Найлл Уильямз

Вот оно, счастье

Памяти П. Дж. Брауна (1956–2018)

Бури, которые нам пришлось пережить, – это знак того, что скоро настанет тишина и дела наши пойдут на лад. Горе так же недолговечно, как и радость, следственно, когда полоса невзгод тянется слишком долго, это значит, что радость близка.

Мигель де Сервантес, Дон Кихот[1]

Niall Williams

This Is Happiness

Copyright © 2019 by Niall Williams

© Шаши Мартынова, перевод, 2021

© “Фантом Пресс”, издание, 2022

1

Дождь прекратился.

2

Никому в Фа́хе[2] и не упомнить, когда он начался. Дождь здесь, на западном побережье, – условие жизни. Он лупил отвесно и сбоку, с левой руки и с правой, а также и со всех прочих рук, какие только мог удумать Господь. Налетал шквалами, волнами, иногда пеленами. Показывал себя в обличье мороси, бусенца, дымки, ливня, частого и редкого, волглым туманом, влажным днем, капелью, мокрядью, а также разверзшимися хлябями небесными. Приходил в день погожий, солнечный и обещавший быть сухим. Во всякое время дня и ночи заявлялся он, во всякое время года, невзирая на календарь и прогноз, пока одежда ваша в Фахе не превращалась в дождь, и кожа у вас – дождь, и дом – дождь с очагом. Дождь возникал из серого простора Атлантики, бросался на сушу, словно любовник, прежде отринутый и исполненный решимости более таковым не быть. Налетал вместе с чайками и запахами соли и водорослей. Налетал с холодным ветром и занавешенным светом. Налетал, каре подобный, или, в безобидном изводе, подобный благословенью, о даре коего Господь позабыл. Дождь приходил за платочком синего неба, верхом на вестах, иногда – чего б и нет? – на остах, в тучах, что ломали себе спины на горах в Керри и падали на Клэр, творя грязь из земли, ослепляя воздух. Под личиной града и ледяной крупы приходил он, но как снег – никогда. Являлся он иногда тихонько, иногда нежно, и копья его превращались в поцелуи, таким дождем, какой делает вид, что и не дождь он вовсе, какой нисходит, чтоб стать поближе к полям, чью зелень любит он и пестует – пока не утопит.

Все это в подтверждение одной-единственной истины: в Фахе шел дождь.

Но теперь он прекратился.

Нельзя сказать, что в Фахе заметили. Во-первых, потому, что произошло это в начале четвертого в Страстную среду, и весь приход размещался, как бочковая сельдь, в Мужском, Женском и Длинном приделах тонущей церкви, все еще именовавшейся в ту пору в честь святой Цецелии. Во-вторых, когда прихожане выбрались наружу, умы их возвышены были латынью и страданиями Христа Спасителя, а все прочие мысли сделались потому незначительными. И в-третьих, так давно длился брак их с дождем, что они друг друга уж более не замечали.

Мне самому семьдесят восемь, и рассказываю я тут о том, что было шесть десятков лет тому назад. Понимаю, что Фаха в ту пору для обретения уроков жизни место неожиданное, но, по моему опыту, “ожидаемое” – это не из словаря Господня.

Так вот, тот мир, где двери на улицу днем никогда не закрывались, задние двери никогда не запирались, но снимались со щеколды и в них заходили по вечерам, – где ступал ты, с Божьей помощью, на выложенный каменными плитами пол в облако торфяного и табачного дыма, – тот мир исчез. И хотя кое-кто из тамошних людей – например, Майкл Доннелли, Делия Консидин, Ма́ри Эган и Марти Броган – отсрочили выезд на погост и пребывают в одиноких старых домах в глуши, в обители ревматизма, сырости и преодоления долгих вечеров, двери там прикрыты опаской и страхом ностальгии, природа которой едка. А раз уж сам я теперь тоже древен, отдаю себе отчет, что милостью творенья быстрее всего испаряются из памяти тяготы и дождь, понимаю, что между тогда и теперь, как между таинством и смыслом, есть, возможно, громадная брешь, и от мира, где живете вы, – вот от этого – тот мир, где прекратился в Фахе дождь в Страстную среду, может быть слишком далек, чересчур отодвинут во времени и нравах, и вам туда не проникнуть.

Потерпите меня сколько-то: у дедов мало привилегий, а у мысли о собственной никчемности большие аппетиты.

И сотня книг не в силах запечатлеть одну-единственную деревню. Это не напраслина – это свидетельство. Фаха – место не менее и не более приметное, чем любое другое. Если отыскали вы его, значит, направлялись куда-то еще. В стране полным-полно мест более откровенной красы. Вот и славно. Фахе дела нет. Она давно смирилась с тем, что по части самобытности и географии судьба ее в том, чтоб миновали ее проездом, а затем тихонько и полностью забывали.

На дождь, стало быть, одновременно и невероятный, и доисторический, в долине, где поля слюбились с рекой, не обращали фахане почти никакого внимания. То, что дождь когда-то начался, уже стало легендой – как станет легендой теперь и его прекращение.

Изведанный мир в ту пору не был столь четко очерченным, равно как и знание не приравнивалось к фактам. В своем роде скреплял человечество рассказ. Никак точнее объяснить я это не смогу. Повсюду повествовали. Поскольку источников, где можно было что-либо выяснить, имелось меньше, слушали больше. Некоторые все еще рассуждали о дожде, стоя у калиток под моросью, глядели в небеса, предрекали грядущее – неточно и очень лично, словно все еще владели языком птиц, ягод или воды, – и обыкновенно люди потакали им, слушали, как сказ, кивали, приговаривали: “Да неужто?” – и уходили, не поверив ни слову, а только чтоб передать рассказанное, подобно живой валюте, кому-то еще.

Церковь в то время была не тем, что сейчас – или где сейчас. Стоило ризничему Тому Джойсу перейти улицу в костюме и при жилете, взобраться по двадцати семи ступеням на колокольню и ударить в тогда еще настоящий колокол – колокол, благословленный Епископом и слышимый в семи поселках прихода, – люди разом выходили из домов, и грешники, и святые. Все дороги в деревне заполоняли велосипеды, лошади, повозки, трактора и пешеходы. Дороги в глубинке гудроном еще не заливали, а некоторые даже щебенкой не отсыпали. Та, что шла от дома моих прародителей, была грунтовая, утоптанная плотно и мягко, плотно и снова мягко, и проложили ту дорогу ноги, колеса и копыта, а посередке она выгибалась, как хребет, вдоль которого струилась жизнь поселка, бежала мимо открытых дверей, подбирая и роняя в том беге обрывки новостей, какими жило это место.

Вот так за час до Мессы возникало всевозможное столпотворение. Стоишь на пороге, смотришь на запад и видишь сплошь головы – в платках, кепках или шапках, – и плывут они над изгородями, словно воинство. В полях скотина, отупелая от дождя, вскидывала зачарованные бессмысленные свои морды, увешанные тяжкими вожжами слюны, словно питалась животина та жидким светом. Вереница людская, пешая, велосипедная и тележная, постепенно редела, цокот копыт задерживался на несколько минут дольше самих лошадей, но вот и цокот растворялся в зеленой тиши. Когда мимо в длинной комендантской шинели и джодпурах, присланных ему братом-генералом из Бирмы, проходил Сэм Крегг, часы у которого запаздывали и фактически, и метафорически, уже начиналось входное песнопение. На всех дорогах к приходу воцарялась полная тишина.

В Фахе водилось больше всякого, нежели сейчас. Лавки были мелкие, зато их имелось немало – бакалейная, мясная, скобяная, мануфактурная, аптечная и гробовая, все неумолимо отмеченные натурой владельца. За припасами ходили по крови и роду. Если в родстве состоял, хоть самую малость, с Клохасси или с Бурком – оба торговали одинаковыми чаем, мукой и сахаром, одними и теми же овощами трех видов и жестянками с непортящейся снедью, – у него покупки свои и делал. Проема дверного другому собою не затенял. Одна из привилегий житья в забытом месте – сохранять индивидуальность. В Фахе, где все срединное было далеко и почти неведомо, нормой было чудаческое.

Как заповедали им упрямство, неподатливость и традиция, мужчины рассаживались перед Мессой по двум подоконникам Прендергастова почтового отделения напротив церковных ворот, а те, кто запаздывал, удовлетворялись покатым подоконником Аптеки Гаффни. Фахский извод преторианцев, мужчины облачены были в коричневое и серое, в шляпы или кепки, но никаких дождевиков, хотя дождь уже усаживался им верхом на плечи и понуждал к уловке курения задом наперед, укрывая папиросу ладонью. Те мужчины были из мест, где от уединения характер человека делается кристально прозрачным. Сомнений в том, что церковь они посетят, не существовало никаких, однако из-за трудного отношения религии к мужскому никакого пыла не выказывали они и таили всякую тень духовного с нарочитой небрежностью и мастерством в жизненно важном искусстве помалкивать.

Люди в Фахе еще не навострились парковаться. В ту Страстную неделю оставалось еще пять лет до того, как введут экзамен на права, а сверх них еще три года до первой попытки фаханина этот экзамен сдать. Имелось в приходе всего десять автомобилей. Водители запросто прикатывались примерно туда, куда направлялись, высаживали детвору, стариков и соседей – те благословляли с Богом автомобиль, когда забирались внутрь, и благословляли с Богом водителя, когда выбирались наружу. Если, как Пат Хили, кто-то застревал со своим автомобилем посреди дороги и там, где улица с безнадежной тоской устремлялась к серому языку реки, никто не мог протиснуться ни в ту ни в другую сторону, – какая разница, они все идут в церковь, и кляты пусть будут язычники.

* * *

Как и в Ковчеге, имелся в Святой Цецелии определенный неписаный порядок, согласно которому прихожане и входили в церковь, и усаживались. Поскольку во всякую неделю появлялись одни и те же люди, а посторонние и чужеземцы были здешним людям неведомы, можно было закрыть глаза и не сомневаться: Матью Лири, первый на вход, последний на выход, согбенный в первом ряду, темечко склонено, руки сложены молитвенно, бремя грехов его непостижимо и страшно; Мик Мадиган не входил, но по неизвестным причинам стоял под дождем у церковных дверей; словно явилась она прямо этим утром из дома, какой увидишь в музее Голода, торчал маленький очень прямой столп Мари Фалси на переднем ряду Женского придела, а в самом хвосте придела Мужского муж ее Пат шмыгал носом от постоянного насморка. Известно было и то, что миссис Пендер, у кого был самый чистый дом на весь приход (ныне Шон Пендер – прах), сидит вместе с семерыми Пендерами – те болтают ногами – возле Катлин Коннор, которую, говаривали, уже трижды миропомазали, а она все никак не отчалит в Рай, пока, люди поговаривают, не узнает, что ее муж Том в другом месте; на середине придела – семейство Коттер, высший свет, за ними Муррихи, все они пошли дорогой погибели и на ней почти нигде не задерживались; обок их или довольно близко – Фури, ученый Шон, тот ради любви умрет; в сторонке целый гордый ряд (Господь благослови труды) Макинерни, еще ряд застенчивых, но при этом не менее многочисленных Моррисси, все народились в апреле через девять месяцев после сенокоса, и у каждого в характере нечто летнее. Чуть дальше по Долгому приделу слева Лидди – Бриджет и Джером, с десятью ребятишками, коротающими ночи на трех кроватях в попытке укокошить друг дружку, а днем всем своим видом это подтверждающими. Невдалеке от них уйма Кланси, чье детство на вкус что слезы. Напротив них Ласи, четыре девушки, скрывающие хромоту свою от того, что донашивают туфли, из которых повырастали, но вплоть до самого Рождества обувку никак не сменить. За девушками – Мик Бойлан, страдающий от неизлечимого недуга, имя коему Морин. В двух рядах за первым – Мона Клохасси, которую Том, когда понадобилась ему подмога в лавке, привез себе женою с какой-то преуспевающей фермы на севере. Том не дурак. Мона могла б игрушки в Китай продавать. За Моной – Мина-безделка. Дальше Коллинзы, Кинги, Девитты, Давитты и Дули, Джонни Мак, наделенный уродством, неотразимым для всех Хегарти, Томас Динин, отменный скрипач, да и более того, Динины – это вообще мистика, музыкальное семейство, всяк из них способен был взять любой инструмент и извлечь из него мелодию.

Посередке далее, не слишком близко ни к святым в первых рядах, ни к грешникам на задах, – доктор Трой и три его дочери-лебедушки, с виду такие, что казалось, будто не вошли они в двери, а прилетели из другого измерения, где к красоте люди поближе, чем в Фахе. Возможно, благодаря дальним кровям, облачению, манерам или мистической нумерологии, где тройка – число божественное, одного присутствия этих трех хватало, чтоб возникали сами собою волны беспокойства. Влечение непрозрачно и загадочно, как луковица, но справедливо будет сказать, что в приходе Фаха красота этих девушек порождала мученье, перед которым не я один был беззащитен.

Больше о сестрах Трой ничего тут не скажу, вы вскоре с ними познакомитесь, но рад отметить, что даже теперь при их упоминании сердце в моей древней груди трепещет по-прежнему.

Женский придел вообразить удается труднее. Но смиритесь со мною. Тогда как мужчины все без шляп, женщины все сплошь с головами покрытыми – напоминанием, быть может, о Вирсавии. Для некоторых женщин правило о покрытой голове – повод модничать, особенно для миссис Секстон, обзаведшейся целой коллекцией несусветных шляп, одна из них – некая экзотическая чудо-страна с холмом искусственных цветов, что высились Ост-Индией над хозяйкой шляпы, а венчала холм колибри, и когда отправлялась миссис Секстон к алтарной ограде, все это требовало значительного мастерства равновесия.

* * *

Кто-то сказал, что религия в Ирландии задержалась дольше, потому что мы народ с воображением и живо представляем себе картины адского пламени. Так оно, вероятно, и есть. Но вопреки всему, что со временем обнаружится и потребует внесения в церковные хроники, религия была тогда частью мирового порядка, и в церемониях и ритуалах ее имелось свое очарование. В ту Страстную неделю Святая Цецелия оделась цветами. Лица четырехфутовых более-менее подходящих друг другу статуй святых Петра и Павла, а также скрытого капюшоном святого Сенана[3] и статуи, поименованной святой Цецелией, покрасили к Пасхе, сколы заделали. Замечательная мастерица концертины миссис Риди отставила джиги и рилы, хмурилась и с суровой серьезностью играла на органе.

Курат Отец Коффи был в ту пору юн и по призванию влюблен в свой новый приход. Бледный и тощий, как гостия, он питал навязчивую страсть к “Мечу Уилкинсона”[4] и сбривал с себя все до кровеносных сосудов. Имел вид начинающего святого и остекленелый взгляд человека, борющегося с собственной кровью. Но жил он тогда в неприкосновенной уединенности священства, а потому никто в Фахе никогда не сомневался в его благополучии, да и не задумывался о нем. В возвышенном пурпуре Пасхи в тот день располагался он на алтаре один. ПС[5] Отец Том, когда сменил дьявола, в ту пору именовавшегося каноником Салли, – человек, в приходе обожаемый. Он выслушивал покаяния каждой души сорок лет кряду, и отпущение грехов его утомило. От накопленных в нутре у себя прегрешений паствы страдал он очередной грудной инфекцией.

Отдадим молодому Отцу Коффи должное: этот человек прослужит в приходе пятьдесят один год, вопреки привычной картине мира добра содеет больше, чем причитается одному человеку, дважды откажется от перевода в другое место, молча выстрадает наказания, какие нашлют на него из Дворца[6], ради верности Фахе, где в позднейшие годы, не ушедшего на покой много после соответствующего возраста – пучки белой проволоки из ушей, четыре души на ежедневной Мессе, какую он служил в одних носках, поскольку при двух-то невромах Мортона ботинки мучительны, – его столько раз обворуют, что он начнет оставлять ключ во входной двери своего приходского домика, немного монет и еды на столе, пока не умыкнут и стол.

В ту Страстную среду Отец Коффи, спиною к пастве, закрыл глаза и возвел подбородок горе. Из недр горла своего выдал вверх жалобное “Те Деум”[7], еще не ведая, что в тот самый миг небеса над ним расчистились.

3

В тот день в Святой Цецелии я не присутствовал. Мне было семнадцать. Я приехал из Дублина поездом, не то чтобы в немилости – мои прародители Суся и Дуна были слишком своенравными и ушлыми для такого, – но уж точно от милости вдалеке, если милость есть условие беззаботного житья на земле.

Каким был я в ту пору, описать непросто, Кроувость во мне проявлялась по большей части в противоречии самому себе, натура моя – неравномерное нечто, колебавшееся между косностью и поспешностью, покоем и прыжком. Одним таким прыжком я очутился в щетинистой школе-пансионе в Типперэри. Другой забросил меня в тернистую суровость семинарии, а третий – прочь оттуда, когда я проснулся как-то раз посреди ночи от страха, какой не смог поименовать, но позднее счел страхом никогда, вероятно, не узнать, каково это – прожить сполна жизнь человеческую.

Что я об этом тогда думал, точно не скажу, но мне хватило здравого смысла понять, что чего-то недостает и что этого недостатка следует опасаться. Если правда то, что каждый из нас рожден с естественной любовью к миру, детство мое и образование искореняли ее. Я слишком боялся этого мира, чтобы его любить.

Оказалось, что войти в лоно церкви куда проще, чем покинуть его. Отец Уолш был моим духовным наставником. От природы у него были розовые младенческие губки, но кровь ледяная, как у окружного коронера. Чтобы семинаристы сохраняли целеустремленность, сам он поднаторел в уловках, маневрах и лукавстве. Его волнистые волосы, укрощенные студенистой помадой, были угольно-черны, кожа никогда не видела солнца. В комнате, отягощенной мебелью красного дерева, излюбленной среди людей религиозных, когда я сообщил ему, что ухожу, первой он применил тактику безмолвствования. Сложил длинные пальцы домиком – словно церквушка распадалась и ее нужно было стянуть воедино. Не сводил с меня глаз. Молча перебрал доводы, губки сжались, очки блеснули, и вот он пришел к удовлетворительному заключению. Кивнул, словно соглашаясь со старшим адвокатом. Затем объяснил мне, что на самом деле я не ухожу, что он будет считать меня в увольнительной, во временном затворе. В жизнях святых было много таких случаев. Он не сомневался, по его словам, что я, увидев, как оно “там”, вернусь еще более приверженным. Встал, прижал кончик языка губами, протянул мне свою холодную руку и экземпляр Августиновой “Исповеди”.

– Господь с тобой.

Я тогда жил в глубочайшем одиночестве. Не знаю точно, почему и как случается, что человек оказывается на обочине жизни, но именно там я и был. Целиком противоположен уверенности в себе. Никакой точки опоры не находил я себе на земле и никак не видел, куда бы приткнуться.

Вернулся из семинарии домой в Дублин – сплошной оголенный нерв и смятение. Отец мой, сознательно бунтуя против собственной крови Кроу, во всем был очень тщателен. Немногословен; короткие густые брови – черточки Морзе, из-за которых вид отец имел непроницаемый. Отцы наши – тайна, какую постигаешь всю свою жизнь. После смерти моей матери он взял положенные три дня отгулов, общепринято отгоревал, а затем вернулся в излюбленное свое чистилище – Министерство, где легионы мужчин в серых костюмах деловито изобретали Государство по образу и подобию своему. В те времена такова была расхожая глупость – считать собственного отца недосягаемым. Я не пытался дотянуться до него еще двадцать лет, вплоть до того года, когда он взялся помирать, – тогда-то я впервые в жизни и назвал его по имени. Теперь я старше, чем он был, когда умер, и ценю то, чего, предполагаю, стоило ему оставаться в живых. Это не очень-то ухватишь, сдается мне, – пока не проснешься стариком или старухой и не придется пробираться дальше. В наше время мы отцами своими проникались недостаточно. Как сейчас – не знаю. Проникаюсь им и произношу его имя, Джек, теперь, когда он умер, – такая вот блажь, какую старики себе позволяют. На пользу ли ему это, мне неведомо. Мне же самому иногда немножко помогает.

* * *

Я тогда сколько-то недель просидел дома, а он вернулся к работе. Но есть в томительном послеполуденном свете такое, от чего бытие распускается по швам. В нашем опустевшем старом доме на Мальборо-роуд все, что примётывало меня к этой жизни, расползлось, и настигло то самое чувство, какое легло мне на спину именно там, где не сумели распахнуться крылья.

* * *

Иногда я думаю, что в молодости для человека хуже всего – не находить ответа на вопрос, что делать с доставшейся ему жизнью. По временам ответ словно бы на кончике языка, но не то, что возникает следом. Вроде такого. Теперь могу сказать, что другой вариант того же самого случается в старости, когда понимаешь, что раз прожил так долго, то наверняка что-то понял, и потому перед рассветом открываешь глаза и думаешь: “Что же я понял? Что я хочу сказать?”

Не в силах больше оставаться дома, не имея ни денег, ни другого пристанища, я тем апрелем отправился в Клэр к дедушке с бабушкой, в их длинный приземистый дом на ферме, где исходно было три комнаты, затем четыре, потом четыре с половиной и, наконец, вроде как пять, когда плодовитость взяла верх над прозорливостью и на белый свет ринулись двенадцать братьев Кроу – мои дядья-сорвиголовы, чей первый рывок в мир не закончился тем, что они прибрали к рукам все кубки, медали, значки и призы в Фахе; этот рывок длился, покуда все, кроме моего осмотрительного отца, не разметались, по словам Дуны, по двенадцати углам мира. Там они подряжались лихими штукатурами, беззаботными трубоукладчиками, громоздителями кирпичей, неотесанными плотниками, лихачами-водителями автобусов, а в одном невероятном случае – чикагским полицейским, но ни разу не сходились они вместе, пока не вернулись в Фаху в знаменательный день Дуниных похорон, когда обнаружилось, до чего много у Дуны друзей.

С тех похорон такое воспоминание: у Дуны был любимый пес, которого он звал Джо, и – с той легкостью, с какой прирожденно распознают собаки людскую доброту, – Джо равную любовь питал к Дуне. Джо был мелкой смешанной черно-белой овчаркой примерно ста лет от роду, если мерить в собачьих годах, но справедливо сказать, что пес знал подноготную Дуниного духа лучше любого живущего. В день похорон Джо оставили в доме, он лежал на вязанной крючком подушке, какую давно уже научился стаскивать с Дуниного кресла, на что Суся давно бросила сетовать. Черная туча дядьев, двоюродных, ближних и дальних, соседей и двоих Конафри, привлеченных по долгу службы в “Гробовщиках Карти”, наконец выплыла во двор. Последний, дядя Питер, велел Джо сторожить дом, запер дверь с собакой внутри и, вскинув голову, отправился вслед за отцом в церковь.

В конце службы братья по очереди несли гроб прочь из Святой Цецелии и вниз по горемычному склону Церковной улицы. Собрался весь западный Клэр. И когда процессия достигла поворота возле Мангана, Джо сидел там и ждал. “Вон Джо Кроу”, – сказала Мари Брин, и без всяких там “позвольте” и приглашений пес снялся с места, примкнул к погребальной толпе и шел до самого погоста, где и остался до конца того дня. Богом клянусь.

* * *

Пусть всякий раз, приезжая в Фаху, я обнаруживал, что она сделалась меньше и беднее, чем какой видело ее мое детство, но ощущение от Фахи как от прибежища осталось.

Дом Суси и Дуны стоял на склоне в одном поле от реки. Возводили его впопыхах, говорил Дуна: предки крали камни из стен управляющего Блэколла, когда тот выезжал на север в Лейнстер.

Построили в луже, приговаривала Суся, потому что предки его – лягухи.

Дуну – коренастого и почти безупречно округлого мужчину, в глазах всегда близко смех, клочковатая шевелюра, словно паричок на футбольном мяче, – Господь наделил большими ушами, какие дарует старикам в знак наличия чувства юмора, необходимого при творении. Возможно, собственная физиогномика подсказала Дуне его философию: жизнь – комедия. Как тот резиновый болванчик, какого никак не сбить с ног, философию его никак было не оспорить, и, вопреки веским доводам самой жизни, он настаивал на той веселой беззаботности, что достаточно успешно гасила кислятину разочарований. (Быть может, получалось это не вполне само собою: в свое время я обнаружил, что канавы вокруг дома – кладбище синих склянок из-под белой магнезии.)

Суся когда-то давно была девушкой по имени Анье О Шохру и перебралась сюда из-за реки и горы, с полуострова Айврах в Керри. Зачем – никак не возьму в толк.

“Дуна”, как я понял, означало на моем младенческом наречии “Дедуня”, ему это полюбилось, и всю его жизнь я называл его только так и никак иначе, а вот Сусе – это прозвище, видимо, произошло от моей соски – принять свое прозвище удалось не без труда. Пусть и была она матерью двенадцатерых, заботливость явной чертой ее натуры не казалась. Но женщины глубже мужчин, поэтому так рассуждать несправедливо. Правда же то, что ради выживания она отрясла с себя всякую поверхностную мягкость, практична была в той же мере, в какой супруг ее был непрактичен, а к причудливым, завиральным и грандиозным планам мужчин в целом и Дуны в частности терпения имела немного.

У Суси был узкий подбородок с торчащими волосками и буроватая кожа – ее мать в Керри курила трубку и выдула на белый свет семерых смуглых младенцев не крупнее табачного колечка. Суся зверски обожала свежий воздух. Свежий воздух – лекарство почти от всего на свете. Она ходила гулять. Сусины ботинки – из старины, с квадратными каблуками, с черными шнурками, опрятно вдетыми крест-накрест. Обувь любых дедов – бесценная тайна; возьмите их в руки: они какие-то иноземные и нежные, и как раз у Суси они были именно такие – начищенные и изношенные, перепачканные и мокрые и вновь начищенные с той человеческой решимостью, что меня трогает неизъяснимо. Она ходила в тех ботинках, пока дороги не протаптывали их насквозь и не возникали на подметках два темных рубца, после чего туфли отправлялись к сапожнику Джеку на другой край деревни, Суся влезала в Дунины шумные башмаки, но гулять к реке по вечерам отправлялась все равно.

То был мир святых, и люди знали дни тех святых и чей праздник на какой день приходится, и из целой их галереи народ выбирал себе любимцев. Сусин требник распирало от завсегдатаев – Антоний, Иуда, Иосиф и Франциск, – но имелся и кое-кто менее известный – святая Рита, святая Димфна и святой Перегрин, а также личная подборка святых на Крайний Случай. Признаюсь, кое-какие следы этого остались, не смытые временем, и во мне. Святой Антоний нередко отыскивает мне очки, бумажник и ключи. Зачем он вообще их забирает, сказать труднее.

Суся копила святых как страховки, но тыл их прикрывала заступниками еще более древними, в том числе – луной и звездами. Из чугунного котелка всяких припарок и пишогов[8] черпала она: кашель можно лечить лягушкой, от головной боли нужно жевать кору боярышника, рябина приносит удачу, лук-порей в кухне уберегает дом от пожара.

Она тайком тревожилась за исчезнувших своих детей, теряясь в неведомых историях из краев, что в ту пору были далеким невесть где. Водилась в ней и печаль, присущая любому керрийцу, когда тот не в Керри, но ей Суся противостояла сочинительством бесчисленных писем. На каждое письмо уходило по нескольку дней, ныне утраченное искусство композиции в ту пору – норма учтивости, и листки промокательной бумаги с отпечатками написанного подтверждали рукодельную суть сотворенного, прямо из рук в руки. Те письма Суся писала до самого своего последнего дня, указательный палец в чернилах, с постоянной мозолью от пера. Корреспондентов у нее было много. Среди них – тетя Ноллагь, та уехала в Америку и превозмогла физику пространства тем, что писала все мельче и мельче на одинокой страничке аэрограммы, и натура тети Ноллагь тут же являла себя, стоило Сусе осторожно провести ножом вдоль пунктирной линии и поднести к свету написанное, на полную расшифровку которого с помощью Дуниной лупы требовался не один день. Сусины же депеши отправлялись за реку и за горы, ответные сообщения бывали прочитаны по нескольку раз, после чего их возвращали в конверты и хранили в обложенном фольгой чайном сундуке с оттиском “ЦЕЙЛОН”, где в чернилах, бумаге и почерках хранилось некое внутреннее Керри, и посещать его было проще, чем всамделишное.

Не так давно – отчасти из любви, поскольку знал, как Суся тоскует по дому, а отчасти из шкурных интересов, потому что не мог устоять перед новомодным, – Дуна продал корову и тайком заказал проводку в дом телефона. То был первый телефон не в самой деревне, номер у него был ФАХА 4, а доставили и установили его два обутых в сапожищи телефониста из Милтаун-Малбея, они же совершили и первый звонок – к миссис Прендергаст, дежурившей в деревне на коммутаторе; один показал Дуне большой палец, когда миссис Прендергаст приняла вызов, и прокричал в трубку нечто деревянное, так в один прекрасный день, возможно, станут разговаривать на Марсе. На боку у телефона имелась ручка завода, а на полу, как у карикатурных бомб в комиксах, – здоровенный аккумулятор, из которого шли провода.

План Дуны не сработал. Телефон Суся возненавидела. Сперва спросила, как за него платить. На что Дуна дал свой фирменный ответ на любую неопределенность: “Разберемся”, что взбесило Сусю похлеще, чем коркцы. Следом ее выводило из себя то, что аппарат беззвучно висит на стене, словно черное подслушивающее ухо; Суся накрывала его кружевной салфеткой и первые несколько недель разговаривала вблизи от аппарата шепотом. Было постановлено, что телефоном надлежит пользоваться только в случае крайней нужды, что на Сусином языке означало “похороны”. Когда явился с очередным визитом Отец Том, его попросили благословить аппарат. Не желая показать, что у науки есть ответы там, где у религии таинства, он сымпровизировал благословение – молитву Архангелу Гавриилу, святому покровителю посланников, который ныне, сказал Отец Том, отвечает за телефоны. Суся послала телефонный номер письмом в Керри, и когда аппарат впервые подал голос прерывистым пульсом, Суся, не успев снять салфетку, уже знала, что недужная тетя Эи ушла в иной мир. Этот зловещий призвук оставался у телефонного звонка до тех пор, пока не разошелся слух и на пороге не начали появляться соседи и жители окрестностей – позвонить. Дом превратился в своего рода неофициальное дополнительное отделение связи без рабочих и нерабочих часов, и стало совершенно обычным видеть на табуретке у окна в гостиной кого-нибудь, кто орал в трубку новости о чьей-нибудь кончине или хворой корове, а за сосновым столом рядом шла игра в карты или в шашки. Может, первые несколько раз – то ли Муреанн Моррисси, то ли Норин Фури – и предлагали за звонок пару пенсов, но Дуна пожал плечами и предложение не принял: за тары-бары-то какая плата. Но ко второй неделе Суся поставила на подоконник здоровенную банку из-под варенья, бросила в нее несколько своих трехпенсовиков, звонившие поняли намек, и когда прислали телефонный счет, он был оплачен.

О бабушке своей могу сказать, что она была свидетельством непрозрачности человеческой. Маленькая, но жилистая, с серо-стальными волосами, которые я видел исключительно собранными в пучок – вплоть до того дня, когда расчесали их и тем вернули Сусе лет тридцать, когда наконец проиграла она свою героическую битву со всемирным тяготением. Ее положили в гостиной, на лице у Суси играла призрачная, но заметная улыбка – возможно, потому, что, сидя у гроба в похоронном костюме из “Бурка”[9], сияя штиблетами и в сединах, каких едва хватало, чтоб было что причесывать, Дуна смотрелся как Спенсер Трейси[10], и Суся осознала, что за сорок лет брака она почти вышколила его. У нее были крупные, но ловкие руки, тощие ноги при могучих бедрах. Суся носила платье-передник без рукавов, синее или красное, и круглые очки, за которыми глаза ее делались громадными и временами придавали ей вид как из сказки. Чтобы защититься от отчаяния, она в юные годы решила жить в ожидании конца света – тактика вдохновенная: если его ожидать, он толком никогда не наступает. В равных долях была она христианкой и язычницей, никогда не произносила “Боже правый” без легчайшего намека на иронию и не видела противоречия в том, чтобы выдать мне мой первый скапулярий и сообщить, что если не буду носить его, меня заберет пука[11].

В речи ее намешано было и ирландского, и слов на полпути из языка в язык, и в смеси этой все они прижились, пусть и странными были, как терновая ягода, то есть упоминала она не только о гавале торфа или бярте сена, но говорила, что небо не просто облачно, если о нем говорят скамаллах; слыша целый ряд описательных слов настолько звукоподражательных и точных, я, пусть и не зная их перевода, так или иначе понял, что Хенли бодахан – ужасный коротышка, что броковатое лицо Герри Колгана все изрытое, в тенях, как у барсука, вялый увалень Лиам О Лери – самый что ни есть людраман, Мариан Бойлан – чванная смылькяхан, а у Шилы Салливан сынуля – пришлинь, вечно со рта течет[12].

Брак моих прародителей вовсе не был идиллическим – по многим причинам и, в частности, потому, что Дуна не вполне понимал, что такое “деньги”. Точнее, он не верил в их существование; по его словам, его жизнь все никак не предоставит тому доказательств.

– Другой бы мужчина постыдился говорить такое, – сказала Суся, – но не твой дед. У твоего деда нету принципов.

– Ох ты Есусе, они есть, Ноу, – улыбался он обиженно, круглое лицо обращал ко мне, держался за свои подтяжки. – Но принципы у меня со строчной “п”. Таким манером можно и дальше любить ближнего своего. – Подмигивал мне; Суся фыркала от отчаяния и отправлялась обметать от пыли трюмо древним гусиным крылом.

Они жили разногласиями, и нередко разногласий случалось несколько разом, и приходилось быть начеку, чтобы, когда Суся выкрикивала “Вода!”, понимать, что у Дуны капает с рук, он их не промокнул тряпицей, “Сапоги!” означало, что Дуна не вытер ноги, “Шкап!” – что Дуна не закрыл дверцу буфета: “Вот бы никаких дверей нигде не было? Ты мне это хочешь сказать? Открой все двери – и вот тебе грязь, вот тебе пыль, вот тебе мыши – и приехали. Этот человек не успокоится, пока у нас в одежде шкиханы[13] не заведутся”.

Но во всем этом Дуна хранил равновесие беспристрастного, и не удавалось его ни распалить, ни раздражить. Таков был театр их брака, а в Фахе это еще и зрительский вид спорта, и многие вечера Бат, или Мартин, или Джимми, бывало, поднимали щеколду и заглядывали на огонек, хохлились над непроглядно крепким чаем в кружках и созерцали, а в объявленных антрактах стряхивали пепел приблизительно в очаг.

Дуна, сам себе отдельный мир, оставался вне всякой политики. Вооружившись лупой в серебряной оправе, сидя у окна, подставляя страницы дневному свету, он читал по книге в год – “Альманах старого Мура”[14], где находил все объяснения, в каких вообще нуждалась Вселенная.

Человеком он был невозможным, как сказала бы Суся. И пусть она, по-моему, действительно так считала и пусть частенько велела ему не путаться под ногами, пока метлой не приложила, а временами он сокрушал ей сердце, я не уверен, что знавал пару более супружескую. Вот образ их союза: первым делом поутру Дуна выманивал огонь из углей и закладывал на решетку свежий торф. Полчаса спустя, когда Дуна отправлялся во двор ухаживать за животиной, Суся брала щипцы и перекладывала торф по новой – так, как ему положено лежать. Ни слова о том не говорила – и Дуна ни слова не говорил. Огонь жил себе дальше.

Конечно, экономики их жизни я в ту пору не понимал, не осознавал, что четыре коровы – это не доход, огород и куры – не просто сельские досуги, а у того, почему Дуна мастерил и прилаживал в доме все кривенькие двери и окна сам, есть причины. Не понимал, почему все починялось не по учебнику и не целесообразно, и хотя все Дунины прихваты приводили к непредвиденным неувязкам, он продолжал их применять, а также почему ныне утраченное искусство штопки в их мире было необходимым, словно жизнь постоянно расползалась по швам и творила бреши в их хозяйстве, и Суся, то снимая очки, то надевая, то снимая вновь, при свете парафиновой лампы возилась с пряжей и нитками, не сочетавшимися по цветам и зачастую “вырви глаз”, латая локти, коленки, зады и манжеты – везде, где были у Дуны углы, приходилось крыть заново, уж так перло из него жизнелюбие.

Сказать начистоту, куда позднее в собственной жизни смог я оценить, каких уловок и жертв требовали под гнетом житейских обстоятельств независимость и несгибаемость.

4

Правду Суся говорила: дом и впрямь подошел бы лягушкам. Если не считать фартука вокруг открытого огня, в доме почти всюду было вечно сыро. Из-под буфета перли бледные грибы, с подоконников капало, а после полуночи, когда огонь в обширном открытом очаге притихал, когда кудель паутин окутывала балки, возникало ощущение, что все почти-пять комнат тоскуют по реке всего лишь за полем.

В раннем детстве я приезжал сюда часто – сперва с родителями, когда, помню, посреди дня случались долгие суматошные обеды, гусь и буженина разом, здоровенная лохань суровых на вид мучнистых картофелин в полопавшихся мундирах – в Дублине у картошки мундира не водилось, – молоко не из бутылок, а из толстого, кремового и пенившегося у горлышка сосуда, который Суся именовала банкой, на самом же деле то был эмалированный кувшин, остужаемый в самодельном холодильнике – обложенном плиткой никогда не растапливаемом камине в гостиной. Морковка, пастернак – на Мальборо-роуд пастернака не бывало, – сливочное масло, не имевшее ничего общего с тем, что именовали маслом мы; такой вот пир горой, заставлен каждый дюйм стола и буфет, Суся мечется туда-сюда за тем, что Дуна забыл, и сама, кажется, не присаживается вовсе. Трапезе добавляли вкуса посредством неискоренимой мяты, росшей, как борода у старика, между растрескавшимися каменными плитами на задах, или разновидностью всесезонного лука, коего милостью или провидением Господним в Фахе всегда хватало с избытком. Но, возможно, Суся лезла из кожи вон, потому что ее мать не передала ей навыка, а может, потому, что жизни по нраву пускать все людские усилия насмарку, – так или иначе, кухарка из Суси была никудышная, о чем Дуна не просто никогда не заикался, а совершенно отметал, расхваливая и кремированные свиные отбивные, и жилистый бекон, и засушенную курицу.

И все равно, когда б ни приезжали мы, питаться где-то еще не было никакой возможности. Щедрость к гостям – неизлечимый недуг западного Клэр, и пусть на западе то была пора уныния, когда пустели дома, а на дорогах витала печаль отъезжающих, Радушие оставалось своего рода конституционным законом. Мои прародители, как и все тогдашние старики в Фахе, следовали древним правилам учтивости. Какова тому цена, каково предстоящее им житье после того, как мы уедем, – на это никак не намекали, а я и не задумывался.

* * *

А потом, когда мама в Дублине упала впервые, меня выслали, как бандероль, к старикам – первый раз из многих. Ничего необычного. В ту пору детей по стране гоняли изрядно: младенцев, рожденных у изможденных матерей или у юных девиц, отправляли к тетушкам – старым девам, некоторых, чтоб уберечь от зверств нищеты или алкоголя, передавали временным опекунам, и иногда этих опекунов дети начинали считать своими родителями и тем вплетали свои судьбы в скрытую от посторонних глаз путаную историю того времени. Люди старались следовать учению Церкви, но род человеческий таков, что воздержание не справляется с желанием, а потому дети всё рождались и рождались.

Мне было семь. К курточке моей пристегнули булавкой белую карточку с надписью “НОЭЛ КРОУ” и моим адресом. Меня сопровождала Мать Аквина, крупный черно-белый альбатрос, и от нее пахло “бычьим глазом”[15]. Мать Аквина была маминой родственницей. По той линии было несколько священников, монахинь и миссионеров, исчезнувших в Африке, за кого нам полагалось молиться, как говорила мама, и при этой ее мягкости взора и голосе агнца я, мальчишка, в словах ее не сомневался.

В Матери Аквине ничего от агнца не было. Она сгодилась бы как запасной кандидат на командование силами Союзников. Направлялась она подышать морским воздухом вместе с Сестрами милосердия[16]. Этой женщине море по колено, я бы сказал. Словно впереди нас поджидала некая существенная опасность, Мать Аквина сотворила над нами молитву-щит, черные четки обвили ей пальцы. Кондуктор заглянул к нам и тут же сдал назад.

Путь из Дублина – это целый день и несколько тарахтящих проездов, каждый следующий меньше предыдущего, и прибытие в итоге казалось сомнительным, а страна – громадной. Все едешь и едешь на запад, но, вопреки математике и географии, ехать приходится все дальше и дальше. Мальчишки в ту пору росли на ковбойских историях. Нет уж тех игрушечных пистолетов, но у меня в тогдашнем картонном чемоданчике хранился маленький серебристый “кольт-45” и “мустанг” с черным стволом. Ружье “винчестер” пришлось оставить дома. И вот, когда Мать Аквина вышла из купе, чтобы выяснить, какие такие проволочки задерживают подачу чая, я прижал лоб к стеклу и прикинул, с какой скоростью апачам пришлось бы гнать коней, прежде чем какой-нибудь Великий Воин соскользнул с коня, забрался б на вагон и кинулся с томагавком на Мать Аквину.

В Эннисе произошла долгая заминка. Нам предстояло пересесть на узкоколейную Западно-Клэрскую железную дорогу. Паровоз и поезд уже были на месте, а машинист – нет.

Мы зашли в свое купе и сели. С нами оказалось еще пять пассажиров, один из них – курица.

По-моему, плоский черный глаз курицы отвадил Мать Аквину от чтения “Славных тайн”[17].

Снаружи дождь и лил, и не лил. То есть угольный дым не пер кверху, а завивался внутрь вагона, где другим пассажирам казался старым приятелем. Мать Аквина открыла окно, однако воздух уже сделался едким, да и пальцы вымазала черным.

– Ничего не трогай.

Наши попутчики, все изрядно замурзанные, при виде монашеского одеяния ожидаемо робели.

Мы сидели в поезде, который никуда не шел.

Наконец Мать Аквина, считавшая терпение переоцененной добродетелью, потянула меня за руку, мы сошли с поезда и зашагали по перрону.

– Вы, – произнесла она, обращаясь к низкорослому носильщику, облаченному в мундир человека выше его на два фута. Мундир был черный – или стал черный, – брюки обвисли на коленках и ниспадали гармошкой на сапоги. Все обтерхано, зато фуражка крепка – и с блестящим ремешком. Фуражкой носильщик гордился несусветно. – Почему задерживаемся?

– Ожидаем машиниста, мэм, – вымолвил носильщик и козырнул, чтобы подчеркнуть собственную значимость.

– Уж не вымышлен ли он? – уточнила Мать Аквина.

Носильщику известно было, сколь широк разброс задаваемых публикой вопросов, и потому он осмыслил вероятность выдвинутого предположения.

– Нет, не вымышлен.

– Так где же он?

– В том-то и дело, – отозвался он и повторно прикоснулся к фуражке. – В том-то и дело, сестра.

– Матушка, – поправила она носильщика и вперила в него свирепый альбатросский взгляд. Носильщик склонил голову, и нам теперь стал виден только околыш. – Другой машинист есть?

Голова поднялась.

– Другой машинист?

– Этот, очевидно, не под рукой.

– Ой нет, – ответил носильщик. – Очень даже под рукой.

Мать Аквина вперилась в него. Он слегка поправил фуражку.

– Который час? – спросила она, показывая на цепочку от часов, свисавшую улыбкой у него на жилетке.

Ответ он предоставил с удовольствием:

– Четверть пятого.

– И в котором часу по расписанию поезд должен отправляться?

– По Новому времени или по Старому? – переспросил носильщик.

Мать Аквина вытаращилась. Носильщик уже собрался втолковать ей, как в свое время мне Дуна, что во Вторую мировую войну Ирландия сбилась с шага с остальным миром. Британцы с захватывающим дух превосходством ввели нечто под названием Двойное Летнее Время, сдвинув стрелки на два часа вперед, чтобы получился рабочий день подольше. Ирландцы так делать не стали, а Дублин был, есть и всегда будет на двадцать пять минут и двадцать одну секунду отставать от Гринвича, а поскольку западу Клэр положено отставать еще больше, говорил Дуна, разумно считать, что часы здесь – не истинное мерило времени.

Судя по виду, носильщик собрался разъяснить эту невнятность, но тут появился машинист.

Он вел за собой на веревке белого пони.

– Ну не красавец ли? – спросил он, минуя Мать Аквину, вскинувшую руку, чтобы охранительно прижать меня к станционной стене.

Пони был хорош, но нервный, как моя двоюродная бабушка Тосси. Так или иначе, машинист не обратил ни малейшего внимания на его взбрыки, прыжки и общую судорожность, открыл дверь в вагон – и вот уж, “хоп-хоп”, пристукнув копытами, пони оказался внутри, привязан, голова торчит в открытую форточку, как у любопытного пассажира.

– Отправляемся, сестра, если вы готовы, – сказал машинист, проходя мимо нас, и запрыгнул на локомотив.

В тот миг моя дуэнья утратила дар речи.

– Матушка, – тихонько проговорил носильщик тоном смирения и извинения, тронул фуражку и удалился прочь по перрону, дабы исполнить свою официальную обязанность – подать сигнал к отправлению.

* * *

Две Сестры под скорбными черными цветками-зонтиками встречали Мать Аквину на станции Мойаста-узловая, где не было ни деревни, ни города, а в самом конце самой извилистой железнодорожной ветки на свете сходил с поезда в Вайоминг повышенной влажности. Дождь не то чтобы лил. Дождь в Клэр перекликался с ветром – всех мастей, без разбору – и прилетал откуда мог, своенравно.

Поначалу посылка в виде мальчика при Матушке, видимо, встревожила Сестер. Но милосердие – их специальность. Они усадили меня на мешок с мукой и удалились.

Встречать меня должен был Дуна. Он решил, что это потешно – спрятаться от меня, когда поезд отойдет.

Поезд с пони – единственным оставшимся пассажиром – наконец с натугой тронулся. Машинист козырнул мне из кабины и, выкрикнув “Пони-экспресс!”[18], с тем же безмятежным видом неистощимого веселья уехал.

Когда поезд ушел, я слез с мешка и отправился по перрону под, как мы его далее станем именовать, тихим дождиком. Короткие штанишки, белые носки, сандалии, хохолок и синий картонный чемоданчик с моими пистолетами и шестинедельной подборкой выпусков “Сорванца”[19] – я выбрался на дорогу к Килки. Толком не уверен, что знал, куда направляюсь, но, определенно, двинулся именно туда.

Мой дед с восторгом отметил, что, вопреки тщательности моего отца, ему только что было явлено своенравие семейной генетики.

Наверное, в любом детстве найдутся потайные места, где человек обнаруживает свою свободу. Я шел к серому морю небес. Не помню в себе даже малейшей тревоги.

Я ушел, кажется, довольно далеко, и тут у меня за спиной звякнул велосипедный звонок.

– Позволите подвезти вас, юный господин?

И, словно открывая дверь “роллс-ройса”, Дуна жестом пригласил меня на раму своего велосипеда. Джо стоял рядом.

Багажника у Дуны не было, он взял мой чемоданчик в левую руку, я взобрался на раму. Для равновесия откинулся спиной к бурым запахам дедовой груди и с тем покинул мир – не только потому, что ноги мои более не касались земли, но потому что, когда ты мальчишка, дедова грудь наделена особым глубоким притяжением, как для лосося нерестовый омут, где разрешаются все таинства.

Его ботинок с желтыми шнурками толкнул нас вперед. Велосипед неумолчно тикал, подобно сотне крошечных часов, и, виляя и петляя из-за однорукого вождения, мы отправились не обратно дорогой вдоль дельты к Фахе, а на запад к побережью, потому что сердечной мудростью своей Дуна понимал: нестареющее средство утешения для мальчика, чья мама больна, – показать ему океан.

* * *

С мальчишества, из священного места, где сентиментальные старики хранят то, что питает их, – вот вам полная шапка фахских воспоминаний.

Фаха – место, где невинный дед сиживал с мальчиком и нескончаемо дулся с ним в шашки: “Одолей меня, малец”. Глаза блестят, улыбка мягкая и радушная: почти все свои зубы он оставил Планкетту, дантисту-зубодеру в городе. Как раз туда мы с Дуной и Джо отправлялись на молодецкие вылазки за Гектором, быком Доунзов, вели этого зверя по дороге на перекрученной веревке, привязанной к кольцу у Гектора в носу, шагал бык неспешно, походкою бывалого и видавшего виды джентльмена, никакого особого интереса к происходящему не являл – вплоть до самых ворот, где брыкались и разбегались телочки.

Именно там, пусть дождь и нависал вечной вуалью, никогда не было воды, потому ходили с ведрами к колодцу (не тому, как в английских иллюстрированных книжках, не каменному с воротом, а к стеклянистому зеленому глазку среди тростника в двух полях от дома; летом тот колодец “чистили” древним методом – запускали в глазок угря) и несли их домой, поначалу сутулясь, пока не отыщется ритм, старый, как само время, в каком мужчина или женщина ходит по воду.

Именно там Суся, глянув в небо, выкликала: “Сушим!” – и мы выбегали с корзиной, куры в своей куриномозглой беспамятности, забыв, что их уже кормили, кидались за нами; мы закрепляли белые простыни прищепками и давали им поплескаться на ветру, может, целых десять минут, пока вслед за чаячьим кличем не налетал, будь он неладен, дождь. То белье полностью не высыхало никогда. Вечерами оно висело на двух стульях возле огня и насквозь пропитывалось торфяным дымом, клубившимся всякий раз, когда кто-нибудь, заглядывая с курдем[20], открывал заднюю дверь. И все равно не просыхали, но что ж с того, все равно спишь на них, тепло тела человеческого – последний этап просушки, сны от дождя и дыма неземные.

Запах хлеба – пекли его постоянно, – запах торфяного дыма, запах лука, кипячения, зеленый дух вареной капусты, розовый – бекона с серой пеной, как прущий грех, запах ревеня, чудовищно разраставшегося на краю компостной кучи, дух дождя во всех его проявлениях, запах далекого дождя, запах дождя, что начнется того и гляди, недавнего дождя, дождя давнишнего, вездесущий дух мороси, сладкий – ливня, живой запах шерсти, мертвый – камня, металлическая призрачная вонь скумбрии, не подчинившейся законам материи и, как Иисус, пережившей саму себя на три дня.

Именно там тебя предоставляли самому себе – там, где ребенок с сокращенным именем Ноу оказывался на свободе, за порогом, в тихом сыром чуде этого мира; обрезок трубы или палка – меч, лужи, канавы и рытвины – владения, владения, даровавшие смутные сокровища: полупогребенный в земле ботинок, монетку в ярь-медянке или похожую на устрицу плюху головастиков. Именно там мальчишка не старше восьми мог процокать мимо на лошади, без седла, глаза дикие, вцепился в гриву, восторг от прыти, какая не в его власти, мчит прочь – в сказовое время, где погодя мог показаться на дороге человек с хомутом и спросить: “Лошади не видал тут, а?” Именно там я жил по часам собственного желудка, в дом возвращался, лишь когда голоден, ел все, что перед тобой поставят, и выбегал обратно, лишь отчасти осознавая благо уединения и дар времени.

Именно там у каждого поля было свое имя, где Гардинь на сколе был когда-то школой-у-изгороди, а Парьк на манахь[21] – полем монахов, и, услыхав это, детскими глазами своими ты едва ль не видел их.

И там же, невзирая на возраст, хватало дел – на болоте копать торф: “Ты для этого самых подходящих размеров”, – поднимать, перевертывать и утаптывать, вновь и вновь, поскольку с торфом дождь превозмогал любые уловки, и неумелые, и искусные, притвориться, будто дождя не существует; здесь кожа на пальцах быстро мозолилась от соприкосновения с миром действительным, а ногти обрамляла чернота, здесь, в буром дурмане торфяника, терял ты всякое самоощущение – дурман болота призывал к бытию древность или пре-древность, какое б ни было то время, и здесь осознавал ты, что едва не помираешь от голода, лишь когда в полдень Джо вострил уши, заслышав, как приближается Суся: “Смотри, вон она!” – с чаем в бутылке и с лепешкой, нарезанной клинышками, на них причудливые черные следы огня, хлеб пережжен, как и вся Сусина стряпня, но из доброты назван копченым.

То ли в воздаяние за тяжкий труд, то ли такова местная алхимия, но чай на болоте был вкуснее любого чая – и прежде, и после. Дуна снимал куртку, раскладывал ее среди вереска, получалось пружинистое сиденье, оно царапало икры, зато штаны оставались сухие.

– Тсс, Ноу, слушай кукушку.

Именно там – через семьдесят восемь лет после того, как у редакции “Фрименз Джорнел”[22] на Принсез-стрит в Дублине зажглась первая дуговая лампа, и семьдесят – с тех пор, как включили электрическое освещение в общественных местах, когда Чарлз Стюарт Парнелл[23], обращаясь к обширной толпе, использовал свет как символ свободной Ирландии, – именно там, в Фахе, электричества по-прежнему не случилось. Оно вечно было на подходе – болтали, мол, того и гляди возникнет, а с ним всякие бедствия и чудеса, но покамест оно вечно где-то не здесь.

Именно там банное время – целый субботний спектакль, грандиозные фанфары ведер и горшков, святой нимб пара, прелюдия к воскресному духу карболки и “Ринзо”[24] в Святой Цецелии.

Именно там вечно водилась кошка по кличке Кыся, эта кличка противостояла смертности и была одновременно и личной, и общей, а потому кошка звалась “эта Кыся”, а также просто “Кыся” – из-за задней двери, шипением без всяких гласных: “Кс-кс-кс”, – и в разное время бывала черной, или черно-белой, или рыжей, здоровенной, средней или мелкой, но, как душа переселяющаяся, всегда оставалась Кысей.

Именно там мухи залетали в дом, укрываясь от непогоды, и, незамеченные, поселялись в толще воздуха или прилеплялись к завитым, медового цвета мушиным кладбищам, какие никогда не переполнялись; там ты усаживался на трехногий табурет, выделанный из моренной в болоте доски, у Суси в доильном сарае – на табурет, сколоченный Дуной и потому совершенно лишенный равновесия, табурет, по виду своему лишь слегка современнее каменного века, и, под бабушкиным руководством, вжимался головой в бок Герти – “коровы уж такой молочной, что впору везти ее домой к твоей матери” – и ощупью искал коровий сосок, нечто совершенно невообразимое, большое, никак не меньше детской твоей руки, розовое и шершавое и при этом отчего-то усталое, и ты выманивал – а не просто выдавливал – яростную струю молока, горячую, сероватую, и с этой резкой молочной музыкой она пугающе наискосок шибала в эмаль ведра.

Именно там, когда нисходила тьма, нисходила она абсолютно, а когда выбирался наружу, ветер иногда растаскивал облака и тебе являлось откровение столь несметных звезд, что не удавалось отдать должное этому чуду, и телом своим чувствовал ты себя меньше, а душою – бескрайним.

Вернувшись в дом, ты отправлялся по крутым ступенькам капитанского трапа спать на матрасе – до того тонком, что он не заслуживал мягкости, подразумеваемой самим его названием, – на чердаке под самой тростниковой кровлей, все равно что внутри грубой кисточки, где попадали в ловушку все запахи дня. Ты знал, что тростник кишит жизнью, а потому решительно собирался не спать и глазеть на кровлю, пока жизнь не явит себя, но она все никак. Буро проваливался в сон – и в другое измерение, где приблизительная версия тебя самого летела сквозь мирозданье, яркое, но зыбкое, пока не просыпался ты в незримом свете, глядя на летучую мышь, спящую вверх тормашками прямо у тебя над постелью.

Именно там я однажды наблюдал в городе, как мой дед выходит из “Пивнушки”, достает из кармана большой медный пенни, кладет его на дорогу и идет себе дальше. Когда я спросил его, зачем это, он выдал мне улыбку-айсберг неведомой глубины погружения и ответил:

– Мужчина, женщина или ребенок, кто найдет ту монетку, решит, что счастливый сегодня день. – Тут он подмигнул мне изо всех сил. – Так оно и будет.

Именно там я сиживал у черного хода в кухнях у Блейков, Кинов, Коттеров или О Шэев в те вечера, когда случались домашние танцы, где спустя целую вечность взрослые сдвигали столы и всяческие стулья и прочее, чтоб освободить плитняк пола для плясок, оставляли только табуреты для музыкантов, где папиросы подавали на блюдцах и где, словно благой дух, неизбывно висел вдоль потолка дым, где начала музыки приходилось дожидаться еще целый век, но когда музыка начиналась, Дуна и Суся отставляли свои споры и сбрасывали сорок лет, пружинисто выдавая невероятные па, словно персонажи из сказок, плясали, не глядя друг на дружку, ее рука в его клешне, вид у обоих отрешенный, а тела кружились, а ноги безупречно держали ритм.

Именно там, в Фахе, однажды, когда мне было десять, Дуна – пальцы крючком от лопатных черенков – ушел в комнату, покопался там, вернулся с футляром и сказал:

– Так, Ноу, вот, попробуй мою скрипку.

Именно там я постиг музыку.

5

Не знаю толком, помогает ли вам все это оказаться там. Мне помогает – и то хлеб.

* * *

Прекращение дождя не видишь, зато ощущаешь. Ощущаешь, как что-то поменялось в том, на какой частоте живешь, и слышишь беззвучие, какое считал тишиной, однако оно еще тише, и вскидываешь голову, чтобы глазами уловить то, что тебе уже сообщили уши, а поначалу это лишь одно: нечто изменилось. Потому что в Фахе в это не поверишь. Потому что в тех местах зазор между не-льет и опять-льет обычно так краток, что хватало времени лишь стряхнуть воду с шапки, и дождь припускал вновь. В это не поверишь, пока не глянешь на небо и не выставишь ладонь.

В ту Страстную среду я встал из-за стола и вышел на порог. В меру моего знания о нем небо над Фахой было цвета самогона – серая лучезарность его, как можно было б вообразить, словно бы того и гляди станет чем-то другим, явит действительность поярче, такую, что все это время располагалась чуть выше. Беда в том, что никак не являла. На борту аэроплана я в ту пору еще не бывал. Не уверен, бывал ли там хоть кто-то из Фахи, – ну или те, кто бывал, не вернулись, чтоб рассказать об этом. Аэропорт в Шанноне[25] переживал тогда свое младенчество. Не испытал я еще тогда потрясение духа, какое бывает, когда аэроплан пронзает завесу облаков и обнаруживается то, что для меня было невообразимой безгрешностью вышней синевы. Осознаю, что сейчас-то это привычно и многие не замечают. Но память остается при мне и в темные дни помогает думать об этом неизменном над нами. Так или иначе, дело в том, что небо над Фахой оставалось неизменным так долго, что само это время утратило смысл. Не помыслить было, что небо переменится.

Но теперь покровы непогоды расступались и мне стало видно аж до Минитеров, до Консидинов, где жила Делия с братом Подом, юродивым, видно сверкающую спину реки, где та заворачивала у дома, что сперва принадлежал Тальти, а позднее – поэту Суэйну. Мир капал и блестел. Ясени у границы сада на болоте стояли покамест без листвы, но трепетали, поскольку там сновали птицы, и в первые мгновенья после дождя возникла неоспоримая новизна.

Солнца как такового еще не было. Ничто не предвещало. Лишь облегчение, восторг, какой в Святой Цецелии случился союзно с “Те Деум” и над Мужским приделом пролил цветной свет сквозь витражные стекла, когда Отец Коффи произнес проповедь о единстве Церкви и Государства: объявил пришествие электричества и воскрешение Господне.

Джо лежал на Дуниной подушке, урвав себе песьих грез. Я выступил к порогу и замер в первых мгновеньях ушедшего дождя – и тут меня окликнул мужской голос:

– Здрасьте.

Когда сам юн, все кругом стары. Это я помню. Тот дядька был старым, подумал я тогда, но теперь знаю, что восьмого десятка он не разменял.

То ли мимо он шел, то ли ждал у калитки, сказать не могу, но теперь быстрым шагом устремился во двор, при нем чемоданчик. В окладистой бороде, смолоду, вероятно, был тощ, но жизнь придала ему мышц, а пиво – объема, и потому, хоть и среднего роста, был он силен, коренаст и крепок, вместе с тем вес свой нес с видом изумленным, словно сам же излагал белу свету себя-анекдот.

Он вошел во двор с чу́дной ловкостью крупного человека. Когда улыбался, глаза у него делались, по словам Франсез Шэй, атлантические, что, как я понимаю, означает “глубокие, синие и далекие”. Поразительные они были. Кажется, я уловил это сразу. Таких глаз больше никогда я не видел.

– Вот он ты, – сказал он, будто это я появился откуда ни возьмись.

Был он когда-то блондином, а теперь стал оттенка между светлым и серебряным. Волосы чуть присыпаны цветочками с изгороди.

Дело было шестьдесят лет назад, а потому кое-какие подробности воображаемы. Нет такого человека, прожившего так или иначе приличное количество жизни, кто помнил бы всё.

Дядька поставил чемоданчик, сел на лежень, глянул на свои сапоги-маломерки и протянул мне сильную руку.

– Кристи, – произнес он.

6

И пока не более того.

Есть люди, кто понимает привилегию покоя и способен сидеть, дышать, видеть, слышать и обонять этот мир, покуда вращается он, и пусть себе что там дальше немножко подождет. Кристи сидел и глядел вниз, на реку, я сидел рядом с ним, и мы оба смотрели на реку, сдается мне, тринадцатью разными способами, однако не произносили ни слова.

Я подумал, что он, должно быть, странник, в то время таких было много – не только лудильщики[26] или жестянщики, а просто люди, болтавшиеся по стране по всяким причинам, ведомым человеку, снявшемуся с семейного или домашнего якоря, кто зарабатывает на жизнь товарами, что хранятся в чемоданчиках, какие открываются, словно миниатюрные театры, и показывают всякое, что есть нового в большом мире. Обычно такие люди говорливы, и болтовню их, пусть и поистрепанную от повторов, слушали и за ловкость да лукавство чтили. Угрозы такие люди не представляли, вызывали всего лишь умеренное недоверие. Не была еще тогда наша планета столь переполнена, и когда появлялся в дверях какой человек, все еще возникало к нему любопытство и интерес, и оттого, что привычная орбита отдельной жизни была в ту пору меньше, появлением своим чужак словно бы отдергивал занавеску. Прихваты их и истории, обороты речи, покрой одежды, отпечаток странствий в самих морщинах у них – для тех, кто за всю жизнь не решается покинуть своего графства, во всем этом был дух других краев. Странники возникали, казалось, из былинного времени, и хотя за некоторыми шла дурная слава, а кое за кем гнались стражи правопорядка, в основном были они безобидны, видели в них выбившуюся нить в ткани деревенской глубинки, и в разные свои визиты видал я торговцев щетками, ножами, кастрюлями, мазями, маслами, коврами, очками и раз даже зубами – раскладывали они свое добро на кухне перед Дуной, а он вечно желал скупить все подряд, Суся же не желала ничего, за вычетом карточек “Святые и мученики”, отказ от которых мог быть дурной приметой.

