытым сном – благодаря немецкому офицеру. Спит крепко, как все дети. Шарлотт поднимает к глазам руку посмотреть на часы, но в комнате слишком темно, и у нее не получается разобрать время. Она снова говорит себе, что это всего лишь бродячие кошки и собаки, доведенные до полной дикости голодом, и поворачивается на другой бок, надеясь еще немного поспать. Иногда к концу дня она так выматывается от холода, голода и борьбы за выживание, что отключается, стоит голове коснуться подушки. А иногда тревога и страх, связанные с этой самой борьбой, полночи не дают заснуть.

Звук становится все громче, ближе и настойчивее. Даже животные, которые опрокидывают мусорные баки, дерутся или завывают на луну, не могут так шуметь. Она различает рев грузовых моторов, потом они замолкают. Она думает, может, стоит встать и попробовать пробраться в переднюю часть магазина – посмотреть, что там происходит, но боится, что так можно только нарваться на неприятности. Магазин закрыт. Никто не знает, что они здесь.

Слышно, как по брусчатке волокут что-то тяжелое. Наверное, именно такие звуки бывают на войне. Но если город становится ареной военных действий, то что лучше – взять Виви и бежать? Или остаться и спрятаться?

Она все-таки решает встать и тихо, медленно переступая босыми ногами, стараясь ни на что не наткнуться, пробирается в темноте в магазин. Уже возле окна опускается на колени и последние несколько футов проползает на четвереньках, а потом осторожно, не высовываясь, выглядывает в окно. Солдаты и полицейские сооружают баррикады. Кто-то устанавливает пулеметы. Все вооружены до зубов. Неужели все это только для того, чтобы поймать горстку евреев?

И опять она думает о том, что нужно хватать Виви и бежать. В этом районе она знает каждую улочку, каждую подворотню, а они только начали строить баррикады. Она сможет выбраться. Но ее снова охватывает неуверенность. Точно ли они будут в большей безопасности на улице, чем укрываясь здесь? Она отползает обратно в каморку на задах магазина. Виви все еще спит. Шарлотт садится на диванчик и пытается немного подумать. Им с Виви нечего бояться. Документы у них в порядке. Тут ей вспоминаются часы, переведенные на французское время, и запрещенная книга, которую еврей написал о еврее, и документы, которые Симон перевозила, когда была курьером и флиртовала в поезде с немцами. Симон тогда ничего не сказала ей о том, что и куда именно она везла, и Шарлотт не стала спрашивать, но это не значит, что немцы тоже ничего об этом не знают. Коллабо повсюду, они жаждут обменять информацию на продукты, или на сигареты, или на собственную шкуру. Им не терпится доказать свой патриотизм в отношении обновленной, очищенной Франции, сдавая немцам остатки старой. Папки с делами, изложенными в мельчайших подробностях, хранимые с немецкой аккуратностью, полка за полкой в специальных правительственных шкафах. Даже жандармы, которые раньше работали спустя рукава, нашли новый источник вдохновения в немецких хозяевах и собственном антисемитизме и стали действовать гораздо эффективнее. И если для ареста повода нет, его всегда можно придумать. Симон отправили в Дранси не за то, что она перевозила запрещенные бумаги, и даже не за то, что не носила звезду, а за то, что неправильно прикрепила ее к одежде. С другой стороны, напоминает Шарлотт себе, никто не знает, что она здесь. Магазин закрыт. Они решат, что здесь никого нет. Но все равно могут проверить. Они очень дотошные, эти немцы.

Становится слышен топот бегущих сапог. Нет, грохот бегущих сапог. Их слишком много, чтобы можно было различить отдельные шаги. Крики – на французском и немецком. На одном конце улицы они кричат людям выходить. На другом – оставаться на местах. О, они очень методичны, не придерешься. Теперь они пойдут от дома к дому, не спеша, чтобы уж точно никого не упустить.

Внезапно комнатку заливает свет. Такой яркий, что даже занавеска для светомаскировки ему не помеха. В их дворике светло как днем. Нет, еще светлее. Будто все раскалено добела. Они, наверное, установили прожекторы. Ей-то казалось, что темнота делает мир более пугающим, но этот обжигающий свет ослепляет ее, делает абсолютно беспомощной. Даже если она осмелится отдернуть занавеску и выглянуть во двор, ей ничего не удастся разглядеть.

За окном топочут сапоги, слышатся мужские выкрики, визг, вопли. Виви начинает плакать. Шарлотт подхватывает ее из кроватки, берет на диван, прижимает к себе под одеялом, шепчет, что все в порядке, стараясь ложью заставить ее замолчать. Хотя вряд ли кто-то способен разобрать всхлипыванья одного-единственного ребенка за всем этим ужасом снаружи.

Они колотят в двери – глухие удары кулаков, потом более резкий стук оружейных прикладов; трещит, не выдержав, дерево. Мужчины кричат, женщины визжат, дети орут. Она прижимает к себе Виви и молится Богу, в которого не верит. Где-то напротив, во дворе, в небо ввинчивается вопль, а потом глухой удар – и вопль обрывается. Она не сразу понимает, что произошло. Кого-то выкинули из окна – или этот кто-то выпрыгнул сам.

Трещит еще одна дверь. Так близко, что это, должно быть, булочная по соседству. А она-то сказала себе, что они не станут в такой час возиться с магазинами. Поэтому-то они и пришли еще до рассвета – чтобы застать людей дома, врасплох, только-только проснувшимися, неодетыми, уязвимыми. Она убеждает себя, что булочная – это дело другое. Что работники, должно быть, уже на местах. В ослепительном свете, бьющем снаружи, она уже может разглядеть часы у себя на руке. На часах пять. Это значит четыре утра по-местному. Она стала такой трусихой, что перевела на немецкое время не только часы в магазине, но и свои наручные.

Во дворе слышится пронзительный вопль ребенка, и она еще теснее прижимает к себе Виви. Вопль резко обрывается. Начинает рыдать женщина. И снова Шарлотт понимает, что это значит.

Стук еще ближе. Они у дверей книжного. Если она не откроет, они разобьют стекло и вломятся силой. И опять ее сознание мечется между двумя возможностями. Чулан в углу, под скатом крыши, где проходит труба отопления, почти незаметен. Но «почти» – этого недостаточно. Они увидят. Если их с Виви найдут спрятавшимися, то решат, что им есть что скрывать. Может, лучше будет выйти им навстречу. Она отопрет дверь, они ворвутся внутрь, потребуют документы, она их предоставит, и они отправятся дальше, ломиться в следующую дверь следующего магазина или квартиры. Вот только это не сработает. За годы, которые прошли с тех пор, как они захватили Париж, она насмотрелась на то, чем кончаются конфликты и облавы. И как опьяняюще воздействует на них насилие. Чем больше они кричат на людей, чем больше унижают их, бьют, пинают – тем больше им хочется это делать. Это жажда крови. Это нельзя остановить, можно только переждать.

Внезапно стук в дверь прекращается. Во дворе всё так же кричат, но перед книжным стихло. Даже Виви перестала хныкать и теперь прислушивается.

Шарлотт кладет ее в кроватку, прижимает палец к губам, чтобы предупредить: надо молчать – и снова прокрадывается в помещение магазина. Сквозь стекло ей видны спина офицера в форме вермахта и трое жандармов, стоящих к нему лицом. Даже по одной только спине она знает: этот офицер – ее офицер. Что он говорит, не слышно, но видно, как его слушают жандармы. Они кивают, переглядываются, снова кивают и идут дальше.

Офицер продолжает стоять перед ее магазином. Подходит еще одна группа жандармов. Что бы он им ни сказал, это снова срабатывает. Они уходят. Этот конец улицы уже утих. Даже шум во дворе постепенно замирает. Крики и суматоха перемещаются к автобусам, которые поставили дальше, за баррикадами. Люди орут, плачут, умоляют. Она передвигается поближе к двери. Офицер все еще загораживает собой вход. Скорчившись за дверью, она смотрит, как он делает несколько шагов в сторону улицы. На мостовой раскиданы обрывки чьих-то жизней, вырванные в ярости из рук, выроненные от ужаса, – шляпы и башмаки, женская сумочка, фотография в рамке, авоська с едой. Он наклоняется, подбирает плюшевого медвежонка, отряхивает, несколько секунд стоит с игрушкой в руке, а потом пересекает улицу и сажает медвежонка у стены. Возвращается и осторожно стучит в дверь.

– Мадам Форэ, – шепчет он.

Она приоткрывает на волосок дверь. Он проскальзывает внутрь и закрывает дверь за собой.

– Как вы узнали, что я здесь? – спрашивает она шепотом.

– Виви поверяет мне свои секреты. Она говорит, вы часто здесь ночуете. Когда я узнал об облаве… – Его голос обрывается.

– Спасибо вам.

– Насколько хороши ваши документы?

– То есть в порядке ли они?

– То есть насколько хорошо они подделаны.

– Они не подделаны.

Он продолжает смотреть прямо на нее.

– Вы все еще мне не доверяете.

Ответить она не успевает – снаружи опять слышится топот сапог. В этот раз кричат на немецком. Это вермахт или гестапо, не жандармы.

– Идите в заднюю комнату, – шепчет он. – И сделайте так, чтобы Виви молчала.

Он выскальзывает на улицу и закрывает за собой дверь. В их убежище Виви сидит в своей кроватке, так широко распахнув от страха глаза, что даже белки светятся в темноте. Она спрашивает, что случилось. Шарлотт шикает на нее и берет на руки. Виви спрашивает еще раз, громче. Шарлотт осторожно закрывает ей рот рукой.

– Это игра, – шепчет она ей на ухо. Виви трясет головой, пытается отодвинуться. Шарлотт обнимает ее покрепче. – Это прятки, – шепчет она.

Виви знает, что никакая это не игра, но также знает, что с матерью сейчас шутки плохи. Она прекращает извиваться в руках у Шарлотт. Звякает колокольчик над дверью. Он их впустил. «Вы все еще мне не доверяете», – сказал он. Она было начала доверять, но теперь ее гложут сомнения.

Она тихо сидит в темноте, вслушиваясь в немецкую речь. Те, кого он впустил, – сколько их, сказать нельзя, не меньше двух, судя по голосам, – настаивают, что должны обыскать помещение. Он отвечает, что уже все обыскал.

– Здесь никого нет, – говорит он. – Этот магазин закрывается на ночь.

Они требуют, чтобы он сказал им, кто он такой. Он в ответ спрашивает у них документы. Это было бы ужасно смешно, прямо-таки сценка из комедии, если бы не было так страшно.

Во дворе один за другим гаснут огни. В темноте, наверное, легче будет спрятаться, хотя она и представить себе не может где.

Она слышит, как они проталкиваются мимо него, под их сапогами скрипит старый паркет, когда они расхаживают по магазину. Она оставила дверь в кладовку чуть-чуть приоткрытой, чтобы можно было слушать. Закрыть ее она не смеет. С Виви на руках, медленно, замирая на каждом шагу, она передвигается к чулану. Дверца скрипит, когда она ее открывает, но чужие голоса и топот тяжелых сапог заглушают звук. Уже закрывая за собой дверцу чулана, она слышит, как они заходят в кладовку. Примерно на высоте трети чулана расположена полка. Еще выше – вторая. Дерево старое, хрупкое. Впервые она рада тому, что голод так сказался на ее фигуре, оставив практически одни лишь кости. Она встает на нижнюю полку как на ступеньку и, держа Виви одной рукой, умудряется забраться на верхнюю. Подбирает ноги и снова закрывает Виви ладонью рот.

Слышно, как они ходят по комнатке. Один из них замечает незастеленные постели на диване и в кроватке. Офицер – ее офицер – поясняет, что белье осталось после людей, арестованных здесь жандармами во время облавы.

Снова топот сапог, пауза, опять топот, и сапоги замирают перед чуланом. Дверца отворяется. Она вынуждает себя не двигаться, старается только сжаться в незаметный комочек. Задерживает в темноте дыхание. Дверца закрывается. Шаги удаляются, пересекают кладовку и вот уже раздаются в магазине. Колокольчик над дверью брякает, замолкает. Она гадает – может, это ловушка? Вылезти из чулана и проверить она не осмеливается.

Виви старается вывернуться из-под руки матери. Шарлотт удерживает ее изо всех сил. Маленькое тельце извивается, но Шарлотт сжимает дочь железной хваткой.

В комнатке снова топот сапог, на этот раз всего одна пара. Тишина. Он, наверное, оглядывается по сторонам. Звук становится ближе, вот он уже у самого чулана. Дверца распахивается. Он, щурясь, вглядывается в темноту, а потом протягивает руки за Виви. Она передает ему дочь.

Обхватив Виви одной рукой, он протягивает другую Шарлотт, чтобы помочь ей спуститься. На секунду они оказываются прижаты друг к другу в тесном чулане. Он делает полшага назад, чтобы дать ей выйти, относит Виви в ее кроватку. Шарлотт следует за ним, накрывает дочь одеялом, убирает волосы с ее лба, говорит ей, какая она молодчина. Виви глядит вверх, на них обоих. Шарлотт видит, как ужас начинает уходить из ее глаз. И тут он делает нечто потрясающее, еще более потрясающее, чем когда встал на их защиту. Он садится боком на кроватку и начинает петь. Слова Шарлотт не понимает – он поет на немецком, – но мелодию она знает. «Колыбельная» Брамса. Голос у него совсем не сильный, и он немного фальшивит, однако Виви, кажется, все равно. Глаза у нее начинают закрываться. Он заканчивает. «Еще», – требует она по-детски властно, но страх прошел. Он снова начинает петь. На этот раз к концу песни Виви уже спит. Кто этот человек?

– Спасибо, – произносит Шарлотт, уже второй раз за эту ночь. Говорит она шепотом, но он кивает в сторону магазина и первым выходит из комнатки.

Мир снова темен и безмолвен. Они убрали со двора прожекторы. Автобусы и грузовики давно уехали. Стоит какая-то нереальная тишина. Квартал словно вымер, если не считать редкого топота бегущих ног. Шарлотт вспоминает свой недавний план сбежать и решает, что кто-то пытается таким образом спастись, но потом понимает, что это, должно быть, первая волна мародеров, прочесывающих брошенные квартиры, забирающих все ценное, а иногда и не очень. Жажда урвать что-то на дармовщину не так уж не похожа на жажду крови. Стоит только начать – и остановиться невозможно.

По улице проносится полицейская машина. Сирена молчит, но фары пронизывают магазин насквозь. Он толкает ее в нишу у задней стены, за старое кожаное кресло. Слишком поздно для этой машины, но если следом едет еще одна, то все, что они увидят, – это спина в униформе вермахта.

Они стоят так некоторое время, она – прижавшись спиной к полкам с детскими книгами, он – нависая над ней, и ждут. Потом, через некоторое время – она и понятия не имеет, какое именно, – она начинает отодвигаться от него, но он кладет руку ей на плечо.

– Может, будут еще, – говорит он, но по его тону она понимает, что думает он не о полицейских машинах. Его щетина царапает ей лоб, а потом он наклоняет голову к ее губам. Она говорит себе отодвинуться, но не в силах. Спазм внизу живота слишком ей знаком, слишком настойчив. Ей стыдно. Она бесстыдна. У нее нет воли, но у ее тела – есть. Оно борется за то, чтобы вернуться к жизни. Ее шатает к нему, и она поднимает лицо к нему навстречу. Он расстегивает кофту, в которой она теперь спит, потом руки проникают под ее ночную рубашку. Она умудряется подавить стон, но свои руки она уже не контролирует. Пальцы расстегивают мундир, стягивают с него ненавистную форму. Ее снова начинает трясти. Виной тому весь ужас этой ночи, и облегчение, и прикосновение к его коже. О, как же она скучала по этому прикосновению. И вот это-то воспоминание, это ощущение кожи Лорана под пальцами останавливает ее. Она уворачивается, натягивает рубашку на грудь, прижимает к себе кофту. Ничего не говорит. Ей и не нужно.

Он стоит, глядя на нее сверху вниз. В темноте видны только его глаза. Она ожидала гнева. Она видит печаль.

Он застегивает мундир, одергивает его и направляется к дверям. Паркет скрипит под его сапогами. Его тень, словно призрак, скользит в ночи. Он протягивает руку к двери. Колокольчик рвет тишину на клочки. И внутри у нее тоже что-то рвется. Она уже у двери.

– Джулиан. – В первый раз произносит она его имя.

Стыд потом вернется. Как только она могла заняться любовью с врагом? Враг-любовник. Это просто отвратительно. Она отвратительна. Но все это придет потом. Она садится на него верхом прямо в том самом кресле. Что еще хуже, но о кресле она будет думать тоже потом, не сейчас. Она вцепляется в него руками и ногами, впивается ртом: и тело ее, и душа изголодались за годы одиночества, и страха, и самоотрицания. Движимый тем же голодом и одиночеством, и – хотя тогда она еще об этом не знает – гораздо более сильным чувством стыда и страха, он поднимается ей навстречу, внутрь нее. Они сплетены вместе, рот ко рту, кожа к коже, член к вагине. К тому времени, как они заканчивают, – нет, закончить они не смогут никогда, – к тому времени, как они останавливаются, окна магазина серы от рассвета и тонкий луч, словно палец, перебирает разбросанные по улице после вчерашней облавы предметы. Это зрелище для нее – словно плевок в душу. Она слезает с него, отворачивается от окна и того, что за ним, натягивает ночную рубашку, просовывает руки в рукава кофты, застегивается. Он все еще сидит в кресле – том самом кресле. Ей хочется выдернуть его из кресла и вышвырнуть вон из магазина. Дело не в том, что кто-то может пройти мимо по улице и увидеть их. Дело в том ужасе, который она испытывает при мысли о собственном поступке. У выражения «враг-любовник», которое ночью было исполнено такой эротики, теперь какой-то отвратительный, тошнотворный привкус.

Она подбирает с пола его лежавшую кучкой одежду и протягивает ему. Он забирает у нее вещи и встает. Тогда-то она это и видит. Раньше было слишком темно и она испытывала слишком большое желание, чтобы заметить. Теперь, в сером утреннем свете и под холодным взглядом ее собственной совести, она замечает. Он совсем не как Лоран. Пенис Лорана был гладким. Ее пальцы сжимались вокруг воспоминания о нем. А у него вокруг головки какой-то неровный ободок.

Он прослеживает ее взгляд.

– В детстве у меня была инфекция, – поясняет он.

Она отворачивается. Они снова чужие друг другу. Нет, они друг другу враги. Его признания ей не нужны.

Она говорит ему поспешить. Он заканчивает одеваться и делает к ней шаг. Она отступает, пересекает магазин, открывает дверь. Он следует за ней и, положив руку на дверь, захлопывает ее.

– Я не хочу тебе лгать. Я не могу тебе лгать.

Она не понимает, о чем он. О любви они не говорили. Они вообще не разговаривали. И если бы он попытался сказать, что любит, она бы его остановила.

– У меня не было в детстве никакой инфекции. Эту историю я держу наготове для других офицеров и докторов. На тот случай, если спросят.

Она не понимает, о чем он говорит. Она не хочет знать. Она снова тянется к двери. Он удерживает ее закрытой.

– Я еврей.

Ее снова переполняет ненависть к нему.

– Это не смешно.

– Я не шучу. Я еврей.

Она поднимает на него глаза:

– Ты – нацистский солдат.

– Я немецкий солдат. Немецко-еврейский солдат.

Она мотает головой:

– Это невозможно.

– Нас тысячи. В основном полукровки, но немало и таких, которые евреи на сто процентов, как я.

– Просто уйди. Пожалуйста, – произносит она и уходит от него на другой конец магазина.

Он следует за ней.

– Меня призвали еще до войны. Потом, в девятьсот сороковом, вышел приказ, что все евреи, даже полукровки и те, кто женат на еврейках, должны заявить о себе.

– В таком случае почему ты все еще носишь эту форму?

– Некоторые заявили о себе. У меня был один друг, которому повезло. Его командир сказал, что он – хороший солдат, а бумаги его потерял.

– Теперь я понимаю. Ты такой образцовый солдат, что незаменим для рейха?

– Пожалуйста, не нужно надо мной смеяться. Я пытаюсь объяснить. Мне нужно кому-то это рассказать.

Только не мне, хочется закричать ей в ответ, но она знает, что такого права у нее нет, только не после того, что она совершила в этом самом кресле, – а может быть, и до того.

– У меня был другой коллега, который последовал приказу, пошел к своему командиру и сказал ему, что он – еврей.

– И что, его тоже простили?

– Его командир достал свой служебный револьвер и выстрелил ему в голову. После этого я решил, что самым разумным будет проигнорировать приказ и продолжать вести себя как раньше, только гораздо более осторожно. Мой тогдашний командир не был образцом немецкой аккуратности и педантичности. Он слишком много пил. Каким-то образом несколько бумаг просто исчезли из моего дела. И появился один новый документ. Он называется Ahnenpass. Это «паспорт предков», придуманный нацистами. Доказательство арийского происхождения. Мой «аненпасс» – очень хорошая подделка. Если ты достаточно важная фигура, фюрер сам обо всем позаботится. Это он объявил арийцем фельдмаршала Эрхарда Мильха, который наполовину еврей. Но я для этого слишком незначителен. Я сам позаботился о своих документах, а потом придумал эту историю о перенесенной в детстве инфекции.

– Ты серьезно ждешь, что я в это поверю?

Он стоит в нескольких дюймах от нее, продолжая глядеть ей прямо в глаза.

– Все это правда.

– Так, значит, ты просто остался служить в гитлеровской армии, помогать убивать других евреев?

– Я не убил ни одного еврея.

– А как же профессор?

– А как же ты и ребенок сегодня ночью?

– Мы с дочерью – не евреи.

Он качает головой.

– Я доверил тебе мою тайну, но ты мне до сих пор не доверяешь, – повторяет он.

– Я не знаю, доверяю я тебе или нет. Как я могу доверять нацистскому солдату…

– Я же сказал тебе, я не нацист.

– …немецкому солдату, который говорит, что он еврей? Единственное, что мне точно известно, – я не еврейка.

– Но твоя сестра, мадам Галеви…

– Симон мне не сестра.

Он делает шаг назад, садится на трехногий табурет и начинает смеяться. Это нервный, прерывистый смех, в котором больше истерики, чем веселья.

– Теперь ты веришь, что я не нацист? Я даже не могу отличить еврея от нееврея.

Она продолжает молча смотреть на него. И наконец начинает ему верить.

– Но я все еще не понимаю, как ты мог на такое решиться.

– Как я мог на такое решиться? Но ты сама подумай. Где в Третьем рейхе может быть самое безопасное для еврея место? Не будь я в вермахте, я был бы уже в лагерях.

Она смотрит, как меняется выражение у него на лице. Больше он уже не смеется.

– Как мои родители и сестра. Если они еще живы.

Она не знает, порицает его или жалеет, любит или ненавидит. Зато знает совершенно точно, что чувства вины тут хватит на двоих и останется с лихвой.

Десять

Она черкнула свои инициалы на макете обложки, убрала бумагу в папку с исходящими и встала. В издательстве было тихо. На столах в просторном общем холле за стенами ее кабинки дремали под черными пластиковыми чехлами машинки секретарей. В расположенных по периметру кабинках и кабинетах темно. Она редко засиживалась на работе допоздна, но сегодня решила извлечь выгоду из того обстоятельства, что была пятница и Виви осталась ночевать в гостях у Элис еще с двумя девочками. Ей нравилось уходить с работы последней, и не только из-за чувства удовлетворения от расчищенного рабочего стола, – ей нравилось странное ощущение одиночества. Похожее чувство у нее иногда возникало по вечерам в магазине на рю Туйе. Однако полной уверенности, что она одна, отчего-то не было. Может, кто-то все еще рыщет в глубинах рекламного отдела или отдела продвижения. Или уборщица переходит от одного редакторского кабинета к другому. И все же ей кружило голову ощущение, будто она одна на необитаемом острове, в окружении моря книг. Куда бы она ни кинула взгляд, всюду громоздились стопки только что отпечатанных книг, пахнущие типографской краской и надеждой, и полки ветеранов с наградами и премиями, бестселлеров, от которых исходит ощущение уверенности и успеха, и стопки гранок, нервно ожидающих отправки к рецензентам. Это был мир, неистощимый на приключения, которые можно переживать на безопасном расстоянии, без боли и страданий.

Она положила очередную рукопись в портфель, накинула пальто и направилась по коридору к лифтам. В кабинете Хораса горел свет. Из своей кабинки она этого видеть никак не могла, и все же она оказалась права. Она была не одна. Ей пришло в голову, что, может, он ждет ее, но она тут же решила, что это просто смешно. Этот человек управлял целым издательством. Уж конечно, ему было чем заняться.

– Тем, кто пытается прошмыгнуть мимо кабинета начальства, не стоит носить каблуки, которые щелкают, словно чертовы кастаньеты.

Она остановилась в дверях его кабинета.

– И вовсе я не стараюсь прошмыгнуть мимо начальства. Я выставляю свое усердие напоказ.

– В таком случае давай сюда.

Она вошла, сняла пальто, положила его на одно из кресел, стоявших перед его столом, и села в соседнее.

Он наклонился, открыл нижний ящик стола и извлек оттуда бутылку шотландского виски и два стакана, которые и поставил на кусок промокашки.

– Мой покойный ментор и партнер Саймон Гиббон держал на особой полке в своем кабинете серебряный поднос с хрустальными графинами, в которых был ржаной виски, скотч и джин.

– Это, наверное, было еще в те времена, когда издательское дело считалось профессией джентльменов.

– Мне не по нраву подобные замечания.

Он налил в каждый стакан примерно на два пальца скотча, передал ей один стакан и одарил улыбкой, какую ей раньше видеть не приходилось. Нет, неправда. Она видела эту улыбку на лице высокого, длинноногого вундеркинда от издательского бизнеса на фотографии из «Паблишерз уикли» – той, что была сделана еще до войны. Улыбка была по-мальчишески озорной.

– Эти сволочи мне только что позвонили.

Она молча ждала.

– Ты не собираешься спросить меня, что за сволочи? И что за звонок?

– Если спрошу, ты только станешь водить меня за нос, чтобы я у тебя это выудила. Я решила, что с тем же успехом могу и помолчать.

– Больно ты умная. Таких не любят. Звонили из «Ньюсуик». Они пронюхали, что мы купили «Красную трапецию» после того, как книгу запретили в Англии и повсюду отвергли здесь.

– Ума не приложу, откуда только они могли это узнать?

– У тебя макиавеллиевский ум.

– Я работаю на самого Государя. И какому же любопытному репортеру ты про это упомянул – разумеется, при условии соблюдения строжайшей тайны?

– Одному писаке из отдела, прости за выражение, «культуры». «Ньюсуик» собирается посвятить этому пару колонок. Какими правдами и неправдами нам удалось раздобыть французское издание? Думаем ли мы, что дело дойдет аж до Верховного суда? Чего в книге такого шокирующего? Благодаря этой сделке мы надерем задницу подонкам из цензуры и продадим пару сотен тысяч, а может, и миллион экземпляров. Это повод отпраздновать.

Она открыла было рот, чтобы сказать: он еще пока не выиграл, но он был в таком хорошем настроении, и ей не хотелось его портить. Она подняла свой стакан:

– Мы и празднуем.

– Да какого черта, разве это называется праздновать? Заурядное вечернее времяпрепровождение. По крайней мере, для меня.

– Пригласи Ханну куда-нибудь поужинать.

– На ужин Ханна уже ангажирована. Ее обычная пятничная консультация с юным Федерманом.

– Юный Федерман?

– Да ты наверняка его видела, когда он приходил или уходил из нашего дома. Симпатичный такой парень с романтическими, как говорит Ханна, темными кудрями. Она его тренирующий аналитик. По мне, звучит так, будто она пара дополнительных колесиков на его велосипеде.

– Ну хорошо, тогда я приглашу тебя куда-нибудь поужинать. Куда бы ты хотел пойти?

– В «21», а ты себе этого позволить не можешь. Я знаю, сколько я тебе плачу. Кроме того, никуда идти ужинать я не хочу. Я вожу писателей по ресторанам по нескольку раз в неделю. Даже блеск «21» тускнеет, если проводить там вечер за вечером, слушая, как непризнанные авторы или авторы, которые думают, что их признают недостаточно, плачут себе в мартини.

– Так чего тогда тебе хочется?

– Мне хочется прокатиться.

– Твоя машина внизу?

– Господи, Чарли, где твое воображение? Я не об этом катафалке с надутым шофером на переднем сиденье.

– Сабвей города Нью-Йорка? Пролетка? Электрические машинки на Кони-Айленде?

– Уже теплее.

– Я сдаюсь.

Какое-то мгновенье он молча сидел и смотрел на нее. Потом еще одно. Она уже начала чувствовать себя неловко. Но тут он взял стакан и опустошил его единым глотком. Уже потом она поймет, что это было для храбрости. Он вернул стакан на стол, взялся за колеса, крутанулся на месте и, объехав стол, очутился рядом с ее креслом.

– Запрыгивай.

– Что?

– Я сказал – запрыгивай. Я тебя прокачу.

– Где?

– Прямо здесь. По пустынным коридорам «Джи энд Эф». Где великая литература успешно противостоит ограниченным умам.

Некоторое время она глядела на него во все глаза. Потом спросила:

– Ты это что, серьезно?

Лицо у него было совершенно неподвижно – вызывающее выражение, холодный взгляд. Только едва заметно подергивался уголок рта.

– Выражусь оригинально: никогда в своей жизни я еще не был так серьезен.

Она по-прежнему молча смотрела на него. Приглашение было абсурдным. Но отказ будет равносилен оскорблению. Будто она его боится. Или, что еще хуже, будто ей неприятно его увечье. Ей вспомнился разговор, который она случайно подслушала в тот вечер, когда Виви зажгла менору. «Отвращение ты скрывать не умеешь», – крикнул он тогда Ханне. Шарлотт поднялась, наклонилась, поставила стакан на стол, выпрямилась – и продолжала стоять, не очень понимая, что делать дальше.

Он поднял руки и опустил их ей на бедра. Вот уже много лет, сидя напротив него на летучках или за письменным столом, да в тысяче ситуаций, она замечала его руки. Ладони широкие, пальцы сильные и мускулистые от постоянного толкания колес. Эти руки не назовешь изящными или красивыми, как у хирурга или пианиста, но они вызывали восхищение. А еще они были удивительно нежными. Ей случалось видеть, как он в раздражении ломает этими пальцами карандаши или нетерпеливо разворачивает коляску, но – за одним исключением, когда она наблюдала, как он перелистывает страницы первого издания «Алого знака доблести»[46], – она никогда не видела, чтобы эти пальцы вели себя настолько чутко и деликатно, прикасаясь к чему-либо. Нет, не видела – чувствовала.