Энциклопедии, разумеется, были диковинкой, и предлагали их ученые джентльмены в заношенном твиде, при них имелись дипломы, подтверждающие, что владеют эти джентльмены всей суммой человеческого знания, какое сведено “всего лишь к двадцати четырем томам, сэр”, – и это издание постоянно уточняют, а потому точно оно во всем, что известно на белом свете, вплоть до вчерашнего вечера. Полный комплект энциклопедии, в чем отдавали себе отчет ученые джентльмены, был Фахе не по карману, но, не желая ни уступать ущербностям географии, ни отъединять фахан от первейшего стремленья человеческого со времен Адама, ученые объявляли, что Совет постановил: все тома можно приобрести оплатой в рассрочку, и, если подписаться сегодня, есть разрешение на уникальное особое предложение бесплатного атласа с тремя сотнями цветных иллюстраций, посредством которых можно наведаться куда угодно от Акапулько до Явы. Более того, чтобы как-то разместить всю эту сумму знания человеческого, можно приобрести вот такую витрину, такой вот превосходный набор полок или оригинальный библиотечный роскошный шкаф со стеклянной дверкой. И под заклятье: “Это же индийская бумага, сэр, вот пощупайте качество” – продано было множество, и в домах по всей глубинке, где не хватало денег на воротничок к рубашке или пару носков, не диво было увидеть комплекты энциклопедии, пусть и с пробелами – от “Луча” до “Метафизики”, скажем, или от “Доколумбов” до “Духовность”; обыденная действительность тут брала верх над благородным порывом и некоторые участки знания, выстроенного в алфавитном порядке, оставила невосполненными, но что ж с того.

Вопреки несомненности того, что все новое стоило больше того, что имелось на руках, ни одного торговца от дверей не гнали, и многие временно поселялись на сеновалах или в сараях – или получали просто кружку чаю, мэм, да ломоть хлеба, пока не подадутся они дальше по дороге в сумерки. Далее, подобно ласточкам, некоторые на следующий год возвращались и вспоминали о гостеприимстве такого-то дома и о том, что рассказывали им там о хвором ребенке или о сыне или дочке, уехавших в Бостон или Нью-Йорк, и неким тайным искусством связи мест и людей помнили они истории каждого семейства и забывали, что те никакого добра у них не купили. Но какая разница, им хватало необходимого оптимизма всех торговцев, и в этом году имелись у них эти яркие салатники: вы гляньте-ка, постучите, хозяйка, ну же, не разбить их, потому что – смотрите! – они из пластмассы.

Кристи, подумал я, – из таких. А может, как Хартиган – пучеглазый, творожистоликий и зубастый фортепианный настройщик из Лимерика, по виду ненадежный, потому как, говорила Суся, не жиреет; зашит он был в худющий полосатый костюм и вечно проезжал через Фаху после того, как, по его словам, настраивал в городе монашкам. Хотя фортепиано – инструмент величественный и в Фахе едва ль не умозрительный, Хартиган попутно заглядывал в несколько домов на случай, если удастся заронить интерес в покупке инструмента с рук или хотя бы каких-нибудь нот, что подойдут и для аккордеона, хозяйка, если водился в доме аккордеон. Стоя в дверях, Хартиган курил и обводил взглядом товар. “Виргинская смесь, – говаривал он, посматривая на папиросу, дымившуюся у него между пальцев. – Гладкая, как сливки”.

Быть может, из-за некоего первобытного, но глубокого обаяния, связанного с настройкой инструментов, а может, из-за таинственной притягательности любого, кто хотя бы по касательной относится к музыке, за Хартиганом, по слухам, тянулся длинный шлейф романов и внебрачных связей, и все они – вопреки тому, каков был он с виду, и в доказательство непостижимых дамских глубин.

И вот, поскольку я не хотел, чтоб этот чужак взялся предлагать мне что он там припас, пока Дуна с Сусей не вернулись с Мессы, из-за оков моей тогдашней застенчивости, а также оттого, что сам Кристи целиком непринужденно сидел себе на сыром лежне, я сказал ему лишь это:

– Их нету. Они в церкви. – А затем, сам не знаю почему, через миг добавил: – Страстная среда.

На что он не ответил, а лишь кивнул и улыбнулся реке и дороге, по какой пришел.

Из окна в скотном сарае пришла кошка – выяснить, что к чему, для чего потерлась о штанину чужака. Кристи погладил ее по голове.

– Привет, Кыся, – молвил он.

Прожив приличный отрезок жизни, учишься ценить неповторимость творения. Понимаешь, что нет такого понятия, как “средний мужчина” или уж тем более “средняя женщина”. Но даже тогда, в те первые мгновенья рядом с ним на том лежне, думаю, я знал, что есть в Кристи нечто чарующее. Всяк носит в себе целый мир. Но некоторые меняют самый воздух вокруг себя. Лучше я и сказать не смогу. Не объяснить это – лишь почувствовать. Легко ему было в себе самом. Может, в этом первое дело. Ему незачем было заполнять тишину – и хватало уверенности рассказчика, когда история еще не явлена, тесемки ее не развязаны. Шевелюры его уже сколько-то не касался цирюльник, борода взбиралась по щекам и нисходила за ворот рубахи, какая вокруг верхней пуговицы посерела от грязи с пальцев. У плоти лица имелось то же свойство бывалости, как и у одежды и пожитков, словно провялилось оно от жарких солнц и студеных ветров. Он был глубоко морщинист, как замша. Его жизнь на нем писана. О глазах я уже упомянул. По-прежнему их вижу. Сдается мне, истинная неповторимая природа глаз человеческих не поддается описанию – или, во всяком случае, не для моих это способностей. Глаза – как ничто иное или ничье иное, и, возможно, они лучшее доказательство существования Творца. Вероятно, то стародавнее про глаза и душу – правда, точно сказать не могу, но, впервые увидев Кристи, задумался, отчего у человека берутся такие глаза.

– А сам?

– Ноу – так зовут.

Имя Ноэл толком не шло мне никогда. Как это было принято в городах – возможно, чтобы справляться с многочисленностью населения и размытием индивидуальности, – людям стали давать клички или же сокращать даденные им имена. На школьном дворе на Синг-стрит я сперва был Всезнайкой, но вскоре стал Ноу, в рифму к Кроу, – спасибо гению обстоятельств, в этом прозвище одновременно слышались и “но-но”, и “ну-ну”, что довольно точно запечатлевало противоположные полюса моей персоны.

Сидели мы на порожках, совсем не парочка. Он глазел на реку, я, искоса, – на него.

Костюм на нем тоже был синий, теперь уже ошеломительно синий, а от странствий и времени вытерся не только на коленях и локтях, но на каждом дюйме, и не небрежением отдавал, а уютом. Ткань – не та грубая ноская, как у костюмов, продаваемых в “Бурке” в ту пору, а, возможно, лен, сдается мне, и для погоды в Фахе не подходящий так же, как любая другая возможная одежда. Пошили этот костюм, возможно, в Египте – или, слыхал я, бывают шляпы-панамы, может, это костюм-панама. У левого обшлага недоставало пуговицы. Серединная на пиджаке, где тот сходился на животе, сокрушилась от напряжения, но героический обломок все еще держал борта сомкнутыми. Вдоль манжет обеих штанин значились бурые восклицания грязи, накиданной в странствиях по залитой лужами дороге. Чемоданчик, стоявший на земле перед Кристи, был из популярных в те времена, когда путешествовали нечасто и от чемоданчиков требовалось за всю жизнь переместиться всего раз-другой. Ненамного серьезней картона, куда проще кожи, когда-то рыжевато-бурого цвета, но теперь уж от солнца или дождя он стал блекло-горчичным. Довольно маленький – может, не более одной смены белья, и, как все они, копил на себе пробег.

Мы сидели и смотрели на реку.

– Вон там фазан? – спросил он, кивая на птицу у бровки канавы в тридцати футах от нас. Я удивился, что Кристи не может разобрать.

Кристи остался невозмутим.

– Почти все свое зрение я израсходовал на чудеса этого мира и красу женщин, – пояснил он.

Не могу сказать точно почему, но это на дюйм вышибло меня из себя, и вернуть себе тот дюйм не далось мне легко. Кристи накренился вбок, выудил и предложил мне сплющенную пачку папирос.

– Не. Нет, спасибо. Не буду, – сказал я, будто иногда покуривал.

Он вынул одну для себя, покатал осторожно в ладонях, чтобы вернуть ей форму трубочки, сунул в рот и принялся за то занятие, какое станет позднее привычным, – бесплодный поиск спичек по карманам. За все время нашего знакомства он никогда тех спичек не находил, но всякий раз искал и оказывался одинаково ошарашен тем, куда дьявол подевал все спички.

– У нас есть.

Я ушел в дом, поискал в тех двух местах, где, судя по нескончаемым супружеским спорам, спички обязаны лежать, махнул рукой и поджег от очага лучину.

Выбравшись с ней на улицу, я увидел, что Кристи нету. Чемоданчик стоял, а хозяин исчез.

7

Так же, как предписан был порядок восшествия в церковь Святой Цецелии, такой же данностью было и то, что, как только Месса миновала свой апогей, люди теряли интерес. Мосси Пендер всегда уходил первым. Мосси дожил до возраста, когда не властен более над своим мочевым пузырем, и в последние мгновения службы, не успевала еще облатка растаять у него на языке, Мосси стремглав бросался вон из Святой Цецелии в соседнюю дверь, к Райану, где маленькое слуховое окошко уборной пропускало наружу плеск водопада Мосси, пока выходила со службы остальная паства. Большинство мужчин, будто не имея в себе ничего религиозного да и словно бы на службе не побывав, вновь рассаживались на подоконнике у почты.

Церковь в то время была главной точкой притяжения, и целый час до и после проповеди, службы или моления дела у торговцев шли бойко. Люди пользовались тем, что оказались по обстоятельствам в деревне, а лавочники наживались на подъеме духа средь мужчин и женщин, только что вышедших из церкви, напитанных оптимизмом: Господь присматривает за ними. Не ведаю, каков теперешний эквивалент тому и есть ли он вообще.

От того, что вышли они в ту Страстную среду в очистившийся свет после дождя, дела в лавках должны были пойти еще лучше. Конечно, никто не счел, что дождь действительно прекратился вовсе, он просто запнулся; чудес в Фахе не видывали.

Пока женщины ходили за покупками, мужчины ждали и закуривали. Все до единого они владели необходимым, пусть и не воспетым искусством коротать время. По воскресеньям сиживали рядом с открытым багажником “фольксвагена” Конлона-газетчика, и вились над ними белые дымы, как на Пятидесятницу[27].

Человек-пенёк, Конлон происходил из Энниса и наживался на провинциальной робости. Здоровался по-энниски: “Ну?” – правильный ответ на это был: “Ну”. У него были глазки-щели, как у варяга, и непревзойденное мастерство стрелять бровями. “Постигаете ли вы спутник?”, или “Министр почт и телеграфов!”[28], или “Юнайтед!” – говаривал он, стрелял бровями и протягивал вам перевернутую газету, сложенную ровно, как скатерть, а внутри таилось то, что вы покамест не знали о спутнике, о том, что на сей раз пообещал министр почт и телеграфов, а также новости о “Манчестер Юнайтед”, за которую после мюнхенской авиакатастрофы[29] – при местной-то тяге к трагедиям – теперь болела восприимчивая половина всей страны.

Дуна газету не брал, зато брал его сосед Бат Консидин, а по воскресеньям из алчного желания понадежней устроиться на этой крутящейся волчком планете Бат скупал все газеты, по одной из всех, какие у Конлона водились, а тот продавал их с одобрительным кивком: “Вот ты-то джентльмен”. Бат был холостяком, до поздних лет жизни в машину ни к кому не подсаживался, а топал домой четыре мили, сунув газеты под мышку, они же торчали и из внутренних, и из наружных карманов его пальто, и Бат не возражал, если Дуна, заглянув в гости, брал старую газетку-другую с собой и таким манером наверстывал мировые новости недельной давности.

Скажу вот что: нет у меня намерения расписывать приход сплошь в розовом свете. Имелось в нем предостаточно злодеев, некоторых вывели на чистую воду, а некоторых – нет, как и всюду. Много скверного думалось в ту пору, как – несомненно, узнаем мы когда-нибудь – думается и сейчас. Время оголило историю бесчестья в институциях страны, и редкостью не была нехватка сострадания, терпимости и того, что когда-то именовалось приличиями. Фаха отличалась мало чем: жестокость, подлость и невежество имели место, но по мере того, как я рос, те случаи и байки о них казались все менее убедительными, словно Господь встроил в меня дух милосердия, о коем я в молодости и не подозревал. Может, конечно, я просто благодарен за то, что все еще на земле, а не в ней, и, кажется, важнее подмечать в человечестве доброе. Теперь я уже в том возрасте, когда рано поутру посещают меня воспоминания о собственных ошибках, глупостях и непреднамеренных бессердечиях. Усаживаются они на край моей постели, глядят на меня и молчат. Но вижу я их вполне отчетливо.

В ту Страстную среду в отсутствие Конлона мужчины топтались себе, болтали – и не болтали. Большинство обитало в зеленом уединенье и потому утешалось обществом друг друга, нисколько не стремясь быть искрометными.

Суся выбралась из толпы у дома Клохасси, увильнула от тенет кружевной мантильи Катлин Коннор, чья голова полнилась похоронами, и адресовала одиночный кивок, глядя вниз по улице, своему супругу. Дуна произнес: “Ну дела”, засим оставил мужчин и воссоединился с супругой. Они отправились во двор к Клохасси, отвязали Томаса и забрались в то, что именовали экипажем, – на самом деле то была телега, влекомая конем старше меня; тот конь знал, что время лошадей подходит к концу, преисполнен был меланхолии и держался как древний старец. У многих имелись пони с колясками, и так выезжали они по воскресеньям. Но в Дуне и Сусе тщеславия было немного, и они полагали, что Христос оценит бережливость и на простоту транспорта закроет глаза. В 1958-м мой отец в Дублине водил черный “форд”, ездил на автомобиле со своих двадцати пяти лет, мыл “форд” по утрам каждую субботу и убирал с половиков любой камешек или грязь, а потому его автомобиль казался сумрачной колесницей, однако отец моего отца в Фахе правил конем и телегой, ничем не отличаясь от своего отца или отца своего отца и, вероятно, всех Кроу за порогами древности с тех самых пор, как Фаха возникла из моря. Дуна экипажа с мотором себе не желал, но и плохого про тех, кто располагал таким экипажем, не думал. В глубине души Суся, вероятно, стремилась к роскоши и величию, но даже если так, рано погасила она в себе ту девичью грезу, извела ее на корню, чтобы стужа и сырость, грохот и тряска лошади и телеги по дорогам Фахи не вынудили ее пожалеть о своей жизни.

Прозвонили церковные колокола, и я знал, что прародители подались прочь из Фахи, покуда сам я стоял на пороге, словно младший апостол, с горящей лучиной. Того человека – Кристи – след простыл. Я бросил лучину и тут заметил маленькую синюю кучку его костюма в траве на речном берегу и в тот же миг различил в реке золотистую макушку его головы.

Хоть и островитяне мы, в ту пору пловцы из нас были ужасные. То ли из чрезмерно развитого почтения к силам природы, то ли из стыда перед раздеванием, то ли от захватывающего дух недоумия, но никто в те времена не учился плавать. Большинство входило в воду лишь иногда, и в основном то были мужчины, закатывавшие штаны до колен, и вступали они в мелкие волны у Килхы, не снимая шляп и свесив голову; белее белого ступни их под водой – повод для потрясения, большие пальцы на ногах зарываются в песок, словно в школьном эксперименте с червями. Как всегда, женщины оказывались дерзновеннее, и барышни, что визжали в ледяных водах, высоко вскинув юбки, и убегали, голоногие, от пены, – не редкость, а одна из ключевых причин, зачем мужчинам отправляться к морскому побережью. Однако плаванием ничто из этого не было. Для тех, кто действительно разоблачался, плавать означало барахтаться, задрав голову, и заполошно бить руками и ногами в надежде, что если достаточно резво барахтаться, то можно избежать утопления.

Если видел кого-то в реке, первым делом приходило в голову, что человек не плавает, а тонет.

В жизни бывает больше одной двери. Даже на бегу я, кажется, понимал, что вот как раз тот случай.

Не так-то просто бежать через поле весной, и в моей памяти такое поле, как у Дуны – оспины да кочки, навоз, тростник да скользкая апрельская трава, – место коварное. А поскольку у старика есть история лишь его собственной жизни, я все еще бегу через то поле, тощий семнадцатилетний парнишка из Дублина, застенчивый и вместе с тем упрямый, бегу с предчувствием того, что мне казалось роком, но было, вероятно, судьбой, если вы к такому склонны. Я бежал, веря, что собираюсь спасать того человека, хотя, конечно же, это меня ему предстояло спасать.

На краю поля я перебрался через каменную стенку и перебежал дорогу, тянувшуюся вдоль устья. Может, звал Кристи. Может, махал руками. Он уже порядком отплыл в речной поток, река была холодна, и ничего милосердного или снисходительного в ней не было, темным языком была она и каждый год заглатывала все новых и новых отчаянных.

Я остановился у его одежды. Вновь позвал его по имени, и на сей раз Кристи повернул голову и отозвался. И до того убедительно свидетельство наших глаз и ушей, так стремителен ум, когда составляет свою версию происходящего, что едва ль не труднее всего в этом мире понять, что все можно видеть иначе. Из груди Кристи вырвался крик – голова запрокинута, вой во всю глотку. Но метнулась из воды рука его, ладонь распахнута, и, мощно, медленно покачиваясь, Кристи поплыл ко мне.

По дороге же приближались в телеге Дуна и Суся. Завидя меня у реки, они сбавили скорость и остановились, когда с немалым трудом, высоко задирая ноги и оскальзываясь, хватаясь за камыши, Кристи наконец выбрался на берег – бледный, в иле, улыбчивый и весь целиком голый.

* * *

Покуда живешь ее, иногда думаешь, что жизнь твоя – ничего особенного. Обычная, будничная и должна бы – и могла бы – в том и сем быть лучше. Нет в ней сравненья, посредством которого извлекается какой бы то ни было смысл, поскольку слишком она чувственна, непосредственна и безотлагательна, и именно так жизнь и полагается жить. Все мы постоянно стремимся к чему-то, и хотя это означает, что более-менее неизбывен поток промахов, не так уж и чудовищно то, что мы продолжаем пытаться. В этом есть что осмыслить.

* * *

Когда Кристи вернулся к дому, он был облачен в измятый свой костюм и пах рекою. Волосы и борода у него потемнели, а сам он помолодел на десять лет. Постучал костяшками в косяк открытой двери, и Дуна выскочил из кресла – поздороваться.

– Ну дела, – молвил он, и хотя ни малейшего понятия не имел, что здесь делает этот человек, просиял всем своим обширным лицом.

– Кристи, – сказал Кристи.

– Кристи, – сказал Дуна, словно было это совершенно чудесно.

Я сидел в уголке у очага, в самом темном месте той комнаты, и разглядывал силуэт на пороге, вычерченный в дневном свете, какой не был еще солнечным – просто сияние после дождя. Позади той фигуры свет двигался, и капли дождя трепетали на дальних терновых кустах, и те казались усыпанными жемчугом или рождественскими огоньками в апреле. Думал же я так: вот какова она, Фаха. Думал же я так: в этом человеке нет и малейшего проблеска оторопи из-за того, что видели его нагим, и пусть не умел я выразить этого в словах, нечто переменилось. А затем Суся – то ли в подтверждение неписаного характера керрийцев, то ли собственной непроницаемой натуры – вытерла руки о посудную тряпицу, оставила ее у мойки и, сложив руки на груди, произнесла:

– Раненько вы.

В тот миг растерянности и восторга Дуна осознал, что Суся этого Кристи ждала и не усохло от сорока лет брака чудо Анье О Шохру.

Ключевое знание о Дуне состояло в том, что он обожал байку. Верил, что люди располагаются внутри повести, у которой нет конца, поскольку рассказчик начал ее, о концовке не задумываясь, и даже после десяти тысяч сказок к тому, чтоб отыскать развязку, на последней странице не приблизился. Байка – суть жизни, и, осознавая себя внутри нее, чуть легче выносить горести и невзгоды и полнее радоваться всяким поворотам, какие возникают попутно. Дуна шагнул в сторону, пока Суся пялилась на гостя, и брякнул:

– После Пасхи, говорили.

Гость пожал плечами.

– Я раненько, – сказал он, словно сам не хозяин был своему появлению.

– Комната наверху, на чердаке. На двоих вам будет с нашим внуком, мы его не ждали, но он тут, – сказала Суся. – Надолго ли – не ведаем.

Подтекст я уловил, но не обиделся. Кристи все нипочем.

– Постель… простая, – сказала Суся.

– Любая постель хороша.

– Постояльцев у нас не бывало. – Она смотрела на него без выраженья, за круглыми линзами глаза огромны. – Расценок не знаю.

Лицо у него сморщилось. Если глядеть ему в глаза, сходило за улыбку.

– В графстве Мит платил три фунта в неделю.

– Вас грабили.

– Есусе, как есть, – подтвердил Дуна и провел ладонью себе по макушке.

– Туалета нет у нас. Электричества тоже. Пятьдесят шиллингов в неделю. – Суся осваивала навык торговаться себе в убыток. – Будете уезжать домой на выходные – тридцать пять шиллингов в неделю. У нас свои яйца и черный хлеб, расход у меня выйдет только на мясо.

– Никакого мне мяса, – сказал Кристи. – На это расхода не будет.

Суся не поняла, то ли он отказывается от мяса, чтоб постой вышел подешевле, то ли чтоб стряпня оказалась попроще.

– После субботы будет мясо.

– Не для меня, – сказал он.

К слову, в те времена – возможно, оттого, что желудки помнили тяготы войны, а может, в памяти народной – и Голода, – не употреблять мясо мужчине было едва ль не богопротивно. Вегетарианцев в Фахе не водилось вплоть до приезда из Бристоля в 1970-х Артура и Агнес Филпот в блекло-розовом “фольксвагене”; они поселились на участке грязищи и тростника позади дудочника Джона Джо, принялись вырубать кустарник и рыть борозды и совершенно сражены были щедростью Джона Джо, в припадке гостеприимства предложившего: “Валяйте, забирайте у меня весь коровий навоз”.

Мясо не ели во искупление: вне искупительного времени в году предполагалось от мясоедства некое внутреннее смятение. Суся все еще хлопала глазами, и тут Дуна предложил:

– Рыба?

На что Кристи отозвался:

– Рыба – прекрасно. – Подал Дуне широкую ладонь. – По фунту в неделю решим?

На том и сговорились. Я проводил Кристи к крутому трапу на чердак. Для крупного мужчины был он довольно прыткый, как говорили в Фахе. Поставил чемоданчик, сбросил сапоги, улегся на кровать, матрас которой податлив был, как сливочный крекер, – и тут же уснул.

8

Когда я спустился, Дуна прошептал:

– Он по электрике человек, – и однократно мощно кивнул, что можно было перевести как “Что ты на это скажешь?”.

Вселение Кристи оговорили по телефону, Суся сняла трубку, когда Дуны не было дома, и согласилась приютить постояльца, пока в приходе будут налаживать электрику. Наличие телефонной связи делало дом особенным и предполагало, что отсюда начальству докладывать будет проще.

Через двенадцать лет после того, как это впервые предложили в Дублине, через два года после того, как ушлые и ловкие политики за рекой осветили север Керри, словно ярмарочную площадь, на последний этап электрификации вышла и Фаха. Замысел в то время был таков: подключить сперва те области, что считались самыми прибыльными, а потому после электрификации городов и деревень к востоку приход Фахи годами оставался в постыдной тьме. За три года до этого состоялся официальный опрос населения. Сельский Уполномоченный по имени Харри Спех ходил по дворам и распинался о достоинствах разнообразных приборов, благодаря которым искоренятся тяготы жизни, а повседневные заботы превратятся в удовольствия. Спех, ученый, вынужденный трудиться торговцем, был черствым человеком из космоса Лимерика. Перед ним стояла задача собрать подписи и убраться восвояси. Ни в тонкости местной ситуации, ни в сложную природу фахан он не вникал. Спех знал, что агитирует за величайшую перемену в укладе жизни, однако ему не хватало проницательности, чтобы понимать, в чем могут состоять возражения. То была страна, усилиями Церкви и других заинтересованных сторон склонная относиться к переменам не просто с подозрением, а прямо-таки со страхом, – страна, где большинство политиков народ избирал на основании того, что у них знакомые фамилии, а после смерти политиков их сменяли сыновья, чьи ключевые умения сводились к тому, что они были теми же, что и у предшественников. Президент оставался в своем кресле, пока не доживал до своих девяноста. Спех, рыжая колода с короткими руками, возникал у дверей прихожан, стоял в сумрачных кухнях, собаки обнюхивали ему брюки, и барабанил наизусть всякие чудеса по списку – насос, посредством которого вода польется из кранов и вскипит от одного прикосновения к выключателю, а комната просияет так, что все в ней станет видно.

Я отдаю себе отчет, что, возможно, трудно вообразить величие этого мига, порога, который стоит лишь преодолеть – и останется позади мир, переживший многие столетия, и миг этот миновал всего шестьдесят лет назад. Представьте себе: когда электричество наконец пришло, оказалось, что стоваттная лампочка для Фахи слишком ярка. Мгновенно проступившая безвкусица оказалась слишком ужасающей. Пыль и паутина, как выяснилось, сгущались на всех поверхностях еще с XVI века. Действительность оказалась отвратительной. Стало известно, что славная шевелюра Шине Дунна – парик, даже близко не в масть его загривку, что Мик Кинг – конченый и нисколько не изощренный шулер в игре в “сорок пять”, а здоровый румянец Мариан Макглинн – спекшийся грим цвета красной торфяной золы. На неделе, последовавшей за включением, Том Клохасси не мог напастись зеркал у себя в лавке – смели все карманные, овальные, круглые и даже ростовые зеркала, люди приезжали со всей округи и покупали зеркала любых фасонов, отправлялись домой и там, в безжалостном свете, претерпевали стыд плоти своей, впервые себя разглядывая.

Спех привез с собой личные свидетельства домохозяев с востока страны.

– “Что за Подарок, что за Утеха это электричество”, – читал он вслух мертвым голосом, не ведая, до чего чтили в Фахе театр. А еще, если хозяин дома в принципе соглашался на проводку, когда протянут, Спеху необходимо было получить автограф на подписном листе. В первом обходе он применил старейшую тактику, озвучивая имена уже подписавших соседей, но затем осознал, что недооценил этот подход – как раз по этой причине некоторые подписывать отказывались. Во втором обходе Спех прибегнул к другой древнейшей тактике. Привел с собой Отца Коффи. Молодой курат был поборником современности. (Отец Том – нет, то ли потому, что более не верил в способность мира улучшаться, то ли потому, что знал: счета за электричество не оставят никаких денег на церковные нужды.) Отец Коффи был энергичен и пылок. Глаза у него сияли. Щеки сливово горели. Распаленный рвением, он говорил быстрее, чем собирался, и, как сам обнаружил, применял стратегию Гэльской атлетической ассоциации[30], коя ради футбола и хёрлинга поставила Вторую заповедь с ног на голову, подпитывая лютое межприходское противостояние – вплоть до ненависти к соседнему приходу. Отец Коффи свел это воедино с освобождением из плена египетского, путая библейское прочтение комментарием, что если все в Фахе не запишутся, то Комиссия по электроснабжению[31] обойдет деревню стороной и подключит к сети приход Булы[32]. Фаха останется во тьме гнусной и позорной, тогда как буляки окажутся озарены, сказал он, подобно серафимам.

На большинство эти доводы подействовали. По правде сказать, священнику не было нужды говорить вообще. Хватило б и его присутствия.

Явив глубокое понимание национального характера, Комиссия по электроснабжению измыслила решающий штрих. По особому распоряжению и милостью Его Сиятельства Архиепископа каждый дом, принявший электричество, получит бесплатно лампаду Святое Сердце. Маленькая красная лампочка с подсвеченным распятием устанавливается у потолка и показывает любому гостю, что в этом доме Господь всегда присутствует. (Чуть погодя святоша-торговец по имени Финн Клеркин шел по пятам у электриков и продавал заключенный в рамочку оттиск изображения Иисуса с оголенным красным сердцем. Оттиск был хитом продаж. Со временем стало и не найти дома, в каком не водилось этого изображения. Его ставили позади лампы, и даже в тех домах, где из страха перед счетом за электричество свет не включали, Господь оставался в красном сиянье.)

Как уже говорил, я целиком и полностью осознаю, что имею дело с древностями. Когда родился в одном веке, а разгуливаешь уже в другом, возникает в ногах некоторая шаткость. Пусть всем нам повезет прожить достаточно долго, чтобы времена наши сделались легендой.

Вслед за сбором подписей Спех исчез, и ничего не произошло. Некоторые уверенно считали, что вся эта затея – чистая выдумка или же что неумелый почерк, каким оставляли люди свои подписи, не подтвердил подлинность их личностей. В последующие три года сказанья об электричестве доходили до церковных ворот. Так, в Национальных чемпионатах по цельнозерновому хлебопечению, происходивших в Траморе, где намерение электрического спонсора состояло в том, чтобы раз и навсегда исчерпать спор о лучшем методе хлебопечения – с девизом “Электрическая печь против каменной”, – налетел ветер и вывернул заднюю часть шатра к морю. Не желая сдаваться природе, члены жюри скандировали: “Печем дальше! Печем дальше!” Но электричество закоротило от дождя, электропекари простаивали без дела, а миссис Фиделма Хили за свою выпечку в каменной печи увезла приз в Корк. Против факта не попрешь.

В этих историях будущее современности было неоднозначным, а люди утешались своей замшелостью. Ничего не происходило и продолжало не происходить. И тут однажды в воскресенье Отец Коффи с амвона взбаламутил паству в ее латинянской грезе, объявив собрание в зале с целью избрать Сельскую электрификационную комиссию Фахи.

– Умозрительное да станет действительным, – произнес он, а через мгновение, осознав, что посыл его прихожанам не по уму, добавил: – Грядет электричество.

Тем вечером в зале было битком – не в последнюю очередь потому, что, по слухам, возможно, появится Депутат, а люди желали поглядеть, как выглядит их представитель. Само здание принадлежало Юстасу и покамест общинным центром не было. Узкий длинный сарай силою общинной грезы превращался раз в месяц в танцзал – за исключением Великого поста, когда сарай превращался в театр. Хранителем в ту пору был Старый Дан, а позднее станет Молодой Дан, а следом за ним – Дан Помоложе, и Старый Дан знал, что оживленность человеческая восполнит отсутствие обогрева. На сцене установили стол и шесть стульев. По предварительной договоренности заняли свои места два священника, затем доктор Трой – руки глубоко в карманах твидового пиджака, на лице выражение муки и мудрости, какое сложилось у Доктора после смерти его жены. Доктор поддерживал чужесть свою Фахе тем, что хранил пунктуальность, черту для прихода уникальную, и породил оборот “по трою”, означавший “строго вовремя” и противоположный “по то́му”, означавшему любое время, отличное от того, которое назначил Том Кин. Миссис Риди, напудренная и надутая, волосы завиты до полусмерти, уселась рядом с Отцом Томом, и наконец в тот самый миг, когда показалось, что он уж не явится, по залу прошагал Учитель Куинн и взошел по ступенькам на сцену в манере, приличествующей директору государственной школы и его ежегодной ведущей роли в любительских спектаклях. От недостатка развлечений или же из почтения к дисциплине древней, как сами греки, способность встать и произнести речь по-прежнему вызывала благоговение, и в тот миг, когда Учитель Куинн встал, зал погрузился в тишину. Еще через миг, как и предписывала директива Спеха, что необходимо применять любые методы, какие напомнят публике, что речь идет о делах государственных, из-за кулис возник один из Келли, чей нос никогда не бывал сух. С тем же веснушчатым недоумением, с каким он станет об этом рассказывать и тридцать лет спустя в Мельбурне, Австралия, уложил он жестяную дудку на нижнюю губу и выдал первые ноты Государственного Гимна.

Паства восстала в едином порыве – ну или в фахском изводе его. Простое действие подъема на ноги, подобное тому, какой предшествует патерностеру, придало вечеру торжественности. Пусть и задышливая, и тоненькая, музыка сотворила волшебство всех гимнов, коим люди переживают единство и ощущают, как дух Нации вздымается у них в горле.

Дуна и Суся оба присутствовали. От них я и услышал эту историю.

Не успела дозвучать последняя нота, как Учитель отпустил Келли со сцены директорским взглядом своим и призвал собрание к порядку. Депутат прислал свои извинения, сказал Учитель с той сухостью, какая сшибает с ног предположение, что Депутат вообще мог объявиться. Учитель предложил кандидатуру Отца Коффи в Председатели, и после его избрания прямым голосованием Отец Коффи предложил Отца Тома в Почетные президенты, после прямого голосования за которого Отец Том предложил Учителя Куинна в Секретари. Учитель был холостяком, на которого Отец Том полагался не только как на местный источник сведений, но и во всем остальном, включая и то, что требовалось сделать в приходе. Учитель Куинн попросил миссис Риди вести протокол, и та, хоть и так уже вела его, соблюла приличия, сделав вид, что для нее это неожиданность и честь, и согласилась, кратко мотнув непоколебимыми кудрями и макнув кончик пера в чернила, дабы запечатлеть свое назначение. Выборы состоялись в точности так, как были отрепетированы накануне вечером в приходском доме, Учитель Куинн начал собрание, объявив первым самый маловероятный пункт: Фаха обошла Булу и стала Штабом Электрификации всей округи.

Для многих больше ничего говорить и не требовалось, а для остальных участников собрания подробности того, что из этого следовало, клубились, подобно туманным формулам тех времен, когда все они были узниками в классе у Учителя.

Итак, поскольку решению этому предстояло фундаментально повлиять на мою жизнь, я на нем задержусь – а еще я временами размышляю о природе случайности. Раздумываю, чем бы стала моя жизнь, если бы не то решение и если б не появился Кристи в саду у Дуны в тот вечер Страстной среды сразу после того, как прекратился дождь.

Учитель продолжал, расписывая в подробностях, чего ждать Фахе в ближайшие недели. Во-первых, предстоит найти подходящее помещение для штаба – такое есть у Тома Клохасси. Следом понадобятся склады – уличные складские помещения для всякого разного… и Том влез перед Бурком, предлагая владения покойной миссис Макграт, которая по неведомым причинам стала третьей пенсионеркой, оставившей Тому в наследство свой дом.

Осваиваясь в своей роли, Учитель прочел вслух список того, что электрикам предстояло хранить: металлоконструкции, укосины, козлы, штыри изолятора, поддерживающие зажимы, такелажные скобы, стержневые заземлители, поперечины, гайки и болты всевозможных размеров, разъемы, наконечники-заглушки, пробки, воздушные выключатели и изоляторы для предохранителей высокого напряжения и низкого напряжения – договорил он, ни на йоту не понимая, что это все такое, но осознавая мощь сказанного и употребляя в дело все свое сценическое мастерство до последней унции, а также тридцать лет знакомства с этими подмостками. Алюминиевые проводники производства Алюминиевого союза в Канаде, сказал он, уже идут морем и скоро прибудут. Работы займут несколько месяцев. Командированным сотрудникам бригад понадобится жилье, среди этих сотрудников Сельский Инженер, его помощники Сельский Стряпчий, Сельский Уполномоченный и Сельский Надзиратель, а также несколько электрификаторов. Вдобавок, объявил Учитель, от сорока до пятидесяти работников общего профиля необходимо будет нанять среди местных. Это произвело в публике некоторое оживление.

– По всей стране предстоит поставить один миллион столбов, – сообщил Учитель. От этого непостижимого уму числа захватывало дух, а визионерская дерзость всего предприятия потрясла умы обитателей Фахи и заворожила многих необращенных. Один миллион столбов.

9

Столбы, как выяснилось, окажутся не ирландскими. Ирландский лес, как нам было известно со школы, свели для флота лорда Нельсона, и лес теперь лежал в глубинах вместе со всем остальным адмиралтейством. В результате всестороннего изучения, что в те дни означало отправку кого-нибудь разузнать, Комиссии стало известно, что лучше всего приобретать столбы в стране Финляндии. И заслали они в Финляндию своего лесника Дермота Мангана. Севернее Дундолка Манган не был ни разу в жизни. Он протопал по снегу прямиком в хельсинкскую контору господина Онни Саловарры, встал, опасно подтаивая, у яростной печки и сообщил, что от имени и по поручению Ирландского государства явился договориться насчет столбов.

Господин Саловарра счел Мангана диковиной. Не оставил без внимания комедию одеяний, которые ирландцы сочли подобающими финской зиме. Обувь – обувь была ненамного крепче картонной, и эта черта неизъяснимо тронула господина Саловарру, создала образ страны бедной, но отважно стремящейся превозмочь свои обстоятельства. Впрочем, бизнес есть бизнес. Как всякий, кто вынужден хитрить против зверского климата, господин Саловарра воздержался от сантиментов и предложил раздутую цену в четыре фунта стерлингов за один столб.

Манган нахмурился и еще немножко подтаял. Не был он барыгой, дела вел преимущественно с пилами, но ему было велено торговаться до трех фунтов и десяти шиллингов за столб, а если подвижек не получится, сказал ему секретарь Министерства, намекни на Норвегию, финнам это не понравится.

Манган сел. Сказал, какая жалость, что пришлось ехать в такую даль зазря. Сказал, что надеялся повидать во всей их славе финские леса, какие полагал он лучшими на всем белом свете, но теперь придется двигаться дальше, в Норвегию.

Господин Саловарра предложил три фунта и десять шиллингов за столб.

Манган сказал, что пошлет весточку Правительству, и поинтересовался, где тут ближайшая контора телеграфа.

Вот прямо здесь, отозвался господин Саловарра и улыбнулся. Такими зубами, как у него, можно было б драть рыбью плоть.

Манган записал слова телеграммы. Прошу вас это отправить, сказал он и передал состав телеграммы через стол господину Саловарре. Сообщение было составлено на ирландском.

Манган пересек стылую улицу и вступил в тропики деревянной гостиницы, где непрестанно топили три печи, а пол в вестибюле вечно пятнало мужское таяние. Номер у Мангана был спартанский, зато прямо над стойкой регистрации, и от жара Манган довольно-таки спекся. Половицы в номере усохли и трещали, как старческие кости, зато высушили Мангану ботинки в два счета. В те же два счета дратва на ботинках приказала долго жить, и Манган услышал, как тихонечко лопается обувная нить и отваливаются подметки. Рыба, которую он съел на ужин, была крупнее тарелки. Манган понятия не имел, что это за рыба такая, но если солить хорошенько, можно и дровами питаться – так думал Манган.

Назавтра он вновь отправился к господину Саловарре и получил телеграмму с ответом Правительства, тоже написанным на ирландском. В переводе он звучал так: “Рады предложению. От имени Государства примите”.

Манган глянул на господина Саловарру – зубы у того улыбались.

– Предложение отвергнуто, – сказал Манган.

Господин Саловарра ушам своим не поверил.

– Смотрите сами, вот, – сказал Манган и огласил вслух непроницаемо резкие звуки ирландского языка. Завершил с шиком, прочтя подпись: – Ан т-Уасал О Дала[33].

Господин Саловарра поинтересовался, что означает Ан т-Уасал, и Манган пояснил, что в ирландском мы не забываем о своем благородстве и величаем себя сообразно.

Господин Саловарра предложил три фунта за столб.

В общей сложности между Хельсинки и Дублином прошло десять телеграмм, все на ирландском, и, поскольку на ирландском и потому не пригодные к переводу в Финляндии, им удалось предъявить ту степень несговорчивости, какую Манган счел уместной. В конце концов, сломленный непреклонной суровостью гэльской речи, господин Саловарра уступил столбы по два фунта стерлингов за штуку, и на том переговорщики ударили по рукам. Истинный факт.

Но тем дело не кончилось. Теперь, опасаясь, что другая сторона воспользуется недостатком опыта у покупателя, Комиссия по электроснабжению настояла на том, что каждый столб необходимо проверить, замерить и одобрить лично Мангану и только затем отправлять в Ирландию.

Манган сообщил господину Саловарре, что придется остаться в Финляндии на несколько месяцев. Северные леса предстоит навестить лично.

Господин Саловарра поднял к себе на стол подарочную пару подбитых овчиной ботинок на шнурках и коротко почтительно поклонился.

– Ан т-Уасал, – произнес он.

Отправился Дермот Манган на санях в заснеженные леса Финляндии. Не принял он предложения профилактически нанести себе на губы жирное масло, и губы растрескались, как розовая краска, и рот у Мангана превратился в глянцевитую ссадину – покуда не научился он чтить свое местонахождение и не намазал себе все лицо. Однако ж поздно, спасти ресницы не удалось. В лесной чаще царили сверхъестественная тишина и дух начала времен, и Манган без удивления узнал о финском поэтическом эпосе “Калевала”, в котором земля сотворена из кусочков утиного яйца, а первый человек, прозывавшийся не Адамом, а Вяйнямёйненом, начинает с того, что насаждает в голую землю деревья.

Манган подался в леса. Леса были ему идеальной средой обитания. Облачился он в меха да в ботинки господина Саловарры и пошел от столба к столбу, помечая каждый своим знаком, выбирая те, какие позднее исчеркают зеленые просторы Ирландии. Он стал историей, и история та хорошо известна бригадам электриков, что явились в Фаху, рассказали ее так и эдак – по обстоятельствам то подробнее, то приблизительней. Но факт таков: в последующие тридцать лет с мая по декабрь неизменно вез какой-нибудь корабль столбы из Финляндии в портовые склады Дублина, Корка или Лимерика. Байки ради иногда не грех и отправиться вглубь страны, отыскать какую-нибудь тихую дорогу, где время растворено дождем, глянуть на призрачные поля, что некогда были возделаны, – и увидеть там все те же столбы, на какие Ан т-Уасал Манган возложил стылую длань свою в лесах Финляндии.

* * *

Я слегка увлекся.

Время на этой планете допускает такое.

Кости времени – факт.

Когда Учитель Куинн заикнулся о подрядах, каждая женщина в зале ткнула локтем в бок своего мужчину – такая вот человеческая концертина возникла. И хотя Суся понимала, что задача стояла нанять молодых сельчан, а Дуна молод не был, Дуну ткнула она тоже. Перспектива добыть работу всплывала в грядущие недели вновь и вновь. Иногда с тщательной непринужденностью Суся по-керрийски ловко вворачивала это в разговор:

– Молодой Карти, бают, работенку себе добыл со столбами с этими.

И Дуна всякий раз откликался с неподдельным интересом:

– Да неужто?

– Так говорят.

– Молодец какой он, Карти-то.

– Мог бы спросить.

– Есусе, спрошу.

– Может, им опытные нужны.

– Это правда.

Засим продолжал прилежно мазать свой хлеб маслом, и как-то, чарами намерения, выходило, будто у него теперь есть работа, а потому и наниматься незачем.

Жена с немалой точностью представляет себе пределы возможностей собственного мужа, а потому сердцем Суся уже смекала, что не станет наниматься на ту службу Дуна, однако в природе человеческой заложено мечтать, а во вздорной природе брака – надеяться, что время уладит непримиримое. Наконец, признав действительность, Суся пошла другим путем и решила приютить одного из постояльцев-электриков.

И вот теперь, отоспавшись, является он, спускаясь задом по трапу в одних носках, здоровенная махина в незаправленной рубашке, вихры во все стороны, глаза сонные, нисходит на каменный пол и публике из трех нас объявляет:

– Постель райская.

Возможно, с непривычки Суся отозвалась на комплимент бесцеремонностью.

– Вон еда, – сказала она и отвернулась.

Мы уселись за стол к постной трапезе. Яиц было с избытком, но их приберегали для Пасхального воскресенья, а потому подана была морская капуста, просоленная так, что вечно не испортится, и жареные оладьи из картофельного пюре, присыпанные луком, какое блюдо с девятнадцатого века Дуна прозывал “панди”. Суся принесла с очага чайник чаю, настоявшегося сверх всякого времени, и никакой сахар его не брал. Кристи вел себя так, будто горечь чая он не улавливает, а трапеза – пир. Пусть не в силах я был облечь это в слова, меня, думаю, уже потрясло то, что стану я именовать щедростью его духа.

Мы с Дуной сделали вид, будто не подглядываем за Кристи. Я заметил, что Кристи был китог[34], а в ту пору их таких было мало, почти всех левшей переучили Сестры, Братья[35] и Учителя с единым для всех убеждением: мир сплели пальцы Господни с правой руки. Кристи ел с аппетитом и смаком, все тогдашние матери одобряли такое, но я в итоге задумался, когда же он последний раз вообще ел.

– Трудная это работа – электричество, – объявил Дуна с блаженным всезнайством.

– Ой нет, не особо-то, – сказал Кристи.

Чтоб не уступить в мужском фарсе кажущейся умудренности – или чтоб преодолеть фахское ощущение несуразности, – мой дед изумил всех несогласием.

– Особо, особо.

Суся повернулась от мойки и глянула на недоразумение, за которое вышла замуж.

– А штыри-то изолятора, а поддерживающие зажимы, – проговорил Дуна.

Возникла изумленная пауза – мы с бабушкой заподозрили, что галлюцинируем.

– А все эти стержневые заземлители, поперечины – и разъемы, конечно же, – добавил Дуна, словно знал, что эти последние трудны особенно. Спектакль Учителя Куинна запечатлел этот список навсегда, и волшебной силою театра, а также человеческой нуждой в игре воображения Дуна словно бы уверился, что нанялся-таки на работу, когда Суся его подталкивала, действительно стал электриком – и уже некоторое время был им.

Воодушевленный диковинной технической словесностью, Дуна гнул свое:

– Заглушки-наконечники. Концевые которые. И воздушные выключатели. – Медленно покачал он крупной своей головой в знак памяти о досадных случаях с воздушными выключателями, но тут вдруг замер. Больше ничего вспомнить не мог. У него исчерпались реплики. Знал, что это не всё, но из кулис никто не суфлировал. Дуна растерянно глянул на свою публику, спектакль его сдулся, но тут в памяти у него щелкнул некий тумблер, Дуна дважды сморгнул, стукнул указательным пальцем по столу и добавил: – Конечно же, беда бывает и с изоляторами высокого и низкого напряжения.

То был миг торжества и зрелищности, достойный петуха Конуэя. “Что ты на это скажешь?” – говорил его взгляд, брошенный на Сусю, словно вся его речь была выражением любви, красноречивая именно тем, что прозвучала на электрическом жаргоне. Покончив с речью, Дуна дернул себя за подтяжки и вновь принялся резать помидор.

Но триумф был мгновенно погублен, когда Кристи, то ли впечатлившись перечислением, то ли неравнодушный к комедии, повернулся к Дуне и спросил:

– Не желаете ли наняться?

Земля у Дуны из-под ног ушла напрочь.

Зная, что Суся не сводит с него пристального взгляда из-за круглых своих очков, Дуна виду не подал. С хладнокровием игрока в шашки со стажем длиною в жизнь Дуна вдохнул так, как вдыхают перед прыжком. Отложил нож. Заглотил полумесяц толстокожего помидора вместе с неудобоваримой истиной, что судьба, какую он ухитрялся обходить так долго, явилась к нему на порог и уселась рядышком.

– Желаю, само собой, – молвил он. При персоне его всегда имелся обширный носовой платок, что в ту пору было довольно обычно; Дуна извлек его и скрыл выражение лица, вострубив в этот самый платок так, будто на дворе золотой девятнадцатый век медных духовых.

На молитвы, возносимые в Фахе, ответа не поступало никогда, а потому земля, в свою очередь, ушла из-под Сусиных ног. Суся осталась стоять у мойки, крутя в руках ветошку.

Мой дед прибрал в карман белый флаг носового платка и теперь потягивал и глотал кислый чай.

– Но, между прочим, – сказал он, – знаю я того, кто передо мною в очереди. – На круглом лице его сложилось выражение обреченного принятия, и затем, мастерски выскальзывая из невообразимых пут, он, словно оживший дорожный знак, плавно взмахнул рукой и указал на меня.

10

При всей строгости и въедливости, присущей любому реалисту, о том, что ей делать с постояльцем по вечерам, моя бабушка не задумалась. Развлечений имелось немного, и вечер сам собою тяготел к чтению розария, с приближением чего Дуна тут вдруг вспомнил, что Бат Консидин попросил глянуть на его хворого теленка, и потянулся за шапкой. Как почти весь остальной мир, Дуна во всем был любителем, но предлагал ветеринарные советы с крепкой опорой и на полные, и на едва ль не полные провалы в собственных сельскохозяйственных потугах. Подался Дуна к задней двери, но, прежде чем поднять запор, произнес:

– Ноу, своди гостя в деревню.

Как я уже говорил, в то время я остался без твердой почвы под ногами и, не состоявшись ни как священник, ни как дублинец, был последним человеком, кому полагалось вести Кристи в Фаху, однако Дуна был хитер, как семь лисиц.

Кристи был заметно ниже меня ростом, но из почтения к своим габаритам или возрасту взял Дунин велосипед покрупнее, а я – который поменьше, Сусин. Водились где-то велосипедные прищепки, да поди найди их. Правый носок выдерживал чрезвычайную вахту и черным был кстати, терпел пятна масла без всяких жалоб. Видали б вы нас, неподходящую парочку, мелкого и здоровенного, – как выкатились мы неуверенно со двора.

Фары на тех велосипедах давно барахлили. Невелика была среда обитания у моих прародителей, а потому потребности в фарах они не ощущали – в отличие от нас, и мы ловили каждый бугор и рытвину и устремлялись в надвигавшуюся ночь рывками и скачками.

– Бог мой, – промолвил Кристи, – звезды.

С уходом дождя вечернее небо явило себя в миллионе искр. Оно казалось распахнутым, будто предыдущие небеса, как сейчас я вдруг осознал, были закрыты. Поскольку время электрического света не началось, поскольку находились мы у края Вселенной, а также потому, что обычно заслоняли их непроницаемые облака, звезды теперь висели с обнаженным изумлением. Едва ль поверишь, что вчера находился в этом же мире.

Кристи катил на велосипеде плавными извивами, запрокинув голову. От его грузности на велосипеде, от того, как жал он время от времени на педали, и от общего отсутствия устремлений достигать какого бы то ни было пункта назначения предстояло неопределенно долго. Деревня могла находиться в десяти, двадцати милях отсюда, а Кристи нисколько не спешил и, казалось, довольствовался минимальным движением вдоль малых подъемов и спусков дороги в западном Клэр. Если поглядывал я на него, то, сказал бы, он почти улыбался, и, возможно, думал я, есть в Кристи нечто от бедняги Матью Пула, считавшего, что жизнь слишком потешна, чтоб облекать ее в слова, и время от времени тихонько хихикавшего про себя. Совершенно безобидно.

Случайные безмолвные фигуры возникали из тьмы – летучие мыши, пешеходы, велосипедисты, а также непостижимо стоявшие просто у канавы и глядевшие в слепые поля. В Фахе никто никого не минует, не кивнув или не помахав рукой, что я и делал, памятуя о том, что, даже просто катясь мимо, мы с Кристи вшиты в ткань этих мест: знаешь кого я видал сегодня вечером?

– Когда последний раз ехал на велосипеде, я сматывался от человека, желавшего меня пристрелить, – сказал Кристи то ли себе, то ли мне, разобрать я не смог.

Так или иначе, что на это отвечать, я не знал. Не понимал я пока своей роли как слушателя и не владел искусством отклика, коим движима повесть. Кристи глянул на меня, однако в полутьме я сосредоточился на колдобинах. Мы ехали дальше.

– Дело было в Боготе, – сказал Кристи.

Он ехал за мной, тщетно пытаясь догнать. Я промолчал. Слишком уж причудливо, какое там комментировать. Чуть погодя я услышал:

– В Колумбии.

На извилистом уклоне дороги у дома Фури мы катились, не крутя педали, я слегка поигрывал тормозом, и Кристи почти поравнялся со мной.

– Велосипед не быстрее пули, – молвил он, слегка запыхавшись. И вновь подкачал я с откликом.

Мы оставили велосипеды наверху у кузни и оглядели деревню внизу. Кристи, казалось, нервничал. По-моему, я это заметил. Он осматривал кривую улицу, но не стремился двинуться дальше.

Пабы в Фахе оживленными не были почти никогда, большинство омертвелые, самое естественное их состояние – после похорон. Ближайший к кузне – заведение Кравена. Не совсем в деревне, скорее на околице, словно для того, чтоб ублажить тех, кто прибыл с запада и еще тридцать ярдов жажды не выдержал бы. Из отчаяния возник тот паб, оборудование и убранство в нем соответствующие.

Кристи оказался в дверях вперед меня.

Сумрак, сырость, смрад едкий и бурый, пронизанный багровыми языками парафина и покровами дыма. Хозяйка, трижды вдова, была женщиной, чье имя со всеобщего и ее личного позволения эволюционировало до Буфы – возможно, потому, что так Мик Руган именовал ее буфера, громадных размеров, отрастившие себе в поддержку барную стойку.

Из трех браков Буфы не родилось ничего, кроме Ру[36], рыжей трехногой псины, что скакала, питалась недоеденным и пролитым, и в чьих беспокойных глазах, как считала Буфа, боролись друг с другом три Буфиных супруга.

В приходском доме имелась экономка, миссис Дивин, и, как и всюду в те времена, положение это было высокопоставленное. Миссис Дивин не разглашала никаких внутренних дел во владениях своих нанимателей, но, исходя из часовой точности ее натуры, было известно, что когда она покидала по вечерам приходской дом, священники почивали, ограничения Страстной недели ослаблены, а пабам можно открыться. И тогда, подобно теням, клиенты со впалыми очами, днем державшиеся законов поста и воздержания и, номинально, отказывавшиеся от выпивки на время Великого Поста, возникали на улице и с подобающей робостью людей, являющих миру свою уязвимость, застенчиво подбирались к стойке и заказывали одними глазами.

Когда зашли мы с Кристи, из неудержимого любопытства клиенты на миг слегка подались вперед, увидели нас и убрались даже дальше прежнего: интерес в окружающих, вероятно, гаснет в алкоголе одним из первых. У Кравена водились стаканы, они заполняли полку за барной стойкой, и их, возможно, когда-то мыли, но клиенты предпочитали бутылки и сидели вдоль стенки, молча посасывая, с диктуемой мочевым пузырем частотой спотыкались вон через заднюю дверь, где, повинуясь природе, мочились вялыми петлями в общем направлении реки. По ходу вечера некоторые добирались лишь до двери и возвращались с расписными брючинами.

– Хозяйка, – радостно поприветствовал Кристи Буфу.

Ресницы у Буфы приспустились и вновь вскинулись.

– Две бутылки стаута.

Та не шевельнулась.

– Вы электрики, – произнесла она.

– Они самые.

Глаза у Буфы были малюсенькие. Размещались они на шишковатой голове, и пока Буфа разглядывала Кристи, ни голова, ни какая другая часть Буфы не двинулась ни на дюйм.

– Не надо мне его, – сказала она. Затем улыбнулась. На сдутых футбольных мячах случаются улыбки слаще. – Я подписалась, но теперь не надо.

Кристи кивнул.

– Зачем оно мне? – спросила она у Сольцы Перца, владевшего даром сгущаться у стойки. Сольца был клиентом интеллигентным: посредством аристотелевской и иезуитской логики он постановил, что пусть Великий Пост и предписывался человеку на сорок дней и ночей, однако истинно между Пепельной средой и Пасхальным воскресеньем сорок шесть дней, а это подтверждает, что Господь наш желал, чтоб у рода людского имелось пространство для маневра. – По мне разве видно, что я это потяну? – спросила Буфа. – Я одинокая дама, понимаете? – Она помотала головой и, применяя уловку, завлекшую трех ее мужей, вскинула ресницы до упора и затрепетала ими.

Кристи сбежал на лавку с двумя бутылками стаута.

Далее – смазано.

Знаю, что первую бутылку я не пил. Бутылка Кристи опустела вмиг, и он, предоставив мне глазеть на свою, сходил к стойке и вернулся еще с двумя. Следом однозначно состоялись еще две. Теперь меня дожидались три, и перед двумя последующими я, возможно, принялся если не сосать, оговорюсь, а едва целовать губами горлышко бутылки и потягивать то, что казалось отрыжкой, но силою кислот и ферментов желудок мой освоился, и две дальнейшие бутылки оказались не совсем ужасными.

С двумя последующими Кристи запел.

К слову, у Кравена заведение не из таковских, и когда Кристи встал и возвысил голос, это пение тут же миновало пересуды и сплетни, превзошло славу того вечера и устремилось в распахнутые двери фахского фольклора – не только потому, что в целом противоречило учению и практике Церкви в Страстную неделю, не только потому, что нарушало то, что сходило за приличия (во всех заведениях имелись свои законы пристойности, а Кравеново было местом отчаяния, дальше падать здесь было некуда, здесь ложились на дно и таились во тьме, а поскольку подбиралось тут общество единомышленников и единострадальцев, сознавать, как низко ты пал, не приходилось), нет, не только потому, что нарушалось извечное неписаное правило “здесь не поют”, а из-за манеры того пения. Кристи не просто пел – он пел, закатив глаза и сжав кулаки у боков, балладу о любви пел. Он пел ее в полную глотку и во все сердце и не успел добраться до второго куплета, как стало ясно даже псу Ру: здесь присутствует некая пылкая правда. Не только не происходило такого у Кравена – оно было до того оголенным, глубоко прочувствованным, что даже тем, кто, помаргивая, спустился в тени и полутени бесчисленных бутылок стаута, оказалось оно мгновенно очевидным, и те, кто сперва было глянул, отвели взгляды.

Кристи пел. Я не смогу описать вам, до чего это ошарашивало. Если верите вы в душу, как верю в нее я, душа моя тогда встрепенулась. Песню сочинил не Кристи, однако благодаря алхимии исполнения казалось обратное.

По-моему, то качество, какое делает любую книгу, музыку, картину достойной, – сама жизнь, вот и все. Книги, музыка, живопись – не жизнь, никогда не стать им столь полными, богатыми, сложными, удивительными или прекрасными, однако лучшим из них удается уловить отзвук, они способны повернуть вас и заставить глянуть в окно, выйти за дверь в понимании, что вас обогатили, что вы побывали рядом с чем-то живым, они помогли вам еще раз осознать, до чего поразительна жизнь, и вы оставляете книгу, покидаете галерею или концертный зал с этим озарением, которое ощущается как – собираюсь я сказать – священное, под чем подразумеваю человеческую упоенность.

И как раз в пении том было такое свойство, такая жизнь.

Оговорюсь: я не утверждаю, что Кристи был великим певцом – или даже певцом хорошим. В мире хватает критики, а техничность, тон, тембр и все прочее не имели никакого значения просто потому, что от этого пения замирало сердце. Пение это брало за него и не отпускало. Оно сообщало: Слушайте, вот пред вами человек, пострадавший от любви. И далее: Вот болящее сердце, и боль та была такой громадной, нестерпимой и знакомой, что все способны были ощутить ее и тем поучаствовать в чем-то, что сами вы слишком застенчивы, замкнуты или не удостоились того, чтобы лично постичь, – или постигли в далекой давности своего целомудрия, на коем с тех пор нарастили шкуру, необходимую для того, чтоб вынести ту потерю и остаться в живых.

Он пел. После первых нескольких фраз я не мог на него смотреть. Никто не мог. Казалось, что на такую близость у тебя нет прав, однако понятно было, что тебе досталась эта привилегия, и ты не дерзал шевельнуться, чтобы не разрушить то, что позволило происходящему случиться. Кристи пел любовную песнь так, что ты осознавал действительность, она существовала не вне, а вместе или даже внутри той, к какой привык. Эта песнь пробуждала. И ты думал, что, невзирая ни на какие случайности и обстоятельства, есть человек, которому удалось избежать необременительного презрения к песням и историям о воздыханиях и любви, каковые другие люди применяют как меру зрелости, будто песни эти и истории – игрушки юности. В том месте, что было упорно и сумрачно самцовым, Кристи придал духу нежности. Никак яснее выразиться я не сумею.

Когда песня завершилась, Кристи сел. Аплодисментов не последовало, от примерно десятка душ вдоль стен впотьмах не донеслось ни единого звука. Кристи сидел напротив меня. Лоб его, как у человека в муках, покрыло бисером пота. Кристи мазнул тылом ладони по губам. Я молчал. Понятия не имел, что мне делать. Словно Кристи сидел передо мной нагишом. Следом за близостью слова казались неуклюжими, и, чтобы придать мигу завершенность, я сделал то единственное, на что был способен. Отправился к стойке и взял две бутылки стаута.

Две следующие, наверное, и стали виновниками.

Две после них – несомненно, теперь уж никаких, совсем никаких вопросов не осталось, поскольку на том рубеже некие тени принялись шаркать мимо, ноги делались то свинцовы, то словно блины, руки искали незримых поручней на пути из тьмы во тьму за дверь и бестрепетно по домам. Последним был страж правопорядка Гриви, сидевший в пабе, как выяснилось, с того самого времени, как миссис Дивин покинула Приходской Дом через дорогу от казарм. Вопреки часам, календарям и всяким там законам, принятым в далекой столице, страж Гриви хранил внутри себя самого полномочие Времени Закрытия, и когда задумчиво подобрался он к двери и бросил на нас свой сержантский взгляд, мы с Кристи осознали, что пора нам встать и уйти.

Следом мы осознали, что не можем.

О подъеме с места теперь оставалось лишь грезить. Имелось о нем представленье – совершенно ясное. Теперь уже безошибочно ясное. Руки уперлись в колени, чтобы вытолкнуть корпус вверх. Было это вот сейчас. Было и следующее, когда предыдущее ни к каким действиям не привело. И дальнейшее сейчас же. По-прежнему никак. Между мыслью и глаголом – пустота, не намеренная, но и не горестная, лишь мягко недоуменная, в том недоумении – осознание, что у Кравена вообще-то не такое уж паршивое место, а прямо-таки уютное, и даже более того, мало на этом свете мест столь же приятных. Правда ли это? Более чем. Человек мог остаться здесь, остаться прямо здесь и быть вполне счастливым, вполне, – и очень долго. Куда спешить? Некуда. Все передряги этого мира можно уладить тут.

Ладно.

Двинемся, что ль?

Двинемся.

Наконец, самую малость качнувшись назад, чтоб поддержать рывок вверх, я восстал и обнаружил, что грани этого мира все наперекосяк, а на пути у меня стол, уставленный бутылками. Грохот мгновенно открыл Буфе глазки-бусинки. Подпертая стойкой Буфа пребывала в грезе о трех своих мужьях, грезу эту сочла более увлекательной и повторно смежила веки. Кристи укрепил меня на ногах. Что равносильно было опоре на волну.

Кажется, я тщательно обдумал, не собрать ли бутылки и стекло. Я, несомненно, оглядел их сверху, однако расстояние оказалось непомерным. Кристи держал меня под руку, и вот уж игриво плыли мы вон.

Ночной воздух – сироп. Я глотнул, подавился. Воздух будто был новой стихией – или же я оказался не в своей. Голова была пушечным ядром, а теперь стала воздушным шаром.

С бархатных небес соскальзывали звезды. Можно было ставить их на место, впившись в них взглядом и медленно-медленно поднимая голову. Стойте, звезды. Но, чу, между домами катится река. Гонит вдоль берегов. Крутнуть головой из стороны в сторону, чтобы глянуть, – и звезды вновь сползают вниз. Звезды, вернитесь наверх.

Фаха, крепко и некрепко спавшая, была предметом нежным и безмятежным, извив деревенской улицы – как детский рисунок, не ведающий ни истории мира, ни порока его, всякая лавка замерла, всякий дом смежил очи, ослеп и нахохлился возле ближайшего соседа своего, церковь царственна, сера и сурова, как часовой.

Вот бы еще стояла ровно.

Единственные предметы, пребывавшие в движении среди покойной этой сцены, мы с Кристи скользили себе дальше. В зыби крови и ума посетил меня образ галеона. Короткая и высокая мачты – мы двое, старик и юнец, враскачку. По причинам слишком глубинным или очевидным из меня журчащими, скажем так, строками, какие в школе выучены были наизусть и в ритме, накрепко с ними связанном, заструилось, привольно потекло:

– “Тут с места встал дворянин пожилой и молвил с поклоном так: «Сэр Патрик Спенс из всех моряков – самый отважный моряк»”[37].

И, словно подхватывая припев, вступил Кристи:

– “Самый отважный моряк”.

Фахским Шекспиром был Феликс Пилкингтон. Он выглядел как Шекспир и говорил как Шекспир, каким Фаха его себе представляла. В те дни находились такие люди – примечательные чудаки, мужчины и женщины, кто благоденствовал в глуши и питал неповторимость человеческого гения. О теперешнем времени сказать не могу. Настоящий феномен, Феликс не испорчен был ни успехом, ни славой за пределами нашего прихода, однако умел сочинять на ходу, в рифму или пятистопным ямбом – на ваш вкус, импровизировать стихотворения по любому случаю, творить трагедию, комедию, историю, пастораль, пастораль-комедию, историческую пастораль, трагиисторию, трагикомическую историю. О Иеффай, судия израильский, вот это сокровище, но даже Феликс Пилкингтон посрамлен был бы живостью того, что поперло из меня, пылкого и качкого на Церковной улице в Фахе.

– “О Розалин, любовь моя, неплачь инегорюй идеткнампомощьвижуя средьокеанскихструй”[38].

– “Средь океанских струй”.

Что еще я декламировал – не упомню. Поэтические антологии двух государственных экзаменовок вбиты были в мой мозг хорошенько. По большей части они все еще там. Уверен я лишь в том, что дело было глухой ночью, Кристи держал меня за руку и по бессеверному компасу мертвецкой пьяни привел нас наконец к велосипедам.

Возвращаясь невесть с каких домашних танцулек, призраками проплыли мимо нас две сестры Доннеллан. Одна забурлила смешком, а вторая подхватила ее под руку и потащила дальше.

Кристи медленно покачал крупной головой, а затем произнес то, что никогда не доходило ни до одного урожденного фаханина:

– В этом приходе роскошные женщины.

Мы стояли, заявлением этим мгновенно обездвиженные. Затем Кристи возложил руку мне на плечо и направил наш путь.

То, что мы отчалили, что после попыток ухарских и решительных взобраться на эти мудреные приспособления, велосипеды, мы наконец покатились в глубокую тьму, стало свидетельством доблести людей блаженствующих и достижения мозгов сокрушенных. Но в путь мы двинулись прекрасно, имейте в виду. О, как прекрасно. Гладко поплыли. Кристи и я, коренастый и высокий, старый и юный рыцари, выехали верхом на мягкий спуск дороги прочь из Фахи, словно бы сама дорога поддерживает тебя в том, чтобы ушел ты, и без всяких усилий движешься прочь. Река по одну сторону, взъерошенные поля по другую. В тех полях статуи лошадей со звездными глазами, скотина, недвижимая, как на игрушечных фермах. Незапамятный дух растущей травы, кокосовый аромат дрока и глубокое, трогательное, пусть и мимолетное ощущение полного благополучия.

Освобождающая это штука – скользить во тьму. Теперь, когда вхожу я в Четвертый Возраст, в Возраст Завершения, как говорят, вспоминаю о той велосипедной поездке и напитываюсь отвагой. Дорогу, которой устремлялись, мы едва видели. Завернули возле Фури, проехали мимо Консидина и обнаружили, что велоезда вслепую – само по себе искусство и что в каждом миге спрессовано знание, как этим искусством овладевать.

– Ого ух ты! – кричал Кристи.

– Ого ух ты! – кричал я, и оба мы были счастливы, как язычники, под теплым дыханьем ночного неба, жали на педали в мальчишеской запарке слепой инерции и ночной скорости, а потому упустили поворот у Кроссана, перли себе прямо и прямо, и в распахнутые Кроссановы ворота, и по диким колдо-до-добинам и внезапным чвак-чвак-чвакам тамошних заболоченных лугов, где мое переднее колесо увязло в камышовой канаве, и сам я, и вопль мой, и струя бурой блевотины устремились над велосипедным рулем и единый долгий и возвышенный миг великолепно летели, а затем произошло приземление лицом вниз – в холодную лужу и жижу действительности.

11

Милостью новых глав настало утро.

Господь любит ослов и приберегает для них особое милосердие, а потому проснулись мы в чердачной спальне, ничком, полностью одетые, на постелях, но без памяти о том, как здесь очутились. Я лежал и моргал в пристыженном свете, а мир сгущался до двух определенностей: первая – мармелад моего мозга распух непомерно для моего черепа, вторая – никогда в жизни не стану больше употреблять спиртное.

Универсален рецепт состояния, в каком полагается просыпаться после эдакой ночи. Одна доля стыда, две – угрызений совести, три – отрицания действительности, а остальное – чистая оторопь. Во рту у меня был наждак, глаза будто на стебельках. Чувствовал себя вне себя дальше некуда, но не без некоторого восторга.

Иногда, быть может, возникало у вас чувство, что появилось в вашей жизни нечто: вы не в силах назвать это, однако словно калитка, в какую вы не заглядывали сколько-то, вдруг распахнулась, и вам незачем и проверять – вы знаете это наверняка. Нет у вас доказательств, ни во что предметно не ткнешь, но вы знаете: что-то распахнулось настежь.

У тростника плотность сказочного леса. Сквозь его темные переплетенья не просачивается ни проблеска света, но все-таки можно распознать, что над головою солнце. Крыша насквозь жива и кажется милосердной, будто с изумлением вскинута, подобно брови, к небесам и радушно принимает вернувшихся, едва ль не забытых. Покуда лежал на постели и пытался измыслить тактики, как бы поднять голову и не поранить себе мозг, я знал, что проснулся днем солнечным.

Теперь-то я знаю, что когда доживаешь до возраста своего деда, жизнь со всеми ее болями обретает черты комедии. В то утро Кристи наверняка ощущал их, но встал прежде меня. К полному бодрствованию он перешел вмиг и не выказал никакой устали, равно как и не признал никак прошлой ночи, разве что подмигнул мне на пути вниз.

Затуманенный и хворый, я лежал на постели и пытался восстановить хоть что-то постигнутое прошлой ночью. Кристи не был электриком как таковым – в том смысле, что не нанимался в компанию молодым и не пробирался вверх от чина к чину. Это я понял. Прибыл ли он из Мунстера? Сказал ли, что его отец был крепким крестьянином? Это я, возможно, запомнил неверно. Стиль изъясненья у него был мимоходный, я его не понимал, но соблазнялся. История Кристи – сплошные пробелы. Подался он в дорогу, а затем в моря – театр этих его формулировок памятен мне до сих пор, а значит, Кристи их применял. Покуда большой мир воевал, Кристи сновал среди его разобщенных частей, странствовал по Северной, Центральной и Южной Америкам, где бывал поваром, цирюльником, плотником, подмастерьем сапожника, наемным матросом, дровосеком, корабелом, книготорговцем и собирателем всяких земных диковин. В Перу едят багровый картофель. В Вальпараисо океан пахнет цветами. В Ла-Пасе, в Боливии, они носят шляпу поверх шляпы, я там чуть без пальца на ноге не остался. Примешаны ко всему этому были женские имена, из коих я, кажется, вспомнить смог только середину алфавита, каких-то Мари, Магду и Моник.

В начале вечера мне не хватало хитрости, чтобы тянуть из него истории, а в конце вечера бурые бутылки, как сказала бы Шини О Шэй, разлучили меня с моим тямом. Не могу знать наверняка, что́ я услышал той ночью, что слышал позднее и добавил к туман-памяти, а что придумал, и недоумение это уже шестьдесят лет углубляется, однако с меньшими последствиями. Мы все в конце концов превращаемся в истории. И потому, пусть сказ и был дыряв, осталось впечатление от жизни, прожитой так, что сделалась она эпосом. Я постепенно осознал в ту ночь у Кравена, что Кристи нес с собой могучую собственную мифологию, но не то чтоб стремился поведать ее – или нуждался в слушателе.

Опровергая распространенную тогда истину, что удачу полагается ловить за морем, Кристи вернулся в Ирландию, владея исключительно льняным костюмом, какой был на нем, и содержимым своего чемоданчика. Нимало не обеспокоенный тем, что прибыл домой в своем Третьем Возрасте и имея при себе меньше, чем было, когда отправлялся он в путь, Кристи откликнулся на объявление Комиссии по электроснабжению, призывавшее сильных мужчин поработать наладчиками сельской электросети. Собеседования проводили в головной конторе на Меррион-сквер в Дублине, но, учитывая двоякую природу ирландского народа и трудности внедрения в традиционные сельские общины, предпочтение отдавали кандидатам из глубинки.

– Я попросил их отправить меня в Керри, – сказал он. – Так и сделали. Я поехал в Сним. Знаешь Сним? – Я не знал. У Кравена Кристи отдал Сниму должное, но я не знал, за что. – Следом я понял, что мне надо в Клэр. – Он хлопнул меня по колену, колено мое теперь вспомнило. Но с чего и что именно Клэр значило для него, какие у Кристи тут цели и сообщил ли он мне о них – все это исчезло в маете утра.

Когда же я наконец спустился, в доме царил кавардак, а Кристи помогал Сусе вытаскивать ее матрас за дверь. Все заливал солнечный свет. Словно благословение, солнце подоспело как раз к Пасхе – и к тому весеннему лечебному средству, каким в Фахе считалось проветривание, и оно, поскольку Ной стал частью часового механизма человечества, а Христос – частью приготовлений к Воскресению, уже происходило вовсю. (На Ноя ссылаюсь не походя. Когда-то в детстве, когда топтал я торф в Бриновом болоте, спросил Дуну о побелевших костях исполинских деревьев, оголившихся на срезе болота. “Тут была дубрава, Ноу, во времена Ноя”, – сказал Дуна, словно история эта едва ль не недавняя, и примолк, чтобы всмотреться с радостным изумленьем в память об отступлении вод потопа.) Ныне же все окна были нараспашку. Занавески – пижамным шнурком ли, ремнем ли от брюк, подтяжками ли, разлохмаченной соломенной веревкой ли – подвязаны, не только чтобы впустить свежий воздух и выпустить пыль, но и чтоб изгнать зимовку, поскольку Бог, чья милость никогда не подвергалась сомнению, наконец простил все грехи, какие уж там накопила община, и отключил дождь.

Не то чтоб день выдался великолепный. Этого не имею в виду. Просто были свет и облегченье, прояснение, и когда я вышел наружу, то висел в воздухе тонкий, оживленный и обнадеженный дух того, что есть в слове апрель. С раннего утра Суся и Дуна опустошали дом от всякой одежды и мелкой утвари. Словно оставленные летающими персиянами, повсюду лежали во дворе коврики и ковры. По лавкам – одеяла, подушки и валики. На всех кустах раскинулись не только простыни, полотенца и тряпки, но и без всякого удержу – и даже несколько показательно – трусы и подштанники, нижние юбки, рейтузы и прочая всячина. Ящики опорожнились. Вещи, доселе незримые, вели себя как пляжники, весь живописно облаченный сад вид обрел такой, будто участвует в языческом обряде вроде развески фонариков на деревьях.

Я пристроился, чтоб освободить Сусю и помочь с матрасом, и мы с Кристи уложили его, супружеское ложе сорока лет жизни с отчетливыми вмятинами от Дуны и Суси, на склон, беззастенчиво обратив его к Керри и сиявшему солнцу.

С плескавшейся во мне совестью увидел я два велосипеда предыдущей ночи – они стояли, опертые о торец коровника, знаки дебоша отмыты без всяких комментариев Дуной, который с позволения хорошей погоды подался на болота с Джо.

Заряженная солнцем, но уверенная, что свойство его появления – недолговечность, как у всякой диковины, Суся была сплошь хлопоты. Пока мы с Кристи завтракали чаем и горелым сконом, Суся носилась по кухне со стремительностью бабочек, каким приходится умещать целую жизнь в нескольких днях. Опущенные копья солнечного света Господня не ведали жалости там, где проникали под углом внутрь дома. Подобно стоваттным лампам, обнажили они покровы времени на всех поверхностях и воздух, густой от крошечных витающих пылинок. Окна, как выяснилось, были мутны от дыма и заляпаны оттисками пальцев, ладоней и пятнами, избегнувшими судебного обыска, коим была рождественская уборка, предпринятая в декабрьской мгле. Ныне же солнце более чем удвоило спехи Пасхи. Со времен, когда историю Голгофы поведали впервые, каждый дом в стране доводили к Воскресению Христову до безупречности, но в Фахе в то утро к прилежанию добавился задор, солнце придало плоти всем метафорам, и пусть и не в пожухшей яркости Иерусалима, тем, в ком имелся кладезь такой глубокой и непоколебимой решимости, как у Суси, наверняка виделось, что в этом году Сам Отец готовил сцену для драмы Сына Своего.

Скажу еще вот что. В те времена невелика была культура жалоб. Возможно, я ошибаюсь, но, по моему мнению, тяготы так долго были частью истории, что сделались условием жизни. Не было ожиданий, что все может или будет складываться иначе. Просто живешь с этим и силой веры, семьи и натуры осваиваешься уж как можешь со страданиями и невзгодами, тебе доставшимися. И потому лишь постепенно, за последующие дни, когда подняли они взоры и увидели невероятный простор синевы над головой, те люди начали признаваться себе, что до сих пор жили под сыпавшимися каскадом водянистыми вилами.

В те времена в Фахе бытовало древнее поверье, распространенное во всех дождливых местах, что солнечный свет целителен. Ниже по дороге Минитеры выставили свою белую, слепую, облаченную в сеточку для волос бабусю прямо в ее кресле, где сидела она в цитрусовой грезе об Испании. К полудню мышино-серая затхлость, царившая в каждом доме прихода, которую люди считали запахом рода человеческого, принялась растворяться и таять. Некоторые одеяния, вынесенные во двор, исторгли из себя бурые стаи моли, чьи личинки относились ко временам Парнелла и теперь на лету обращались в пыль. Я их видел, но не помнил пятьдесят лет, пока не заметил, как дробится точками на экране это число. Моль пасхальная, сказал я вслух, и они полетели в памяти моей и вновь растворились, как это бывает с мельчайшими мелочами в жизни. Многие наряды, жившие уже взаймы, оказались ветхи и в крепких пальцах солнца принялись распадаться. Выставленная вовне голенастая мебель затрещала в асимптотической последовательности хворей, на какие вскорости не стали обращать внимания, поскольку сочли их костяной музыкой Воскресения. Некоторые вещи, неуязвимые для времени и тлена, оценены были соответственно, вынесены на улицу исключительно по причине очеловечивания – свежий воздух им на пользу – и чтобы полки, где жили эти вещи, можно было протереть от пыли. Так Суся вытащила два предмета лиможского фарфора – свадебный подарок от хозяина гостиницы в Кенмэре, где Суся трудилась посудомойкой, – розовое стаффордширское блюдо из собрания, так никогда и не собранного, два латунных подсвечника, какие служили свою службу только на Рождествах и похоронах, где, подобно официальным царедворцам, стояли во главе и в конце сервировки, и, наконец, великое множество тарелок и блюдец с синей китайской ивой, какие по причинам, потерявшимся во времени, были назначены парадной посудой и водились в каждом доме прихода.

На моей памяти то было самое замечательное проветривание. Когда все оказалось снаружи, у сада и двора сделался вид веселого базара, разметенного ураганом, Суся стояла посреди всего, чем они с Дуной владели. Полный свет дня делался все полнее. Уже стало ясно, что день будет примечательный. Но неотделим он был от мимолетности своей: ненадолго это – удача всегда ненадолго.

Суся непроницаемо обозревала накопленное за жизнь.

– Бывает же такое, – наконец заключила она и ушла внутрь, чтобы приняться за чистку.

Кристи помощник не требовался. И пусть я тогда этого не осознавал, он не был уполномочен нанимать себе помощника. Зачем он сказал, что уполномочен, осталось для меня загадкой – если только не считать того, что Кристи получал удовольствие от чужого общества.

То, что стало первой необратимой переменой в пейзаже после того, как возникшее у человека желание оказаться где-то еще расчертило все дорогами, – линия электропередач, придуманная в дублинских георгианских хоромах с высокими потолками, – теперь размечало суровые поля западного Клэр. Начали прибывать столбы Дермота Мангана, и их складировали в разных местах на околице прихода, где они сделались игровыми горками для детворы, чьи матери вскоре открыли для себя радости отчистки вещей от креозота. Каждому столбу уже выдали подорожную на местные земли. Но власти с небрежной официальной имперскостью не смогли целиком учесть, что это означает – навязать нечто столь радикальное, как столбы и провода, просторам, какие оставались неизменными с самого сотворения, что, с учетом запутанности нашей особой истории, это значило – пустить кого-то или что-то на эту землю. Они пали жертвой классической ловушки самоуверенности и того самого обстоятельства, что по крайней мере со времен Пейла[39] одна половина страны не доверяет другой. Проморгали они и глубоко прочувствованное упрямство, необходимое для выживания на пористом западе. То, что Сельский Уполномоченный Харри Спех назвал отступничеством, имело место, и теперь кое-кто из этих мужланов упирается, сказал он полевым бригадам.

Долгая заминка была отчасти связана с этим. Между головокружительной ночью собрания в зале и появлением работников воплощение электрифицированного будущего Фахи успело поблекнуть. Многие, кого убедила риторика, обнаружили, что решения, рожденные в пылких речах, не живучи, и за то, что позволили себе воображать чудеса, люди в глубине души чувствовали себя глупо и пристыженно.

Но у Спеха на изыски времени не было – а особенно терпенья на людей в глухих уголках. Не скрывая едкости, впитанной от Братьев в Лимерике, он сказал бригадам, что лучший способ разрешать любые споры – устыжение. “Вы, значит, хотите отстать от времени, так? Вот что надо им говорить”.

Скользкий то был заход – по трем причинам. Во-первых, отставанием от времени можно пугать горожанина, какой, допустим, живет с иллюзией, что не сидит в дальней заводи на соленом камне посреди Атлантики. Фаха знала, что она не только отстает от времени, а находится гораздо более позади – она отстает от всех времен вообще. И что с того? Во-вторых, вопрос человеческой ничтожности. Это внушалось Церковью с самого рождения. Опираясь на чисто аристотелевскую логику, епископы смекнули, что если люди чувствуют себя ничтожней, то Всесильный делается еще всесильней, и с прирожденной тягой к крайностям Фаха достигала в этом невиданных низин. Если на белом свете и есть что-то хорошее, мы, вероятно, его не заслуживаем – таково было основное воззрение. Кормак Танси, разумеется, пошел еще дальше: если есть на белом свете что-то плохое, он, Кормак Танси, его заслуживает. С приближением нового тысячелетия все это представление о ничтожестве начало исчезать – одновременно с Церковью. Но в те времена представление о ничтожестве было неоспоримым. И, наконец, сельчане с естественной осторожностью тех, кто живет в условиях неопределенности времен года и краткости жизненных циклов, понимали, что земле они лишь хранители, а потому переменам неизменно противились.

Как оно было заведено традицией, но противно натуре Спеха, подобной часовому механизму, ввод в эксплуатацию отставал от графика. По всем фронтам случались препятствия, помехи, задержки, и от этих испытаний у Спеха воспалялись десны и стекленели глаза. Обращаясь к полевым бригадам, он бесновался, пламя лица расплескивалось до самых корней рыжих волос и до коротких рук, не сгибавшихся, как у твидового пингвина.

– Если хоть один сельчанин заявит, что не даст вкопать столб, если запрет хоть одни ворота, без всяких церемоний сообщайте, что сельчанин тот ответит по всей строгости закона. Скажите ему, что прет он против Государства со всеми его министерствами, служащими и юстициями и не только навлечет на себя расходы на оных, но и уронит свой приход на нижайшие ступени.

Кристи присутствовал и слышал все это – и поведал мне теперь, когда мы отправились, благоразумно ведя велосипеды пешком, обходить сельчан, подтверждать их автографы на подписном листе и сообщать, что бригады появятся сразу после Пасхи.

– Сегодня мы посланники Государства, Ноу, – провозгласил он торжественно и похлопал выданную Государством кожаную папку, в которой хранились имена подписавшихся.

Государство же, по правде говоря, замордовано было головной болью.

Утро продолжило проясняться, последняя флотилия облаков вот только-только отчалила из устья. Дул тот легкий ветерок, что в апреле может показаться красноречивым. Помню я птиц, внезапно оживленные их стаи, по десять, по двадцать разом в полете, росчерком волшебника оголявших одно дерево и находивших другое.

Прожив целую жизнь, как такое упомнишь? Если по правде, не то чтобы помнишь. Однако полагаешь, будто помнишь, – и, может, так и есть. Сейчас хватает и этого. Главное же вот в чем: мне кажется, в любой жизни есть сколько-то блистательного времени, – времени, когда всё ярче, во всем больше пыла и безотлагательности, больше жизни, наверное. В моей такое время было.

Мы взобрались на холм возле форта, остановились у владений Матта Клери, инакомыслящего. Оставили велосипеды у коровников. Матт был на гумне и вышел настороженно, за ним – пытливая делегация кур. У него было изможденное лицо крестьянина в пору отёла, глаз не видать от недосыпа и тесного взаимодействия с потрохами. Кто я такой, ему известно, сказал он, а это еще что за человек?

– От Комиссии по электроснабжению, – сказал я.

Кристи смотрел, как Матт поджимает губы и сдает головой назад на несколько дюймов, словно все то, что видит перед собой, не вызывает у него доверия. Матт смотрел на синий костюм. На него же смотрели и куры.

– Да ладно? – проговорил Матт. Ему было пятьдесят, исключительный на весь приход человек – из-за отношений с семьей Дохарти, в которой он ухлестывал за матерью, а женился на дочери. Обе жили с ним – вместе с курами.

– Мы навещаем тех, по чьим землям предстоит тянуть линию. Столбы уже здесь, скоро явятся бригады. Вы подписали разрешение, – сказал Кристи, копаясь в папке.

– Ой ли?

Неожиданность. Кристи проверил анкету, показал Матту его подпись.

– Ваша?

Матт пригляделся, откинул голову, пожал плечами.

– Кто ж разберет?

Прямота в фахской натуре не значилась. На то были причины – исторические, географические, политические, общественные, лингвистические, вероятно, и биологические, – и все они пошли в ход у Матта Клери в голове, позади его тусклых серых глаз. Как много кто в приходе, он был мастером сокровенности и с личными сведениями скрупулезен. Назвать его фанатиком было б не по-христиански. Загнанный в тупик Кристи не спешил и не пер на рожон.

– Так, – произнес он, кивнул и глянул на подписной лист. Сколько-то времени разглядывал его, а затем протянул Матту: – Чья это может быть подпись, как думаете? Вот тут, где сказано “Матт Клери”?

Матт посмотрел на написанное его рукою. Отогнал курицу, чтоб не клевала его в брючину, влез ногой в копошение мух.

– Не ваш ли почерк, а? – спросил Кристи.

– Не знаю. Дайте ручку, – сказал Мат, и Кристи протянул ему ручку, Матт провел три опрятные черты поперек своей подписи. – По-моему, нет. – И засим вернул лист.

Мы вышли со двора без всяких слов, пока не добрались до велосипедов. За ворота куры не пошли. Внизу, в деревне, Том Джойс звонил к “Ангелу Господню” – словно бросали в небо серебряные кольца одно за другим.

– Люди – созданья глубже, чем способны люди постичь. – Кристи забрался на велосипед. – Таково одно из доказательств Господа, – продолжил он, – других объяснений нету. – Улыбнулся, оттолкнулся и покатился, не трогая педалей, вперед меня вниз по склону, синий пиджак плескал крыльями; махина Кристи летела мимо изгородей, эдакая довольная птица, просто крупная.

С учетом комплекции и годов, вверх по холмам, склонам и почти любым постепенным подъемам верхом на велосипеде Кристи не ездил. В основном мы шли пешком.

Отправились к Тому Пайну, к его маленькому домику-плюхе с никудышной трубой: в плохую погоду дым пер в окно, в хорошую – из передней двери, но что так, что эдак на него не обращали внимания.

В ту пору многочисленны были дома тех, кто почти все время торчал на улице, этого я не учитывал – а также и того, как электричество изменит привычки, накопленные за века. Мы побывали у Марти Мака, у Марринанов и Коллинзов и столкнулись с самими разными откликами – от открытого восторга до замкнутого отказа. В большинстве домов царил оживленный пасхальный дух, а в невиданном солнечном свете было в том духе нечто чрезвычайное. Снаружи плескали на веревках одежки. Внутри в спешке обновления применялись банки с краской, затирки, разведенные водою сода и уксус. То же происходило и в Рождество – было вот это сокровенное ощущение грядущего праздничного дня, словно, едва восстанет в воскресенье, Иисус, возможно, заглянет и лично. Зеркало, каким для души была исповедь, – столь же незапятнанными должны были стать и все поверхности. Я, вероятно, не единственный, кто, двигаясь от дома к дому и свидетельствуя всему этому, задумался бы: какие мыла и порошки нужны, чтоб отмыть мой дух? На что вы бы сказали: Тебе было всего семнадцать или, может, Это оттого, что тебе было всего семнадцать.

Невесть почему так оно предписано, однако в Фахе беление было уделом женским. Тучи известки замешивали в ведрах и мазали этим дома пожилыми малярными кистями, чья щетина зачесана была износом на одну сторону, и списаны они были на эту последнюю свою службу. Известь ложилась серой, в потеках и пятнах, однако, подобно старикам, высыхая, белела. Картина, достойная созерцания: побеление окрестностей.

Мы вели велосипеды вдоль владений Гриффина, уловили хмурый взгляд самого Гриффина, у которого кровь свертывалась внутри от мысли, что электричество не пройдет по его земле, а значит, не только не получит он компенсации, но и сосед его Карти обогатится. Соседи, как Иисусу было известно, бывают немалым испытанием христианству в человеке.

Вскоре миновали мы большой дом миссис Дины Блаколл, фахской знатной дамы, ныне в преклонных годах, чей рассудок помутился, и как она выживала, я толком не ведаю. Ум ее уподобился книжному шкафу, откуда извлекли полки, и книги теперь лежали в полной неразберихе. Никуда оттуда не девались истории ее жизни, просто были перемешаны между собою. Кристи тормознул у ржавых ворот подъездной аллеи Блаколл – вернее, при чисто условных тормозах, воткнул каблуки в землю – и, пунктирно содрогаясь, остановился. Уложил велосипед в канаву.

– Этих в списке нет, – сказал я. Но Кристи уже шагал по аллее.

Миссис Блаколл была во дворе. Крошечная женщина, ей-ей, но грозная. Под накладными ресницами безупречной конструкции глаза ее таили торжествующую искру человека, обманувшего смерть. То ли от чего-то лучезарного в характере ее, то ли от избытка кремов лицо ее казалось навазелиненным, черты его безупречны, но того и гляди соскользнут, если не будет держать она голову слегка обращенной к небесам. Волосы плыли в воздухе дымчатым облаком белизны, в нескольких местах редели, и просвечивал, как яйцо, ее череп, нежный и уязвимый. На ней было изящное платье далекого прошлого, шафранное, из тафты – кажется, так это называется, – несколько петель разнообразных ожерелий, что казались размотавшейся бледной катушкой, и атласные балетки, некогда серебряные, но патина растрескалась, как фарфор, а подметки обветшали от грязи бытия. Разглядывать руки ее было б жестоко – распухшие, узловатые, с непомерными костяшками, но на каждом пальце по кольцу.

– У вас прелестные кольца, – заметил Кристи.

Она просияла и чуть подалась вперед.

– Их нельзя снять, – прошептала она. – Украсть их можно только вместе с моими пальцами. – И вполне счастливо улыбнулась собственному остроумию, а затем пропела сколько-то слов по-итальянски – то ли о грабителях, то ли о кольцах, трудно сказать.

Возможно, часовой механизм церковного календаря, встроенный в нее, оставался исправен, а может, всплыла детская память о пасхальном обряде, когда какой-нибудь конюх белил стойла и сараи, ибо имелось при ней ведро скверно замешанной побелки, и миссис Блаколл, когда мы подошли, занималась именно этим. Кляксы побелки виднелись там и сям на высоте четырех футов – у младенца младше некуда получилось бы лучше.

– Мы вовсе не грабители, – сказал Кристи. – Мы вам поможем. – Тут он снял пиджак, повесил его на ворота и принялся закатывать рукава.

– О, спасибо вам, Фредерик, – произнесла миссис Блаколл.

Я собрался сказать: А как же подписной лист? В этот дом нам заходить не требовалось, но Кристи взялся за кисть и протянул ее мне.

– Ты давай сверху, а я буду снизу, – сказал он.

Миссис Блаколл пришла в восторг. Всплеснула руками в кольцах.

– Мистер Чоппин держит белых голубок, – сказала она, глядя, как Кристи размешивает побелку. – Прекрасных белых голубок.

– Неужто?

– О да. – Она запрокинула голову – наверное, чтобы глянуть, где они тогда порхали.

Кристи тоже глянул вверх.

– Красиво, – произнес он.

Женщины любят смотреть, как мужчины работают, – как мужчины любят смотреть, как женщины танцуют. Есть в этом инаковость и таинство. Миссис Блаколл стояла и смотрела, как мы работаем, – вернее, как я работаю, а Кристи руководит: “Можно ж прямо до самого низа прокрасить… Не помешает вон там еще разок пройтись”, эта роль была для него естественна. Он знал, что похвала растворяет сопротивление.

– Ты самородок в этом деле, Ноу. Высший класс.

И пока я плюхал известкой, забрызгивая себе лицо, одежду, волосы и прочее, Кристи стоял в сторонке и приглядывал.

– То, что надо. Отличная работа, что скажете, мэм?

– Отец вернется до темноты. Мы услышим его экипаж. Джейсон говорит, отец нас не оставит. Никогда.

– Конечно, не оставит, – сказал Кристи.

Причудою времени миссис Блаколл сделалась тогда девочкой, сетчатая завеса отдернулась, и вот уж лицо ее прижимается к прохладному стеклу окна в спальне.

Обрывки истории обнаружит она в себе неприкосновенными. Извлечет их наружу одинокой фразой и на миг отлучится, взгляд отрешенный, ресницы взлетают, образ проплывает мимо. Кристи бережно попробует выманить еще, но – словно внутри у нее рухнула люстра и разбилась безнадежно – отыскивались одни лишь изысканные осколки.

– Не выпить ли нам чаю, Томас? Выпьемте, – чуть погодя предложила она, отправилась в дом и не вернулась.

Я израсходовал всю имевшуюся побелку, выжал последнее вязкое. Остался недокрашенным бортик в два фута высотой от земли, но больше нечем было.

– Христианнейший поступок, – восхищенно промолвил Кристи. – Небось приятно тебе?

Этого я утверждать не мог. Руки у меня уже покрывались известковой коростой.

– Проверим, все ли с ней ладно, и сообщим, что доделали.

– Да, Томас, – сказал я.

Кристи глянул на меня и улыбнулся так, будто я выдержал некое испытание.

Мы поднялись на крыльцо и вошли к Блаколлам. Когда-то дом управляющего[40], пользовался он в приходе дурной славой, история его – несмываемое пятно, какое, бывает, остается у зачумленного обиталища сотни лет спустя, и не целителен бальзам минувших поколений. Хорэс, его сыновья Джордж и Джеймз, сын Джорджа Виктор – чужеродные нити, вплетенные в историю этих мест. Люди в Фахе Блаколлов не презирали, они занимали позицию выше: Блаколлами пренебрегали. И потому, пока долгами, пьянством и отчаянием одиночества дом и прилегающие земли погружалась в запустение и семья распадалась, Фаха отводила взор. Не знаю никого, кто бывал в доме Блаколлов.

Внутри было темно – и даже темнее, если войти из сияния дня. Сперва вестибюль с прекрасным каменным полом, высокая плетеная корзина для клюк, тростей и зонтиков, в которой ни клюк, ни зонтиков не водилось уже многие десятилетия, и шляпная вешалка со шляпами призраков.

– Миссис Блаколл? – позвал Кристи, но ответа ждать не стал и направился в гостиную, где на подоконниках в лимонном свете солнца возлежали две кошки. Мы интереса в них не вызвали. Они драли в клочья турецкий ковер и переутомились. Комната была величественных размеров, но вид имела отчаянный: когда-то кремовые стены подернуты зеленой плесенью – живым покровом дождя, – везде неразбериха случайных предметов, креденца заставлена жестянками с кошачьим кормом, длинный узкий стол прогибается под желтой горой газет, рваная соломенная шляпа на глобусе набекрень, изысканная плетеная клетка, наведшая меня на мысли об Индии – дверка открыта, птица улетела, – тачка, заваленная мужскими штиблетами, – вот что мне вспоминается; все в общем запустении, на кое взирали писанные маслом портреты, негодующие и сумрачные, словно адская галерея, а также шесть карикатурно нарисованных сцен охоты, на кою, по словам Шини О Шэй, господа были горазды.

– Миссис Блаколл?

Мы отправились по коридору мимо комнат постуденей холодного дня и мумифицированных от небрежения, и тут до нас снизу, из лестничного колодца, донеслось пение одной и той же фразы по-итальянски. Кристи показал пальцем на лестницу и вниз. Кухня находилась частично под землей, и если спускаться туда, чувствуешь себя в гостях у погребенных. Там веселая миссис Блаколл пребывала между памятью и забвением того, что она пришла сюда заварить чай. Она извлекла покрытый патиной серебряный заварник и загрузила в него три ложки чая, с горкой, после чего, забыв о случившемся, добавила еще три, о коих тоже позабыв, насыпала три поверх.

– Готово дело, миссис Блаколл, – сказал Кристи. – Все в ажуре.

– Вы очень добры, Фредерик, – отозвалась она. На волосах сбоку головы – тонкая сетка паутины; миссис Блаколл смотрела на нас так, будто мы безвредные призраки, чем мы, видимо, и были, и улыбалась эдак по-девчоночьи, и я забыл, какой нудной была та задача и что сам я покрыт миллионом белых брызг.

Она разлила чай. Получилась бурда, комковатая, черная.

– В чае этом и еда, и питье, миссис Блаколл, – заметил Кристи.

– Вы без молока, верно? – Вцепившись в свои ожерелья, она рассеянно глянула на полки и комоды.

– Предпочитаем черный. Верно, Ноу?

– Да.

Кристи поднял чашку и безупречно изобразил отрицание действительности.

Чаепития давно перестали быть частью ее дней, и миссис Блаколл оказалась очарована. Я расчистил ей место, и она уселась вместе с нами за дубовый стол, унизанная кольцами рука перебирала ожерелья и бережно их оглаживала, словно проверяя, все ли жемчуга по-прежнему при ней. С невесть чьей подсказки принялась она перечислять женские имена. Некая миссис Байнбридж, некая миссис Пилкингтон, некая Дорис, некая Дороти, всех их я теперь уж и не упомню, но понял, что они были ее приятельницами, играли в бридж, – жены капитанов, врачей, юристов, наверное; небольшая дворянская паства Церкви Ирландии, чьи призраки теперь сошлись внизу и ненадолго населили сумрак той подвальной кухни, где мы с Кристи справлялись с чаем. Когда миссис Блаколл завершила сзывать дам и впала в очередные грезы, свойственные возрасту, Кристи подался к ней.

– Миссис Блаколл, вы разве со мною не знакомы вовсе? Знакомы ли?

Вопрос ошарашил меня, но расстроил ее – как экзамен, который она не желала провалить. Лицо ее затуманилось.

– Кристи, – сказал он. – В Сниме. Много лет назад. Вы еще не замужем были.

Туман не рассеялся.

– Анни Муни, – произнес он.

Миссис Блаколл отправилась в обход прошлого. Я смотрел на Кристи, Кристи смотрел на нее. И в те застывшие мгновения, пока миссис Блаколл водила тот вопрос по закоулкам своего ума, я знал, что Кристи не просто так спрашивает, – и почувствовал тот же заряд чего-то сокровенного, какой пережил накануне, когда Кристи встал петь.

Миссис Блаколл сморгнула, ресницы встрепенулись раз, другой, третий, и вот она вернулась к нам.

– Нет, дорогуша, по-моему, нет, – проговорила она. Однако осталась на некоторое время в чертогах того вопроса, а затем на лице у нее словно бы вспыхнул свет и она глянула на Кристи так, как смотришь на то, что было у тебя перед носом все время, но только что сделалось очевидным. – О, ну конечно, – промолвила она. – Я вас узнала. – Она потянулась к нему и притронулась к его коленке, и это неким манером порадовало или утешило ее. Но более ничего не сказала, а Кристи хрупкую ее память на прочность испытывать не стал.

Вскоре мы вернулись к солнцу и уже шагали по двору к своим велосипедам.

– Чай у нее на вкус отдает дроздами, – сказал Кристи, тихонько хмыкнув, забрал с изгороди пиджак и надел его.

Небо осталось таким же синим, как и прежде, конюшни и те стены сараев, какие удалось побелить, уже светлели.

– Кто такая Анни Муни?

Кристи не изменился в лице, но молчал в ответ – на счет раз, два, три – и, перелистав дальние страницы своей истории, молвил:

– Она была моей величайшей ошибкой.

Миг он не отводил взгляда от меня. Затем слегка тряхнул головой, будто отгоняя рой сожалений, после чего взобрался на велосипед, выкатился на середину дороги и отдался склону.

12

В тот вечер милостью Божьей к Кравену мы не пошли. Я вымотался, а Кристи был тих сам с собою. В сумерках, когда пришло время вносить мебель в дом, Суся с присущим народу Керри чутьем сказала:

– Бросьте. Завтра дождя тоже не будет.

Проветренное белье, полотенца и одежду она уже разложила по шкафам. Мы с Кристи внесли матрас и по указанию Суси уложили его на кроватной раме изголовьем к изножью и верхом книзу – таков вечный способ обновления, который я предпочел вплотную не осмыслять.

Дуну, коего вдохновляло любое новшество, мысль о мебели в саду порадовала неимоверно. Он выбрался наружу, уселся в кресло и открыл для себя восторги свободного воздушного пространства.

– Чувствуешь себя королем Мунстера, – объявил он. Джо, изображая волкодава, величественно улегся у его ног.

Вечер выдался нежный. Прикрытый крышкой дымки, жар дня никуда не делся. Вся мошкара улетела в Булу.

То ли заметил Дуна, что Кристи обустроился внутри себя, то ли счел своей обязанностью развлекать постояльцев, то ли самому себе хотел развлечений, но вытащил из кармана пиджака колоду карт, вынул двух джокеров, перевернул верхнюю карту – туза червей – и сказал:

– Я сдаю.

Мы играли в “сорок пять”, сидя в апрельском саду, под невнятные речные звуки, пока не настала ночь. Играли мы и дальше, ныряли и пикировали летучие мыши-тени, словно кусочки тьмы, и все вокруг, кроме нашей компании, сделалось невещественным. Играли мы так, как играют в Фахе в любые карточные игры – не ради денежного выигрыша, а чтобы скоротать время, таким вот способом улизнуть от действительности и посредством случайных обстоятельств позволить кому-то поверить, что удача существует. Мы играли, пока Суся не объявила, что не отличает валета от короля, а Дуна подтвердил, что нет в этом ни слова кривды.

Уполномоченная сумеречным размытием границ, Суся огласила последние новости, полученные в письме из Керри.

– Миссис О Дэй собралась на выход.

Не ведая, кто такая миссис О Дэй, мы не рассыпались в соболезнованиях, но выдали по кивку, оборот собралась на выход повис в воздухе, и как наяву сколотился образ некоей двери, в которую предстояло выйти миссис О Дэй.

Вдова Гадж Галлахер пошла еще дальше и умерла, помилуй ее Господи. Жила она в горной округе вдали от церкви. Боясь, что отправится к Создателю своему, не причастившись на смертном одре, как-то раз в воскресенье Гадж тайком приберегла гостию, прежде чем растаяла та у нее на языке, принесла ее домой в льняном платочке, каким разжилась в кенмэрском “Куиллзе”[41], и сберегла в дароносице – пурпурной шляпной коробке – возле постели; рядом вместо патены поставила фарфоровую тарелку. Поскольку Отец Фахи собственноручно вложил гостию ей в рот, сказала Суся, это не воровство – если вдруг нам такое пришло в голову. Так или иначе, стратегия Гадж Галлахер оказалась действенной, добавила Суся, лишь в некоторой мере. Бедняжка повернулась на постели, благословила себя и потянулась к шляпной коробке.

Ни единой картой никто не сходил. Спасение Гадж Галлахер висело на волоске. Сусе хватало проницательности придержать язык.

– И? – вымолвил Дуна, укладывая карты лицом вниз до тех пор, пока не услышит продолжения.

– И, – сказала Суся.

Упиваясь поворотом сюжета, Суся молчала. Глянула по-над нами в бескрайний простор небесный.

– И, – повторила она, поправила указательным пальцем очки, с непревзойденной театральностью всех О Шохру дергая вымя паузы за все сосцы.

– И? – Дуна потянулся к ней обеими ладонями – получить развязку в пригоршню.

Суся склонилась над столом. Напротив, в немом предъявлении брачных уз, подался к ней Дуна. Суся заговорила тише:

– И вот нашел потом гробовщик Сулливан ту гостию – она прилипла у покойницы к нёбу.

Суся откинулась на спинку, едва заметно кивнула, блеснули ее очки.

Коллизия объявлена, мы все безмолвно сделались Сулливанами, решая, в какую сторону направить гостию.

Душа Гадж Галлахер зависла в пустоте.

Чтобы выбраться из этого тупика, Суся сходила с козырей – там же и бросила историю, предоставив обсуждать изыски ее, физиологию, метафизику и екклезиастику в частном порядке.

Как оно привычно, карточная игра придавала времени растяжимость и гарантировала еще один кон и после того, как этот кон будет последним, вот что, – и еще один следом. Проступали звезды, и игра, растворяя шероховатость яви, держала нас на плаву. Кристи выпил дюжину чашек чая, играл неумело, проигрывал Дуне, а тот всякий раз встречал победу кратким двойным смешком. Кристи, по-моему, упивался и обществом, и задушевностью, какие дарованы картами. Река все пела вдали, тихая, слепая, и не впервые и не в последний раз казалось, что Фаха сорвалась с якорей и ускользает от страны, а та спешит себе дальше, не замечая потери.

В конце концов Суся завершила игру уловкой хитрой и искусной. Взяла колоду, чтоб ее перетасовать, спрятала в фартуке и принялась читать розарий. Тут-то игре и крышка.

В те времена розарий читали во многих домах, но редко когда – в полуночных садах. В ту ночь не чтение получилось, а поспешное бормотанье. По местному уложенью и доказанной истине, что нет такого народа, какой разговаривает быстрее, пунктуацию в молитве давным-давно отставили, и произнесение взахлеб приемлемо было Господу, способному своим чередом расставить паузы между словами и отделить одну молитву от другой.

Вознеся молитвы наши, мы отправились в дом, оставив мебель. На нижней ступени трапа Кристи замер.

– Отменные вы люди, – произнес он, кивая на Дуну, приосанившегося от комплимента, и полез спать.

Я отнес чашки в мойку.

– Суся, ты знаешь, кто такая Анни Муни?

Суся повернулась и глянула на меня так, что подумалось, будто я только что сделался интересным.

Чуть погодя в темноте чердачной спальни я забрался под одеяло. Кристи лежал выпрямившись, руки сложены на груди. Не разобрать, спит или нет.

Я лег, как он, лицом к тростникам, но вскоре, поскольку люди беспомощны, когда засело в них зерно истории, я повернулся на постели и сказал:

– Анни Муни – это миссис Гаффни, жена аптекаря.

Услышал Кристи это или нет, он не подал ни звука и не шелохнулся.

13

Страстная пятница оказалась не только солнечной, но и теплой. Температуры как таковые были в ту пору анемично призрачны, в Фахе никто их не знал, а если б и знал, не придал бы им ни грана значения. Числа вытеснялись чем-то более осязаемым. Меры – кулек, вязанка, охапка или горсть. Люди знали, что такое перч и что такое руд[42], могли показать вам их, вышагивая по полю. И потому, куда там доползла ртуть на климатической станции в Бёрре, графство Оффали, для фахан не значило ничего. Однако стоило выйти наружу, плоть тела сообщала, что вы не в своей стихии. Подобно прибытию если не в Мексику, то, может, в Марсель. К восьми утра дымка, висевшая над ближним берегом реки, рассеялась. К девяти трава подсохла, а к десяти воздух загустел от жара, и многие с облегчением обнаружили, что дома, в которых они обитали, без ведома архитекторов оказались как нельзя более пригодны для того, чтобы удерживать внутри прохладу. Толщина каменных стен и маленькие, глубоко посаженные окошки защищали от проникновения солнца. Фахский дождь – это предмет многотомного словаря, а вот насчет солнечного света быстро стало понятно, что характеристика здесь всего одна: он жарит.

Ввиду местного феноменального отрицания дождя – здешние приходы отказывались признавать, что на них вообще когда-либо проливался дождь: В Фахе лило? Правда? А у нас всего капля упала – теперь началось то же состязание в связи с солнцем. В Буле было жарче, чем в Фахе, но, вы учтите, не сравнить с Лабашидой; над Килмёрри солнце лютовало, а в Килдисарте за три минуты кожа на человеке сгорала начисто. В Кахерконе – за две. С сообразительностью одновременно и языческой, и бравшей начало в церковном календаре, публика улавливала, что оказаться на Пасху в любимцах у солнца означало оказаться в любимцах и у Сына, и в таком-то жаре и свете возражать этому не приходилось.

Избранность влекла за собой определенные испытания. Крестьяне, только теперь осознавшие, что всю жизнь прождали вёдра, вдохновились и захотели выгадать на ясном деньке, но вынуждены были следовать предписаниям Страстной пятницы.

Страстная пятница была днем почти полностью неподвижным. Вдумайтесь. Кое-что прекрасное исчезло. Тишина ложилась на зеленые просторы подобно алтарному покрывалу, и не только на три часа Мук и поклонения Кресту. Закрыты пабы. Работы производились лишь самые необходимые, никакого строительства, лошадей не подковывали, потому что нельзя заколачивать гвозди – эта заповедь держалась в Фахе вплоть до бума, когда рухнула Церковь, а электрические гвоздезабивные пистолеты превратили зверскую действительность Голгофы в легенду.

Фаха оставалась Фахой, и поэтому находились исключения. Браконьерство, уже широко распространенное, в Страстную пятницу Христом дозволялось, и ребята юные и старые копали червей и отправлялись на реку с удочками всамделишными или самодельными. С учетом того, что в Пасхальное воскресенье полагалось выглядеть как следует, цирюльникам и мануфактурщикам дозволялось держать свои заведения открытыми. Если стричься в Страстную пятницу, утверждала Суся, головных болей не будет целый год. По некоей неведомой логике сапожник Джек был вдобавок и деревенским цирюльником. Коротко сзади и сбоку – универсальная стрижка, распространенная похвала по итогам: “скальп снят”; от выстриженных линий и белой кожи на загривках мужчины смотрелись юными и готовыми к гильотине. Мануфактурной лавке Бойлана хорошая погода принесла двойную прибыль: во-первых, потому что в Фахе поговорка была строго обратная – копить полагалось на белый день, а во-вторых, ни у одной женщины не нашлось облачения достаточно легкого для такой-то жары.

Утром Кристи в постели не обнаружилось. Одеяла сложены в изножье, а ни Кристи, ни его чемоданчика нету.

– Он рано ушел, – сказал Дуна. – Джо его слышал. – Он погладил собаку под столом в саду.

– Сказал ли, куда отправляется?

– Сказал, Джо?

А вернется ли? – хотел я спросить. У семнадцатилетнего человека безразличие – одновременно и маска, и щит, а отстраненность была в ту пору врожденной чертой.

Утрату Кристи я ощутил. Почему он ушел? Почему ничего не сказал? Пока дулись в карты, он заикнулся, что работы с электричеством отложили до после Пасхи, но что уедет – не говорил.

Поспешно унося посуду после завтрака в дом, Суся объявила, что после исповеди, возможно, заглянет к Бойлану.

– Не повредит шляпку раздобыть, – сказала она. Если и притязала на комплимент, она его не получила. А еще навестит кладбище. Там лежали Дунины, а не ее покойники, но у Дуны была аллергия на погосты, и он берегся от горя, какое подымалось в нем от избытка действительности.

– Передай от меня приветы, – сказал он, ища удочку.

– К трем будь в церкви, – отозвалась она, но от Дуны один только его свист и остался.

Суся глянула на меня, взгляд досадливый. Прямота, присущая ей, стремилась сказать: Ты тоже будь в церкви, однако пакт, заключенный между нею и моим дедом, это ей возбранял, и приказ бессловесно мелькнул у нее за очками. Прихватив обширную свою сумку, направилась она вон.

Вот оба ушли, а я остался в кухне. Входная дверь нараспашку, лестница света прислонена к порогу, суматоха птичьих трелей. Были все причины на свете для естественной радости – кроме той, что делает ту радость доступной. Когда на душе нелегко, бездействие – своего рода страдание. А когда ты юн, вся эта непрожитая жизнь, все это будущее, безотлагательное и недостижимое, бывают невыносимы.

Это я о юности моей.

Теперь пишу это, проведя целую жизнь в попытке быть, под чем я подразумеваю наилучший вариант – то, о чем грезят все, кого поразило воображеньем. Не то чтоб вообще понимаешь, что́ это, и тем не менее вот он, лучший человек, вечно впереди тебя. Пишу это теперь, придя к осознанию: это поиск на всю жизнь, какой, однажды начавшись, не завершится вплоть до самого кладбища. Засим я обустроил себе старость и примирился с плодами бесплодного начинанья. Не мучаю себя своими промахами, но когда мне было семнадцать, занимался едва ль не исключительно этим.

В ту Страстную пятницу ум заходил у меня за разум с четырех флангов, если не с пяти. Что я здесь делаю? На что именно надеюсь? Куда мне податься дальше? Не стоит ли просто вернуться в семинарию?

Я сидел в дверях и прел на кромке великолепного дня.

Чуть погодя заглянул Брендан Буглер – позвонить ветеринару. Мужчина-руина, загнанный прорухами, глаза-щелочки и прокуренные зубы человека отчаянного. Дожидаясь, пока его соединят, рассказал мне, что если в Страстную пятницу рождается теленок, это к удаче. Дозвонившись, извинился, что нет при нем монет за этот звонок. Отплатит добром, сказал он.

В конце концов вернулся Джо и, задышливую минуту-другую спустя, – Дуна, с живым угрем в ведре.

– Ужин, Ноу.

Насвистывая, переоделся, завязал шнурки и нисколечко не намекнул, что отказ его внука идти в церковь – конфуз.

Слышны были церковные перезвоны. Мимо наших дверей протопал Сэм Крегг.

– Джо, ты оставайся с Ноу.

Джо утомился от приключений рыбалки и улегся на прохладные плиты.

Когда ты воспитан в той или иной религии, немалое это дело – сделать шаг вон. Даже если больше не веруешь, отсутствие ее ощутишь. Появится в воскресенье духовная брешь. Залатать ее можно, однако есть она, а вот естественная или искусственная – не мне судить.

Дуна ушел, а я не в силах был оставаться в покое – или терпеть общество угря в ведре. Подался вон. Глянул влево, на деревню и шпиль Святой Цецелии, направо – на медленное течение сверкавшей реки. Пустота окрест казалась полнейшей, и запросто удалось бы вообразить заговор между небесами и землею. Церковный колокол ударил в последний раз.

Всеми мелкими решениями в моей жизни, в отличие от важных, руководил здравый смысл, а потому никакой причины того, что я пересек двор и зашел в нижнюю хижину, я назвать не могу. Некогда темный коровник, ныне забита она была старыми инструментами, ведрами, ломаной упряжью, ослиными хомутами, из которых пер волос, шкурами, черенками, штыками от лопат без черенков, молотками, вилами – двух-, трех– и четырехзубыми, – гнутыми от близких соприкосновений с безжалостным, слянами[43] с бронзовыми крылышками, ржавыми канистрами, открытыми банками смазки с изюмом мух, рыжими от ржавчины лампами, старыми сапогами – одинокими и парными, – рейками, досками, дырявыми и нет, ивовыми прутьями, мотками косматого шпагата, бухтами веревки, коваными фланцами; нашлась здесь и металлическая табличка с гравировкой “П. Дали, Килмихил”, а также многочисленные обрезки железа, невесть для чего предназначенные, – целая хижина-ловушка ста лет сельской жизни, более-менее точная копия Дуниного ума.

Двадцать минут спустя, добыв то, что пытался найти, я отправился во двор Блаколлов, взялся за разболтанный и лязгавший рычаг колонки и качал, качал, пока не стало казаться, что нет в земле такой глубины, – и тут внезапно булькнула и стрельнула вода. Выгнала из ведра с Дуниной побелкой бледное облачко, от которого у меня засаднило в горле. Работать не разрешалось, я знал об этом, но есть в юности природное своеволие, всепоглощающее, – и анафема ей, той анафеме. Тем вечером Страстной пятницы, в пойманном солнечном свете никем не навещаемого двора, я работал со всей возможной прытью, вписывая штукатуркой этот миг себе в память, где останется он до конца моей жизни, – белил недобеленную полосу блаколловских сараев, пока не заблестели они.

Миссис Блаколл не появилась. Заметила она, узнала ли, не ведаю. Теперь-то, наверное, знает.

14

Кристи не вернулся. Хотя в сознании Дуны, где все истории завершались к лучшему, Кристи, возможно, отправился навестить семью или родных, пока праздники, и вскоре вернется, но я знал, что это не так. Кристи приехал ради Анни Муни и теперь исчез по той же причине. Я знал, что так оно и есть.

После затишья Страстной пятницы будто перекинули тумблер: Фаха пробудилась и загудела. Легкость в головах, возникшая от поста, и близкий праздник породили заполошную суматоху. Обнаружилось, что ничегошеньки не готово, и вскоре всюду на дорогах – верхом, в телегах, на велосипедах и пешком – показались люди, подгоняемые необходимостью позаботиться о последнем необходимом. Необходимое это было так же разнообразно и непостижимо, как сама человеческая природа. В каждой семье имелась своя лучшая утварь, мелкие особенности, какие считались нормой. Поскольку это Фаха, нормальное здесь варьировало от простого до барочного и имело прямое или косвенное отношение к праздничному мотиву яиц – лимонные подставки под тарелки, салфетки цвета яичных желтков, солонки и перечницы в виде курочек, доставаемые только на Пасху, но до чего ж они замечательные, а? Менее очевидно пасхальные – латунная менора, купленная на рынке в Килраше у лимерикского торговца, продававшего их как древний пасхальный предмет, узорчатая тарелка с изображением пасущихся овец, серебряный поднос, невесть как сохранившийся, сокрытый от воров в чайном комоде и извлекаемый дважды в год для гуся или барашка. Всюду он, мир символов, личных и смутных, но ни одного непримечательного, поскольку все они в молчаливом согласии с приматом церковного праздника и того, что по такому неземному случаю, как Воскресение, необходимо выложиться по полной.

Для этого теперь требовались: черпаки, льняные скатерти, супницы с крышкой, соусницы, подставки для тортов, подсвечники, пашотницы, салфетки бумажные и тканые, а также густой и вязкий океанец мятного желе. Общеизвестно было, что на всех этих финальных штрихах зиждилась суть восславления, а потому ничто не оставалось без внимания, а у шустрой свято-коммерческой истерии случался бойкий день.

К большому фахскому везению, в картонных коробках на глубоких верхних полках у Бурка и Клохасси водилось абсолютно все – ну или некий его приемлемый вариант. Ни с чем не уходил никто.

К обеим мясницким лавкам тянулись уличные очереди, и в тугих свертках бурой бумаги, умело перемотанных белым шпагатом, расходилась немалая отара весенней баранины. Через час начнет сочиться кровь, и мужчины, заскочившие в паб больше чем всего на одну, выдавали себя бурым пятном под мышкой – от бараньей ноги. Через улицу от мясников, в Скобяной Лавке Маккарти, застенчивые мужчины со свежайшими стрижками ждали, когда им наточат разделочные ножи.

Ты оказывался внутри двигателя Пасхи. Неутомимым волшебством, каким целый народ по средствам жидким, как воздух, не только выживал, но и праздновал, повсюду готовился пир. Поспевали хлеба, кексы и пироги всех сортов. Рано прибывшие из Африки – глашатаи или вестники лета – стайки ласточек с птичьим восторгом витали и ныряли над садами, барбадосскими от черного духа патоки или золотого аромата карамельного сахара.

Заявилось к Сусе сколько-то соседок: “Не найдется ли вдруг у тебя горстки гвоздики для свинины, Анье?.. Нет ли случайно в доме запасной сковородки?” Ублажили всех.

Нашлись и желающие позвонить – войско накручивавших ручку, ждавших, когда их соединят, а затем, в предвосхищении технических достижений, о каких и не мечтали тогда, вглядывавшихся в громоздкую черную бакелитовую трубку, пытаясь узреть на другом конце провода лицо собеседника, прокричать ему “Счастливой Пасхи” и сообщить, кто помер.

Помимо звонивших, навестила нас и миссис Мур. Вообще говоря, миссис Мур от случая к случаю служила у моей бабушки домработницей. Горбатая вдова Мафусаила, миссис Мур держала в памяти происхождение деревни с тех самых пор, когда отступило море и на траве забилась рыба. Если хватало времени, она способна была пересказать всю историю прихода. На себе испытала она тысячу дней дождя, косматую годину мошкары, а также кюнас вор[44] – Великую Тишь, когда женщины в Фахе перестали разговаривать с мужчинами. В том, что миссис Мур все еще не в земле, состояло одно из чудес Фахи. Она хранила в голове безупречный список покойников и их родственных связей, могла заткнуть за пояс Анналы мастеров[45] и дать фору сорока пыльным томам приходских записей, просуществовавшим до пожара, и спасенным четырнадцати, просуществовавшим до потопа. Она знала, кто в какой могиле и кто слоем ниже (и кто слоем еще ниже – те поднимались обратно к поверхности на дрожжах бесед между червями, жирными и довольными своим проницанием жизни, пока Шимон из Келли не назначил их наилучшей наживкой для ухмылявшегося в реке лосося). Миссис Мур прожила достаточно, чтоб стать неофициальной советницей по делам мертвых, когда приходило время искать предков. В привычном своем триколоре зеленого габардина, оранжевого платка и белесого судейского парика миссис Мур объявлялась, держась за обширный мешок, из которого со всею серьезностью извлекала жестянки, банки и бутылки всевозможных моющих средств, две “чистые” тряпки, проволочную мочалку и Фло – печальнейшую на свете перьевую метелку.

На фоне миссис Мур Суся смотрелась молодой, что, вероятно, было подспудной причиной для найма. Другая причина, возможно, состояла в том, что миссис Мур курила. Не успевала она появиться, как ей сразу требовалось курнуть – “Лесной жимолости”[46], и Суся всегда составляла ей компанию. Пусть миссис Мур сипела и плевалась и в груди бывало тяжко, пусть кожа у нее походила на линолеум, а все лицо морщилось от дыма, виновник всего этого – погода. Миссис Мур рекордно долго не роняла пепел. Она работала с прикуренной папиросой в отставленной на балетный манер руке, на кончике изысканно громоздилась башенка из пепла, за которой следить было незачем, покуда миссис Мур стирала пыль – или производила то же действие в замедленном темпе, от чего пыли ничто не грозило, – пока башенка не готова была обрушиться, и в последний миг, словно папироса стала дымившимся продолжением ее самой, миссис Мур подносила ее к маленькому своему рту и затягивалась как про́клятая. Она тянула в себя папиросу, и дымчатый пунктир ее бровей плыл вверх и не оставлял никаких сомнений, что ко праху прах судьба ее – и недурная, между прочим.

В уборке мастерицей она не была. Имелась у нее своя система, миссис Мур всегда делала одно и то же в заведенном порядке, премного обожала застилать плиту вощеной бумагой, но частенько терялась посреди той или иной задачи, оставляя за собой след из тряпок, откупоренных склянок и жестянок, и Суся шла по этому следу, завинчивая и закрывая, и тоном куда менее строгим, чем сама она, окликала:

– Ой, миссис Мур? Это вот сюда?

Было в этом что-то от пантомимы. Но, как и во всем в Фахе, далеко не только. В конце концов я постиг, что первым нанял ее Дуна, когда уехал последний его сын и жена впала в безмолвное страдание, какое в те дни не именовалось депрессией и ни в каких обсуждениях не фигурировало, однако разрушало столь же многих. В удаленных домах под дождем нисходило сокрушавшее дух одиночество, проникало внутрь, и, хотя двери никто не запирал, удалялось оно неохотно. Я узнал, что миссис Мур была сюрпризом бабушке от деда, и понял, что стала она самым неожиданным посланником любви – так Дуна показал, что видит Сусины страдания и общество ей будет бальзамом на раны. Зная, что Суся от подобного откажется, он преподнес это ей как благотворительность. Зная, что миссис Мур не примет благотворительность, он преподнес ей это как жест милосердия к супруге. Те несколько пенсов, которые Дуна платил миссис Мур, были, сдается мне, ее единственным доходом.