Затем осторожно, еле заметным движением, он развернул ее боком и притянул к себе на колени так, что теперь они сидели под прямым углом относительно друг друга. Его рука легла ей на талию. Она не знала, куда девать свои. Сложила их на коленях. Подняла. Скрестила на груди. Снова положила на колени. Свободной рукой он взял ее за руки и обвил ими свою шею.

– Можешь притвориться, будто мы танцуем, – сказал он, крутанул колесо, и они выкатились из кабинета в лабиринт секретарских столов, занимавший общий холл. Он свернул направо, огибая один стол, потом налево, вокруг другого, снял руку с ее талии, чтобы поправить курс, потом вернул руку на место, и они понеслись прямо по центральному проходу. Под конец он сделал лихой разворот, и вот они снова несутся куда-то вбок, каким-то чудом не задевая стулья, углы столов, мусорные корзины, а он разгоняется все сильнее и сильнее. Он снова круто свернул, едва не опрокинув коляску, и отпустил ее, чтобы выровнять курс.

– Осторожно! – вскрикнула она.

– Пассажиры не рулят! – крикнул он в ответ.

Эйфория в его голосе была заразительна – и надрывала сердце. Подумать только, вот это и значило для него пуститься во все тяжкие…

Он пронесся коридором в кабинет Карла Ковингтона, потом вокруг его стола – раз, другой. За темными окнами промелькнула размазавшимся световым пятном, точно фантасмагорическое видение, верхушка небоскреба Крайслер. От этого зрелища у нее закружилась голова. Она повисла у него на шее. Его рука сильнее стиснула ее талию.

А потом они снова очутились в коридоре, повернули налево, потом снова налево, в кабинет Фейт Сильвер. Фотографии женщин в длинных облегающих платьях по моде тридцатых годов и в шляпках-клош и мужчин с галстуками-бабочками и сардоническими улыбками, групповые снимки, где все сидят вокруг стола, улыбаясь в камеру, промелькнули так быстро, что слились в один киноряд.

И вот они уже в кабинке у Билла Куоррелза, огибают стол, снова выкатываются наружу и по коридору в корректорский отдел, лавируют между четырьмя стоящими здесь столами, снова в коридор и в кабинет управляющего отделом продаж. Время от времени он убирал руку с ее талии, чтобы подправить курс, но рука всегда возвращалась на место.

– Осторожно! – опять вскрикнула она испуганно, когда они, казалось, лишь чудом избежали столкновения с книжным шкафом.

– Расслабься, ты здесь со Стирлингом Моссом[47] от колясочников, – почти пропел он, и снова ее поразило в его голосе прорывающееся сквозь радость отчаяние.

Они промчались сквозь открытое пространство перед лифтами, мимо приемной стойки, вдоль по коридору и, наконец, обратно в его кабинет.

Он остановился. Его дыхание разрывало тишину. Она дышала почти так же тяжело. У него хотя бы было оправдание, он толкал коляску, она же только отчаянно за него цеплялась. Шарлотт приподнялась. Его рука крепче сжалась вокруг ее талии. Несколько секунд оба сидели неподвижно. Она чувствовала его взгляд, сама же смотрела в окно, за которым снова сиял Крайслер-билдинг, но с другого ракурса и теперь совершенно неподвижный – не размазанное пятно, а тиара из света, венчающая ночь. Ее вдруг поразило осознание, что самые страстные моменты в ее жизни всегда омрачала тень войны и страха. Она повернула к нему лицо.

На вкус он был как виски. Или, может, это вкус виски остался у нее во рту. Изогнувшись, она прижалась к нему сильнее. Он снял с колеса руку и обнял ее. Казалось бы, в кресле им должно быть неловко, но ничего подобного. Это было самой естественной вещью на свете.

Она так никогда и не смогла понять, что ее остановило. Не было никакого deus ex machina – по крайней мере, в реальности. Не ворвалась в кабинет никакая уборщица. Ханна не явилась забрать своего супруга. Даже телефон не зазвонил. Бог из машины был у нее в голове. Как она могла читать дочери нотации насчет морального компаса, когда ее собственный был лишен всякого чувства направления?

Каким-то образом она заставила себя отстраниться. Еще какое-то мгновение он пытался ее удержать, потом отпустил. Она встала и принялась разглаживать юбку. Он молча сидел и смотрел на нее. Она отвернулась. Ей не хотелось, чтобы он видел сейчас ее лицо. У нее было ощущение, что он немедленно поймет все, что происходит у нее в голове. Этого не должно было произойти. Она не позволит этому случиться вновь. И в любом случае это ничего не значило. Эти фразы носились по кругу в ее воспаленном сознании, и она даже не сознавала, что говорит вслух, пока он ей не ответил.

– Это ничего не значило, – вырвалось у нее.

– Ты сама в это не веришь, – сказал он.

Одиннадцать

Шарлотт вошла в квартиру и замерла, увидев на каминной полке фотографию в рамке. Наверное, очередная галлюцинация. Или просто фотография похожего на него человека. Она пересекла гостиную, взяла карточку и поднесла к глазам. Нет, не галлюцинация и не просто похожий человек. Это Лоран.

Она почувствовала спиной присутствие Виви – та стояла в арке, разделявшей гостиную и коридор, но поворачиваться Шарлотт не стала. Пока. Она не была готова узнать, как именно сюда попала эта фотография. Ей хотелось просто стоять вот так и смотреть на него. Как же он молод. Это ее поразило. Сейчас она старше, чем он тогда. Сейчас она старше, чем он когда-либо будет.

Воспоминания возвращались, захлестывая с головой. Она хранила в памяти густые ресницы и красиво очерченные брови, она даже помнила нос, который был чуточку коротковат, но совершенно забыла его губы, которые вечно выдавали его во всем. Они изгибались в улыбке в ответ на какую-нибудь шутку или абсурдную ситуацию, или с готовностью раскрывались, смеясь, или презрительно кривились. А еще они были мягкие. Это Шарлотт тоже помнила. Она утерла глаза тыльной стороной ладони.

Виви прошла через гостиную и обвила мать за талию рукой.

– Я не хотела, чтобы ты плакала, мам. Я думала, ты обрадуешься.

– Я рада, – сказала она и снова вытерла глаза. – Но где, бога ради, ты это раздобыла?

– От одного человека, который учился с ним вместе в Сорбонне. С моим… папой. – Виви произнесла это слово неуверенно. – Это была идея тети Ханны. Когда я ей рассказала, что у меня даже его фотографии нет, она сказала, что должен быть способ ее раздобыть. И мы заговорили о том, где он учился и тому подобное. И тут она вспомнила о коллеге, с которым переписывалась по поводу какого-то психиатрического исследования. Он тоже, оказывается, учился в Сорбонне. Так что она ему написала, и он ответил – сказал, что сам он лично Лорана Форэ никогда не знал, потому что был старше, но знаком с кем-то, кто, как он думает, дружил с папой. – Слово давалось ей все легче. – И вот мы с тетей Ханной написали этому самому другу, и оказалось, что он прекрасно знал папу, они даже пытались издавать вместе студенческую газету. Вот поэтому-то у него и нашлась папина фотография, где он за письменным столом. Здорово, правда?

– Здорово, – согласилась Шарлотт. – Но кто этот друг?

– Какой-то Жан Бушар. Он сказал, что с тобой он так и не познакомился, но знал про тебя, потому что папа о тебе рассказывал, вот только встретиться так и не пришлось. Здорово, правда? – повторила она. – Тетя Ханна говорит, мир вовсе не так велик, как кажется людям.

– Действительно.

Виви взяла у нее карточку, и некоторое время они смотрели на нее вместе.

– Он был красивый, – сказала Виви.

– Да, был.

– Мне кажется, у меня и в самом деле его брови.

– И ресницы.

– Он выглядит таким милым.

– Ох, сердце мое, он и в самом деле таким был. Правда.

Виви покосилась на мать.

– Уж наверное, он никогда бы меня не ругал. – Она явно шутила, но только отчасти.

– Конечно, нет. Он был бы идеальным родителем. В отличие от того, с кем тебе в итоге не повезло.

– Ну, не так уж и не повезло, – Виви поставила фотографию обратно на каминную полку. – Пусть пока постоит здесь. Попозже, думаю, придется все-таки выпустить его из квартиры, чтобы сделать копию, которую ты сможешь поставить к себе в комнату или куда еще. А эта отправится ко мне на комод. В точности как у Прю Мак-Кейб – фотография ее отца стоит у нее на комоде. Чтобы каждый, кто войдет ко мне в комнату, сразу ее видел. Элис будет так завидовать. Ее отец ужасно толстый и совсем лысый. То есть мистер Бенсон очень милый и все такое, но он некрасивый. Не то что мой папа.

* * *

Шарлотт не могла решить, поблагодарить ей Ханну за то, что та помогла добыть фотографию, или – попросить ее не совать нос не в свое дело. В конце концов она ее поблагодарила. Она даже спустилась ради этого на первый этаж. Написать записку или позвонить было бы недостаточно сердечно.

Дверь открыл Хорас. Что она чувствует относительно произошедшего между ними, Шарлотт тоже не могла решить. С тех пор они уже виделись на работе, но ни один ни разу не заикнулся о той вечерней поездке по пустующей редакции. К счастью, – неужели она только что подумала об этом как о счастье? – прежде чем кто-либо из них успел что-то сказать, у него за спиной появилась Ханна. Она пригласила Шарлотт зайти, но та ответила, что заглянула только на минутку. Кассуле[48], которое осталось у них с выходных, уже стояло в духовке. Шарлотт просто хотела поблагодарить ее за то, что помогла Виви найти ту фотографию.

– Она в восторге.

– Меня удивляет, что тебе не пришло в голову сделать это самой.

– Мне пришло. Я написала паре друзей. Но после бомбежки…

– Я думала, Париж не бомбили.

– Иногда бомбили. Но чаще это были уличные бои, и мародерство, и общий хаос. Результаты, в общем-то, те же. Ни у кого, кому я писала, ничего не осталось.

– Это было тактично, – заметил Хорас, когда Шарлотт ушла к себе наверх.

– Помогать Виви достать фотографию?

– Спорить с Шарлотт насчет бомбардировки Парижа.

– По тому, что я читала, бомбардировок там практически не было.

– А сколько их должно было быть?

– Ну хорошо, это было бестактно, но я вообще не верю, что она кому-то писала. Я не верю, что она хотя бы пальцем пошевелила, чтобы найти эту фотографию.

Он промолчал.

– Это несправедливо по отношению к Виви, – продолжала настаивать она. – То, что девочка никогда не знала своего отца, – уже грустно. По крайней мере, у нее должно быть о нем хоть какое-то представление.

– Что она должна, а что – нет, не наше дело, – сказал он, направляясь в сторону своего кабинета.

Она последовала за ним.

– Я не согласна. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как страдает ребенок. Может, тот брак был ошибкой – люди, должно быть, спешили пожениться, пока не кончилась война, так же, как и здесь, – но она не вправе отыгрываться на Виви.

Он остановился, а потом развернул коляску к ней.

– Может, она вовсе ни на ком не отыгрывается. Может, это вообще не имеет отношения к ее покойному супругу. Может, ей просто не хочется тревожить старые воспоминания. Время было не слишком приятное.

Минуту-другую Ханна молча смотрела на него. Он выдержал ее взгляд. Ему было прекрасно известно, что сейчас последует.

– Это то, что мы называем проекцией, – сказала она.

– Прибереги свои наставления на тему аналитической терминологии для Федермана. Это то, что я называю уважением личных границ.

* * *

Шарлотт сделала копию фотокарточки. Теперь Лоран стоял у нее на комоде, как и у Виви. Дочь каждый вечер преданно желала ему доброй ночи. Шарлотт не то чтобы специально избегала смотреть на фотографию. Иногда она ловила себя на том, что мысленно просит у нее прощения. Я это сделала ради Виви, поясняла она. И могла поклясться, что губы на фотографии слегка кривились.

Как-то раз она зашла к Виви пожелать ей спокойной ночи и увидела, что дочь сидит на краешке кровати и сосредоточенно разглядывает фотографию.

– Мне этот снимок нравится, но было бы здорово иметь еще один, из армии. Где он в форме.

– Как отец Прю Мак-Кейб?

Виви пожала плечами.

– Мне такая фотография нравится больше, – сказала Шарлотт. – Он никогда не был поклонником чего-либо военного.

Виви встала и принялась расстегивать школьную форму.

– А ты знала, что дядю Хораса представили к медали Почета, которую выдает конгресс?

Шарлотт, которая уже выходила из комнаты, обернулась:

– Что?!

– Тетя Ханна мне рассказала, когда мы писали те письма, чтобы найти фотографию. Я рассказывала ей об отце Прю Мак-Кейб, и она сказала, что дядя Хорас защищал бункер и убил кучу японцев – совершенно один. Именно тогда он и был ранен. Это было во время битвы при Буне – так это, кажется, называется. После этого командир его полка представил его к медали, но дядя Хорас ее не получил.

– Почему же нет, если он в одиночку убил столько японцев?

Героизм всегда вызывал у нее подозрения – даже героизм Хораса.

– Потому что он – еврей.

Шарлотт покачала головой:

– Тебе не стоит постоянно смотреть на все сквозь такую призму – национальности и религии. Ты становишься похожа на бабушку Элинор Хэтэуэй.

– Хотя я не на все смотрю сквозь призму, но это и вправду имеет отношение к религии. Тетя Ханна говорит, это широко известный факт. Она говорит, что евреям медаль Почета не дают. И неграм тоже. Какими бы они храбрыми ни были. Она сказала, что читала одну статью, где они задали этот вопрос какому-то генералу. И знаешь, что он ответил? «Медаль Почета еврею или негру? Не смешите меня».

– Не верь всему, что ты слышишь. Или читаешь.

– Но дядя Хорас – это и есть доказательство. Его командир представил его к медали, и есть люди, которые хотят, чтобы он за это боролся, но он отказывается.

– Вот теперь другое дело. Хорас, который отказывается бороться за медаль, – это звучит как единственная правдивая часть истории.

* * *

Шарлотт не имела ни малейшего намерения упоминать медаль в разговоре с Хорасом. Просто невежливо лезть к человеку с расспросами о том, что он пережил на войне, пускай даже тебе и довелось прокатиться у него на коленях. Но твердые решения – странная штука. Чем больше ты полон решимости ничего не говорить, тем больше шансов, что ляпнешь что-нибудь не то. Этот феномен напомнил ей об одном историческом анекдоте, на который она как-то наткнулась, читая биографию Дж. П. Моргана. Некая женщина, пригласив Моргана на чай, строго-настрого велела своей юной дочери ни при каких обстоятельствах не упоминать гротескный нос Моргана и даже на него не смотреть. Морган страдал ринофимой. Девушка держалась превосходно – до тех пор, пока ее мать не налила чаю и не вручила ей чашку, подать великому финансисту.

– Сколько вы кладете кусочков в нос, один или два, мистер Морган? – спросила она.

Именно так Шарлотт чувствовала себя тем вечером, сидя в машине Хораса.

Он предложил подвезти ее до дома. В этот раз она не стала отказываться. Шел снег. Да и какая разница, что подумают люди? Все, что хотели, они уже наверняка подумали. Ни он, ни она не упоминали о ночной гонке по пустой редакции, но поведение у обоих изменилось. На публике они стали вести себя осмотрительнее. Он начал обращаться к ней «Шарлотт», а не «Женераль», не «Шарль» и не «Чарли». Они старались не обмениваться взглядами, как бывало раньше, если Карл Ковингтон изрекал что-нибудь особенно помпезное или Фейт Сильвер в который раз пересказывала анекдот о тех временах, когда ей доводилось обедать за Круглым столом. Случайных наездов на ноги Билла Куоррелза тоже больше не было, хотя, когда пару дней назад Билл заявился к ней в кабинет под каким-то предлогом и расположился на стуле у ее стола с таким видом, будто намеревался здесь и остаться, Хорас, проезжая мимо, заметил ему, что до сих пор ждет выкладок по продажам.

Оставаясь наедине, они тоже вели себя по-другому. В воздухе повисала неловкость. Нет, не неловкость, а какое-то напряжение, будто от случайного прикосновения могут полететь искры. К счастью, на заднем сиденье большого черного «кадиллака» было достаточно места, чтобы держаться на расстоянии. Она даже поставила между ними свою сумочку и портфель, пока они ждали шофера, которому нужно было сложить коляску, из которой Хорас только что перебрался в машину, пристроить ее в багажнике и сесть за руль. Если Шарлотт эта пауза казалась неловкой, то для Хораса, наверное, это была агония. Ей вспомнилось, как он тем вечером носился по опустевшей редакции. Он просто не был создан для того, чтобы сидеть на заднем сиденье этого величественного катафалка, пока машину ведет кто-то другой. Ему бы играть коробкой передач на городских перекрестках или с ревом набирать скорость на сельских шоссе, сидя за рулем щегольского маленького «триумфа» или красного, как пожарная машина, «остина-хили». Эта воображаемая картина надрывала ей сердце. А ведь к автомобилям она была совершенно равнодушна.

Когда «кадиллак» отвалил от тротуара и осторожно влился в поток движения, которое сегодня из-за снегопада было плотнее и медленнее обычного, она спросила, как продвигается кампания «Красной трапеции».

– Я был прав. Времена меняются. Спасибо вам, «Улисс», «Леди Чаттерлей» и разнообразные «Тропики чего-то там». Неприятности нам, видимо, не грозят – или грозят, но как раз такого масштаба, чтобы подтолкнуть продажи. Автор помог. После того как в «Ньюсуик» напечатали ту статью, он припряг уйму народу – все сплошь известные литературные фигуры – подписать письмо в «Таймс». Это нужно видеть. Список тот еще. Может, все-таки эта книга вовсе и не художественный вымысел. Может, он и в самом деле переспал с половиной литературного истеблишмента, причем обоего пола. В письме клятвенно утверждается, что роман – это искусство с заглавной буквы «И», потому препятствовать его изданию – преступление против человечества. Но самая соль – фраза насчет Флобера и Джойса, как их почитают сегодня, а между тем никто не помнит тех мещан, которые пытались когда-то заткнуть им рот.

– Если Генри Гаррик когда-нибудь раздумает писать книги, тебе надо будет нанять его директором в отдел продвижения.

В приглушенном снегопадом свете уличных фонарей она увидела, как он улыбается.

– Ты читаешь мои мысли.

Она могла поклясться, что его рука, лежавшая на сиденье, двинулась к ней и немного подправила воздвигнутую между ними баррикаду из сумочки и портфеля.

Перед их машиной втерлось такси. Кто-то засигналил. Дворники на лобовом стекле ходили взад-вперед. Повисшее в «кадиллаке» молчание тянулось все дольше. До той ночной гонки им никогда не приходилось подыскивать темы для разговора.

– Как Виви? – спросил он наконец.

– Помнишь, ты говорил мне про чутье, которого у меня нет? Из-за отсутствия которого я не готовлю ее к реальному миру? Так вот она, похоже, развила его у себя совершенно самостоятельно. Недавно вечером мне прочитали целую лекцию по поводу несправедливого отношения к евреям. Почести, которые им не оказывают. Медали… – Тут она замолчала.

Он повернулся посмотреть на нее в этом тусклом, призрачном свете.

– И почему у меня такое чувство, что тут каким-то боком замешана Ханна?

– Да не то чтобы замешана. В любом случае, я просто болтала насчет чутья Виви. В ответ на твой вопрос, как она. Забудь, что я это сказала.

– Но ты это сказала.

– Ну, это не совсем то чутье, о котором ты говорил. Она рассуждала о предубеждениях в целом. Против евреев. Против негров. Да хотя бы против эскимосов.

– Давай-ка забудем про эскимосов. Против евреев и негров? Не отвечай. Позволь мне догадаться. Ханна опять вытащила на свет божий ту идиотскую историю насчет медали Почета?

– Мне кажется, она говорила гипотетически.

– Черта с два это было гипотетически. – Хорас отвернулся, посмотрел в окно. Машина медленно ехала по улице. Дворники на лобовом стекле продолжали ходить туда-сюда. Он снова повернулся к ней: – У Ханны богатая фантазия. Уж если ей приходится быть замужем за калекой, пускай он будет обязан увечьем собственному героизму. Я открою тебе один секрет, Чарли. На войне были ранены миллионы мужчин. И почти полмиллиона из них уже умерли. Так что давай не будем устраивать мелодраму вокруг одного-единственного ранения – с неприятными, конечно, последствиями, но никак не смертельного. Другими словами, медалей я не заслужил. Я не был героем. Просто оказался в неправильном месте в неправильное время.

Она не знала, что на это ответить, но отвечать было уже и не нужно. Он снова отвернулся и смотрел в окно, пока машина не затормозила перед домом. После этого он еле раскрыл рот, чтобы попрощаться, пока шофер доставал из багажника и подвозил к дверце его кресло-коляску, переметнул себя на сиденье и укатил.

Двенадцать

Она клянется себе, что больше никогда этого не допустит. Да и как такое могло бы случиться снова? Она его ненавидит. Почти так же сильно, как ненавидит себя.

Кроме того, она в ужасе от возможных последствий. Что, если она беременна «маленьким фрицем», как называют этих детей стыда? Ей вспоминаются истории об абортах, о которых перешептывались, всегда за закрытыми дверями, еще до войны. Грязные притоны на каких-то задворках. Мужчины и женщины с холодными глазами, сомнительным умением и жадностью особого рода. С приходом режима Виши и началом Оккупации наказание стало еще строже. Дело может дойти до гильотины. Но потом она вдруг осознает, что по крайней мере об этом ей беспокоиться не нужно. У нее уже давно не было месячных. У нее больше нет овуляций. Недоедание ее спасло. Даже те продукты, которые он приносит и боґльшую часть которых она отдает Виви, не способны снова сделать ее женщиной.

И вот то, что она клялась не повторять, повторяется снова. И снова. К еде это не имеет никакого отношения, хотя с продуктами в городе становится все хуже. Это голод совсем иного рода.

Странная они пара – либо спаяны порывом страсти, либо кружат друг вокруг друга, исполненные подозрений. Он – завоеватель и может поступать с ней так, как ему заблагорассудится. Знание его тайны делает ее не менее опасной для него. Иногда ей кажется, что этот взаимный страх их сближает; иногда – что рано или поздно он их разлучит.

А потом происходит нечто странное. Между ними вкрадывается нежность. Отчасти это из-за Виви. Его привязанность к ней неоспорима. Но дело не только в Виви. В эти безнадежные времена холодный, лежащий во тьме Париж терзает голод – быть может, гораздо более сильный, чем голод тела. Они оба изголодались по человеческой близости. Когда они лежат, прижавшись друг к другу, на узком диванчике в комнатке позади магазина, когда расстаются в предрассветной полутьме, он больше уже не враг, не офицер вермахта и не еврей, скрывающийся из малодушия. Он просто Джулиан. В других обстоятельствах они могли бы стать совсем другой парой. Но она его не любит.

Они рассказывают друг другу свои жизни, будто ставшие общими воспоминания – это самородок янтаря, в котором сохраняется в неприкосновенности то простое, то счастливое время. Или, скорее, это он рассказывает ей свою историю и расспрашивает ее о жизни, и постепенно, с растущим доверием, она тоже начинает задавать ему вопросы.

Однажды ночью, когда они лежат вместе на узком диванчике после занятий любовью, – ее голова у него на груди, его рука обнимает ее – она чувствует спиной сложное движение его пальцев. Движение это она узнает – порой он точно так же перебирает пальцами, когда читает или бродит по магазину, разглядывая книги. Она спрашивает, что это он делает.

– Завязываю воображаемые хирургические узлы. Сначала я делал это ради практики. Теперь стало привычкой. Нервозной, наверное.

– Тебе всегда хотелось стать врачом?

– Сколько я себя помню.

– Primum non nocere[49].

– Пожалуйста, не шути надо мной.

– Я не шучу. Я тобой восхищаюсь. Всегда восхищалась людьми, у которых есть цель. В особенности – цель альтруистическая.

Он приподнимает голову, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Это впервые.

– Что впервые?

– Ты впервые меня похвалила.

На это она ничего не отвечает.

– Непросто тебе, должно быть, служить в вермахте, – продолжает Шарлотт после долгой паузы. – Учитывая, что ты всегда хотел «прежде всего, не навредить».

– Таков был мой долг. Я пошел бы в армию, даже если бы меня не призвали. Мой отец во время первой войны был капитаном. Его брат погиб при Вердене.

Нотка гордости в его голосе заставляет ее застыть, но, когда он заговаривает снова, она уже не слышит ничего, кроме стыда.

– А потом, когда с антисемитизмом все стало совсем плохо, вермахт стал моим прибежищем.

От этого стыда – их общего стыда – ей хочется как-то его утешить.

– Ты, должно быть, очень хороший врач, если они держат тебя здесь, в Париже. – К этому времени она уже больше не думает, что он совершил ради этого какое-то злодеяние.

Он поднимает голову, чтобы снова на нее посмотреть, и в этот раз он улыбается. Редкое зрелище. Улыбка волшебным образом преображает его лицо. Он больше уже не святой аскет, он тот мужчина, каким когда-то был и, может, станет когда-нибудь снова, – он счастлив.

– Я хороший врач, – признает он. – А еще мне повезло.

– Как именно?

– Еще в начале Оккупации один высокопоставленный чиновник – должность я тебе называть не буду – привез в Париж шестилетнего сына. Он решил, что для ребенка это будет полезный опыт. Через несколько дней после того, как мальчик сюда приехал, он слег с ужасными болями в животе, сопровождавшимися тошнотой и рвотой. И высокой температурой. Доктор, который его смотрел, как раз был лучшим офицером, нежели врачом. Он не смог определить, в чем проблема. И они вызвали меня. Я был младше по званию, но они были в отчаянии. Когда я осмотрел ребенка, то понял, что это острый аппендицит.

– Как будто не слишком сложный диагноз.

– Ребенок испытывал боль в левой части живота.

– Аппендикс разве не справа?

– У большинства – да, но у мальчика был синдром situs inversus. Это когда основные внутренние органы расположены зеркально относительно их нормального положения. Я его прооперировал, с мальчиком все в порядке, и тот высокопоставленный чиновник по-прежнему мне благодарен.

– Так, значит, ты и вправду хороший врач.

– Это уже второй раз, – говорит он.

– Ты что, собираешься вести учет? – спрашивает она и вдруг осознает, что это первый легкий разговор, который у них когда-либо был. Спустя мгновение тяжесть возвращается, будто никуда и не девалась. – Я только одного не понимаю. Ты сказал, что первый доктор был лучшим офицером, чем врачом. Но ведь мальчика должны были осматривать и до того, при рождении, и когда он был еще младенцем. Кто-то ведь наверняка заметил это, как ты там сказал, situs inversus.

– Один врач заметил.

– Так почему отец ничего об этом не знал?

– Потому что мать скрывала. Я узнал об этом, когда она приехала в Париж. Она поблагодарила меня за спасение жизни ее сына и умоляла сохранить тайну. Ее муж занимает важное положение в нацистской партии. Согласно его взглядам – нацистской доктрине, – мальчик дефективный, пятнает своим существованием арийскую расу, ценности для общества не представляет и не стоит того, чтобы жить. Она боялась того, что может сделать ее муж, если узнает о его особенности.

Отстранившись, она садится и во все глаза смотрит на него сквозь темноту.

– И это страна, за которую ты хочешь сражаться?

– Германия не всегда была такой. – Вечная его присказка. – И прежде, чем меня осуждать, вспомни, что сказал тот профессор, который пришел к тебе в магазин и спрашивал книги по евгенике. Многие годы Штаты опережали Германию по вопросам эвтаназии и расовой гигиены. И только благодаря фюреру мы догнали их – и перегнали.

В голосе звучит ирония, но этого недостаточно, и он это знает. Он опускает ноги на холодный пол и тянется за своей формой.

– Если это может служить хоть каким-то утешением, – говорит он, – хотя я и понимаю, что это не так, то я выполнил пожелание его матери. Я не стал ничего говорить его отцу. Я даже объяснил, что шрам расположен слева из-за того, что я применил новую технологию во время хирургической процедуры.

Она тянется к нему, кладет ему на спину руку: мелкий правонарушитель, утешающий пропащего уголовника, или наоборот.

Но она его не любит. На этот счет она непоколебима.

И все же между ними устанавливается своего рода домашняя близость. Однажды он доводит ее до белого каления – из-за книги, будто они живут нормальной жизнью в нормальные времена, – объявив Эмму Бовари невротичкой. Но потом реабилитирует себя в ее глазах, посочувствовав Доротее Брук[50]. Книги для них важны. Слова для них важны. Это он научит ее фразе «Гитлер сделал меня евреем».

* * *

Держа Виви за руку, Шарлотт выходит из подъезда и резко останавливается. Женщина на другой стороне улицы похожа на Симон. Шарлотт все стоит и смотрит, раскрыв рот, на эту тощую, грязную фигуру. Это и вправду Симон.

Симон замечает ее в тот же самый миг. Они бросаются друг к другу и встречаются посередине улицы. Всего несколько лет назад это было бы опасно, но сейчас автомобильного движения нет совсем. Они неподвижно стоят друг напротив друга, разрываясь между желанием расхохотаться от неожиданности этого чуда – и расплакаться от радости. Потом, когда Шарлотт делает шаг вперед, чтобы ее обнять, Симон делает шаг назад. Шарлотт замирает от обиды, но ее тут же охватывает стыд. Симон все знает.

– Сначала мне надо избавиться от вшей, – говорит Симон.

Шарлотт облегченно вздыхает.

Виви дергает Симон за подол грязного платья и тянет вверх ручки.

– Скоро, моя дорогая, скоро, – говорит ей Симон.

– Тебя выпустили!

– Пока да.

– Как тебе удалось выбраться?

– Не стоит даже пытаться разобраться в нацистской логике. Но первым делом – самое главное. У тебя есть что-нибудь – уксус, оливковое масло, майонез?

Все это хорошо известные средства от вшей. Шарлотт отвечает, что уже и не помнит, когда у них было хоть что-то из этого списка, но вспоминает про тюбик вазелина, который Джулиан как-то принес для Виви, от ее сыпи. Все вместе они возвращаются обратно к подъезду.

На лестнице они сталкиваются с консьержкой, которая спускается вниз, им навстречу, на каждом шагу тяжело топая своей больной ногой. Симон отступает вбок и вжимается в стену. Консьержка кладет ей на плечо руку и мягко отодвигает от стены.

– Добро пожаловать домой, мадам Галеви, – говорит она, и голос у нее добрый, хотя в прежние времена она решительно не одобряла Симон. Консьержка находила ее слишком дерзкой.

– Почему ты так себя повела с мадам Рэ? – спрашивает Шарлотт, когда они снова начинают подниматься по лестнице.

– Это рефлекс. В лагере нам запрещалось смотреть на охранников. Если мы проходили мимо одного из них в коридоре или на лестнице, нужно было прижаться к стене. И если ты этого не делал… – Она не договорила.

– Но каким же образом мадам Рэ могла узнать о том, что ты была арестована?

– «Радио-подъезд», – отвечает Симон, используя всем известное словечко для обозначения слухов, которыми постоянно обменивались консьержки. – Не меня одну выпустили из Дранси. Помнишь месье Бенди, хозяина кафе на рю дез Эколь? Он еще пытался с нами флиртовать? Они его арестовали, потом освободили, а вскоре снова арестовали. Они так иногда делают. Мне кажется, это часть их обычного садизма.

– А что с Софи? Что-нибудь известно? – спрашивает Шарлотт, отпирая дверь квартиры.

– Они с мамой не знали, что меня арестовали, слава тебе господи. И спасибо тебе, что им не сказала. Последнее, что я слышала, – они по-прежнему в безопасности, на юге.

Шарлотт заходит к себе в спальню, возвращается с тюбиком вазелина, чистым бельем и платьем и передает все это Симон.

Симон с удивлением разглядывает вазелин.

– Каким чудом тебе удалось это раздобыть?

– Повезло, – слишком быстро отвечает Шарлотт. – Ну и пришлось отстоять чудовищную очередь. А еще у меня есть немного черного хлеба и чуточка колбасы, – добавляет она, направляясь в сторону кухни.

– Хлеб, колбаса, вазелин… Признайся, Шарлотт, у тебя завелся любовник с черного рынка.

– Да у меня их десятки. Но пойдем я тебя покормлю.

– Нет, самым первым делом – избавиться от вшей. А то я себя человеком не чувствую. – Симон забирает у Шарлотт чистую одежду и вазелин. – Я пошла в баню. – Она колеблется. – Они ведь все еще открыты, да?

– И набиты битком.

– Тогда мне лучше поспешить. Я приду прямо в лавку, уже новой женщиной.

Через час Шарлотт поднимает голову от счетов, которые пыталась свести к балансу, и видит Симон, она стоит на улице около магазина. Длинные темные волосы все еще мокрые, и платье висит на ней, точно на огородном пугале. До Оккупации у них был примерно один размер, теперь же Шарлотт исхудала до неприличия, а Симон похожа на скелет. Она заглядывает в окно, пытаясь рассмотреть, есть ли кто – и кто именно – внутри. Убедившись, что в магазине только Шарлотт, открывает дверь и заходит. Когда-то Симон была совершенно бесстрашной. Лагерь научил ее бояться.

Шарлотт варит желудевый кофе – это одно из названий хитроумного по составу, но ужасного на вкус эрзаца, – и они, примостившись за стойкой на высоких табуретах, тихо беседуют, замолкая, когда в магазине появляется очередной покупатель. Кое-кто из завсегдатаев, завидев Симон, замирает, будто встретил привидение. Потом подходит к стойке. Кто-то обнимает и целует ее, кто-то жмет руку и говорит, как счастливы они ее видеть. Никто не спрашивает, где она была. Все знают. Никто не спрашивает, каково это было. Никому не хочется знать.

Шарлотт тоже не хочется этого знать – не больше, чем Симон хочется об этом рассказывать, но Симон иначе не может, и у Шарлотт не остается другого выбора, кроме как слушать ее рассказы о голоде и ужасной тесноте; о грязи и болезнях; об унизительных мелочах вроде переполненной параши и тех ситуаций, когда одним женщинам приходилось служить живым прикрытием для других, у кого случались месячные, чтобы обеспечить им хотя бы видимость приличий; о беспричинном насилии. Но хуже всего, рассказывает Симон, была бесчеловечная сортировка людей для отправки на депортацию. Это воспоминание заставляет ее умолкнуть.

– Я зашла к себе на старую квартиру, – говорит она через некоторое время. – Там живут какие-то незнакомые люди. Что хуже всего, французы. Хотя, реквизируй ее немцы, это было бы ничем не лучше.

– Переезжай на квартиру к нам с Виви. – Шарлотт даже думать не хочется, что Симон может решить поселиться в задней комнатке в магазине, пусть там и нет никаких следов пребывания Джулиана. Она заботится о том, чтобы он ничего после себя не оставлял, но ей кажется, что даже воздух в комнатушке пропитан его запахом, вонью их страсти, того беззакония, которое они там творят. Она уверена, что любой – особенно человек с таким тонким чутьем, как у Симон, – обязательно это почувствует.

Симон благодарит ее, но говорит, что в Париже ей оставаться нельзя.

– В этот раз они меня выпустили, но это не значит, что не арестуют снова. А во второй раз шансов быть отправленной на депортацию гораздо больше.

– Куда же ты поедешь?

Прежде чем Симон успевает ответить, звякает колокольчик и в лавку входит Джулиан. Завидев Симон, он замирает, но, в отличие от многих других завсегдатаев, не спешит к ней с приветствиями. Он бросает быстрый взгляд на Шарлотт. Она поднимает на него глаза – и тут же отводит их в сторону. Больше ничего и не нужно. Шарлотт мгновенно это понимает, потому что ей довелось наблюдать такой обмен взглядами, пускай и не в столь несчастных обстоятельствах.

Незадолго до их с Лораном свадьбы его родители давали в их честь прием. Мир катился к войне, но формальности было необходимо соблюсти. Когда мир катится к войне, соблюдать формальности важнее, чем когда-либо. Она до сих пор помнит, как город за открытой балконной дверью медленно тонул в синих сумерках и запах выхлопных газов с улицы внизу мешался с ароматом дорогих духов. Какая-то женщина, постарше, в костюме от Шанель, который она тоже прекрасно помнит, подошла к Лорану и поцеловала его в одну щеку, потом в другую. В этом не было ничего необычного. Но то, как ее пальцы задержались у него на локте, его явный дискомфорт, когда их с Шарлотт представили друг другу, – все это выдало их с головой.

– Вы с ней были любовниками, – сказала Шарлотт, когда та женщина отошла.

Он отрицательно покачал головой, но жест вышел не слишком убедительным. Настолько хорошо она тогда знала Лорана – и настолько хорошо Симон знает ее сейчас.

Симон молча наблюдает, как Джулиан снимает с полки книгу и, едва взглянув на название, ставит обратно, потом берет еще одну, тоже возвращает на прежнее место и выходит из магазина.

– Теперь мне понятны вазелин, хлеб и колбаса, – отмечает она, стоит ему оказаться за дверью.

Шарлотт даже не пытается ничего отрицать. Будет только хуже. Она знает, что объясняться тоже не стоит, но иначе она просто не может.

– Виви была больна и голодала.

– А ты знаешь в Париже хоть кого-то без этих проблем? Кроме как мерзких бошей и их collabos?

– Это он подкупил охрану, чтобы передавать тебе посылки.

– Без него я бы вообще там не оказалась.

– Он армейский врач, а не охранник, не гестаповец и не СС.

– Он – бош.

У Шарлотт имеется еще одно объяснение, но его-то она предоставить не может. Это значило бы выдать тайну Джулиана. А Симон возненавидела бы его только сильнее.

Симон встает.

– Куда ты?

– Я же тебе сказала. В Париже мне оставаться нельзя.

– Да, но куда ты отправишься?

Симон улыбается. Теплоты в ее улыбке нет.

– Я бы и раньше тебе не сказала. Это было бы опасно как для тебя, так и для меня. И уж точно не скажу теперь.

– Ты думаешь, я тебя выдам?

Симон продолжает глядеть на нее еще одно долгое мгновение.

– Я не знаю, что думать. Считала, что знаю, но это не так. Больше не так.

* * *

До конца войны она еще дважды получает новости о Симон. Месье Грассэн, энтомолог, друг ее отца, во время одного из своих визитов рассказывает ей, что Симон скрывается где-то на юге. Где именно, он не говорит. Шарлотт убеждает себя, что это обычная конспирация, а не недоверие лично к ней. А потом, уже в лагере, одна женщина, которая знала их обеих еще до войны, сообщает ей, что Симон снова арестовали. И в этот раз в лотерее с депортацией ей не повезло.

Она говорит Джулиану, что тот должен перестать приходить в магазин. К Симон это не имеет никакого отношения. Ну, может, какое-то и имеет. Но главное то, что ей страшно. Это слишком опасно, настаивает она. Он с ней не спорит. Он даже не пытается попрощаться. По крайней мере, с ней. Но подхватывает на руки Виви, обнимает ее на секунду и говорит ей быть хорошей девочкой и слушаться свою maman. Потом пытается спустить ее на пол, но Виви продолжает за него цепляться. Он неохотно разжимает ее ручки.

– Будь все по-другому… – говорит он, гладя Виви по голове.

– Но все именно так.

Шарлотт становится стыдно за жестокость этих слов. Сколько раз он говорил о детях, которых мечтает когда-нибудь завести. Это вовсе не из желания продолжить собственный род, поясняет он, хотя это ей и так ясно. Постепенно она узнаёт его все лучше. Он один из тех людей, чья доброта особенно проявляется в отношении к детям. У нее есть подозрение, что он любит их больше, чем она. Шарлотт любит Виви, своего собственного ребенка, но дети в общем и целом бурного восторга у нее не вызывают.

Однажды поздней ночью, когда они разговаривают в комнатушке за магазином, – их отношения состоят не исключительно из секса – она спрашивает его, почему он никогда не был женат.

– Я был помолвлен.

– Что случилось?

– Случился «Закон об охране германской крови и чести».

– Они забрали твою невесту?

Он качает головой и улыбается, но не той улыбкой, которая говорила ей, что он был когда-то счастлив и, может, еще будет, – нет, это какая-то страшная гримаса.

– Скажем так, она передумала. Я ее не виню. Я не в том положении, чтобы кого-либо винить. Согласно «Закону об охране германской крови и чести» любые сексуальные отношения или брак между немцами и евреями – тяжкое преступление. Она – добропорядочная немка. Я – еврей, лишившийся своих корней.

Она пытается уверить себя, что всему виной память о жестокости его невесты, но знает, что дело в ее собственных нуждах. Она говорит ему, что он может приходить по ночам, когда в магазине никого нет – когда никто его не увидит.

Несколько раз в неделю, заперев магазин после закрытия, она отпирает его снова, стоит городу погрузиться в темноту. Он проскальзывает внутрь – так осторожно, так незаметно, будто его и вовсе нет. Однажды, когда он уже собирается отворить дверь, из-за угла на их улицу сворачивает какой-то человек. Джулиан отпускает дверную ручку и идет дальше, дергая ручку каждой двери, притворяясь, будто он на дежурстве и проверяет, все ли надежно заперто на ночь. Какое-то время спустя она слышит из задней комнаты, как снова лязгает дверная ручка, и ждет звука его шагов в магазине. Но их нет. Тишина. Через секунду кто-то стучит в окно. Закутавшись в кофту, она выходит в магазин. По другую сторону стекла – человек с неподвижным лицом. Стараясь не выдать своего отвращения, она указывает на табличку, где написано «Закрыто». Но он все же открывает дверь, сует свое страшное лицо внутрь и сообщает ей, что она забыла запереть на ночь дверь.

– Вам повезло, – говорит он. Слова, протискиваясь между его неподвижных губ, звучат неразборчиво. – Тут по улице бош проходил, проверял. К счастью, он не принадлежит к эффективным представителям высшей расы.

Поблагодарив его, она пытается закрыть дверь, но он ее останавливает.

– Ребенок в задней комнате? – спрашивает он.

Она кивает.

– Хорошо. Я сообщу мадам Рэ, что вы обе в безопасности. Она беспокоится всякий раз, как вы не ночуете дома.

Шарлотт пускается в объяснения насчет затемнения на улицах, закрытого метро и сломанного велосипеда и уже в середине своей речи понимает, какая это ошибка. Она не обязана ничего ему объяснять, тем более вдаваться в такие подробности.

Когда он уходит, она запирает дверь. Немного погодя опять слышит, как кто-то дергает за ручку. Это может быть человек с ужасным лицом, но она знает, что это не так. Это Джулиан. Она лежит, застыв, пока стук не прекращается, и ненавидит себя за эту жестокость, но и его тоже – за то уязвимое положение, в котором она из-за него оказалась. Вот только ей прекрасно известно, что дело не в нем. Она сама, по собственной воле поставила себя в эту ситуацию.

Следующим вечером она отправляется ночевать домой. Консьержка ее уже ждет. Она пока еще не начала подносить к виску палец, пришептывая что-то о les boches. Пока она просто отмечает вслух, как хорошо выглядит крошка Виви, и щиплет ее за щеку. Виви пытается отодвинуть ее руку своим крохотным кулачком.

Консьержка и ее приятель с гротескным лицом – не единственный страх в жизни Шарлотт. Французские мужчины и женщины все так же выдают немцам своих соседей-евреев, но теперь к ним присоединились и другие патриотично настроенные французы, которые стучат на своих сограждан относительно совсем других преступлений, иногда – реальных, иногда – воображаемых, а порой придуманных нарочно, чтобы свести старые счеты. Всем известно, что отрицать свое еврейство бессмысленно; и точно так же суда, в котором можно было бы оспорить подобные обвинения, не существует. Людей допрашивают за закрытыми дверями, по-тихому судят, приговор выносят шепотом и казнят украдкой. «Любительская месть» – так потом назовет это явление месье Грассэн, друг ее отца из Пале де Шайо, но эти жуткие слова пока принадлежат будущему.

Город кишит слухами о готовящемся штурме. Чем ближе войска союзников, чем очевиднее становится грядущее поражение немцев, тем сильнее накаляется обстановка. Антисемитская пропаганда надрывается все громче, все истошнее, – с плакатов, со страниц газет, из радиоприемников. Саботаж со стороны Сопротивления становится все ожесточеннее, равно как и акты возмездия оккупантам и тем, кто с ними сотрудничает.

Однажды утром, когда они с Виви идут вдоль реки, она замечает на набережной толпу. Крепко сжав ручку Виви, она резко сворачивает, чтобы обойти собравшихся людей. Толпа всегда означает неприятности – так или иначе. Но она реагирует недостаточно быстро. Не успевают они свернуть, как Шарлотт замечает двух жандармов, которые тащат из воды тело. Руки и ноги утопленника обмотаны веревкой, к шее привязан блок известняка. Ей не нужно разглядывать труп – и так ясно, что на теле следы пыток.

– Нацистские свиньи, – выплевывает какой-то мужчина, который стоит с краю толпы. На него шикает стоящая рядом женщина.

«Радио-подъезд» работает вовсю. Гестапо тут ни при чем. Погибший – хорошо известный в городе коллаборационист. Их с женой частенько видели в компании немецких чинуш поглощающими говяжьи турнедо под сент-эмильон в «Ле Гран-Вефур», ресторане, расположенном прямо под квартирой, где, как всем известно, живет и прячет своего мужа-еврея Колетт[51].

В воздухе пахнет возмездием. Шарлотт так никогда и не удалось выяснить, откуда консьержке стало о них известно. Быть может, той ночью, когда человек с восковым неподвижным лицом застал Джулиана у ее дверей, он оказался на ее улице не случайно. Может, он давно за ней наблюдал. Она иногда видит его в их районе – он несет свое одинокое дежурство, отчитывая женщин, которые отвечают на взгляды бошей; мужчин, которые дают им прикурить – или прикуривают у них сами; даже детей, которые зачарованно смотрят на оружие, на форму, на легковые машины и грузовики оккупантов. А может, это Симон кому-то что-то сказала и пошли пересуды. Après les boches, – шипит консьержка, когда Шарлотт проходит мимо, но в первый раз никаких жестов не делает. Во второй – подносит пальцы к виску и нажимает на воображаемый курок.

Шарлотт говорит Джулиану, что он должен перестать приходить в магазин – и ночью, и днем. И снова он не спорит. Ему известно, каково это – жить в постоянном страхе, что тебя разоблачат.

Несколько месяцев спустя, отпирая магазин, она находит у дверей картонную коробку. Поначалу она думает, что это пришли книги. Культурная жизнь города странным образом идет своим чередом, несмотря ни на что. В Пале де Шайо дают «Травиату». На аукционе в отеле «Друо» полотно Матисса продано больше чем за четыреста тысяч франков, а еще одно, кисти Боннара, – больше чем за триста тысяч. Люди шепчутся, что картины эти краденые либо конфискованные, но это никого не останавливает, когда наступает очередь поднимать табличку или выкрикивать новую сумму. Издательства процветают, и не только благодаря свежим изданиям, но и из-за французских переводов немецкой классики и нацистской пропаганды. Даже спортивная жизнь и та продолжается, хотя скачки на ипподроме теперь проводятся не четыре, как раньше, а всего два раза в неделю.

Шарлотт отпирает дверь, заводит Виви в лавку и возвращается за коробкой. Та оказывается слишком легкой для книг. Уже в магазине, опустившись на колени, открывает коробку. Внутри три картофелины, буханка хлеба, немного масла для жарки и молоко. Все еще стоя на коленях, склонившись над этими сокровищами, она начинает рыдать. В ту ночь дверь лавки остается незапертой. К принесенным им продуктам это не имеет никакого отношения, только к тому факту, что он оставил их ей, несмотря на то что она его прогнала. Быть может, между ними все-таки существует что-то вроде любви.

Но это просто невозможно. В те не столь нежные мгновения на ее диванчике, когда они лежат, потные после секса, терзающиеся виной от полученного удовольствия, она смотрит на него и видит отражение своих собственных слабостей. Они оба скомпрометированы. Хуже того, обречены.

А бывает, что она смотрит на него и разрывается от жалости при мысли о той чудовищной ситуации, в которой он находится. Для него это непрерывная пытка. Это слышно по голосу, когда он поминает свою страну или своих соотечественников. Это видно по тому, как напрягаются все его мышцы, когда он снова надевает свою ненавистную форму. Однажды он шепчет ей в темноте, что ждет того дня, когда союзники наконец победят. Только тогда Германия сможет вырваться из этого безумия. И сколько раз он говорил ей, что они с Виви – его единственное спасение. Он лжет всему миру, предал родных, творил страшные вещи. Только благодаря их отношениям в нем осталось еще хоть что-то человеческое. И тогда она обнимает его и говорит, что он не арестовал ни одного еврея, что семью ему все равно не удалось бы спасти и что ей он не лжет. У нее нет уверенности, что хоть что-то из этого правда, но она знает, что его боль реальна, так же реальна, как ее стыд. Иногда после того, как он надевает эту свою ненавистную форму и уходит, она смотрит на себя в надтреснутое зеркало и одними губами произносит те самые слова, которые, как она клялась, к ней не относятся. Collabo horizontale. Чего удивляться, что они так цепляются друг за друга.

А потом, ранним утром шестого июня, случается то, чего ждет весь Париж, вся Франция, ждут абсолютно все, даже – втайне – Джулиан, ждут с ужасом или с надеждой. Союзники высаживаются на французскую землю. Новости достигают Парижа на следующий день. «Радио-Пари» сообщает, что атаки союзных войск были отбиты практически повсюду, но контролируемой немцами станции больше никто не верит – если ей вообще когда-либо верили. Освобождение неминуемо. Джулиан подтверждает это предсказание. В госпитале, где он служит, в воздухе носится паника, и среди солдат тоже; паникой разит от других офицеров, а он сам, шепчет он ей в надежной темноте их каморки, чувствует лишь радость, которую ему приходится прятать за маской бравады. Но, опять же, кто, как не он, – мастер маскарада?

Количество актов саботажа растет как на дрожжах. Взлетают на воздух железнодорожные пути, перерезаются телефонные кабели. Немцы устраняют повреждения. Сопротивление повторяет все снова. Из мести, а может, всего лишь из страха немцы все чаще проводят аресты, облавы, захватывают и казнят заложников.

Даже осторожным и неприметным обывателям, тем, кто всегда старается держаться подальше от неприятностей, ясно: немецкое присутствие в городе усыхает. Один за другим мимо громыхают на фронт грузовики с годными к строю мужчинами, многие из которых совсем не так уж годны. Джулиан пока остается при своем госпитале, но сколько это продлится, сказать невозможно. Даже тот высокопоставленный чиновник, чей сын обязан ему жизнью, больше не может его оградить. Серые мышки в своей мешковатой, унылой форме семенят, спеша, к грузовикам и тащат за собой чемоданы. Когда одна из них роняет чемодан, тот, подпрыгнув, раскрывается, и оттуда на мостовую вываливаются несколько шелковых шарфиков, модная шляпка и фарфоровый сервиз, аккуратно завернутый в газету. Вокруг начинает собираться толпа, и мышка сбегает, бросив свои военные трофеи. Чиновник, который пытается потихоньку засунуть картину в ожидающий его автомобиль, подвергается нападению толпы, которая отнимает у него добычу. Слух об этом разносится по городу, и с каждым пересказом спасенная картина приобретает все большую ценность, а автор – все большую известность. Под конец те люди, которые никогда не видели полотна и не представляют себе его размера, клянутся, что это был «Плот “Медузы”» Жерико[52]. Немецкий чинуша пытался сбежать с символом французского культурного наследия.

Чтобы доказать парижанам, что вермахт – все еще сила, с которой стоит считаться, немцы организуют парад: солдаты в форме, автомобили, артиллерия проходят строем по авеню де л’Опера. Последний немецкий парад в Париже, хотя никто пока об этом не знает, – но войск у немцев осталось так мало, что первые ряды пробираются обратно и маршируют по авеню по второму разу, надеясь обмануть парижан.

Джулиан мечется между оптимизмом и отчаянием. Как бы он ни ждал того времени, когда Германия снова станет самой собой, ему самому, по его выражению, предстоит попасть из огня да в полымя. Его соотечественники, страдающие от голода, пережившие бомбардировки, раздавленные и униженные, будут винить в поражении армию. А единоверцы будут проклинать его за предательство.

В День взятия Бастилии Шарлотт спускается из квартиры в подъезд и видит, что будка консьержки задрапирована красным, белым и синим.

– Vive la France, – произносит с улыбкой консьержка. Ее палец взлетает к виску, и улыбка оборачивается оскалом. – Après les boches, – шипит она.

Шарлотт поспешно проходит мимо нее, на улицу, и попадает в самый разгар трехцветного карнавала. Со стен свисают красные, синие, белые полотнища; те же цвета носят на себе люди – женские шарфы, мужские галстуки, детские фартучки и рубашки. Ей приходит в голову мысль вернуться в квартиру, чтобы они с Виви тоже могли переодеться, – они такие же француженки, как и все их соседи, – но это означает снова проходить мимо консьержки. Нет, дело не только в этом. У нее такое ощущение, будто она больше не имеет права носить эти цвета. Как и Джулиан, она разрывается между радостью и отчаянием.

Гармонист на углу играет «Марсельезу». Он окружен толпой. Люди поют, и по лицам у них текут слезы. На другом углу еще один гармонист и еще одна толпа, и так продолжается всю дорогу, пока они с Виви не добираются до книжной лавки. На площади Мобер, у Сорбонны, тоже собрался народ: сотни, а может, тысячи людей поют и размахивают флагами. Неужели они их прятали все это время с тех пор, как в город вошли немцы? Или сшили сейчас, за одну ночь? Этого ей почти достаточно, чтобы забыть свои страхи. Дальше, на Порт-де-Ванв, сжигают чучело Гитлера. И страх возвращается. Она ненавидит фюрера не меньше, чем ее соседи, но она распознает черное подбрюшье эйфории. Торжество обернется возмездием. Она знает это так же хорошо, как знает собственную вину.

Несколько дней спустя из Сены выуживают еще два тела, руки и ноги связаны, к ногам привязан известняковый блок. Тошнотворная ирония состоит в том, что каменные блоки недостаточно тяжелы, чтобы долго удерживать тело под водой. Достаточно пары дней, иногда пары часов, и тела всплывают. Шарлотт – и не одной ей – приходит в голову, что камни привязывают без цели удержать тела, не дать всплыть, а именно чтобы они всплывали, точно мрачные предвестники французского будущего. А быть может, те добропорядочные французы и француженки, которые решили свести с кем-то счеты, не были достаточно терпеливы. Им не хотелось ждать год или даже месяц, пока плоды их трудов наконец предстанут перед всеми. Им хотелось, чтобы об их мести стало известно немедленно.

Мысленно Шарлотт готовит доводы в свою защиту. Она, конечно, перешла черту, но она никогда не сотрудничала с немцами в буквальном смысле. Она не стучала на евреев, не предоставляла информацию властям. Она согрешила, но не смертельно. Эти оправдания очень похожи на те, что она изобретает, чтобы утешить Джулиана, и – ей это ясно – столь же надуманны.

Постоянно сражаясь со страхом, она продолжает жить своей жизнью: заботится о Виви, работает в магазине, ходит по бульварам с высоко поднятой головой и улыбкой на губах, потому что она тоже француженка и тоже скоро будет свободной, как и вся остальная страна. Вот только она знает, что это не так. Кошмар закончился. Да здравствует кошмар.

Однажды вечером она возвращается домой и натыкается на консьержку, поджидающую ее в подъезде. Та снова улыбается – все тот же издевательский, словно у черепа, оскал, который Шарлотт успела возненавидеть, – но палец к виску не поднимает и не шепчет о бошах. Просто вручает Шарлотт конверт и не уходит – ждет, когда Шарлотт его откроет. Шарлотт не собирается доставлять ей это удовольствие. Держа конверт в одной руке, сжимая маленький кулачок Виви в другой, она поднимается по лестнице. Только закрыв за собой дверь, вскрывает конверт.

Фотографии, которые она находит внутри, все какие-то мутные. Ей приходится поднести их к окну, куда бьет ослепительный июльский закат, чтобы как следует рассмотреть изображения. Виви следует за ней и тянет ручку взять то, что рассматривает мать. Ей не хочется оставаться в стороне. Но Шарлотт уже успела разглядеть первую фотографию. Она отталкивает руку дочери.

– Нет! – резко говорит она.

Виви начинает плакать. Шарлотт едва ее слышит. Она неподвижно стоит, уставившись на первый снимок. На нем несколько мужчин преследуют какую-то женщину по проселочной дороге. В отдалении виднеется указатель. Она поворачивает фотографию, чтобы попадало больше света. На указателе написано «РЕНН» и нарисована стрелка. Сколько километров – разглядеть невозможно, но это неважно. Ясно, что дело происходит на недавно освобожденных территориях. Она откладывает в сторону первую фотографию. На второй мужчины, догнав, хватают женщину. На третьей женщина распростерта на дороге, а двое мужчин держат ее ноги раздвинутыми так, чтобы камера могла заглянуть ей под юбку. На четвертой еще один мужчина срывает с нее платье. Шарлотт смотрит на последнюю фотографию. Обнаженная женская фигура корчится в дорожной пыли, щиколотки связаны трусами, руки – лифчиком, лицо вдавлено в грязь, задница задрана кверху. На спине крупно нарисована свастика, еще две, помельче, – на каждой ягодице.

Шарлотт рвет фотографии, но изображения уже отпечатались у нее в мозгу. Она думает о том, чтобы бежать. Конечно, ей легко удастся ускользнуть в наступающем хаосе, в особенности потому, что, в отличие от начала Оккупации, когда все бежали из Парижа, теперь беженцы, наоборот, стремятся в город, надеясь, что здесь будет безопасно. «Радио-подъезд» уверенно заявляет, что немцы не станут разрушать город при отступлении, а союзники – бомбить его перед наступлением. В конце концов, Париж – это Париж. Но каким образом они смогут уехать? Поезда практически не ходят. У нее даже велосипеда нет. И куда ей деваться? Кузен Лорана написал ей из Авиньона, что родители Лорана погибли во время масштабных бомбардировок в мае. Она уже давно не получала весточки от отца, и теперь, когда места, где он скрывался, прежде оккупированные итальянцами, перешли под контроль немцев, она тревожится о нем еще больше.

Через две недели после Дня взятия Бастилии она приходит в магазин и обнаруживает на крыльце еще одну коробку. В этот раз достаточно тяжелую, чтобы в ней могли быть книги. Она отпирает лавку, затаскивает коробку внутрь и усаживает Виви в детском тупичке с книжкой с картинками и тряпичной куклой. Вся эта суета занимает некоторое время, но наконец она возвращается к коробке. Ветхий от многократного использования картон – дефицит не позволяет ничего выбрасывать – поддается легко. Она раскрывает коробку. Внутри никаких книг. Только известняковый блок. Нет, погодите, это еще не все. Рядом с большим блоком лежит камень поменьше. Взрослый камень и детский камень. Какую-то секунду она думает, что ее сейчас вырвет. Потом тошнота проходит, но страх остается. Конечно, они не станут убивать ребенка. Если только не решат, что это – маленький фриц. По срокам такое явно невозможно, но людям, охваченным жаждой мести, не свойственно проверять свидетельства о рождении.

Джулиану о «посылке» она не говорит ничего, равно как и об угрозах консьержки, и о фотографиях. Помочь он все равно не может. Он и есть ее проблема. Кроме того, ей и не нужно рассказывать ему, что происходит. Он знает. Знает лучше, чем она сама. До нее доходят слухи, а у него есть доступ к информации. Рапорты до сих пор поступают, папки пополняются, хотя немцы уже больше ничего не читают. Они слишком заняты спасением собственных шкур. Но не Джулиан. Он полон решимости спасти их с Виви. Может, он пытается облегчить свое чувство вины за то, что выжил. Может, он просто порядочный человек. А может, – и эту мысль она упорно пытается выкинуть из головы – он ее любит. Он придумывает все новые способы, и каждая идея еще более дикая, чем предыдущая.

Однажды, в комнатке за магазином, он предлагает ей очередной план – взять их с Виви с собой в Германию, когда его эвакуируют. Это будет сложно, но не невозможно, поясняет он.

– Я знаю, что ты после всего этого думаешь, – он обводит рукой каморку, будто она воплощает собой весь оккупированный Париж, – но это не настоящая Германия. Оккупанты – это не настоящие немцы.

– Ты – оккупант.

Она чувствует, как его голова дергается у нее на плече, будто она дала ему пощечину.

– Прости, – говорит она.

– Мы могли бы поехать в какую-нибудь другую страну. Будет не так уж сложно потихоньку перебраться в Швейцарию или в Португалию.

– Это невозможно. Тебя застрелят за дезертирство, не успеем мы еще добраться до границы.

Оба отмечают это «мы». Пускай только на секунду, но она всерьез раздумывала над его планом.

Он говорит, что не может представить себе будущего без нее и Виви. Они помогли ему остаться человеком. Они дают ему надежду.

Она не говорит ему в ответ, что не может представить себе будущего без него. До конца своей жизни, всякий раз, как она на него посмотрит, – сидящего напротив нее за столом или лежащего рядом в постели – она будет сталкиваться лицом к лицу со своим позором. Она все еще думает, что сможет это пережить.