Как все, что обустраивалось в Фахе, эта договоренность претворялась на одном уровне, а на самом же деле была чем-то совсем другим. Вот так, чтобы не ранить ее чувства, Дуна с Сусей продолжали делать вид, что миссис Мур по-прежнему превосходная домработница. А чтобы не ранить Сусю, миссис Мур делала вид, что приходит ради уборки. Многие годы была она постоянной гостьей. Бурный вечер переписи населения 1956 года застал миссис Мур под крышей моих прародителей, она списала со своего возраста три года, чтобы значиться семидесятипятилетней, и в комедии статистики запечатлелась как “девушка-служанка”.

Все народы, кому не повезло с географией, изобретают способы обхитрить обстоятельства. К достоинствам забытой тьмутаракани относится и то, что все приходится изобретать самим, а все нужды удовлетворяются местными средствами. Такова же и Фаха. Найти в ней было можно все. Только надо знать, куда смотреть. В освобожденной от мебели середке гостиной у Морин Мунгован действовала парикмахерская, что во дни до электричества означало кастрюли с водой, курившиеся в очаге, ведра для ополаскивания волос и зеркало с двумя коптившими парафиновыми лампами по обе стороны. Сама Морин была Моной Лизой – в смысле, не классической красавицей, а победившей время и навеки сохранившей то лицо, какое было у нее в тридцать. Когда Пост, предписывавший землистый вид, подходил к концу, легион женщин устремлялся в дом к Мунгованам за прической. Окраска волос в ту пору только зарождалась, ничего такого, что принесут с собой последующие десять лет, однако дальновидный переселенец с экзотическим именем Оскар Слоун заехал в Фаху и привез с собой целую батарею флаконов и Карту “всех известных оттенков человеческих волос”, по его словам. “Плюс несколько Особых Тонов”, – добавил он, зная, что женский пол авантюрней и ему все необычное – приправа получше шоколада, и в результате в тот вечер от Мунгованов вышло несколько новых блондинок, брюнеток, рыженьких и едва ль не апельсинок.

Некоторые женщины, претерпевая приключение безденежной жизни, прибегали к домашней стрижке. Поскольку проблески большого мира люди в основном ловили в газетах, женщин на выбор прически вдохновляли картинки из кинотеатров и рекламные иллюстрации в “Клэр Чэмпион”[47], являвшие последний писк моды десятилетней давности. Таков несправедливый женский парадокс: как выяснилось, женщины с прямыми волосами желают кудрей, а кудрявые – прямых волос. В половине домов к вечеру Страстной субботы плойки оказывались совершенно необходимы. В другой половине – самодельные прототипы выпрямителей, уплощителей, утишителей, всевозможные снадобья против локонов, прыгучести и волн, изготовленные из того, что, насколько я понял, было ингредиентами для торта, – растительное масло, молоко, сахар и яйца, – и все это придавало происходящему дух экспериментальной выпечки.

Суся относилась к первой категории. Хотя в обычное время я не замечал за ней ни грана тщеславия – всю свою гордость она посвящала керрийцам и всему керрийскому, – случайное замечание миссис Мур, когда та уже собралась уходить, заронило в Сусю мысль, что в Праздник Воскресения шевелюре надо придать “чуток живости”. Бигуди у нее не водились, и одалживать их она не желала по двум причинам: во-первых, дабы сохранить возможность приватно исправить, возникни они, катастрофические результаты, а во-вторых, если все удачно, возможность явить это, пройдясь по Длинному приделу, а это одно из тех искупительных мгновений, каких жаждут все женщины, состоящие в браке с невзгодами. Отсутствие бигуди Сусю никак не смутило – она принялась копаться в шкафах, чтобы смастерить из подручного.

– Я тебе их сделаю, – сказал Дуна.

– Из чего?

– Из прищепок.

– Из прищепок?

Раздосадованная то ли недостатком, то ли избытком наглости, с какой ее супруг считал, что все можно разрешить в два счета, Суся вскинула обе руки, словно гоняя кур.

– Брысь. Брысь и оставь меня в покое.

Дуна тут же забыл женину неуступчивость.

– Глазом моргнуть не успеешь, сделаю.

– Прищепки в волосы! Ну и видок будет у меня на Пасху.

С миролюбивым видом проклятого супруга Дуна произнес самое оплошное:

– Тебе вообще незачем, уж всяко. Ты ж разве не красавица?

Окажись под рукой чашка, она б отправилась в полет. Суся обошлась, метнув дротик-взгляд. Дуна почувствовал, как дротик достиг цели и воткнулся ему посреди лба. Дед открыл и закрыл рот, после чего погрузился в приблизительно пасхальные труды мытья всех наличных резиновых сапог.

Суся оказалась брошена на произвол судьбы, сведшийся в итоге к скруткам писчей бумаги, вымоченным в сладкой смеси сахара и яичных белков, которые, если вплести их в мокрые волосы, смотрелись как швейцарские рогалики или пироженный эксперимент французской аристократии. Испытывая на прочность невеликое свое терпение, она уселась в саду, мокрая голова ее разместилась в исполинской сушилке для волос – синем небе. Пока солнце пекло ей прическу, меня выставили сторожить. Позднее, когда подошло время отправляться ко Всенощной и к зажжению Люмен Кристи[48], Суся выпутала из волос бумажные жгуты и явила прическу столь кучерявую, что Дуна просиял, как мальчишка с карамельной игрушкой, – не впервые и не в последний раз вынужденный признать непререкаемую истину: женщины всегда правы.

Прическа та символизировала собою некий скрытый трепет, о каком я не подозревал вплоть до завтра. В путь до деревни ее обернули платком.

Когда они ушли, я вновь оказался в пространстве утраченной веры. Мои прародители ушли в церковь не задумываясь, как мне казалось, и я им в этом завидовал. Пасхальную Всенощную того года можно было связать со всеми предыдущими, какие Дуне с Сусей довелось посетить за многие годы, и пусть они об этом в подобных понятиях не думали, такие вещи – опора, и тому человеку, каким был я тогда, казалось, что прародителям всё это и принадлежит, и сообщает принадлежность.

Всего этого нету больше, и чувство, о каком я сейчас говорю, – когда целый приход отправляется в церковь ждать зажжения пасхальной свечи, и каково было знать об этом и не быть там, – возможно, тоже сгинуло. Казалось, будто случился отлив и забрал с собой все корабли, а ты остался на берегу – обломок кораблекрушения.

Провинциальная тишь, бывает, ложится на сердце камнем. Чтобы поднять его, чтобы удрать за границы самого себя хоть ненадолго, я достал скрипку.

Особая черта ирландской музыки состоит в том, как одна мелодия втекает в другую. Начать можно с одного рила, без всякого отчетливого намерения, куда двинешься следом, но где-то на середине музыка словно бы призовет следующую, и так один рил становится другим, затем третьим, и, в отличие от четко определенных песен, музыки цепляются одна за другую, творят звуковую карту прямо на пути по ней, и музыканта со слушателем уносит – вопреки времени и пространству. Вы в иных краях. Что-то в этом духе.

Таковы, наверное, одновременно и способ, и цель того, что я рассказываю.

В общем, играл я не здорово, не чудесно, однако себе самому и внутри утехи этой – играл за столом в саду, и тут вернулся Кристи.

Поначалу я его не заметил. Он встал у калитки, слушал. Поскольку играл я, чтобы сбежать от себя, потребовалось некоторое время, пока Кристи не отыскал зазор в музыке и не зааплодировал.

– Хорошо играешь.

– Нет.

– Слыхал, как Младший Крехан[49] играет?

– Нет.

Кристи глянул на меня коротко, и взгляд его внятно сообщал, что я катаюсь на велосипеде мимо пирамид и в упор их не вижу.

– И я ни разу не слыхал. На той неделе сходим послушать, – сказал он, словно это уже решено.

Он ушел, не предупредив, а я лишь тогда осознал, что меня это зазря ушибло, – по этим двум причинам держался я с ним прохладно.

Кристи поставил свой чемоданчик. Огладил бороду, коя, как и весь он, была острижена. Я понимал, что он ждет, когда я спрошу, где он был, и поэтому не говорил ничего.

Он потоптался взад-вперед, недалеко, громоздкий, не проворный, несколько шагов туда и обратно. Порылся в карманах синего костюма, выудил завернутую в фольгу мятную карамельку, которую не искал, отряхнул ее от карманного мусора, закинул в рот. Замер, блестя глазами. Стрижка не то чтоб омолодила его – придала ему резкости.

– Она похоронила аптекаря, – произнес он вот так вдруг.

Я обнаружил, что струны у скрипки пора бы подстроить.

– Три года назад. Анни Муни. Она вдова.

Река текла у него за спиной, а он ждал моего отклика. Я это знал и молчал. Пробежался пальцем по струнам. Кристи туго поджал губы. Расправил плечи и могучей глыбой своей украсил закат. На миг лицо у него вспыхнуло буйством веснушек. Он решил больше ничего не говорить, я в том уверен, но не сдержался: овладел им недуг влюбленного, от которого единственное средство – вновь произнести ее имя.

– Анни Муни.

Получилось неизъяснимо нежно – чуть застенчивое мальчишество здоровяка за шестьдесят.

– Из-за нее я однажды съел дюжину багровых тюльпанов, – сказал Кристи, и в синеве его глаз удавалось разглядеть, до чего потрясен он и восхищен собою юным, кто, произнеся это, прошагал в сад, сплошная невинность и пыл, неуемно порывистый юноша в сапожках, глаза сверкают, вихраст, влюблен в Анни Муни.

Тот Кристи присутствовал там так же, как я здесь сейчас. Может, и вы, сидя с человеком постарше, видали юное созданье, каким тот человек был, и вот оно проскальзывает у них в глазах и безмолвно ими замечено – есть надежда, с приятием. Кристи, съевший тюльпаны, уложил бы вас на лопатки, попытайся вы его остановить, это я уловил сразу. Его решимость, определенность, его вера в то, что поэт назвал святостью сердечной привязанности[50], – вот что, думаю, понял я тогда, не располагая ни словарным запасом, ни опытом, но, возможно, постиг я их толком лишь сейчас. Он был юнцом, кому сердце разнесло нараспашку от изумления этим миром и громадности чувств, это я могу сказать наверняка, и тот юнец был с нами долгие мгновения, пока Кристи вновь не упустил его из вида, следом чуть тряхнул головой и произнес:

– Зачем – точно вспомнить не могу.

Чтобы уравновесить воздушность переживания, он грузно присел на подоконник. Я предложил ему спичечный коробок, и он закурил.

– Сыграй нам что-нибудь.

– Не умею я хорошо, играю только для себя.

– Играй для себя, меня тут не будет.

“Но вы же тут”, – быть может, сказал я, но здесь избавлю себя от этой глупости.

Кристи курил. Солнце обернуло нас в ослепительность. Уполномоченная – этим словом я злоупотребляю, однако ничего лучше придумать не могу – светом, пасхальной порой, а также, вероятно, словом “апрель”, река бежала, как река-дитя, привольно, и на некоторое время разговор утек туда, куда уходят все беседы на свете.

Я знал, где в мыслях был Кристи, или мне так казалось, пока он не отвел в сторону вторую папиросу и не сказал:

– В то утро, когда мне исполнилось шестьдесят, я был в общежитии в Бостоне. Лежал на кровати и получил в дар одно отчетливое холодное понимание – как стакан родниковой воды.

Я не спросил, каково оно было.

– У тебя еще есть время, Кристи. У тебя все еще есть время вернуться и исправить все ошибки, какие ты понаделал. Вот каково оно было. – Глянул на меня, лицо озарено, будто ему вручили награду.

В то утро Кристи стал одержим единственной мыслью, простой и невозможной одновременно, и он отправился в личный крестовый поход – дабы исправить то, что можно исправить, это и привело его в Фаху.

Я не знал, что сказать. Первая мысль: вот недотепа-то. Или, пользуясь Сусиным словарем, дударе[51]. Абсурдно это, наивно, по-детски и сентиментально. Невозможно исправить ошибки целой жизни. Ты сам свое прошлое. Что-то происходило, ты совершал эти поступки, придется обустроить их у себя под шкурой и двигаться дальше. Даже если б мог вернуться – а ты не мог и не можешь, – назад пути нет. Что-то вот такое возникло у меня на уме.

Кристи наблюдал за дымом – и здесь, и не здесь.

– Я встал на путь воздаяния, – сказал он.

– И как? Искупили вину?

– Одна из трагедий этой жизни в том, что жизнь то и дело встает на пути у благих намерений. Что-то искупил. И искуплю еще больше.

Я отвел взгляд и оставил Кристи поедать багровые тюльпаны памяти.

– Анни Муни, – произнес он чуть погодя.

Поскольку слова не служили мне, а воздух сделался угловат и неуклюж от сильного чувства, я взялся за скрипку.

Что играл, не упомню. Получалось так себе, я почти уверен, но, наверное, все ж не совсем паршиво.

15

В тот вечер в комнате наверху Кристи начал всерьез готовиться к встрече с Анни Муни. Тихонько насвистывая, снял с себя синий костюм, повесил его на балку, оценил так, будто это доспех. Беглыми взмахами смел тыльной стороной руки пыль с лацканов, взял стакан с водой, стоявший у кровати, и, обмакивая в него три пальца, окропил тысячу морщинок. Словно благословил. Ладонью разгладил самые убийственные складки, высмотрел упрямейшие, обрызгал их водой дополнительно, разгладил сильнее, брызгал и выглаживал, брызгал и выглаживал, брызгал и выглаживал, покуда наконец костюм не приблизился к оценке “удовлетворительно”, и Кристи еще миг оглядывал его, увидел в нем себя глазами Анни Муни, насвистывание при этом чуть замедлилось, и я понял, что сердцем он простукивает мысль, что́ она увидит после стольких лет. На краткий миг застрял у него в горле обломок сердца, а затем Кристи сглотнул и вновь принялся насвистывать.

Я валялся на матрасе, читал под лампой янтарные страницы Августина, отмечая пассажи о смерти его матери и размышляя о том, что, быть может, Отец Уолш, вручая мне эту книгу, все же чем-то руководствовался. Я и смотрел, и не смотрел на Кристи, стоявшего боком в майке и трусах и импровизировавшего атлетическую зарядку, вдохновленный и полным незнанием упражнений, и злой потасканностью пожившего тела. Не переставая тихонько насвистывать, он взялся за свое увесистое пузо и безуспешно попытался затолкать его в себя. Не удалось, и тогда Кристи попробовал задвинуть его южнее, под линию ремня. Чтобы эта встреча состоялась, он поддернул трусы. Бросил это занятие, вдохнул в себя, выпрямился во весь рост и вновь принялся вдавливать пузо внутрь и вверх, будто самое место ему в грудной полости. Пять секунд оно оставалось там – и пять секунд Кристи был доволен своей фигурой, победой над временем, над силой тяготения и обвисанием человеческим.

– Что скажешь? – просипел он – подбородок вздернут, плечи расправлены, грудь колесом, как у Конуэева кочета.

Он подтянул все свое еще самую малость и обживал эту иллюзию, пока она не взорвалась выдохом.

Это его не сломило.

– Я скрипка с рыхло натянутыми струнами, но скрипку эту она узнает по завитку на грифе.

– Давно с ней виделись?

– Во плоти? Едва ль не пятьдесят лет.

Я чуть не расхохотался.

– Зато всеми остальными способами – каждый день понемногу с тех самых пор.

И вот тут я притих. Было в нем и это свойство. Он проходил по грани между комическим и пронзительным, между безусловно обреченным и безнадежно обнадеживающим. Со временем я научился видеть в этом основу всего человеческого.

А вот чего я тогда не учел: Кристи перевалило изрядно за шестьдесят, и все те приседания, скручивания, наклоны и жимы, все движения разных частей его тела уже нельзя было принимать как должное, и на всякую боль, растяжение и напряжение в эластичных местах скелетные отзывались нытьем, стуком и щелканьем. Спускаю себе невежество свое, потому что никто в ту пору не рассуждал о своих болячках; бытовала философия, ныне порицаемая, сообщать о таком лишь в молитвах, и половина жителей Фахи успевала помереть, не задумавшись о жалобах на боль.

Кристи, облаченный в исподнее, улегся на пол и принялся отжиматься, не отжимая ничего ни от чего, кроме шеи и головы. Тело оставалось примагниченным к полу. Кристи не расстроился, а продолжил в том же духе, поднимая и опуская голову и, возможно, воображая подъем всего остального. Он насчитал их десять, после чего перекатился на спину и проделал обратное: поднатужился и поднял от пола голову, но более ничего – так он качал пресс. Затем Кристи встал и принялся двигать вверх-вниз руками, сжатыми в кулаки, словно толкая чугунную штангу. Чтобы придать этому спектаклю весомости, он каждый раз натужно пыхтел и сразу следом перешел к упражнению “руки-пропеллеры” – с такою силой, что лицо его сделалось ярко-красным, и я забеспокоился, что там подумают Дуна с Сусей.

Вопреки сомнительной ценности этой программы, Кристи, закончив, обрел лоск физического благополучия – и вдобавок сияние добродетели. Закинул в себя остатки воды из стакана.

– Если пойдем завтра на все три Мессы, поймаем ее.

– Что?

– Она будет в церкви. Возможно, на десятичасовой, но чтобы уж наверняка, мы пойдем к восьмичасовой, а если ее не окажется ни на первой, ни на второй, то придет к полудню. Когда я отправлюсь к Причастию, ты иди следом и приглядывай за ней – смотри, признает меня или нет. Не собираюсь я смущать ее – останавливаться и глазеть. Я просто замру, и ты увидишь, как она откликнется, уловишь любой знак, и мы поймем, от какой печки мне плясать.

Он это тщательно продумал и теперь, излагая, оживился лицом.

– Я не пойду.

– Пасхальное воскресенье ж.

– Я не пойду.

– Даже воры ходят в Пасхальное воскресенье.

– Да как вы ее вообще узнаете? Миссис Гаффни, – сказал я, смутно догадываясь, что это имя его ранит. – Пятьдесят лет спустя, как вы ее узнаете?

– Узна́ю.

– В общем, ничем не могу помочь. В церковь не пойду. Не верую в Бога.

– Тсс. – Он прихлопнул эту мысль обеими руками, словно маленький костер. Подался ближе, зашептал: – Не говори такого. Он тебя калекой сделает или слепым. Просто в доказательство.

Как на такое ответить? Я отложил книгу и погасил лампу. Кристи забрался в постель, сложил руки на груди.

– Грядут чудеса – для нас обоих.

Этого я спустить не мог. Оперся на локоть.

– Как можно такое говорить? Чепуха это. Откуда вам знать?

– Знает только Бог. Но Он стар, и Ему надо напоминать. – Кристи возвысил голос и произнес в тростник: – Для Ноу и Кристи грядут чудеса.

16

В Фахе на всех трех службах в Пасхальное воскресенье бывало полным-полно народу. По всевозможным причинам – семейная традиция, привычки сна или бессонницы, потребность в молитве или в том, чтобы с молитвой разделаться, – те или иные прихожане выбирали себе определенную Мессу и обычно ее придерживались.

Мы с Кристи сели на велосипеды, пока Суся доила Герти, а Дуна чистил свои начищенные башмаки. Деду хватало благородства помалкивать, но как знал я, что его дух уязвлен моим отказом от церкви в Страстную пятницу, так же я знал, что в некоторой мере исцелен он тем, что я еду с Кристи. Жизнь полна увечий и исцелений, мы ушибаемся друг о дружку, просто живя, но есть надежда, что в некоторые дни мы это осознаём. Дуна с Сусей впрягут Томаса в телегу к десятичасовой Мессе.

Раннее утро Пасхального воскресенья в Фахе – нечто безмятежное и безупречное. Каким бы абсурдным это ни показалось – солнце над полями, небо низкое, но неопровержимо синеющее, – никак нельзя не ощутить, до чего в ладу эти края с праздничным днем. И хотя в те времена сам я насмехался над собою за такие мысли, в то утро, чтобы ничего не почувствовать, надо было оказаться камнем. Покой, простору подобный.

Мы катились к деревне без спешки и безмолвно – Кристи, отмытый и царски надушенный, заряженный серьезностью своего похода, жал на педали широко, чтоб уберечь штанины от капризов цепи. О чем думал он, какими именно предвидел дальнейшие обстоятельства, мне неизвестно, однако я теперь понимал, что он все обустроил – работу с электричеством, приезд в Клэр, в Фаху и к Сусе с Дуной, – чтобы у алтарной ограды в Святой Цецелии в Пасхальное воскресенье увидеться с Анни Муни.

В то время мысль эта оказалась для меня непомерной. Жизни людей были маленькими и будничными, думал я, а последние величественные жесты сердца исчезли, вероятно, вместе с Йейтсом.

В полях коровы – память их растворена в столь многих жидких утрах, полуднях и вечерах, что они забыли, как грезили об апрельской траве, и милостью, уготованной тем, кто покойно живет в вечном “сейчас”, стоя в зеленой сладости, забыли о мерзлой пастьбе в февральской грязи. На дорогах – пешком, на велосипедах, в телегах и автомобилях – невеликий, но неистощимый поток ранних празднующих, и всеми мимоходными кивками, краткими и полными, взглядами полу– и четверть-, а то и просто вскинутыми большими пальцами они в безмолвном своем красноречии сообщали одно и то же: Так Пасха же.

Мы оставили велосипеды у кузни. Двумя тщательными одергиваниями, спереди и сзади, Кристи поправил пиджак, разгладил ладонью бороду.

– Как я выгляжу?

– Что?

– Как я выгляжу?

– Усталым. Запыхавшимся. Лицо красное.

Не взбодрят такие слова никакого воздыхателя, но Кристи преодолел действительность, втянув живот.

– Это все солнце. Румянец – здоровье.

Кристи зашагал по Церковной улице, а я заспешил следом, осознавая, что этим утром я не меньшая диковина, чем сам Кристи, и что для христиан, уже рассевшихся на подоконнике почтового отделения, я стану первой байкой того дня. Отсиди я все три Мессы, одному Богу известно, что там Фаха подумает.

Поскольку размещаться она могла либо в Женском, либо в Длинном приделе, Кристи выбрал ряд на полпути к алтарю. Мы устроились с самого краю, и нас тут же окутала белая цветочная амброзия.

Как это постановлено церковными властями, кто целиком и полностью пренебрегает особенностями климата за пределами Рима, лилии для Пасхи – штука жизненно важная. Всю Страстную неделю миссис Куилли, женщина маленькая – одна крупная пуговица на пальто – бралась за свою изнурительную ежегодную миссию: добыть наилучших “апостолов в белых ризах”, и миссия эта отягощалась тем, что миссис Кинг из Булы, женщина крупная – три маленькие пуговицы на пальто, – бралась за то же дело, а также тем, что не было нигде ни единой лилии в цвету. Предпринимались экспедиции, взывали к обещаниям, сделанным год назад, – миссис Куилли пыталась отыскать по крайней мере двенадцать белых рожков. Но даже в географию встроена иерархия: цветочники в Эннисе бронировали лучшие цветки для своего собора, вторые по качеству – для Святого Иосифа, третьи – для Братства[52], четвертые – лишь с самой малой ложью во спасение – были обещаны, когда миссис Кинг бронировала их для Булы, со словами, что они самые прекрасные. Может, прелестных маргариток, милочка? Преисполнившись самую малость худшего мнения о человечестве, но с прежним упорством миссис Куилли добыла двоюродного двоюродных своего мужа, работавшего на Масляном рынке в Лимерике, протряслась два часа в рыдване до города, оттяпав часть личных средств, отложенных на Дворец Епископа, и автобусом приехала обратно – с архангельским видом победительницы: четыре передних сиденья были убраны лилиями.

В нормальную погоду – когда церковь по-речному холодна, а крестовидные трехдверные сквозняки умерщвляют плоть – аромат цветов остался бы в пределах алтарной ограды. Однако в этом году солнце многократно усилило их аромат, и мужчин, женщин и детей не только накрывало накатом туалетной воды Дорин О Дэй, едва ль не столь же могучим, как от лилий, но заточало в белый удушливый букет, отчего дыханье перехватывало, а мысли уносило невесть куда. Кристи уже прел. У меня возникло ощущение – возможно, ошибочное, – что Кристи церковь не навещал уже некоторое время. Он словно бы вел некие безмолвные переговоры, взгляд соскальзывал на распятие, голова запрокидывалась следом. Набилось уже немало прихожан, но Анни Муни, насколько я видел, среди них не было.

Первая служба привлекала паству постарше. Едва ль не призрачно и в сопутствующем облаке недорогих цветочных духов Женский придел заполнялся антикварным собранием дам в шляпках и капорах всех оттенков, стилей и устройств. Как я уже говорил, бытовало неписаное, однако всем понятное распределение по рядам: в первом, прямо напротив Матью Лири в Мужском, – миссис Фроли, в один прекрасный день решившая жить дальше и уже достигшая фольклорных ста лет, к каковому возрасту жизнь устранила в ней всякий сантимент и наделила ее свирепым и лютым взглядом древней вороны. Среди старших старшинство учитывали – в Фахе выживание было единственной значимой победой, и любому, кто задерживался на планете так надолго, даровалось соответствующее почтение. Рядом с миссис Фроли – миссис О Доннелл, девяностолетняя птица-молодица в дальнозорком поиске потенциального супруга в соседнем приделе. Взгляд устремлен вперед; эти женщины возносили свои молитвы вневременным приблизительным шепотом – кажется, вот так молится сама сыра земля, бусины четок текут сквозь пальцы подобно круговой реке души.

Мужской придел начал заполняться вслед за Женским. Очевидно было, что кто б там в неведомом далеке ни просчитал Стандартный Размер, ноги в Фахе ему не соответствовали. Из-за несуразности в замерах или падкости на фасонистое – или от нежелания признавать, что от топтания по земле ноги у них разнесло несусветно, – женщины носили обувь изумительно не по ноге. Мужчины не лучше: из резиновых и обычных сапог – в черные ботинки, какие могли б сойти за лодки; на первую Мессу ноги-то приволакивали, кто-то левую, кто-то правую, кого-то изувечило животное, кто-то попал ногой в колесо, под колесо, кто-то лишился пальца, кто-то двух, а кому-то их скрючило, у кого-то шпоры, щиколотки раздуты и по-всякому шатки-валки, кому-то ногу попортило сельхозтехникой так или иначе (то есть всеми способами, какие сельское хозяйство способно устроить), походки испорчены в малом или по-крупному, а поверх всего этого (и в дань, и в развитие традиции прадедушек и прабабушек, приходивших в деревню босиком, с обувкой в руках, кою надевали лишь у одного из четырех крестов и в церковь вступали свежеобутыми) надевали они лучшую обувь, и, пусть зашнурованная и начищенная, от редкого ношения и бед с ногами была она сущим смертоубийством.

Итак, общий вздох, когда все уселись. И мое чувство, что я нахожусь в обществе личностей героических или нуждающихся в исцелении.

Первую службу вел Отец Том. Он произнес ее стремительно и без проповеди, эдак по-деловому, при кованой-то вере всех прихожан проскочила она как по маслу. В те времена ты был скорее свидетелем, нежели участником, наблюдал, как происходит Месса, а затем тебя спрашивали: Успел ли на Мессу? – и возникал миг неуверенности, успел ли.

Латынь взмывала и зависала над уставленным свечами алтарем, словно воздушная резьба, причудливая, и вычурная, и иномирная – как раз таким в то время полагалось быть Богу. Кристи недреманно высматривал Анни Муни и лишь когда к Причастию уверился в том, что ее тут нет, сел поглубже на скамью и все его тело расслабилось. По-моему, только мы с ним и не причастились. Миссис Фроли получила причастие первая, торжественность персоны и целый прожитый век обязали Отца Тома дождаться ее у ограды, в той паузе кто-то из Келли громыхнул патеной, за что заслужил подзатыльник, какой получит позднее.

До следующей службы предстояло скоротать некоторое время. Мы выбрались наружу вместе со всеми, а поскольку Кристи обустроил у себя в уме, как и где он желает впервые увидеться с миссис Гаффни, мы вышли из деревни и подались к реке.

– Она будет к десяти, – сказал он, вытащил папиросы, вотще похлопал по карманам в поисках спичек и, когда я зажег ему, выпустил часть того, что в нем копилось, целой лестницей дыма.

Размышляя об этом сейчас, я думаю, до чего маловероятно это: через шесть десятков лет человек способен сохранить в себе полоумную, старомодную, наивную, однако все еще живую грезу о счастливой развязке, о новой встрече с женщиной, которую любил десятки лет назад, и воображать, что результат будет отличаться от катастрофического.

Если и разговаривали мы у реки, я забыл, что было сказано. Скорее всего, ничего значимого.

За полчаса до десятичасовой службы Святая Цецелия была битком. Вот это да, – словно говорила церковь, и собралась теперь совсем другая паства, примечательная яркостью цвета и безмолвием невыраженной радости, что Христос вновь воскрес. Мы увидели, как Дуна и Суся двигаются по Церковной улице, и проводили их в Длинный придел; Суся, осененная триумфом прыгучей прически, сделалась на дюйм выше, возвеличенная свитой в составе постояльца-электрика и Дуны, плененного великолепием происходящего.

– Ну дела.

Когда мы прошли мимо Мика Мадигана, вставшего в дверях, все ряды были заполнены. Никакой на белом свете разницы Дуне в том не было – он выбрал ряд где-то посередине, подождал, чтоб сидевший с краю чуть подвинулся, затем села Суся и сдвинулась вбок, следом сел Дуна и сделал то же самое, затем Кристи, а потом и я. Смотреть вдоль ряда, притиснутого к стене, я не дерзнул. Но ровно это же происходило по всей церкви по мере того, как спешили внутрь последние христиане, преклоняли колена и не глядя усаживались на свободное место, которого до того мига не существовало. Ряд затаивал дыхание, теснился гармошкой, и церковь превращалась в единое живое море отмытых, отутюженных, отшампуненных и надраенных до блеска.

Перед службой паства участвовала в одной из свойственной человечеству забав: оглядывала себя. Пасха – время шляпок, и Маура Секстон перещеголяла саму себя, нацепив головной убор, который в этом году украшали не только перья, но и фрукты. Морин Мунгован, уполномоченная погодой, надела свободное платье из лимонного льна. Присутствовал страж правопорядка Гриви, Буфа в своей дневной версии, а также Шила Сулливан, утиравшая сыну рот носовым платком – раскроенной надвое пеленкой. То был мир детей, вертевшихся, возившихся, усаженных, болтавших ногами, – Прекрати сейчас же, – крутившихся, глазевших во все свежее лицо и распахнутые глаза на загадку взрослого, стоящего позади на коленях, втащенных обратно, вновь усаженных, но вновь соскальзывавших, обнаруживавших, что церковные скамьи – идеальные пиратские сходни, крепостные укрепления, а если протиснуться мимо коленок или всего одной пары, можно пройтись рядом с коленопреклоненными и по неписаному закону Церкви оказаться недосягаемым для замечаний, пока не вспомнишь, что на кону шоколадка.

Кто-то еще из Келли звякнул в колокольчик, и из ризницы показался Отец Коффи. Главенство праздника проступило в пыланье щек его – оттененные белизной облачений, они придавали ему пасхальный вид. Службу он провел с возвышенной серьезностью, словно впервые, и меня это тронуло – как трогает нечто утраченное. В его устах “Кирие” и “Конфитеор”[53] – каменные скрижали, древние и непререкаемые. Он вскидывал лицо и обращал кверху ладони, словно сквозь витражное окно над Длинным приделом можно поймать солнечные лучи, отраженные прямо от воскресшего Христа.

Для проповеди Отец Коффи выбрал простейший довод: хорошею погодой все мы благословлены, но, по-церковному обойдя этот вопрос, вывода о том, что до сих пор были мы прокляты, не сделал. Где-то посреди той речи Кристи, плененный с виду, ущипнул меня за руку, я повернулся, он кивнул через проход, и я увидел миссис Гаффни.

* * *

Тут я понял, что уже видел ее однажды.

В Фахе в то время люди, в обычной жизни никогда не игравшие ни во что азартное, делали исключение ради скачек “Гранд Нэшнл” в Эйнтри. Поскольку город далеко, а выигрыш желанен, неофициальные букмекеры возникали везде где могли. В Фахе такой принимал ставки в Аптеке Арнолда Гаффни, и однажды апрельской субботой, когда меня отправили в Фаху на пасхальные каникулы, Дуна привел меня туда. Сусе нельзя было ничего сообщать. Выигрышем мы ее удивим потом, сказал Дуна, и, думаю, удивить он хотел больше, чем выиграть те деньги. Мистер Гаффни был коренастым мужчиной с быстрыми, мигавшими глазами человека, женатого на ком-то чересчур красивом. Этот факт делал его прирожденным двоюродным братом удачи и в соответствии с тем, как подобное обустраивается, породил побочное занятие букмекерством. Красавцем мистер Гаффни не был, однако был везуч – о том говорила его тихая улыбка. Незадолго до этого – возможно, чтобы добавить себе очарования, – он приобрел крупные, в черной оправе очки Кэри Гранта[54], однако без особого результата: три пряди волос, прилепленные на “Брилкрим”[55], и поношенная белая сорочка с подтяжками придавали ему вид держателя ковбойского салуна.

Удача – как и возмездие, любовь и, вероятно, все остальное ценное – слепа; Дуна выбрал свою лошадь, ткнув пальцем в участников и затем поглядев, в кого попал. Его ставка исчислялась в монетах, много там быть не могло, однако сама она придала ему мальчишества, и, помню, единственная песня, какую исполнял он после погребальной порции портера: Поставил деньги на куцый хвост, а кто-то на серую масть[56].

Мистер Гаффни заносил ставку в амбарную книгу, и тут сквозь висячую радугу, отделявшую лавку от жилой части дома, прошла супруга мистера Гаффни. Как она выглядела? По правде сказать, я толком не заметил. Я вообще толком не замечал никого, пока мне не исполнилось семнадцать и я не начал осознавать, что вокруг живет, помимо меня, много других людей, однако у нее действительно были необычайные длинные густые волнистые каштановые волосы и добрые печальные глаза, какие случаются у женщин, когда они смотрят на маленького ребенка, а своего у них нет. Она вручила мне витую палочку засахаренного имбиря.

* * *

И вот теперь она оказалась в Святой Цецелии. Я увидел ее и ощутил, как непроизвольно ухнуло мое сердце: пусть по-прежнему необычайно длинные, волосы у нее стали почти белы. Лицо в профиль словно высечено в камне, но было в нем и то, что, как я постигну лишь годы спустя, время творит с великой красотой – утончает ее, будто прошла она сквозь пламя. Кости скул сделались зримыми. Голову она держала прямо, чуть отклоняя ее назад. В ту пору красота ничего не говорила мне, зато говорили достоинство, стать и глубокий покой. Печаль, подумал я, придает ей вид классический и отрешенный. Не скажу уверенно, чего именно я ожидал. Но почувствовал я – грусть. Возможно, я б повернулся к Кристи – посмотреть, как отозвалось в нем, но времени на то не осталось: вся церковь пришла в движение. Началось Причастие.

– Я не пойду, – прошептал я. – Буду смотреть отсюда.

Он глянул на меня, но спорить не стал. Времени не было.

Оказалось, те, кто изначально уселся по краям, причаститься первыми рвались отчаяннее всех. Потому и сели они с краю, однако кротость и милосердие вынудили их сдвинуться ближе к середке. Теперь, не успел дозвучать Домине нон сум дигнус[57], они вскочили и зашаркали, пытаясь протиснуться мимо тех, у кого совесть крупнее и кто еще не встал с колен. В один толкучий миг Длинный придел сделался запружен. Образовались две очереди, обе к алтарной ограде, но, поскольку всё пристраивались и пристраивались те, кто сидел в рядах поближе, очереди со временем растянулись назад, и Кристи оказался едва ли не за дверью.

Анни Муни была у него в поле зрения. А потом пропала.

Что он о ней думал, какое воздействие ее вид произвел на него, неизвестно. Обмозговал ли он в подробностях их встречу после стольких лет, подумал ли, что стоит оказаться на коленях у алтарной ограды рядом с Анни Муни, сказать не могу. Но если так, он недооценил безотлагательность пасхального Причастия и суматошность, с какой в Фахе все происходит. Всякий раз, когда очередного возвращавшегося от алтарной ограды нужно было пустить обратно на его место в ряду, случалась заминка, небыстрая спешка, небольшая подвижка туда-сюда – вся очередь, шаркая, сдавала назад. В раздаче гостий я потерял Анни Муни из виду – не в последнюю очередь из-за ослепительности трех сестер Трой. Кристи вытягивал шею. На миг я подумал, что он скажет: “Ну-ка, позвольте” – и примется проталкиваться сквозь расступающееся море. Подумал я: Грядет светопреставление. Но Кристи отступился. Она уже возникла у ограды, Отец Коффи уже стоял перед Анни Муни. Кристи упустил возможность, все еще был где-то в глубине Святой Цецелии, где окна не открывали никогда, а безвоздушная атмосфера сделалась внеземной благодаря органной музыке миссис Риди, благоуханью и всамделишному солнцу снаружи, приближавшемуся к зениту.

Кристи избрал новую стратегию. Пока будет подходить его очередь, Анни Муни вернется на свое место, и вот так, в медленной процессии душ, ему удастся задержаться возле нее. Он остановится рядом, вознесенные в молитве руки придержат и подтянут кверху расплывшуюся талию Кристи, он расправит плечи, приподнимет подбородок, тем самым преодолев годы, и это позволит Анни Муни признать того Кристи, каким он некогда был.

Очередь ползла вперед, замирала, сдавала назад, вновь ползла вперед, вновь замирала.

Наконец Кристи поравнялся с Анни Муни. Очередь дернулась, образовалась брешь, но Кристи медлил, обратил к Анни Муни свой профиль, и со своего места я увидел, как она едва-едва повернула лицо так, что наверняка заметила Кристи.

Но виду никак не подала. Почти сразу же отворотилась.

Ни в малой мере не поменялась в лице так, чтобы я это углядел.

То же и на обратном пути Кристи.

– Ну?

В потоке и нажиме паствы мы вышли на покатый церковный двор, оба освещенные и осветленные. Миссис Гаффни выбралась до нас, в третий раз оказавшись в трех футах от Кристи и в третий раз не заметив его. Удалилась в Аптеку, на двери знак “Закрыто”. Подоконник почты уже был занят, вокруг газетчика Конлона толпа, и над всем этим невообразимый иноземный солнечный свет красил Церковную улицу в бледно-лимонный, какой, мне казалось, я никогда не забуду, – пока не забыл, но много лет спустя вспомнил в галерее, где обнаружил, что этот оттенок называется “неаполитанский желтый”, и это название возвратит мне щедрое чувство, что в то Пасхальное утро на Фаху нисходил неаполитанский свет.

Кристи подергал меня за рукав.

– Ну? Подала она какой-то знак? Была улыбка?

Я виню солнечный свет. Виню рвение и надежду в его глазах. Виню утро Пасхи и дарованную невинность, что обеляет душу после Мессы, когда тебя возвращают к твоей детской сути и ты способен верить, что все замыслы – к добру.

– Да, – соврал я. – Была.

17

Какое это имеет значение? Какое значение имеет, на что там когда-то надеялся некий старик? Не хватит мне ума на доводы в эту пользу. Сказать могу лишь, что знаю: это имело значение – и тогда я это знал. Мы больше, чем просто кости и плоть. Вот в чем суть. И человек на своем седьмом десятке, пытающийся искупить ошибки жизни, – такое я в силах понять. И тогда понять был в силах, пусть и не так глубоко, как сейчас. Ни слова лишнего не скажу о том, с чего он воздыхал так долго.

Пасхальный воскресный обед было решено подать на свежем воздухе. Решение это приняла не Суся.

– Несите стол в дом давайте-ка, – распорядилась она, слезая с телеги, расстегивая пальто и направляясь в кладовку с отважным видом наполеоновского маршала. Платок с головы не снимала, берегла кудри.

– Незачем, – сказал Дуна Кристи и мне, когда мы взялись за стол. – На улице поедим, как Господь.

Когда Суся обнаружила это, обсуждение завершилось. Все, что от него осталось, – бабушкин взгляд, по коему было понятно, что деду моему предстоят дальнейшие переговоры.

Но безотлагательностью Пасхального пира любые дискуссии были отодвинуты. Вновь возник общий для всех домов в приходе список обязательных дел: закипели кастрюли, загремели крышки, противни проверены, пальцы обожжены, последние штрихи добавлены – под присмотром прозорливых генералов в домашних фартуках-халатах и передниках в цветочек. Полагаю, стоит уяснить, что все это воспринималось близко к сердцу. Религия не была абстрактной, исторической или принятой по выбору. Господь воскрес – факт. Для Дуны и Суси Пасха была бесспорной явью – такой же, как дождь или река, и спорить тут не о чем. Мне тогда недоставало мудрости им завидовать. Мы с Кристи сновали в дом и из дома, следуя приказам, кои под давлением занятости на многих фронтах Суся сокращала до отдельных слов:

– Салфетки!.. Соль!.. Мята!

К тому времени Кристи витал в трех футах над землей. Моя ложь насчет миссис Гаффни обрадовала его превыше всяких слов, а место, какое превыше всяких слов, – оно опасное. Кристи выступил на следующий этап своего замысла. Он нашел Анни Муни, он прибыл в Фаху, и вот теперь Анни Муни увидела его. Более того, она его признала и, кажется, улыбнулась. Он позволил этой мысли питать себя – так, как это позволяют себе влюбленные, и, в свою очередь, напитал ее пасхальным оптимизмом и тем, что побитая временем греза воплощается в соответствии с замыслом.

Меня, разумеется, сковало от неусвояемой вины и прегрешенья, а от такого чувства не отделаешься, просто отвернувшись от Церкви, но времени различать между грехами мелкими и смертным не было. Явилась баранья нога, невесть на какие средства приобретенная. И за миг до приглашения к столу Дуна приставил пятый стул, а еще через несколько мгновений подъехал автомобиль и, по-прежнему похожая на черно-белую птицу, объявилась Мать Аквина.

* * *

Мы не виделись с похорон моей матери, когда Мать Аквина восседала на первом ряду с бледной, монаршей торжественностью, коя всем давала понять, что носительница ее состоит в близком родстве со Смертью. Монахини в то время были эдакой аристократией, и мать-настоятельница, как утверждали, летала высоко. Самый воздух вокруг нее менялся, и, намеренно это делалось или нет, почти кто угодно рядом с ней казался мельче. Сняв платок и фартук и слегка взбив кудри, Суся вышла к столу с девичьей застенчивостью – как раз когда Дуна жал Матери руку, как накручивают колодезный ворот.

– Вот так так! – повторял он. – Ну дела!

Суся слегка изобразила лицом коленопреклоненную покорность.

– Добро пожаловать, Матушка.

– Обедаем в саду? – спросила Мать Аквина. То, сколько всего она умудрялась запихнуть в один-единственный вопрос, – настоящее искусство.

– Как Господь, – отозвался Дуна. Улыбка у него была такая, что некуда деваться. Мне, во всяком случае, деться не удавалось.

Мир в целом Мать Аквину не впечатлял. Монахини жили вне нормального календаря, многие, казалось, были неопределенного возраста и, словно по завету, проживали год за годом, не меняясь, однако в результате свидетельствовали всем оплошностям, какие приключались с человечеством. Благодаря телеграфу душ, каким пользуются люди религии, Мать Аквина знала, что мое призвание меня подводит, и теперь, как бледный нунций, явилась с намерением укрепить его. Темные глаза ее отыскали меня.

– А вот и ты.

– Мать Аквина. – Я увернулся от ее испытующего взгляда, отведя свой в сторону, и сказал: – Это Кристи.

– С Пасхой вас, Сестра.

– Матушка. А вы кто будете?

– Я постоялец.

– Электрик, – вставил Дуна.

– Я несу свет, – сказал Кристи с легким сердцем и был резковато прерван: Мать Аквина уселась на стул, поставленный в саду, и тут же поехала вбок и вцепилась в стол, соприкоснувшись с непререкаемой Колумбовой истиной: ни одна ножка в приходе Фаха не была ровной.

С умноженной оторопью Суся убралась внутрь, метнув в дверях два призывных взгляда-крюка в Дуну, прежде чем отдать баранине последние почести.

Я болтался у стола.

– Сядь!

Я сел. Сел и Кристи.

Мать Аквина глянула мне в глаза.

– Твоя мать с небес прислала меня, – проговорила она.

– Как у нее дела? – спросил Кристи.

* * *

Горестный факт: трапеза, о которой грезят не один месяц подряд, планируют не одну неделю и не один день стряпают, съедается в считаные минуты. Ни приличные манеры, ни долгая предшествовавшая молитва Матери Аквины, ни Дунина театральщина, посвященная диковине салфеток, – размещение ее на одной коленке, чтобы виднелся вышитый герб, намекавший на Английское адмиралтейство, затем на другой, раз уж подлива предпочла ее, а затем уже заправить ее за ворот, эдаким запятнанным флагом под подбородком, – не смогли отсрочить неизбежного. Под палящим флоридским солнцем исчезла баранья нога, а вместе с нею жареный картофель, картофельное пюре, зеленый горошек, морковь, лук, репа, Господи помоги, пастернак, а также подлива, от солнца фосфоресцировавшая в соуснике, при встрече же с мясом радуга рассеивалась. Мятное желе, поскольку никому толком не нравилось, а место на столе обеспечивали ему лишь традиция, исход народа Израилева да светские обычаи XVIII века, трапезу пережило.

В обход местного обычая питаться молча Кристи прибегнул к кулинарному комментарию. Хотя баранины не ел, он разразился непрерывным потоком комплиментов, куда мы с Дуной вбросили свои два пенса, преимущественно во внесловесном виде. Избыток благоговения мешал светской беседе. Возможно, от чуждой фаханам манеры обедать на свежем воздухе, а может, оттого, что трапеза так далеко выходила за пределы обыденного, казалось, что наш пир – продолжение Святого Дня. Мать Аквина несла на себе все приметы того. Ела, выпрямив спину, молча, словно вела богослужение. Удовольствия в том не наблюдалось. К счастью, она не начала нотацию, какой, мне казалось, следовало ожидать. Наконец я осознал, что, по ее мнению, само ее присутствие, как когда-то говорили, должно быть красноречивее всяких слов. Красноречие это копилось у меня внутри.

Солнце палило, как в лучший день лета на нашей памяти.

Как и подобало поводу, Кристи ел с великим наслаждением и превосходными манерами, единственный промах его лишь в том, что он использовал вилку как ложку, гоняя горошины, а последнюю уловил, помогая себе пальцем. Дуна, в чьи привычки входило расстегивать после еды ремень на брюках, произвел это действие наполовину, после чего поймал свирепый взгляд Суси и свел расстегивание к поглаживанию.

Трапеза еще не завершилась. Под стать дворянам, ожидало нас и сладкое, и называть мы его будем, согласно Дуне, “десертом”.

– Их два – десерта, – прошептал он, когда Суся удалилась.

Из изобилия, прибереженного за Великий пост, возникли яичный английский крем и, вдохновленная Францией, планетоподобная поверхность единственного на всю Фаху безе, сверху покрытого густым кремом и мерно разложенными дольками единственного апельсина.

– Должно выглядеть вот так, – проговорила Суся.

Дуна осиял жену взглядом, будто она была Восьмым чудом света.

– Мне ни того ни другого, спасибо, – сказала Мать Аквина.

– И то и другое, будьте любезны. – Кристи передал свою тарелку.

Вскоре появились дети Кланси – в коротких штанишках и юбчонках, с одинаковыми домашними стрижками и бляшками коросты на содранных коленках. Казалось, с самого младенчества они усвоили тактику убегать после обеда из отчего дома и заявляться к моим прародителям; тактику эту породило то, что детишек Кланси было двенадцать по двум лавкам, у одних руки длиннее, чем у других, а также проверенная временем истина, что желудки у растущих детей полны не бывают никогда. Суся усвоила это самолично еще в Керри, и пусть Дуна с Кланси не общались с ранних лет, когда, проказничая и школярски, и нелепо, Дуна с Батом выкрали у Кланси петуха, детишек Кланси Суся кормила, когда б те ни появлялись.

Вид детворы, севшей за наши пасхальные объедки, встревожил Мать Аквину: шоферу ее было велено ровно через два часа вернуться. Но правдой с ее девичества было и то, что появления мужчин не дождешься, и она сидела, высокая, клювастая, кипятила ему головомойку. Вскипело у нее еще немножко, подозреваю, когда дети Кланси с гедонистическим счастьем, недоступным остальному человечеству, отправились к третьему обеду у Дули, а в недрах сада с бараньей костью зверски разделался Джо.

Словно была фигурою несгибаемо выточенной из камня, Мать Аквина обустроилась так, чтобы вперяться прямиком в меня. Удара колокола я не услышал, но Дуна и Суся знали, что раунд начался. Дуна извинился и сказал, что ему пора присмотреть за скотиной. Пожал Матери Аквине руку и поблагодарил за ее общество. Суся прервала это рукопожатие, выдав Дуне нести какую-то посуду, Кристи тоже получил свою долю, и все они удалились, как фигуры в садовом спектакле, предоставив меня моему року.

– Ты, разумеется, вернешься.

Это было утверждение, обсуждать нечего.

– Побудешь тут сколько-то. Это совершенно нормально. Разберешься сам с тем, что там возникло. Но после вернешься, последуешь своему призванию и будешь тем человеком, каким тебя видела твоя мать.

Глаза ее. Это глаза Ветхого Завета, суровые, серые, не оставлявшие ни малейшего пространства для маневра.

– Думаю, моя мать хотела бы…

– Она хочет, чтоб ты посвятил себя Богу.

Вряд ли я нашелся с ответом. Кажется, что-то во мне опрокинулось, неспособное ни говорить, ни думать, ни делать что бы то ни было, только слушать, как эта фраза гремит у меня в ушах.

То был не единственный раз, когда она гремела.

Не знаю, разговаривает ли кто-то сейчас вот так. Не знаю, жив ли еще сам этот посыл – вне связи с фанатическим – или, если жив, способен ли прозвучать вслух, вот так же бескрайне, крылато, захватывая дух.

Кашлянул шофер Матери Аквины. То был Хини, наемный возничий. После жидкого ланча у Кравена он обнаружил, что границы дороги прочерчены скверно. Автомобиль с одного боку изгваздан. Хини занимался извозом многие годы, продолжал держаться за руль и после того, как катаракта сделала дороги воображаемыми, а он вел, тянясь к лобовому стеклу, вечно вскидывая руку в приветствии через несколько мгновений после того, как едва не убил тебя.

– Время, мистер Хини, – произнесла Мать Аквина, давая мне заключительную дозу своего взгляда и стремительно вставая из-за стола. – Время!

У Хини вокруг головы клубилась белая эйнштейновская шевелюра. Он применял ее как реквизит, чтобы обозначать загадку всего сущего, – почесывал ее, отвечая.

– Понимаю, Матушка, – горестно молвил он. – Я был вовремя, пока не опоздал.

С этими словами Хини почесал Эйнштейна.

Мать Аквина взошла на борт автомобиля. Мотор взбаламутил тишь и распугал кур. После чего Мать Аквина удалилась.

* * *

Потихоньку, помаленьку люди начали приходить и принимать заранее условленные звонки. Кто-то орал в трубку, кто-то сидел на табуретке и ждал. Никакого уединения. Убирая со стола, мы слышали их всех, но телефоны в ту пору были не для сокровенных бесед – для них существовали письма, а устное слово все еще оставалось ниже письменного. В основном люди стремились услышать голос. Века сказительства привили им знание, что всякая достойная повесть требует больше трех минут, выделенных ханжами из Министерства почт и телеграфов на телефонный разговор, а также что свыше трех минут возникают несусветные расходы; те звонившие, кому было что сказать важного, сообщали только подводку: Я тебе расскажу про все это в письме.

Пока ждешь соединения, коротаешь некоторое время, но техника все еще была довольно новой и потому удивительной – и ее не презирали. Расстояния все еще оставались человечески постижимые, страна все еще большая, а мили и мили проводов – повсюду эти дуги и петли, через поля и болота – придавали зримость чуду речи, посланной в незримое.

Явился Томми Халпин по кличке Два Сапога, прошел по саду этим его приметным высоким шагом, что напоминал о временах, когда Фаха была на три четверти под водой.

Не ждал я, что он здесь покажется, но вот пожалуйста. Он подумал, что, может, позвонит его сын из Куинза. Уселся ждать, свесив ручищи между колен. Меренги ни кусочка не возьмет, но спасибо вам большое. После Мари ест мало. Прождал час, ушел домой.

Вскоре я выскользнул из дома и отправился пройтись вдоль реки. Там стояло сколько-то лодок, кормчие, работавшие в устье, разъехались на Пасху, зато, поскольку весну мы пролистнули и в апреле сразу пришло лето, возникло несколько прогулочных лодок и гребцов по хорошей погоде, заигрывавших с ветром, течением и вечным притяжением керрийского берега. Была свобода и некоторая веселость, наверное, в праздничном дне под солнцем, но ни того ни другого не чувствовал я.

Кристи нашел меня чуть погодя. Ни доброго дядюшку изображать не стал, ни советчика. Не сказал ни Ты о матери небось думаешь, ни Никому из нас не избежать утрат, ни Монашка-то еще та вообще. Он просто возник передо мной на речном берегу в морщинках на белой хлопковой сорочке и в синих брюках, огладил бороду, блеснул глазами и произнес:

– Младший Крехан?

18

Вы, быть может, не способны оценить, что значила музыка для Клэр – и что значит до сих пор – и что олицетворял собою Младший Крехан.

Корни всего этого – в былинных временах. В пыли дорог и памяти птиц. В аккордах дождя, в потопах и приливах, в соли воздуха и терновниках канав.

Как у всех историй о музыке, у этой есть разные струны.

Жил-был ребенок, слепой с рождения – или почти слепой, – и в ту пору ребенку давали играться с волынкой, надеясь, что коли одно чувство мертво, то остальные пробуждены, и если ребенок научится играть на волынке, будет ему ремесло и дорога в мир. И этот слепой ребенок вырос и стал Гарреттом Барри[58]; невысок он был, когда отрастил черную бороду, и ощупью и слухом путешествовал по всей округе, и в Милтаун, и в Муллах, и в Инах, и на юг от них – в Килмихил, Килмёрри, и еще дальше – в Фаху, играя мелодии и добывая себе на жизнь, и в свое время наделал он сколько-то шуму, а потому игра его останавливала всякую работу и придавала тому дню отпечаток иного мира, и любой, кто слышал его, запоминал это вплоть до собственного старческого слабоумия.

То было во времена старого Бога. И в то время навестил Гарретт дом Кахаси в Аннахе, где жил Мастер Том, и Том владел музыкой, играл на деревянной флейте, а сын его Тади[59] владел ритмом и, как говорят, способен был уловить мелодию из ветра. И хотя Гарретт умер в Эннистимонском работном доме и погребен в неизвестной могиле в Инахе, он успел оставить мелодии, и Тади Кахаси стал мастером танцев, странствовал всюду и учил каледонским и прочим сетам, а также воспитывал танцоров-чечеточников двенадцатидюймовой рейкой, какой лупил их по икрам ой как неслабо, если промахивались они мимо ритма и не взлетали над землею.

Взлетать над землею – дело очень важное.

Попадать в ритм – тоже.

Тот самый Тади поместил ведра и кастрюли под плиты, когда клал пол в своем доме в Аннахе, чтобы звенел дом от топота танцев. Дом стоит до сих пор, насколько мне известно, – на дороге от океана.

У Тади был двоюродный брат Скалли, а Скалли Кахаси наставлял в игре на скрипке многих, в том числе и Младшего Крехана.

Младшего звали Мартином, но Мартином звали и отца его, а Мартин Старший дожил до десятого десятка, и Младший остался Младшим. Рассказывали, стоило ему один раз услышать мелодию, и она уж не покидала его. В округе – в Баллимакее, в приходе Муллах – музыканты были всюду. Что ни вечер, привычно звучала музыка, и Младший на каких только домашних танцах ни играл на своей скрипке. Прятал спальное исподнее в амбаре, чтобы можно было пробраться с рассветом домой, не попавшись на глаза Старшему, и урвать краткий сон восхищенного, а рилы все кружили у него в голове.

А раз музыку не записывали, раз жила она в воздухе, когда ее играли, а затем – где-то между пальцами и памятью, музыканты были ее хранителями. Со временем Младший Крехан накопил в себе столько музыки, что превратился в человека-сокровищницу, одновременно и скромника, и легенду, в ходячую энциклопедию мелодий, танцев, песен и сказаний, и в игре его была игра всех, кто играл до него – вплоть до туманного давным-давно.

Водились и другие струны. Был другой мастер танцев – Пат Баррон, чей отец был мастером танцев; тот однажды оставил свой дом, чтоб сходить поиграть да поучить, а вернулся назавтра стариком. И Пат сказал отцу, что хотел бы заняться тем же делом, что и он. Но перед тем, как вернуться домой, отец заложил скрипку в ломбард, объяснил сыну, где именно, и Пат первым делом добыл ту скрипку и с нею отправился в путь. Пат пел, танцевал и играл на скрипке повсюду. Играл “Начало дороги на Корк”, и “Священник в своих сапогах”, и “Мисс Маклеод”[60], и много раз приезжал он в Клэр, приезжал в ярмарочные и базарные дни, и на скачки, и на футбольные матчи, приезжал в “Фанни О Дэй” в Лиссикаси[61], играл в Фахе, играл в заведении, какое позднее стало “У миссис Кротти” на площади в Килраше[62], приезжал в Милтаун и играл для некоего Гилберта Кланси, тот был отцом Уилли[63] и сказал, что волынка помнит то, что иначе не вспомнить – давние времена бардов, – и что в их печали и радости обретался мир этот и мир иной.

И поскольку Клэр был самым что ни есть местом музыки, бродячий волынщик Джонни Доран[64] сел в свою кибитку и уехал прочь из Дублина, добрался до Милтауна и остановился там, и его-то как раз Уилли Кланси и услышал, когда Джонни взялся играть – стоя, на скачках на пляже Спэниш-Пойнт, коробка у ног. И весь день, вечер и ночь Джонни играл и являл чудо музыки, и стал тот случай легендой, аж все население Милтауна, и Муллаха, и Кри, и вплоть до Фахи заявляло, что присутствовало. А годы спустя, в последний день Джонни на этой земле, Уилли приехал навестить его на больничной койке в Дублине, и они вспомнили тот день, и Уилли извлек волынку и стиснул мешок, чтоб сыграли пальцы Джонни.

То, что Уилли Кланси жил менее чем в пяти милях от Младшего Крехана, не совпадение и не промысел. Оно витало в воздухе, я вот к чему клоню. Музыка была частью пейзажа, не чем-то из ряда вон. Много было хороших музыкантов, чьих имен толком и не знали. Годы пройдут, прежде чем я возьму в толк, что слышал Элизабет Маркам, ставшую Элизабет Кротти. Я слышал и Майко Расселла, и Тома Маккарти, и Мико Дика Мёрфи, Джона Джо Расселла, Пегги Хили, Солуса Лиллиса из Килмакдуана, Нелли Фокс, Ниалонов[65], Тимми Тома и Тони, Капитана, Мануса, Сисси, Джози – целую вселенную их – и видел, как Пендеры отплясывают сеты в гостях у Галвинов в Мойасте[66], когда воздух был густ от дыма и гремел от топота и все заведение одним махом подскакивало на шесть дюймов над землей.

Хотя тогда мы этого не знали, в то лето юноша Киаран Макмахуна[67] прикатится из Дублина в Клэр и отправится по дворам: зайдет через задние двери в мощеные кухни с открытыми очагами и без всякого электричества и посредством первого в стране записывающего устройства примется запечатлевать музыкантов. Здешние люди встретят его благоговейными почестями, предложат чай, какой не усладить и горами сахара, ветчину и жареный хлеб. В то лето он прибавит в весе на целый стоун, по его словам, потому что каждый раз, перед тем как удастся выпросить музыку, ему предстоял пир. А затем с природной застенчивостью тех, кто в чистейшем смысле слова был любителем и считал, что где-то есть музыканты получше и записывать надо их, осознавая, что они – носители традиции, какая передается через них, но сами они при этом остаются сдержанными и нисколько не тщеславными, не поддавались на уговоры иногда час, а то и два, но наконец, в сумрачном свете кухонь и гостиных, играли. И тою игрой призывалось к жизни иное время, время мастеров-танцоров и странствующих волынщиков; в их музыке был порог, который по-прежнему можно было переступить и оказаться на скачках среди песков Спэниш-Пойнта или погожими деньками на футбольных матчах у дорог, за полями и временами, и все еще пребывать там, где в теперешней игре Младшего Крехана и ему подобных вспоминалась душа народа, стук сердца этих мест и сотни лет музыки.

Чтобы послушать игру Младшего, мы с Кристи, как наступила тьма, сели на велосипеды. Влюбленному для пропитанья нужно немного, а мысли о том, что Анни Муни узнала его в церкви тем утром, хватало, чтобы сердце Кристи пари́ло, а глаза блестели. Он был хроническим оптимистом и, как я позднее обнаружу, патологическим романтиком. За то, что добавил он к этому старческий недуг сентиментальности, не мне его судить. Мы едва ль не всю свою жизнь бережемся от нахлывов чувств – я более не берегусь.

С музыкой в Клэр дело обстояло так, что никогда не знаешь, где она. Ни мест, ни времени начала как таковых не было. Места заслуживали себе репутацию из-за музыки, какая вдруг возникала однажды вечером и в памяти становилась легендарной, однако так же запросто можно было появиться у той же двери и увидеть, как какие-нибудь трое сидят в сумрачном безмолвии, и, словно в том смутно твоя вина, услышать от бармена: Слыхал бы ты, какая музыка тут была на прошлой неделе.

Без определенного места назначения, однако со знанием, что сердце этого музыкального края располагается к северу от Килмихила и к югу от Милтауна, мы жали на педали прочь из Фахи по дорогам тугим и изогнутым в лунном свете, словно кости. Мы видели серебристый путь и мерцанье фигур много дальше их яви. В щедрости добродушия своего Кристи приветствовал всех, вдохновляя этой неожиданностью немало встречных приветствий и немало приятных вечерков, слава Богу. В томной тьме витал дух праздника, и что-то расковалось в людях после лишений Великого поста.

У Креста Коммодора, где в кои-то веки Гриви не ждал в засаде велосипеды без фонарей, спешили вслед за прыгучим лучом ручного фонарика и слухом о домашних танцах стайки смеющихся девушек в звонких туфлях. В толкнутые плечом ворота выбежал на дорогу табунчик непривязанной брыкливой скотины, из тьмы во тьму устремившийся в приключения побега. Случайный автомобиль объявлял о себе и звуком, и светом задолго до своего возникновения, очи фар глазели на окрестную глухомань, ненадолго бросая рыжие плюхи лисьего взгляда, а затем оставляя все там, где нашли. Окна во всяком проезжем автомобиле потели, внутри битком пассажиров. С выписанной рукавом по лобовому стеклу аркой, тарахтел он посередь дороги – пасхальная вылазка на кутеж и привольный рулеж. Вслед тишь делалась еще тише, и в воссоздававшейся заново тишине иногда можно было уловить через долину одинокую музыку, сыгранную у дверей дома ни для кого, кроме ночи, концертину или, разок, деревянную флейту, – музыку, что странствовала от незримого исполнителя по-над полями. И странствует до сих пор, и среди всего, что я уже забыл, она жива.

Как и прежде, мы с Кристи восходили в горку пешком, а вниз скатывались привольно, и потому на подъемах выпадала возможность поговорить, а на спусках – избежать разговора.

– Расскажи мне еще, как она улыбнулась.

– Чего вам неймется?

– Я ее подвел.

– Пятьдесят лет назад?

– Да.

– Как?

Та история скользнула в глазах у Кристи, но не из уст его.

– Скажите как.

– Хочу ее прощения.

– За что?

Он склонился к велосипеду, собрался оседлать его.

– Я разбил ей сердце. – Оттолкнулся и устремился, обгоняя меня, вниз с холма.

Словно открылся неистощимый их кладезь, звезды всё возникали и возникали. Небо сделалось громадным. И пусть не видать его, море можно было учуять.

Под привычным предлогом промыть горло от велосипедной пыли мы отправились в заведение к некоему Пейну. Там застали воскресный сход, кого-то уговаривали поиграть на вистле. Мы остались на сколько-то, попили из бутылок. Когда собрались уезжать, музыканта все еще уговаривали. Тогдашняя данность: музыканта из Клэр трудно раскачать, а остановить невозможно.

У Маккарти была толпа и распевание, там мы приняли, как выразился Кристи, по капельке, и вскоре мне показалось, что Кристи сам готов разразиться песней, но тут нашлась скрипка и, поскольку это бесспорный факт, что женщины живут, чтобы танцевать, объявили сет, и женщины разбились на пары. Они кружились и притопывали, отплясывали друг с дружкой в некрепких объятьях, взгляды отвлеченные, ступни – природный часовой механизм, ненадолго освобождающий их от всех тягот и забот, впускал в то иное, откуда берет свое начало любая музыка. Женщин Кристи обожал без всякой утайки – и без всякой утайки показывал им это, и от такого поведения не только не в своей тарелке чувствовал себя я, но и терялся. Женщины улыбались – или смеялись, или отшучивались в ответ, и никакого дальнейшего. Не уверен, что дальнейшее вообще предполагалось.

У Куни музыки не было, но вроде бы ожидалась позднее. Заглянуть и сразу уйти, не пропустив по одной, было б неучтиво. Миссис Куни за стойкой улыбкою своей могла б затмить и епископа, сообщил ей Кристи.

Затем мы взобрались на велосипеды и слезли с них через пятнадцать ярдов – попытать счастья у О Коннора, где правила хорошего тона были те же и где на табурете у стойки Денис Духан, предтеча грядущего, зарабатывал себе на жизнь собственной популярностью. Духану перепала часть небольшого приза в Лотерее[68], а поскольку удача, подобно проказе, передается через прикосновение, Денис за небольшую мзду позволял себя потрогать. Кристи заплатил ему три пенса, получил за это пять секунд и тут же почувствовал себя везучим.

Младший Крехан обретался, вероятно, у О Коннора, иногда бывал у О Ниалла, говаривали, что играет он и у Молони. Но в тот вечер ни в одном месте, когда мы там оказывались, его не находилось.

Пабы, последовавшие за этими, слились в ту ночь воедино и растеряли имена. Во многих была музыка, всю ее играли облаченные в костюмы люди, пылкие, великолепные и в тщеславии или позерстве не замеченные. Музыкантов от публики не отличишь, пока не возьмут они в руки инструменты, – вот что загадочно. Смотрелись они как сельчане, приземленные люди земли, застенчивые, неброские, курили папиросы и желали безмолвных или же малых бесед над пинтою, без всяких свидетельств своего дара. Никакой явной тяги брать чехлы с инструментами с подоконника, где те были навалены, не выказывали – покуда не брались за них. Дымный темный угол занюханного паба забывал, что расположен в тьмутаракани. Делался он средоточием внимания, центром, а мы – сообществом, сгрудившимся у столов, где за брошенными окурками, дымившимися в пепельницах, и пинтами, замершими в полуплеске, две скрипки, флейта и концертина растягивали время так, что было оно разом и теперешним, и многовековым.

Не вся музыка выходила великолепной – но не для Кристи. Его она трогала, а бывало, когда завершался какой-нибудь рил и начиналась джига, я слышал его Вот молодец-то и Ага или громкий хлопок.

Когда музыка завершалась, музыканты опускали инструменты, брались за стаканы и возвращались к своей привычной застенчивости, однако подпуская блеск в глазах, когда встречались они взглядами друг с другом, – молчаливое признание, как мне казалось, не столько того, что они сыграли музыку, сколько что они при этом присутствовали.

Стоило музыке прекратиться, как тут же вновь включалось время – с воспоследовавшей осадой бара, и я становился свидетелем тому, как Кристи проталкивается к стойке, а также его беспомощной щедрости при покупке всем окружающим портера, стопок, портвейна, минералок и папирос в довольно уверенной попытке избавиться от денег.

Проталкиваясь обратно сквозь толпы, держа напитки на высоте головы, словно нечто возносимое или спасаемое, он обзаводился дюжиной новых друзей. “Люди тут чудо”. Неудивительно, что во всех пабах он тут же завоевывал популярность и обязан был вернуться туда – да поскорее. Женщины двадцатью годами младше него сообщали ему, что он продувная бестия, но, говоря это, хохотали. У Бурка нам сказали, что Младший Крехан играл вот только что. Ох вот уж играл так играл. Но поднимавшийся занавес зари и достигнутый предел человеческих сил возобладали, и в ту ночь мы далее не продвинулись.

Наконец выбравшись на улицу к велосипедам, мы оказались в том самом знаменитом месте – моргая-и-чеша-в-затылке Невесть-Где, посреди глухомани западного Клэр, океан совсем рядом, гремячий. К тому времени я б уже поверил, что мать моя простила меня, что Анни Муни действительно улыбнулась, а в грядущих днях ожидало счастье, какое обретается лишь в сказках.

* * *

Вероятно, пойманный врасплох Шалопутным юнцом из колоний, Юнцом-менестрелем и Келли, юнцом из Киллейна[69], вдохновленный обществом улыбчивых женщин, близ и поодаль, а также со все еще не выветрившейся чуточкой Духановой удачи Кристи предался горячечной грезе, и по безупречной логике тех, кто без ума, мы вернулись в Фаху на Церковную улицу – к лавке аптекаря.

Птицы пробудились, но улица еще спала. Первые лучи солнца снимали бледную шаль речного тумана. Словно бы заговорщицки, пейзаж был воистину писан. Не вполне понимал я, что замышляет Кристи. Помню, мы оставили велосипеды у церковной стены, и зашагал он своею походкой, обогнав меня, грудь колесом, через улицу. Кристи, литая глыба человеческого чувства, кратко сглатывал и сиял очами – как человек, решившийся на тактику “всё или ничего”.

– Стойте!

Отдам себе должное. Я выкликнул Стойте! не потому, что знал о том, что́ сейчас произойдет, и не потому что постигло меня озарение или предчувствие, и даже не потому, что знал: необходимо покаяться во лжи до того, как Кристи бросится действовать, а потому что катастрофа – она в воздухе и в крови у человека за миг до того, как ей случиться, и рок размыкает человеку уста, поскольку О боже, ну начинается.

Кристи уже встал в позу, какую принял давеча у Кравена, – запрокинул голову, кулаки вниз – и вот запел. Он исполнял ту же самую печальную любовную песнь, закрыв глаза и во все горло, на что пес Нолана из Ноланова двора отозвался тихим скулежем, словно знал: пусть нужда человеческая в музыке одновременно и таинственна, и повсеместна, улицы Фахи этой частоты не слыхали, и были в ней тарарам, рира[70] и опасность. В тиши утра после Воскресения песня получалась еще громче, покатый склон Церковной улицы – словно перекошенный зевок, лавки и домики – нестройная шеренга, изогнутая запятой, замершая под небесами и опаловыми, и розовыми, – картина подлинного земного покоя или к нему очень близкая.

Кристи пел песню витринам Аптеки Гаффни. Я стоял чуть поодаль, словно тот, кто держит под уздцы лошадей.

Не могу сказать, хорошо ли он пел, могу сказать, что пел громко – уж точно громче, чем кто угодно, исполнявший любовную песнь на улице этого или любого другого прихода в Клэр. Пел, закрыв глаза, но прицельно, по-священнически вскинув лицо. В уме видел он ее. В этом я не сомневаюсь. Если бы въехали вы в Фаху в тот миг, если б вошли с того или иного конца в спавшую деревню, в милости и покое едва-едва рожденной рассветной зари, двух автомобилей и перевязанных пачек газет у почтовой конторы, вы б услыхали его – и тоже не усомнились бы. Зажмурившись, напрягши все жилы на шее, в бурлившем поту от темного пива и с полоумной пеной у рта, он голосом своим придавал ей бытие и силою древнего пыла, портера и повеленья старой песни так же и видел ее. Ту ли Анни Муни многолетней давности, или же ту, что из церкви Святой Цецелии прошлого утра, сказать не могу. В любви я не был даже любителем и в чувстве, способном уцелеть в глубинных потоках времен, не смыслил нисколько.

Но, думаю, пока пел, он был зачарован вымыслом и на тонком фундаменте лжи, что она заметила его в церкви, признала и улыбнулась ему, подобно всем влюбленным мужчинам, быстро возвел розоцветность соответственно своей надежде: как после Пасхальной службы Анни Муни заторопилась в аптечную лавку, с лихорадочным сердцем перевернула картонку “Закрыто”, не веря свидетельству глаз своих: Он ли это действительно? Как же смог он найти ее? Как поспешила наверх, на площадку лестницы, решительным шагом, в главную спальню, чтоб сесть на жемчужную кромку шенильного покрывала и следить сквозь вуальную сокровенность тюлевой занавески, как Кристи с каким-то юношей вышел из церковных ворот; как ахнула она непроизвольно – глаза ее не обманули, это действительно он (и десятилетия не пригасили его капитанской бычьегрудой красы); как щеки ее зарделись, ущипнутые воспоминаньями, а правая рука вознеслась к груди; как остаток дня прошел кувырком; как позднее сидела она, прямая и учтивая, ведя скучные, не умягченные подушками досужие разговоры с далекими родственниками мужа, аппетита не имея, во рту металлический привкус, ум изрезан серпами вопросов; как вернулась домой рано вечером, поискала утехи средь аптечных порошков, укоряя себя за глупость, когда открыла рот в девичьей попытке выпустить бабочек, щекотавших ее изнутри.

Все это, предполагаю, воображал Кристи, пока пел. Сюжеты дешевых любовных романов известны даже тем, кто сроду их не читал, а серенаду обожали достаточно, чтоб превратилась она в клише, прежде чем отправиться на свалку этого мира.

А теперь вот Кристи брал быка за рога.

Отдаваясь этому сполна, он вырос на пару дюймов. О тех двух дюймах он не подозревал, но есть они в каждом из нас, свернуты в кошеле сердца. Он воображал расстройство Анни и явился его облегчить. Вот что понял я. Объявить о себе. И, поскольку не был я неуязвим перед его чувством, из-за странствия сквозь звездную ночь, а выпивка и греза далеко увели меня от себя самого, или от того, что далее станет пожизненной слабостью к красивым словам и минорным аккордам, думаю, я поверил не только в то, что беда минует, но и что тактика Кристи – самая подходящая. Через миг отдернется занавеска, в верхнем окне появится Анни Муни, вскинет руки к губам, беспомощная перед столь неприкрытым признаньем и балладными жестами солнечных дней века семнадцатого.

Не любителем серенад был пес Нолана.

Не любитель их, как оказалось, и пес Бурка.

И Клери. И Райана.

Традиционно было и это, однако в Фахе добавились петух Кланси, куры Хайеса, а следом, погодите-ка, осел Хели – на полуакре за скобяной лавкой. Сказать по правде, мало кого в тварном мире можно было б счесть поклонником жанра, и, пусть пение вовсе не было ни пьяным, ни буйным, вскоре зверский хор уже лаял и блеял, а деревня пробудилась ото сна, космы торчком, взор вопросителен, как у обокраденных.

Кристи не было дела. У старых песен есть неоднозначное достоинство обилия куплетов, и Кристи жарил вплоть до самого конца.

Клери открыл парадную дверь.

Райан открыл заднюю и заорал на собаку. В окнах появились лица, двинулась занавеска у Моны Райан. Но не та, что над лавкой аптекаря.

Страж этого спектакля на Церковной улице, я был уверен: того и гляди появится Анни. Пусть даже чтоб чем-нибудь кинуть. Но не впервые и не в последний раз ставка уверенности не сыграла – занавеска не шелохнулась ничуть, а песня закончилась.

На парадном своем крыльце хмурился Клери и в порядке оценки бросил свою фирменную фразу: “Спасибо те, Господи, за малую милость” – большие милости Фахе были неведомы.

Возвращаясь из страстного далека своей песни, Кристи открыл глаза и взглянул на окно Анни Муни. Мне не хватит мастерства, чтоб описать выражение у него на лице. Он отвернулся от аптечной лавки и взялся за велосипед.

– Может, ее нет дома, – молвил я и, чтобы несколько смягчить сокрушительность мига, внезапно заговорил быстро и, как всяк, кто сталкивается с таинством другого человека, взялся приписывать Анни свои чувства и повадки. – Может, она застеснялась. Может, собралась спуститься, а тут увидела, что двери открываются. – Полный рот “может” исторгнул я. Мы вели велосипеды прочь по Церковной улице. Подобно Батту, болтливому бочонку-барристеру графства, я завершил свою речь так: – Много есть правдоподобных причин.

– Ничто в жизни не правдоподобно, Ноу, – произнес Кристи. Глаза, в которых ожидал я увидеть горе, – синева средиземноморского июня, и я осознал, что, в отличие от тех из нас, кому досталась надежда единственного размера – худая, надежда у Кристи была достаточно обширная, чтоб пережить крах первой попытки. – Она меня слышала, – объявил он. – Но так запросто не простит. – Он перекинул ногу через седло. – Я б не простил.

С силой нажал на педали, я тоже – и мы покатили мимо кузни и прочь из деревни, оставляя позади оперные подмостки, исполнение любовной песни и историю, какую, нет сомнений, рассказывают по сию пору, расцвеченную до сказки, шестьдесят лет спустя.

19

Возможно, существовал и Пасхальный понедельник, у меня нет ни доказательств тому, ни воспоминаний. Я наверху не вылезал из постели. Кристи – в ком сон оказался побежден болями, какие Господь наш вправляет в кости старикам, чтоб Вечный Покой показался им привлекательным, – через час встал и подался невесть куда.

Суся и Дуна отправились на выгон, где по случаю праздника происходило возобновление игр между Булой и Фахой. Под эгидой гэльского футбола соперничество между приходами вышло из берегов, и в теплой млечной бане апрельского света здоровенная часть населения могла отправиться на поле Малви и насладиться причудами навесных бросков и гомерическим зрелищем мужчин, тузящих друг друга. То была игра грубая и резкая и поклонников снискала она себе немало, особенно среди священства. Годами ранее злодей Отец Салли, возможно зная, что обречен на геенну, добыл себе земное бессмертие, учредив Бессменный Кубок Отца Салли; водились где-то и медали, вот только найти б их. Наслаждаясь оживлением соперничества и стуком крови, какого не случается с ними в церкви, священники появлялись после десертного желе – некоторые навещали сарай Мулви под жестяной крышей, служивший тогда раздевалкой, в горчичном воздухе втираемых мазей хлопали в ладоши и произносили проверенное временем напутствие: Ну, погнали, мужики.

И впрямь были там мужики. Юнцов ни в одной команде не водилось. Англия и Америка умыкнули молодежь в самом расцвете сил и опустошили приходы от всех, кому между семнадцатью и тридцатью, – эта истина делалась очевидна, стоило глянуть на Старших, трусивших по полю в коротеньких шортах и юношеских фуфайках, стискивавших грудь. Тем не менее то был поединок между Фахой и Булой, и, как только вбросили мяч, игроки позабыли о своей ветхости. Выказывая врожденную любовь к буквальному, они метили голосом свои метки[71], приветствуя друг друга по-спартански – ударом по ребрам. В счет средств на приобретение собственного поля – средств, кои, как и все прочее, ожидались из Дублина, – Мулви предоставил в пользование свое поле и позволил вкопать ворота, но не видел причин, с чего б не пастись там между играми его скотине. В итоге земля изобиловала лодыжколомками, отскоконепредсказуемостями и точечными плюхами-помехами голландской породы.

Пытаясь повысить статус игры и вторить беспроводным комментариям по “Радио Эренн”, Томас Налли задействовал мегафон и носился взад-вперед вдоль кромки поля, транслируя профахскую версию происходившего. Дабы не позволить обойти себя в борьбе за власть над действительностью, Була выставила с мегафоном Брофи, и тот занялся тем же – носился взад-вперед вдоль той же кромки поля и описывал те же события обоймами слов в превосходных степенях, однако с пристрастностью столь пылкой, что глазам своим публика не верила.

В длинном черном пальто и широкополой шляпе поэта, сцепив руки за спиной, вдоль поля расхаживал Феликс Пилкингтон, и взлетали дрозды бровей его туда и сюда. После очередной жесткой игры одного буляка Феликс Пилкингтон останавливался, вскидывал руки и восклицал: “Дивными мечен ты, гнусный свин!” и “Бычий хрен!” – для тех, кто предпочитал длинноволновой репортаж.

В этом году земля от жары сделалась жесткая, а отскок высокий, доложил Дуна. Стоило команде Булы вырваться вперед, она применила низменную тактику – загнать мяч в реку, чтоб сохранить за собой первенство, но на стражу поставили двоих непотопляемых Келли, те нырнули, плеснули и без проволочек вернули мяч на поле, сказал он. Судья, мученик по имени Туахи, прибывший на велосипеде и надеявшийся отправиться в обратный путь так же, располагал двумя наручными часами, был единственным арбитром времени и, сколько б ни потребовалось его, всегда намеревался привести игру к справедливому завершению вничью. “Две стороны одной медали”, – поспешно приговаривал он всякий год, разгоняясь на своем велосипеде и улепетывая сломя голову от многочисленных разгорающихся диспутов.

Говоря все это, я имею в виду, что обычная жизнь продолжилась. После полудня июльское солнце, сияющее в воспоминаньях дедов наших, стояло апрельскую вахту на поле Мулви. На три месяца опережая традицию, Хики из Милтауна стер пыль со своего фургона с мороженым и встретил толпу трехпенсовым предложением ванильного, спрыснутого чем-то, что, судя по бутылке, было клубникой. В горячке матча и с ощущением жадного солнца на коже, мягкой от дождя и солнцем не тронутой, болельщики обоих приходов порозовели, словно лосось. Буляки, развлечений коим доставалось меньше, отирались в Фахе, и так же, как лезли они без разбору, когда б ни случалось пари, или игра в бинго, или заход на карты, применяя натренированные навыки жульничества и подлога, чтоб забрать призы с собой, искали они в соседском приходе любой поживы.

Случай с пением на рассвете не обсуждался вплоть до завершения игры, когда пробрался он в беседы – сперва у Бурка, посредством Китти Мид, коя с живостью, педантизмом и театральными паузами описала Димпне Феннел то, чего не видела сама, а та, в пересказе для Кисси Кахаси, добавила изыск: Кристи, мол, пал на одно колено и сорвал с головы соломенную шляпу.

Встав на ноги, всякая достойная история обретает самостоятельную жизнь и способна двинуться любым путем, каким пожелает. А вернулась в дом Суся с такими подробностями: Кристи выкликал-де имя Анни, стучал кулаком в дверь к аптекарю и рыдал в оконное стекло, – какие эта байка, подобно чаду с сопливым носом, могла подцепить где угодно.

Штука же в том, что байка эта была живая и бодрая, и пусть Сусе хватало ушлости, чтобы ничего не говорить по возвращении домой, в тот вечер история продолжила свое несказанное бытие в остекленелом взгляде Суси вплоть до чая и в отчетливом “Не беспокоить”, какое читалось в том, как она разгладила бумагу и макнула перо в чернильницу, чтобы сочинить эпистолу в Керри.

20

Неким механизмом сердца, какой не умел я тогда объяснить, как не могу объяснить и поныне, когда мама упала вторично, я счел себя в том виноватым. Мне было двенадцать. Я находился рядом с нею в городе. Отправились в поход за брюками. Я тогда сделался личностью прохладной и отстраненной, коей свойственны были не насупленность, а безмолвие и отчужденность. Мой тогдашний недуг куда более распространен, чем принято считать, меня страшили люди – и моя же чужесть. Так вот, я был рядом с нею, но с нею не вместе. Мы вышли из лавки на Харкорт-стрит.

– Ой, – произнесла она. И только. Малейший плеск звука, она бы сглотнула его, если б могла, чтоб не оскандалиться на улице. Я глянул на нее и то, что увидел, никогда не забуду. Глаза у нее сделались словно бы в целлофане, что-то вошло в нее и заслонило мир, мама выставила вперед слепую руку, чтоб вернуть себе уверенность и, может, дотянуться до меня. Но уже падала. У тебя мама падает. И всякий раз, проигрывая в памяти тот миг, не можешь толком поверить в простоту этого, в необъявленный приход беды в обыкновенный день на обыкновенной улице, и всякий такой раз совершаешь действие, какого не совершил тогда, чтоб ее спасти, там случилась лишь дрожь, лишь судорога помощи, какая есть в самом сердцебиенье человеческом, но в воображении своем ты это делаешь – отпихиваешь в сторону дурацкое смущение свое, протягиваешь руку, какая не спасет ее от падения на тротуар, однако успеваешь дотянуться и, может, даже прыгаешь вперед и всем телом своим смягчаешь падение, чтобы упали вы вместе с матерью на холодный безразличный бетон Харкорт-стрит и не слышно было вот этого хрусть от маминой головы, “хрусть” такого резкого, лютого и нежданного, что в тот же самый миг желудок у тебя скручивает и тебя тошнит в зверских корчах, словно выкачивает мерзость в тебе из того места, где, как сам знаешь, она всегда водилась, и ничего ты поделать не можешь, потому что теперь вот оно, так устроен этот мир, твоя мать упала, тебя рвет, но ты при этом вытягиваешь шею так, чтобы не замарать своих новых школьных ботинок.

Всякий раз мама не говорит просто Ой и затем падает наземь. Но именно так и случилось. Я не бросаюсь спасать ее. Я не спасаю ее. Она падает. Меня тошнит. Долго-долго всё только так и больше никак. Позднее я стану думать, что в тот самый раз явились ангелы. Поскольку, пусть мама и не шевелится, пусть я отвожу взгляд от желтоватого выплеска моего припадка и вижу, что мама неподвижна, она не мертва. Ее нужно спасти. И над ней склоняется какой-то мужчина и смотрит на меня, не устремляющегося к ней, затем вновь глядит на нее – в том медленном и безмятежном времени-грезе, каким облекается катастрофа, когда в обыденном разверзается брешь, а мост через нее покамест не переброшен.

Мама не умирает. Вернувшись домой из больницы, она не могла ходить, но это, вероятно, восстановимо. Чтобы избавить меня от позорного чувства, что ее падение на моей совести, и вернуть ей полное здоровье, я берусь за продолжительные ночные торги, которые воплощаются в молитве.

Когда у мамы начинает отниматься речь, я осознаю, что одних молитв недостаточно.

21

Не было причин предполагать, что хорошая погода пришла только на Пасху, но если бы все, что люди делают, объяснялось логикой, история этого мира была б сюжетом незатейливым. В Фахе предполагали что угодно. Ну не красота ли, что дождь прекратился на Пасху? Благословенность оставалась не только в повседневном словаре, но и в действительности. И потому, когда то же самое солнце встало и во вторник, то же полотно синевы растянулось над рекой и придало траве майской зелени, люди, жившие по погоде и в ней же, ощутили безмолвный подъем в сердцах своих и благодать, какая в моем сознании связана с тем самым старинным словом – дар.

Нечто даровано. Немногие отваживались говорить это без обиняков. Возможно, из-за все-еще-не-разъеденной веры в близость неведомого – и неведомого со зловредной прожелтью к тому ж, – люди не дразнили беду, заявляя о благе. У сказанного вслух есть сила, человека высоко на коне легко с него сшибить, и говорить Мы благословлены никому не хотелось.

Но оно ощущалось. Едва ль не во всякий год пяти дней солнца уже было достаточно, чтобы лето в Фахе считалось хорошим. А когда мы с Кристи отправились по окрестностям с подписным листом, то не встретили ни одного человека, не оживленного светом и теплом. Для некоторых, разумеется, благословенность есть грядущее проклятие. Не к добру это вовсе – такая погода. И, словно держа свои карты поближе к себе в игре с противником хитрым, коварным и незримым, Морин Тохилль, Тимми Хайес и им подобные выступали в духе противоречия: Долго это не продержится и Мы еще поплатимся, блефом подначивая Вседержителя показать свои карты и предоставить солнцу сиять – просто назло им.

Ощущение новизны с прибытием электрических бригад удвоилось. Фаха – не тот приход, какой посещают чужаки, а наезжающие, как правило, просто заблудились или ищут фамильные надгробия, а потому вид “фордсоновских” фургонов, небольших бригад мужчин – наготове, бодрых и уверенных – придал воздуху остроты и чувства того, что происходит нечто всамделишное.

Как и у всего, что следовало после семи дней творения, у работ имелось расписание. Подтверждение автографов на подписном листе, предрешенный результат, расстановка точек над “ё” и птичек на “й” в соответствии с веленьями штаба – все это предстояло завершить перед тем, как воздвигать столбы. Кристи полагалось обеспечить согласие и доставить его в Окружную контору, где документ запрут в обитый железом ящик как письменное свидетельство, если вдруг случится то, что Харри Спех поименовал отступничеством. Но к тому времени, когда прибыли бригады, в бумагах все еще оставались пробелы. Волынить – тогдашняя черта человеческой природы, и те, кто вечно жил Последней Минутой, обнаруживали, что за проволо́чки не только нет кары, но случаются и подарки, не достающиеся тем, кто все делает вовремя. А поскольку вовремя в Фахе не случалось ничто и никогда и, как и во всех удаленных уголках, где незначительность уравновешивали посягательствами на мелкую власть, во времена, когда всяк был при своих часах и заводил их вручную, Консидины опаздывали больше Клери, а те опаздывали больше, чем, прости господи, О Малли, когда в ответ на предложение второй и третьей чашек чаю отвечали: Чего торопиться-то? – то причины для спешки отыскать получалось с трудом, а нужда поспеть к сроку считалась не более чем условностью.

Не впервые и не в последний раз прописанной процедурой пренебрегли, бригады уже были в полях, а ямы для столбов уже рыли, пока рассветные птицы отдыхали от своих хоров. Фургоны – один, второй, а теперь и третий – проезжали мимо открытых дверей, создавая первый автомобильный шум и подымая облака пыли на окольных боринях[72], где заросли куманики и терна вскоре облачились в светло-бурые подъюбники несмываемой грязи. Столбы, нарубленные в Финляндии, несли с собой заморский дух, и когда десяток их провезли мимо на тужившемся грузовичке, сосновая чистота их исторгла аромат креозота, и в приходских умах он на время стал запахом электричества.

Люди выходили поглазеть на проезжавшие фургоны и грузовики. Бабушки усаживались на улице в креслах, поджидали дальнейший транспорт, а долетавшие новости, что какой-то фургон переехал курицу Дилли Конуэй или на три мили от дороги отогнал скотину Хонана, придавали еще большей достоверности духу перемен и той правде, что приход и впрямь стоит на некоем пороге.

По тому, как все это происходило, – без порядка или договора, один человек предлагает, другой отвечает Ладушки, лошадей привлекали к тому же неустанному и неоплачиваемому труду, как заведено это со времен Потопа, Шон Конати привел двух тяжеловозов к дому Уэлана, чтобы тащить бревна, Матти Кин пригнал с той же целью еще одну лошадь к Райану, и ни Шон, ни Матти под это не подписывались и оплаты не ждали, но считали это своим вкладом, потому что Как же нет-то? потому что, вопреки тому, что старик в серый вечер, случается, впадает в раздумья о печальнейших днях мира сего, – ясно, что доброта есть штука врожденная.

Кроме того, Шон, Матти и прочие в равной мере заразились тем самым энтузиазмом и верой, что стали они деталями общенационального локомотива, и локомотив этот прибыл в Фаху, отправившись в путь едва ль не целую жизнь назад. Стране и сорока лет еще не исполнилось, и усталости среднего возраста с ней покамест не случилось.

И вот, пока мы с Кристи совершали обход, устраняя пробелы в подписном листе, кругом царила электрическая суматоха. Кристи никаких признаков неудачи, постигшей его рассветное пение у дверей Аптеки, не выказывал, а я, в силу прыщавой паники перед неловкостью, темы этой не касался. Решил применить Дунин метод обращения с катастрофой – делать вид как ни в чем не бывало. Давалось это нелегко. Произошедшее не только преследовало меня – оставаясь не произнесенным, оно ширилось, крепчало и, вероятно, доказывало теорему о воображаемых числах: воображение куда масштабнее действительности. Когда мы вели велосипеды или заходили в дома и выходили оттуда, я все косился на Кристи. О чем он думает? Принял ли поражение своей тактики и решил ли оставить Анни Муни в покое? Искупило ли неким манером пение какое бы то ни было зло, ей, по его мнению, причиненное? Греясь на солнце, вопросы плодились, и когда полуденный пот заструился с наших лбов и мы прислонили велосипеды к изгороди Учителя Куинна, философский подход Дуны пришлось отставить.

Мы оказались в пропеченном ближнем углу поля с видом на долину. Кристи уселся на свой пиджак, откинулся, опершись на локоть. Пусть и крупный он был мужчина, имелся в том, как он устроился, прирожденный покой. Это я заметил в основном потому, что меня этот покой избегал. Непросто сесть наземь и смотреться естественно – и чтоб не казалось, как в моем случае, что промахнулся мимо стула. Кристи лежал, устойчиво и свободно, а я тем временем развязал узелок с яичными сэндвичами.

– Вот.

– Прекрасно.

Ел он так же, как и обычно, – с душою. Я же высматривал бессчастье в любви. Высматривал муку сердечную, печаль или упреки к себе – или унылый аппетит покаяния. Но не заметил ничего подобного и чуть погодя решил подойти к вопросу по-фахски, то есть очень окольно.

– Хороша была музыка вчера ночью.

– Хороша.

Я позволил птицам устроить интерлюдию. На срочном своем конклаве пели они, обезумев, одна половина пыталась убедить другую, что пришло время плодиться.

– Младшего Крехана, правда, ни следа, – продолжил я.

– Ну.

– Ну.

– Но мы его еще услышим. Не волнуйся.

– Да. Не буду.

Не могу сказать, что меня обучали тому, каково это – прозревать женщину в уме мужчины, в чем или, вернее, где можно подмечать ее – на устах ли, во плоти ли щек, в морщинках ли в уголках глаз или же в самих глазах, таких синих и глубоких. Как это произошло, точно сказать не могу, но вскоре понял, что она здесь, и, словно лосось, что подымается по рекам внутри Кристи, она б выскочила у него изо рта, подожди я еще немного.

Солнце пекло, придавая воздуху испанистость. Возвращавшиеся ласточки наверняка усомнились в верности координат. Пение птиц было заполошным, да и только. Пусть день уже выдался теплым, а небо оставалось безоблачным, люди по-прежнему жгли огонь ради стряпни, бледный торфяной дым стоял невысокими плюмажами над печными трубами и недоумевал, куда девался ветер. Смотрелось это словно во сне – если случалось вашим снам переносить вас в идиллии. Внизу, в долине, виднелись окрестности Килмака и Корри, дивные всхолмленные поля семейства Муррихи, скверные болотистые – семейства Мурфи. Коровы растерянно взирали на испарившиеся лужи, отвердевавшую почву и траву, что становилась слаще, высасывая солнце из небес. Такое почти удавалось услышать.

А поскольку старикам более незачем подчиняться закону времени и потому что память растворяет его, я могу быть там по-прежнему. Сидеть в траве на нашем скромном пикнике в дальнем углу поля Учителя Куинна, ощущать, как солнце лупит сверху, и понимать кое-что о покое того затишья, когда начинает брезжить в человеке нечто, – пока не само понимание, ничего такого, что твердо или уверенно, подобно мысли, но случается так, что и не осознать его, и лишь за многие годы и мили оттуда вдруг настигает, что именно тогда, именно там коснулась тебя вечность, не меньше, что уловил ты чувство места, какое было до тебя и останется после, но содержалось и то и другое в том самом миге. Птицы, садившиеся и взмывавшие поодаль, – те же самые от начала времен и во веки веков, и ты сам в веках этих, сидишь на сухой траве в поле на холмах в Фахе, осознаешь, что вся твоя жизнь – миг, знаешь это как есть и тем самым понимаешь нечто о глубокой дремоте полей, об улыбке весны и о том, что за благодать это – когда падает солнечный свет.

Терпение – труднейшая из добродетелей. Дольше держаться я не мог.

– Вы хорошо пели. Вчера ночью, – вымолвил я наконец. – Возле Аптеки.

Кристи огладил бороду ладонью. Замша лица его сморщилась.

– Ну не знаю.

Я уже решился, а потому чего ж не дожать.

– Вы так и собирались? Спеть для нее? Для миссис Гаффни. Вы это хотели проделать? Все удалось? Готово дело? В смысле, на этом всё?

– Нет. Нет. Этого не хватит.

– Почему?

– Ну-у. – Он кратко поглядел на неприкрытую правду перед собой и сказал: – Потому что, как я тебе говорил уже, я разбил ей сердце.

Встретиться с ним взглядом я не нашел в себе сил. Откусил хлеба.

Вот в чем штука с Сусиным хлебом: откусывая от него, откусываешь от всех стихий – от земли, воздуха, огня и воды, и пока рот справляется с зернистой сухостью, слипающейся в комок влагою сливочного масла, пока осознаешь, что алхимией пекарства комок хлеба во рту больше того, чем он казался в руке, жуй дальше, и теперь уж ничего не поделать, ибо ты получаешь личный практический опыт того, что Дунс Скот[73] назвал Этостью, продолжай жевать, – плотной твердой массой неопровержимого, – некоторое время сказать не удастся ничего. Можно отмахнуться от пары сонных пчел, согретых до пробуждения и обезумевших на раннем кокосовом духе дроковых цветков. Можно исторгать тихие горловые звуки, тем самым обозначая, что заговоришь того и гляди, но пока ешь черный хлеб Суси, продолжай жевать, рот у тебя заткнут сущностной материей, на примате своем настаивает она и, подобно самой жизни, отчасти насмехается над тобой, а отчасти сообщает: Отнесись ко мне всерьез, поскольку иначе способна тебя удушить. Вот я и помалкивал некоторое время.

Кристи перевалился на бок и извлек помятую папиросную пачку. Выколотил себе папиросу, покатал в ладонях, не сводя глаз с Учителева поля. Поднес папиросу к губам и скорее наитием, нежели намерением похлопал по карману пиджака на траве рядом с собой. Спички у меня имелись, я чиркнул одной, дым заволок лицо Кристи и придал ему тот вид, какой бывает у курильщиков, когда их мысли кажутся зримыми и распахивается дверь к сокровенному.

– Как?

Он затянулся папиросой, посмотрел, как улетает от него дым.

– В церкви Святого Михаила, в Сниме, графство Керри, я бросил ее у алтаря.

22

С ответом я не нашелся.

Во всяком случае, мне в голову не пришло ничего. Сказанное осело у меня в мозгу и размело всё прочее. Теперь-то оно казалось очевидным, но прожил я тогда недостаточно и не понимал: существует неистощимое множество способов рассказать одну и ту же историю, история же прорухи человеческой бесконечна, однако таковы же и человеческие начинания, и пролегает меж ними многое житье. Не знал я и того, как человеку постарше необходимо обустраивать того себя, что помоложе, внутри, и первый возникший у меня отклик – неизреченное неистовство, рожденное попыткой примирить в представлениях моих того Кристи, кого, как мне казалось, я успел понять, с человеком, способным бросить любимую женщину у алтаря. Вспомним, что был я тогда сплошь абсолютами и идеалами, нигде не странствовал, знаком был с полудюжиной людей, а толком – ни с одним. И потому, не владея никакими подробностями, я, что называется, поспешил с выводами и встал с вязким чувством, что Кристи валится с серебряной лестницы моего почтения.

Мне предстояло осознать, что по-христиански вести себя, вероятно, способен лишь Христос. Во мне же заварился желчный суп разочарования. Я отвернулся, поднял велосипед и покатился вперед, не оборачиваясь, блистая на солнце, – худосочный фахский вариант рыцаря наших дней, нес на себе почетный знак обиды, нанесенной Анни Муни с полвека назад.

* * *

В последующие несколько дней Кристи в своем личном искуплении не продвинулся. Подобно тому, как, сидя над шашечной доской, Дуна закладывал большие пальцы за помочи и слегка оттягивал их вперед, обдумывая следующий ход. От меня помощи было мало, что в переводе с милосердного означает “никакой”. Мы продолжили заниматься подтверждением подписей и, будто запечатанные в нерушимой сокровенности мужчин, некоторое время не произносили ни слова ни о миссис Гаффни, ни об Анни Муни, ни о разбитых сердцах пятидесятилетней давности.

Но во всяком приходе у историй свои ноги. Пусть средства связи по-прежнему оставались в зачатке, их изобретение уже казалось избыточным, поскольку зачастую, когда ступали мы на чей-либо каменный порог, у меня возникало чувство, что история добралась сюда прежде нас. В трепетном биенье занавески была она, когда прислоняли мы велосипеды, и в пытливом взгляде хозяйки дома или старшей дочери, вытиравших руки о кухонное полотенце и выходивших к нам из домашних теней, читалось: А, так вот он, значит.

Всё Кристи принимал с неизменным своим радушием и теплом. Не выказывал никакого осознания моей холодности и представлял меня словами: “Этот человек вам знаком”. В ответ на это зачастую слышал: “Я знавал отца его и деда его”. Таким вот манером, простым и старым, как сама природа, я оказывался вплетен в ткань Фахи. Хотя по временам попадалась нам троица упрямства, неуступчивости и откровеннейшей упертости, Кристи на свой счет не принимал ничего. Избрав эту естественную тактику, он избегал любых противостояний, и в большинстве случаев, когда люди возражали против электричества, Кристи слушал, кивал, делал пометки и говорил, что мы зайдем позже.

Поскольку машина Государства забывает, что сооружена она людьми, столбы ставили и на тех полях, где разрешения пока не дали, и возникали споры, работа приостанавливалась, и требовали показать подписной лист. У бумаги той юридического статуса не было, но поскольку бумагами удостаивался человек так редко – свидетельства о рождении, браке и смерти описывали трехэтапный ход жизни, – большинству хватало убедительности собственных подписей. У Крегга яму пришлось засыпать, поскольку Сэм заявил, что разрешения не давал. Бригада кидала в нее землю лопатами, как в могилу, а затем стояла, выжидая, пока Кристи показывал подписной лист. Сэм изучил незнакомый росчерк своей подписи, чернильное подтверждение себя самого яростно сосредоточенным прямым школьным почерком, какой, надо полагать, напомнил ему о трудностях обучения письму, о том, как мать лупила его линейкой по костяшкам, отказывая в свободе играть на улице, пока сын не напишет имя свое как следует. Сэм изучил, проглотил гордость тогдашней детской победы. Сказал что-то, но выговорил это, бормоча на внутреннем языке людей, не верящих, что их вообще слышат, и Кристи пришлось переспросить, и на этот раз Сэм кивнул – и парни выкопали яму заново.

* * *

В доме моих прародителей – возможно, оттого, что, растя двенадцать своенравных детишек, они научились жить, проглатывая желудочную кислоту собственных невольных откликов на детские поступки, – весть о событии, которое теперь уже превратилось в рассветную оперу, осела, никак не изменив статус-кво. Но для Суси возникло свежее подтверждение вечной истины: мужчина женщине становится интереснее, когда показывает, что у него есть сердце. Ответ на ее письмо о сцене с пением уже прибыл из Керри, а в нем торжественно предъявлены плоды через-горной межприходской руталь[74] – поисковой операции – всяческие Помнишь историю про свадьбу, которой не было? и Не Пегги ли Таафи она двоюродная? и Знаешь, кто сейчас про то может знать? – так снимская интеллигенция раскапывала кости той драмы из-под камней пятидесятилетней давности. И вот теперь, когда Суся располагала всей историей вплоть до того настоящего дня, она упивалась редкой удачей победы Клэр над Керри: под ее кровом жил сам герой, у нее уникальная возможность докладывать за реку, что происходит далее. Кристи она, конечно же, ничего не сказала, но когда мы сели за стол в саду пить чай, луны ее очков не выпускали его из виду, словно бы ожидая следующей серии.

С тех пор как Кристи поделился со мной этим, я несколько раз попробовал выкинуть из головы мысль о том, что он бросил Анни Муни у алтаря, – и не смог. Небылица прорастает в прорехах, где недостает фактов. А в чрезвычайные погоды, наверное, растет она даже пуще. Возможно, в той же мере, в какой люди Фахи верили, будто теплая погода создает рассадник для микробов, – потому-то Землекоп Дунн морозным декабрем 1950-го выставил своего деда с воспалением легких, облаченного в ночную сорочку, – на то, как разрослась в моем сознании эта история, повлияло солнце.

Мне был известен лишь один случай, сопоставимый с этим, и в тиши холмов и долов, где шли мы, или ехали на велосипедах, или сидели под открытым небом в ту невероятную погоду и дулись в карты, я пытался вспомнить что мог о мисс Хэвишем.

В те времена “Большие надежды”[75] проходили в школе, и даже если в белых залах воображения роман оказывался масштабнее твоей жизни, если преследовала тебя эта история дни напролет, вынуждала бояться Мэгвича, жалеть Пипа и любить, ненавидеть, любить Эстеллу вплоть до надрыва сердца твоего, а мир твой делался меньше того, что жил на книжных страницах, учителям твоим не было до этого дела, главное – чтоб мог ты пересказать вчерашнюю главу и провести в бормотанье у окна пятничное послеобеденное время, читая вслух с того места, где мальчишка, читавший до тебя, бросил добивать Диккенса. То, что в некоторых классных комнатах Диккенс все-таки уцелел, – чудо, сохранившееся и сотню лет спустя после смерти писателя, пока министр, приверженный политике улучшать все до худшего, не перерезал Диккенсу глотку ради текстов посовременнее.

Я думал о мисс Хэвишем. Мысленно слышал скрип ворот Сатис-хауса, видел заросший травой двор и озаренное свечой восхождение Пипа вслед за Эстеллой по темной лестнице, слышал его грубые башмаки, видел карты у него в руке, когда играл он с Эстеллой и называл трефы крестями – в точности как я, – но никак не мог вообразить лицо самой мисс Хэвишем. Оно исчезло за блеклой мантильей паутины и теней. Скорее идея о ней, нежели ее образ захватила меня – то, что оставили ее у алтаря, что в тот день сердце ее разбилось, время остановилось, а сама она выживала в гротескном междумирье, превращаясь в едкий щелок.

Поскольку отталкиваться я мог только от той истории, поскольку, когда читал я ее, отпечаталась она во мне до того, что останется на всю жизнь, а мы хотим верить, что мир устроен так, как мы это себе воображаем, я предположил, что жизнь Анни Муни, раз ее бросили у алтаря, тоже наверняка разрушена. Человек, которого напоминала она теперь, – миссис Блаколл, и тут же подумал я, что понимаю, почему она так заворожила Кристи и с чего он взялся белить ей дом.

* * *

После несостоявшейся свадьбы Анни Муни сбежала прочь от взоров Снима – как же иначе? Бросив подвенечное платье на кровати – ее сестра Димпна надела его два года спустя в отремонтированной церкви Святого Патрика у Тахилльского[76] моста, сообщила Суся, где двадцать семь витражей улавливали нездешнее великолепие западно-керрийского света, в коем любовь казалась вороненой и предреченной самим Господом, – Анни ушла в ночь и, как все в Керри, появилась в Килларни, где работала горничной среди деревянных панелей и трубочного дыма гостиницы “Озерная”[77]; там ее и нашел аптекарь Гаффни. Был он на восемнадцать лет ее старше. Любить его так, как любила она Кристи, Анни Муни не могла. То, что по-настоящему человек любит лишь единожды, во времена юности этого мира было неписаным законом, эту мысль подпитывала Церковь, подкрепляло обретаемое знание о ране душевной, а также книжный прилавок Спеллисси, где все подержанные книжки в бумажных обложках сообщали о Первой Любви. Вторые любови печатались с маленькой буквы, они существовали, однако бытовали в лексиконе мужской слабости, где женская попка – спасенье от одиночества, а пустота в желудке у мужчины выталкивает у него изо рта красивые слова. Для женщин вторые любови – вопрос приличий, а не великие страсти, подобные тем, что показывают в кинотеатрах. А потому у меня Анни Муни поначалу отвергла предложение Арнолда Гаффни. Она со всем этим простилась. Поблагодарила его за знаки внимания, но нет, спасибо, а он моргал, глядя на ее красоту, и стоял в своем черном костюме, слабый в коленках, потому что всегда хотел быть выше своего роста и потому что в лимерикском “Тодде”[78] мистер Мейсон прятал дюймовую отметку на портновской ленте и наклонял зеркало, чтобы показать клиенту более рослую его версию. Никаким опытом ухаживаний Арнолд не располагал. Он отставил это занятие в бесстрастные годы учебы в Дублине, а затем это занятие отставило Арнолда. Однако его завораживали химические реакции – то, как одно вещество действует на другое, – и он знал, что во многих случаях ничего не происходит до тех пор, пока не добавлен катализатор. Он оставил Килларни – не в унынии, а с ясным челом ученого, знающего, что эксперимент продолжается и что где-то неизменно есть некий “икс”, и катализатор в некое время “игрек” наверняка отыщется.

А потом, сказала Суся, Арнолд Гаффни разжился долей в аптечной лавке посреди графства Лимерик, где потоп случался пять лет из шести и все кругом мерли от мокрого гриппа как мухи. Водился у них там и врач, некий Кливи, коновал из конюшни в Коркыге[79], сообщила Суся, произнося это название на керрийский манер, чтоб говорило само за себя. Словом, Арнолд Гаффни вступил в честный бой. Однако был он фармацевтом прилежным, и воды, и грипп в конце концов отступили, а он в порядке передышки, по овеянной веками традиции, столь же старой, как керрийское изобретение туризма в X веке, дабы взбодриться духом, прибыл на воды Килларни.

Самую малость порозовели поверху щеки его, сказала Суся. Но, что важнее, пусть сам он и не сознавал этого, на лице его запечатлелось новое понимание хрупкости человеческого устройства и мимолетности жизни.

А еще проступил на нем первый отпечаток философии удачи. Арнолд покамест не отыскал тот самый катализатор, но стопы его, как оказалось, уже направлялись по скрипучим двенадцатидюймовым половицам вестибюля “Озерной”, кои только-только начали подсыхать от ревущего пламени очагов, необходимость коего диктовало и недавнее открытие гостиницы заново, и житье под водопадом. Арнолд подошел к гостиничной стойке, получил там ключ от седьмого номера, и когда ушастый коридорный Артур понес его чемодан вверх по лестнице, на повороте Арнолд Гаффни миновал Анни Муни с ведром – та направлялась вниз – и сказал ей: “Здравствуйте, мисс Муни”, а более ничего, коснулся черного поля своей слишком уж громоздкой шляпы, зарделся, заморгал слишком уж подслеповатыми глазами и взглядом своим сообщил, что чудесна она все так же, как он ее запомнил.

И вот тогда что-то в ней уступило, решил я. Прямо там, не сходя с места, на повороте лестницы, между тем, как Артур поставил чемодан и вновь его поднял, прядая ушами и возобновляя свой десятитысячный подъем, что-то в Анни Муни разглядело в аптекаре недавний жизненный опыт и то, что это опыт печали или утраты – или и того и другого, – и поняла она: если предложит вторично, она ему не откажет.

Венчанье состоялось в маленькой церкви к северу от Килларни. Мать и отец Анни Муни прибыли на телеге вместе с двумя другими дочерями, все завернуты в одеяла, пропитанные дождем, от долгой жидкой поездки вид у них был утопленный, а под сводами церквушки обувка их громко скрипела. В порыве и свойственном ей, и противном в церковь Анни Муни решила идти пешком под дождем. Когда вторично взяла она отца под руку у церковных врат, слоновая кость ее платья покрылась серебром, а волосы – жемчугом.

Как и большинство людей, Фаху Арнолд обнаружил случайно. Был он автомобилистом выходного дня. Катание на авто для своего удовольствия в те времена все еще было диковинкой, дороги суровы, но пустынны, и для ученого таили они очарование неизведанного, а также механизированную победу над жесткими ограничениями человечески доступных дистанций. Кроме того, в автомобиле Арнолд делался выше ростом и моложе, а катание по окрестностям оказалось превосходным средством борьбы с кислятиной воскресных вечеров. Как выяснилось, если находиться в движении – со скоростью миль до сорока в час, скажем, – устранялось ощущение пустоты и на время прогулки заживала душевная рана от того, что дети у них, похоже, не получатся.

Одним сырым июньским днем отправились они с молодой женой на черном “форде” к западу, дворники судорожно разметали то, что Арнолд, благослови его Боже, счел недолгим ливнем, дороги вились среди обезумевшей зелени, машина катилась отменно, пока двигатель не перегрелся и не пришлось свернуть с главной дороги, проехать мимо Креста Коммодора и дома Коттера, подкатиться к кузне и заскочить внутрь под дождем – попросить у Томми воды.

И вот, потому что воды им дали и потому что жена Томми была святой по имени Мэри, настоявшей на том, что супругам необходимо зайти в дом за катализатором в виде кружки чаю и ломтя заварного кекса, пока автомобиль остывает, Арнолд влюбился заново, на сей раз – в Фаху. Не проясняя это для себя в сознательном уме, никак не принимая в расчет соображения коммерческие и не взвешивая доводы “за” и “против”, но, возможно, следуя более глубоким доводам не-разума, что дождь всегда будет напоминать ему об их свадьбе, – для него дождь и любовь нерасторжимы – он допил чай, глянул на глянцевитую воду, струившуюся рекой по кривой улыбке Церковной улицы, и подумал: Мы могли бы принести здесь пользу.

23

Обо всем этом я, разумеется, не знал и даже не догадывался. С расстояния в полвека невозможно упомнить, какие подробности почерпнуты из какого источника и в каком порядке, и, вероятно, не только я иногда считаю, будто что-то возникшее в моем воображении случилось наяву. Не исключено, что я один полагаю, будто это не имеет значения.

Сочетая допущение, Диккенса и детали, какие околично выдавала бабушка, я составил свою версию событий. Теперь, с той безупречной ясностью, с какой видим мы истории нашего собственного сочинения, я вновь узрел миссис Гаффни на Пасхальной воскресной службе, перетолковал заново то, с каким достоинством она держалась, и остался тронут этой воображаемой жизнью.

Говорю это ради того, чтобы объяснить дальнейшее.

Так же, как один человек способен подпасть под чары другого, я привязался к Кристи. Непосредственным результатом уличного пения я предполагал некие последствия, если не сказать катастрофу. Так оно было устроено: сперва происходит одно, а из него вытекает второе. Но не в Фахе, где верх одерживала некая глубинная истина человеческого поведения, и в точности так же, как никто не заикался о том, что было известно всем, – о том, что я метил в священники, – байка о пении скользнула в недра здешних умов, и Фаха вновь погрузилась в свойственную ей дремоту. Ничем не рискуя, можно было б возвести над въездом в деревню арку с непререкаемым девизом: Здесь не происходит ничего.

Однако неподвязанный сюжетный конец невыносим, кто его знает почему. Последующие несколько дней мы с Кристи, как и прежде, обходили окрестности с подписным листом. Вечерами он плавал в реке, а потом мы играли в карты в саду, а из дверей доносилась скрипучая музыка по радио, или же мы брали велосипеды и возобновляли наш приблизительный поход в поисках Младшего Крехана. Ни разу и никак не обозначил Кристи следующий этап своего плана, и интермедию эту я счел невыносимой. А затем, поскольку не так-то просто сбежать от веры в воскресение и искупление, я решил повидать Анни Муни сам.

* * *

Вскоре после смерти Арнолда Гаффни стало понятно, до чего чудесные услуги он оказывал, и причуды его натуры, его неспешное пристальное внимание к нюансам рецепта, как приносил он из недр Аптеки тот или иной том и читал о воздействии снадобья, и целевом, и побочном, покуда покупатель стоял и ждал или же усаживался в красное кожаное кресло – Просто выдайте мне это, а, мистер Гаффни? – его не-фахскую аккуратность, его лимериковость, его религиозное соблюдение укороченного рабочего дня по средам, злоупотребление французским одеколоном, каким он торговал, все проклятья, критику и жалобы – все смыло в день потопа, в день его похорон.

Назавтра Фаха проснулась, обнаружила на двери надпись “Закрыто” и осознала, что ближайшая аптека во многих милях отсюда, и этот факт вскоре подтвердил правоту миссис Моран: чем дальше живешь от врача, тем немощнее себя чувствуешь. Аптека работала не только в связке с практикой доктора Троя – она, что, вероятно, даже показательней, предоставляла ветеринарные услуги крестьянам, знавшим, что́ нужно их животным, – крестьяне эти, перемкни им что-нибудь в устройстве, могли помирать от четырех болячек разом, однако к Гаффни заявлялись за чем-нибудь для своей коровы, теленка или гончей.

Через неделю после похорон “Закрыто” так и не перевернули, и Фаха начала опасаться за свое благополучие. Как это было принято, приход послал через своего эмиссара Учителя Куинна весточку священнику, а приходской священник передал пас курату. Отец Коффи в то время досадовал – по ночам строчил длинные письма Епископу, в коих стравливал гнев на то, что было с Церковью не так, после чего рвал эпистолы свои в мелкие клочки и отправлял их в растительные отходы на корм курам. А потому, нуждаясь в действительном результате, вечером Месячного помина[80] он, поддернув черные брюки и усаживаясь в маленькой гостиной миссис Гаффни, обратился к вдове с окольным разговором о насущном и ждал чаю, которого не предложили. Миссис Гаффни пренебрегла условностями и спросила прямиком:

– Чего вы хотите, отче?

– О, речь не обо мне, – ответил он, – а о болезном приходе нашем.

Полагаю, он дал им выговориться. Дал болящим всего прихода ворваться в разговор на миг-другой – мокротным, лихорадочным, кашлявшим всухую и влажно, астматикам, хронически бронхитным, страдальцам, у кого грудь теснил вязкий сироп катара всех сортов, простуды всех видов, застои всех мастей и бесчисленные прочие хвори, какие возникали от житья внутри дождевой тучи. Отец Коффи пустил сырую серую массу их заполнить воздух в гостиной, пока не прикинул, что дело он свое изложил, после чего смутной рукою размел их, подался вперед, сверкая пылкими очами, и спросил:

– Не думали ли вы пригласить провизора? – И не успела еще миссис Гаффни ответить, вставил: – Это ль не продолжение дела вашего супруга?

Когда уходил отец Коффи в тот вечер от миссис Гаффни, в глазах его прибавилось блеска, поскольку, пусть и подхватил он простуду, благополучие прихода в виде написанного от руки объявления в “Чэмпион” он обеспечил.

Объявление появилось в газете в следующий четверг, и фахане пережили прилив гордости, какой случался когда-то при виде напечатанного названия своей малой родины. Целых две недели можно было кичиться этим перед Булой, пока не распространилась весть, что ни один фармацевт не возник, и буляки сплясали по такому случаю победный танец, однако вскоре на своей шкуре прочувствовали неудобство и печальную правду: человеки хлопочут первым делом о себе. Так или иначе, новость, вообще говоря, правдивою не была. Один желающий все же нашелся – прибыл, как ни маловероятно, аж из Лонгфорда, рыжик по фамилии Сприггз, зеленоглазый и скрюченный. Следовать он склонен был собственному воображению, а также философии интуитивного распознания хвори в пациенте и получения рецепта с просторов Вселенной, для этого он закрывал изумрудные очи свои и протягивал руку к полкам, словно слепец, дабы “увидеть”, что́ требуется пациенту; философия эта добралась к воскресенью до церковных врат, где обрела выражение в фахском эвфемизме Чего не бывает.

Пусть и были у Сприггза мягкие белые руки провизора, однако в конечном счете не обнаружилось в нем ни манер, ни знаний, ни опыта, а потому миссис Гаффни сказала, что непременно будет иметь его в виду.

Впервые за тридцать лет в приходе не стало аптекаря, и, подобно Мики Бучеру, когда доктор Трой сказал ему, что пистолетик у него неисправен, округа поникла.

Рано или поздно, как и со всем в Фахе, отыскалось местное решение. После еще одного визита Отца Коффи миссис Гаффни согласилась открыть Аптеку самостоятельно. Обе стороны понимали, что решение это временное, пока дожидаются они квалифицированного специалиста. Но во всех западных приходах временное отвязано от времени по той простой причине, что понятие это Правительство употребляло в оправдание недолговечных, халтурных, второ– и третьесортных решений применительно к скверным дорогам, школьным зданиям, больницам и тому подобному. Народ жил в перманентном временном. Упрощали ему такое восприятие жизни и свирепость Атлантики, и учение Церкви – и то и другое наставляли в одном и том же: Ты здесь ненадолго. В любом случае, как я уже сказал, время само по себе было в Фахе сущностью приблизительной, а единственные люди, выставлявшие часы по писку из радиоточки, – Прендергасты из почтового отделения.

Итак, временно – то есть пока власти не заметили эту аномалию и не прикрыли лавочку – аптека открылась. Миссис Гаффни управляла ею, скорее, любительски, руководствуясь не столько книжным знанием, сколько жизнью и десятками лет опыта в браке с прилежным смешивателем порошков и подателем пилюль. Однако ей удалось излечить у Гриви подагру, и поэтому от того, что это незаконно, местным было ни холодно ни жарко.

За три года после кончины Арнолда Гаффни новый провизор так и не нашелся, и вскоре его перестали искать. Невелико было стремленье властей навещать глухомань, и потому занимались они другими делами и временно, ненадолго, оставили все как есть, применив родительский подход: как-нибудь само устроится. Как всегда, Фаха нашла естественное решение – превратила недостаток в преимущество, постановив, что за столько лет миссис Гаффни разобралась в их жалобах даже лучше, чем они сами. Она трудилась в паре с доктором Троем – тот посещал Аптеку по вечерам и заполнял рецепты, – что придавало некоторой убедительности теории Мары Дунн, что Доктор тайно влюблен во вдову. От расхожих недугов миссис Гаффни умела применять расхожие мази и припарки – равно как и сами пациенты, частенько знавшие торговые имена этих снадобий. Имена хранили первозданную свою магию. Стоило человеку соприкоснуться с препаратом, от которого выходил толк, торговая марка делалась неотделимой от самого лекарства: Возьму “Викс”[81]. Хорошая марка.

И вот в тот день, когда я оставил Кристи пораньше и отправился на велосипеде в Аптеку, я знал, что обнаружу Анни Муни за прилавком. Изобрел себе головную боль, якобы располагавшуюся позади глаз, а затем в висках, и с величайшей серьезностью призвания отправился в путь, нисколько не смущенный комедией того, что оказался избран обстоятельствами на роль Купидона. Если им я был.

Звякнул колокольчик над дверью, и я вступил в пространство медового света и пойманных в ловушку солнечных лучей. Лавка пустовала, была меньше, чем на моей памяти, и тотчас остановила меня тем же запахом, какой исходил от мамы в ее последние дни.

Полки добротно заполнены, великое множество того, что могло оказаться неисправным, строго распределено по приблизительным рубрикам: “Голова”, “Уши”, “Нос-и-Горло”, “Глаза”, “Зубы”, “Суставы”. Из-за того, что пол их подпадал под Аристотелево описание целого, превосходящего сумму его частей, заведена была отдельная категория: “Женщины”. Далее всего от прилавка – малая полочка, в полном соответствии с общей дремучестью в вопросах тела: “Мужчины”. Рядом с “Мужчинами” – “Животные”.

За прилавком имелся зашторенный проход в жилую часть дома. Анни Муни была там. Сердце у меня колотилось. Я подождал еще чуточку. Чем она занимается? Почему не вышла? Вдруг она распознала во мне того, кто стоял с велосипедами у церкви? В затянувшейся паузе я мучим был Головою, Ушами, Носом-и-Горлом, Глазами, Зубами, Суставами и, наверное, Животными.

Я вернулся к двери, открыл и закрыл ее, чтоб еще раз прозвонил колокольчик.

– Да?

– У меня голова болит. – Выпалил.

– Понятно.

Нелегкое это дело – запечатлеть то, как один человек воздействует на другого. Она появилась за прилавком в темно-зеленом платье, призрак одновременно и суровый, и безмятежный, длинные серебряные волосы зачесаны на одну сторону, стянуты, глаза спокойны, глубоки и печальны – и у меня перехватило дух.

– Сильно?

– Да.

– Понятно.

Не шелохнулась. У нее было неземное умение оставаться неподвижной и серьезной, и в те первые мгновения я уже понимал, что она не походила ни на одну женщину, каких мне доводилось знать, а также и то, что уговаривать ее бесполезно.

– Болит с одной стороны?

– Везде.

– Понятно. Давно ли?

– Да. – А следом, опасаясь, что она отправит меня в дальнейшие разбирательства: – Нет. В смысле, не очень.

– Понятно.

– Недавно.

– Понятно.

Каждый раз, когда она это произносила, мне казалось, что видит она глубже. Каждый раз я думал: Она знает, кто ты такой, и знает, что ты врешь, и просто выжидает, чтобы поглядеть, как далеко тебя занесет. А поскольку язык зачастую опережает мысли, я сказал:

– То приходит, то проходит. – Глянул на нее. – Сейчас прошла.