Ей ничего не остается, кроме как ждать и надеяться. По крайней мере, новых трупов из Сены больше не вылавливают. Может, худшее уже позади. Жажда мести утолена. Когда немцы наконец уберутся восвояси, горячие головы остынут. Когда Париж станет самим собой и на бульварах снова будет полно гуляющих, а в магазинах – продуктов, когда в ресторанах снова начнут подавать стейки и пикальное мясо, улиток и шампанское, когда в музеях снова можно будет поглядеть на шедевры, а не на голые стены, где они висели до того, как их сняли и увезли в шато и аббатства по всей стране ради сохранности, – если, конечно, их не умыкнул Геринг со своими подручными, – тогда людям интереснее будет наслаждаться жизнью – исконное парижское времяпрепровождение, – чем сводить счеты. Кроме того, в чем же, собственно, она виновата? Она никогда не предоставляла немцам никаких сведений, ни на кого не доносила, напоминает она себе в десятый, в сотый раз. Она никогда не ужинала в обществе немецких чиновников в «Ле Гран-Вефур» говяжьими турнедо, запивая их сент-эмильоном. Она принимала продукты для своего голодающего ребенка и для себя самой от немецкого офицера, который был даже не настоящим немецким офицером, а скрывающимся евреем. Она раз за разом прокручивает в голове доводы в свою защиту, будто одержимая, раз за разом повторяющая одно и то же лишенное смысла заклинание. Но, в отличие от сумасшедших, она прекрасно знает, что в этой мантре нет никакой силы. Она спала с врагом.

Июль переходит в август. Железнодорожные рабочие начинают стачку. Полицейские – следом. На улицах все реже мелькает немецкая военная форма. А те, кто ее носит, больше не расхаживают с хозяйским видом, им не до того, они постоянно настороже, опасаются внезапного нападения. По всему городу начинают вырастать баррикады. Люди – мужчины и женщины – поют, шутят друг с другом, иногда проклинают бошей, громоздя поперек дорог и перекрестков какие-то киоски, булыжники из мостовой, скамейки, ржавые автомобили и велосипеды и даже уличные писсуары. Дети карабкаются по этим импровизированным сооружениям и съезжают с них, будто с горок. Матери призывают их быть поосторожнее, но без особого пыла. Как вообще можно быть осторожным, если ты охвачен подобной эйфорией? Шарлотт проходит мимо двух девушек – на вид им не больше пятнадцати, обе в шортах и блузках с оборочками, у обеих на шее висят автоматы. Она опять чувствует угрызения совести. Город привык к пальбе. Заслышав выстрелы, люди падают на землю либо прячутся за статуями, колоннами, баррикадами. Когда все прекращается, идут дальше по своим делам как ни в чем не бывало. Это хладнокровие несет в себе не менее мощный посыл, чем прямое сопротивление.

Джулиан перестал приходить в магазин в рабочие часы, но однажды ближе к вечеру все-таки появляется и начинает перебирать книги. Он старается быть как можно незаметнее, но эти усилия тщетны – немецкие офицеры больше не шляются на досуге по магазинам, они либо выполняют приказы, либо пытаются измыслить способ выбраться отсюда живыми. Он дожидается времени закрытия, потом говорит ей, что побудет в задней комнатке, пока она запирает двери. Она умоляет его уйти, но он говорит ей, что у него имеется еще один план. Он больше не будет пытаться убедить ее бежать вместе с ним. Сейчас речь о том, чтобы спасти ее и Виви. Она уже устала от его изощренных схем, но удержаться невозможно.

Наконец она запирает двери лавки и идет в заднюю комнатку. Он читает книжку Виви, сидящей у него на коленях. Уже не в первый раз ей приходит в голову, как сильно будет скучать по нему ее дочь. О том, что будет чувствовать она сама, Шарлотт думать отказывается. Ей и так есть о чем беспокоиться.

Все так же держа Виви на коленях, переворачивая страницы, он начинает излагать свою новую идею. Она отвечает, что это слишком опасно. Он возражает, что нет, напротив, это будет для нее самое надежное место. Как армия уберегла его от концентрационных лагерей, это убережет ее от ужасов массовой истерии. Чем настойчивее он говорит, тем больше она убеждается, что изо всех порожденных им планов этот – самый безумный.

– Это исключено, – говорит она, как только он замолкает. – Я на это не пойду. Я просто не могу этого сделать. Это аморально.

Последнее слово она произносит почти шепотом. Ей прекрасно известно, что у нее нет на него права.

Два дня спустя из Сены вылавливают очередной труп. Собравшаяся толпа наблюдает за операцией с нездоровым любопытством. Шарлотт в этой толпе нет, но она узнаёт эту историю позже.

– Женщина! – кричит кто-то из зевак, когда тело со связанными руками и ногами вытаскивают из воды. В отличие от мужских трупов, которые находят одетыми, пускай одежда и изодрана, на этом оставлено одно только нижнее белье. Жандармы накрывают тело, но многие успевают прочитать вырезанные на спине у несчастной слова. Труп раздуло, а кожа сморщилась от долгого пребывания в воде, но слова все еще вполне можно разобрать.

Collabo horizontale.

Сперва Шарлотт отказывается верить слухам насчет того женского трупа, но вокруг все только об этом и говорят. А потом месье Грассэн, старый друг ее отца, заходит в магазин и рассказывает ей, что это вовсе не слух, а обыкновенная ошибка.

– Ребята в одной из отколовшихся групп немного увлеклись. Рано или поздно такое должно было случиться. – А потом произносит те слова, которые ее окончательно убеждают: – Любительская месть.

Она вздрагивает.

– Вот поэтому-то я здесь. Это только между нами, но я слышал, как называлось твое имя. Знаю, правды в этом никакой нет, – быстро продолжает он, удерживая ее взгляд, заставляя ее разделить эту ложь. Если ложь не будет общей, то совесть не даст ему выполнить обещание, данное ее отцу. Он – часть Сопротивления. Он не может спасти collabo. – Но я больше не хочу ошибок. Будет лучше, если вы с ребенком оставите Париж.

Она начинает перечислять препятствия, которые делают это невозможным. Он ее прерывает. Он уже обо всем договорился с одним своим товарищем. Им с Виви надо быть завтра в два после полудня в кафе на площади Пигаль. Ей нужно иметь при себе томик «Саламбо» Флобера. Молодой человек будет держать книгу стихов Луизы Коле. Месье Грассэн улыбается: «Тайные знаки интеллигенции». И они сразу отправятся на юг.

Она повторяет, что у ее велосипеда отсутствует заднее колесо. Он отвечает, что у его человека будет при себе лишний велосипед. С корзинкой для ребенка. Есть одна ферма, до которой они с легкостью смогут добраться еще до темноты.

– Это будет опасно, – добавляет он. – Казалось бы, боши должны сдаться теперь, когда им известно, что проиграли, но им просто не хватает гибкости, чтобы сменить курс. И человечности тоже. Вместо этого они только зверствуют еще сильнее. Точно загнанное в ловушку животное. И все же для вас с ребенком сейчас опаснее оставаться здесь.

Все это он говорит ей очень быстро. Ему явно не терпится убраться отсюда поскорее. Она идет за ним к двери и спрашивает об отце. Он отвечает, что уже некоторое время ничего от него не слышал.

– Он бы настоял на вашем отъезде. Сам же он уехал.

Она благодарит его, не добавив, что отец спасался от немцев, а она бежит от собственных соотечественников. Тут ей приходит на ум консьержка. Соотечественница.

На следующее утро она пакует небольшой чемодан – немного одежды для нее и для Виви и остатки тех продуктов, которые в последний раз приносил Джулиан. Она так и не видела его с тех пор, как тремя днями раньше он приходил в магазин с очередным своим невозможным замыслом, но даже если бы он пришел, она не сказала бы ему о том, что уезжает. Как она может сказать немецкому офицеру, пускай даже и не настоящему немецкому офицеру, пускай даже и такому, которому она начала доверять, что ее вывозят из города участники Сопротивления? Кроме того, ей не хочется прощаний.

Тот день выдается теплым, но облачным. В воздухе пахнет дождем, однако с неба пока не капает. Она воспринимает это как доброе предзнаменование. Вот до чего она дошла – гадает по погоде. Когда она подходит к кафе, то замечает два велосипеда, прикованных цепью к столбу. На одном позади седла приторочена большая корзина. Умудряясь держать сразу и Виви за руку, и чемоданчик, одновременно прижимая к груди томик Флобера – так, чтобы название было на виду, – она лавирует между уличными столиками и заходит внутрь. Глаза не сразу привыкают к полутемному залу. За столиком в углу сидят двое мужчин, за другим – мужчина и женщина. Никто не сидит в одиночку. Ни у кого нет никаких книг. А потом она ее замечает. Книга лежит на одном из пустующих столиков. Она делает шаг ближе, чтобы прочесть название на обложке. «Fleurs du midi», автор – Луиза Коле. Может, он отошел в туалет. Вот только она знает, что это не так. В подобной ситуации никто не станет отходить в туалет. Она осторожно обводит взглядом кафе. За ней наблюдает официант. И неторопливо направляется к столику с книгой.

– По крайней мере, – шепчет он, подбирая книгу и начиная протирать стол, – это не были суки жандармы. Теперь бошам самим приходится делать за себя грязную работу.

Тряпка совершает круг за кругом по заляпанной поверхности, стирая пятна, и она уже больше не может сказать, вино это было или кровь. Все еще стискивая ручку Виви и прижимая к себе томик Флобера, она выходит из кафе и останавливается, замявшись, возле велосипедов. Ничто не мешает ей взять и уехать из города самостоятельно. Кроме цепи, которой оба велосипеда прикованы к столбу.

Тем вечером она уже собирается закрывать магазин, когда внутрь проскальзывает Джулиан. Он рассказывает ей о трупе женщины, найденном в Сене.

– Это была ошибка, – говорит она.

– Плохое утешение для этой женщины. – Он косится в сторону Виви. – Или ее детей, если у нее они были.

И повторно излагает ей все тот же план.

– Хорошо, – говорит она.

* * *

Всего одно слово в ее документах – и дело сделано. Джулиан просто вписывает в нужном месте juif. А еще приносит ей желтую звезду.

– Ты уверен, что депортаций больше не будет? – спрашивает она еще раз, пришивая на платье звезду.

– Железнодорожные пути подорваны. Кроме того, теперь им плевать на евреев. Они слишком заняты, спасая собственные шкуры. – Тут он улыбается своей страшной улыбкой. Та, для особых случаев, давно исчезла. – Мы слишком заняты, спасая собственные шкуры, – поправляется он.

Несмотря на августовскую жару, она надевает поверх платья пальто. Несколько дней назад двое охранников вермахта были убиты среди бела дня. Одинокий немецкий военный на улице – это очень опасно. Опаснее только одинокий немецкий военный, конвоирующий куда-то женщину с ребенком и звездой на платье. Ее могут попытаться освободить – из лучших побуждений.

Он умудряется раздобыть машину – не джип, а закрытый автомобиль. Они выезжают рано утром; с неба сеются какие-то странные осадки. Клочья пепла планируют вниз, мягкие, как снег, но темнее, и пахнут они гарью. Когда в город вошли немцы, французское правительство жгло свои бумаги. Теперь наступают союзники, и немцы уничтожают все следы своего тысячелетнего рейха.

Они молчат. Он ведет машину, и это занятие поглощает его целиком: надо объезжать баррикады, избегать скоплений людей – неважно, озлобленных или радостных, и не забывать при этом о немецких блокпостах.

Им удается пересечь Сену, но они застревают на подъезде к Сакре-Кёр. Никаких пробок, конечно, нет, но улица запружена толпой, и машина еле ползет. Наконец добираются до Обервилье, где их останавливает немецкий патруль. Шарлотт кидает быстрый взгляд вниз, убедиться, что пальто застегнуто и звезды не видно, и покрепче прижимает к себе Виви. Джулиан негромко разговаривает с патрульными. Что именно говорится, она не слышит, но когда до нее долетает сальный смешок – при этом патрульный машет им, чтобы проезжали, – она понимает, что он принял ее именно за ту, кем она и является.

– Прости, – говорит Джулиан. – Другого способа выбраться не было.

Она ничего не отвечает.

Уже собираясь свернуть на рю Эдуар Ренар, он видит впереди баррикаду. Булыжники, скамейки, фонарные столбы, киоск, шины, которые, верно, были украдены с какого-то немецкого грузовика, кровать, несколько матрасов – всего и не перечислишь – стеной в шесть футов перегораживают улицу от дома до дома. Толпа замечает автомобиль и бросается к ним. Он рывком переключает передачу и летит задним ходом вниз по улице, туда, откуда они только что приехали. На то, чтобы найти объезд, уходит еще сорок минут.

Дранси они чуют задолго до того, как видят: воняет экскрементами и нездоровьем. Надеясь предотвратить заражение, он умудрился добыть в госпитале пузырек с вакциной от тифа. По крайней мере, им с Виви не придется беспокоиться о смерти от естественных причин.

Впереди показываются бараки, каждый пять или шесть этажей высотой, которые обрамляют с трех сторон обширный, покрытый грязью прямоугольный двор. На расстоянии Дранси выглядит не так уж плохо – вроде видавшего виды рабочего квартала, где живут бедняки, живут в грязи и отчаянии, но не в смертельной опасности. Когда подъезжают ближе, она замечает колючую проволоку, натянутую по периметру; еще ближе – и уже можно разглядеть пулеметы на вышках, направленные внутрь, а не наружу. Прожектора нависают над двором, точно гигантские нескладные звери. Сейчас они не горят, но, должно быть, когда темно, их свет ослепляет. Толпы мужчин, женщин, детей бродят туда-сюда по двору, меся ногами грязь. Некоторые просто стоят, глядя перед собой пустыми глазами. Это и есть ее прибежище.

Он останавливает машину на обочине, глушит мотор и поворачивается к ней. Она чувствует его взгляд, но продолжает смотреть прямо перед собой. Он тянется взять ее за руку. Она отстраняется. Он протягивает руку к Виви. Та начинает извиваться у матери на коленях, чтобы придвинуться поближе к нему, но Шарлотт держит ее крепко.

– Ты права, – говорит он. – Кто-то может за нами наблюдать.

Он выходит из машины, открывает пассажирскую дверцу. Со стороны может показаться, что он тащит ее из машины насильно, но на самом деле его прикосновения гораздо нежнее.

Часовой у ворот смотрит, как они приближаются. Собака на коротком поводке настораживает уши, но не рычит. Может, тоже чувствует, что война уже проиграна. Когда они подходят к будке охраны, Джулиан протягивает часовому ее подправленные им документы. Часовой на них даже не смотрит. Она успела расстегнуть пальто. Охранник видит звезду.

Он глядит волком сначала на нее, потом на Джулиана. Его, наверное, раздражает необходимость втиснуть еще одного заключенного – двоих, если считать Виви, – в это переполненное, кишащее заразой болото, хотя лагерь уже не трещит по швам, как это было в разгар облав. Или, может, его злит запоздалый нацистский пыл Джулиана.

Шарлотт проходит в ворота. Слышит, как они лязгают, закрываясь, у нее за спиной. Она не оборачивается. Последнее, чего ей хочется, – это запомнить его лицо.

* * *

Через четыре дня лагерь освобождают. К тому времени никаких документов у нее больше нет, только номер в реестре – но, слава богу, не на руке. Это случалось только в восточных лагерях, как ей станет потом известно.

В лагере царит тот же хаос, что и на улицах. Бойцы из еврейского Сопротивления, французские чиновники, представители союзных войск, мужчины и женщины из общественных организаций бьются с грязью, горем и заразой, пытаясь разобраться с многочисленными проблемами – и с людьми. Бывшие узники проходят врачебный осмотр, заполняют анкеты – не всегда правдиво, – а потом с каждым беседуют. Шарлотт сидит в импровизированном кабинете с Виви на коленях, а исполненная благих намерений, но до предела вымотанная американка задает ей один вопрос за другим. Шарлотт ни разу не говорит, что она еврейка. Не говорит она и того, что это не так. Женщина делает выводы самостоятельно.

Охваченная симпатией к молодой вдове, которая отвечает на безупречном английском, и к ее ребенку, так непохожему на детей, что ей до того приходилось видеть в лагере, – армию покрытых струпьями скелетиков, при взгляде на которых сердце разрывается от жалости, но возмущаются все остальные чувства, – она спрашивает у Шарлотт, не знает ли она в Штатах кого-то, кто бы согласился стать ее спонсором.

Имя возникает словно ниоткуда. Она не думала о нем вот уже много лет. Да и с чего бы? Она видела его всего один раз, когда отец привел его к ним домой на ужин. Она тогда училась в Сорбонне, а он был успешным американским редактором, постарше ее, но все еще достаточно молодой, чтобы с ней флиртовать – вежливо, невинно, очень для нее лестно. На несколько часов он вскружил ей голову.

Она говорит женщине о человеке из Нью-Йорка. Его зовут Хорас Филд. Женщина спрашивает, знает ли Шарлотт, как с ним связаться. Шарлотт не знает. Но тут название тоже всплывает у нее в голове. Он – редактор в издательстве под названием «Саймон Гиббон Букс».

Женщина улыбается. Она – страстный читатель.

– Сейчас это издательство называется «Гиббон энд Филд».

Тринадцать

И снова Шарлотт умалчивает о своей национальности, и снова – как та социальная работница в Париже – рабби из Боготы делает самостоятельные выводы.

Она мучилась над своим письмом – или, скорее, над тем, стоит ли его писать вообще, – не одну неделю. Отвечать на то письмо означало нарываться на неприятности. Чем меньше у нее и у Виви было связей с собственным прошлым, тем в большей они были безопасности. Ей никогда не приходилось слышать, чтобы collabos преследовали по всему земному шару, как это случилось с нацистами, но ей грозило разоблачение, а некоторые французы предпочитают месть сервированной и в холодном виде. И все же – она была у него в долгу, верно? Она никак не могла выкинуть из головы фотографию, виденную ею в одной французской газете вскоре после Освобождения. Из дверей отеля «Мёрис» выводят толпу немецких пленных с поднятыми руками. На улице беснуется толпа – мужчины, женщины, дети пляшут вокруг них, смеясь, ухмыляясь, оплевывая немцев. Она была уверена, что в задних рядах она узнала Джулиана, хотя в свое время навидалась женщин, которые, сидя в затемненных кинозалах времен Оккупации, без тени сомнения узнавали в кадрах кинохроники своих мужей и сыновей. И все же, если верить письму рабби из Боготы, страхи Джулиана относительно своей судьбы в Германии, которая, как он думал, избавилась от сумасшествия, оправдались. У коренных немцев не было никакого желания помогать еврею. Разве не из-за евреев началась эта война, в которой они так пострадали? И евреи тоже не собирались помогать предателю, еврею, который убивал евреев, фальшивому нацисту, который был гораздо хуже настоящих, потому что уж он-то должен был знать, как нельзя поступать. И все же он смог выбраться в Колумбию без какой-либо поддержки со стороны разнообразных агентств, организованных для помощи еврейским беженцам. Ей вспомнилось ее собственное собеседование с той американкой, и ее чувство вины достигло очередного дна. Наконец, после долгих лет, ему удалось найти страну, которая его приняла. Теперь он хотел начать работать в больнице, чтобы, по выражению рабби, попытаться искупить свои грехи, но еврейская община Боготы была настроена подозрительно. Южная Америка кишмя кишела нацистами, которые убеждали всех и вся в своем антифашистском прошлом. Некоторые из них даже притворялись евреями. И эти слова снова ударили по больному месту. Какой еврей рискнет обратиться за лечением к бывшему офицеру вермахта? Имя Менгеле[53] страшным шепотом передавалось из уст в уста. Поэтому-то рабби и писал мадам Форэ. Что она может ему рассказать о том, как доктор Бауэр вел себя в Париже? Преследовал ли он евреев? В ответе ли он за их смерти? «У меня нет таких полномочий», – сказал он, когда профессора тащили из ее лавки. Или он пытался спасти им жизнь? Перед глазами возник апельсин, лежащий на стойке возле кассового аппарата, – будто светящийся изнутри. Она увидела себя, как лежит, скорчившись, на полке в тесном шкафу и зажимает Виви рот рукой.

А потом, после нескольких недель метаний, она неожиданно решилась. Шарлотт и сама не понимала, что именно ее убедило. Не было такого, чтобы она резко очнулась от очередного кошмара – в поту, с бьющимся сердцем. В тот день она даже особенно не думала о письме. Ее мысли занимала Виви. Несколько месяцев переживаний относительно того, что у всех подруг началось, а у нее, наверное, так никогда и не будет – и вот у Виви наконец случилась менструация. В своей компании ее дочь была последней, но, по крайней мере, она снова была как все.

Шарлотт поднялась с постели, села за письменный стол, взяла писчую бумагу и ручку. Письмо далось ей легко, что неудивительно, после того как оно так долго занимало ее мысли. Она написала рабби, что они с дочерью всецело обязаны жизнью доктору Джулиану Бауэру.

Сложив письмо и убрав в конверт, она снова подумала об убежденности рабби в том, что она – еврейка. И тут у нее в голове всплыли эти слова. Она не помнила, где могла их прочесть. А может, и нигде не читала. Может, их процитировала ей Виви – еще одно последствие ее религиозного пробуждения. «Тот, кто спасает одну жизнь, – спасает весь мир». Насколько она понимала, дополнительные условия насчет вероисповедания спасенного никак не оговаривались.

Только на следующее утро после того, как письмо было отправлено, она задумалась, правдой ли было то, что она написала. Действительно ли он спас им жизнь? Множество людей пережили Оккупацию без всяких компромиссов. Не исключено, что и не все те, кто потом клялся и уверял в собственной неподкупности, но все же их было достаточно. Может, они с Виви прекрасно выжили бы и без него. Исхудали бы сильнее, и со здоровьем было бы не так хорошо, но они бы жили. А как насчет той ночной облавы? Неужели жандармы и солдаты вермахта дошли тогда до такой дикости, что хватали бы всех подряд? Бумаги-то у нее были настоящие. Фальшивыми они стали, когда Джулиан вписал в них слово juif. Но дело было не в этом. Она написала это письмо из благодарности. Нет, это было правдой только отчасти. Она написала это письмо из любви. Теперь, когда это уже было неважно, она могла это признать.

* * *

В тот же день, когда она отправила письмо в Колумбию, она стояла в холле возле столика и перебирала пришедшую на ее имя почту. В эту минуту дверь в ту часть дома, которую занимали Хорас и Ханна, открылась и оттуда вышел мужчина в легком пальто. По другую сторону двери сидел в коляске провожавший его Хорас. Кивнув ей, мужчина надел шляпу и снова повернулся к Хорасу. Она подхватила со столика стопку писем и журналов и направилась вверх по лестнице.

– Просто подумай об этом, старина, – сказал незнакомец.

– Думать тут не о чем, – ответил Хорас.

– Знаешь, – услышала она, сворачивая с площадки первого этажа на лестницу, ведущую на второй, – тут дело не только в твоем личном мнении. Тут совсем другой масштаб.

Это заставило ее улыбнуться. Все начинающие авторы верят, будто их книга способна спасти мир. Бедняжка Хорас. Этот человек назвал его «старина» – дружеское обращение, оставшееся со времен войны. И пришел он не на работу, а прямо к Хорасу домой. Отказывать в публикации незнакомцам не было таким уж садистским удовольствием, как это казалось несостоявшимся писателям, но отвергнуть работу старого друга – это была настоящая боль.

Она отперла дверь и зашла в квартиру. Виви сидела за их маленьким обеденным столом в своей обычной позе – положив локоть на стол, подперев подбородок рукой и поджав под себя одну ногу.

– Какие пироги? – спросила Шарлотт. Эту фразу она подхватила у Виви. «Какие пироги?» – спрашивали друг у друга девчонки. «С курицей, – был ответ. – Хочешь под крылышко?», «С ягодами, хочешь клубнички?» Но Виви ее удивила. Она выпрямилась, подняла глаза от книги и протянула Шарлотт несколько листков бумаги – два или три.

– А-плюс, – сказала она при этом на тот случай, если мать не заметила красную отметку вверху первой страницы.

– Поздравляю.

– Мисс Коннелли говорит, я прирожденный писатель.

– О нет.

Виви нахмурилась:

– Что ты имеешь в виду?

– Я шучу, сердце мое. Я всю жизнь проработала с писателями. Они все либо ужасно страдают, чего мне для тебя не хотелось бы, либо заставляют страдать других – тоже не лучшая судьба. О чем же было твое сочинение?

Было время, когда Виви не стала бы сдавать сочинение, не показав его предварительно матери, но те дни ушли навсегда. У Шарлотт это обстоятельство вызывало двойственное чувство. Интеллектуально Виви крепко стояла на своих собственных ногах. Какая молодчина. С другой стороны, я Виви больше не нужна. Бедная я, бедная. Каждодневное доказательство старого афоризма, что отношения между родителями и детьми – единственная история любви, где счастливый конец – это разрыв.

– «Обитель радости»[54]. Я единственная в классе подметила там антисемитизм.

О нет, подумала Шарлотт. Только не это, только не снова.

– И я не хочу сказать, будто никто не знал, что Роуздейл был евреем, – продолжала Виви. – Уортон несколько раз впрямую его так называет или говорит, что ему были свойственны еврейские черты характера.

– Знаю.

– Я знаю, что ты знаешь, мам, но ты бы видела наш класс – никто не осмелился об этом написать. Видела бы ты их лица, когда мисс Коннелли зачитывала мое сочинение. Элинор Хэтэуэй выглядела так, будто готова сквозь землю провалиться. Вместе со своей бабушкой.

Шарлотт открыла было рот сказать, что книга была написана полвека назад, что нужно воспринимать Уортон в контексте ее времени и ей, Шарлотт, хотелось бы, чтобы Виви перестала нарываться на неприятности, но остановила себя. Может, нарываться на неприятности – не так уж опасно, если неприятности, скорее всего, найдут тебя и сами.

– Ты у меня храбрый человечек, Вивьен Габриэль Форэ.

Виви широко улыбнулась.

– Я пошла в мать.

– Кто это сказал?

– Я. И тетя Ханна.

– Ханна сказала, что я храбрая?

– Она сказала, что без твоей храбрости нам с тобой не удалось бы пережить все эти годы в Париже, а потом приехать сюда и начать здесь совершенно новую жизнь. Сказала, что ты, должно быть, была та еще штучка, чтобы такое провернуть.

Шарлотт тоже невольно улыбнулась.

– Вот это уже больше похоже на правду.

– Она еще кое-что сказала.

– И что же?

– Сказала, ей хотелось бы, чтобы ты снова вышла замуж.

– Уж конечно, ей хотелось бы.

– Как это понять?

– Никак. Просто замужним женщинам всегда хочется выдать замуж незамужних.

– Это было просто проявление доброты.

– Я и не говорила, что это не так.

– Нет, но по голосу было слышно.

– Ты права. Прости. Это было проявление доброты.

* * *

Каждую неделю отдел продвижения «Джи энд Эф» отправлял по отделам – редакторскому, рекламному и продаж – папку с вырезками из газет и журналов со всей страны: рецензии на книги издательства и интервью с его авторами. Время от времени какой-нибудь редактор подчеркивал пару строк, превозносивших его или ее книги. А однажды какой-то редактор – никто не знал, кто именно, но у всех имелись свои подозрения – подчеркнул строки, где громили чью-то еще книгу. Имена редакторов в рецензиях не упоминались никогда, но в редких случаях они удостаивались похвалы в интервью с каким-нибудь писателем, у которого случался приступ благодарности либо неудержимого хвастовства. До сих пор никто на эти пассажи особого внимания не обращал. Шарлотт сидела у себя в кабинете, перечитывая подчеркнутые строки из интервью с автором «Красной трапеции». Книга должна была увидеть свет еще только через несколько месяцев, но Генри Гаррик – настоящая паблисити-машина в лице одного человека – уже жаждал славы.

Журналистка, которая брала интервью, спросила, правда ли, что книгу отвергло больше десятка издательств – из-за слишком откровенных описаний войны и секса. «Тринадцать, если точнее, – поправил ее писатель. – У всех у них оказалась кишка тонка, кроме Хораса Филда. У него стальные нервы. Мужик, который в одиночку положил несколько сотен джапов, не станет бояться каких-то слабаков в судейских мантиях».

Шарлотт стало интересно, кто мог подчеркнуть эту реплику. Скорее всего, Билл Куоррелз. И оказалось, что она была совершенно права, хотя выяснилось это не сразу. Билл ввалился к ней за перегородку, уселся на один из стульев, стоявших напротив ее стола, и вытянул свои длинные ноги, полностью перегородив ей выход.

– Видала интервью с Гарриком?

– Пустая трата драгоценного ресурса. Шумиха вокруг книги не имеет смысла, если саму книгу пока невозможно купить.

– Забудь ты уже о продажах, ma petite французская вычислительная машина.

– Мне нравится, когда книги зарабатывают нам деньги, если ты это имеешь в виду. Что же до всего остального, то мой рост пять футов семь дюймов, я – гражданка Америки и уж точно не твоя.

– Человек имеет право мечтать. Я говорю о той фразе, которую я подчеркнул. Насчет того, как он положил в одиночку несколько сотен япов.

Лишь человек, который ни разу не становился свидетелем массового убийства, мог говорить об этом таким зачарованным тоном. Но потом она вспомнила облавы и мысленно поправила себя. Лишь тот, кто никогда не становился свидетелем, – или тот, кто получал от этого наслаждение.

– Кто ж знал, – продолжал тем временем Куоррелз, – что этот бедняга в инвалидном кресле окажется героем.

Описание «бедняга» подходило Хорасу не лучше, чем тот ярлык, который Куоррелз наклеил на нее минутой раньше, но спорить с ним она больше не собиралась.

– Он сам об этом рассказывает по-другому. – Не успели у нее вылететь эти слова, как она уже поняла: на этот счет ей тоже нужно было держать язык за зубами.

Он с живостью подался вперед:

– Он тебе об этом рассказывал?

– Только чтобы все отрицать.

– Я так и знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Куоррелз снова развалился на стуле. – Ну да все равно, Гаррик правильно сказал: если он издает эту книгу, то у него стальные яйца.

– Вообще-то он сказал «нервы».

Он выдал ей сальную улыбочку.

– Да, конечно, так они написали, но ты-то понимаешь, что на самом деле сказал им Гаррик.

* * *

В этот раз незнакомец заявился к Хорасу уже не домой, а на работу. И в этот раз Хорас их друг другу представил.

Было уже почти шесть часов, но, в отличие от того вечера, когда Хорас катал ее на своей коляске по издательству, на работе было еще полно народу. Фейт Сильвер направлялась в уборную – нарисовать себе лицо, как она сообщила Шарлотт, проходя мимо ее кабинета. Фейт предстояла встреча в баре с агентом. Помощник начальника рекламного отдела с сигаретой в зубах скорчился, щурясь сквозь дым, над пишущей машинкой – он набирал текст нового каталога. А сигарета, как подозревала Шарлотт, помогала ему ощущать себя при этом репортером, которым он намеревался когда-нибудь стать. Хорас был в своем кабинете – он принимал у себя человека, которого неделю назад она видела выходящим от Филдов. Заметив его, она остановилась в дверях.