В послеобеденном свете – он сделался теперь янтарным – она смотрела на меня, а поскольку взгляд ее тронул меня так, как не в силах я тогда был объяснить, поскольку знал я, что давным-давно она оставила Анни за мостом девичества и теперь стала просто Энн, поскольку сам я был невинным младенцем в долгу перед отвагой и спасительством, я произнес те слова, каких заранее решил не произносить.

– Кристи Макмахон, – вымолвил я и сразу же не поверил, что сказал это вслух, потому что ничего не изменилось. Совсем ничего такого, что можно было заметить или услышать, а потому – быть может, лишь для того, чтобы удостовериться в собственном существовании, – я заторопился далее: – Кристи Макмахон остановился у нас дома.

Возможно, из-за моей матери, возможно, из-за того, что настал день, когда мама упала на улице рядом со мной, меня обуревал студеный страх непредсказуемости жизни. То, что во всякий миг может случиться нечто ужасное, стало фундаментом моего тогдашнего бытия, и отчасти поэтому я подался в семинарию. Единственный способ справляться с этим – применять волю и самообладание. Выживать означало все продумывать, планировать то, что произойдет – и что произойдет потом, и далее, – и придерживаться этой последовательности как можно дольше, тем самым выставляя целую череду щитов, какие жизнь вряд ли преодолеет. И вот так я вообразил, что произойдет, когда я скажу Анни Муни о Кристи. Я репетировал эту сцену молча и с озвучанием. Она бы вскинула руку ко рту, чтоб удержать то, что сказать нельзя. Вперила бы взгляд в пространство над моей головой и чуть левее, на миг не в силах встретиться со мной глазами, всмотрелась бы в некую точку в вышине, где прошлое восставало навстречу ей, подобно приливной волне столь стремительной и полноводной, что Анни Муни пришлось бы держаться за что-то, иначе снесло б ее с ног. Чтоб убедиться в крепости настоящего, она бы положила руку на полку с лекарствами, когда заплясала бы солнцем облученная пыль при звуке провозглашенного в лавке имени, какого не произносили при Анни Муни вслух пятьдесят лет. Она бы задумалась, откуда известно мне это и что именно мне известно, вопросы забурлили бы в той приливной волне, однако не смогла б Анни Муни задать их сразу, поскольку – под приглушенный шум колес и копыт с улицы, медленный и невсамделишный, – время свернулось бы в самое себя, и словно бы возвратился ты в миг, сокрытый в первом углу твоего сердца, вернулся к чувству, кое пронзило тебя когда-то столь глубоко, что просто даже пережить ту утрату удалось, лишь вложив в это всего себя, просто чтоб дышать, чтобы оставаться среди сокрушенного мира в притворстве обыденности, потому что она б не забыла Кристи, не стала б даже пробовать отпираться – я знал: слишком много в ней достоинства и искренности, чтоб отпираться, – но, решил я, она пожелала бы, чтоб я не продолжал, не задавал вопросов, позволил ей вновь увидеть юношу, призванного по имени, и ощутить ярость и обиду, и вступить в жесткий торг с неудачей, упреками и утратой, какой всем нам приходится вести, в ее случае тем более горестными, потому что никаких не получила она объяснений, никаких доводов, потому что он попросту исчез, растворился и потому что Я когда-то любил тебя – едва ли не печальнейшие слова человеческие.

Я приготовился. По текстам прочитанных мелодраматических романов, баллад и всего того, что ум сочиняет, когда не располагает знанием о действительных людях, я вообразил все исходы, облачился в черный бархатный плащ девятнадцатого века и имел в своем распоряжении целый набор ответов, чтобы попытаться помочь Кристи в его деле. Однако теперь, перед лицом всамделишной женщины и с тем, что она произнесла далее, я все их растерял. Потому что – пусть худший путь и не избрала она и не раскрошила сердце Кристи, словно печенье, не переспросила: Кто? – не рассмеялась, не нахмурилась, не уточнила, не шучу ли я или откуда мне известно об их связи, не сказала: Только ребенок способен верить в бессмертную любовь, – тонкие морщинки в уголках ее глаз слегка натянулись, она глянула прямо на меня и тихо произнесла то, что я предполагал в последнюю очередь:

– Я знаю.

Я не шелохнулся. Губы у меня пересохли, горло перехватило. Под вихром на лбу проступил полумесяц пота.

С неуместной веселостью брякнул колокольчик, дверь отворилась в параллелограмм блеклой действительности, и, словно прибитые морем из дождливого края, в тяжелых пальто, не сообразных солнцу, ввалились распаренным гуртом миссис Мунгован, миссис Мур и миссис Мулви, и все чары развеялись, я понурился и протолкался мимо них на улицу.

24

– Она знает, что вы здесь.

Три непримиримых дня ушло у меня на то, чтобы собраться с духом и поговорить с Кристи. Три дня я крутился и вертелся, подвешенный на крюк вопроса, сообщать ли Кристи, что я был в Аптеке, три дня я помалкивал, открывая и закрывая рот, словно форель, и вертелся дальше. Искоса разглядывал я его, следил за тем, не проявится ли какой-нибудь сдвиг, какое-нибудь свидетельство того, что он готов шагать дальше по пути искупления. Но ничего – или ничего очевидного. Отправляясь повидать миссис Гаффни с целью вступиться за Кристи, я обнаружил, что, вернувшись домой, поменялся внутри и теперь желал вступаться за нее перед Кристи. Дух ее и повадки тронули меня. Не столь очевидно все было, как разочарование или горе, не осталось у меня впечатления, будто вся ее жизнь прошла несчастливо – нет, это не так – или что сочла она Кристи упущенной прекрасной возможностью, несентиментально оно было и не по́шло, однако нечто в глубине времени ее глаз убедило меня в том, что Кристи надо с ней поговорить. Послушайте, я был юн. Поспешен и одержим. В нагрудном кармане у меня серебряные абсолюты, на щите – пятиугольник[82]. Я сердился на Кристи, уязвленный его промедленьем. Я опер велосипед о стену коровника во дворе моих прародителей, решительно настроенный велеть Кристи отправиться к ней, отправиться к Анни Муни сейчас же, но, подойдя к двери и увидев, как помогает он Сусе с утварью, увидев бережную ловкость его, телесную мудрость, я тут же утратил всякий позыв к действию, перенял философию святого Пласида и понадеялся, что все произойдет само собою.

Хорошая погода, установившаяся в Фахе, стояла в ней неколебимо; что ни утро, вверх по устью реки, подобно исполинским бакланам, устремлялись гидропланы, вуаль тумана развеивалась и являла коров, стоявших среди посеребренной травы, что делалась слаще день ото дня.

Понимая, что возможности этой диковины не долговечны, в Фахе объявились торговцы всякими экзотическими товарами: соломенными шляпами, с полями мягкими и вислыми, похожи те шляпы были на перевернутые корзины и придавали человеку вид прованского Ван Гога, имелись и канотье, намекавшие на неведомые регаты в неких более элегантных своясях, имелись и предметы из еще более дальнего далека – конические сомбреро, кои, чтоб не смотрелись они как мексиканский маскарадный наряд, приспосабливали к здешним местам посредством фахской зелено-золотой ленты; первым такую напялил Томми Фитц – верхушки ушей уже обожжены до хряща. Откуда ни возьмись появились навощенные апельсины “навелин”, каждый, словно драгоценность, завернут в темно-синюю папиросную бумагу, а также шорты, сандалии и изящные дамские веера из Теннесси, в раскрытом виде являвшие ту или иную сцену из Библии. Нашлись там и жидкости, и масла – не в защиту от солнца, а чтобы помочь ему проникнуть поглубже и удержать подольше вид некой жженой веснушчатости, какая в этих краях считалась загаром. Печальная правда состоит в том, что, как и рыбе, ирландцу внешний вид солнечным светом улучшить не удается, а если вы когда-нибудь видели фотоснимки, которые Мик Ливерпуль сделал, навещая свою мать, то на всех там одна и та же обожженная прищуренность от того, что у “Амбр Солэр” именуется ку-де-солей[83], и общее ощущение, что люди на этих фотографиях ошалевшие и потерянные.

И вот через десять дней благословенья прекрасной погодой вознеслись безмолвные молитвы к Господу, чтоб ненадолго переместил он благословенье свое куда-нибудь в другое место, заполнил водопои скотине малым ливнем, а затем вернул все как было – к следующему, скажем, вторнику.

Через те же десять дней приход уже испещрило пунктиром электрических столбов. Удивительно было смотреть на поля, где за тысячу лет ничто не менялось, и созерцать эти торчащие пальцы, покамест не соединенные проводами, не подключенные ни к чему и вполне похожие на тотемы некоего племени, прибывшего невесть откуда и заявляющего свои права на территории линиями незримыми и условными.

Мы с Кристи приехали на велосипедах туда, где в костюме-тройке на коврике сидел на своей парадной изгороди Патси Фелан. Патси пользовался привилегией неподвижности, в основном целыми днями не делал совершенно ничего – только сопел, смотрел, слушал и вдыхал мирскую круговерть. Самоназначенный Судия Бытия, в полдень он уходил в дом пообедать, затем возвращался и усаживался вторично. У него было крупное багровое лицо, истекавшее потом, а когда мы проехали мимо, он поприветствовал нас неслыханным в Фахе доселе:

– Зверская жара.

И далее, словно внезапно осознав неповторимость этого времени и чужеродное поведение солнца, идя пешком в горку возле дома Риди, я повернулся к Кристи и произнес:

– Она знает, что вы здесь. Миссис Гаффни – она знает.

– Я знаю.

– Знаете?

– Да.

– И?

– Не знаю.

– В смысле?

– Я размышляю, Ноу.

– Ну а что вы думали раньше, до этого, каков был ваш план?

– Повидать ее и попросить прощенья.

– И что же?

Он глянул в небо, глаза малы, лицо сморщено, словно вступил он на миг в сокровенную беседу с самим солнцем.

– Вам надо ее навестить.

– Не уверен.

– Надо.

Я предоставил этому заявлению быть – оголенным, грудь коромыслом, ноги попирают землю, большие пальцы заткнуты за подкладку жилета, как у Батта, – а когда ответа не поступило, я продолжил напирать.

– Надо. Только это и надо. А иначе как? Вы приехали в эту даль, просто чтоб спеть на улице у нее под окнами? – Жалею о презрительности. Ядовитый это грех гордецов. К лицу лишь Батту. – Вы боитесь ее?

Мы добрались к вершине холма, там кто-то из килкеннских девушек запускал на шпагате самопального белого воздушного змея – простынку, все выше, форшлагом; простоту и красоту его не упустил я, он до сих пор парит у меня перед мысленным взором.

Глядел на него и Кристи.

– Покаяние нетрудно на словах, а не на деле, – молвил он.

Мы прошли еще немного к вершине.

– Вам надо ее навестить.

Я посмотрел на него, и, как обычно бывает, когда ждешь чего-то, я осознал, что оно уже случилось. Он утратил веру.

– Не хочу ранить ее еще сильнее, чем уже ранил.

– Но она знает, что вы здесь. – И, поскольку в конце никак не удержаться, чтоб не раскрыть карты, я добавил: – Она мне сказала.

Заимствуя последнюю страницу Баттовой практики, коя наказывала всегда оставлять последнее слово за собой, стремительно запрыгнул я на велосипед, оттолкнулся, и дорога под горку повлекла меня прочь от консеквитуров[84], как говорит Феликс Пилкингтон.

Когда добрались мы к Кирку, у свежевыкопанной ямы на поле перед домом собрался кворум, облаченный в одни рубашки. Кирково поле – почти сплошь камни, столб лежал на земле рядом с ямой, а мужчины оценивали, достаточно ли камней извлечено, чтобы предпринять третью попытку тот столб установить. Когда подкатились мы с Кристи, наше появление сочли благоприятным, и мы сделали то, что делают все мужчины – подошли поглядеть в яму, кивая с поджатыми губами, тем самым изображая из себя знатоков. Две длинные веревки вели по траве к нервной серой лошади, ожидавшей рядом с Кирком. Третью попытку зарядил бригадир, хлопнув в ладоши. Кристи сбросил пиджак, и, поскольку в мужских компаниях существуют тайные непререкаемые законы, я поступил так же, и мы встроились к остальным, чтобы поднять столб.

С отрывистым Кирковым но! но! и под ударами ивовой хворостины лошадь напружилась. Опустив голову и уперев руки в липкую запотелость креозота, я не видел ничего и слышал лишь, как крякают от натуги, слышал давай-давай бригадира и пошло-пошло-мужики, когда бревно воткнулось в яму и вознеслось, подобно исполинской игле, к солнцу. Чудесно. Я ощутил прилив радости, простой, первородный и абсолютный восторг физической победы над тяготами земли, биенье сердца столь спешное, что передалось оно мгновенно по рукам каждого здесь в кровь и мозг одновременно, – пока столб подымался под углом с девяти часов на десять, давай-давай, с усилием, нарастающим сверх той точки, где никакое усиление, кажется, невозможно и все ж дается. И из-за этого прилива, из-за того, что отдался я целиком нахлыву общего торжества, какого не переживал прежде, не услышал я, как веревка лопнула. Не поднял взгляда, не посмотрел туда, где встала на дыбы лошадь Кирка, когда обжигающий удар хворостиной оскорбил ее достоинство и бунт блеснул в темных глазах; не видел, как вскинулась она, развернулась, растворяя напряжение троса в тот же миг, когда осознала, что более не повелевают ею. Я не видел, как в неуместном, безнадежном моленье Кирк вскидывает руки, чтобы сделаться выше своей лошади, вставшей на дыбы. Я осознал лишь тревожные вопли и свои стиснутые челюсти как последнее отрицание того, что победа ускользает из рук.

Должно быть, прозвучал крик Поберегись или Бросай или Христе, должно быть, я сознавал, что мужики отпускают столб, убираются прочь с той линии в треугольнике, какая в тот миг образовывалась между столбом и землей, и даже произносить в то мгновение выйдет дольше того, что на самом деле случилось. Должно быть, я осознавал, что Кристи отскакивает в сторону. Но если и так, осознание не превратилось в тот глубинный отклик, благодаря которому человечество до сих пор выживает на этой планете, – я не убрался прочь.

Напротив, впав в героическое помешательство – отчасти не желая прощаться с единственным мигом в моей тогдашней жизни, когда случилось единение с другими мужчинами, когда глубинное одиночество, в каком обитал я, облегчилось общинным переживанием, а отчасти не желая оказаться тем, кто подвел остальных, – я подпер столб, веруя на один блаженный вдох, что смогу одолеть силу тяготения и удержать столб единолично. Смотрел на свои руки. Помню это. Смотрел на растопыренную белизну ладоней в креозоте, и была она чем-то самым настоящим в моей жизни, и кисти рук моих гнулись на меня на петлях запястий, плечи подавались назад, словно в почтении отступая перед громадной силой, и весь я того и гляди окажусь сокрушен, но, думая: Земля не прогнется, уперся я ногами и замкнул колени, принимая вес, овеществивший значение слова “колоссальный”, а Кристи звал меня по имени, и оба запястья мои ломались, и боль оказалась столь чрезмерной, что породила во мне смех – как и зачем, не ведаю, просто ха, наполовину вздох, наполовину священное недоумение, – связки щелк-лопнули и высвободили стрелу осознания, что Господь создал человека из резинок и палочек, а столб все падал, наполнял ум образами одновременно и ясными, и смутными, какие тогда никак не разложить было по полочкам, потому что слишком много всего происходило разом, потому что, возможно, в тот миг ломалась спина; столб из Финляндии падал неумолимо, руки не выдержали, и удар приняла голова, и почти в тот самый миг, что и победа, пришло полное и окончательное поражение.

А следом – тьма.

25

Прежде чем Авалон-хаус стал Авалон-хаусом, находилась в нем гостиница Грошинга. И было это во времена, когда экипажи, прибывавшие на запад, искали трактиры вдали от главных дорог. После нескольких часов тряски костей по остовам проселков пассажиры желали удобств, кучеры – выпивки, а лошади – водопоя. Гостиница Грошинга была юридически условна. Не смотрелась она как гостиница и как таковая не действовала – просто предоставляла комнаты для ночлега; ни просторной не была, ни толком опрятной, как гласит легенда. Мистер и миссис Уильям и Уоллис Грошинг прибыли из Англии и купили этот дом у бежавшей из страны семьи Хеншо, отец семейства – некто Хорэс, чьим христианнейшим жестом стало то, что он показал на верхней лестничной площадке фортку, какую, вероятно – вероятно! – понадобится заменить, и чьим бледным акварельным детям было велено о дожде не заикаться. Хеншо удалились по подъездной дорожке под кривокрылыми дроздами сломанных зонтиков – Пошевеливайтесь, дети, пошевеливайтесь, – а Грошинг приладил нарисованную вывеску единственной на все времена гостиницы в Фахе. Эту же вывеску он прилаживал в Саутуолде и, когда та гостиница обанкротилась, в заливе Робина Гуда в Йоркшире, а потом, когда та сгорела, в валлийском Портмадоге – поддался стародавней мечте отправиться на запад, где недвижимость дешевле, в поисках волшебного рецепта, каким гостеприимство можно превратить в деньги.

В фахской истории, писанной преимущественно великодушными, Грошинг запечатлен как человек очень умный, при лбе и очках. Жена его, если не считать сопливости, не памятна никак. Поначалу Грошинга постигла классическая влюбленность англичанина в Ирландию, и в непринужденности местных жителей и отсутствии жестких правил он обнаружил открывающую сердце свободу, коя одна из черт рая на земле. В этом он был не одинок – вот Даттонов[85] обзор графства Клэр 1808 года: Низменности Шаннона подобны откормленному громаднейшему волу. В Топографическом словаре Сэмюэла Льюиса[86] от 1838 года: Лучшая почва в стране – в плодородных низинах… что простираются от деревни под названием Парадиз до Лимерика. Более того, увенчанные турелями-близнецами башни самого Парадиз-хауса, последнего родового гнезда Томаса Артура, эсквайра, располагались недалеко от Фахи. Как-нибудь поищите фотоснимки бригадира Хенна и не слишком вдумывайтесь в подписи, упоминающие залитые водою просторы[87]. Невзирая на воду, заливавшую просторы, а также сопливость жены – В полях перед домом сколько-то луж, дорогая, – Грошинг был довольно крепко уверен, что наконец-то достиг рая на земле. Ирландцы всё преувеличили, сказал Уильям своей Уоллис в их первый вечер в буром сумраке гостиной, где пытался продышаться камин. Уоллис прижимала платок к носу и за собственным шмыганьем и грохотом ветра-дождя супруга слышала плоховато.

– Ирландцы, говорю, они всё преувеличивают, – возвысил он голос. – На самом деле тут вполне очаровательно.

Очарование, впрочем, вскоре оказалось растворимым, и лицо Уильяма обрело выражение, какое бывает у человека, сосущего терновую ягоду. Каким бы ни был рецепт успеха в гостиничном деле, вариант Грошинга по необходимости требовал, чтобы на строительство или обустройство никаких денег не тратить. Гостиница в ответ на это применила тактику примадонны – начала зрелищно разваливаться. Гости все-таки наезжали – унылая череда отсыревших и едва не утонувших, капавших водой инспекторов, коммивояжеров, а также заблудившихся, кто в этих стенах стряхивал с себя непогоду, но не ощущение, что прибыл к своему последнему пристанищу. От постоянного движения мокрой обуви пол в холле прогнил, Грошинг применил персидский ковер лимерикского происхождения, однако дождь сперва вытравил из ковра краску, а затем разъел волокно; две половицы выронили по куску размером со ступню, те – плюх! – рухнули в пруд, разлившийся в подвале, и на полу возникла детская щербатая улыбка. Две разделочные доски решили задачу срочной зубоврачебной помощи, пока Грошинг ждал мистера Дойла, плотника, приславшего неизменно насущную записку, что со дня на день непременно явится, – день этот в календаре не обозначен. Крыша капризно текла, но капли летели мимо таза, затем – ведер, а потом и ванны, кои перемещали по комнатам, играя в пятнашки с дождем, игра эта знакома всем, кто ощутил на себе юмор Всевышнего, когда Тот является в Фаху. Балясины лестницы, если искать поддержки у перил, плыли прочь, и казалось, будто находишься на корабле в суровых морях.

Вопреки таким условиям, – а возможно, из-за них – Грошингу удалось нажить шесть грошиков. Три долгоносые дочки и три близоруких сына; водились у них заботливые няньки и приходящие преподаватели, после чего отправлены дети были в интернаты и более никаких связей с приходом не имели, пока их родители не оставили эту жизнь и не оказались один за другим в стремительной последовательности похороненными возле Пёртиллов на кладбище Килраш, Церковь Ирландии, после чего старший Грошинг, Филип, выставил гостиницу на продажу, и приход вошел в парадные двери, чтобы оглядеться и получить этот отрезвляющий опыт необходимости избавиться от предубеждения, что любой англичанин в Ирландии – миллионер.

Доктор Трой-старший – вот кто купил тот дом.

(Прю, старшая из Грошинговых дочерей, сняла вывеску назавтра после сделки. Забрала ее с собой к двум незамужним теткам в Бат, сохранила на память – в знак того, что́ она помнила со все большей любовью как дни в раю, и, словно спасенное из моря сокровище или медленно умирающая мечта, вывеска лежала в недрах ее шкафа в доме престарелых в Тетбери вплоть до самой кончины Прю. Факт.)

Доктор Трой происходил из одной из лучших дублинских семей. Бесцеремонный, усатый и от природы черствый, как и полагается выпускникам Королевского хирургического колледжа, он страдал идиллия-цитом в легкой форме, недвижимость эту принял, как немощного пациента, разобрался с многочисленными кризисами разрухи во всех комнатах и – возможно, иронически – переименовал дом в Авалон.

Медицинским осмосом того времени, благодаря коему сыновья врачей становились врачами, юный Джек Трой стал доктором Троем, и, когда отец его начал потихоньку терять разум в неотвязных трансах рыбалок и пропитанных джином игр в бридж, в какие играли не по Хойлу[88], Фаха пользовалась привилегией непрерывной медицинской помощи, а подросшие дети могли повторять за своими прародителями, говоря, что отправляются на прием к доктору Трою.

* * *

Все это я рассказываю, чтобы занять то время, какое пролежал без сознания.

Пробудился я в девятнадцатом веке, на кожаной кушетке в комнате с изрядным кавардаком: стопки книг, газет и журналов рассыпа́лись, высилась гора чемоданов, два бюро донесли вплотную до двери, а далее не потащили – вероятно, помешало Хартиганово фортепиано, приобретенное потому, что Доктор, такой прекрасный дом попросту требует пианино, буквально молит о нем. И разве не видал я – кажется, троих? – прелестных молодых женщин, что вот только поднялись по лестнице? Ну же. Неуклюжая не-музыка упражнений и гамм, каким предавались сестры, не утешила дом в его стенаниях, и вскоре стенания эти сделались громче, когда миссис Трой захворала и всякое музицирование прекратилось. В день ее похорон расстроенное пианино вынесли в вестибюль, чтобы освободить место черному дрозду печали и появлявшимся один за другим подносам с сэндвичами. То пианино оставалось в том же промежуточном положении и годы спустя, когда усоп сам доктор Трой, а не вполне из щелей повылезала целая популяция пациентов, их родственников, соседей и знакомых – как живое свидетельство своего исцеления в Авалоне. Появился и сам Хартиган, тощий и желтый, как нотный лист, – через два года после того, как, по слухам, скончался, выжив, казалось, силою своей долгой связи с бессмертным искусством. Там, в вестибюле приемной, брови его, похожие на штили тридцать вторых нот, вскинулись, из черно-кремовых клавиш извлек он какую-то мелодию графа Джона Маккормака[89], и вся Фаха сочла ее совершенно прекрасной.

Я лежал на кушетке и осматривался, пытаясь вспомнить, что произошло. Вокруг меня стояли разнообразные кресла, и в каждом размещались пыльные собранья того, что доктор Трой, видимо, когда-то считал любопытным, вся комната – мешанина примечательного хаоса и довольно точная копия того, как устроен у Доктора ум, я бы сказал, но все это под высоким потолком с овами и стрелками по карнизам, парчовыми портьерами и яростным пламенем яворовых дров. Высокое окно невозбранно смотрело на сочный луг, сбегавший к реке. Сошел вечер, река серебрилась. Я лежал и довольно долго глазел на реку – и понял кое-что о недуге доктора Троя-старшего, поскольку река все бежала, а я все смотрел и нимало не интересовался ни где нахожусь, ни как сюда попал.

Камин тянул прилично, только если полыхал, и от его горения – как и во все предыдущие времена – по углам комнаты вились незримые ленты древесного дыма. Добираясь до меня, запах оседал у меня в ноздрях, сладкий, глубокий и нездешний. В Фахе жгли торф, и, возможно, поскольку торф помнил свое более славное прошлое, когда был он лесом, и обижался на свое низведение до топлива – едва выше коровьего навоза, – или поскольку в Фахе сухой торф никогда не бывал сухим, горел он плохо, и каждый дом провонял торфом так, что никто уж и не улавливал этого запаха. Древесный дым был запахом денег, больших домов и дворянства. И вот, лежа в той комнате, я первым делом заметил именно это. С того мига, думаю, древесный дым стал для меня на всю жизнь сигнальным запахом, и более никогда не вдыхал я аромат горящих поленьев, чтобы при этом беспомощно и безнадежно не вернуться в Авалон-хаус – и ко всему, что к нему прилагалось.

Лежа навзничь, я понес было правую руку к пронизывающей боли в виске. Но рука оказалась недоступна, а поскольку я находился под полоумной властью коктейля изо всяких снадобий, первая мысль, возникшая у меня, – не удивляться этой невозможности, а просто сказать ладно и попытаться поднять другую руку; та тоже оказалась недоступна. Я поднял голову, чтобы глянуть вниз, и увидел, что обе мои кисти скрывает пусть не алебастр, но гипс, то есть, скажем, несколько серее, а неподвижны они из-за двух бакалейных свинцовых гирь. Я оглядел свои руки, пришпиленные к постели, и вот уж электрический столб вновь валился на меня, и я вновь пытался удержать его и думал Ты отбежишь – в тот самый миг, когда осознал, что не отбежал.

Наделенные воображением страдают сильнее приземленных. Это извиняет мои тогдашние стоны, ощущение в голове, что меня туда пыряют, а также бурдюк стыда. Однако стоны мои привели к тому, что повернулась кремовая керамическая дверная ручка и в комнате появилась девушка в синем платье. Лет ей было примерно как мне или, может, на год меньше, волосы длинные и светлые. При ней была книга, “Современный домашний врач”[90], палец она держала на строке, где мой стон прервал ее чтение в кресле начинающей медсестры возле двери. Ничто в ее появлении, ничто в мягком шелесте платья и резком стуке туфель по половицам не избавило меня от мысли, что нахожусь я в девятнадцатом веке. Девушка двигалась так изящно и легко, что казалось, будто скользит, будто к ней законы физики неприменимы, или же она превозмогает их безусловно, поскольку вот уж она у моей постели, и пусть и витал я в лекарственном тумане, но осознал, что предо мною необычайная красота.

– Я Софи.

Рот-то я открыл, однако дар речи утратил.

– Дочь доктора Троя, – сказала она. – Вас оглушило, и вы были доставлены сюда.

Я слышал ее, понимал все слова, но ответить не мог. В душевном смятенье был я, переживал нечто впервые в жизни – своего рода ослепление. Не в силах был смотреть на нее. Попросту не в силах. Не будь я прикован к постели, даже не смог бы находиться с ней в одной комнате. В тот миг ничто из этого не облеклось бы в слова, ничто из этого не смог бы я объяснить другой душе.

Вероятно, вам думается, что за шестьдесят с лишним лет я бы забыл, утратил воспоминание из костей и крови, каково оно было, что чувство потерялось бы и осталось мне лишь изобрести вторичную версию или же целиком устранить ее из рассказа. Но вы ошибаетесь. Иногда какой-нибудь миг пронзает заслоны повседневного нашего так безупречно, что становится частью нас, получает привилегию вечности. Я помню случившееся так, будто это сегодня. Честно. Помню, как перемкнуло канал горла, помню бурю, помню море у себя в ушах, пот над губой, рыболовные крючки перед глазами – и позыв, всеохватный и мгновенный, поползший под кожей и родивший во мне архетипический отклик на великую красоту: всепоглощающее ощущение моего собственного уродства. Я помню.

Софи Трой стояла возле кушетки, в руках книга, заложена указательным пальцем там, где оборвалось чтение. Софи была нежной, все в ней – простота и доброта, но я не мог на нее смотреть.

– Вам нельзя двигать руками, – сказала она, – сколько-то времени, во всяком случае.

Голос ее я уже утратил. Не слышу ее, вот печаль. Я пытался, старательно пытаюсь и сейчас. Могу закрыть глаза и увидеть ее, могу вспомнить, что она говорила, но голос ее не слышу и воссоздать его для вас не способен.

Она взяла с приставного столика лучину, заложила ею страницу, оставила книгу и из оловянной кружки налила в стакан воды.

– Отец уехал по вызову. – Она вернулась к моей постели. – Велел дать вам вот эти таблетки, когда проснетесь. – Две белые пилюли у нее на ладони. – У вас будет болеть голова, сказал. – Она вгляделась в меня с медсестринским любопытством и бесстрастием. – Ужасно болит?

Допустим, я покачал головой.

– Положите на язык.

Рука ее оказалась в двух дюймах от моего рта. От нее пахло миндальным мылом. Запах унес меня куда-то. Пилюли, я старался смотреть только на те две белые пилюли, а не на розовые черточки у нее на пальцах и не на пять линий ее ладони.

– Откройте рот пошире.

Гулливеровы руки мои, утяжеленные грузами у меня по бокам, глаза закрыты – я высунул язык. Время в тот миг останавливается. Где-то тикают ходики, песок падает из одной луковицы песочных часов в другую, река течет, однако не в той комнате, не в тот миг. И пусть это абсурдно, пусть нелепо – то абсурд и нелепость настоящей жизни, и я капитулирую, сдаюсь, а затем ощущаю легкое давление: Софи Трой кладет пилюли мне на язык.

– Славно, – говорит она. Она маленькая и легкая – и сплошь деловитость. Я ее пациент, и не более того. Она девушка, целиком зачарованная тайнами костей, крови и мышц, сложной и причудливой механикой того, как действует тело. Более ничего не видит она. Увечное тело перед ней – теперь ее долг заботы, есть положенные процедуры, и она прилежно следует им, сосредоточиваясь на физической действительности и придавая правдивости затасканной аксиоме: женщины – пол прагматический.

Рука ее проскальзывает мне под затылок, и она склоняется надо мной – приподнимает мне голову, чтобы я попил.

Твердость ее ладони у меня на шее, оголенность предплечья, в паденье волос ее аромат, какой не смогу назвать, и что-то во мне устремляется к нему, проходит насквозь запахи луга, меда, чего-то бледнее, впадает в нездешний аромат кокоса и продолжает барахтаться, пока весь остальной я зачарован тихим складчатым звуком, словно от разгорающегося пламени, рожденным в жесткой ткани ее синего платья, и осознаю, потрясенный, пока она несет меня вверх, к груди своей, осознаю саму близость Софи. Впервые в жизни я застываю в тысяче ощущений, в опьяняющей неведомости другого человека. Дыханье теплое – и иное. Брови темны и при светлых ее волосах наделены силой притяжения, какую нельзя измерить, однако перед которой стал я и остаюсь до сих пор безоружен. В тот миг более чего угодно хочу я быть лучшей версией себя самого. Не желаю быть этим дурацким увечным, не желаю быть несостоявшимся священником, руки в гипсе и под грузом, который пытался с уверенностью идиота удержать падающий столб, привезенный из Финляндии. Хочу быть рыцарем. Хочу нести пред собою книгу добродетелей, быть достопочтенным, мудрым, великодушным, героическим и, что называется, пригожим, а раз не таков я и знаю, что таковым быть не могу, боль резка, подлинна и всепоглощающа, поскольку болишь у тебя ты сам.

Софи Трой, разумеется, ничего ни о чем этом не знает. Слегка хмурится, держа меня за голову, сжимает губы – все делает для того, чтобы пациент попил. Одна лишь прохлада стекла у меня на губах удерживает меня в этом мире.

Она смотрит, как я глотаю первую пилюлю, а затем повторяет все со второй.

– Славно, – говорит она. – Они полезные.

Кладет руку мне на лоб, вскидывает взгляд, словно вычитывая в нем воздушное пояснение моего самочувствия, и на секунду мне кажется, что она способна увидеть и увидит там, до чего я по-прежнему растерян и не осознаю, что́ произошло, поскольку, возможно – возможно, – дело в лекарствах, возможно, я погружен в медикаментозные грезы и чувства мои мне не принадлежат, а взяты взаймы у снадобий и ненадолго, – я смаргиваю, смаргиваю вновь, – чувства эти развеются вместе с лекарствами, и это захватывающее дух ощущение не поддающейся измерению красоты пройдет, я вернусь в обыденное, но как вновь отыскать дверь туда – ума не приложу.

Софи Трой убирает руку с моего лба и с удовлетворенным куод эрат демонстрандум[91] врача-второкурсника заключает:

– У вас жар. – Уверенная, не встревоженная. Мой случай – из учебника. – Пройдет. – Она коротко оглядывает меня, удостоверяется, нет ли чего-то такого, что она упустила. Меня пришпиливает к постели ее серьезностью. Смотреть на нее не могу, иначе, боюсь, выдам себя. Смотрю мимо нее в окно на темный луг с ночью на нем и на реку, что убегает с серебряными подделками луны. – Вас оставляют на ночь для наблюдения, – говорит она, подытоживая, а затем добавляет: – К вам дедушка пришел.

– Дуна?

– Что, простите?

– Извините. Дедушка.

– Да. Он ждал, когда вы проснетесь. Я его приглашу сюда. – Софи Трой поворачивается к столику, извлекает лучинку-закладку, помещает палец на страницу “Современного домашнего врача”, направляется к двери, останавливается, оборачивается и без малейшего следа того, что когда-то именовали интригой, говорит: – Буду за дверью, если зачем-нибудь понадоблюсь.

Уходит за дверь. Не улыбнулась ни разу.

Слышу ее голос:

– Прошу, мистер Кроу. – И поскольку слух мой последовал за ней, слышу, как она же произносит чуть тише: – Думаю, он поправится.

В лучшем своем костюме – у него их три: худший, получше и лучший, со временем он станет худшим, – в белой рубашке и черном галстуке, которые считает обязательными для официального визита в приемную, заходит Дуна. Сияют глаза его добросердечием и благодарностью. Руки он сложил перед собою в крученый узел. На миг замирает, оглядывая простор комнаты, поневоле вспоминая дни Грошинга, когда сам Дуна был мальчишкой, величие, если верить слухам, этой гостиницы, куда не ступала ни одна фахская нога, и обнаруживая что-то подобное в дубовых половицах шириной со ступню. Стоя, он впивает приятный взору пейзаж – вниз по лугу, к лунной реке, и пусть к дому здесь не подходят никакие залитые водою просторы, Дуна представляет, как такое могло быть, каким испытанием могли быть печально знаменитые наводнения 1827-го, 29-го, 33-го, 37-го, – годы крутятся, словно на колесе злой фортуны, вплоть до наводнений 1953-го, 54-го и 56-го – даже сейчас. Все это занимает лишь миг, а затем Дуна подходит к постели, осматривает мои лубки, медленно качает крупной круглой головой и сияет.

– Ну дела, Ноу! – молвит он. – Ну дела.

26

Дедова манера излагать, стоило ему раскачаться, – это сыпать все вперемешку, пренебрегая Аристотелевым единством действия, места и времени, и в бурленье предоставлять нюансам и подробностям катиться по лестницам его ума и из уст. Он вырос в эпоху, когда сказительство основывалось на честных принципах: времяпрепровождение и растворение часов тьмы. В случае Фахи то была тьма, вечно вытатуированная дождем, что настаивал на своей самостоятельной действительности, пытался пробраться в дом любым способом и изрядно в том преуспевал, разливаясь внутри у входной двери, где пропитанное насквозь серо-черное полотенце исполняло свой ночной долг, обливая слезами штапики на окнах, плюясь в очаг, швыряя черные градины сквозь огонь и из очага и вторгаясь вместе с восстававшими грунтовыми водами ниже решетки, отчего угли, выпадая из очага, шипели, а все сапоги подымались на непроизвольный дюйм, благодарные за дальновидение предков, обустроивших пол под уклоном. Я это все к тому, что рассказу приходилось состязаться с яростной действительностью и брать над ней верх воздушными устройствами воображения, следуя Вергилиеву принципу: главное увлечь ум, а тело подтянется. И потому, чтобы преодолеть и время, и действительность, одно из неписаных правил местной поэтики состояло в том, что рассказу ни в коем случае нельзя достигать развязки или рисковать завершением. А поскольку в Фахе, как где угодно в глубинке, время – единственное, что людям по карману, все истории получались длинные, каждый сказитель располагал и своим временем, и вашим, и чьим угодно временем, и предлагали его, время это, охотно, понимая, что любой рассказ в той же мере подвержен блужданию и противоречиям, как сам человек, и потому полагается любому рассказу быть долгим, если не сказать путаным, таким долгим, чтоб не удавалось завершить его, – нельзя было его завершить по эту сторону могилы, и если б не гас огонь и не запевали рассветные птицы, он длился бы еще и длился.

Из всего этого вы, вероятно, уже могли б заключить, что в Фахе сказительство было двух принципиальных разновидностей: безыскусное и барочное. Безыскусность притворялась правдой, но ее вскоре опорочили политики: Позвольте сказать безыскусно, и истинные сказители ее избегали. И вот Дуна, как и я, наверное, предпочитал барочное – во-первых, в силу местной привычки упиваться музыкой рассказа, во-вторых, потому что английский – язык украденный, а в-третьих, потому что барочность предлагала более правдивое отражение бытия, каким доставалось оно фаханам.

– Погоди-послушай, – начал Дуна, подтаскивая стул к постели и вцепляясь себе в коленки.

То, что последовало далее, последовало бурливо, единою фразой, скороговоркой, с выпученными глазами, чудесно, в обход и принципов паузы, и механики дыхания, мой дед бросился в рассказ с головой и, излагая произошедшее со своей точки зрения, городя башню описания, коя постоянно грозила обрушиться по мере того, как громоздились одно поверх другого придаточные предложения, прилагательные и наречия, щедрые, шатко, добытые по карманам и прилаженные, ни одно сравнение не лишнее, предлоги торчат и наоборот, метафоры – вали кулем в изложенье поспешном, вдохновенном, проникнутом подлинной опасностью моей гибели, – и едва не погиб теперь посреди фразы (и в полном восторге и для Фахи неотразимой прелести похорон мог и погибнуть – прибило ж тебя), – и все это ради того, чтоб был я спасен последовавшим Ну или так оно показалось, Ноу, в сплошном изложении, какое предприняло тот же прыжок, что и всякое сказительство, чтобы перенести слушателя через пропасть и в шкуру другого человека – Понимаешь? – не только запечатлевая, каково оно быть им, дедом, кому говорят, что внук его, может, погиб, однако делать это так, чтоб получалось очертя голову и стуча сердцем, устремляясь и прямо вперед, и в обход и в конце концов оказываясь, вероятно, идеальной голосовой диаграммой дедова ума с его закулисьем.

Фраза кончилась не по замыслу, а от естественного измождения. Дуна откинулся на стуле – прежде сидел на краешке, куда привел его рассказ. Лицо в янтарной ламповой тьме сделалось сливовым; от потрясения, коему стал я причиной, глаза у него понежнели, как у ребенка. Никаких слов он от меня не ждал. Завершив, освободился он не только от рассказа, но и от самой опасности, и вернулась его округлая улыбка, и перекатывал он ступни в жавших ему похоронных туфлях по вощеным половицам, словно все было тип-топ и топало себе дальше.

– Ну дела!

И лишь когда он вскоре ушел, когда остался я лежать один в темноте и гадать, заглянет ли еще раз Софи Трой, его рассказ расслоился хронологически.

Один из молодых Келли, Саймон, – я видел его, он стоял у кромки Киркова поля, из тех пацанов, что вечно стоят, подобно малым ангелам или демонам, вблизи от катастрофы, – так вот, Саймон, босой, облаченный в рубашку – ветхий мешок из-под муки “Глинна-и-сыновей”[92], списанный на рабочую носку, синие чернила выцвели, но не дочиста, – как раз он-то и побежал к моим прародителям с новостью. Столб, столб упал прямо на него.

Как обычно в мгновенья катастрофы, смысл отделился от звука слов, и на залитом солнцем склоне посреди кухни разверзлась помаргивавшая пропасть пустоты, первым же отозвался Джо – вскочил на ноги, вскинул голову и глянул на Дуну с бездонным состраданием песьих глаз. Меня отнесли к фургону, и Кристи поехал со мной. Они его к Трою повезли, но Саймон (наделенный преступным воображением и глазами-блюдцами, как у всех Келли, наблюдавший, как коты убивают птиц, лисы – фазанов, а один раз – покамест – рассветный набег лесной куницы на курятник) был целиком и полностью уверен, что впервые в жизни видел смертельный несчастный случай с участием человека, и объявил, что по виду вроде убило.

Дуна воспринял эту весть, как чрезмерно заведенные часы, – ему нужно было тут же броситься действовать. Суся, при обожженном сердце, сохранила достоинство и настояла, чтоб Дуна в таком виде в приемную к врачу не вваливался. В каком таком виде? Рубашка без воротничка, три восклицательных знака яичного желтка на ней, бежевые штаны, на левой штанине выцветшее пятно от мочи из подтекавшего дедова водовода. В таком! – отозвалась она с лимонным смаком, положенным жене, и Дуна ушел в комнату, облачился в похоронный костюм, ширинка на пуговицах не уступила взволнованным Дуниным пальцам, Суся засекла это, когда Дуна уже был в дверях, и застегнула сама без лишних слов.

Велосипед так и остался лежать на поле у Кирка, Дуна взял старого Томаса и погнал, не седлая, зажав в кулаке гриву, понукая коня хотя бы в этот раз превзойти свою артритную иноходь и предоставив Сусе читать розарий, какой она тут же открыла и, когда дед въезжал по аллее к Авалону, уже добралась до “Салве Регина”.[93]

У обоих были причины верить, что я жив: у Дуны – потому что и в жиже, и в гуще, считал он, мир всегда попытается упасть правильным боком кверху, а у Суси – потому что Святые удостаивали керрийцев своим Вмешательством.

Дед предоставил Томаса сладким травам лужайки перед Авалоном и бросился в парадную дверь, внутри у него по-прежнему бренчал часовой механизм, и тут увидел он Кристи – тот сидел, подавшись вперед, свесив руки между колен, у двери в приемную, – Кристи глянул на Дуну и сказал: “Его оглушило, но он жив. – И на том же вдохе: – Простите меня”. А поскольку не приходило ему в голову искать виноватого, поскольку жил он вне всякого суждения и считал, что все стараются сделать как лучше, Дуна положил руку Кристи на плечо и сжал его.

Они стояли на страже в когда-то просторном, а ныне загроможденном мебелью сумраке вестибюля, пока Доктор решал и все же решил, возвращая меня в сознание, отказаться от нитроглицерина, коим был знаменит, и применить средство собственного изобретения: зажал мне нос и рот и наблюдал, как пациент обходит границы удушения, пока жизненная сила не взбунтовалась и не воспротивилась яростно, встряхнув мне корпус и распахнув глаза.

Ронни, старшая из сестер Трой, принесла Кристи и Дуне чаю в тонких фарфоровых чашках, не соответствовавших блюдцам, – ну и подумаешь, и пусть то был неведомый им “Орел Грей” – тоже подумаешь, сказал Дуна, главное же просто любезность? По неисправимой причуде распределения обязанностей среди дочерей, когда миссис Трой умерла, матерью стала Ронни. В свои двадцать три она приняла на себя хозяйство в его полнейшем и баснословном беспорядке, и царство это Доктор уступил, дабы наклюкиваться после ухода миссис Трой. Реджайной звали ее. Реджайна была последняя, кто звал Ронни Вероникой. Доктор предпочитал “Ронни”, сокращение, порожденное любовью, однако несознательно покрывало оно малое сникание надежды на сына, когда родилась дочка и он отправился сообщить Доку-старшему: Девочка!

Ронни обладала сообразительностью, умом и даже темпераментом лучших врачей, однако, уж таковы были законы эпохи и обстоятельств, возможности пойти в медицину у нее не оказалось. Она была старательна и заботлива и несла на себе бремя печали, какой, надеялась она, снаружи не заметят. Именно Ронни пришла и сказала Дуне и Кристи, что Доктор привел меня в чувства, однако увечий у меня было несколько, некоторые – серьезные.

И она же вышла час спустя с врачебными указаниями, что кому-то из них нужно отправиться к миссис Гаффни, аптекарше, и добыть материалы для лонгетов. Кристи тут же вызвался, сказал Дуна, понятия не имея, что означает это посещение Аптеки для нашего постояльца.

Кристи пошел бы, я знал это наверняка, с высшей целью – любая заминка, связанная с его обстоятельствами, отметена была долгом заботы, какую он, по его мнению, не проявил. Он сам все еще действовал в замедленном времени после-потрясения, перед глазами по-прежнему столб, падающий на меня, однако и в духоподъемном приливе, какой настигает человека вслед за поцелуем смерти. Я вообразил, как Кристи ушел и стремительно, и с облегчением и оказался среди вечерней пустынности Церковной улицы, не успев толком помыслить о том, что пятьдесят лет ожидания встречи с Анни Муни приближаются к концу.

В версии Дуны – Вернулся он со всем нужным довольно скоро – то, что желал я услышать, отсутствовало, и, ускользая по лекарственной реке, в коей израненные члены мои плыли обезболенно поодаль, я дополнил рассказ собственными домыслами.

Оказавшись у Аптеки, Кристи постучал в закрытую дверь, сперва тихонько, затем требовательнее. Обернулся к улице, расправив грудь. Серым веком дрогнула кромка занавески у Моны Райан. Коренастая женщина с жутковатым прищуром, Мона получала знамения непрестанно, да только распознать не умела. Выписанные ей Государством очки прибыли в день ее похорон, в очках тех Мону Райан и погребли.

Неся лампу, появилась Анни Муни. Жена аптекаря, она за целую жизнь привыкла к поздним визитам, сном почивала чутким, как спят те, кто знаком со всечасным постоянством напастей людских, с многотомной энциклопедией болезней, инфекций, лихорадок, какие хватают за сердце престарелых, за уши младенцев, и в целом с постоянной загадочной склонностью всего живого время от времени воспаляться. Не встревожилась. Был в ней покой человека опытного, и она выкликнула: “Иду!” – таково было первое слово, какое Кристи услышал от нее за полвека.

И на этот миг не удается мне сдвинуть его с места.

На этот миг, чудом сопереживания и воображения, я – это он, я – тот, кто вернулся и ищет прощения за глупость юных лет, и разбитое сердце разъято, красно и обнажено, и прощение кажется чем-то слишком громадным для этой жизни.

В приемной комнате в Авалоне я вжимаю голову в кушетку, открываю рот – словно онемевший исполнитель баллад, исторгаю боль.

Преувеличиваю ли я? Конечно. Правде все равно. Вот чему учит жизнь: иногда до правды можно дотянуться только преувеличением.

Наконец Кристи обращает взор к двери и сквозь матовое стекло, вставленное Арнолдом Гаффни, чтобы оберечь пациентов от посторонних глаз, видит размытую озаренную ее.

Анни же ставит лампу туда, где ставит ее всегда, – на подоконник возле картонной рекламы жидкого “Панакура”[94], и рука Анни берется поворачивать упрямый йельский замок, какой муж ее собирался смазать несколько недель подряд перед своей кончиной, а после Анни этот замок не смазывала по причинам таким глубоким, что и не выудить их. Тянет дверь на себя. Звякает колокольчик над головой.

Кристи видит ее.

– Я не ради себя пришел, – говорит он.

Она смотрит на него.

Обе истории устремляются вперед одновременно, ближняя и дальняя: та, в которой он пришел из-за несчастного случая, что по захватывающей дух странности, когда возникает, зовется чистой случайностью и не имеет совсем ничего общего с их совместной историей и касается попросту настоящего, этого чистого мига, – и та, в которой Анни Муни смотрит на Кристи, видит, как потрудились над ним эти пятьдесят лет и что сотворила жизнь с юношей, что оставался все это время пригожим, оживленным, проворным, остроумным, смелым в мечтаньях и возмутительным – в дальних закоулках ее ума.

– Зайди, – говорит она.

* * *

И вот там-то воображение меня подводило. Ни той ни другой версии, мною придуманной, я не мог поверить до конца, и папиросные странички того, что же было дальше, рассыпа́лись у меня в руках. Я лежал, изможденный недолгим временем в чужой шкуре. Однако, быть может, потому, что Софи Трой уже изъяла меня из меня, – а может, из-за священного оптимизма, какой можно списать на лекарства, – я не боялся исхода. Утешался мыслью, что моя попытка поймать падающий столб все же оказалась в конечном счете полезной, и на некоторое время проникся философией Фила Муна, что у идиотизма есть место под солнцем, существуют шестеренки и рычаги и у малейшего события, а ошибочные повороты наши уравновешены Создателем – Который не только прощает их, но и обустраивает исходно – и также тем, что-не-зовите-логикой, все сюжеты в конце концов поворачиваются как надо.

Где-то после полуночи дверь в приемную комнату открылась и весь я вскинулся.

Но то был Доктор, а не Софи Трой. Он стремительно приблизился к постели, неся дымную лампу, которой не помешало бы подрезать фитиль. Немногословный мужчина лет пятидесяти, был он поджар, в движениях продуман и осторожен, с синими страдальческими глазами. Хворь человеческая бескрайня и не так-то легко объяснима или исцелима, как в медицинской школе. Вне белой рубашки и жилета доктор Трой не был замечен ни разу. На отца своего он не походил, пока не усаживался под портретом старика у себя за спиной. У старшего было такое же ладное лицо. Как многие лысые мужчины, скучавшие по цирюльным церемониям, старик отращивал бороду. С портрета он взирал, украшенный бородой Бернарда Шоу, и этот его вид сын не выносил из-за его сумасбродства и намека на неукротимость. Шевелюра Троя-младшего – кованая решетка, уложенная назад атлантическими штормовыми ветрами, неотступно сопровождавшими Доктора на его вызовах, бороды же доктор Трой не отращивал, обходился усами, похожими на обувную щетку, смотревшимися и уверенно, и задиристо. В практике своей Доктор был знаменит триединым вердиктом. Он сидел в ушастом кресле, обитом измученной жизнью кожей, выслушивал жалобы пациента, щупал пульс, прикладывал холодную диафрагму стетоскопа к груди, что приводило к мгновенному жизнеутверждающему результату – пациент охал, – после чего откидывался на спинку, приглаживал указательным пальцем щетину и объявлял: “Либо станет получше, либо так же, либо хуже”.

Доктор Трой поместил лампу на приставной столик, выпустив язык черного дыма, который, похоже, не заметил. Не поздоровался, не спросил: Хорошо ли заботилась о тебе моя дочь? Просто подошел к постели в своих изношенных туфлях коричневой кожи, приложил ладонь к моему лбу и глянул вверх, в точности как его дочь.

– Ты вел себя как идиот, – сказал он туда же, вверх. – Они должны были сломаться. Но не сломались.

Руки у него пахли взрослым. Пахли виски, белым хлопком, древесным дымом и сандаловым мускусом, и я тут же подумал, что вот как должны пахнуть мужчины, но то, как обрести это, при какой серьезности, увлеченности и жизненном опыте проникает оно под кожу, показалось мне вместе с тем недоступным для таких, как я.

– Больно вдыхать.

Врач коротко хохотнул в воздух, одними ноздрями, смех распространился до его усов, но не до рта, – возможно, как раз для этого усы и предназначались: они улавливали фырчки насмешки, какая сопутствовала общей медицинской практике. Он вперил в меня взгляд страдальческих глаз и огласил мне свой вердикт. На который я отозвался в традиционном фахском духе – промолчал.

– Спи. Не шевелись, – сказал он, забирая лампу с собой.

27

Теперь пора сказать кое-что о состоянии моего ума, когда я проснулся назавтра.

Во-первых, позвольте заметить, что о любви я не знал ничего, кроме того, что она принадлежит мирам высшим. На Мальборо-роуд в Дублине я влюбился в соседскую девочку. Ее звали Хелен. Я любил ее столь полно и чисто, сколь, думаю, по-человечески возможно, когда тебе двенадцать лет от роду. Разумеется, я ни разу не заговорил с ней, и вряд ли она вообще знала. Словом, да, высший мир. Я понятия не имел пока, что в этой жизни величайшая трудность рода мужского и рода женского состоит попросту в том, как любить другого человека. Самим нутром своим понимаешь, что это правильно, неисповедимо знаешь без единого урока, без единого упоминания об этом за все тринадцать лет в школе, без единого произнесения этого вслух матерью или отцом, стоило тебе достичь четырехлетнего возраста и отправиться в коротких штанишках к монахиням, в чьих устах – и, конечно же, в уме – слово это применимо было исключительно к Богу, а потому оно казалось одновременно и возвышенным, и ненастоящим, обитало в ореоле заветности, в том месте внутри, что жаждет вершин, близких, возможно, к раю, а не ко всамделишной земле, где грязь, и лужи, и битые мостовые, среди коих обитал ты сам и твои стоптанные ботинки. Ты знал, знал Заповеди, вызубрил их по тоненьким молитвенным страницам зеленого Катехизиса, где в гениальном жесте предельной простоты Господь установил христианству высочайшую планку, сказав: Возлюби ближнего твоего, как самого себя, и вот читал ты это и поглядывал на ближнего своего Патрика Планкетта, как ковыряет он в носу и прилепляет добытое к нижней стороне твоей парты, и силою не более чем плотской действительности планка возносилась еще выше. И тем не менее ты знал, ты знал, что цель человеческого существования – любить, вот и все, и пусть знал ты об этом, пусть, вероятно, было это единственной данностью в непрестанных поисках смысла, доказательства смятеньям любви ты видел повсюду, а потому пусть кругом свадьбы, белые платья и розы, пусть всякая песнь – песнь любовная, здесь же и синяки под глазом, и злые слова, и рыдающие младенцы, и всякое сердце разбито хоть раз, и все же, и все же, и все же, поскольку отрицать ее не удастся, поскольку была она фундаментом, если фундамент вообще есть, была она первым намерением, частью первого жеста, когда повернулся первый ключ и весь часовой механизм мужчины и женщины запустили впервые, любовь была тем, что все стремились добыть.

Простите старика. Я говорю это здесь, потому что довольно скоро вы доберетесь туда, где не будете убеждены, что наступит завтра, где задумаетесь: Скажу-ка я это сейчас, здесь, и дело не только в том, что время более не за вас, – вы осознаете, что за вас оно и не было никогда, все проходит быстрее, чем вы успеваете им проникнуться, и ми́нут чудеса целиком, стремительная зелень весны, неосязаемые силуэты песен незримых птиц, взлет и паденье белых волн – минет все, а вы и не заметите.

Итак, во-первых, да, в руслах крови моей у меня было смутное всеобщее томленье по любви, без всякого понятия, что это означает или, в моем случае, как выглядит. А поскольку я был юн в точности так, чтоб бунтовать против собственного тела, питать отвращенье к зеркалам, воплощать собою лишь мучительное и пылкое стремление быть другим – что это за ладони, предплечья и плечи, что это за рот и глаза, если не имеют ни малейшего общего с тем, каким чувствовал я себя изнутри, – я располагал уверенностью, что меня, Ноу Кроу, любить невозможно. И не был в этом одинок. Как я уже, кажется, говорил, недостойность в ту пору была правом по рождению. Она произрастала из религии, истории и даже географии, тернии коей, к счастью, почти все теперь выдернуты, однако в те времена были осязаемы.

Все это я говорю вот к чему: в то утро, проснувшись в Авалоне под птичье пение, повернув голову к первому свету на речном лугу, сразу же подумал я о ней. (Подумал – неправда, поскольку это предполагает сперва пустоту, а затем сознательное действие, но Софи Трой уже присутствовала, когда я еще не осознавал слов, чтоб подумать или сказать о ней. Подумал означает одиночное действие – я подумал о ней, – однако правда заключалась в том, что Софи Трой была повсеместна, а не одиночна, то есть была она всеми моими мыслями одновременно, и были они нераздельны, не отмерены и неизмеримы, не обособлены, как воспоминания, – не то, как рука ее ощущалась у меня на загривке, не запах мыла от ее пальцев или аромат волос, не потрескиванье ткани ее синего платья, не крепкий перестук ее туфель по дубовому полу, не темная линия ее нахмуренных серьезных бровей, не доброта ее голоса, но все это совокупно – и более того, все это неизреченно уже внутри меня, трепещет, и крутится, и безнадежно облечено жалкой фразой Я подумал о ней.) И вот, прежде чем свет преодолел луг и солнце заблестело в траве, прежде чем первые лоцманские катера заскользили по непрерывной замедленности прилива в речном устье, я знал, что оказался в состоянии если не самой любви, то уж точно предался тому, к чему темперамент мой и образование меня подготовили: обожанию.

* * *

Собственной персоной Софи Трой в то утро не явилась. К полудню мое время под наблюдением подошло к концу. Доктор Трой доставил меня домой на своем зеленом “хиллмене хантере”[95]. Машину он вел посреди дороги с посольской уверенностью, вез пациента мимо домов, куда история этого пациента уже проникла и где прямо сейчас к ней пристраивался новый фрагмент: Трой исцелил его – или, в силу того, что некоторые алкали катастрофы: Кроу выправили, но с ним не все ладно. Ясное дело, неладно с ним теперь будет вовек.

Доктор вез меня домой без единого слова. Не из прихода он сам был и местным наречием, каким говорили, не произнося ничего, не владел. Рытвины в дороге считал, вероятно, сродни жизненным меланхолиям: в каждую въезжал и затем выбирался, и прострелы боли у меня в запястьях и вплоть до плеч напоминали мне, что я представляю собою не одну лишь пылкую суть. День вновь выдался ослепительный, небеса – той же синевы, в какую нет сил поверить, но коя, как и любое затянувшееся чудо, уже смещалась в фахских беседах из середины к окраинам. Однако для меня, повернутого к окну и смотревшего сквозь отражение собственного лица, пейзаж облекся новым блеском. Пусть желал бы я подтвердить подлинность своей персоны и неповторимость собственного сердца своим нет, для меня все было иначе, правда состоит в том, что все мы рано или поздно подтверждаем живучесть клише. А потому да, казалось, трава за ту ночь действительно стала зеленее, птицы – живее, а дрок усыпало искрами. Даже присвоенные камышовые заросли Слаттери смотрелись пасторально, если можно отдавать этому должное.

Мы проехали мимо Томми Лери, ведшего двух лошадей, мы гнали перед собою в поспешной тревожной трусце рыхлое стадо Куссена, обычно пасшееся по канавам, но стоило им свернуть в открытые слева ворота на луг Туоми, как приваливало им счастье. Миновали мы Хайеса и Хануэя, увидели, как бригада электриков на Дивном поле у Нотона обсуждает права на проход того, что незримо. (Позднее, когда я об этом заикнулся, Дуна сказал мне, что дед Нотона гнал потинь[96] в тамошнем форте Дивных. И из почтения, и в порядке арендной платы он всегда предлагал дивным[97] первый стакан. Поначалу просто выплескивал потинь посреди форта, но дело пошло вкривь, а следом еще более вкось, пока мой дед, сказал мой дед, не объяснил ему, что он выплескивает потинь дивным в лицо. Налил стакан и оставил его на земле. Не было дня, чтоб не оказывался стакан не опорожненным, сказал Дуна, и удача к Нотону вернулась. Чистая правда, так-то, сказал он.) Доктор принимал и возвращал кивки, однако сам пребывал в безмолвной дали и не сказал ничего, пока не вкатились мы во двор к моим прародителям, и тут он повернулся ко мне, втянул носом с усов дополнительной влиятельности и наказал:

– Стариков не тревожь. У тебя все хорошо.

Дуна вышел встретить нас.

– Ну дела!

Суся же, сложив на груди руки, наблюдала с порога.

– У меня все хорошо.

– Спасибо, Доктор. Не зайдете ли на огонек? – спросил Дуна.

Доктор Трой вскинул ладонь, озарился печальной улыбкой, вернулся к машине и уехал, впервые подняв на той дороге шлейф пыли, достойный колесницы.

– Заходи. Заходи давай, – поторопила Суся, будто меня могло вновь оглоушить на солнце.

Она глядела на меня, распахнув глаза и слегка робея, – так, вероятно, вела себя сестра Лазаря. Посторонилась, пропуская меня в дом, двумя пальцами спрыснула меня святой водой и двинулась, опережая Дуну, поближе ко мне и уже сочиняя на вечер следующую эпистолу в Керри.

– Ладно ль всё? – Таков был ее извод медсестринской заботы.

– У меня все хорошо.

– Конечно, у него ладно, – сказал Дуна и постучал по деревянной столешнице. – Ладно-ладно.

– Иди наверх, приляг, – приказала бабушка.

Лежа на постели, оба запястья в лубках, голова звенит на три голоса восторгом, болью и обезболивающим, я пребывал в том невозможном времени, что и проходит, и нет, когда ты не на земле, не приземлен, в бледном, подобном дыму скольженье грез наяву, где образы, ароматы и звуки проникают друг в друга и столь шустры и многочисленны, что не вычленить их, но все они едины со сладкой болью алкания, какое в моем случае состояло из Софи Трой – да и Анни Муни.

– Сходи наверх, проверь, как он там, – сквозь щели в половицах услышал я наконец слова Суси, и они перезапустили действительность.

Я спустился, держа руки перед собой, будто в наручниках.

– Чаю попей.

– Пусть выпьет чего покрепче, – сказал Дуна.

– Уйди, сделай чай, а я пока погляжу на него. Сядь-ка тут. – Бабушка указала на Дунино кресло с неустойчивой подушкой из десяти номеров “Старого Мура”, сама уселась рядом. Сложила руки на меленьких цветочках домашнего капота и посмотрела на меня так прямо, что я вскоре понял: она выискивает во мне признаки полоумия.

– Пей вот. – Дуна поместил чай на подставку для ног и замер на страже – посмотреть, как я буду пить. Это оказался худший чай в моей жизни, состоявший отчасти – возможно, большей – из виски. Все дедово лицо раздуло от розового веселья и от моего сообщничества в деле сокрытия этого от Суси.

– Ты какой-такой чай ему налил? – спросила она.

– Чай, – ответил он. – Такой-такой.

Суся оторвалась от наблюдений за мной и отправилась в дальний угол, где произвела громовую музыку кастрюль, какая на женоязыке провозглашала недостатки супруга и то, что лишь она одна понимает, в чем тут потребность, а именно – в ирландском мхе. Приготовление его наполнило дом ароматами теплого меда и морского отлива. Я сидел и смотрел в огонь, обнаружив, что чай не столь отвратителен, а половина вкуса – дело привычки.

Я справлялся со средством от всех болезней в виде ирландского мха, одновременно песчаного и соленого на языке, и тут домой с работы пришел Кристи.

– Ноу! – произнес он широко и с распахнутым сердцем, а остальное предоставил сказать взгляду, затем отступил, и за ним показался приземистый человек. – Это мистер Спех, начальник. Хочет пару слов сказать.

Спех скроил лицо, как у осы в октябре. Может, оно ему было свойственно, точно сказать не могу. С волнистой рыжей шевелюрой сочеталось оно скверно. На нем был блеклый пиджак серого твида и фетровая шляпа. Глаза угрюмые. Пожал руку Дуне и, с меньшим интересом, Сусе, которая предварительно обтерла свои чистые руки о кухонное полотенце. Бабушка машинально предложила чай и вынуждена была заново приспосабливаться к своей роли, когда от чая решительно отказались.

Воплощенное чиновничество, Спех своим появлением на кухне у моих прародителей произвел то же воздействие, какое получилось бы с любыми стариками: они оробели и как-то вжались в себя, будто оказались в обстоятельствах строгого суда. Суся помаргивала, словно ожидая удара, и упустила единственную открывшуюся возможность пригласить всех в гостиную. Дуна раскачивался на пятках.

Покончив с любезностями, Спех немедля повернулся к ним и отчетливо дал понять, что он здесь ради встречи со мной. Расставил ноги, как человек, взобравшийся на вершину мира и не собиравшийся с нее слезать.

– Мистер Кроу.

– Ноу его звать, – подсказал Кристи.

– Мистер Кроу. – Лицо Спеха ниже шляпы туго стиснуло, будто клепали его второпях. У него был маленький рот человека мелкого – или же того, кто не доверяет словам. – Я здесь с целью кое-что прояснить. Когда произошел несчастный случай, вы не были наняты Комиссией по электроснабжению. Вы не подписывали никакой договор, распоряжение или соглашение, формальное либо же неформальное, письменное либо составленное устно, предъявленное либо непредъявленное, а потому не были допущены к вмешательству в какие-либо работы, производимые у Кирка. Верно ли это?

Кому-то попросту необходимо было перевести дух. Перевел я. Глянул на Кристи.

Спеху в полном соответствии с фамилией переводить дух, чтобы продолжать говорить, не требовалось.

– Далее: если вас в какое бы то ни было заблуждение ввел, со своей стороны, мистер Макмахон, по каким угодно причинам, – ни одна из них не имеет сейчас значения, однако подлежит разбирательствам в свое время, внутриведомственно, – что вы на самом деле сотрудник Комиссии, в таком случае я обязан уведомить вас, что любая возникшая ответственность, какая угодно, ложится на плечи мистера Макмахона лично, а не на плечи Комиссии.

Спех посмотрел на свидетеля. Свидетель вообразил себе плечи Комиссии.

Дуна прищурился, словно пытаясь разглядеть сказанное. Суся стояла, скрестив руки, как громом пораженная. Кристи кашлянул в кулак и взглядом послал мне сообщение. Сомневаюсь, что понял его.

– Если мистер Макмахон действительно подтолкнул вас к мысли, что вы наняты Комиссией, если он ввел вас в заблуждение, вам следует заявить об этом здесь же и тут же. – Грудь у Спеха, отстаивавшего сейчас интересы корпорации, расперло, руки его при этом, казалось, втянулись и – вследствие виски-чая, лекарств или неопределимого галлюциногена желтой водоросли – сделались вроде как вдвое короче и торчали где-то сзади. Спех подал кирпич головы своей на нуль-шее вперед и заключил: – Итак, сынок, подумай хорошенько.

Вот это сынок завертелось внутри меня подобно монетке.

– Вкратце: считали ли вы, что являетесь сотрудником Комиссии по электроснабжению, когда взялись содействовать установлению электрического столба на поле Матью Кирка, или же были вы наблюдателем, кто по собственной свободной воле решил вмешаться, и тем самым получили увечья?

Нелегкое это дело – терпеть чиновничество, в каких угодно его проявлениях. Люди, укрываясь за чиновничьей личиной, умаляют естество нашей сути. Не доводилось мне знать ни мужчины, ни женщины, кого б форменное облаченье облагораживало. Видел я в них перемены, однако не в сторону человечности. Задерживаюсь же я на той сцене по двум причинам. За жизнь свою я возвращался к ней не раз – не оттого что она сразила меня в свое время, подобно оглобле. Как и большинство, я толком не осознавал непосредственно происходящее – или же не был в должной мере отстранен от него, – чтобы воспринимать или различать смыслы. Однако позже до меня дошло, что в тот вечер, когда Спех возник в доме у моих прародителей, он привнес не одну лишь свою личность. В манере его и без-личности он привнес Государство, и тем самым – тем, как стоял он, приземистый, жесткий и набыченный, своим тоном и языком, доселе неслыханным в каменных стенах того кособокого домика, – житье попроще, поестественнее приблизилось к своему завершению. Поскольку, осознал я, в Фахе и местах, подобных ей, люди творили бытие по ходу дела, и творили его без всяких учебников, кроме тех, с какими народились, с тем, что при врожденном чувстве правды и порядочности острые углы того, как жить рядом с другими, обтачивались не предписаньем или указом, а самой жизнью.

Вероятно, были на мне розоватые очки. Иногда невелика в том беда. Запечатлеть же я пытаюсь чуждость Спеха той кухне – чуждость манеры его, пока открытая дверь роняла параллелограмм солнечного света и ловился торфяной дым на полпути вверх по закопченной дочерна стене очага восемнадцатого века – и что знаменовал Спех некое завершение.

Второе же замеченное мною оказалось более личным. Вот это его “сынок” – когда назвал он меня так, все во мне заартачилось. Не по очевидной причине, сдается мне, но от чего-то более глубокого, что началось именно тогда, но наполнилось содержанием много позже: в роли, какую предписывал он мне, я выступать не стану. Там, в кухне, я вспыхнул до корней волос и почувствовал, как шевельнулось во мне нечто семейное, и я не подозревал, что располагаю этим, вплоть до того мига, однако вдохновило оно меня на ту жизнь, какой в итоге живу я, а именно: власть пробудила во мне желание быть изгоем.

– Так что же, сынок?

– Это я виноват, мистер Спех, – произнес Кристи.

– Нет, я сам.

Спех головы не повернул, взгляд не оставил меня.

– Так кто же?

– Мистер Макмахон не вводил меня в заблуждение.

– Вы не считали, что находитесь в найме у компании?

– Не считал.

Не такого ответа ожидал Спех. Выдавил самый кончик языка между тонкими губами.

– Платили ли вам за работу?

– Платили.

– Кто, как вы считаете, вам платил?

– Мистер Макмахон.

– Из своего собственного кармана?

– Да.

– Зачем же ему такое делать? – Спех подал вперед квадратную голову – боднул саму глупость моего утверждения. Он взял верх – пока я не ответил.

– Из соображений доброты.

Плюхнулся меж нами тюк безмолвия. Словно я открыл ящик, из которого выпорхнула белая голубка и летала теперь по кухне, – соображения доброты казались столь же несуразными.

Ну дела! – выдал Дуна одними губами, но не произнес вслух и продолжил раскачиваться на каблуках. Кивнул Сусе, та сморгнула, завороженная сценой, какую не могла истолковать, однако понимала, что выльется эта сцена в несколько страниц “базилдон-бонда”[98].

Спех обнаружил, что у него чешется висок чуть ниже поля шляпы, и от этого на лице у него возникла улыбка – или нечто подобное. Он почесался разок, подождал исчезновения голубки, после чего продолжил сучить свое бюрократическое сукно, позаимствованное из романов о Перри Мейсоне[99].

– Итак, для полной ясности: вы действовали по своей свободной воле?

– Да.

– Хорошо. Это хорошо. – Выдержал паузу. Придал словам вес заключения, если не сказать поражения, медленно покивав. С нами покончено. Он собрался уже развернуться, но помедлил и подался головой ко мне: – Ну что же, тогда Комиссия могла бы счесть вас виновным в создании помех работе, приведших к потере дня и подвергших опасности бригаду.

– Мистер Спех, – произнес Кристи.

Мистер Спех глядеть на него не стал, но вскинул палец, дабы пресечь дальнейшее высказывание. Вновь высунул кончик языка между бледными губами.

– Если, конечно, вы были не осведомлены о законе.

Вдоль линии волос у меня проступил пот.

– Итак, были ли вы? Не осведомлены?

– Нет, я…

Кристи кашлянул в кулак.

Я взглянул на Спеха с тем же малым почтеньем, с каким смотрел бы на любое живое существо. Мои бабушка с дедушкой уподобились фигурам на живописном полотне.

– Был, – выговорил я.

– Не осведомлен?

– Не осведомлен.

– Что ж. – Спех выдохнул и сдулся на пару дюймов. – Стало быть, все прояснено. Вопрос снят, с обеих сторон, а вы больше не будете создавать помехи в работе квалифицированных бригад. На том спасибо, – сказал он, тронул поле шляпы – из любезности или от облегчения, понять трудно, – а затем шагнул за порог, оставив всех домочадцев в потрясении пережитого и с неприятным ощущением, что в манере безоговорочной и хладнокровной, без всякого даже “если позволите” к ним вторглось Государство.

28

В тот вечер после безмолвного чая в саду дедушка обнаружил, что ему необходимо потолковать с Батом Консидином. У Бата для него газеты, пояснил дед. Не могу сказать, что заметил в нем расстройство. Это правда, что, пока ты юн, прародители кажутся вечными, в свои преклонные годы они словно бы не способны стариться далее; они подпирают мир, подобно двум колоссам, неуязвимые для обыденных треволнений где-то внизу. А потому нет, я не заметил, какое воздействие произвел на моего дедушку визит Спеха. Понял я это позже.

Дуна ушел по дороге в меркнувшем свете. Напоследок хорошенько оглядев меня, словно была она портретисткой и стремилась запечатлеть меня взглядом, Суся тоже удалилась, дабы предаться сочинениям на “бонде”, чернилами “Куинк” и с единственным листком промокательной бумаги, какая синей иероглификой своей оставляла намеки будущему на то, что случилось в прошлом.

Мы с Кристи остались за столом. Он похлопал себя по карманам в поисках папирос. Я подался выудить спички из кармана брюк, но тут вспомнил, что руки мои для выуживания пока не пригодны, и сказал:

– Я… – Но на том все, потому что большего не требовалось. Вскинул руки, и Кристи бессловесно и с немалой деликатностью слазил ко мне в карман и выудил спички самостоятельно.

Вечер только начинался, птицы излагали в песнях события дня и планы на ночевку.

– Вот же угораздило, – чуть погодя сказал Кристи.

– Угораздило, да.

На том и порешили. Он курил, разглядывая реку, что исчезала в наступавшей мгле. Где-то у Фури орал теленок, и вскоре подала с поля голос его мать. Кажется, я это помню. Но кажется, и маловероятно это.

Хотелось рассказать Кристи, что со мной приключилось. Но масштабы приключения виделись громадными и неотчетливыми. Меня держало и не отпускало навязчивое желание сделать нечто такое, чего я в жизни пока не делал, – произнести имя Софи вслух. Непреодолимо хотел я, чтоб оно прозвучало, хотел, чтобы возникло оно у меня во рту, а затем – и снаружи. Хотел узнать, каково это – слышать ее моим голосом, создать эту связь, не просто потому что имя это – вне мира девичьих имен, с какими рос я, и потому что в Софи была изощренная софистика, нечто чужестранное, разумное и сострадательное, музыка этого имени прекрасна, а еще и потому, что, произнеся вслух Софи Трой, можно было призвать ее в мое пространство.

Я открыл рот, чтобы сказать это, но, немой как рыба, снова закрыл его.

Чтобы избежать ощущения, будто всплываю брюхом кверху, наконец я произнес:

– Спасибо вам, что сходили в Аптеку.

– Не за что.

Я глянул в небо, Кристи глянул, как волна в устье катится на запад.

– Видели ее?

– Видел.

– И?

– И… – Он затянулся папиросой. Вдохнул дым, исторгнув звучный чпок и прищурившись – то ли стрелок, то ли подстреленный, – после чего медленно выпустил, а следом оттолкнул от себя тылом ладони и папиросу, и дым, и саму сцену. – Она выдала все по рецепту.

– Она узнала вас?

– Узнала.

– И что сказала?

Он всматривался в волну на реке, пока не стала она окончательно незримой.

– Сказала: “Подожди здесь”.

– И все?

Он кивнул туда, где, как мы знали, была река и где сейчас ее не было.

– И все.

Словно что-то упало с неба. Рухнуло и приземлилось – бух – перед нами, перья, перебитые кости, шея сломана, из клюва кровь. Я попытался сглотнуть.

– Она вас видела. Она знала, что это вы. И сказала только “Подожди здесь”?

Он кивнул разок, и я чуть погодя осознал, что он вновь переживает ту сцену, и тут он добавил:

– “Вот”, – сказала она, когда вернулась со всем необходимым.

– А вы ей сами ничего не сказали?

– Она открыла дверь. “До свиданья”, – сказала она.

Не могу утверждать, что вид у него был печальный и уязвленный, но Кристи было именно таково, я это чувствовал. Не так оно должно было сложиться, не такого ждешь пятьдесят лет. Возникло во мне тошнотворное ощущение, о каком говорят, что оно у тебя в потрохах, а на самом деле это на душе у тебя. При встрече с Кристи Анни Муни не обрадовалась, не рассердилась, все хуже – ей оказалось безразлично. Для нее все это ничего не значило.

Ночь пала на нас. Река исчезла. Во тьме – лишь красный кончик папиросы Кристи.

– Оставим наши поиски Младшего, пока не оправишься, – произнес он, тем самым завершая вечер.

* * *

Спящие урывками утверждают, что не спали вовсе, а потому в ту ночь я то ли спал, то ли нет. Что да, то да: жар дня застрял под тростником, и мошкара, чей день оказался проклят чуждым солнцем, разведала путь вверх по трапу. Мошкару воспевали серенады Кристиного храпа. Лежать без сна в спящем доме иногда умиротворяюще, а иногда нет. Не в силах я был перечислить все то, что неистовствовало у меня внутри. Я лежал, а обе руки в гипсе поверх одеяла словно бы пели подспудной болью, напоминая мне, что у меня есть, помимо ума, еще и тело. А также напоминая мне, что я идиот.

Чуть погодя я поднял левое запястье и пальцами правой руки вытянул из-под бинтов лучину, послужившую Софи Трой книжной закладкой. Полноценно описать, каково это было – держать ту лучинку в руках, я не смогу. Не смогу полноценно описать, как тоненькая волшебная палочка, побывавшая у Софи в руках, – то самое, что держало меня на этом свете.

Оговорюсь, что в ту пору отставил я практику молитвы. Однако не стану скрывать, что под влиянием встречи с необычайной красотой и расстройства от неудачи Кристи с Анни Муни я приподнял ту лучину и послал во тьму безмолвную молитву: Близка радость для Ноу и Кристи.

* * *

В последующие дни Кристи отправлялся на работу, а я оставался дома и вокруг него, потерянный в мечтательной пустоте горя и бессловесной хандре отданного сердца. То ли потому, что измыслить неповторимые повадки я был не в силах, то ли мир исчерпал всю свою изобретательность, постигли меня сиропной неотвратимостью все шаблоны поведения, свойственного безнадежно влюбленным. Я не противился. Есть некий почет в этом – обретаться в призрачном обществе безответно влюбленных.

Дождь все еще откладывался и милосердием времени и памяти уже перемещался в ту действительность помилей, где дождь и не бывал никогда таким уж скверным, – Упадет капля-другая, да, какая беда в том? – и люди забыли потопы, протечки, лужи, струи и потоки. Выпустили они из поля зрения умов своих постоянную барабанную дробь лившего на них неба, житье в сырости, пробиравшей до подштанников, волглое чавканье в ботинках и зеленый грибок, разраставшийся до высоты некрупного ребенка в стенах некоторых домов, отчаянно не желавших признавать себя каменными подлодками. Из-за причуды человеческой природы новое делается старым, и люди начали задаваться вопросом, когда уже кончится эта чудовищная жара. Впервые в фахской истории картофельные посадки затребовали полива, и теперь то и дело попадались с ведрами и канистрами по дороге к колодцам и от них женщины и дети с обожженными солнцем лбами и веснушчатыми руками.

В Фахе “чисто” – наречие отрицательное. В обиходе теперь погодное Я чисто обгорел.

Многочисленные обгоревшие заявлялись в дом к моим прародителям, чтобы совершить звонки по телефону, интересовались моим здоровьем и повторяли версии вроде как произошедшего, добавляя одни подробности и исключая другие в живом предъявлении того, как измышляется действительность. Так все и было на самом деле: все приходские происшествия в ту пору обретали вторую жизнь, их без устали воскрешали, добавляя толковательные акценты или редактируя. Такова была одна из нитей, связывавших общину, и слышал ты эту байку или нет, значения не имело, ты выслушивал предлагаемый вариант, кивал и говорил: “Я знаю”, и знание это становилось на время вашим обоюдным утешением.

Как-то раз под вечер табуреты и стулья вернули из сада и расставили по кухне: созван был соседский совет. По домам ходил Мылан, разъездной торговец электроприборной компании. Жертва культа собственной личности, чтобы достичь максимальной действенности продаж и покрасоваться артистизмом, Мылан желал себе как можно больше публики. Поскольку размещался в доме телефонный аппарат и дом обрел положение неофициальной почтовой конторы, поскольку был на связи с миром и, как я уже отмечал, стал в округе неким средоточием жизни, обиталище Дуны и Суси избрали для показа того, что готовит нам грядущее.

В преддверии события заявилась бабушкина условная экономка миссис Мур – в зеленом габардине и оранжевом платке. Как и сама она, наряды миссис Мур не подчинялись диктату времен года. Из обширной сумки извлекла она метелку Фло и разместила на комоде – сие действо она, казалось, считала частью своего трудового плана, словно пыль сразу отступала и дом уже делался немножко чище. Затем, в ознаменование весомости грядущего события, она сняла ботинки, а это дело особых прихватов, тело миссис Мур – негнущийся старый дуб, и – буквально со вчерашнего дня – шнурки располагаются гораздо дальше, чем дотянуться пальцам. После чего сунула ноги в нечто похожее на комки тряпок – разновидность тапочек ее собственного изобретения, решавших сразу две задачи: во-первых, они собирали пыль прямо по ходу ее движения, а во-вторых, она не оставляла отпечатков ботинок на мокрых половицах.

– Как будто, – пояснила она моей бабушке, – меня тут и не было вовсе.

Прежде чем накрывать плиту вощеной бумагой, она б перевела дух и выкурила одну штучку “Лесной жимолости”. Суся тоже выкурила б одну, и вот уж пыхтели они в жимолостной лесной глуши, какую считали приятной и свойской. Куря, миссис Мур поглядывала на меня в саду. Я побывал там, куда отправилась вся ее родня и почти все знакомцы, но оказался тем единственным, кто оттуда вернулся, а у воскресения, как мне вскоре предстояло обнаружить, есть свой особый шарм.

По неписаному правилу провинциальной жизни перед собранием предстояло нагородить целые горы суровых сэндвичей из домашнего хлеба и приготовить заварной кекс. В этом миссис Мур помощницей была никудышной, однако предложила подмогу воображением, стоя рядом с Сусей, – одна пятая “жимолости” отставлена в сторону и копит свою наклонную башню над приготовленьями, пока миссис Мур излагает, кто еще стал прахом. (Самой ей нездоровилось всю ее жизнь, заявляла она, того и гляди помрет; этот маневр миссис Мур удавался до тех пор, пока не стукнуло ей сто четыре и Бог ее не нагнал.)

Собрание созвали на три часа пополудни. Мылан – из тех, кто с девяти до пяти, и в три часа дня он был на самом пике, а у деревенских людей не водилось такой работы, какую нельзя отставить ради чего-то столь жизненно важного, как электричество, считал он. Лимерикский баритон с роскошной гривой черных волос, он вкатился во двор на фургоне.

– Сынуля, помоги мне внести вот это. – Таково было его приветствие.

Нести я не мог ничего, и его вход в дом несколько смазало необходимостью быть самому себе реквизитором. Увидев, до чего мала кухня – уклон кухонного пола добавлял ощущению тесноты, – Мылан вынужден был преодолеть в себе знакомое падение духа, какое настигало сбытовика всякий раз на сцене, не подобающей его талантам, дабы не позволить ему влиять на качество предстоявшего спектакля.

– Где все? – спросил он у Суси.

– Придут, – ответила она.

В кухню Мылан втащил на тачке набор устройств, чье существование до сего времени было вполне абстрактным. Многие были белы и новы столь сиятельно, что казалось, будто никакой предмет в приходе не бел в той мере, в какой ранее считалось. У всех из тыла тянулся черный провод с трезубой вилкой, смотревшейся одновременно требовательной и оголенно самцовой, с настоятельной нуждой отыскать трехдырчатую самку. Мылан попотел, втаскивая стиральную машину в парадный вход, чья дверная рама соответствовала человеческим габаритам. Какая жалость, что Дуны нет дома и он не может помочь, сказала Суся. Торф надо перевернуть, объявил он внезапно в то утро и подался с Джо на болото.

Гроздьями робости начали появляться соседи.

Мылан уже устроил спектакль в деревне, и зрители, судя по откликам, приняли его благосклонно.

– Хорошенький у вас домик, – сказал он Сусе, блестя по́том перед двенадцатифутовым очагом, где мелкие куски торфа выдыхали самодовольный дым, не подозревая, что время их подходит к концу. Пламастер[100] из него был отчаянный – чисто льстец, говорила потом Суся миссис Мур и отметала его комплименты, какие приходили на память, коротко запрокидывая голову, однако на месте, казалось, глотала и впивала их. – Очень тут, я не знаю, по-домашнему, – сказал он.

Центр комнаты заняли приборы, а соседи обходили их кругом, молча и почтительно, как это бывало, когда выставляли для прощания покойника. Все расселись на стулья, табуреты и лавки и общались некоторое время одними глазами. В основном собрались женщины. Те, кто не глазел на электрооборудование, зачаровались туфлями Мылана – двухцветными, внеземными и отдававшими “Хаклбаком”. А может, и “Шимми Шейком”[101].

В то время как проводка электричества в приход оставалась делом почти исключительно мужским, в домах решение об электроприборах – чайниках, электроплитках, фенах и стиральных машинах – оставили за женщинами. Мужчин на собрание явилось всего двое. Во-первых, потому что все происходило в чьей-то кухне и днем, а во-вторых, потому что мужчины отказывались быть призванными на сборы, это возмущало их достоинство, и ничто в подлунном мире не могло требовать от них столь полного подчинения, кроме Христа, но и с ним имелось некоторое пространство для маневра. Те двое – Бат из дальнего угла, пришедший, Господи помоги нам всем, натянув кепку пониже и потупив взор, и Мосси О Киф, фахский Иов, человек до того про́клятый, до того не только затравленный, но и заглоченный злой судьбиной, что в конце концов фахским гениальным чутьем на широту языка инициалы Мосси сделались нарицательными в любых обстоятельствах, когда дела шли не ОК. Вдарил по пальцу молотком, подвернул лодыжку – подумал об О Кифе и сказал: “ОК!” (Вспомнил я об этом много лет спустя в одной кофейне на 14-й улице, когда старшая официантка пролила кофе и ругнулась: “Ох Финкелстин!” – а я: “ОК!” Перевести я это не смог, и официантка, судя по ее виду, не оценила.) Мать О Кифа погибла под перевернувшейся на нее телегой, отец присох к бутылке, а сам О Киф женился на женщине, влюбленной в его брата, один из сыновей угодил в молотилку, другой утонул в канаве. Стэн Лорел[102], бровки коротки на манер французских аксанов, бессчастно скученные и вздернутые, Мосси принимал все это не ропща. Его удача досталась кому-то другому, говаривал он, бровки поднимались чуть выше, и ты вдруг чувствовал внутри некий “вжух”, какой возникает в присутствии чего-то масштабнее тебя самого. От трудов его на погосте, где Мосси косил на могилах траву, голову ему спалило солнцем. Чтобы уберечься от язв, он носил на макушке завязанный по уголкам носовой платок, смотревшийся как припарка.

Бат уселся с ним рядом и крепко вцепился себе в коленные чашечки. Костюм на нем был коричневым, полинявшим до тусклого сливового. Висел мешком на коленках и придавал голеням вид флагштоков, а самому Бату – вид церемонный и беспризорный. Бат тщетно пытался казаться достоверным. Нередко смотрелся он так, будто складывает что-то в столбик и забыл единицу в уме. Не поднимая взгляда от пола, он медленно покачал головой и произнес:

– Кабы вторгся Бонапарт.

Это был зачин, для которого не существовало финала, если не считать случайной приглушенной артиллерии его газов. Рядом с Батом потихоньку встраивалась в происходящее Мари Мулви. У нее при себе было две новости, обе плохие, и она ждала третьей. Мари Бруфф, не появлявшаяся нигде без своего кашля, исторгла его, и Мылан весь целиком сдал назад на дюйм, будто стоял он за занавесом и поглядывал на кошмар толпы. Немыслимо бледная и тощая фигура Джо Райан скользнула в кухню и встала возле самой двери. У нее был побитый вид, чувствительный ротик, а также застенчивость и стыдливость тех, кому кажется, что шрамы души их зримы извне. В свои тридцать Джо купилась на фальшивую монету утверждения, де скверный мужик лучше, чем совсем никакого, и вышла замуж за Пата, грубияна, превшего теперь где-то на нарах.

Были и другие, комната сделалась полна, солнечный свет отгорожен окнами, но Мылан не мог ждать вечно. Приободренные духом события, с откормленной авторитетностью сельских матрон в распахнутую парадную дверь вступили три курицы и угнездились в лохани солнечного света понаблюдать. Ни внутри, ни снаружи, я устроился на пороге у задней двери.

Отдам Мылану должное, номер свой он знал назубок: А теперь прошу вас первым делом глянуть вот на это, – сочетание науки и цирка громовым актерским голосом, – она, эта машина, возьмет на себя все труды. Постирает ваше белье за вас. Он поднимал крышку и вытаскивал белое полотенце, словно стирка и сушка произошли, пока он произносил эту фразу, и вот оно, доказательство. Этот штрих он придумал самолично и гордился им. Таково было единственное возможное подтверждение без самого электричества и добавляло прелести – выходило, будто сам Мылан и есть электрический ток или, по крайней мере, его проводник. Далее, через десять секунд показа, на Мылане уже поблескивала пленка пота и придавала ему глянец, который он не промокал, считая, что воспринимается это извне как электрическое воодушевление и скрывает правду того, что Мылан изжаривается на огне из очага.

Он располагал всеми инструментами риторики. Если задержаться в школе после двенадцати лет, им выучиваешься. Там преподавали “Письмо Честерфилду” Джонсона[103] или всякие фрагменты из Свифта, и в простых и придаточных ты соображал, а также получал на дом разбор предложений. Знал все от аллитераций, аллюзий, амплификаций, аналогий и анафор (“Если нас уколоть – разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать – разве мы не смеемся?”[104] Когда-то мог я процитировать любой монолог Шейлока. Благослови Господи те дни) до метонимий и метафор, оксиморонов и сравнений. После Галлия эст омнис дивиса ин партес трес ты узнавал из латыни нон соло сед этиам[105]. Сказать же я хочу вот что: основополагающим и почитаемым была она, эта легкая витиеватость.

И продолжал себе Мылан, подпуская антанагогу (“Этот обогреватель не так красив, как у вас огонь, однако выдает больше киловатт”), энумерацию (“Мотор, насос и барабан – все новейшее”) и эпизеукс (“Мощь, мощь, мощь”).

Его публику в этом двухсотлетнем доме заворожили и солидные чужестранные звуки технических характеристик и киловатт, и то, как Мылан увязывал слова с волшебством приборов, замерших безмолвно и могущественно, подобно божкам.

Время от времени, поскольку сам я был из Дублина, где всем этим пользовались уже лет двадцать, соседи поглядывали на меня, чтоб я подтвердил все эти чудеса, и Мылан, чувствительный к любому вздоху своей публики, тут же усек это и, изобразив жестом петлю, втянул меня в дело. Скажи им, сынуля.

Зная о мистической силе технического жаргона, Мылан, не стесняясь, употреблял германский язык электротехники, с его помощью управляя зрителями, наводя на них немного страху и оторопи, словно все, что было им доселе известно, как они только-только начали осознавать, известно им было не очень-то.

Мылан сказал, что первый закон инженерного дела состоит в том, чтобы сделать мир лучше. (Второй закон он не сформулировал: все без исключения, созданное инженерами, рано или поздно сломается; однажды, обычно назавтра после того, как стал незаменимым для жизни, тот или иной прибор откажется от всякой ответственности и не станет включаться, ты жмешь на красную кнопку, а прибор молчит себе и смотрит на тебя, ты жмешь на кнопку вторично, словно прощая прибору этот единственный раз, когда он позабыл свое дело и позабыл, что весь смысл его как раз в этой малой задаче, и вот ты жмешь на красную кнопку или щелкаешь тумблером, и совершенно ничего не происходит – менее чем ничего, минус-действие, поскольку покажется, что все стало даже хуже, чем просто бездействие прибора, потому что теперь ты не только не помнишь, как жил прежде, но придется еще и искать ремонтника, и пусть что-то в тебе всегда понимало, что живешь ты в забытом медвежьем углу, четких доказательств не находилось, пока не возникала нужда вызывать ремонтника в Фаху. Куда? О, может, на той неделе заедет один, уж точно не позже следующей за ней или следующей далее, и постепенно до тебя доходит: чтобы поездка его имела для него смысл, тот же самый человек ждет, когда поломается еще какой-нибудь прибор, и ты продолжаешь жать на красную кнопку, потому что сегодня, после того как он отдохнул, кто знает, может, он включится, а когда этого не случается, когда попробовал ты одновременно жать на кнопку и слегка толкнуть, затем толкнуть посильнее, затем встряхнуть, постепенно и скорбно катясь под уклон, пока не брался пинать прибор, когда упрямство дурацкой этой машинки начинало казаться столь вызывающим, что не только падал стяг на флагштоке мужества, но подламывался и сам флагшток, а пустой белый взгляд не стирающей стиральной машинки вносил раздор в супружеские жизни, и потому многие мужчины и некоторые женщины не гнушались покуситься на прибор, подступаясь к нему с грубыми железными инструментами прежних времен и с нулевыми знаниями, потроха прибора вываливались на пол, красная кнопка затеряна где-то, и вот тут на пороге появлялся ремонтник со своей проплаченной улыбкой: Понаделала она вам чуток хлопот, а? Пристально оглядывал доморощенную разруху, после чего неспешно кивал и сообщал вам третий закон: Боюсь, встанет оно вам во сколько-то. А вскоре после – и четвертый: У меня при себе нету такой детали.)

Об этих законах Мылан заикнуться позабыл. Покончив со славословием, почуяв наверняка, что публика у него в руках, и, словно подслащенный воздух, унюхав во всех желание, Мылан умолк. Откинул назад роскошную шевелюру, глаза темны и томны, как виноградины в оранжерее Пилкингтона. Покрутил носком двухцветного ботинка и глянул на него, словно вспоминая или предвкушая танец, а затем хлопнул крупными ладонями.

– Ну что ж. Таким-то смышленым людям, как вы, и объяснять незачем, верно?

А вот это уже рискованно. Матью Пул, как вы помните, тот парень, какого нередко заставали за тихим смехом себе под нос. Так вот, в Фахе о Матью чаще всего говорили, что он жуть какой смышленый, и слово жуть применялось тут ловко и имело сразу два смысла: понималось и как что-то чудесное, и как что-то ужасное, смышленость в ее жути – дар и бремя, нечто трудное в обращении и чрезвычайно острое, подобное мечу в мягких тканях ума. В целом же лучше быть не слишком смышленым – такая была в Фахе философия, и пусть в ту пору считал я ее отсталой, вскоре смог понять ее мудрость и признать, что человек – не сплошь один лишь ум.

Бат уж собрался было ответить на этот риторический вопрос, но Мылан пресек этот ответ логическим завершением:

– Дни тягот в вашей жизни сочтены.

От фразы этой захватывало дух, и первый миг собрание впитывало ее смысл. Я оглядел их с моего места на заднем крыльце. Мысль показалась слишком громадной – или же это опытная действительность чересчур резкая, не усвояемая. Словно бы призваны были сами тяготы их жизни, словно вошли они в распахнутую дверь – история холода и дождя, грязи и луж, темноты, разочарования и усилий и вновь разочарования, – и вот встретились они с армией сверкающего белого металла. Как всегда при столкновении с чарующей фантазией, никто не знал, что тут сказать.

– Кабы вторгся Бонапарт, – произнес себе под нос Бат и покачал головой.

Мылан довел свое выступление до финального занавеса, сообщив публике новость, что любой прибор можно приобрести.

– Можно взять по одному всех, прямо сейчас, – сказал он. – Всех по одному, а? – Он расплылся в обворожительной улыбке, адресованной Сусе. – Вот эта чудесная электроплитка, она прекрасно смотрелась бы в таком милом и уютном доме, как ваш, хозяйка. Вижу ее прямо здесь. Славный тостер на стол, чтоб жарить вам утренний хлебец. Не придется больше растапливать, ждать, пока разгорится, и совать хлеб в дым. Никаких больше прокопченных тостов, – сказал он, не отдавая себе отчета, что никто в Фахе не ел тосты, а “прокопченный” – характеристика не принижающая.

Суся сморгнула, но в ответ не улыбнулась. Возможно, она втянулась в действо воображения, пытаясь представить себе тотемы современности в комнате с покатым полом и кривыми стенами, с двенадцатифутовым очагом, где огонь горел прямо на полу, а солнечный свет проникал в печную трубу такую широкую, что Дуна как-то раз смог взобраться по ней и вылезти на крышу, выиграв стигийский спор с Батом насчет каменной кладки дымоходов или насчет прохождения чистилища. Как, полагаю, и все присутствовавшие, моя бабушка, возможно, оробела от чувства, что приборы взирают на нее и ее жизнь с хладным осужденьем. Не мог не думать я о том миге, когда Пип глядит на свои ботинки и осознаёт, до чего они грубые. Мне жгло запястья. В защиту своих прародителей я ощутил вспышку негодования и пожелал, чтобы Мылан со всеми своими машинами убрался отсюда прочь.

И тут, когда публика сдулась, газ спектакля высвистел вон и люди вновь разглаживали в уме складки своих обстоятельств, в каких цена любого приобретения оказывалась заоблачной, Мылан раскинул руки, подобно Христу на картинке над окном, и нанес решающий удар.

– Любой представленный здесь прибор можно купить в рассрочку.

В рассрочку. То было опережение времени, вымогательская записка от будущего. Тут же возникло во мне серое гнетущее чувство: я знал, что тяготы трехштырьковым штепселем не одолеть, а будущее небесплатно. Думаю, понял я и то, что живу на кромке мира, из кромки той непрерывно сдувает волокно за волокном, и в ту самую рассрочку сдуло еще несколько.

Собрание завершилось, женщины подались к холмам суровых сэндвичей и к заварному кексу, которому был вынесен приговор Просто прекрасный, а Мылан бродил среди них, держась за планшет с пристегнутым к нему бланком. О Киф встал и ударился своей облаченной в носовой платок головой о трап, ухмыльнулся привычному злосчастью, словно то был Бог, что вечно лупит его по голове как бы в извращенной любви к О Кифу, а затем они с Батом ушли за дом – исторгнуть воды.

29

Софи Трой.

Имя – штука исполинской силы, произнесение его – и зов, и итог, а потому если встать на пустынной дороге и выкликнуть имя, то это своего рода заклинание, или было оно таковым для меня. Кажется, в некоторые тогдашние дни я почти ничем другим и не занимался. Выходил из дома и шел, запястья в лубках жгло, солнце чиркало меня по лбу, а я размышлял о Софи Трой, произносил ее имя и находил в том некое утешение, отчего мое одиночество уменьшалось. Таков финт судьбы, уготованной для влюбленных: одиночество теперь сделалось глубже и вместе с тем сумрачно сладостнее.

Оговорюсь: я сознаю, что любое переживание, куда там любовь, опирающееся на столь поверхностное знакомство, может показаться натяжкой. На это я отвечу: да, тем оно и было – еще и абсурдом вдобавок, как это часто случается в жизни. Сознаю я и опасность употребления здесь слова “любовь”, но стараюсь не отступать от правды в том, какой я тогда был и что чувствовал, чтобы увидеть того сумрачного и угловатого юнца только что из семинарии, без всякой карты дальнейшего житья, позволить ему заблуждаться и прощать ему это, в чем, вероятно, и состоит смысл старости.

Как станет понятно, я в этом деле был любитель, и довелось мне как любителю совершить все возможные ошибки. Полагаю, я знал, что слово, теснее всего связанное с романтиками, – “безнадежный”, и что конец, уготованный любому пылкому, – разочарование, однако то, что чувствовал, не мог я ни отрицать, ни отмести. Я произносил ее имя и, подобно первому человеку, съевшему птичье яйцо, ощущал некоторое вознесение – и, подобно тому человеку, не удивился бы, обнаружь я перья у себя на спине.

Лишь одно было несомненно: мне надо увидеть ее вновь.

Для полной ясности скажу, что в воскресшем и погребально-спеленатом[106] состоянии моем хотел я лишь увидеть, как идет она мимо. Разговор, общество ее, касание ее руки – этого даже на кромке надежды не имелось. Правда, какой я знал ее, состояла в том, что не водилось во мне ни малейшего устремления стать ее любовником. Это было очевидной невозможностью. В контексте Софи Трой слово “ухажер” выглядело несколько омерзительно. Хотел я быть ей Возлюбленным. Не знаю, способен ли я в точности донести то состояние своего ума. Не знаю, сохраняются ли на белом свете понятия достойности и недостойности или же ушли они вместе с рыцарями и Церковью, но вот честно: мне хватало находиться с нею в одном подлунном мире. Просто увидеть ее еще раз уже достаточно.

Софи Трой.

В воскресенье я решил применить фахский способ немного побыть в женском обществе – отправился на Мессу. Вымылся в лохани, повоевал с собственной шевелюрой. У меня были тусклые, незапоминающиеся волосы, о которых по неведомой причине сам я помнил все время. Считал, что вихор у меня должен возлежать очень определенным манером – причесанной волной поперек лба. В целом я полагал себя если не безобразным, то уж точно где-то ниже непритязательного (а теперь, увидев Красоту, даже еще непритязательнее), но если удастся зачесать челку правильно, вид у меня сделается терпимый. Конечно же, зачесать ее правильно не удавалось хоть тресни. (Дедовский смех: с тех пор мне предстояло прожить тридцать лет, прежде чем плешивость взяла верх над шевелюрой и показала мне то, что все время было у меня перед глазами, – волосы и впрямь незапоминающиеся, а вот лоб зрелищный.)

Я был наверху в спальне, в четырнадцатый раз прилизывая пальцами полумесяц челки, и тут это заметил Кристи и улыбнулся.

– Ну? – спросил он.

– Что?

Он взглядом пригласил меня рассказать, что происходит.

– Что?

Послушайте, тогда я не усмотрел в неуспехе его полувековой любви рождение моей. Не осознавал я никакой связи, не признавал тщеславия всех влюбленных на свете, не признавал того, что мню себя первопроходцем, что воображаю, будто моя любовь окажется отличной от всех предыдущих и там, где Кристи оплошал, я не промахнусь.

– Что?

– Ничего. Вообще ничего, – сказал он, предлагая мне расческу, извлеченную из пиджака. – Никогда не стремись к совершенству, – посоветовал он. – Мы – люди.

На Мессу я отправился с Сусей и Дуной, в телеге с лошадью, бабушка держалась чопорно, прямо и, скрываясь за очками, по очереди благодарила всех своих святых за то, что кризис веры у меня миновал и я вновь обрел религию. Кристи поехал на велосипеде и катился со скоростью одной лошадиной силы позади нас – виляющим эскортом.

В Святой Цецелии было жарче, чем в церкви где-нибудь в Теннесси. День за днем пропекался в ней воздух. На высоких витражных окнах имелись крюки, чтобы открывать их, но не водилось шеста нужной длины. Жизнь в Фахе развивала навыки обходиться подручными средствами, и размноженные на мимеографе экземпляры последнего “Пастырского письма” от Епископа оказались задействованы как церковные веера, а на алтаре, когда не звонили в колокольчики и не помогали с освящением, братья Келли пытались остудить побагровевшее лицо Отца Коффи, плавно помахивая пальмовыми ветвями, словно был он царем сиамским. В церкви было битком, народу прибыло, потому что кое-кто из электриков квартировал в приходе, и по двойной причине – считались иноземцами, поскольку не из западного Клэр, а также потому, что работали с проводящими кабелями, – подбавляли они заряда женской половине паствы, и заряд тот, насколько я знаю, позднее отчасти обрел заземление.

Аромат пасхальных лилий пережил сами цветы и, поскольку был могуч, вознесся к стропилам, откуда время от времени слетал, подобно голубке, вниз – белое напоминание Воскресения. В кои-то веки, преодолев врожденный страх простуды, три пары дверей оставили открытыми, и, сославшись на самодиагностированное кровяное давление, головокружения и склонность к обморокам, часть паствы позволила себе по медицинским соображениям остаться снаружи в теньке, где за отсутствием электрического усиления звука Том Джойс выполнял функции громконашептывателя, воспроизводя “Конфитеор”, “Кирие”, “Санктус” и все остальное, а потому священное таинство происходило одновременно и внутри, и снаружи.

То было Воскресенье милосердия Божия.

Пусть и разглядывал я ряды из неудобной точки, где Суся обустроила нас возле Коттеров, пусть в конце концов я высмотрел серебристые шипы Докторовой шевелюры, а рядом – зеленую пилюлю Ронниного жакета, Софи я увидел только на Причастии. Искусство смотреть, не желая при этом быть пойманным на том, что смотришь, – из Овидиева учебника для любовников[107], сдается мне. Я этим навыком не располагал. Она вышла из своего ряда, и я чуть не сиганул следом. Во всяком случае, все во мне так и сделало. Бум! – вот так. Толком объяснить это нельзя, поскольку в бурливости жизни приходится держаться за представление о том, что человеческим поведением управляет разум, однако под действием такой вот силы, какая попросту подхватывает тебя и швыряет, забирает весь твой рассудок, здравомыслие и логику, сваливает в кучу и объявляет, что все это сейчас не имеет значения, раз, вопреки голосу, тоже довольно громкому, утверждающему, что это невозможно и не будь идиотом, вопреки любым мудрым и непротиворечивым доводам в пользу противоположного, ты уже перескочил через баррикады приличий и стыда и сдался чему-то необоримому, что может быть не более чем таинством – таинством другого человека, – и в следующий миг ты уже проталкиваешься мимо коленопреклоненных Коттеров, кроткооких, на последнем пылком этапе молитвы перед Причастием и отметаешь в сторону, словно тонкое волокно, железную заповедь, в тебя вложенную в семь лет от роду, никогда-никогда не причащаться, если сперва не исповедался, и вот сейчас ты думаешь: Всё правда, милосердие божественно, поскольку оказываешься в очереди причащающихся, медленно шаркая по запятнанному красным, пронзенному солнцем проходу восьмым после Софи Трой.

Мартин Хануэй, Мари Хануэй, Мики Риордан, Джек Маннион, миссис Маннион, Пат Грини, миссис Джо Грини и украшенная сине-оранжевыми перьями карибская шляпа миссис Секстон – все они заслоняли ее от меня. Дюйм за дюймом мы продвигались вперед.

В то время люди в очереди на Причастие склоняли головы и молитвенно складывали ладони. Осознавая приближение освященного, не озирались они по сторонам и опускались у ограды алтаря с оголенной и полной уязвимостью, и высилось над ними распятие. Я поступил иначе. Пылая беззаконным чувством, голову я держал высоко, а если складывать руки в молитве, запястья мне жгло.

Отцу Коффи лишь предстояло еще попытаться ввести регулировку движения у ограды алтаря в Святой Цецелии, неразбериха, привычная со времен Отца Тома, устранена пока не была, и народ шел и к алтарю, и от него по обоим проходам одновременно, толкаясь и напирая, словно очередь как таковую еще не изобрели или она рассы́палась во всеобщем рвении причаститься. И вот так, влезши в двух-, а то и трехрядную толпу в проходе, чтобы пропустить орду семейства Туоми, я глянул вперед и узрел золото ее волос.

Тогда-то я, думается, и попер вперед. Вероятно, полез, пренебрегая очередью, ссылаясь на увечные свои руки; уполномоченный святостью сердечного влечения и первородным порывом, протиснулся мимо Грини, мимо Маннионов и пернатой карибийки, потому что оказался я у ограды, чуть дальше справа три сестры Трой уже преклонили колени и ждали мига, Боже прости, высунуть язычки.

Свечи вдруг замерцали пылко, и воздух перед алтарем заплясал. Я ощущал жар свечей у себя на лице, вдыхал медовый аромат освященного воска и удушливое посмертье ладана, и все это сливалось по канонической стратегии воедино, чтобы, приближаясь к ограде алтаря, ты чувствовал, что покинул дольний мир как таковой, что более не в обыденной жизни ты.

Сестры Трой причастились, встали и вернулись к остальной пастве. Я мог бы встать с колен и последовать за ними. Упертость и бесшабашность, понимаете ли. Но вот уж Отец Коффи замер передо мною с потиром.

Человек посмелее на моем месте, возможно, сказал бы: Простите, Отче, я более не верую, сказал бы: Я б не прочь, я б хотел, но ушло оно, я утратил веру, покаялся бы в голос не сходя с места у самой границы божественного, что Душа моя захвачена новой религией, и принял бы осуждение, если не сказать апоплексический удар, какой воспоследовал бы. Но смог же я лишь одно: не закрывать глаза и не высовывать язык. Отец Коффи привычно склонился, чтобы взять гостию, и уже зажал ее большим и указательным пальцами, и лишь тогда заметил. Он смотрел на меня, а я все не закрывал глаза и не высовывал язык.

Миг неподвижности. Было в нем некое страдание.

Рядом со мной, подобно заводной игрушке Причастия, Джералдин О уже закрыла глаза и откинула голову, готовая принять. Наверное, я жалел, что не могу повторить за ней, хотя по всякому разумению должен бы. То была малость – и громадная притом. В те мгновения, что я тогда замер, – и были они лишь мгновениями, во рту у меня пересохло, покрылся волдырями холодного пота лоб – никакой очевидной сокровенной агонии или кризиса духа не произошло, ничего, кроме того, что металось в наших со священником взглядах. И тут Отец Коффи, глянцевый и рдяный от жары и от лезвия “Уилкинсона”, изобличил свою юность и неопытность и превзошел несгибаемость Церкви, проделав нечто совершенно замечательное. Поняв, что рот я не открою, выбранную для меня гостию он понес к моим сомкнутым губам и, когда оказалась она совсем близко, того и гляди коснется, текучей дугой, словно одной этой близости было достаточно, Отец Коффи вернул гостию в потир, после чего перешел к Джералдин О. Так прост, изящен и щедр был этот жест, что не заметил его ни один человек во всей Святой Цецелии. Словно причастился я пантомимою.

Возвращаясь от алтаря, я не скользнул на свое места на дальнем от Коттеров конце, а сел на внешнем крае ряда и дал им протиснуться мимо меня. Бывало, после Причастия случалась безмолвная игра в музыкальные стулья – люди рассаживались по рядам вперемешку. Никто не возражал: первой в жертву Причастию приносят вздорность. Я желал остаться там, где меня можно увидеть. Думал, что, возможно, Доктор и его дочки пройдут мимо на пути вон и Доктор остановится и поинтересуется моим здоровьем или велит явиться к нему на прием, а Софи окажется рядом. Вскоре Отец Коффи завершил Мессу, и под торжественное пение на латыни паства перекрестилась дружно – ну или по-фахски. Затем все в церкви встали как один – ну или по-фахски. Я высматривал Троев, но у Доктора был затравленный вид терапевта, из-за повсеместности хворей человеческих понимавшего: у каждого здесь найдется что-то, что хотелось бы в полсловечка обсудить с ним; дочерей он повел к дверям быстро и оказался в машине до того, как Отец Коффи освободился от расшитого бремени своих облачений.

Проходя мимо, Ронни, по-моему, все же глянула коротко в мою сторону, но о чем говорил ее взгляд, я для себя перевести не смог.

Мы ступили в день, что после Мессы всегда бывал иным. Из ходатайства перед своими святыми, думаю, Суся внутри себя светилась и взирала на меня, щедро лучась, что обычно достается тем, кто возвращается в лоно. Ей необходимо было заглянуть к Клохасси кое за чем по хозяйству. Нарезные буханки спросом в Фахе пока не пользовались. По всему приходу женщины, а также, будем справедливы, некоторые мужчины пекли себе хлеб сами, но вот каково оказалось непредвиденное следствие Мыланова спектакля: моя бабушка осознала, что обитает в пещере каменного века. Когда приборы вывезли на тележке вон и кухня вновь стала прежней собою, сделалась она словно бы меньше и не так-то легко восстановила в себе то, что казалось втихомолку украденным. Мылановы речи, его евангелистская убежденность и риторика, зажившие своей дальнейшей жизнью, заставили Сусю глянуть искоса на свою жизнь и обстоятельства и напустить на свою веру в примат домашнего приготовления легион ребристых буроватых хрущаков. В этом была она не одинока, таков уж недостаток нашей натуры: очарование новизны неотразимо. На собрании некоторые соседи подписались купить приборы, какими не могли пользоваться и не способны были их оплатить, но ценность коих уже ощущалась в исторжении устарелого, в непререкаемой авторитетности глубокой инженерной мысли и возвышенном обещании, что дни тягот сочтены.

– Когда у нас появится электрика, сможем жарить тосты, возвращаясь домой, – сказала Суся ни с того ни с сего, глянув на Дуну.

Он беспомощно улыбнулся, отпустил ее и постоял немножко на открытом склоне, где должны были стоять церковные ворота, если б комитет сумел договориться насчет кузнеца, а почва перестала бы проседать. На двери Аптеки через дорогу висела табличка “Закрыто”. Кристи нигде не видать.

– Дуна, я собираюсь идти домой пешком.

Он не сказал Ну дела, не спросил, уверен ли я. Просто кивнул рассеянно, силясь расплести нахмуренный лоб.

Я двинулся по дороге среди негустого потока отъезжавших автомобилей, телег и велосипедов, и в тиши, что пала следом, у неприметного храма сельского бориня отыскал единственное облегчение в первородном прибежище – в произнесении имени другого человека.

– Софи Трой.

30

А что же Анни Муни?

Я знаю, я слышу вас. Потерпите. Факт есть факт: в то воскресенье я не искал ее и не думал о Кристи. Я потерялся в захватывающей дух сосредоточенности на себе, свойственной влюбленным. Уединение – рассадник абсолютов, и к тому времени, как добрался к дому прародителей, я решил, что остаток моей жизни проведу в непосредственной близости от младшей из сестер Трой.

Когда произносишь такое, оно кажется безумным. Кажется здравым, когда такое чувствуешь.

Не найти уж того мальчишки и не встряхнуть его за плечи. “Хуже горькой редьки” – такое было выражение у моей мамы. Но мы с ним нашли на чем уговориться, как сказывал когда-то Томас Бреннан. Господь его благослови.

С той выбитой в камне предсказуемостью, какую некоторые находят утешительной, солнце в Фахе уже произвело первое и старейшее преображение, какое осуществляло с тех пор, как биологические виды открыли сушу, а именно породило глубинную леность и пробудило в человеке желание свернуться калачиком в послеполуденном солнечном луче. Женщины, порожденье луны, – или же более стойкие – менее подвержены были этому. Ко второй неделе испанского солнца во всем приходе установилась практика неофициальных сиест. Кто-то применял медицинские доводы – плоть фахская бледна, а огненный шар солнца убийствен, – однако большинство попросту ускользали прочь на какой-нибудь лужок, где ощущали, что энергия их расхищена и укутывает их теплым одеялом летаргии. В полях просушенных теперь почв, с которых убрались наконец лягушки, и под неслыханную доселе шепот-музыку хрустящей травы мужчины спали невозможно глубоким сном, какой будут вспоминать в старости, когда лето уж больше не солнечно, а сон приходит лишь урывками. (Были и такие, кто не спал, разумеется: перед первородным афродизиаком солнца устоять оказывалось невозможно, и иногда восставали из травы мужчина или женщина, поправляя на себе одежду, и вид у них был одурелый от застенчивого удовольствия, полученного вне предписанного времени. То, что дети, народившиеся через девять месяцев, вступали в жизнь с настроем более солнечным, – примечание к тому, что не учтено статистикой, однако подчиняется логике, если логика для вас – мерило того, что истинно.)

Я уже обнаружил, что перед чарами сиесты Кристи бессилен, и, когда в воскресенье после обеда не застал его дома, отправился на поиски. Все равно хотелось погулять. Любое узилище было мне нестерпимо. Пошел по дороге. Природная истома воскресений умножилась от погоды, и округа казалась ошеломленной и сонной. Ничто не двигалось, коровы и лошади сберегали силы в далеких пейзажах, псы валились плашмя в прожженную солнцем середку дороги, носясь исключительно в нервных грезах. Слышно было Келли, игравших в футбол без арбитра где-то не здесь, или, проходя мимо чьего-нибудь дома с распахнутой дверью, удавалось уловить случайный комментарий футбольного матча по радио, но более – ничего. В белой рубашке с закатанными рукавами и в фетровой шляпе, урванной у пугала, Мартин Моран стоял у своих ворот и глазел на свой же луг, подобно фигуре на картине. Он, вероятно, простоял здесь вечно, такое возникало чувство. Я с ним не заговаривал. Поместил его здесь, чтобы остался он тут до сих пор: глядит в то поле, что было его мерой довольства, и тем самым становится частью моего теперь. Если улавливаете.

Дунин велосипед подпирал откос канавы возле обширного заболоченного луга Клери. На склоне повыше, недалеко, над травой виднелась закинутая нога Кристи – одинокая разутая ступня.

– Она была? – спросил я его.

Он лежал спиной в траве, иссине-тоскливо поверженный, словно его бросили здесь. Пиджак был под ним, рубашка расстегнута. Но кроме того, поменялись глаза его. Не было в них былого сияния. Раньше я мыслил его преисполненным порывистой энергии, включенным, словно тумблером, оптимизмом юродивых и святых, таким, какой бросается напролом, не раздумывая, в хаос повседневности, веря, что раз это жизнь, то ее надо принимать со всеми ее непредвиденностями, а поскольку Бог присматривает, а не, скажем, отбыл крутить кольца вокруг Сатурна, худшее из того, что может случиться, окажется не таким уж скверным. В основном мы не осознаем, до чего косны у нас представления об окружающих, до чего эти представления укоренены в первых впечатлениях и в малейших признаках, какие улавливаем мы, чтобы доказать себе: ага, мы были правы. Стоя рядом с ним на лугу Клери, искрящиеся копья солнца воткнуты в грудь нам обоим, я понял, что заблуждался в Кристи. Уверовал, что натура его неукротима. Считал его силой, наделенной уверенностью в своих целях, но тем самым отнял у Кристи грань человеческого. Глаза, в которые смотрел я теперь, были грустны, голос тих, и когда зазвучал он, я уловил сокрытую в нем боль. Кристи заслонился от солнца, салютуя ладонью.

– Была ли она на Мессе? А то я не видел.

Он приспустил салют.

– Не было.

– Что собираетесь делать? – Я был прямолинейней себя самого, состояние моего состояния таково, что всякую опаску долой, и пусть оголится жизненный нерв. Кроме того, в Фахе сюжет, зашедший в тупик, невыносим.

– Поделать тут пока нечего, только ждать.

Когда ты юн, старики, бывает, разочаровывают. Это я помню.

Я уселся в траву рядом с ним.

– Вы приехали сюда ради нее. Сами же говорили.

– Это правда.

– Просить ее о прощении.

– Да.

– Ну, тогда оно не кончено, пока вас не простят.

Ответа у него не нашлось.

– Нельзя ничего не делать.

– Я уже сделал что можно.

– Нет, не сделали.

Кристи осмыслял сказанное – или я себя в этом убедил, – и, пока был эдак вот занят, я продолжил долгой речью, какая растворилась в смущении; суть же ее была в том, что ему нельзя, он не может и так далее потому-то, потому-то и потому-то, и вот уж сам себя заболтал до невесть какого состояния, жаркого, абсолютистского, несгибаемого и поневоле уперся в то, что не осмеливался прежде спросить:

– Так почему же?

Он приподнялся на локте, долгий луг расстилался перед нами, птицы, ошеломленные солнцем, не пели.

– Почему вы ее бросили?

Он не шелохнулся, но глаза его, глаза его сделались невыносимыми для взгляда. Я тут же отвернулся. Другой бы на том остановился.

– Почему вы на ней не женились?

Я услышал движение его крупного тела на траве, он сел. Смотрел вниз, на реку.

– Есть такое, что делаешь смолоду, и оно непростительно, когда состаришься, – произнес он наконец.

И вновь я мог бы оставить все как есть. Но, думаю, я уже знал, что мало бывает в жизни мигов, когда люди могут позволить себе полную откровенность, и такой вот миг настал.

– Она вас любила?

– Думаю, да. Да, любила.

– А вы ее?

– Да.

– Не понимаю.

– Бывает, я и сам тоже.

Есть у нас такие сигналы, какими мы сообщаем: Не дави на меня, сигналы, какими сообщаем: Оставь в покое, но я если и видел их, ими пренебрег.

– Что произошло? – Я посмотрел в те глубокие синие глаза, какие вижу и поныне, здесь, больше полувека спустя. В это трудно поверить, я знаю. Но это все равно правда. И не только из-за обессиленной недвижимости, бесптичьего солнца-марева, выжженных чрезмерностей воскресного дня тот миг схлопнулся до сути, не потому что мы сидели на стенке золотого потира того покатого луга, в уклончивом времени, нездешнем и алхимическом, и не из-за всеобъемлющей нужды, какую переживал я в том, чтобы – иначе не скажешь – наладить поломанное, соединить и подтолкнуть к жизни, оживить то, что было мертво, хотя все эти причины покажутся, когда придет время, частями целого, нет, преимущественно дело состояло в том, что я тогда понимал: в этот миг я впервые в жизни настолько близок с другим человеком, что близость эта в некотором роде – отчасти любовь.

Воздух отключило. Заглохло гуденье пчел. Я вряд ли дышал.

Кристи отвел взгляд, распалась чаша рук его, он их опустил. Слегка покачивался – покачивался на пике вопроса, а вопрос проникал все глубже и глубже. Было в том страдание, я это отчетливо понимал – и сознавал, что, когда тебе семнадцать, страдание человека, которому за шестьдесят, кажется монументальным, а ты прежде считал, что муки душевные – удел молодых.

– Я боялся, – наконец произнес он. Все его лицо скривилось, морщины разбежались проводами в никуда, в глаза ему смотреть я не смог. – Боялся того, что чувствовал. Думал, оно меня заглотит. Уже заглотило. Жить я хотел только для нее.

Больше ничего не сказал, и на сей раз я не нажимал. Никакого разлада не было у них с Анни Муни, ссоры не было, никаких неожиданностей или откровений, чем можно было бы все это объяснить, а неправые поступки – понять. Я желал обрести возможность винить кого-то. Я желал несговорчивого отца, собственническую мать, буйной, лютой ссоры. Желал, чтобы Кристи загнали в невозможные условия, чтобы оказался он жертвой обстоятельств, – и осознал, что где-то на подмостках моего ума, при сценическом заднике гор в Керри и лютого дождя, я обустроил оперетту, привлек все видавшие виды приемы мелодрамы, чтобы тем самым сокрыть любовь, какая должна была состояться. Но случилось иное. В этой истории не нашлось истории. Осталось во мне лишь ощущение обыденного человеческого неуспеха. Кристи удрал. Бросил ее. Любил других женщин, она влюбилась в другого мужчину, и оба прожили свои жизни так, будто любви той никогда и не было.

– Ну, так оно не закончится, – сказал я. – Не может оно так закончиться.

Кристи никак не ответил, и мы оставили разговор, солнце умастило эту тему глянцевитым притираньем, отпустило нас заживлять сказанное и создавать свою версию произошедшего, с какой можно жить дальше.

Позднее, когда оба мы простерлись на теплой траве в том неузаконенном месте между сном и грезой, он спросил:

– Как ее зовут?

– Софи, – ответил я так тихо, что и не услыхать, а затем, чувствуя падение, беспомощное и чудесное, и нисколько не желая прервать его: – Софи Трой, младшая дочка Доктора.

В синеве неба высматривал Кристи все то, что я не договорил. Прижал бороду ладонью к подбородку.

– Скорее всего, любовь твоя обречена, Ноу, – произнес он, а затем с синим блеском улыбки Сирано добавил: – Нам надо как следует постараться, чтобы ты вложил в нее все, что у тебя есть.

И вот так в том безмолвии повернулся еще один ключ.

– Сходишь завтра повидать ее, – сказал Кристи.

Я изобрел себя-посмелее и отозвался:

– Схожу.

Мы лежали оба, распластанные безнадежной истомой и безвоздушным давлением послеполуденного солнца. И поскольку мысленно способны мы были вообразить себя рыцарями первой и последней любовей, а также от всепоглощающей нужды предпринять хоть что-то, я объявил:

– Сегодня поедем слушать Младшего Крехана.

* * *

В итоге мы действительно поехали. Последовали комедийным прописям – двое мужчин на одном велосипеде, начали с меня на раме, затем пересадили на раму Кристи, чтоб пощадил мои запястья и держал руль сам, попробовали и третий вариант, жирафий, – я сел на руль, – после чего смирились с неудачей и повели велосипед, словно избалованного дурня-спутника, заходя по дороге в бесчисленные пабы с жаждою и телесной, и духовной, и ни ту ни другую не удавалось утолить, слушая музыку несравненного мастерства, не перемежавшуюся ни паузами, ни аплодисментами, ни именованием музыкантов, но вновь оказались на свалке всех благих намерений – вновь не обрели Младшего и опорочили прилагательное “незабываемый”, пережив вечер, какой иначе я бы позабыл.