– Прошу прощения. Я зайду попозже.

– Нет, заходи, – сказал Хорас. – Мы уже закончили.

– Только не я, – ответил незнакомец, вставая. – Я далеко не закончил. Только не это дело.

Хорас представил их друг другу.

– Верите или нет, – сказал человек, которого, как оказалось, звали Арт Каплан, – было время, когда мы с этим типом, – тут он ткнул большим пальцем в сторону Хораса, – были не разлей вода.

– Одиночные окопы этому порой очень способствуют, – вставил Хорас.

– Вот только мы потерялись после войны, – продолжал Каплан. – И тут вижу статью про него в «Ньюсуик». Я даже не был уверен, тот ли это Хорас Филд. Но прикинул, что, должно быть, он самый и есть. Чем дальше в лес, тем больше Филдов[55]. – Пауза должна была донести до слушателей его шутку. – Но скольких из них зовут Хорас? И все же уверенности у меня не было, пока я не наткнулся еще на одну статейку – на интервью с тем писателем… как, бишь, его? Вот тогда сомнений у меня уже не осталось.

– Он понял, что только один Хорас Филд на свете способен опубликовать порнографический роман, – сказал Хорас Шарлотт, а потом, повернувшись к Каплану, добавил: – Каковым эта книга вовсе не является.

– Я знал, что ты – тот самый парень, который в одиночку положил несколько сотен япов.

– Это он военных фильмов насмотрелся, – сказал Хорас. – Никто не убивает японцев сотнями в одиночку, Арт. И тебе это прекрасно известно.

– Он может отрицать это сколько ему угодно, – возразил его гость, – но только в Ассоциации еврейских ветеранов Америки правду знают. Вот поэтому-то я и здесь, – пояснил он Шарлотт, а потом снова повернулся к Хорасу. – Это не только твоя медаль, старина. Эта медаль принадлежит им. Она принадлежит всем нам. – Тут он опять взглянул на Шарлотт. – На войне сражалось более полумиллиона евреев. Угадайте, сколько из них получили медаль конгресса.

– Не представляю.

– Ей это неинтересно, Арт.

– Двое, – ответил Каплан. – Двое из полумиллиона человек. Если это не антисемитизм, то что?

– Помнишь, я говорил тебе об обостренной чувствительности? – обратился Хорас к Шарлотт. – Вот тебе пример номер один.

– Обостренная чувствительность, как же. Генерал дает интервью. Официальное, заметьте. «Дать медаль Почета еврею? – говорит он. – Не смешите меня».

– Вообще-то он сказал «еврею или негру». – Они оба повернулись к ней. – Только не спрашивайте, где я это прочла.

– Так или иначе, – продолжил Арт, – этот список пора бы расширить. Но без этого типа сделать это невозможно. – И он снова ткнул в сторону Хораса большим пальцем.

– Они тут сообразили, – сказал Хорас Шарлотт, – что если Чипс из К-9[56] получил крест «За выдающиеся заслуги» за взятие пулеметного гнезда, то почему бы не подсунуть Хораса Филда на получение медали конгресса? – Он повернулся к Каплану: – Вот только ты бы поосторожнее, Арт. Когда Чипса представили Эйзенхауэру, он цапнул Айка за руку. Кто знает, кого я могу укусить, если вы меня туда притащите.

– Можете вы в это поверить? – спросил Каплан у Шарлотт.

– Шарлотт мне верит. – После этих слов Хорас демонстративно покосился на часы. – А еще ей хочется поскорее убраться отсюда. Как и мне. Давай, Арт. Я покажу тебе, где тут лифт.

– Я знаю, где тут лифт. Я в нем сюда поднялся. Но ты, старина, так легко от меня не отделаешься. Я еще вернусь.

– Ты и Макартур.

– Не верь всему, что слышишь, – сказал Хорас, когда Каплан ушел.

– Я всегда говорю это Виви, – откликнулась Шарлотт, хотя, похоже, уже начинала верить.

– Ассоциации еврейских ветеранов Америки нужен живой герой для демонстрационных целей. Мертвый был бы еще эффективнее. Ничто не давит слезу так, как убитый за свою страну герой. Но уж если трупа в наличии нет, приходится довольствоваться живым экземпляром. Им просто нужно лицо, имя, прецедент, который они смогут раздуть. А уж если он прикован к инвалидному креслу – тем лучше.

На это она ничего не ответила.

– Кроме того, в награды я не верю.

– Тогда как насчет Пулитцера или, еще лучше, Нобелевки?

– Хорошо, я не верю в награды, которые дают за убийство людей.

– А на войне есть какой-то выбор?

– Выбор, так или иначе, есть всегда. Тебе это и самой известно, Чарли.

* * *

Уже не в первый раз она становилась свидетелем его одиноких ночных прогулок. Странно, но он никогда не совершал их в дневное время. По крайней мере, она никогда не видела, чтобы он это делал. Может, ему не хотелось, чтобы за ним наблюдали – она или кто-то из соседних домов. А может, то, что заставляло его наматывать круг за кругом на этом зажатом между стенами клочке земли, приходило только под покровом темноты.

Она стояла у окна своей спальни и смотрела, как он ездит по двору. Вниз, вдоль стены крошечного садика, уже освободившегося от зимних покровов, уже зазеленевшего с приходом весны, потом вдоль нижней границы и вверх по другой стороне. Она потеряла его из виду, когда он проезжал по дорожке, проложенной около самого дома, потом он снова появился – гнал во весь опор по боковой дорожке. Даже на расстоянии было видно, с какой силой его руки стискивают, вращая, колеса – будто ему хотелось их задушить. Когда он огибал дальний угол, гравий так и брызнул из-под колес. Он снова был отчаянным гонщиком на инвалидной коляске – но поездка была безрадостной. Она знала, что не должна смотреть. Вуайеризмом она не страдала. Ее никогда не тянуло подглядывать за людьми в их интимные моменты. Так почему она продолжала шпионить за ним, наблюдая, как он страдает? Но оторваться было невозможно. Ей хотелось, чтобы он прекратил. Ей хотелось сбежать вниз по лестнице – миновав все четыре пролета, – распахнуть дверь и броситься перед ним, заступить ему дорогу. И тут, на полпути вверх, на пятом или шестом круге, он и в самом деле остановился. Сжал руками колеса, чтобы затормозить, и, задрав голову, поглядел на дом. Прямо на ее окно.

Она отступила. В спальне было темно, но из гостиной пробивался свет, и, должно быть, ему виден ее освещенный сзади силуэт. Она сделала еще шаг назад, но не ушла, а продолжала стоять, глядя вниз, на него.

Он отпустил одно колесо, поднял руку и помахал ей. Она снова шагнула к окну. Он показал жестом, чтобы она открыла окно, и она открыла.

– Спускайся, – негромко позвал он. – Погода прекрасная. Но возьми пальто. Апрель – жесточайший месяц[57].

Секунду она колебалась – всего одну, – но потом кивнула и закрыла окно.

Он ждал ее у задней двери.

– Пройдись со мной. Я бы предложил тебе прокатиться, однако повода праздновать, честно говоря, нет.

Он двинулся вдоль боковой стены сада, на этот раз медленнее, будто это и в самом деле обычная вечерняя прогулка, а не попытка изгнания демонов.

Она пошла рядом.

– И почему же нет повода для празднования? «Красная трапеция» все-таки доставляет тебе неприятности?

– Не в том смысле, в каком ты думаешь.

Они свернули. Гравий уже не летел из-под колес, а просто хрустел под ними. В точности как под ее ботинками.

– Тогда в каком?

Обогнув еще один угол, они двинулись вверх, по дорожке, ведущей к дому.

– Генри Гаррик просто не может прекратить давать интервью.

– Знаю. Вся шумиха закончится еще до выхода книги.

– Дело не только в этом.

– Та история насчет твоих железных нервов?

Он помолчал немного, но все же ответил:

– Есть одна фраза из фильма, который вышел сразу же после войны. Ты в то время еще была в Европе. Фильм назывался «Лучшие годы нашей жизни».

– «Ну почему они не могут оставить человека в покое?»

Он резко повернул голову и вгляделся в ее лицо сквозь темноту:

– Откуда ты знаешь?

– Картина все еще шла, когда я сюда приехала. Кто-то сказал мне, что это будет неплохой способ познакомиться с жизнью в Америке. Кстати, это была Ханна.

– Я имею в виду – откуда ты знаешь, о какой реплике я подумал? Только не говори мне, что великие умы мыслят одинаково.

– Не так уж это было и сложно после сегодняшней сцены с участием Ассоциации еврейских ветеранов Америки у тебя в кабинете.

Они прошли мимо дома и снова свернули. Следующий круг проделали молча, и следующий – тоже. Хруст гравия, казалось, становился все громче. Хорас снова набрал скорость. Она физически ощущала исходящую от него ярость. Ее начала бить дрожь. Он, должно быть, это заметил, потому что остановился и развернулся к ней.

– Пойдем внутрь. Ты замерзла. А мне надо выпить.

– Уже поздно. Мне не хочется беспокоить Ханну.

– Ты и не побеспокоишь. Ее нет дома. В институте, наверное. Хотя, может, преследует свои высокие цели где-нибудь еще.

Он подъехал к дому, открыл перед Шарлотт дверь и вкатился вслед за ней.

– Помнишь, как мы встретились в первый раз?

– Ты немного непоследователен.

– Так ты помнишь?

– В тот вечер отец привел тебя к нам на ужин.

– Ты тогда была ужасной хвастунишкой. Так и сыпала цитатами из этих ваших философов. Выставляла напоказ свое знание английской литературы. Господи, какой же ты была юной.

– Кто бы говорил. Удалой издатель, мальчишка, готовый завоевать литературный мир. Который чертовски старался вскружить голову наивной маленькой школьнице. Жаль, твой французский оставлял желать лучшего.

– Безобразие. Только не говори, что мне это не удалось.

Он остановился у дверей своего кабинета и подождал, пока она зайдет. В отличие от всех остальных комнат, Ханна не оставила здесь своего отпечатка. Повсюду, на каждой поверхности, валялись книги, рукописи и журналы, некоторые громоздились стопками на полу. И все же Шарлотт постоянно ощущала присутствие Ханны. Нет, не присутствие, а ее… неотвратимость. Никак не получалось избавиться от чувства, будто Ханна может войти в любой момент.

Он сидел и во все глаза смотрел на нее.

– Никогда не задумывалась о том, что могло случиться, будь та школьница немного постарше?

– Боюсь, что не задумывалась.

– Черта с два это так. – Он подъехал к столику, на котором стоял поднос с бутылками, бокалами и ведерком со льдом, и, спиной к ней, продолжил: – Ты забыла. Я – тот человек, который катал тебя по всей редакции.

Она пересекла комнату, сняла пальто и села в большое клубное кресло, стоявшее перед окнами, за которыми был погруженный в темноту сад. Ей уже приходилось бывать в этой комнате, но сейчас показалось, что мебель расставлена как-то странно. А потом она поняла. Должно быть два кресла, по обе стороны от журнального столика, но кресло только одно, а по другую сторону оставлено пустое место для его коляски. Странно, что раньше она никогда этого не замечала. Быть может, сыграл свою роль поздний час, или его ярость, или ощутимое напряжение между ними. И странно, как подобные мелочи вдруг позволили ей прочувствовать все несчастье его положения.

Он подкатил к столику, занял свое место, вручил ей бокал и отхлебнул из своего.

– Так какого же черта они не могут?

В его голос снова вернулась ярость, и она вздрогнула.

– Они не могут – что?

– Оставить человека в покое. Как говорит персонаж из этого фильма.

– Ответ, который дается в фильме, насколько я помню, такой: потому что они тебя любят.

Его ответный смешок прозвучал точно лай.

– Ну да. Ассоциация евреев-ветеранов Америки от меня без ума. А Ханна хочет для меня только самого лучшего.

– Медаль Почета – не такое уж оскорбление.

– Фарс – вот более подходящее слово.

– Может, ты просто чересчур скромен.

– Скромен! Ну, Чарли, я был о тебе лучшего мнения.

– Я просто не понимаю, из-за чего ты так зол.

– Ты правда хочешь знать? Правда хочешь услышать мои военные истории?

– Если ты хочешь их рассказать.

– Молодец, девчонка. Ты знаешь правильный ответ. В отличие от Ханны, которая годами пыталась их у меня выудить. Она убеждена, что стоит мне все рассказать, и она устроит так, что бука уйдет. Но ты-то не думаешь, будто способна заставить все уйти, верно? Может, потому, что у тебя имеются свои истории.

– Мы разговаривали о тебе.

– Ах да, мои военные истории. Но вот какая проблема. Что именно я буду тебе рассказывать? Сказочку про мой так называемый героизм? Как я оказался в этом кресле, потому что спасал своих товарищей? Или выложить тебе всю подноготную про весь тот идиотизм, про чистое зло? Но у тебя у самой имеется подобный опыт. Хочешь знать, что именно я делал, когда меня подстрелили? Что, кстати, я вообще не считаю делом рук какого-то японского солдата. Я считаю, это было божественное воздаяние. Но, опять же, может, это говорит во мне гордыня. Если Бог и существует, ему было бы не до меня, и не до моих однополчан, и не до всей этой чертовой битвы при Буне. У него уже был туз в рукаве – битва за Иводзиму. Попробуй-ка спланируй такое.

Он опрокинул одним глотком то, что оставалось у него в бокале, проехал через всю комнату к столу с напитками, наполнил бокал заново и вернулся обратно, но на этот раз, вместо того чтобы поставить свое кресло под углом к ее, он подъехал прямо к ней и остановился только тогда, когда их колени уже практически соприкасались. Никакой романтики в этом не было. Он был слишком зол, чтобы еще какое-либо чувство могло пробиться на поверхность.

– Но я отклонился от темы. Я собирался рассказать тебе, чем был занят в тот момент, когда меня подстрелили.

Она молча ждала.

– Я колол штыком японских солдат.

Она постаралась не поморщиться.

– Разве не именно это ты должен был делать? Именно этому тебя и учили?

– После того, как они уже были мертвы?

– Не понимаю.

– Думаю, понимаешь. Ты не так глупа, несмотря на эту фразу насчет излишней скромности. Та история, которую сегодня рассказывал мой старый приятель Арт Каплан, – не совсем ложь. Я убил много японцев, когда защищал тот бункер, хотя и вовсе не так много, как он пытался тебе впарить. Офицер, который представил меня к медали, – это тоже правда – указал число, которое, думаю, было ближе к пятидесяти. Но цифра относительна. Подсчет вражеских трупов в той ситуации был несколько затруднителен. Нам было не до того. Хотя, думаю, если ты – жена, или мать японца, или его ребенок, или, собственно, яп, точная цифра будет иметь для тебя значение.

– Ты же был солдатом, – продолжала настаивать она. – Ты просто делал свою работу.

– Где-то я уже вроде слышал эту фразу? Ах да, на одном из процессов в Нюрнберге.

– Их не мучила совесть. В отличие от тебя. В этом-то и разница. Это – то, что тебя терзает.

– Понятно. Раньше у нас была скромность, теперь – вполне нормальные угрызения совести за отнятые жизни. Ты все еще не понимаешь. Я не мог прекратить. Даже после того, как я их убил. И не надо мне этих рассуждений насчет того, как здорово япы притворялись мертвыми, чтобы потом внезапно вернуться к жизни и швырнуть гранату в санитаров, которые пытаются помочь раненым – им самим в том числе. Те японцы были мертвы. Но я все равно не мог остановиться. У меня отказали мозги. Или, наоборот, работали в два раза быстрее, чем нужно. Я был под кайфом. Меня пьянило разрушение. Истребление себе подобных кружило голову. Убийство было для меня как наркотик.

Он замолчал и сделал еще глоток.

– Здесь есть и забавная сторона. Согласен – скорее, ирония. Я шел на войну, будучи уверен, что я неплохой человек. Дитя Просвещения. Рациональный. Гуманный. Принципиальный. Избранная мною профессия это доказывала. Книгоиздатель, человек, который уважает идеи, который ценит печатное слово. Черт, да я публиковал книги по музыке и искусству. «Цивилизованный» – это было еще слишком слабо сказано. Я был твердо уверен в одном. Я не был варваром, как те садистские ублюдки из СС, которые ловили кайф, пытая людей, или японские дьяволы, которые устраивали марши смерти. Что ж, у войны были для меня новости. Оказалось, я ничуть не лучше, чем они. На самом деле даже хуже. Они делали это ради фюрера, ради императора или ради еще какой извращенной идеи родины, чести – всей этой херни. У меня даже не было того оправдания, как у других солдат, тех, кто испытал на себе синдром Оди Мёрфи[58], – они превращались в берсерков, когда товарища убивали у них на глазах. Нет, я делал это ради забавы.

– Ну разумеется, забава тут ни при чем.

Он подался вперед:

– Тебе так кажется? Да это потому, что ты никогда этого не испытывала. Ты никогда не видела, какое недоуменное выражение бывает у человека, когда пуля прошивает его насквозь. Как в комедии, правда. Ты никогда не укладывала целую шеренгу одной пулеметной очередью. Они падают синхронно, как чертовы «Рокетс»[59]. Никогда не видела, как тело взрывается, точно пиньята[60], вот только вместо игрушек оттуда вываливаются…

Он стиснул зубы. Потом крутанул колеса, откатываясь назад, и развернулся – но она успела увидеть его лицо. Черты были искажены, точно лица на полотнах Мунка.

– История знает множество писателей и художников, которых опьяняло насилие, – сказала она ему в спину. Он снова был возле бара. – Гомеровское разграбление Трои. «Ад» Данте. В церквях полно картин и скульптур, смакующих адские мучения грешников.

– А теперь я слышу речь той хвастливой французской школьницы. Я обнажил перед тобой свою черную душу, а ты в ответ выдаешь мне литературные и художественные аллюзии. Все эти люди изображали насилие, а не совершали его.

– Это было на войне, – повторила она.

– Через которую очень многие умудрились пройти, не став при этом чудовищами.

– Сейчас ты – не чудовище.

– Это уже случилось. Какая разница когда.

– А я думаю, разница есть.

– Это потому, что ты ничего об этом не знаешь. – Хорас поставил бокал, не наполнив его заново, и развернулся к ней. – И все же очень мило с твоей стороны. И я тебе благодарен. Но давай мы просто забудем об этом. Не надо мне было ничего говорить. Даже тебе. Пошли, я провожу тебя домой – а то рискую погрузиться еще глубже в пучину жалости к себе.

Она взяла свое пальто и встала.

– Мне кажется, я смогу добраться до четвертого этажа самостоятельно.

– Во времена моей беспутной юности отец дал мне два совета.

– Твой переплюнул отца Ника Каррауэя[61] на целый совет.

– Советы моего отца были не столь высокоморальны, как у отца Каррауэя.

– Так что же это были за советы?

– Во-первых, всегда провожать даму до ее дверей.

– А второй?

– Второй совет относился к беременности и тому, как ее предотвратить. У него на меня были большие планы. И у меня тоже.

– Насколько могу судить, они вполне осуществились, – сказала она, направляясь к двери.

– Ха!

Лифт они ждали в молчании. Когда кабина спустилась на этаж, он рывком распахнул внешнюю дверь, открыл внутреннюю и следом за ней въехал в лифт. Во время подъема оба глядели прямо перед собой. На четвертом этаже он снова открыл перед ней двери, и она вышла. Потом повернулась, чтобы с ним попрощаться, но он выехал на площадку следом за ней.

– Мне кажется, в этом месте тебе полагается поблагодарить меня за приятный вечер.

Внезапно она почувствовала раздражение.

– Бога ради, Хорас, не у одного тебя совесть нечиста.

У него сделался удивленный вид, как у того пробитого пулей человека, про которого он недавно говорил.

– Ты права. Я прошу прощения. Снова. Кто я вообще такой, чтобы читать тебе нотации?

– Друг.

Некоторое время он просто сидел, глядя на нее.

– Друг? – переспросил он наконец.

– Разве нет?

– Ты что, и в самом деле так думаешь, Чарли? Правда? Что мы – друзья?

– Не просто друзья, конечно. Если бы не ты, если бы не вы с Ханной, нас с Виви тут не было бы. И уж точно нам не удалось бы так быстро – и так успешно – подняться на ноги.

Он продолжал молча смотреть на нее. Потом после паузы сказал:

– А, понятно. У нас с тобой – сугубо официальные отношения. Спонсор и спонсируемый. А как насчет издателя и редактора? Служащего и работодателя? И давай не будем забывать об арендаторе и домовладельце.

– Я серьезно.

Он поднял брови.

– Я тоже. Но одно определение все еще отсутствует.

– Можно, если хочешь, достать толковый словарь, но мне кажется, что список мы практически исчерпали.

– Забудь о словаре. Все, что тебе нужно, – это воображение. Нет, забудь воображение. Все, что тебе нужно, – это наблюдательность.

– Ладно, сдаюсь.

– Ну давай же, Чарли. Не заставляй меня тянуть это из тебя клещами.

Она отвела взгляд. Снова посмотрела на него.

Он двинулся вперед, сократив расстояние между ними до нескольких дюймов.

– Любовники, Чарли. Вот что мы такое. Почему, как ты думаешь, я тебе это все сегодня рассказал? Почему, как ты думаешь, иногда рядом с тобой я начинаю чувствовать себя не таким уж ненормальным? Любовники. Может, и не в одном смысле этого слова, но в другом – уж точно. Может, в самом правдивом смысле.

Еще мгновение они глядели друг другу в глаза.

Потом он потянулся, чтобы привлечь ее к себе, она склонилась к нему, и мир пошатнулся. Она уперлась руками в подлокотники его кресла, чтобы не упасть, но было поздно. Она уже летела в пропасть.

* * *

Осознание пришло к ней потом, когда она, уже лежа в постели, пыталась привести в порядок свою до сих пор кружившуюся голову. Он спросил у нее, помнит ли она их первую встречу, а она отмела вопрос как непоследовательный. Никакой непоследовательности тут не было. Напротив, вопрос относился к делу напрямую. Он напоминал ей того долговязого юношу, который легкой походкой вошел в их квартиру на рю Вожирар тем дождливым вечером так много лет назад: быстрый любознательный взгляд, шапка густых – все еще густых – золотистых волос под промокшей от дождя серой фетровой шляпой, и двигался он легко и красиво. Да, он напоминал ей того мужчину, которым он когда-то был.

* * *

Билл Куоррелз не вошел, а, скорее, снизошел к ней в кабинет. Он очень гордился своим ростом. Как-то на книжной вечеринке, после нескольких коктейлей, он даже поделился с ней, как это приятно – быть самым высоким в комнате человеком: «Мне видно всех, и всем видно меня».

Он небрежно уронил рекламный макет ей на стол, уселся на стул напротив и вытянул свои длинные ноги, полностью забаррикадировав выход.

Она аккуратно отодвинула макет от чашки с кофе, стоявшей на столе.

– Что это?

– А на что это похоже?

– Почему ты мне это показываешь?

– Мне нужна девичья оценка.

– Почему? Это что, любовная история?

– Это триллер, но там есть исключительно сильный женский персонаж. Даже два.

Она снова взглянула на рекламу.

– У меня такое ощущение, что это больше напоминает карикатуры. Одна – на шлюху, другая – на Мадонну.

– А что, есть какие-то другие категории?

– Но вообще-то вполне удачно. – Она протянула ему макет.

Макет он взял, однако продолжал сидеть.

– А что это у вас происходило этим утром в кабинете у Хораса?

– Не беспокойся, Билл. Тебя мы не обсуждали. Насколько мне известно, с работы тебя никто выгонять не собирается.

Это была шутка, но когда она увидела облегчение на его лице, ей стало его почти жаль. Редактор Куоррелз был так себе, но у него имелось чутье на книги определенного сорта.

– Я и не думал, что вы меня обсуждали.

– Прекрасно.

– Просто мне интересно… – Он сделал красноречивую паузу.

Она демонстративно уткнулась носом в каталог, над которым работала, когда он вошел в кабинет.

– Просто мне интересно, – начал он снова, но в этот раз, когда она опять не спросила, что же ему такое интересно, все равно продолжил: – Просто интересно, что такого ты в нем нашла. Он же прикован к коляске. Его даже мужчиной считать нельзя. Ты могла бы выбрать кого-нибудь получше. Вообще-то, если ты ищешь добровольцев…

Никакого намерения за ее поступком не было. Это был рефлекс в чистом виде. Не успела она опомниться, как уже стояла над столом, держа на весу кружку. Ноги, чтобы дать ей пройти, он не убрал. Она знала, что так и будет. И она вовсе не выпускала кружку из рук. Кружка просто накренилась, когда Шарлотт перешагивала через его ноги. Кофе вылился прямо ему на колени.

Он вскочил:

– Господи, Шарлотт!

– Прости.

Куоррелз достал из кармана носовой платок и принялся промокать себе пах.

– Хорошо еще, кофе был не горячий.

Она согласилась, что это действительно хорошо, умолчав о том, что в любом случае поступила бы так же. Вот так ей и стало окончательно понятно, что она находится в свободном падении.

* * *

Вопль Билла разнесся по всему холлу, где сидели машинистки, и долетел до ближайших кабинетов. Спустя мгновение он появился и сам и заявил, обращаясь ни к кому в особенности и ко всем подряд, что Шарлотт Форэ – опасная женщина.

Машинистки продолжали печатать, украдкой улыбаясь в клавиатуру, но когда Шарлотт вышла из своей кабинки и направилась в туалет, одна из них последовала за ней.

– Спасибо, – сказала она. – От нас всех.

Шарлотт поймала ее взгляд в зеркале над раковиной.

– Это вышло случайно.

– А я-то гадала, на сколько тебя хватит, – заметила Фейт, когда немного позже зашла к Шарлотт в кабинет.

– Ты тоже?

– Господи благослови твою невинную душу. Никто ко мне давно уже не подкатывал, с тех самых пор, как мы устраивали вечеринку в честь «Оскара», который Дороти получила за сценарий к «Звезда родилась». Но с его стороны, – она мотнула головой в направлении кабинета Билла, – это не комплимент, а коленный рефлекс.

День шел своим чередом, а история тем временем успела обойти все отделы. Одному только Хорасу, казалось, было нечего сказать по этому поводу. К пяти часам она уже начала надеяться, что до него слухи не дошли, каким бы невероятным это ни казалось. Она уже убирала рукописи в портфель, когда он появился у нее в кабинете.

– Жаль, кофе был не горячий, – сказал он.

Она только молча улыбнулась.

– Я ждал, когда ты это сделаешь.

Она все так же молчала.

– Не возражаешь, если я спрошу, что именно подвигло тебя наконец это сделать? Небу известно, поводов он тебе давал предостаточно.

Шарлотт упорно продолжала смотреть на свой портфель. Ей было прекрасно известно, что посмотри она ему в глаза – и солгать уже не удастся. Он поймет, что ее реакция имела какое-то отношение к нему.

– Просто это была последняя капля, – сказала она.

– Что, чересчур непристойно для моих невинных ушек?

– Именно. – Тут она все же решилась поднять на него взгляд.

Четырнадцать

Уже потом Шарлотт будет гадать, что, может, Ханна подала эту идею в качестве мести. Хочешь поиграть в отчуждение привязанности? А как насчет того, чтобы немного повысить ставки? Но конечно, это не так. Ханна могла быть мстительной. Шарлотт еще не забыла ту историю с «гадким утенком», которую рассказала ей ее подруга-редактор. Но, по всей справедливости, Ханна никак не могла предугадать, какие последствия будут иметь ее благие намерения.

Когда Шарлотт пришла тем вечером домой, записка, найденная ею в холле на столике с почтой, вовсе не вызвала у нее раздражения. Она испытывала благодарность за то, что Виви все-таки не была из тех детей «с ключом на шее», как окрестили их газетчики, – детей, которые каждый день приходили после школы в пустой дом. Она даже поздравила себя с тем, что у нее такая ответственная дочь, которая догадалась написать ей записку. О том, что за этим может стоять Ханна, она думать отказывалась.

«Я здесь», – говорилось в записке. Нарисованная тут же стрелочка указывала на дверь, ведущую в часть дома, где жили Хорас и Ханна. «С любовью, Виви», – было нацарапано ниже.

Она подумала, не подняться ли к себе и позвонить уже из квартиры – сказать, что Виви пора домой, но это выглядело бы как-то невежливо. Она позвонила в дверь Филдов. Открыла ей Виви. Ее дочь явно чувствовала себя здесь как дома.

– Симпатичные усы, – сказала Шарлотт.

Виви утерла крошки с верхней губы и поцеловала мать в обе щеки.

– Мы испекли брауни.

– Это я вижу. – Шарлотт смахнула последнюю крошку с подбородка дочери.

– Они отправляются с вами домой, – сказала Ханна, спускаясь по лестнице, ведущей из кухни, и пересекая переднюю, которая служила приемной при ее кабинете. – Мне эти искушения не нужны. И это любимый Вивин десерт.

– С каких это пор? – спросила без всякой задней мысли Шарлотт. В последний раз, как зашел разговор на эту тему, ее дочь объявила, что обожает пирожные макарон и бискотти, но, опять же, Шарлотт давно уже не пекла ни то ни другое. Когда она возвращалась с работы, то времени хватало лишь на то, чтобы приготовить ужин на скорую руку. Кроме того, какой подросток предпочтет аскетичные бискотти липким и сладким брауни?

– С тех пор как тетя Ханна научила меня их готовить. Хочешь укусить? – Виви протянула матери брауни, от которого сама уже успела откусить половину.

– В такое время?

– Это я виновата, – сказала Ханна. – Но, насколько я знаю Виви, ужину это помехой не будет.

– Конечно, не будет, – ответила Шарлотт. А если такое случится, подумала она, то я спущусь и лично запихну все чертовы брауни прямо в твою самодовольную ухмылку.

Ханна снова поднялась по лестнице на кухню, вернулась с тарелкой брауни, накрытой вощеной бумагой, и передала тарелку Виви.

– Не забудь свое пальто и учебники.

– Я их заберу. – Шарлотт взяла вещи Виви со стула, стоявшего в передней, и начала подниматься вверх по лестнице.

– Вызовите лифт, – сказала Ханна.

– Мы прекрасно поднимемся по лестнице.

– Давай поедем на лифте, мам. Мне не хочется уронить брауни.

Они вызвали лифт.

– Вот уж не знала, что брауни – твой любимый десерт, – сказала Шарлотт, когда лифт миновал второй этаж. Это было мелочно.

– Не то чтобы любимый. Мне нравится печенье с шоколадной крошкой и твои бискотти тоже. Просто не хотелось ее обижать, когда она так сказала.

Шарлотт отперла дверь и распахнула ее, чтобы Виви могла пройти внутрь с тарелкой.

– Хороший ты ребенок, – сказала она. – Лукавый, но хороший.

– Лукавый?

– Не совсем правдивый. А еще – в этом случае – добрый. А что вы еще делали там, внизу, кроме как пекли брауни?

– Ничего особенного.

Демонстративная небрежность, с которой были произнесены эти слова, заставила Шарлотт заподозрить, что ее дочь и Ханна явно что-то задумали, но настаивать она не стала.

– Почему бы тебе сейчас не бросить вызов домашке? Я позову тебя, когда пора будет накрывать на стол.

Виви не стала ждать, пока мать ее позовет. Она пришла на кухню, когда Шарлотт еще жарила курицу, и уселась на высокий табурет у кухонной стойки. Шарлотт эта поза была хорошо знакома. Это значило, что ее дочь собирается с духом. Интересно, чем ее соблазнила Ханна на этот раз. Новый проигрыватель для долгоиграющих пластинок? Еще несколько жемчужин, чтобы добавить в ожерелье, которое начала собирать для нее Шарлотт? Проколотые уши? Нет, Ханна никогда бы не предложила что-то, что могло вызвать неодобрение Шарлотт. Она для этого была слишком щепетильна.

– Помнишь ту статью, которую тетя Ханна дала мне не так давно? Про женщину из Парижа, которая помогает найти друг друга людям, разлученным во время войны?

– Помню.

– Тетя Ханна предложила мне помочь написать ей письмо.

Шарлотт притворилась, будто все ее внимание поглощено кусочками курицы, которые надо перевернуть.

– А с какой стати тебе захотелось это сделать? – осторожно спросила она.

– Чтобы кого-то найти, конечно.

– Но никого не осталось. Некого находить.

– Тетя Ханна говорит, что многие, кто пережил войну, так думают. А потом они обращаются к этой женщине или в какое другое агентство и узнают, что у них остались какие-то родственники, иногда даже близкие родственники, про которых они думали, что те умерли.

– Виви, сердце мое, мне очень жаль, но твой отец и вправду погиб на войне.

– Я это знаю. Я не о нем говорю.

– Его родители погибли в Авиньоне во время бомбежки. Что именно случилось с моим отцом, неясно. Но он был ярым социалистом, а нацистам это не нравилось. И наши друзья из Гренобля написали мне после его похорон.

– Это я тоже знаю, но как же остальные?

– Я была единственным ребенком в семье, и твой отец тоже.

– У тебя это звучит так, будто вы были последними людьми на свете. Должны же иметься какие-то родственники. Кто знает, может, у меня во Франции полным-полно двоюродных бабушек и дедушек, и троюродных братьев, и четвероюродных племянников, которые ждут не дождутся, чтобы со мной познакомиться.

– Это вряд ли.

– Но ты же не знаешь наверняка. Мы можем хотя бы попытаться.

Шарлотт выключила огонь под сковородкой и повернулась к дочери:

– Я понимаю, это непросто – когда у тебя только и есть, что я да почетные дядюшка и тетушка с первого этажа, но неужели ты думаешь, что сразу почувствуешь связь с совершенно незнакомым человеком только потому, что у вас имеется пара общих предков? Я верю в привязанность Ханны, и Хораса тоже, гораздо больше, чем в кровные узы.

– Наверное, но я не понимаю, какой вред в том, чтобы просто узнать. Разве это так ужасно – хотеть семью? Прю Мак-Кейб каждое лето проводит месяц в штате Мэн вместе со своими дедушкой и бабушкой по отцу и еще с целой кучей кузенов, дядей и тетей. У них там что-то вроде поселения, но она живет в комнате, где вырос ее отец, и учится грести на лодке, на которой учился он. У нее даже его старая удочка осталась.

– Тебе хочется научиться удить?

– Мам! – Она ударила кулаком по столу. – Я серьезно.

– Я знаю. – Шарлотт сделала к дочери шаг, чтобы ее обнять, но Виви соскользнула с табурета и отступила.

– Не понимаю, почему ты не хочешь этого делать. Я ведь не о бабушке с дедушкой из Мэна говорю, и не о лодке, и не об удочках. Я всего лишь прошу информации. Вроде имен наших родственников и где они раньше жили – такие вещи. По всей Европе, по всему миру могут жить люди, которые нас ищут. Но ты не хочешь их найти.

Шарлотт подумала о письме из Боготы.

– Я просто не вижу в этом смысла.

– А если я вижу, этого недостаточно?

– Я не могу это тебе объяснить.

– А ты попытайся, – всхлипнула Виви. – Хотя бы раз в жизни. Просто попытайся.

Шарлотт снова протянула к Виви руки, но та сделала еще один шаг назад.

– Знаешь, кто ты такая? Еврейка, которая сама в себе это ненавидит.

– К религии это не имеет никакого отношения.

– Тогда к чему? К чему это имеет отношение?

– Может, когда ты будешь постарше…

– Когда я буду постарше! – Теперь она уже кричала. – Это что, разговор о сексе, который происходит у нас каждые несколько лет? Когда я буду постарше, будет уже поздно. Я хочу знать сейчас. – Виви уже больше не пыталась сдерживать слезы. Она икнула. – Почему ты не даешь мне узнать? Почему ты такая гадкая? Почему все обязательно должно быть окружено какой-то ужасной тайной? – Она постепенно отступала в сторону своей спальни. – Ненавижу твои тайны. И тебя ненавижу. Эх, хотелось бы мне… – На этих словах дверь ее спальни захлопнулась, и Шарлотт не успела расслышать, чего именно хотелось бы ее дочери.

Она прошла через гостиную и по короткому коридору к комнате Виви.

– Виви, – тихо сказала она закрытой двери.

Ответа не было.

– Вивьен.

Молчание.

Шарлотт вернулась на кухню, убедилась, что выключила все конфорки, потом прошла в гостиную, села и посмотрела на часы. Она даст ей час, полчаса, решила она, а потом заставит открыть дверь. Единственный вопрос в том, что именно она собирается ей сказать, когда дверь будет открыта.

Идея пришла спустя пятнадцать минут ее одинокой вахты. Она поможет Виви написать Симон, вспомнит имена, адреса, все эти опасные сведения из прошлого. Виви это успокоит. Ей необязательно знать, что письмо так никогда и не будет отправлено.

Дверь в конце коридора открылась. Она знала, что Виви неспособна долго злиться, однако продолжала сидеть на диване. Ей хотелось дать дочери время, чтобы та вернулась к ней так, как решит сама.

Виви вышла из-под арки, ведущей в гостиную, и направилась к входной двери. На мать она даже не взглянула.

– Куда ты? – спросила Шарлотт.

Виви не ответила. Но Шарлотт и так это знала.

Несколько минут спустя зазвонил телефон. Это была Ханна.

– Виви здесь, – сказала она.

– Спасибо. Это большое облегчение – знать, где она.

– Она хочет остаться на ночь.

Шарлотт колебалась. Ей хотелось, чтобы дочь вернулась домой. Но этого хотела она, а не Виви.

– Мне кажется, это хорошая идея, – продолжала тем временем Ханна. – Это мое профессиональное мнение, а не личное. Хотя лично я тоже обожаю, когда она здесь. Ты это знаешь. Но мне кажется, ей нужно время, чтобы успокоиться.

– Она не сказала тебе, в чем дело?

– Только то, что у нее самая злая, самая гадкая мать за всю историю человечества.

В трубке повисла тишина.

– Вообще-то это была шутка, Шарлотт.

– Она этого не говорила?

– Сказала что-то в этом роде, но мы обе знаем, что она не всерьез. Она тебя боготворит.

Услышать от другой женщины, что дочь тебя боготворит, – это как-то обескураживало. Нет, услышать такое от Ханны – это было унизительно.

– Я занесу для нее чистое белье, и блузку, и учебники на завтра. И ее пижаму.

– Не беспокойся ты о пижаме. У меня тут целый ящик ночных рубашек.

– Я в любом случае принесу пижаму. Все равно спускаться.

– Да все в порядке, Шарлотт. Это фланелевые миссионерские ночнушки, а не развратные комбинации в стиле Риты Хейворт.

Что же она за мать, если даже в такой момент не преминула отметить, что жена Хораса спит во фланели?

* * *

Она была на кухне – убирала недожаренную курицу в холодильник, – когда зазвенел дверной звонок. У входной двери она очутилась за какую-то секунду.

– Знаю, ты не меня рассчитывала тут увидеть, – сказал Хорас, когда она распахнула дверь.

– С Виви все в порядке?

– С ней все хорошо. Я приехал проверить, как ты.

– Я в порядке.

– Да, конечно, а я умею танцевать чарльстон. Хочешь, я побуду с тобой?

Она пожала плечами.

– Не слишком теплый прием.

– Прости. Хочешь чего-нибудь выпить? Или кофе? Или несъеденный ужин?

– Спасибо, но я приехал сюда не для того, чтобы меня кормили, поили или развлекали.

Она села на диван, напротив его кресла. Зеркало, висевшее над камином, отразило сцену в гостиной. Она выглядела как труп, лицо бледное, осунувшееся; косметику она уже успела смыть, волосы как у Медузы горгоны, торчат во все стороны, оттого что весь последний час она постоянно хваталась за голову. Он сидел ближе к зеркалу, и ей были видны только его голова и плечи. Даже спинки коляски не было видно. Зеркало шутило с ним злые шутки.

– Что Виви сейчас делает?

– Они с Ханной немного поговорили. Потом Ханна устроила ее в гостевой комнате.

– Из Ханны получилась бы хорошая мать. Из нее уже получилась хорошая мать.

– Ей нравится управлять людьми, если ты это имеешь в виду. Но ты права, матерью она была бы хорошей. Сказать одну забавную вещь? Это она не захотела заводить ребенка перед войной. Не то чтобы я ее уговаривал, но она уже все решила. Дескать, это будет несправедливо по отношению к ребенку, если я не вернусь. Теперь я вернулся, и она хочет ребенка. Просто не от меня.

Шарлотт молчала.

– Хочешь поговорить о том, что случилось у вас с Виви? – спросил он.

Она помотала головой.

– Хочешь, чтобы я отсюда убрался?

Она снова помотала головой.

Он продолжал смотреть на нее.

– Слушай, попробую перефразировать твои же высказывания на другие темы. То, что мне известно о подростках женского пола, можно уместить на кончике иглы, и еще останется место для пары миллионов ангелов. Но разве девочки ее возраста не ведут себя именно так? Кричат на тебя, плачут, бунтуют против матерей? И, согласно Ханне, в процессе канонизируют отцов.

– У Виви нет отца, которого она могла бы канонизировать.

– У нее есть воображаемый отец. Такого еще легче взгромоздить на пьедестал.

– Спасибо, но все это гораздо сложнее, чем твой банальный подростковый бунт. То, что она злится на меня, – это нормально, но ненормально то, что у нее для этого имеется реальный повод.

– Я так понимаю, объяснять это высказывание ты не собираешься.

Она снова потрясла головой.

– Хорошо, допросов устраивать не стану. Но скажу одно. Я очень сомневаюсь, что ты сделала что-то настолько ужасное, как тебе, похоже, кажется.

– Может быть, но ты же сам сказал, что ошибся, оценивая собственную способность вершить зло. С какой стати ты уверен, что в моем случае ты окажешься прав?

На это у него ответа не было.

* * *

Где-то около шести на следующее утро она услышала гудение поднимающегося лифта. Этого звука она ждала уже много часов. А потом вдруг поняла, что это было урчание мотора мусоровоза с улицы.

Невзирая на это, она встала, приняла душ, оделась и накрасила лицо. Ирония, что она прихорашивается ради собственной дочери, от нее не ускользнула, но она помнила, как выглядело ее отражение в зеркале накануне вечером. У нее было чувство, что пристойного вида мать легче любить – или, по крайней мере, простить, – чем ту кошмарную каргу.

На кухне она сделала себе кофе, налила для Виви сока и положила ей мюсли, а потом просто сидела на табурете, попивая кофе, и ждала.

После третьей кружки посмотрела на часы. Почти восемь. Она взяла кружку, пошла в гостиную и встала у окна. Несколько минут спустя из дверей дома вышла Виви. У ворот она оглянулась. Шарлотт ждала, когда она посмотрит вверх. Виви знала, что мать будет на нее смотреть. Но Виви так и не подняла взгляд. Она помахала в сторону двери. «Спасибо», – прочитала Шарлотт по ее губам. Закрыв за собой ворота, Виви направилась по улице к школе. Чем больше увеличивалось расстояние между ними, тем теснее становилось у Шарлотт в груди. Она приняла решение. И оно не имело ничего общего с намеренно неотправленными письмами.

* * *

Сценки, разыгрывавшиеся на тротуаре возле школы, вернули ее в прошлое. Мамы и няни стояли, болтая друг с другом, поглядывая на дверь, откуда должны были появиться их подопечные. Хорас никогда не возражал, если Шарлотт, когда ее подводила няня, уходила пораньше, чтобы забрать Виви из школы, а потом остаток дня работала из дома. Теперь она стояла, глядя на девочек, которые были младше Виви, некоторые держались за руки, другие мчались навстречу матери или няне, кто-то шумно требовал внимания, а кто-то вел себя тихо и застенчиво. Она отдала бы многое, чтобы вернуть те времена. Клише, конечно, но, как и в любом клише, в нем была доля правды: чем меньше ребенок, тем меньше с ним проблем.

Надо было сказать Виви еще тогда. Но как можно просить шести– или семилетнего ребенка хранить тайну? С тем же успехом она могла бы написать у Виви на лбу: «Я другая. У меня есть что скрывать». А открыться миру она не могла. Это было все равно что признать: они с Виви здесь под фальшивым предлогом, а может, даже и нелегально. Их могли отослать обратно. Агентство, которое им помогло, было создано, чтобы спасать евреев, пострадавших от рук нацистов, а не французов, выживших благодаря помощи немцев. По меньшей мере, Хорас и Ханна почувствовали бы себя обманутыми. Они думали, что помогают жертвам нацизма, а на деле пригрели у себя самозванцев.

Виви вышла из дверей школы вместе с Элис и Камиллой. Дочь заметила ее не сразу. А когда заметила, то отвернулась. Шарлотт пересекла тротуар и подошла к ней. Она знала, что загоняет Виви в угол. Виви, конечно, могла жаловаться подругам на мать – все эти несправедливые правила, деспотизм, ничем не обоснованные требования возвращаться домой к определенному часу, – но устраивать сцену на виду у всей школы она не станет.

Две другие девочки вежливо поздоровались с Шарлотт. Эти дети, еще только выбравшись из пеленок, знали, как пожимать руки и говорить, что они рады вас видеть. Виви не сказала ничего. Шарлотт не особенно убедительно объяснила, что оказалась в этих местах случайно – встреча по работе, – и задала девочкам пару ничего не значащих вопросов; девочки ответили соответствующим образом и, распрощавшись, ушли. Виви стояла, сунув руки в карманы своего верблюжьего пальто, и глядела на тротуар.

– Хороший сегодня денек, – сказала Шарлотт. – Больше похоже на конец апреля, чем на начало. Я подумала, мы можем прогуляться.

Виви продолжала смотреть в землю.

– Или, может, пойдем поедим мороженого? Попьем газировки?

– Я не хочу есть.

– Это что-то новенькое.

Виви ничего не сказала.

– Хорошо, тогда давай пройдемся.

Шарлотт подхватила дочь под руку и повела в направлении Центрального парка. Виви не сопротивлялась.

Они вошли со стороны Инженерных ворот, и Шарлотт направилась к южной части парка. Лимонного цвета солнечный свет пробивался сквозь молодую листву, пятная дорожку у них под ногами, а по сторонам буйно цвела форзиция. Шарлотт отпустила руку дочери, но снова взяла, чтобы направить Виви в сторону Большой лужайки. У ближнего к ним конца лужайки ребята возраста Виви затеяли игру в бейсбол, но она на них даже не взглянула.

В молчании они обошли лужайку. Было понятно, что спрашивать Виви о школе или о чем-то подобном не стоит. На половине следующего круга Шарлотт предложила присесть на одну из скамеек.

– Это скучно. Может, просто пойдем домой?

– Сегодня такой чудесный весенний день. И мне надо с тобой поговорить.

Виви плюхнулась на ближайшую скамейку и вытянула ноги. Руки она по-прежнему держала в карманах и глядела прямо перед собой.

– Я так понимаю, меня накажут за то, что я на тебя кричала, и спорила с тобой, и сбежала из дома.

– Разговор не о наказании. А об извинении.

– Ну ладно. Извини. Ты не самая гадкая мать в мире.

– О моем извинении, а не о твоем.

Виви повернулась и посмотрела на нее.

– За то, что продолжала упорствовать вчера вечером и до этого тоже. За то, как я отреагировала, когда ты хотела ходить на службу в синагогу, и когда зажгла менору, и за все остальное.

– Мое религиозное пробуждение, как ты это тогда назвала.

– Прости. Сарказм с моей стороны был неуместен.

– Ты была противной. – Виви отвернулась и снова уставилась неизвестно куда прямо перед собой. – Ты не самая противная в мире мать, но это было несправедливо.

– Знаю. И мне очень жаль. Но я была настолько категорична не без причины.

– Потому что религия в ответе за боґльшую часть зла, творившегося на протяжении истории, – сказала Виви, подражая интонациям матери. – Крестовые походы. Инквизиция. Назови что угодно – моя мать будет против.

– Тебе известен хоть кто-нибудь, кто станет выступать за крестовые походы или инквизицию? Прости, снова сарказм. Но в этом случае у меня имелись более конкретные возражения.

– А именно?

– Мне не хотелось, чтобы ты увлекалась своим еврейством, потому что ты не еврейка.

– Ну вот опять. Мы – не религиозные евреи.

– Мы вообще не евреи.

Виви снова резко повернулась к ней:

– Что?

– Я сказала, мы не евреи. Мы католики. Или, скорее, я родилась и выросла в католической вере. Крещение, святое причастие, конфирмация. Весь набор. И я не ходила к исповеди только для того, чтобы составить компанию моей подружке Бетт. Я сама исповедовалась. Пока мне не стукнуло шестнадцать. Мама была расстроена, когда я перестала это делать, но отец был атеистом, и он сказал, что я уже достаточно взрослая, чтобы принять решение самостоятельно.

– Не понимаю. Почему же мы стали притворяться евреями?

– В агентстве просто решили, что мы евреи, когда они нашли нас в том лагере.

– Просто решили?

– Там была такая неразбериха.

– Я не понимаю. Если мы не евреи, почему тогда ты им просто об этом не сказала?

– Это сложно объяснить.

– Другими словами, снова тайны.

– Ну хорошо. Я им не сказала об этом, потому что это был способ выбраться из Франции и уехать в Америку.

– А почему ты хотела выбраться из Франции?

Шарлотт колебалась. За всю ее редакторскую карьеру слова еще не были настолько для нее важны.

– После Освобождения там была не просто неразбериха. Там было опасно. Люди прошли через ад – у каждого свой. Им нужны были козлы отпущения. Те, кого можно было во всем обвинить.

– За что?

– За все, через что они прошли.

– Я все еще не понимаю. Почему они хотели обвинить в этом нас? Мы с тобой что, сделали что-то плохое?

Шарлотт снова замялась.

– Мы сделали?

– Не мы. Но некоторые люди думали, что я сделала.

– Ты доносила на других евреев? То есть просто на евреев? Или что-то в этом роде?

– Конечно, нет.

– Так что же ты сделала, что люди хотели тебя наказать?

– Я брала продукты, на которые не имела права.

– То есть ты их крала?

– Не совсем.

– Тогда что?

– Я принимала в дар продукты, хотя не должна была этого делать.

– Не так уж страшно звучит. Ты говорила, люди в то время голодали.

Она вынула руку Виви из кармана и сжала.

– Я брала еду у немецкого офицера.

Виви выпрямилась.

– Да, наверное, это другое дело. – Она на секунду задумалась. – А почему он давал нам еду?

Ее дочь не была глупа. Она сразу заглянула в самый корень проблемы.

– Он часто бывал у нас в книжном. Заметил, какая ты была истощенная.

– Тогда это и в самом деле моя вина. Если бы ты обо мне не беспокоилась, ты бы не стала брать у него еду, верно?

– Как ты могла быть в чем-то виновата? Ты была еще совсем маленькой. Однажды он пришел в магазин, когда меня не было, а женщину, которая осталась за тобой присмотреть, арестовали, и ты была совершенно одна. Так он тебя и нашел, больную, голодную и орущую. Он был врач. Дал тебе аспирин, чтобы сбить жар. Тебе может показаться, что в этом не было ничего такого уж особенного, но дефицит тогда был ужасный, и мне достать аспирин не удалось. Кошмарное было время. Дети умирали от воспаления легких, от кори, от других болезней, которые нечем было лечить. А после этого он начал приносить нам молоко и другие продукты. Для нас обеих, – быстро добавила она. Ей хотелось, чтобы Виви перестала плохо к ней относиться, но не хотелось, чтобы Виви начала плохо относиться к себе.

Виви снова откинулась на спинку скамейки. Шарлотт знала, что она пытается как-то осмыслить эту историю.

– Это все еще не объясняет, как мы оказались в лагере.

– Он нас туда отправил.

– Значит, он все-таки не был таким уж хорошим.

– Он сказал, что для нас это будет самое безопасное место. Прятаться надо на виду, так он говорил. Он сам делал это долгие годы.

– Как это?

– Он был евреем.

– Ты вроде бы сказала, что он был немецким офицером.

– Так и есть, но, кроме этого, он был евреем. По его словам, в нацистской Германии самым надежным для евреев местом была армия. Пока никто об этом не узнал.

– Это какой-то бред.

– Я сначала отреагировала так же. Но это правда.

– Ну ладно, значит, был еврейский немецкий офицер, который меня спас. Но почему меня, почему нас? Он должен был бы помогать настоящим евреям.

– Я же тебе рассказала. Он часто приходил в книжный. Ему было одиноко. Мы были рядом. И он к тебе привязался. На самом деле все просто.

Виви подумала еще.

– По мне, это вовсе не просто. Звучит как полный бред, – повторила она.

– Во время войны бредовые вещи случались постоянно.

На это Виви ничего не сказала. Она все еще пыталась найти в этой истории хоть какой-то смысл.

Шарлотт отпустила ладонь дочери и сунула руки в карманы. Солнце уже зависло над башнями Сентрал-Парк-Уэст в стиле ар-деко, и тени деревьев, окружавших лужайку, сделались глубже и длиннее. Весной больше и не пахло. Шарлотт встала.

– Вот почему я так гадко себя вела. Я не видела смысла извлекать на свет божий всю эту историю. Я боялась дать о себе знать моим французским знакомым. Кое-кто из них – как, например, наша старая консьержка и некоторые мои друзья (она решила не упоминать Симон, единственное имя, которое Виви могла узнать) – были довольно-таки сильно на меня злы. Вполне может быть, что им до сих пор хочется свести старые счеты.

Виви продолжала сидеть на скамейке, глядя вверх, на мать. Шарлотт видела, что она все еще пытается найти смысл в услышанной истории. Все это было слишком сложно – и слишком натянуто. Это потому, что она выпустила самую важную часть.

– У меня остался еще один вопрос, – сказала Виви.

Вот он, недостающий кусочек головоломки. Но Шарлотт не собиралась ставить его на место. По крайней мере, пока.

– Мой отец, – сказала Виви. – Он был евреем?

У Шарлотт закружилась голова от счастья. Пуля пролетела мимо. А потом вопрос дочери заставил ее улыбнуться.

– Мне жаль тебя разочаровывать, сердце мое, но он тоже родился и вырос католиком. И ненавидел церковь всей душой. Насколько я знаю, в тебе нет ни капли еврейской крови – что бы под этим ни подразумевалось.

Почти всю обратную дорогу Виви молчала. Они были уже почти около дома, когда она сказала:

– А что мне говорить людям?

– Тебе вовсе не обязательно им что-то говорить, если тебе не захочется. Никаких объявлений я бы точно делать не стала. Думаю, если ты признаешься одной или двум подругам, новости разнесутся как лесной пожар.

– А что насчет лагеря?

– Я же тебе сказала, что это как раз не ложь. Но я бы не стала упоминать о немецком офицере-еврее. Никто в это не поверит. Насчет того, что он был евреем, или как он поместил нас в лагерь ради нашей безопасности. Просто говори всем, что нас взяли по ошибке во время облавы или по политическим причинам, – если кто-то спросит. Но никто не спросит. Люди в таких случаях о подробностях не расспрашивают.

– Наверняка мне никто не поверит, – сказала Виви, когда они поднимались по лестнице. – Подумают, я пытаюсь «сойти за свою». Так это называет тетя Ханна. Она говорит, это аморально.

– Ты ничего не можешь поделать с тем, что думают люди. Все, что ты можешь, – это говорить им правду.

Они дошли до площадки, и Виви остановилась, наблюдая, как мать отпирает дверь.

– Забавно слышать это от тебя.

– Я это заслужила, – признала Шарлотт.

– Прости. Теперь уже я веду себя гадко. – Она вошла в квартиру следом за матерью. – Это благодаря тебе мы пережили войну и попали сюда. Тетя Ханна, типа, сказала…

– «Как сказала тетя Ханна».

– Как она сказала, ты довольно-таки храбрая.

– Или «та еще штучка».

* * *

Виви уже легла, когда Шарлотт зашла пожелать ей спокойной ночи.

– На тот случай, если я забыла об этом сказать, – я рада, что ты снова дома. – Она наклонилась поцеловать дочь, потом выпрямилась и направилась к двери. Когда она, выходя из комнаты, уже собиралась выключить свет, Виви заговорила.

– Тот немецкий офицер-еврей. Который приносил нам еду.

Шарлотт повернулась:

– Понимаю, о ком идет речь.

– Он еще жив?

– Если верить одному рабби из Колумбии, то пару месяцев назад еще был жив.

– Ты его разыскивала?

– Меня разыскал этот рабби. Ему хотелось получить от меня его характеристику, если это можно так назвать.

Виви на секунду задумалась.

– Он мой отец?

– Что?!

– Он мой отец?

Все-таки пуля ее не миновала. Она вернулась к кровати и села на краешек рядом с Виви.

– Признаюсь, я говорила тебе неправду. Но я никогда бы не стала лгать о подобных вещах.

– Я бы ни в чем не стала тебя винить. И о подобных вещах я знаю. У отца Эвы Армстронг есть любовница.

– Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?

– Это значит, что я не ребенок. И я бы не стала ни в чем тебя винить, – повторила Виви. – Правда. Но я хочу знать, кто мой отец. У меня есть на это право.

– Но ты и так знаешь. – Шарлотт указала на фотографию на комоде: – Вот твой отец. Лоран Луи Форэ.

– Клянешься?

– Не просто клянусь. Я тебе докажу. Ты родилась 13 июня 1940 года. Если ты мне не веришь, можешь посмотреть свое свидетельство о рождении. Это единственный документ, который мне удалось раздобыть, хотя мне пришлось написать с полдюжины писем отсюда в Париж. Немцы вошли в Париж только 14 июня 1940 года. Теперь ты мне веришь?

– Наверное.

– Наверное?

– Я тебе верю. Просто это как-то странно – раз, и ты кто-то другой.

– Ты вовсе не кто-то другой. Ты – это все та же ты. Просто ты не принадлежишь к той религии, к которой ты думала. – Шарлотт встала. – Но посмотри на это с другой стороны. Ты всегда можешь перейти в иудаизм.

Виви в ответ скорчила рожицу.

Шарлотт уже собиралась погасить свет, когда Виви снова заговорила.

– Мистер Розенблюм будет разочарован.

– Думаю, он это переживет. – Она выключила свет и направилась в коридор, по другую сторону которого была ее собственная спальня, но обернулась и, встав в дверях спальни Виви, сказала:

– Можешь сделать мне одно одолжение?

– Какое?

– Не говори пока Ханне. Мне хотелось бы сказать ей – им обоим – самой.

Пятнадцать

Часы на ночном столике показывали начало одиннадцатого. Не слишком подходящий час для визитов, но чем дольше она откладывает, тем тяжелее будет это сделать. Она взяла телефон и набрала номер Филдов.

Трубку взял Хорас. Она сказала, что понимает – сейчас не самое удачное время, чтобы напрашиваться в гости, но ей хотелось бы кое о чем с ним поговорить.

– С тобой и с Ханной тоже – с вами обоими, – поправилась она. – Будет ли это очень неудобно, если я спущусь прямо сейчас?

– Я уже битый час пытаюсь найти предлог, чтобы отложить в сторону эту рукопись. Я у себя в кабинете. На первом этаже – на случай, если ты забыла.

Он ждал ее у открытой двери.

– Я тебя заманил сюда под фальшивым предлогом, – сказал он, направляясь через приемную Ханны в сторону своего кабинета. – Ханны нет дома.

– Тогда, может, мне стоит вернуться домой.

Он поглядел на нее, подняв брови.

– Не уверена, что смогу пройти через это два раза.

– Тебе вообще необязательно проходить через что бы то ни было. Мне ты ничего объяснять не обязана. Мне или Ханне. Может, только Виви. Ханна говорит, что это так. Но не нам.

– Я думаю, что я должна.

– Тогда с тем же успехом ты можешь и выпить. – Он подъехал к бару, чтобы наполнить им бокалы, а она села в то же самое кресло в эркере, выходящем в сад. – Это становится приятной привычкой, – заметил он, передавая ей бокал и огибая столик, чтобы поставить свое кресло под прямым углом к ней.

– Ты больше не будешь так думать, когда услышишь то, что я собираюсь сказать.

– Позволь догадаться. Тебе хочется повышения жалованья, понижения арендной платы, кабинет с настоящей дверью или все вышеперечисленное.

– Это немного более серьезно.

– Ясное дело. А не имеет ли это, случаем, какого-то отношения к той вчерашней истории с Виви? Признаю, у Ханны есть эта манера бросаться туда, куда боятся ангелы ступить[62], но намерения у нее и в самом деле были самые лучшие.

– Я знаю, и я благодарна.

– Тогда в чем дело?

Она отпила из своего бокала. Лед звякнул о стекло, когда она поставила бокал на столик.

– Это я здесь под фальшивым предлогом.

– Такое можно сказать обо всех нас, разве нет?

– Нет, я имею в виду в буквальном смысле. Виви назвала меня еврейкой, которая сама в себе это ненавидит.

– Интересно, почему я слышу в этом утверждении отголосок Ханниных речей?

– Какая разница, откуда это пришло. Все равно это неправда.

Он пожал плечами.

– Я не еврейка, которая себя ненавидит. Я вообще не еврейка, и в этом моя вина.

Секунду он молча смотрел на нее.

– Что ты пытаешься мне сказать? Что ты, как это называют, пыталась «сойти за свою», только наоборот?

Она кивнула. Он ненадолго задумался.

– Должен признать, это оригинально. И объясняет отсутствие у тебя чутья. – Еще одна долгая секунда. – Я не стану спрашивать, зачем ты на это пошла. Не думаю, что тебе было мало того, что уже с тобой произошло, и ты решила дополнительно поискать на свою голову неприятностей. Но если не возражаешь, то скажу: кому какая разница?

– Для Виви разница есть. И для меня тоже.

– Тебе хочется стать еврейкой?

– Мне хочется, чтобы в прошлом я никого не обманывала. Ты – вы с Ханной – помогли мне сюда перебраться, потому что думали, будто я еврейка.

– Вообще-то я был порядком удивлен. Я никогда не думал про твоего отца, что он еврей. Но так мне сказали в агентстве.

– Они сами сделали этот вывод. Я никогда им этого не говорила.

– Так это оно и есть? Твое великое признание? Шарлотт Форэ пыталась сойти за еврейку?

– Дело не только в этом. – Она рассказала ему о Джулиане и о продуктах, которые тот неизменно приносил. Об остальном она говорить не стала. Это и не было нужно. Хорас мог догадаться и сам. – Так что теперь ты понимаешь, – закончила она, – что я сотрудничала с врагом. Я была коллаборационисткой. – Словечко «горизонтальной» она решила не добавлять.

– Коллаборационистка. Интересное определение. Но что оно означает? Какое-то время назад в одной рукописи, которую мы печатать не стали, я прочел, что на протяжении четырех лет Оккупации твои соотечественники, все до одного – добропорядочные французы, написали немецким властям и их французским подручным почти миллион доносов, разоблачая своих друзей, врагов и даже родственников как евреев, социалистов, коммунистов и прочих врагов рейха. И каким же был твой вклад в это число?

– Чтобы стать коллаборационистом, необязательно кого-то разоблачать.

– А, понятно. Ты предоставляла им информацию другого рода. Планы саботажа, время и место сходок участников Сопротивления, места, где прячутся сбитые пилоты союзников.

– Тебе прекрасно известно, что ничего подобного я не делала.

– Я пытаюсь понять, что же такого ты сделала.

– Я тебе уже рассказала. Не заставляй меня это повторять.

– Я просто хотел бы сообразить, где именно нам нужно проводить черту. Понятное дело, взять у врага апельсин для ребенка, который с рождения не видел витамина С, – это отвратительное преступление, но как насчет «спасибо» немецкому солдату, который придержал для тебя дверь, – это предательство своей родины или просто случайность, произошедшая из-за того, что тебе с детства прививали хорошие манеры? А невольная улыбка – это дань врагу или неконтролируемое проявление чувства юмора?

– Это было нечто большее, чем просто хорошие манеры или условные рефлексы.

– Я понимаю.

– Правда? Они устраивали на людей облавы и отправляли их на смерть.

– Мы об этом уже говорили. Насколько я могу судить, ты в этих преступлениях не участвовала. Послушай, Чарли, я в оккупированном городе никогда не жил, но тем не менее догадываюсь, на что это было похоже. Пусть первым бросит камень тот, кто никогда не проявлял ни малейшего сочувствия по отношению к врагу.

– Некоторые и не проявляли.

– Флаг им в руки.

– В нашем доме жил один человек. Заядлый курильщик. До войны я ни разу не видела его без сигареты во рту. Когда мы встречались на лестнице, его можно было почуять за два этажа. Когда настала Оккупация, вид у него сделался как у эпилептика. Его трясло от нехватки табака. Однажды на улице я увидела, как какой-то немецкий солдат предложил ему сигарету. Это-то и было хуже всего. Иногда кто-то из них проявлял доброту. И тот человек – курильщик – продолжал идти дальше. Будто вообще его не заметил.

– Это, конечно, сильно помогло ходу военных действий.

– По крайней мере, он мог на себя в зеркало смотреть.

– Солипсическое удовольствие. Ты никогда не задумывалась – может, нам с тобой стоит поменьше заглядывать себе в душу и побольше смотреть друг на друга?

– Это что, и есть твое решение?

– А ты можешь придумать лучшее? – Он подкатился поближе. – Вставай.

– Ты хочешь вышвырнуть меня из дома?

– Ты прекрасно знаешь, что я не собираюсь тебя вышвыривать. Я предлагаю тебе утешение. Такого праздника, как тем вечером в редакции, не будет, но немного человеческого тепла еще никому не вредило.

– Сейчас не время для этого.

– Именно сейчас – самое время.

– Ты разве не понял, что я пытаюсь тебе сказать? Я не просто улыбалась кому-то или говорила спасибо. Я спала с врагом.

– Вставай, Чарли.

Она продолжала сидеть.

– Если тебе утешение не нужно, оно нужно мне.

– Зачем тебе утешение?

– Я только что обнаружил, что женщина, которую я люблю, – колосс на глиняных ногах.

Он потянулся к ней, взял за руки и попытался привлечь к себе, но она все не двигалась с места. Некоторое время они так и сидели. По улице проехала машина. Шумела батарея отопления. За окном гавкнула собака, мужской голос попросил прощения, а женский ответил, что ничего страшного, она любит собак.

– Ладно тебе, Чарли, не заставляй меня умолять.

Она встала, сделала шаг и села к нему на колени.

Он обнял ее.

– Как будто вернулись домой, верно?

Именно об этом она сейчас и думала. Она обвила рукой его шею, но просто так оставить эту тему она не могла.

– Тебе известно французское выражение для той, кем я была?

– Известно.

– Collabo horizontale, – продолжала она, будто он ничего не говорил.

– А ты знаешь, какие на этот счет есть английские слова? Одинокая. Уязвимая. И еще одно. Влюбленная. Хотя держу пари, что это последнее ты отказывалась признавать.

Она повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что знаю тебя.

– Я тебя не заслуживаю.

– Это можно понимать двояко. Либо я слишком хорош, либо слишком отвратителен.

– Отвратителен?

– Послушай, Чарли, мы уже признались друг другу в наших грехах, чего уж теперь скромничать. Я прекрасно сознаю, что не слишком подхожу на роль героя-любовника. Но так, на всякий случай, в отличие от Клиффорда Чаттерлея[63], я не hors de combat[64]. Не то чтобы ты меня об этом спрашивала. Это просто на всякий случай.

– О, Хорас.

– «О, Хорас»?

Она погладила его по щеке.

– Дело вовсе не в твоем физическом состоянии. Дело в том, что ты женат.

– Ханне все равно. Любви между нами больше нет.

– Меня ты, может, и знаешь, но свою жену – нет. Ей вовсе не все равно. – «Может, и в силу не особенно уважительных причин», – подумала она, но не сказала. Если Ханне что-то больше не было нужно, это не значило, что она могла стерпеть, если это что-то доставалось кому-то еще.

– Она будет несколько раздосадована. Но в целом испытает облегчение.

– Сомневаюсь.

– Сможет перестать чувствовать себя виноватой.

– Что ты имеешь в виду?

– Федермана, юное дарование на ниве психоанализа с романтическими кудрями. Она думает, я не знаю. Я знаю. Просто мне все равно. Черт, да я за нее счастлив. Это же идеальные отношения. Она старше, предположительно мудрее и полностью контролирует ситуацию. Как, тебе стало полегче?

– Не особенно.

Шарлотт попыталась встать, но он ее не отпустил; она сдалась и снова устроилась у него на коленях. И в этот момент ей вспомнилась одна фраза из детства. Из двух плохих поступков одного хорошего не сложишь – предупреждали ее няньки и учителя. Поведение Ханны отношения к делу не имело. Прелюбодеяния они не совершали. У этого конкретного греха было довольно четкое определение. А вот неверность была более расплывчатым понятием. Оно касалось не только их поступков, но и чувств. И, сидя вот так, вместе, в его коляске, они были воплощением неверности.

Шестнадцать

Когда на следующий вечер Шарлотт вернулась домой с работы, то первым же делом позвонила Ханне и спросила, не может ли она зайти к ним на пару минут. Хорас, конечно, сказал, что она не обязана давать им какие-либо объяснения, но Шарлотт знала, что это не так. Еще она знала, что Ханна будет судить ее строже, чем Хорас или даже Виви. И все же этого разговора она боялась гораздо меньше, чем предыдущих двух. Она была в ужасе от того, что Виви может ее возненавидеть. Она боялась, что Хорас в ней разочаруется. Но ей было, в общем-то, все равно, что подумает о ней Ханна. Или, скорее, она уже знала, что Ханна о ней думает. Ханна находила, что она недостаточно заботливая мать, недостаточно душевная подруга и в целом недостаточно благодарна. И это было еще до того, как Хорас стал частью уравнения.

Ханна провела ее через маленькую приемную прямо к себе в кабинет. Шарлотт не думала, что это была случайность. Дом Ханна делила с Хорасом, но кабинет был ее личной территорией. Занавески были задернуты. Две лампы – одна на столе, другая позади обитого кожей клубного кресла – пронизывали, но не разгоняли полутьму. Почти все пространство занимали письменный стол и два кресла. Лишь у одной стены стояла кушетка, тоже обитая кожей, еще три стены были сплошь заставлены книжными полками. Среди книг тут и там виднелись статуэтки доколумбовой эпохи. Для Ханны эта комната явно была уютным логовом. Для пациента с клаустрофобией она стала бы кошмаром.

На пороге Шарлотт замешкалась. Ей не хотелось садиться в кресло напротив Ханниного стола, но и кушетка тоже была не по душе.

Ханна заняла большое кожаное кресло, за которым стояла лампа. Шарлотт еще раз огляделась, потом подошла к кушетке и уселась на самый краешек. Теперь свет лампы бил ей прямо в глаза. Ханна заметила это и поправила абажур. Шарлотт сказала себе, что, наверное, все будет не так уж плохо. Может, сострадание и не было чувством, свойственным Ханне от природы, – но оно было избранной ею профессией.

Признание, сделанное ею Ханне, было чем-то средним между подвергнутым внутренней цензуре рассказом для Виви и исполненной самобичевания историей, которую она рассказала Хорасу. И реакция Ханны тоже была другой.

– Так что я здесь под фальшивым предлогом, – завершила Шарлотт свой рассказ. – И я должна перед тобой за это извиниться.

– Я подожду в очереди за Виви и шестью миллионами остальных.

Шарлотт постаралась стойко принять этот удар.

– Полагаю, я это заслужила.

– Полагаешь?

– Я это заслужила.

– Прости, Шарлотт, но если бы тебе пришлось слушать истории этих страданий, как приходится это делать мне – день за днем, час за часом, – если бы тебе пришлось бороться с многолетними последствиями всего этого ужаса, этих истязаний, этой бесчеловечности, у тебя бы тоже не нашлось в данном случае ни сочувствия, ни даже понимания. На моем месте ты бы приберегла их для тех, кто действительно их заслуживает.

– Я и не ожидала сочувствия или понимания. Я просто подумала, что должна быть честной.

– Честность я ценю. Просто не могу предложить тебе в ответ отпущения грехов.

– Я так понимаю, ты бы хотела, чтобы я съехала.

– Будь ты одна – да, но у Виви и так достаточно в жизни беспорядка.

Шарлотт встала:

– Спасибо.

– Я делаю это не ради тебя. Я делаю это для Виви, – повторила Ханна еще раз, на тот случай, если Шарлотт не поняла.

– И все же я благодарна.

Ханна тоже встала.

– Но, так или иначе, я не представляю, как ты могла это сделать.

Шарлотт продолжала молча смотреть на нее. Нет, думала она, ты не представляешь. Потому что, несмотря на все эти часы и дни, которые ты провела, слушая чужие рассказы, тебя там не было.

* * *

Шарлотт оказалась права насчет того, как быстро распространились новости. Виви рассказала двум своим лучшим подругам. К концу недели в курсе была вся школа.

– Самое странное, – сказала Виви, когда они с Шарлотт стояли у светофора, ожидая, пока загорится зеленый, – они были на Пятой авеню, направляясь в Метрополитен-музей, – с каким облегчением они все это восприняли.

– Я не удивлена.

– А мне противно.

Теперь Шарлотт была удивлена. Виви часто высказывала отвращение по поводу лимской фасоли, микстуры от кашля или плохой прически, но никогда раньше не использовала таких слов по отношению к своим ровесникам – даже тогда, когда Элис сжульничала на контрольной по латыни.

– Такое ощущение, будто им всем вдруг не надо больше меня жалеть, или ходить вокруг меня на цыпочках, или еще что. Всем, кроме тети Ханны. Теперь это ей меня жаль.

– Из-за того, что ты не еврейка?

– Из-за кризиса идентичности. Она говорит, в моем возрасте и так сложно понять, кто ты есть, а когда у тебя выбивают почву из-под ног, пока ты пытаешься это сделать, это не особенно помогает. Она говорит, что ни в чем тебя не винит, но что тебе надо было подумать и обо мне.

– Винит, и еще как, но у нее есть на это право.

Загорелся зеленый, и они двинулись вперед.

– Нет, она не права. Я рада, что мне некоторое время удалось побыть еврейкой. То есть, конечно, сначала я дико на тебя разозлилась. За все эти тайны. А потом это было так странно – узнать, что я вовсе не та, кто я думала.

– Я же тебе говорю, ты – тот же самый человек.

– Ну ты понимаешь, что я имею в виду. Но, мне кажется, я поняла кое-что важное, что бы там ни говорила тетя Ханна.

– Потому что ты думала, будто ты еврейка?

– Потому что я была некоторое время еврейкой, а потом перестала. Мне кажется, через такое нужно пройти каждому. Например, стать на какое-то время негром. Хотя это, наверное, будет сложнее. Но если бы все так сделали, то с предубеждениями в мире было бы точно покончено. Никаких фашистов, никакого ку-клукс-клана, никакой Элинориной бабушки.

– Просто одна большая счастливая семья.

– И нечего надо мной смеяться.

Они уже были у подножия широкой лестницы, ведущей к музею. Шарлотт остановилась и обняла дочь за плечи.

– Это последнее, что я собиралась делать. Может, мне просто хотелось тебя подразнить, потому что иначе я бы лопнула от гордости. Нет, гордость – неправильное слово. Оно означает, что я имею к этому какое-то отношение. Глубокое восхищение – вот le mot juste[65]. Я в глубоком восхищении от твоей способности сострадать, от твоей порядочности и разумности.

– То есть ты хочешь сказать, у меня есть моральный компас, как у моего папы?

– Именно так.

Они зашагали вверх по лестнице. На последних ступеньках Виви снова заговорила:

– Ты можешь гордиться. Ты имеешь к этому отношение.

– Спасибо. Я надеюсь. Но я и в подметки не гожусь тебе или твоему отцу.

Теперь уже Виви обняла за плечи мать. Такого она была теперь роста.

– Может быть, но ты – это все, что у меня есть. Кстати, – продолжила Виви, пока они пересекали просторный вестибюль, – я сказала мистеру Розенблюму, что я не еврейка. Знаю, ты говорила не делать публичных объявлений, но я подумала, что ему нужно сказать. Ну, после всей этой истории с менорой и так далее.

– И что же он сказал?

– Что никто не совершенен.

Шарлотт улыбнулась и покачала головой:

– Мне всегда казалось, что он старый зануда. Но ты пробудила в нем юмориста.

– С людьми просто надо уметь разговаривать, мам.

– Я буду иметь это в виду.

* * *

Неделю спустя Шарлотт зашла в скобяную лавку купить лампочки. Она раздумывала, не пойти ли вместо этого на Лексингтон-авеню. Виви, конечно, пробудила в мистере Розенблюме юмориста, но ей казалось, что вряд ли он найдет такой уж забавной ее, Шарлотт. Однако рано или поздно ей все равно пришлось бы с ним встретиться. И все же она довольно долго поджидала за полками, пока он не отошел, чтобы заняться другим покупателем, и только тогда прошла к кассе. Но это не помогло. Он нагнал ее по пути к выходу. Был первый по-настоящему теплый весенний день, но рукава его рубашки оставались туго застегнуты.

– Ну и новости рассказала мне мисс Вивьен.

– Простите меня, мистер Розенблюм.

– За что вам просить прощения? За то, что заняли в лагере место, на которое претендовал кто-то еще?

– Это была ошибка. Мы не имели права там быть.

– А кто имел?

– Я имею в виду, это была ошибка, и я этим воспользовалась, чтобы нам спастись.

Его усталое лицо пошло морщинками вокруг этой его страшноватой, чересчур белозубой улыбки.

– Для шести миллионов человек быть евреем означало проклятие. Чего же такого ужасного в том, что для миссис Форэ и ее дочери это стало благословением?

– Спасибо вам, мистер Розенблюм.

– За что же вы меня благодарите? Эти лампочки вы нашли совершенно самостоятельно. Но скажу вам одну вещь. Хорошую вы растите дочку.

– Спасибо.

– Заметьте, я не сказал, что у вас есть хорошая дочка. Я сказал – вы ее растите.

– Если я простою здесь еще минуту, я расплачусь.

– Так чего же вы тут стоите? Бегите домой. Вам еще ужин готовить. А меня ждет работа.

Она и сама от себя этого не ожидала. Уже потом она будет смущаться по этому поводу. Она наклонилась и поцеловала его в щеку.

Когда она выпрямилась, он прикоснулся пальцами к тому месту, где ее губы коснулись его щеки, и сказал:

– Яблочко от яблони недалеко падает.

Семнадцать

В этот раз письмо пришло на ее домашний адрес, а не на работу. И в этот раз она не стала выбрасывать его в корзину для бумаг. Но и открывать сразу тоже не стала. Подождала, пока не заснет Виви. Свою историю она дочери рассказала, но добавлять туда новые главы ей что-то не хотелось. По крайней мере, пока.

Она сидела на диване в гостиной и смотрела на конверт, который держала в руках – дольше, чем следовало бы. Ей нечего бояться. Здесь, в Америке, они в безопасности. Виви уже знала правду. Так почему ей было так страшно вскрывать это письмо? Она перевернула конверт, посмотреть на обратную сторону. Он все еще был в Боготе. Значит, тоже в безопасности. Больше она ничего не могла для него сделать. Больше он ни о чем не мог у нее просить.

Она вскрыла конверт, достала единственный лист бумаги и осторожно развернула. Почерк у него был мелкий, ровный и аккуратный. Она подумала о тех рецептах, которые получала от докторов, и улыбнулась. Это был хороший знак. Теперь она могла думать о нем и улыбаться.

Дорогая Шарлотт,

Сколько раз я писал это письмо у себя в голове, но теперь настало время доверить его бумаге. То, что я тебе пишу, уже не может как-то на тебя повлиять, но для меня это важно. Прошу, прости мне мой неуклюжий английский. Он еще хуже моего французского, но ты теперь американка, так что я пишу со словарем в руке. Еще прошу простить меня за то, что пишу тебе вот уже в третий раз. Быть может, мое первое письмо из Германии или второе, из Боготы, до тебя не дошли. Или, может, ты предпочла на них не отвечать, но я не могу в это поверить. Но ты ответила рабби де Сильве. Я благодарен. В тех первых двух письмах я просил тебя об одолжении. Мне нужно было, чтобы за меня кто-то поручился, и я благодарен, что ты поручилась за меня перед рабби де Сильвой. Ну вот я и облегчил душу.

После войны не все были настолько великодушны, как ты, к еврею, который притворялся офицером вермахта. Тот рабби в Берлине, которого я попросил помочь мне эмигрировать, назвал меня убийцей. Дядя, которому я написал в Палестину, выразил в ответ сожаление, что я не умер в концентрационном лагере. Кто может их винить? Как я мог ожидать от них прощения, если не мог простить себя сам?

С тех парижских дней у меня сохранился один образ. На самом деле у меня в голове осталось много образов. И некоторые из них – счастливые или, по крайней мере, не пронизанные болью. Тот первый раз, когда я вошел в книжный и увидел тебя, сидящую над книгой, залитую светом, точно девушка с картины какого-нибудь малого голландца. Солнце садилось у меня за спиной и било тебе прямо в глаза. Ты собиралась сказать bon soir. Но тут я сделал еще один шаг, и ты увидела мою форму. То отвращение, с которым ты проглотила готовое сорваться с губ приветствие, пронзило меня, точно пуля. Есть и другие образы. Ты стоишь в дверях магазина в предрассветной полутьме, волосы у тебя растрепаны, а лицо светится любовью. Да, любовью, как бы упорно ты это ни отрицала. И Виви – конечно же, Виви. Вот она глядит на меня своими огромными доверчивыми глазами. Помню, как она забиралась ко мне на колени, чтобы свернуться там клубочком, пока я читал. Эти образы я ношу с собой повсюду, как талисманы, защищающие меня от стыда. Но есть и другой образ, не менее четкий, и для моего стыда это не талисман, а причина. Я вижу, как жандармы тащат из магазина того профессора, а я стою на месте и говорю тебе, что ничего не могу поделать. Другие образы – это ты и Виви, но этот – автопортрет. Как говорится, без прикрас. Красота на этом портрете отсутствует.

Но у этой уродливой картины есть и другая сторона, и поэтому-то я тебе и пишу. В самые мои худшие моменты – а их было немало – я думаю о тебе и о Виви, и не только об этих образах любви, но и о том, что, быть может, мне все же удалось спасти вас тогда от самого худшего. Это, как говорится, совсем не то что спасти мир, но все же лучше, чем стоять и смотреть, как невинного человека тащат в тюрьму. Вы – единственное, что охраняет меня от сознания того, что я сделал.

Спасибо тебе за то, что ты дала мне в то ужасное время, и за те воспоминания, которые до сих пор служили мне утешением. Без них я бы не смог продержаться так долго.

Со всей моей любовью,

Джулиан

Долгое время она просто сидела неподвижно с письмом на коленях. У нее тоже сохранились в памяти образы. Многие годы она старалась избавиться от них, и вот теперь они потоком хлынули обратно. Она снова испытывала муки совести, но на этот раз не за свой «коллаборационизм», а за то, что она так до конца и не раскрылась Джулиану; вместо этого она столь многого его лишила – его и себя. Она отказывалась признавать правду из-за той лжи, которую ей приходилось рассказывать миру.

Наконец она встала, отнесла письмо в спальню и положила в ящик столика у кровати. Ей хотелось, чтобы оно было под рукой, хотя она и сама не совсем понимала почему.

Эта мысль настойчиво преследовала ее следующие несколько дней. Ответа на письмо он у нее не попросил. Тон письма вообще был проникнут элегическим чувством. Я тебе благодарен. Будто эта страница для него закрыта. Но чем больше она размышляла о том ушедшем времени, тем живее и ярче становились ее воспоминания. Она увидела его – как он стоит в лавке, держа книгу в одной руке, а другой завязывая воображаемые хирургические узлы. Услышала, как он поет Виви своим печальным голосом, чуточку при этом фальшивя. Почувствовала его руки на своей коже и его тело – под своими пальцами, их безумие, вызванное этой жаждой, этим одиночеством и отчаянием. Или она просто пыталась оживить эти воспоминания, надеясь оградить себя от Хораса? Аморальная она женщина, которая мечется между коллаборационизмом и адюльтером. В любом случае, отвечать на письмо она не собиралась. Но почему тогда никак не могла прекратить об этом думать?

Неделю спустя из Боготы пришло еще одно письмо. В этот раз – снова от рабби де Сильвы. Он с сожалением извещал Шарлотт о смерти доктора Джулиана Бауэра.

Она стояла посреди комнаты, неподвижным взглядом уставившись в бумагу. Ну конечно же. Как она могла быть настолько глупа? Этот элегический тон. Эта фраза, что он часто писал письмо у себя в голове, но теперь настало время доверить его бумаге. Последняя строка, где говорилось о том утешении, которое она дала ему и которое позволило ему так долго продержаться. Она прочла любовное письмо. Он писал предсмертную записку.

И все же она должна была убедиться. Она написала рабби де Сильве. Доктор Бауэр был болен? Или, может быть, несчастный случай? Не мог бы он рассказать ей об этом подробнее? Нет, этого он сделать не может – таков был ответ. Теперь у нее имелось подтверждение.

Почему-то ей обязательно надо было знать, как именно он это сделал. Рабби писал ей на бланке синагоги, с заранее отпечатанным обратным адресом и телефоном. Однажды утром, когда Виви уже была в школе, Шарлотт подошла к столику в гостиной, на котором стоял телефон, и набрала номер международной связи. Соединение установилось не сразу, но через какое-то время она услышала гудки на том конце линии. Как долго она их слушала, трудно сказать, но потом до нее дошло, что сегодня суббота. Как видно, Виви научила ее большему, чем сама Шарлотт считала. Никто в синагоге не станет отвечать на телефонный звонок в субботу.

Она позвонила еще раз, в воскресенье, когда Виви не было дома, и с тем же результатом. В понедельник она ушла с работы пораньше. Время Боготы отставало от нью-йоркского на час. У Виви была репетиция весеннего спектакля – они ставили «Наш городок»[66], – и она не должна была вернуться раньше пяти. Времени достаточно. Шарлотт снова вызвала международную.

Когда ей наконец удалось дозвониться до кабинета рабби, поговорить с ним оказалось не так-то просто. Как пояснила его секретарь, рабби был очень занятой человек. На своем неуклюжем испанском Шарлотт принялась объяснять, что она это понимает, но очень просит сказать рабби, что это звонит знакомая доктора Джулиана Бауэра. Секретарь попросила ее подождать минуту. По тому, как изменился ее тон, Шарлотт стало ясно: интуиция ее не обманула. Для человека, который работает в синагоге, в смерти не может быть ничего непривычного. Для человека с религиозными принципами, не говоря уж о носителе традиционного образа мыслей, суицид был более щекотливой темой.

Рабби подошел к телефону. Его английский оказался лучше, чем ее испанский.

Она спросила, был ли доктор Бауэр болен.

Он не был.

Она спросила, был ли это несчастный случай.

Не был.

– Так в чем же тогда причина смерти?

– Все, что я могу сказать вам, миссис Форэ, это что доктор Бауэр ушел мирно. Он не был сторонником насилия, несмотря на свою службу в немецкой армии.

– То есть он не застрелился?

– Доктор Бауэр ушел мирно, – повторил рабби.

– Он таблетки принял? Или заперся в ванной и вскрыл себе вены? – В этот момент она уже кричала. – Как он это сделал?

– Доктор Бауэр обрел покой, к которому он стремился, – ответил рабби и повесил трубку.

Ее преследовали неотвязные образы. Вот он сидит на краю кровати, совсем один, и отсчитывает таблетки, выкладывая их рядком на столике у кровати. Вот он уходит в ванную и возвращается со стаканом воды. Как он их принял – сразу, горстью, или по одной? По одной, решила она. Он – методичный человек. Поправка. Был методичным человеком. Вот он снимает ботинки, вытягивается – длинный, худой – на узкой кровати и ждет покоя, который, как утверждал рабби, он обрел.

Или, может, он выбрал более естественный способ? Он мог отправиться в другой город – в Картахену или в какое еще место на Карибском или Тихоокеанском побережье. Вот он регистрируется в отеле. Чтобы избежать подозрений, он взял с собой чемодан. А потом, на рассвете или на закате, смотря в какую сторону обращен берег, – у нее было чувство, что он захочет уйти в сторону солнца, – он спускается к морю. На нем халат поверх купального костюма. Он был человеком аккуратным и склонным к соблюдению приличий. Вот он снимает халат, тщательно складывает и оставляет на песке рядом с обувью. Его тело, должно быть, теперь выглядит старше, худощавее, чем то, которое она так хорошо знала. Вот он поворачивается и начинает идти навстречу лучам уходящего – или восходящего – солнца, как тогда, когда она увидела его в первый раз.

И она наконец заплакала. Слезы принесли ей облегчение – но не забвение. Ближе к пяти утра она зашла в ванную, поплескала себе водой в лицо и промыла глаза. Ей не хотелось, чтобы Виви начала спрашивать, что случилось. Свой запас объяснений она уже исчерпала.

* * *

Из Боготы прибыл еще один, довольно большой, конверт. Она открыла его очень осторожно и не без опасений. Внутри был какой-то документ на официального вида бумаге. Она извлекла документ из конверта и некоторое время смотрела на него, ничего не понимая. «Медицинский факультет университета Гейдельберга», – гласил заголовок. Ниже было написано: «Джулиан Ганс Бауэр». Она пробежала пальцами по затейливо выведенным буквам имени. То, что она до сих пор не знала его среднего имени, было нелепо – и в то же время каким-то образом логично.

В конверт был вложен листок писчей бумаги все той же синагоги.

Дорогая миссис Форэ,

Доктор Бауэр мало что после себя оставил. Свои книги он завещал синагоге. И он просил, чтобы я отослал Вам его медицинский диплом. Ему хотелось, чтобы Вы помнили его как человека, который прежде всего хотел не причинять вреда.

С уважением,

рабби Сандор де Сильва

В этот раз она не плакала. Боль притупила все чувства.

* * *

Она думала, что со временем образы начнут тускнеть, но в самый неподходящий момент – когда она ехала, читая газету, в автобусе или когда сидела за ужином напротив Виви – она вдруг видела его, как он лежит на своей узкой кровати, ожидая смерти, или уходит в океан ей навстречу. И если раньше она гадала, как именно он это сделал, – хотя разницы не было, в общем-то, никакой, – то теперь с той же одержимостью пыталась разобраться в собственных чувствах. Печаль? Да, определенно. И чувство вины тоже? Злость на себя, за собственную черствость? Ведь это было несправедливо – что во время Оккупации он спас ее и Виви от самого худшего, но себя спасти не смог. Здравый смысл подсказывал ей, что она все равно ничего не смогла бы сделать. Совесть говорила совсем другое.

* * *

Она не должна была никого побеспокоить. Хорас уехал на машине в Коннектикут, провести выходные, помогая в работе над рукописью одному из своих авторов. Ханна была на конференции в Бостоне – с юным Федерманом, как хотелось верить Шарлотт. И когда они с Виви только въехали, то и Хорас, и Ханна заверили ее, что она может пользоваться садом когда ей заблагорассудится. Она делала это редко, но в ту пятницу, вечером, бродя из одной пустой комнаты в другую – Виви в очередной раз ночевала у подруги, – в каждой тени натыкаясь на призрак Джулиана, она почувствовала, что ей необходимо оттуда выбраться. Она натянула свитер, хотя стоял теплый майский вечер, налила себе бокал вина и, поскольку ей не хотелось его расплескать, поехала вниз на лифте.

Стоило ей открыть дверь во двор, как в нос ударил аромат лилий. Вот только это был уже не двор, а Люксембургский сад. «Позвольте, я вам помогу», – сказал он тогда, а она отбросила его руку. И откуда у нее только взялась дерзость ударить офицера вермахта? Должно быть, даже тогда она понимала, с кем имеет дело. Вот почему прыгнула на велосипед и уехала так быстро, будто за ней гнались все силы ада.

Она прошла вниз по тропинке и села в одно из кованых железных кресел, стоявших вокруг маленького садового столика. Запах лилий был здесь еще сильнее – то ли аромат воспоминаний, то ли надругательство над обонянием. По обе стороны сада мозаика светящихся окон составляла пустые кроссворды на стенах соседних браунстоунов. Еще дальше сияли в ночи окна высоких многоквартирных домов на Пятой и Парк-авеню. Иногда до нее доносилось негромкое ворчание мотора проезжающей машины. Изредка тишину нарушал автомобильный гудок.

Она не знала, сколько времени сидела вот так, когда в кабинете у Хораса внезапно загорелся свет и, пролившись сквозь окна эркера, упал на дорожку к ее ногам. Со стороны она должна была казаться еще одной тенью в ночи, но если кто-то смотрел в окно, то мог и заметить эту тень.

Дверь в сад распахнулась, и на пороге появился Хорас. Он посмотрел по сторонам, как будто собираясь с мыслями, а потом двинулся вниз по дорожке, к столику и креслам кованого железа.

– Я думала, ты уехал на выходные. Кромсать и резать новую биографию Баллока.

– Я как раз и собирался, но атмосфера к занятиям редактурой не располагала. Сегодня днем Баллок отправился совершать свой обычный моцион, а миссис Баллок воспользовалась этой возможностью, чтобы как следует обшарить ящики его письменного стола. И нашла там счета из ресторанов, которые никогда не посещала, и из отелей, в которых никогда не останавливалась, а также чек за безделушку от Тиффани, которую у нее так и не было шанса поносить, поскольку она висит на шее у совершенно другой женщины – каковую шею миссис Баллок как раз собиралась, судя по крикам, свернуть, когда я приехал. Я сказал, что зайду как-нибудь в другой раз. Составить тебе компанию или ты тут в одиночку воссоединяешься с природой?

– Я сейчас не самая приятная компания.

– Лучше и быть не может.

Некоторое время они сидели в молчании. В соседнем доме погас свет. На стене, за которой был другой двор, показалась кошка, прошлась по верху, а потом канула в ночи.

– Хочешь поговорить об этом? – спросил он наконец.

– Нет.

– Так я и думал. Хорошо, тогда будем просто сидеть здесь, обоняя лилии.

Она почувствовала, что снова начинает плакать, и отвернулась, но было уже поздно.

– Снова Виви?

– С Виви все хорошо. Кажется, меня даже простили.

– Тогда, значит, мы должны отпраздновать. Еще одна увеселительная поездка по всей округе. Но у тебя почему-то такой вид, будто ты не в том настроении. Вообще-то у тебя такой вид, будто ты потеряла лучшего друга.

Некоторое время она ничего не отвечала.

– Не лучшего – но друга, – созналась все же она.

– Мне жаль.

– Он покончил с собой.

– Полагаю, «он» – тот немецкий врач, которого ты знала в Париже.

– Господи, Хорас. Ты же издаешь книги. Слова – это твой хлеб. Когда это ты успел заговорить эвфемизмами? Немецкий врач, которого я знала? И он был никакой не врач. Или, вернее, врачом он был. Но, помимо этого, он был еще и офицером немецкой армии.

– Давай, Чарли, вперед. Продолжай заниматься самобичеванием. Ну хорошо, ты не просто его знала, если не имеется в виду библейский смысл этого слова. И он был не просто врач. Он был офицер в армии Гитлера. Да с тем же успехом можно сказать, что он был нацистом. Эсэсовцем. Гестапо.

– Никем таким он не был! – вскрикнула она, но тут же замолчала. – Зачем ты меня провоцируешь?

– Потому что мне надоело наблюдать, как ты либо сбегаешь, либо облачаешься в свою власяницу, что, по сути, одно и то же. Ты годами отказывалась признать, что что-то вообще случилось. А теперь вдруг, ни с того ни с сего, ты, оказывается, в ответе за всю эту чертову Оккупацию.

– Я была коллаборационисткой.

– Это мы уже проходили. Скажи-ка мне одну вещь. Ты бы признала, что любишь его, не будь он офицером немецкой армии?

– Конечно.

– Неужели? И ты бы не чувствовала, будто предаешь своего погибшего мужа? Или Виви? Ты бы не подумала, что не имеешь права любить или быть любимой, потому что ты-то жива, а вот твой бедный, совсем еще молодой муж мертв, и повсюду вокруг страдают люди, в то время как ты умудряешься выживать?

– Теперь ты говоришь, точно Ханна.

– Никто не может быть вечно не прав.

– Теперь ты к ней недобр.

– Ладно тебе, Чарли, мы оба знаем, как ты относишься к Ханне. Как мы оба относимся к Ханне. Но я скажу тебе, в чем нету доброты. Взять свою жизнь и пустить ее псу под хвост. Это хуже, чем отсутствие доброты. Это глупо, и безрассудно, и попросту расточительно. Вот ты сидишь здесь и купаешься в собственном горе из-за этого несчастного, который – я признаю – этого полностью заслуживает, и в жалости к себе – а вот этого не заслуживаешь ты, потому что тебе чертовски повезло. Ты сидишь здесь чудесным майским вечером с человеком, который тебя любит. Это дар, Чарли. Прими его!

Она немного над этим поразмыслила.

– Я не знаю как.

– У меня имеется пара идей.

– Но я же уже тебе сказала. Может, я и недолюбливаю Ханну, но не хочу начать недолюбливать себя.

– Давай-ка я немного расскажу тебе о нас с Ханной. К юному Федерману это не имеет никакого отношения. Он следствие, а не причина. И даже к войне это тоже никак не относится. Это прямое следствие того факта, что мы ввели друг друга в заблуждение. Или, может, мы ввели в заблуждение себя самих. Мы были такой подходящей парой, наш союз был таким блестящим, что этот внешний блеск затмил нам глаза и никто из нас не потрудился приподнять покров и заглянуть в суть этого идеального брака, пока не стало уже слишком поздно. А теперь все, что у нас осталось, – это внешний фасад, потускневший от времени и взаимной антипатии. Так скажи мне, кому именно мы причиним боль?

Она не ответила.

– Ну хорошо, давай по-другому. Кому вы с этим твоим немецким офицером причинили вред?

Она по-прежнему молчала.

– Он лишил себя жизни не из-за тебя. Судя по тому, что ты мне рассказала и как я себе это представляю, он сделал это потому, что был евреем, служившим режиму, который поставил себе целью уничтожение евреев. Я его не виню. Я не в том положении, чтобы кого-то судить. Но тебе хоть когда-нибудь приходило в голову, что без тебя ему было бы еще хуже?

Она в удивлении повернулась к нему:

– Именно это он и сказал в том письме.

– Мне нечего добавить. Не пускай свою жизнь псу под хвост, Чарли. Если не ради себя, то ради меня.

Его лицо было совсем близко, и глаза в темноте казались совсем фиолетовыми. Она снова встретила его на полпути.

В лифте никто из них не проронил ни слова. Ей было чересчур страшно. Она боялась даже взглянуть на него. Глядела прямо перед собой, следя, как этаж за этажом уходит вниз. Она сказала ему, что его увечье ее не беспокоит. Это было правдой, когда она сидела рядом с ним – или даже у него на коленях. Но это будет уже… она и сама не знала, что это такое будет. В том-то и проблема. Внезапно она кое-что вспомнила. Разговор, который она случайно подслушала в тот вечер, когда Виви зажгла менору. Они с Ханной тогда спорили на повышенных тонах, так что их было слышно даже в холле. «Может, ты и не и дура, – выкрикнул Хорас, – но отвращение ты скрывать не умеешь». – «Я просто пыталась помочь».

Должна ли она помогать? Или не помогать? И как именно? Она должна будет отводить глаза? Ей нравилось смотреть на Лорана. И на Джулиана тоже, хотя она никогда в этом не признавалась, даже самой себе. Или ей нужно будет притворяться, будто ничего необычного тут нет?

Она все еще глядела прямо перед собой, наблюдая, как мимо проплывают этажи, когда почувствовала, как он взял ее за руку.

– Все будет в порядке, Чарли. Обещаю.

Лифт добрался до четвертого этажа. Он открыл обе двери. Она вышла. Он последовал за ней.

– Есть еще одна проблема, – сказала она, уже закрыв за ним дверь квартиры. – Понимаю, это звучит не слишком-то романтично…

– О романтике не тревожься. У меня ее хватит на двоих. А если ты беспокоишься насчет средств предохранения, то вспомни, что советовал мой отец. Я подготовился заранее. Видишь, как ты на меня действуешь. Я снова веду себя как мальчишка.

Он проехал за ней через гостиную и по коридору в ее спальню, а потом закрыл за ними дверь. Она стояла около кровати.

– Не очень понимаю, что делать дальше, – призналась она.

Он подъехал ближе.

– Просто положись на меня.

Потянувшись к ней, он начал расстегивать ее блузку.

Она начала было ему помогать, но он отвел ее руки.

– Помощь мне не нужна. Я уже давно к этому готовился.

Он спустил блузку с ее плеч. Она вздрогнула.

– Холодно?

– Это не от холода.

Он завел руки ей за спину. Расстегнул лифчик. Она закрыла глаза. И тут его руки вдруг исчезли. Она открыла глаза. Он молча смотрел на нее.

– Я запоминаю тебя, – сказал он. – На тот случай, если ты вдруг исчезнешь.

Она наклонилась к нему, взяла его руки и положила себе на грудь.

– Никуда я исчезать не собираюсь, – прошептала она ему прямо в губы.

Сообща они развязали ему галстук и стянули с него пиджак и рубашку. Ее помощь не особенно способствовала делу. Она была нетерпелива.

– Ну а теперь немного акробатики, – сказал он и, упершись руками в подлокотники кресла, перебросил себя на кровать. Он все так же неотрывно смотрел на нее. – Спасибо, – добавил он.

– За что?

– За то, что не отводишь глаза. За то, что не пытаешься скрывать отвращение.

Она взобралась на кровать, села на него верхом, наклонилась так, что их лица почти соприкасались, и сделала движение бедрами.

– Это что, похоже на отвращение?

Каким-то образом они умудрились избавиться от остатков одежды – вместе расстегивая пуговицы, и молнии, и стягивая рукава. Когда на обоих не осталось ни единой нитки, она снова села на него верхом. Потом она падала, и он поднимался ей навстречу, и оба забыли про неловкость, и про всю жестокость его увечья, и про само увечье, двигаясь сначала медленно, потом все быстрее, потом снова медленнее, пока она не подумала, что сейчас завоет от наслаждения, и наконец она потеряла себя, потеряла его, ее спина выгнулась в исступлении, которое она уже не могла контролировать, и он тоже выгнулся под ней, и тогда она и в самом деле завыла. Дрожь прошла по ней волной, словно землетрясение. Мгновение спустя он содрогнулся в ответ.

Он провел у нее ночь, хотя поспать обоим почти не удалось. И дело было не в ее узкой кровати. Просто они постоянно будили друг друга – сначала чтобы снова заняться любовью, а после еще несколько раз, чтобы прикоснуться друг к другу в темноте, убедиться, что другой здесь, никуда не делся, а под конец, перед самым рассветом, чтобы опять заняться любовью.

Вставало солнце. Она проводила его до лифта.

– Я должна была бы терзаться чувством вины, – сказала она. Он остановился взглянуть на нее. – Но это не так.

– Я разошлю повсюду пресс-релиз. «В первый раз на нашей памяти Шарлотт Форэ не терзается чувством вины».

– Но у меня такое ощущение, что это еще придет.

Он покачал головой:

– Что же мне с тобой делать? И, если уж на то пошло, что нам делать с нами?

– Ничего.

– Не говори так.

Она наклонилась к нему, чтобы поцеловать на прощанье.

– Разве это не твоя роль – смело глядеть правде в глаза?

Восемнадцать

Сперва она отказывалась ехать.

– Я не могу оставить Виви.

– Возьми ее с собой. Все равно будут каникулы. Для нее это будет лучше всего.

– Я не могу себе это позволить.

– Издательство оплачивает расходы. Думаю, мы можем подкинуть немного и на долю Виви.

– И что же она будет делать, пока я работаю?

– Мне что, снабдить тебя путеводителем? Нотр-Дам. Эйфелева башня. Лувр.

– Но она же будет совсем одна. Ей всего пятнадцать.

– Она – девчонка из Нью-Йорка. Прекрасно знает, как ориентироваться в мегаполисе. Да кто в пятнадцать не убьет за возможность самостоятельно проводить в Париже пару часов в день? Но если ты и в самом деле беспокоишься, то у меня там есть знакомые. И у Ханны тоже. Да и у тебя наверняка они там тоже имеются.

Она посмотрела на него через разделявший их письменный стол.

– В этом-то и проблема.

– Времена изменились. С тех пор как кончилась война, прошло уже десять лет. Все прощено – благодаря политической дальновидности твоего тезки Шарля де Голля.

– Приятно, конечно, так думать, но у меня уверенности нет.

– Поезжай, Чарли. Виви посмотрит Париж, «Джи энд Эф» заполучит несколько неплохих переводных изданий на следующий год, а ты похоронишь парочку демонов.

– Я в этом сомневаюсь.

– А ты попробуй.

* * *

Они плыли пароходом «Индепенденс». Можно было бы и самолетом полететь – все только и говорили, что через несколько лет никто уже не захочет тратить шесть дней на то, чтобы пересечь Атлантику, когда можно сделать это за несколько часов, – но ей нужно было это время, проведенное в море. Чтобы подготовиться к встрече с собой из прошлого, ей понадобится больше чем пара часов.

Несколько Вивиных подруг поднялись на борт, чтобы ее проводить. Они толпились в тесной каюте в радостном волнении, то и дело принимаясь хихикать, а те, кому уже случалось побывать в Европе, давали Виви мудрые наставления.

Шарлотт и Хорас оставили их за этим занятием и поднялись на палубу. Июльское солнце припекало вовсю, но соленый бриз немного смягчал жару. Вдалеке пульсировали в знойном мареве небоскребы. Порывшись в сумочке, она достала темные очки. Он вынул свои из кармана пиджака.

– Мне все еще кажется, что это большая ошибка, – сказала она. – При всем уважении к политической дальновидности де Голля, люди не настолько склонны к всепрощению, как ты это пытаешься изобразить.

– Есть только один человек, который не может простить, – сказал он, глядя вдаль, в сторону горизонта.

– Кто бы говорил.

Он повернулся к ней, но выражение его глаз скрывали очки.

– Как я не устаю повторять, мы с тобой одного поля ягоды. Вот поэтому-то мы друг друга и заслуживаем. – Он снова посмотрел вдаль. – Ты ведь вернешься, верно?

– Куда же я денусь?

Он пожал плечами:

– Не такая уж ты американка, как притворяешься. Все еще можешь черт знает как грассировать, когда тебе это удобно. Может, Париж вновь покажется тебе домом.

– Я вернусь.

– А потом что?

– А потом ничего. Пара недель во Франции ничего в особенности не изменит.

– Я же тебе говорю, Ханна будет только счастлива от меня избавиться. Сможет выйти за Федермана или за своего следующего ученика.

– Я все еще в этом сомневаюсь, но, честно говоря, дело уже не только в Ханне. Оказывается, я слишком эгоистична для подобных жертв.

– Виви?

– Она многое мне простила, но не думаю, что простит еще и это. Ханну она обожает. И потом, дети относятся к таким вещам, как брак, с огромным предубеждением.

Он повернулся к ней и снял очки. Его глаза были синими и холодными как лед, несмотря на жару.

– Она не вечно будет ребенком. Больше того, совсем скоро она перестанет им быть.

– Все равно она меня не простит.

– Я в этом не уверен. Она о тебе беспокоится.

– Знаю, и лучше бы она этого не делала.

– Может, и не станет, если поймет, что ты счастлива. – Тут он улыбнулся той самой озорной улыбкой, которую она помнила по довоенной фотографии из журнала. – Прости, Чарли, но ты попалась.

Объявили первое предупреждение провожающим, что им пора сходить на берег. Он уже больше не улыбался.

– Не против, если я скажу кое-что, что тебе не понравится?

– Против, но это тебя не остановит.

– Дело не в Ханне и не в Виви. Они лишь предлог. Дело в тебе. Ты никогда не задумывалась, что, может, было бы лучше, останься ты в Париже? Может, тебе обрили бы голову, может, тебе пришлось бы стерпеть остальное. – Тут он заметил выражение ужаса на лице Шарлотт. – Я вовсе не пытаюсь сказать, что это было бы легко. Но, по крайней мере, ты смогла бы их за это ненавидеть. А теперь единственный человек, которого тебе приходится ненавидеть, – это ты сама. Ты легко отделалась и теперь не можешь себя за это простить.

Некоторое время она молча стояла и смотрела на него.

– Интересная прощальная речь.

– Я подумал, что ты уже большая девочка.

– Или, как говорит Ханна, «та еще штучка».

– Именно. Ты это выдержишь.

Объявили второе предупреждение для провожающих. Он направился было к сходням и снова остановился. Позади него образовалась небольшая пробка из желающих сойти на берег. Какой-то мужчина метнул на них раздраженный взгляд, но потом заметил коляску и пробормотал под нос извинения. Хорас откатился к левому борту, подальше от поручней правой стороны, у которых уже собирались пассажиры, чтобы помахать на прощанье тем, кто остается. Она последовала за ним.

– Я только что передумал, – сказал он.

– Ты решил, что мне не стоит ехать? Или ты не хочешь, чтобы я вернулась?

– Я не хочу, чтобы ты хоронила в Париже своих демонов. Я думаю, что тебе стоит отправиться на их поиски. И твоего немецкого офицера тебе тоже стоит поискать. Черт, не могу же я его вечно так называть. Как его звали?

– Джулиан. – Тут она вспомнила его медицинский диплом. – Джулиан Ганс Бауэр.

– Так попробуй найти Джулиана Ганса Бауэра. И саму себя тоже. Вспомни радостные мгновения, хотя, держу пари, они тебя чуть не убили. Вспомни, что ты ему дала. И, что важнее, – что недодала. И если захочется заняться самобичеванием – прошу, не стесняйся.

– Ты закончил?

– На данный момент – да.

Он снова направился к сходням. Она пошла рядом.

– А потом возвращайся домой, – продолжал он. – Я буду здесь.

Они подошли к сходням, и матрос, стоявший рядом, протянул руку к коляске Хораса, чтобы направить на сходни.

– Я сам справлюсь, – огрызнулся Хорас, потом взглянул на нее и покачал головой: – Как я не устаю повторять, мы одного поля ягоды. – Он снова повернулся к матросу: – Но все равно спасибо.

И двинулся вниз по сходням.

– Как бы то ни было, – крикнул он через плечо, – не вздумай влюбиться в какого-нибудь сладкоречивого французского донжуана, курильщика «Голуаз».

– На это шансы невелики, – ответила она, хотя и не знала, услышит он ее или нет.

Она стояла и смотрела, как он исчезает в толпе сходящих на берег людей. Секунду спустя он мелькнул у нижнего конца сходней и снова пропал.

Шарлотт прошла вдоль борта и заняла место у поручней. Когда она взглянула на пристань, он был прямо напротив. Он не улыбался и не махал; просто сидел и смотрел на нее.

Внезапно рядом очутилась Виви с разноцветными катушками серпантина в руках. Повсюду вокруг пассажиры швыряли в воздух бумажные спирали, а собравшиеся на пристани люди пытались их поймать, и летнее небо наполнилось переливающейся радугой разноцветных лент. Шарлотт взяла у Виви катушку, подняла руку над головой и метнула серпантин. Яркая полоса мелькнула над водой и устремилась вниз, на пристань, где Хорас, протянув длинную сильную руку, ее поймал.

Снова раздался гудок, и буксиры начали отталкивать корабль от причала. Они с Хорасом продолжали держаться каждый за свой конец бумажной ленты, а расстояние между бортом и пристанью становилось все шире. Постепенно, одна за другой, цветные ленты вокруг них начали рваться. Она почувствовала, как серпантин между ними натянулся и лопнул, но продолжала сжимать в пальцах свой обрывок. А напротив нее, на пристани, он все так же не отпускал свой.

Заметки об источниках и благодарности

Существует достаточно мемуаров тех женщин, которые сражались в рядах Сопротивления или занимались разведкой для союзников во время Второй мировой войны, а также книг об этих женщинах; но их сестрам, которые – к счастью или к несчастью – не обладали той невообразимой храбростью, досталось гораздо меньше внимания. Легионы этих куда более обыкновенных женщин пробудили во мне любопытство и вдохновили на написание этого романа. Три книги оказались бесценным источником для исследования темы. «Когда Париж погрузился во тьму: Город света во времена немецкой оккупации, 1940–1944» Рональда С. Розботтома – это исключительно тщательное исследование и вместе с тем на удивление живой отчет о повседневной жизни во времена Оккупации, включающий вдумчивое описание нюансов коллаборации. Вскоре после того, как я начала исследование материалов для своей книги, я наткнулась – спасибо открытым фондам Библиотеки Нью-Йоркского общества – на том под названием «Еврейские солдаты Гитлера» и другой, «Жизнь еврейских солдат Гитлера», оба авторства Брайана Марка Ригга. Сначала я решила, что эти названия – просто игра слов либо намеренная провокация, в особенности потому, что большинство историков, с которыми я разговаривала, понятия не имели о тысячах евреев – или наполовину евреев, – которые служили в войсках Третьего рейха. Истории этих людей расширили и углубили книгу, которая изначально была задумана как роман об идентичности и синдроме вины у тех, кто выжил.

Помимо уже упомянутых книг и бесчисленных историй об Оккупации, существует множество дневников, которые вели девушки и молодые женщины и которые дают нам живые и очень личные впечатления о том, каково было жить под немецким гнетом как для евреев, так и для тех, кто ими не был. Перечислю всего несколько, из самых лучших: «Дневник в четыре руки» Бенуат и Флоры Гру; «Дневник Элен Берр», «Рю Орденер, рю Лаба» Сары Кофман; «Мама, как мы теперь называемся?» Жаклин Мениль-Амар. И еще одно произведение, написанное женщиной, которая помогала Сопротивлению и жестоко за это поплатилась: «Резистанс: путешествие женщины, борьба и сопротивление в оккупированной Франции» Аньес Юмбер.

Также огромную поддержку – профессиональную и личную – мне оказали многие люди. Я благодарна сотрудникам Библиотеки Нью-Йоркского общества за их профессионализм и неизменное чувство юмора и комнате Фредерика Льюиса Аллена в Нью-Йоркской публичной библиотеке, где для исследователя и писателя созданы идеальные условия. Еще я в долгу перед Джуди Линк, Джо-Энн Кэй, Андре Бернаром, Эдом Гэллехером и – за поддержку, превзошедшую всякое чувство долга, – перед Лори Блекбёрн. Ричард Сноу и Фред Аллен снова помогли мне не ударить перед историей и литературой в грязь лицом. Вклад Лизы Беннет в эту книгу гораздо больше, чем она думает. Еще я хочу сказать спасибо Эмме Суини, настоящему асу среди агентов и хорошему другу, а кроме того, Маргарет Сазерленд Браун и Ханне Браттесани из агентства Эммы Суини, всей команде «Сент Мартинс Пресс», в особенности – Элизабет Диссегаард, не только великолепному редактору, но и любезной и великодушной женщине.

Примечания

1

Цитата – парафраз точного текста Гиллеля, который звучит так: «Не отделяйся от общества, ибо все мы одно, не суди ближнего, пока не будешь на его месте». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Коллаборационистка (фр.).

3

Здесь: шлюха; фашистская подстилка (фр.).

4

Стригаль (фр.).

5

Дороти Паркер (1893–1967) – американская писательница и поэтесса.

6

Легендарный нью-йоркский универсальный магазин, основанный в 1924 году.

7

Респектабельные улицы в Нью-Йорке.

8

Расхожее название старинных (по американским меркам) жилых нью-йоркских домов, в основном ленточной застройки.

9

Успешная фирма по производству гравюр, находившаяся в Нью-Йорке с 1835 по 1907 год. Большим успехом пользовались литографии с картин известных художников, отпечатанные в черно-белом варианте и раскрашенные от руки.

10

Роскошный универсальный магазин, основанный в 1865 году Бенджамином Олтменом.

11

Конкарно – город на северо-западе Франции.

12

После бошей (фр.).

13

Наивность (фр.).

14

Цитата из эссе «Во что я верю» (1938) английского писателя Эдварда Моргана Форстера.

15

Популярный магазин игрушек в Нью-Йорке, чуть ли не самый старый в США (основан в 1862 году).

16

Знаменитая сеть кондитерских. Нью-йоркская франшиза была открыта при отеле «Сент-Морис» рядом с Центральным парком в 1930-м, а в 1990-х закрылась вместе с отелем.

17

Коллекция Фрика – музей, частное собрание живописи, принадлежавшее американскому промышленнику Генри Клэю Фрику (1849–1919).

18

Музей современного искусства в Нью-Йорке.

19

Добрый вечер (фр.).

20

Здание, выстроенное в 1937 году на месте дворца Трокадеро, где размещались – и размещаются до сих пор – несколько парижских музеев.

21

Культовый парижский книжный, открытый в 1919 году американкой Сильвией Бич, видной фигурой в литературных кругах своего времени, и закрывшийся в 1941 году из-за Оккупации. В 1951 году открыт заново другим владельцем.

22

Гертруда Стайн (1784–1946) – американская писательница, законодательница мод в литературе, автор термина «потерянное поколение».

23

Алиса Бабетт Токлас (1877–1967) – американская писательница, подруга Гертруды Стайн.

24

Франсуаза Жило (р. 1921) – художница, муза Пикассо, с которым у нее были долгие, бурные отношения, закончившиеся не лучшим образом. Автор воспоминаний «Моя жизнь с Пикассо».

25

Лицей Кондорсе – один из четырех старейших лицеев Парижа.

26

Добрый день (фр.).

27

До свидания (фр.).

28

Библиотека Моргана (совр. Библиотека и музей Моргана) – основу коллекции этой нью-йоркской библиотеки и музея составило собрание американского банкира и финансиста Джона Пирпонта Моргана (1837–1913).

29

Альфред Дрейфус (1859–1935) – офицер французской армии, еврей по происхождению. Фигурант знаменитого «дела Дрейфуса» 1894 года. Был несправедливо обвинен в шпионаже в пользу Германии.

30

Бозар (от фр. Beaux-arts – «изящные искусства») – архитектурный стиль историзма, возникший в противовес распространившемуся в середине XIX века увлечению национальным Средневековьем (неоготика, неовизантизм, русский стиль); продолжил традиции итальянского Ренессанса и французского барокко.

31

«Шрафт’с» – сеть закусочных-кондитерских.

32

Извините (нем.).

33

Джон Уэйн (1907–1979) – популярный актер, герой вестернов, икона жанра.

34

Серия детских книг писательницы Мод Харт Лавлейс (1892–1980), первая из которых вышла в 1940-м. Книги основаны на воспоминаниях о детстве Мод.

35

Эбенезер Скрудж – персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе», ставший архетипом скупердяя в современной культуре.

36

Еврей (фр.).

37

«Свинг» – словечко, которое связывалось в оккупированном Париже с джазом и вообще со всем американским и ставшее одним из символов Сопротивления, особенно после вступления в войну США. Когда в 1942 году фашистские власти сделали обязательным ношение желтой звезды для евреев, представители джазовой субкультуры, называвшие себя «зазу», стали из протеста носить на груди звезды с надписями zazou и swing.

38

Добрый день, мадам. Добрый вечер, мадам (фр.).

39

«Лё Мёрис» – знаменитый отель, расположенный в центре Парижа рядом с садами Тюильри. Во времена Оккупации был реквизирован немецкими властями.

40

Классическая мужская фетровая шляпа с заломом посередине и слегка загнутыми полями. Вошла в моду в конце XIX века.

41

Труд апельсинового магната Эзры Сеймура Госни, который, вдохновившись собственными успехами в селекции цитрусовых, решил перенести свои методы на улучшение человечества. Соавтором Госни стал биолог Пол Попено, полностью разделявший его взгляды. «Стерилизация…» провозглашала необходимость стерилизации по крайней мере пяти процентов населения США – тех, кто страдал умственными заболеваниями.

42

Книга немецкого писателя-антифашиста Эриха Кестнера (1899–1974).

43

Один из центральных и самых престижных округов Парижа.

44

Американский журнал для девочек-подростков.

45

Кригсмарине (нем. Kriegsmarine – военно-морской флот) – официальное наименование германских военно-морских сил в эпоху Третьего рейха.

46

Канонический роман о Гражданской войне в США американского поэта, прозаика и журналиста Стивена Крейна (1894–1895).

47

Сэр Стирлинг Крофард Мосс (1929–2020) – британский автогонщик, пилот «Формулы-1».

48

Французское мясное блюдо с белой фасолью, которое запекают в специальном горшочке «касалетке».

49

Не навреди (лат.).

50

Персонаж романа «Мидлмарч» (1871) пера английской писательницы Дж. Элиот.

51

Сидони-Габриэль Колетт (1873–1954) – французская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 года.

52

Речь идет о полотне французского художника Т. Жерико размером 491×716 см.

53

Йозеф Менгеле – немецкий врач, проводивший медицинские опыты на узниках концлагеря Освенцим во время Второй мировой войны.

54

Роман американской писательницы Эдит Уортон, на русском (перевод Е. Калявиной) выходил под названием «В доме веселья».

55

Игра слов: фамилия Хораса Филда (Field) переводится с английского как «поле». Заметим, кстати, что фамилия Шарлотт – Форэ (Forêt) – по-французски означает «лес».

56

Так в англоязычном мире называются кинологические военные отряды. Чипс – реальная историческая фигура.

57

Строка из поэмы Томаса Элиота «Бесплодная земля». Цитата в переводе А. Сергеева.

58

Оди Мёрфи (1925–1971) – американский актер, ставший героем во время Второй мировой войны. В ходе одного из боев Мёрфи лично убил или ранил около 50 немецких солдат.

59

Женский танцевальный коллектив, основанный в 1925 году, выступавший в Нью-Йорке и прославившийся, среди прочего, идеальной синхронностью движений.

60

Мексиканское карнавальное изобретение: крупная игрушка, из которой при «взрыве» на публику сыплется что-нибудь приятное – игрушки, сладости, конфетти.

61

Персонаж романа Ф.-С. Фицджеральда «Великий Гэтсби». Отец дал ему совет не судить людей, которым не досталось его преимуществ в жизни.

62

Цитата из поэмы Александра Поупа «Опыт о критике». Полностью фраза, ставшая идиоматическим выражением, звучит на русском примерно так: «И дураки бросаются туда, куда боятся ангелы ступить».

63

Персонаж романа Дэвида Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей», муж Констанции Чаттерлей, прикованный к коляске инвалид.

64

Французский военный термин, обозначающий небоеспособного военнослужащего.

65

Правильное слово (фр.).

66

Пьеса американского драматурга Торнтона Уайлдера, написанная в 1938 году.

Content

Эллен Фелдман
Париж никогда тебя не оставит

Пролог

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Заметки об источниках и благодарности

Примечания