31

Когда ставили “Удалого молодца”[108], Мику Мадигану из “Актеров Фахи” пришлось сообщить, что он играет комедию. В силу обстоятельств и суровости собственной жизни Мик всегда считал, что он играет трагедию, всегда учил свой текст по вечерам, вернувшись с фермы и берясь за книгу – так он именовал сценарий с величайшей серьезностью, какая отчасти была переданным ему по наследству почтением к искусству греков, отчасти торжеством, поскольку школьное образование у Мика завершилось в его двенадцать лет, а отчасти гордостью за то, что ему досталась роль. К каждой пьесе он подходил одинаково. Каждый год возвращался с октябрьского заседания “Актеров”, вешал пальто, усаживался к огню, брался за коленки и, словно то был сюрприз в день рождения, объявлял: “Учитель дал мне роль”. Ждал, пока Шила спросит: “Ой, правда?” – и отвечал: “Правда”, а чуть погодя добавлял: “И роль важную”. И вслед, после очередной паузы, украшенной малыми вздохами: “Учитель считает – справлюсь”. И Шила отыгрывала свою не менее сценарную роль, подтверждая, что он, конечно, справится, еще как справится, а он возражал: “Много там слов в книге-то на сей раз, Шила”. И тогда Шила спрашивала, не помочь ли ему учить слова и разве нельзя выучивать понемножку каждый вечер (не заикаясь о том, что так они и делают который год, не заикаясь о том, что восхождение на эту ежегодную гору – неотъемлемая часть их брака и что вечера, когда она смотрит, как выходит он на сцену, не пропустив ни единого спектакля, где играл, – оправданье, сиятельное и увитое цветами, ее того самого решения сказать Да, да, беру, не заикаясь вслух о растерянной истине: играя себя, Мик сделался наилучшей версией себя самого), и затем Мик закреплял соглашение: “Видимо, придется соответствовать”.

“Ты справишься. Ты справишься, Мик”.

Что ни год они вместе учили слова, Шила играла все роли, парафиновой лампой обозначались огни рампы, а пес Дунн неплохо справлялся с ролью публики. Что ни год, какая б ни задалась пьеса или роль, Мик Мадиган привносил в нее торжественность трагика. Реплики свои произносил со старательностью городского глашатая, придавая словам любого драматурга вес скрижали и извлекая всю ценность из долгого тяжкого выучивания. И что ни год Учитель Куинн – мастер на все руки, и ключевой актер, и режиссер, и продюсер, и декоратор, и костюмер, и художник, и суфлер – отводил Мика в сторонку и втуне пытался уговорить его играть полегче. “Это комедия”, – говаривал он, бывало, и Мик отвечал: “Ой да” – и выглядел при этом так, будто не только понял, но и нисколько не сомневался прежде, вполне уверенный, что уж на сей-то раз он попадает в яблочко. Каждую пьесу репетировали по полгода, чтобы потом дать три спектакля при полном аншлаге, попиравшем физику пространства и политику Отца Тома – вход строго по билетам – очередью, что набухала вдоль Церковной улицы и рано или поздно аккордеонным волшебством впитывалась в зал. Бедлам толчеи делался еще хуже от того, что миссис Риди, торговавшая билетами, заметила: дети просачиваются бесплатно – и решила – согласно театральному этикету и из-за лисьего палантина, доставшегося по наследству от покойной тети из Корка, – не прибегать к насильственному изгнанию, применявшемуся в городском кинотеатре “Марс”[109].

Ежегодно, когда Учитель играл в паре с Миком, на подмостках и в разгар спектакля было слышно, как напарник подсказывает Мику на выдохе: “Легче! Легче!” – и ежегодно все повторялось сызнова и воздействовало так же, то есть никак, и со временем приход научился не только ожидать, но и желать трагического тона Мика Мадигана, получая сумрачное удовольствие от правды этого тона и того, что для некоторых мир легкости лишен.

Я видел игру Мика трижды, но думал о нем чаще. Говорю об этом здесь, чтобы объяснить свой собственный характер в том возрасте. Много лет ушло у меня на то, чтобы помыслить жизнь как комедию – или, во всяком случае, трагикомедию. Роль, которую играл я, всегда казалась торжественной и серьезной. Всегда чувствовал я, что обязан что-то свершить.

Что эдак окольно могло б объяснить, почему через три дня, отчасти под влиянием приказа Кристи вложиться в это всем, что у меня есть, я отправился в деревню искать Софи Трой, крепко сжав губы и держа голову высоко – на манер факелоносца[110] Мика Мадигана.

Я никогда не видел ни одну из сестер Трой в лавках. Как они добывали провизию, оставалось сокрытым таинством красоты. Но всяк, у кого похищено сердце, иногда обнаруживает, что опирается на хлипкую ограду авось и небось. Авось повезет мне, авось в тот самый миг, когда я пройду мимо какой-нибудь лавки, из ее дверей выйдет Софи. Почему нет? Мир по-прежнему крутит свой лототрон. Почему не мне?

Сраженная солнцем деревня пустовала. О сокращенном рабочем дне я и забыл. Приняв для маскировки целеустремленный вид, прошел мимо запертых лавок, мимо церкви и тюлевой занавески Моны Райан. Мимо домов Пендеров, Моранов и Доханов, мимо маслобойни с ее засохшими лужами навозной простокваши. Главное было не выглядеть так, как я выглядел. Но иногда, по соглашению между телом и умом, ступни находили способ привести тебя туда, куда тебе надо, и вскоре я уже оказался у ржавых врат Авалона.

За ними тянулась отсыпанная гравием аллея, изъезженная в две колеи, с лентой травы посередине. Словно швырнули шляпу, она весело двигалась вперед и уходила вправо, туда, где незрим был сам дом. Сразу же за воротами – нависшие руки одного из старейших в приходе и единственного уцелевшего явора, не выкорчеванного и не рухнувшего вбок от бурь, каких не случится вплоть до нового тысячелетия, не сваленного, не распиленного и не проданного после того, как не стало последнего Троя и Бурков сын купил дом ради земли с мечтою построить на ней вторую Фаху. Итак, надо мною в тот день нависала нежная и нездешняя слишком зеленая зелень первой листвы – в раздумьях, куда подевался дождь и как долго старому дереву тащить воду кверху от корней, что тянутся вглубь времен дальше Парнелла. Я стоял в потнике собственной кожи возле ворот, гонял по лбу волглый вихор, а затем решил, что лучше постоять через дорогу, будто там факельное стояние мое окажется совершенно нормальным и совсем не будет выглядеть так, словно я ошиваюсь у въезда ради беззаконного взгляда на Красоту.

Не дуло ни малейшего ветерка. Через дорогу от ворот в недвижимой сетке света царила рябая от тени прохлада с птичьими песнями и неумолчным тарахтеньем майского авиамотора. Я расхаживал взад-вперед широченными мик-мадигановскими шагами, как того, казалось, требовала моя роль. Что произойдет, если вдруг появится Софи, я представлял себе не помню толком как. Не помню толком, думал ли я, что это не только вряд ли случится, а попросту невозможно, поскольку воображение довело меня лишь до той точки.

То бдение было действом любви. В том-то и вся штука. Я сказал Кристи, что ничего не делать нельзя, – эта же сладостная зараза распространялась и на меня. Так вот, это – не ничего. Впрочем, у “чего-то” определение имелось неточное. Я останусь там, стражник Красоты, и дождусь, пока Софи не зайдет или не выйдет, и увижу, как движется она мимо. Вот и вся недолга. Этого достаточно – и достаточно, если она будет знать, что я ее слуга. Так оно мыслилось. Я простою там остаток дня до самого вечера, пробуду на этом месте дотемна, если потребуется. Решительно настроился я на это, бдение мое было безыскусно и искренне и не пресеклось, даже когда Докторов “хиллмен-хантер” промчался по западной дороге, небрежно ведомый человеком, чей ум витал где-то не здесь, и ворвался в ворота Авалона, однако прежде Доктор повернул голову в шляпе, засек меня взглядом, в коем читался опыт Доктора во всевозможной блажи человеческой, – взглядом, что мгновенно проник в природу моего бдения и в коем проступала не такая уж и малая соль насмешки.

Я тогда не ушел. Занял другую позицию, чуть дальше, таща за собой призрачную свиту мошек, уже пьяных от головокружительного вещества моего служения. В отдалении орал осел О Лери, неумолчно, рев его был зверски красноречивый и бесконечно жалобный.

Через час с чем-то Доктор выкатился вновь, вновь глянул на меня и вновь не остановился. Некоторое время спустя я подумал: может, вот сейчас она выйдет. Может, он сказал ей: Юноша Кроу – в конце аллеи, и она, может, никак не отозвалась, однако отправилась к себе в комнату и выглянула в фортку, откуда ворота толком и не видать, лишь поворот к ним, и Софи, возможно, меня там вообразила. Может, представила мысленно ту же встречу, какую представлял я сам, и вскоре уже не могла оставить ее у себя в воображении. Совсем скоро она, возможно, пройдет в своих полусапожках по аллее, затрещит горячий гравий и объявят о ней птицы.

Воображение у меня было, видите ли, из девятнадцатого века. Я поправил вихор. Занял положение получше и тут же обнаружил, что оно хуже, выбрал другое, на кочковатой траве к западу, и закрепился на нем, тщась перестать потеть.

Когда вернулся Доктор, там я и стоял. Он снова посмотрел на меня, сворачивая на аллею, и на сей раз остановил машину сразу за воротами. На миг она просто замерла в ожидании, досадливо исторгая шлейф выхлопа, взгляд Доктора обрамлен зеркалом заднего вида. Затем с некоторым сопротивлением, проворчав, чуть опустилось стекло и в узкую щель высунулась рука. Едва показавшись снаружи, указательный палец одним движением поманил меня.

То был скорее приказ, нежели приглашение. Я приблизился к автомобилю, доктор Трой сдвинул шляпу назад и глянул на меня.

– Ты болен?

– Нет, Доктор.

Он шевельнул усами. После кончины жены ушла вода из глаз его, остались лишь опивки чувств, но какое-то все же застряло во взоре его; он отвернулся и посмотрел прямо перед собой на аллею, глянул на следующий этап взращивания трех своих лебедь-дочерей и на то, что из этого вытекало, затем вновь обратил на меня взор и, обдумывая, что тут сказать, еще немного пошевелил усами, после чего возвел на меня глаза и объявил приговор:

– Ступай домой, сынок. – Тронул шляпу, крутнул стекло вверх, и автомобиль, кашлянув, тронулся.

* * *

То был одновременно и разгром, и триумф. Я чувствовал, что предпринял шаг. Я заявил о себе и вернулся в деревню, немало заряженный. Заходить к Анни Муни я не намеревался. Думаю, это честно. Однако постойте несколько часов у врат любви, просто постойте подольше в ожидании где угодно на этой планете, и ум ваш стоять не будет – он полетит со скоростью в десять тысяч раз большей, чем та, на какую способен, когда тело движется. Он окажется в местах, доселе не посещенных, какие в моем случае лежали к северу от моего отречения, отказа позволить всему развиваться в соответствии с тем, что в Фахе тех дней считалось промыслом Божьим. Если ничего поделать не мог я насчет Софи Трой, мог насчет Анни Муни.

Теперь вот что: для меня самого существовало два способа житья, а поскольку находимся мы на шаре, висящем в космосе, два эти способа более-менее полярны друг другу. Первый: принять мир таким, каков он есть. Мир осязаем и постигаем, с красотою и изъянами, одновременно громаден, глубок и ошеломляющ, и если способен ты принять его таким, тебе, считай, гарантирован путь полегче, ибо такова данность: принятие – один из ключей к любому удовлетворению. Второй: принятие – это капитуляция, место принятию есть, но оно где-то совсем перед последним твоим вдохом, где говоришь: Ну ладно, я попытался – и принимаешь, что жил и любил как умел, пер на каждую стену, вставал после каждого разочарования, и вплоть до того самого последнего мига не принимаешь ничего, стремишься все улучшить. Примерно такова была философия Тесс Гроган, которая глубоко за свои девяносто содержала лучший сад во всей Фахе. “Мы утратили сад”, – говаривала она, имея в виду Адамовы времена, словно произошло это не так уж давно, осторожно разминая распухшие суставы артритных пальцев своих и расплываясь в умудренной улыбке девяностолетних. “Мы утратили сад, всей жизнью нашей нам его возрождать”.

И вот еще что. Я оказался втянут в то, что произошло между Кристи и Анни Муни. Я не намеревался, однако так вышло – как оно бывает, когда сперва обществом чьим-то, просто деля с кем-то обитание, втягиваешься в пространство его личности.

Что-то из всего этого, скорее всего, сновало у меня в уме, пока стоял я у врат Авалона. Так или иначе, оживленный теперь, с неугомонным пульсом, какой возникает, если действуешь в порыве, я на миг освободился от страха опозориться и потому, в той же мере не похожий сам на себя, как любовник Лони Лог, спустился по извилистому уклону Церковной улицы и постучал в закрытую дверь Аптеки.

Забыл, что с забинтованными моими запястьями стучать мне нельзя, и боль славно пронзила меня. Когда ответа не последовало, я дважды стукнул локтем.

Когда что-то происходит, не понимаешь ничего. Я решил, что это честное кредо для жизни. Почти непрерывно никак не оцениваешь, добро или зло совершаешь, и приходится действовать силою пыхтящего от натуги паровозика надежды со слепым лобовым стеклом и уповать на то, что двигаешься туда, что не слишком уж в стороне от благих намерений.

Отперев дверь, Анни Муни, вероятно, решила, что мне нужно лекарство. Вопросов не задала и не помедлила, а когда я ступил внутрь, заперла за мной дверь. На ней был длинный зеленый кардиган, серебристые волосы стянуты резинкой на середине длины. На лице – то же выгравированное выражение древней красоты, в глазах – та же опечаленность, какую некоторые именуют мудростью, но более всего меня поразил ее покой. Возможно, потому, что был он целиком противоположен тому, что чувствовал я.

– У тебя рецепт есть?

– Мне надо с вами поговорить.

Возникла стиснутая, душная пауза. Словно в тот одинокий миг оказалась вжата некая долгая история, и между “тик” и “так” секундной стрелки она вся оказалась там, и Анни Муни сунула руки в карманы кардигана и, в залученном свете половины дня в арсенале этом, где свершалось исцеление всего, что могло приключиться с мужчиной, женщиной, ребенком или зверем, прочла все, что могла, по моему виду и произнесла:

– Проходи.

Мы прошли сквозь сухой щелк нарезанной полосками пластиковой занавески и через заставленную кладовку, где хранилось больше медикаментов, чем было обитателей в Фахе, по распухшему от затоплений и ныне кое-где отставшему линолеуму заднего коридора, вверх по трем бетонным ступенькам, посередке выглаженным шагами, за бежевую дверь и в янтарную гостиную с дубовыми половицами и персидским ковром, где Отец Коффи как раз допивал чай с печеньем.

– Это…

– О, я знаю, – вымолвил он, и обожженное солнцем лицо его вспыхнуло чуть ярче.

– Отче.

– Мистер Кроу желает поговорить.

– Да. Да. Понимаю. – Он осторожно поставил чашку на блюдце, стряхнул тылом ладони крошку со складки на брюках и торжественно встал. – Можем поговорить в приходском доме, – сказал он. – Спасибо за чай, миссис Гаффни. – Он бросил на нее взгляд, значение коего разобрать я не смог, однако понял, что речь не о чае. – Идем же. – Шляпою в отставленной руке указал мне на дверь.

– Со мной, отче, – сказала Анни. – Он со мной хочет поговорить.

В ту пору Отец Коффи человеческую натуру прозревал плоховато. Божественную природу постигал он лучше – таково было следствие. Однако быть на том пойманным не любил. Предположил, что я искал его и что дело касалось страданий, какие разглядел во мне у ограды алтаря. Вот опустил он пастырскую длань свою и оделил меня ястребиным взглядом Фомы Аквинского.

– Я понял, – произнес он, пусть и не понял на самом деле, и одну гуттаперчевую секунду просто смотрел на меня, пылая щеками, вновь постигая жестокую науку, что “неожиданность” – понятие, в Фахе лишенное смысла.

Анни пошла проводить его. Они приглушенно поговорили. Я о том не думал ничего. Стоял посреди гостиной и собирал из кусочков собственную речь.

– Садись, пожалуйста.

Некоторые одарены непринужденностью. Было в Анни Муни что-то такое, отчего казалось, будто ни единое потрясенье не способно сбить ее с ног. Располагала она, как мне тогда мнилось, невероятно ровным темпераментом, и когда встречаешься с ней взглядами, чувствуешь лишь ясность ее и покой, будто самою жизнью Анни Муни оказалась очищена до сути. Это была не та девушка, какую представлял я, впервые о ней услышав, не та порывистая девица в Керри, способная влюбиться в человека, подобного Кристи. Сидя в легчайшей выемке, оставленной Отцом Коффи, я оказался в нехоженом зазоре между выдумкой и правдой. По невесть какой причине я нахохлился и постукал по нижней стороне блюдца.

– Хочешь чаю?

– Нет. Нет, спасибо.

– Чувствуется, лучше мне присесть. – Произнесла она это с улыбкой и расположилась напротив меня, сложила руки и стала ждать, словно между нами стояла шашечная доска и я ходил белыми.

– Я насчет Кристи.

Тощая она, осознал я. Она скрестила руки на груди так, что стали видны ее запястья, и они оказались тоньше, чем думалось. Возникало ощущение, будто она обстругана, будто черты ее лица проступили и обрели эту ошеломительную ясность. Глаза серые. Голос добрый, терпеливый ко мне, но неподалеку была и усталость. Скажу здесь, что уловил ее. Но в тот миг, возможно, и нет.

– Он меня не подсылал. Он не знает, что я здесь. Он бы не хотел, чтобы я здесь был. Чтоб я здесь был ради него, от его имени. Он, может, если б знал, не знаю что. Но, короче, он не знает, это важно. Не в смысле, что он… Я по своей воле.

Она сидела на краю кресла, выпрямившись, выгнув спину, наблюдала за мной словно за пациентом, излагающим историю своей хвори, не желая спешить с выводами или, во всяком случае, выказывать поспешность.

– Точно не хочешь чаю?

– Не.

Она чуть подалась корпусом, склонилась вперед, и небольшие морщинки взяли в скобки ее рот.

– Стакан воды?

– Спасибо, нет. Я пришел сказать кое-что, и если не скажу это быстро… Я здесь сам по себе, он не знает, не намекал на это, он бы, ему бы не пришло в голову, потому что, ну, он, ну, он, не следует мне вкладывать в его уста слова, и я не вкладываю, это не то, он вложил какие-то слова мне в уста, и это справедливо, но нет, ничего, что я тут пришел сказать, он не сказал мне.

– Это я, кажется, уже поняла.

– Я не хочу, чтобы вы это держали против него.

– Не стану.

Гостиная оказалась величественнее, чем я думал, но вместе с тем и более блеклая. Ее масштабы сообразны были тем немногим изящным старомодным зданиям, что обрамляли первую улицу Фахи и придавали ей в свое время городской вид, – в свое время, когда ожидалось, что Фаха может стать городом, – и все время после имели вид разочарованных стариков. Окна удлиненные, потолки высокие. Мебель тяжелая, темная, не видевшая солнечного света, и после кончины аптекаря никто не двигал ее и не менял, а потому в комнате задержался не только его призрак, но призраки деревенских истоков, однако тех, какие еще не были мертвы. По моей памяти, тогда уже вечерело, но, может, время на деле было и не очень-то позднее, а возникло такое ощущение из-за сумрака глубокой комнаты и пылавших углей любви. Из-за масштабов комнаты Анни сидела дальше от меня, чем привычно, – видимо, у благородных ноги длиннее или же они не желали располагаться слишком близко друг от друга. Чем дольше говорил я, тем ближе клонился к ней и тем громче вещал.

– Ты пришел сюда сказать?.. – бережно подсказала она.

– Да.

Не то чтоб я забыл. Я просто чувствовал себя, как Франси Дунн, когда тот пытался съесть футбольный мяч.

– Есть у вас с ним что-то общее, – произнесла она. И некая тень скользнула у нее по лицу, она расплела руки и разгладила складку на юбке. – Когда он был твоих лет.

Я был чересчур взвинчен и потому не смог решить, хорошо это или плохо. Отвел вихор в сторону и выдул наружу футбольный мяч.

– Он приехал сюда ради вас. Вот зачем. Ни по какой другой причине. Он приехал вместе с электричеством, но так все устроил, чтобы оказаться в Фахе, как только узнал, что вы здесь. Вы и есть то самое. Вы его цель. Приезжая сюда, он не думал ни о чем и ни о ком больше. Сперва отправился в Керри на поиски, вы знали? Вот так, его даже в стране не было, а он вернулся и поехал туда, расспрашивал и узнал, что вы там вышли замуж, но он все равно приехал, не потому что хотел чего-то – нет, от вас, в смысле, не хотел, только повидаться и поговорить. – Важно было переводить дух. Кажется, так по Цицерону. – Вы единственная причина, почему он здесь.

– Думаю, так, вероятно, и есть.

– Так и есть.

– Но это было глупо.

Глаза ее остались теми же невозмутимыми спокойными мудрыми глазами, а голос – тем же невозмутимым спокойным мудрым голосом, но появилось что-то еще и в глазах, и в голосе, хочется сказать – печаль, но то было больше чем печаль, то были опыт и знание, мир, каков он есть и не таков, каким мы хотели б его видеть.

– Необязательно этому быть глупым. Почему не статься…

– Потому что он меня не знает. Потому что я не знаю его. Потому что мы чужие люди, ничего не знающие друг о друге. – То был тройной похоронный звон, и вдогонку ему – холодная правда: – Все случилось несколько жизней назад.

Нижняя половина оконных переплетов была поднята, но воздух внутрь не проникал, и в том мавзолее, обложенном винноцветным ковром, ничто не шевелилось, кроме того, что я пытался воскресить натужными речами и по́том лба своего. Снаружи проехала телега, запряженная лошадью, протарахтела, процокала, до самых занавесок взлетели и опали до бормотанья обрывки разговора Моны Райан и Мари Суини.

– Он не за любовью явился, – сказал я, одновременно и удивленный, и нет возвышенным тоном и трубадурским слогом, возникшим у меня на устах. – Он явился просить вас о прощении, только и всего. Полгода назад проснулся он с одной-единственной мыслью. Захотел извиниться, если подвел кого-то.

Произнеся это, я понял, что достучался. Она отозвалась не сразу, не выдала ни удивления, ни насмешки, ни неверия мысли столь простой и одновременно высокопарной; она прожила слишком долго и знала слишком многое, чтобы торопиться с откликом, но я все понял по той паузе, какую она выдержала. Паузе, которая тянулась, пока автомобиль Нолана не проурчал по Церковной улице, не притормозил у почты, дверца его открылась и бухнула, вновь открылась и бухнула после того, как Нолан бросил письма в ящик.

– И что же – попросил?

– Думаю, да.

Теперь уж она не смогла удержаться. Отклик вышел носом – короткий выдох. Позднее я широко трактовал этот выдох, поначалу как бессловесное выражение досадливой истины, что все мужчины – невыносимые сентименталисты, те, кто изобрел религию прощения и милости, целиком сознавая свою собственную заблудшую суть всех сортов, те, кто вечно искал утешения в доброте объятий матерей своих. После я счел ее отклик язвительным, но тогда она не сказала ничего. Сложила руки на груди и чуть отвела голову назад – похоже на Дуну, когда осмыслял он положение на шашечной доске. Глаза ее – то ли от глубокого чувства, то ли от падавшего света – сделались поразительны. Я тогда не прожил достаточно, чтобы счесть их красивыми. А затем вновь возникли скобки в уголках ее рта, она шевельнулась и встала.

– Спасибо, что пришел рассказать.

Она приблизилась к двери и открыла ее, и вскоре мы оказались в запертой аптечной лавке; повернулся йельский замок, распахнулась дверь в негулкую скуку Фахи, где окончание произошедшего растворялось стремительно, подобно грезе.

– Можно я ему скажу, чтобы пришел повидаться с вами?

– Думаю, не стоит.

– Просто поговорить? Он просто хочет с вами поговорить.

Улыбка отказа – а затем:

– А сам ты можешь зайти еще. – И она ласково прикоснулась к моей руке, словно там носил я повязку пылкого влюбленного. То ли жалея, то ли награждая за это, сказать я внятно не мог.

32

Когда мама упала вторично, меня рядом не оказалось. Я вернулся из школы и обнаружил ее на полу в кухне. Потеряла равновесие, сказала она, тихая, сокрушенная и пристыженная, словно по своей воле куда-то подевала его, и, может, я б сумел помочь ей найти его, она вытянула руку, та рука дрожит и сейчас, когда я об этом рассказываю.

Поднять ее я не смог. Крупной она не была, но казалось, что члены тянут ее в разные стороны, а меня ослабило, вероятно, некое потрясение. Я никогда не пытался поставить на ноги взрослого человека и никогда не сгребал маму в охапку ни для чего, кроме ответных объятий, коих давно уж не доставалось, и получалось у меня, наверное, неловко и смущенно, и хотелось так или иначе сделать вид, что всего этого не происходит. Когда же я ухватил ее, то вышло за спину – за грубый винноцветный гарус ее платья. Оно перекрутилось, задралось и явило сливки нижнего белья и чулочный беж с бежевыми же червяками там, где чулки сползли, и в этом тоже было потрясение – в сокровенном, в беспорядке и беспомощности. Я собирался поддержать ее, чтобы она встала сама, не отдавая себе отчета в том, что ноги ее лишились всякой силы и она более никогда уж не пойдет. Я поднатужился, она застонала из самой своей глубины, и я не смог ее поднять, и пришлось уложить ее обратно на пол. О, Ноэл, проговорила она, прости меня. И заплакала, мелкими толчками покамест не отвернутого крана. Она пыталась задавить этот плач, но кран уже было не завернуть: она понимала, что означает это падение, знала, что не споткнулась, что дело не в неровных половицах и не в каком бы то ни было огрехе окружающего, а в ней самой, и знание это теперь струилось и несло свои воды быстро, не остановить. Мам, я смогу тебя поднять. И я схватил ее крепче, чем следовало, – и из-за плача, и из-за дикого ужаса, какой возник теперь в тесной кухне. Словно некая сила вырвалась из своего футляра на свободу.

Когда пытаешься поднять собственную мать, это не то же самое, как поднимать любого другого человека. В тот миг, когда это делаешь, знаешь, что не забудешь этого до конца своих дней. Знаешь, что нет хрупкости, безыскусности, нет нежности подобной этой, знаешь, что в тот миг, когда держишь ее на руках, чувство это проникает в тебя так глубоко, что отныне и навсегда вылепит в тебе часть твоего понимания собственной крови, мозга и души, веришь ты в души или нет. Я не вполне поднял ее, а потащил по полу, по блестевшему влажному линолеуму к тому, что мы звали мягким креслом, где я наполовину поднял ее торс, но она соскользнула, не переставая плакать, и прежде чем удалось ее усадить, вскидывать мне ее пришлось дважды. Мам? Мам?

Я принес ей стакан воды. Руки ее обвили мои, пока она пила, и я ощущал дерганое живое свойство у нее в пальцах, вся она трепетала вот так, заполошно искала она моего взгляда, тут же отводя его, когда ловила. Не хотела, чтоб я звал соседей. Стыдилась. И вот так мы просидели остаток дня, ждали, когда вернется с работы отец. Вернувшись, он вызвал врача, и они вместе подняли маму по лестнице, ноги ее болтались, как у тряпичной куклы. Вот так, Мэй. Славная девочка. Вот так.

Когда врач ушел, отец застал меня за уроками. Твою маму, сказал он и тут же утратил остаток фразы. В тот миг он был моложе себя самого – и меньше – и я ненадолго увидел в нем сына Дуны и Суси и пожелал оказаться в одном из бугристых бурых кресел в том неизменном доме на дальнем краю страны.

Ее будто ударило, сказал он, электричеством.

33

В ближайшие после нашей с Анни Муни встречи дни в Фахе начали тянуть кабели. По всему приходу с торжественной настоятельностью засновали грузовики, в кузовах – громадные катушки черного провода и бесчисленные мужчины в одних рубашках или гологрудые, смугло осененные геральдикой солнца, вид у всех такой, будто поспешают на игры великанов – или же с них. И, шагая по любой дороге, ты раздумывал: Что это за черта? Она тянется в вышине, три человеческих роста с лишком, между, скажем, полем форта и заболоченным лугом Мида. Линии провода цепляли взгляд не только потому, что глаз не привык видеть прямые, а потому что впервые прочертил их человек в воздухе над пейзажем и заявил – отчасти пугающе – о верховенстве науки над природой и действительностью грядущих времен. Кабели, полежав на жаре, возносились в вышину и пахли при этом Индией, сказал Том Сулливан, будто сам бывал там. Резина действительно отдавала паленой патокой или ближайшим родственным ей, и так же попахивало от кабелеукладчиков, дух этот выветривался медленно, и вскоре работники бросили даже пытаться избавиться и стали носить его как медаль, тем самым лишь добавляя себе шарма. Все они были иноземцами, то есть не из непосредственно прилегающей округи, а любая иноземность смотрелась привлекательнее чего угодно фахского.

Стоило кабелям набрать высоту, на них тут же низошли вороны, подтверждая тем самым обещания безопасности, раздаваемые Комиссией по электроснабжению, – током их не било. (Это опроверг Мартин Мартин, сам немножко глигин[111], заявив, что электричество по когтям не проходит. Если усадить на провода ребятенка, он изжарится запросто, утверждал он, однако пробовать не требовал. Пару старых ботинок связал шнурками и забросил на провода, что поближе к кладбищу, там они и висят до сих пор и пережили самого Мартина.) Коровы, слишком бестолковые и безразличные, проводов не заметили и паслись поблизости или под ними, зато лошади с их легендарной чувствительностью раздували ноздри и труси́ли в самые дальние углы пастбищ, носились туда-сюда и в целом устраивали переполох, будто жили в эпоху Гомера и натянутые провода оскорбляли их достоинство. Позднее образумятся они, однако не сразу.

Провода возникли быстро, словно рождественская гирлянда, по всему приходу. Деревья в ту пору особой ценности для людей не представляли, попалось дерево на пути – его валили. Если тянулись где ветви, тянуться им оставалось недолго. Кое-кто из ребят оказался таким проворным с пилой, что ее и в руках-то не видно было толком, слышался лишь могучий шум ветвей, шелестевших в полете вниз, и какой-нибудь парнишка, зримый теперь по белой ране, выкликал: Эту рядом тоже убираем?

Славная погода все длилась и длилась – дольше любых предсказаний – и доказывала, что даже в наши времена бывает что-то невероятное. Расцвели цветы, о коих позабыли, поскольку что ни год их смывало потопом, низвергавшимся из опрокинутых туч. Мелкие придорожные цветики, похожие на местный характер, ни броские, ни вызывающие, глазастость нужна, чтобы их приметить. Может, набрякшие сердцем видят больше. Может, мир – не тот же мир, когда маешься, продираясь сквозь май. Так или иначе, царило несомненное цветение, факт есть факт. Говорю как есть, не раздуваю.

Ежегодное нашествие слизней стало в Фахе столь неотъемлемой чертой бытия, что превзошло любые комментарии на свой счет. Беда в этом году со слизнями – замечание, избыточное всюду, где река лизала сушу, и особенно в том приходе, где слизни годы напролет марали слизью серые небеса, однако в этом году нашествие это состоялось где-то еще, где царила тьма невежества. Еще одно благо того, что с католической осторожностью и врожденной сдержанностью именовалось приятной погодкой: прижатые жаром, не перли сорняки. Как все, кому доводилось время от времени глотать собственные проклятья местному климату, ни Суся, ни Дуна никогда не заикались о том, что пуще всего благоденствовали в Фахе сорняки и рогоз. В обычной вымоченной насквозь весне казалось, что, вняв некой подземной рекламе грязь-почвы, пропитанной влагой, сорняки и рогозы нескольких графств сбирались сюда на каникулы. Можно было проторчать вместе с бабушкой целый день, горбатясь в саду, горстями выдергивая сорняки, а потом стоять с маленькой победой над очищенной грядкой – только для того, чтобы обнаружить пару дней спустя вернувшиеся одуванчики с их насмешками над тобой. Но в тот год сорняки удавило неумолимым солнцем, и распространилось повсюду испанское садоводство, то есть нескончаемый полив. У кого в приходе лучшие колодцы, было известно всегда, хороший колодец – дело и языческое, и христианское, удача и благословение. Колодцы эти обычно были влажными брешами в земле, но их чтили, считали благим заветом, и сколько б ни опускали туда ведер, не истощались те колодцы. Ныне же всюду сновали люди с полными доверху ведрами. И вскоре уж послышались вопросы, какие в Фахе не задавали на живой (а также мертвой) памяти, какую хранила сама миссис Мур: А воды-то хватит?

Погода и натяжка кабелей соединились, чтоб пронзился глаголом воздух и сотворился в нем дух романа. Вот я к чему.

В те последовавшие несколько дней о том, что навещал Анни Муни, я Кристи не сообщал и Софи Трой не видел, а жил с забитыми артериями обеих историй. Дабы поддерживать в себе давление и боль, я навещал воспоминание о Софи. Отыскивал нюансы, какие заметил тогда, но не осознал, – золотой почти-пушок у нее на лице, скажем, – и чудо этой черточки создавало славную муку, с какой получалось жить дальше.

В те вечера мы с Кристи возобновили наши поиски Младшего, зная, что он, скорее всего, в пяти милях от места, доступного в велосипедной поездке, увечной из-за того, что приходилось то и дело останавливаться, чтобы утолить тягостную жажду. В те вечерние вылазки Кристи выспрашивал меня о моих любовных успехах, и я сообщал ему о полном их отсутствии, а он отвечал: Нехорошо это – и велосипедно пыхтел мне советы, в основном они сводились к его раннему резюме: Любовь твоя обречена, ты обязан вложить в нее все свои силы. То, что сам он своему совету не следует, я спускал ему с рук: территория влюбленности всем своим гражданам выписывает визы сосредоточенности на себе.

Когда же я все-таки думал об этом, меня удивляло, что Кристи не слишком подавлен тем, что зашел в тупик с Анни, и как-то раз вечером, приближаясь к деревне Килмихил, где останавливался сам Архангел Михаил и где каждого мужчину, попадавшегося нам на пути, звали той или иной версией имени Майкл, я спросил Кристи, почему так. Объяснился Кристи одной фразой:

– Ноу, – произнес он, театрально вдохнув, – вот оно, счастье-то.

Я одарил его взглядом, какой достается тем, у кого не все дома.

– Да не то слово, – согласился он с тем, что сказал мой взгляд. – Как ни скажу я это, жена моя на стенку лезла.

– Вы были женаты?

– Был. Она меня бросила ради человека получше. Господь благослови ее, – произнес он и кивнул вслед памяти ее куда-то вниз, в долину. Улыбнулся, процитировал себя: – Вот оно, счастье.

Уплотненное то было объяснение, но я со временем понял его так: можно остановиться если не на любом, то на многих мгновениях своей жизни, остановиться на один удар сердца и, в каком состоянии ни находилось бы сердце твое или ум, сказать: Вот оно, счастье, по той простой причине, что ты жив, чтобы это сказать.

Я частенько думаю об этом. Мы все способны остановиться, поднять голову, вдохнуть и принять – Вот оно, счастье, – и громоздкая синяя фигура Кристи, что катится по следующей жизни, помашет всем нам, кто катится следом за ним, крупной неспешной рукой.

– Вот оно, счастье, – утвердил он еще раз, натужно пыхтя над педалями в горку, прочь от дальнейших расспросов.

Под изрешеченными небесами ночь до электричества была в масштабах своих богоподобна и монументальна. В пабе Брина никаких следов Архангела не обнаружилось, зато нашелся в углу волынщик – те тогда редки были, что курьи зубы, и играл он жалобную музыку, какая подобна песне соленого ветра, совершенно диковинна и знакома, ни на какую другую толком не похожа, абсолютная музыка, бескомпромиссная, как терн, древняя и стихийная, а мелодия, которую играл волынщик, – целая история страждущего сердца, и я, глянув на Кристи, увидел, что печаль в его счастье придала блеска глазам его.

* * *

Да, теперь вот что. Вскоре я уже трижды успел постоять у ворот Авалона, трижды потоптался по топтаной траве, шесть раз меня засек доктор Трой, приезжая и уезжая со своей миссией милосердия, и ни единожды не остановился поинтересоваться моей – и ни единожды не видел я Софи. Правда, неведомая мне в ту пору, состояла в том, что, приди она по аллее, я бы умер.

Любовникам-подмастерьям приходится соображать по ходу дела, они уверены, что никто и никогда ничего подобного не переживал. Другие любили, это да, но не вот так – это прямо-таки по учебнику. Мы все считаем себя оригиналами, возможно, как раз в тот миг, когда происходящее с нами наиболее поголовно. И потому метод Ноу Кроу – стоять стражем у врат. Относитесь к этому как хотите. Он будет стоять или прохаживаться туда-сюда и ощущать, будто делает некое заявление. Сельчане, их жены и дети видели его, махали ему, кивали, но в просторной церкви фахства, допускавшей всевозможные человеческие странности, никогда не спрашивали, что он тут делает. Ходили истории, в этом он не сомневался. Но ни одной ему не пересказывали. В неподражаемом его представлении виделось ему, что пусть Софи просто пройдет мимо – этого будет достаточно. Достаточно будет, если она просто пройдет по аллее со своими сестрами, возникнет у ворот и отправится в деревню. Достаточно будет, если проедет она пассажиркой в отцовом автомобиле и в паузе поворота налево или направо он мимолетно увидит ее, и какая б хворь ни была в нем, один вид Софи исцелит ее. Такова была его религия, какой он изобретал ее ежеминутно.

Необходимо было лишь увидеть ее.

С этого расстояния, если продраться сквозь безнадежность, проступает некая надежда. В целительности другого человека.

В общем, она не появилась. Даже одним глазком не увидел он ее, и сердечная мука его сделалась не легче, а тяжелее. И такое в учебниках тоже есть.

* * *

В Фахе в ту пору водился один немец. Звали его Немцем. С этим прозвищем и жил он, и сам себя так называл – после краткого времени попыток научить Фаху произносить его крестное имя, кое было Сикфрид, Сикки, однако для фахского уха оно звучало как “сики”. Немец в деревне появился на велосипеде после войны. В один прекрасный день он отправился на велосипеде на запад и ехал мимо разрухи человечества, пока не оказался на тонущем краю света, чем была Фаха, слез с велосипеда, огляделся по сторонам на все это зеленое и капавшее, рухнул на колени и заплакал. Фаха себе не изменила, освистывать его никто не стал, и вскоре Немец купил себе дом Брудерова отца. Немец был мирнейшим человеком во всем приходе. Впрочем, человек он был замкнутый и растил очень опрятный сад. Очень. В некоторых немцах, как выяснилось, таилась могучая романтическая жила, и Немца поразил легкий идиллит Грошинга, эдемит Тесс Гроган и всякое подобное; ни разу не пожаловался он на водянистые копья, сыпавшиеся ему на голову, на лужи у себя в бороздах и на реку, заявлявшуюся в кухню поздороваться, когда приходила она без приглашения к задней двери. Немец продолжал делать свое дело.

В истории прихода никто не упомнит, чей велосипед починил Немец первым. Оно и понятно. Человек, проехавший Европу насквозь, располагал проверенным знанием. Так вот, Немец починил первый велосипед, оказавшийся за гранью спасения, вернул его едва ли не новехоньким и вскоре заделался чем-то вроде Кухулина, только вместо трехсот волкодавов окружен был велосипедами. Приходишь к Брудерову дому, а велосипеды на тебя бросаются. Они лежали в ряд вдоль бориня и ждали своей очереди. Если жил в десяти милях окрест – знал, что по части велосипедов у нас Немец.

Но не по части общения. Немец жил в опрятном домике, трудился над велосипедами дотемна, а потом и при свете лампы. По сезону удил в реке рыбу. Но друзей не водил.

И вот однажды несколько лет назад, уж не знаю как, это поразило моего деда посередь груди. Бум – вот прямо так, и Дуну заклинило, и возжелал он подружиться с Немцем. Скажу сразу, ничего общего у них не было. Дуну это не остановило. Никакими средствами не отыскать язык, не отыскать мост между ними, кроме одного: притащить к Немцу в починку свой велосипед. И вот так отправился Дуна как-то вечером в сарай, извинился перед своим велосипедом и подступился к нему с гаечным ключом. Вскоре уже толкал саботированный велосипед, скрипевший колесами, тормоза вразнос или подшипники подшиблены, по моросными сумеркам, Джо – по пятам, до Брудерова двора. “Сдуреть что случилось с велосипедом. Глянешь?” – и оба отправились в чистенький сарай на задах, где Немец взялся за дело: подтягивать, выправлять, чинить – неважно. Неважно было и то, что разговаривали они мало – Немец работал в сосредоточенном молчании, – поскольку, уходя домой впотьмах, Дуна чувствовал, что починялся не только велосипед.

Беда в том, что для продолжения приятельства моему деду предстояло и дальше портить велосипед.

Так он и сделал, стараясь скрывать это от Суси, та б его отчитала, но то и дело почесывал он крупную круглую голову и сообщал ей: “С велосипедом неладно. Свожу-ка я его к Немцу”, тем самым подталкивая Сусю к мысли, что она вышла замуж за какого-то бастуна, рукаха, глюмаха[112], – в Керри слов для обозначения идиота больше, чем где бы то ни было, – и получая возможность и дальше посещать Немца. Тот не противился, конечно, однако относил это к бесчисленным странностям ирландских людей; ни Дуна, ни Немец ничего не говорили, и вот невесть сколько починок спустя случился наконец прорыв, когда Дуна приметил в сарае шашечную доску.

* * *

Дунина тактика с Немцем показалась мне единственным способом вновь увидеть Софи Трой.

* * *

В том, чтобы насмехаться над юным собою, жестокость легкодоступна. Как ни поверни, я впадать в нее не желаю. А желаю явить я душевную щедрость. Желаю позволить ему быть таким, каким он был, чтить его невинность и, собираюсь сказать, чистоту.

Итак, на миг вообразите его на вершине трапа и взгляните на несчастного глупца по-доброму. Середина дня. Суся на дворе у бельевых веревок, где все теперь сохнет молниеносно, а прищепки делаются хрупкими от солнца. Куры забились под изгороди. Огонь очага – всего на два куска торфа, прислоненных друг к дружке, но от них все равно поднимается жар. Жар застревает там, у вершины лестницы, где стоит юноша. Запястья у него все еще перевязаны, бинты посерели и слегка обтрепались, но в общем довольно-таки белы, а потому смотрятся длинными белыми рукавами мушкетера. Он на верхней ступеньке, футах, может, в пятнадцати над покатым полом. Ну дела! Сердце сейчас у него в горле, а также в запястьях, а поскольку впереди его неминуемо ждет боль – и из-за того, чего стоит перебороть собственный инстинкт и выбрать путь страдания, – юноша не двигается. На быстрой перемотке вперед, какой еще не изобрели, – сцены последствий, того, что произойдет, по его мнению, когда он сделает шаг с трапа и позволит себе упасть. Он выставит руки, чтобы спастись, и запястья сломаются. Он перекатится через голову кувырком, ударится головой и плечами два, а то и три раза о потертые деревянные ступени, сбитые дедом, когда тот осознал, что для расселения тех, кто продолжал выходить из чресл его, в доме понадобится второй этаж. Он, юноша, шумным комом окажется у подножия лестницы, будет вопить в голос от боли, и бабушка обнаружит его и призовет деда, и юношу отвезут к врачу. Сцены эти можно вообразить, но не прочувствовать. Чтоб мы жили дальше, действительную боль вообразить нельзя. Ее можно понять, мозг сообщит вам: Будет больно, но пережить эту боль заранее ему не удастся – не раздирающее яростное проявление ее, а потому, чтобы сброситься с крутой деревянной лестницы, потребно не только сколько-то внутренних уговоров, но также отваги, и отвага эта опирается на выдумку. Юноша не знает, до чего это будет больно. Толком не ведает.

И тем не менее вот он. Ничего не скажу здесь о красноречивости падения, не только потому что он достаточно просвещен и юн достаточно, не говоря уж о том, что достаточно тщеславен – смилостивьтесь, – чтобы желать своим поступкам символичности. Итак, лицо бескровно, лоб охвачен апостольским пылом, юноша сдвигается к кромке ступени, смахивает челку и шагает в пустоту.

Та единственная секунда, какая нужна ему для падения на пол, – ложь. Слишком многое вмещается в один удар сердца, осознание, что падает он головой вниз, наклон, кувырок и прыть, с какой падает он, ощущение нырка, покамест не в жизнь поглубже, не облекается оно покамест смыслом, пока лишь восторг и ужас, слепое белое падение, слишком скорое, даже чтобы произнести слово “падение”, и в той слепоте – образ, какой навещает юношу лишь теперь, образ материных падений, что-то в нем на полувысоте передумывает и желает спастись, потому что, вопреки опозданию в три года, в вывихе нелогичного, остававшегося тем не менее истиной, спасая себя, он спас бы ее, и тут первый бум, и второй бум, и где-то перед третьим потрясенное осознание, что не запястья ломаются у него, поскольку тело обмануло или перемудрило его, поскольку, прежде чем удариться о доску ступени, ломая ее с резким хрясь, какой Суся услышала, входя через заднюю дверь, юноша крепко прижал руки к телу, защищая их, и летел, сложив крылья, подобно стреле, зажмурившись, во имя безнадежной любви, и в то мгновение, что присуще оку, понимал – бум-бум-бум, – что удар падения в основном приняла на себя голова.

34

Вся жизнь есть впадение в немилость, во многих вариантах. В моем случае я надеюсь пройти обратным путем. Тружусь над жизнью как над восхождением к милости – после впадения. Более того, после нескольких впадений.

Воспоминаний о том, как я после падения оказался в Авалоне, у меня мало. Поехали с Дуной на телеге. Я потерял сознание, меня оживили при помощи виски, я узрел приблизительные кромки обрушивавшегося мира, призрачного и головокружительного, подвешенного на рыболовных крючках, еле держащегося на плаву, вновь утратил сознание и вновь был возвращен к жизни Сусей – она сильно щипала меня за щеки и призывала стремительное вмешательство святых. Как-то я оказался в телеге, как-то происходило передвижение – Томас шел рысью, я обернут в жар и колючки тартанового пледа, мимо водоносов, мальчишек-пастухов, несомненно закрепляя бетонно мою репутацию чудно́го Кроу, – ничего отчетливее вообразить не могу.

Мозг мой сокрушился – или же так оно ощущалось, – обломки крушения давили мне на черепные кости; таков мой собственный диагноз, совершенно бесплатно. Боль придала новое измерение слову “резкая”, добавляли мучений рытвины в подъездной аллее, перекатывались по каждой из них старые колеса, объявляя о нас перестуком, и Ронни открыла дверь еще до того, как мы добрались до круга перед домом.

– В отключке, – пояснил Дуна попросту.

Они вдвоем внесли меня в приемную. Дуна уложил меня на кушетку и удалился. Ронни сказала, что Доктор на вызове. Положила руку мне на лоб, ушла и вернулась с прохладной тряпицей. У нее был намеренно ответственный вид старшей сестры и меланхолическая зрелость дочери, ближайшей к матери, которую уже схоронили.

– Ты упал, – объявила она. – Пока все наладится, пройдет время. Отдыхай.

Я не сказал ей: Молю, позови Софи, зато сказали глаза мои.

* * *

Рука, встряхнувшая меня ото сна, принадлежала не Софи, а Доктору. Он вперял в меня ровный взгляд. Поскольку приходился он отцом великой Красоте, я питал к нему немалое благоговение и столько же ужаса. Однако сам Доктор был из тех людей, кто никак себя не выдает, будто всё, что в нем чувствует, содержится где-то не здесь и посещают то место лишь изредка. Лицо у Доктора было взрослое – вот что подумалось мне. Доктор Трой – завершенное целое, средних размеров мужчина безупречных пропорций, серебристые волосы уложены ровно, и вид у него такой, будто прямо таким он на белый свет и явился. Он стоял рядом с кушеткой и ничего не говорил. Серые глаза сузились и впитали печальную истину: вопреки десятилетиям его общей врачебной практики, человечество продолжало вредить себе с неисчерпаемой изобретательностью. Вечно отыскивалось что-нибудь новенькое. Ежик у него над губой поелозил. Мне показалось, что диагноз мне ставит этот ежик, но то, вероятно, было мышление сокрушенного мозга. Доктор, думаю, мысленно листал записи по моему случаю, остановился ненадолго на трех днях моей вахты у ворот, добавил к тому мое несостоявшееся священство и попытку уловить падающий столб и опосредованно пришел к выводу:

– Сынок, ты идиот?

Оттянул мне веко, посветил фонариком в глаз, простукал шишку величиной с яблоко у меня на лбу.

– Так больно? А так? А так? – Ответов он не ждал, как и большинство врачей, уже придя к заключению, и далее отрабатывал формальности, чтоб не казалось, будто он прозревает магически. Поднял мои руки по очереди, дал им упасть. – Решил поберечь запястья и грохнуться на голову? – Улыбнулся ежиной улыбкой, колюче. – Сколько пальцев? Посмотри сюда, теперь сюда. Вниз. Вверх.

Покончив с этим, он отступил, сунул по два пальца обеих рук в жилетные кармашки и выдал классический трой-изм:

– Все с тобой в порядке, не считая того, что не в порядке.

У меня возникло неприятное ощущение собственной прозрачности, и я предпринял побег, достойный двухлетки, – закрыл глаза.

– Открой, – велел он и закинул ладонью пилюлю мне в рот. – Глотай.

Доктор Трой подошел к высоким окнам и задернул шторы, гася предвечерний свет и поднимая в воздух тонкую пыль вчерашних времен. Затем без единого слова удалился. До меня донеслось, как в коридоре он говорит что-то Дуне, а затем я услышал, как Томас и телега, цокая и тарахтя, уезжают, и вскоре, милостью молитвы и лекарств, я сгреб сокрушенные части мозга в единую мысль: дверь приемной откроется и возникнет Софи Трой.

Но у молитв свои пути.

Я открыл глаза после сна, какого не осознавал. Сбитый с толку, сообразил я, что низошла ночь, а над моим лицом нависает чье-то девичье.

Не Софи.

Оно было неподвижно, как луна, и рассматривало меня. Комнату наполняла послеполуночная тьма, дом спал. С губ девушки сочился удерживаемый дым. Из той безупречной портретной недвижимости ее он ускользал прядями. Ее взгляд не оставлял меня, и через несколько мгновений, какие потребовались, чтобы мы с сумраком привыкли друг к дружке, она превратилась в Шарлотт Трой. Подняла голову и вознесла зажженную папиросу, прежде незримую. Откинула голову, будто совершая подношение, приблизила папиросу, словно обожателя, к губам, скривившись, потянула из нее дым, устремив взгляд едва ль не к потолку. Звук ее губ – единственный звук, не ничто.

– Я не курю, – произнесла она, выстреливая дымом поперек моего простертого на кушетке тела. – И ты не слышал, как я вошла.

Шарлотт приняла позу, подсмотренную у Лорен Бэколл[113], – вдобавок к скулам. Проникнув в дом в завершение вечера, на развлечения коего все отцы смотрят сквозь пальцы, она жаждала услады последней папиросы и зашла в приемную, какой полагалось пустовать. Сперва сочла меня трупом.

Папироса и Шарлотт были поглощены своим занятием, и некоторое время я не имел значения. По голове мне лупило дубиной. Я вскинул руку, словно щит, и нащупал шишку-яйцо у себя на правом виске. Она заметила, оторвалась от папиросы и спросила:

– Ты немножко тронутый? – Ответа не дождалась. – Ты болтался. У ворот. Ты ж не дурачок какой-нибудь, а? – Голос – дымный шоколад, его хочется еще и еще.

К тому мигу я уже был в некоем ином месте, внутри странности той ночи, ее духов, ее дыма и того, что я стал мыслить себе как ее клейкость, не могу сказать почему, но вот так, и была эта клейкость такой сладкой и сильной, что, стой вы, глянули б на свои ноги: они б не подались никуда ни на шаг. Кажется, я смог вымолвить “нет”.

От папиросы осталось еще немножко, она позволила ей, устремленной в потолок, приблизиться напоследок и после держала лицо под углом, словно давая омыть его незримому солнцу или луне. Был в ней непревзойденный гипнотизм. Никак не перестать на нее смотреть – и она это знала, привыкла к этому и считала это своим правом.

– Своди меня в “Марс” в пятницу.

Она произнесла это, вкручивая окурок в пепельницу на отцовском столе, следы губной помады оставлены для него, чтоб обнаружил, понял, что это ее, и прилежно закрыл глаза на это знание.

– В семь. Я закажу таксо.

К верхней губе пристала табачная крошка, и язык Шарлотт устремился к ней, прижал и замер на миг с полной и бестрепетной уверенностью, на какую способны красавицы, а затем табачная крошка осталась на высунутом кончике языка, и Шарлотт сняла ее. Подтверждая приглашение, Шарлотт приблизилась к кушетке и еще раз посмотрела на меня. В море мглы плавали ее духи – поплыл и сам я, и комната, все потерялись. Что усмотрела в затененной фигуре лежащего навзничь яйцеголового, она не сообщила. Удержала на мне взгляд блестящих глаз еще секунду, затем повернулась на каблуках и направилась к двери.

– Я Чарли, кстати, – сказала она.

* * *

Когда Шарлотт Трой родилась (У вас девочка!), доктор Трой сообщил Доктору-старшему, что это мальчик. Родился сын, Чарли, проорал он на ухо старику, уже прикованному к постели, глухому и умиравшему, легкие слиплись от вязкой эмфиземы и двухсот сезонов дождей. Малое то было предательство, однако отца не станет прежде, чем он выяснит, что родилась девочка, рассудил Доктор. Он презирал себя за эту слабость, засевшую, как заноза, а когда старик не помер, а потом не помер еще сколько-то, когда спеленатого ребенка пришлось принести наверх, в рев и плевки глухоты и кашля, и пробыть там, пока произносится Славный сын, та заноза еще глубже проникла Доктору в кровь. Он наотрез отказался отвечать жене своей Реджайне на ее вопросы, держался политики “не скажу – и не проси”, когда речь заходила о том, почему он не сообщает своему отцу, что родилась еще одна девочка, и надеялся, что старик умрет прежде, чем дело дойдет до платьев.

Так оно в итоге и вышло. И Чарли – которая была Шарлоттой для всей остальной семьи во всех прочих комнатах – умерла вместе с ним. Шарлотт Трой была из тех лучезарных детей, какие носят в себе солнечный свет. Белокурая и шустрей на улыбку, чем Ронни, шустрей на понимание того, что улыбка эта – золотой ключик, на понимание, сколько всего в жизни можно им отпереть и, в первую очередь, что домашние хлопоты и школьные задания – не для таких, как она. Она сражала непобедимых монахинь, подделываясь под ангела. Пока под водительством крабьих клешней миссис Дотт Ронни осваивала прилежное фортепиано, Шарлотт желала танцевальных мелодий, а когда не удосужилась их выучить, заставила их играть свою сестру, чтобы она, Шарлотт, могла потанцевать. Когда ей исполнилось тринадцать, она пронзила отцовское сердце, назвавшись Чарли. Он никак на это не откликнулся, но где-то под ребром почувствовал палец своего отца на той старой занозе. С тех пор она стала Чарли, а Чарли был апрельским грибным дождиком, быстрой пылкой яркостью, неукротимым закаленным обаянием, сочетавшимся с живостью ума, какую в ту пору в среде аристократов именовали чарующей.

Я отдаю себе отчет, что говорю это спустя много лет. Но Чарли Трой была, что уж там, богиней.

Да-да, конечно, конечно.

Дело в том, что Софи я в тот раз не увидел. В приемную она так и не пришла. Поутру заглянул Доктор, произнес “Иди домой” без всякой пунктуации и не шевеля усами – и был таков.

На подходах к пятнице о Софи я не забыл, не потерял к ней нисколько свечения внутри. Платоническая любовь существует на другом плане бытия, говорили нам в семинарии, это нечто приподнятое, вознесенное куда-то над грязью и по́том. Недосягаемо оно для возникновений и исчезновений мирской жизни. Я шел домой из Авалона под тугими синими небесами, у меня в висках скакал, как плененная лягушка, пульс. Когда заворачивал в ворота к прародителям, мне уже удалось нащупать завернутую штопором логику: заявившись в дом, чтобы забрать ее сестру в пятницу в кино, я докажу свою любовь к Софи.

О свиданье я не объявлял – по крайней мере, словами, – но Кристи прочел об этом в моих нахохленных разглядываниях себя в зеркальце, висевшем на балке, и потер руки.

– Встречаешься с ней? – Подтверждения ждать не стал, а я его не одернул, но он вылез из постели и обошел меня кругом, как обходят, наверное, скотину, предназначенную к продаже. – Ты же вот так не пойдешь?

– А что?

Он сморщил всю кожу на лице, сгустил свою критику и подал ее в холодной воде одной-единственной фразы:

– Ты на священника похож.

В пятницу вечером я отправился в путь, облаченный в свои черные церковные брюки и в одну из обширных рубашек без пуговиц, одолженную у Кристи. Сорочка больше походила на тунику, заправлена была в штаны, однако, пока я шел по деревне, то и дело вздымалась и надувалась хлопковым воздушным шаром, и вскоре я сделался ходячим парашютом. Не изменив, как и ожидалось, фахским обычаям, мои прародители воздержались от комментариев, но я знал, что Дуна внутренне бурлит весельем – сунул мне десятишиллинговую купюру, Только цыц! – а в Сусе сплошь семена расстройства: в споре о моем возвращении в семинарию дед и бабушка заняли противоположные позиции. Прежде чем уйти мне из спальни, Кристи повелел “Стой!”, плеснул пряным лосьоном себе на ладонь и похлопал меня по шее с обеих сторон. Я бережно обустроил вихор так, чтобы он вновь прикрывал шишку у меня на лбу.

Проход по аллее к Авалону оказался, возможно, самой долгой прогулкой в моей жизни. По обе стороны, предоставленные себе, высились старые деревья, отороченные папоротниками в свежей листве, неоновыми там, где падал на них свет, темными и дивно-сказочными – где не падал. На полпути к дому догнал меня шофер Хини. Облако волос, присыпанных сединой, нетленный черный костюм – кивок почтенному кучерскому ремеслу. Ради меня останавливаться не стал, но, проезжая мимо, бросил взгляд, из которого я понял, что по заказу Чарли Трой он тут уже бывал, а в этой конкретной игре в солдатики я всего лишь очередной новобранец.

Хини оставил автомобиль на холостых оборотах на развороте перед домом. Он знал, что пунктуальность не в характере мисс Трой, но знал и то, что “форд” более всего на дух не выносит, когда им помыкает ключ зажигания, а потому Хини заключил с автомобилем пакт. Я прошел мимо. Из-за жары окно у автомобиля было опущено, рука праздно торчала наружу. Хини держался шоферского кодекса и глаз с ветрового стекла не сводил. Я поднялся по лестнице уж не знаю как, нажал на дверную ручку, поворотился к царственному райскому виду, открывавшемуся с крыльца, и весь представлял собою пантомиму юного джентльмена – за вычетом лягушачьей прыгучести, пульсаций в шишке на лбу и парашюта, который необходимо было то и дело заправлять.

Шаннон, набрав синевы, сделался подобен морю, легшему на спину и высунувшему язык. Дверная ручка не поддалась. Все в Фахе, за исключением меня, знали, что ручка эта уже десять лет как неисправна. Доктору недосуг было ее чинить. “Больной проникнет внутрь так или иначе” – таков был соответствующий трой-изм.

Чуть погодя я поднял и опустил дверной молоток, громкость его спугнула птичью песнь в другую тональность, и показался он властнее, чем я сам.

Дверь открыла Ронни.

– Привет. – На ней было благочинное платье серо-коричневого оттенка, в руке она держала фартук, какой только что сняла. Оделила меня умудренной, мягкой своей улыбкой и впустила в прихожую. – Тебе получше?

– Да.

– Хорошо. Я скажу Чарли, что ты уже здесь. – Прежде чем она развернулась и двинулась вверх по лестнице, возникло кратчайшее промедление, миг-осколок: она глянула на меня, и я не знал, было ль в ее взгляде, что она сестра превзойденная, было ль там, что в такие мгновенья привычно ее сердцу падать самую малость, было ль там сожаление или принятие, однако глаза те являли глубину и красноречие, а затем сжала она губы в закрытой улыбке и отвернулась.

Вестибюль показался даже более захламленным, чем прежде. Громадность моих чувств породила клаустрофобию. Сесть я не мог, а метаться было негде. В ответ на погоду без дождя извлекли на свет теннисную сетку и приготовили ее к выходу на единственный в Фахе теннисный корт за углом особняка, однако пока на полу валялась здоровенная шаровидная путаница с немалым уловом прошлогодних яворовых листьев. Я стоял на месте, пот нагонял меня, парашют лип к телу. Ты здесь. Вот что думал я. Только это. А затем услышал легкие шаги вниз по лестнице, и здесь возникла Софи.

В руках у нее была книга, палец прижимал страницу. На последней ступеньке она замерла.

– Сестра спустится через пару минут.

Я б хотел сказать, что сказал “спасибо”. Я б хотел сказать, что произнес ее имя, я б хотел сказать, что пал на колени, – или вообще ничего не сделал, но из-за ошеломляющей анестезии красоты и неопровержимой истины, что Софи Трой не сравнима ни с одним известным мне живым существом, я оказался оглоушен.

– Соф? – Каблуки Чарли, спускаясь, били в ступеньки. – Накрой Перси холстиной чуть погодя, – сказала она. – Я, может, вернусь поздно. Ой, привет. Нам пора.

Чарли подождала у входной двери, я открыл ее перед ней, овальное зеркало показало версию меня, какую я не признал, Софи вернулась вверх по лестнице, а я направился наружу, чтобы открыть дверцу автомобиля, уже окутанный вуалями аромата, во взгляде Хини в зеркало – уже сдавшийся игре в солдатики, но осознававший, что нахожусь в царстве сказочного, в плену у лебединого семейства, у которого есть теннисный корт и ручная певчая птица по имени Перси Френч[114].

35

Платон до “Марса” добраться не успел. Если б добрался, его философия, вероятно, пошла бы прахом. Извне здание “Марса” выглядело невзрачным. Лицо у него было простецкое, скрывало кутерьму нутра, и стоял он с деланой неприметностью чуть в стороне от рынка в начале одной из самых широких улиц в Европе. Вид вниз по улице открывался величественный и был уж если не при цилиндре, то, во всяком случае, банкирский-с-часами-в-жилетном-кармашке, оставшийся с более ранних времен. Город, вот что говорил этот пейзаж. На безупречном викторианском заявлял он: Царит здесь благовоспитанность, и то была правда, не в последнюю очередь – в усладах ежегодного оперного сезона, когда “Марс” прятал своих ковбоев и бандитов, забывал, что находится в приграничном городке на самом дальнем краю земли, и превращался в царство “Риголетто” и “Тоски”[115]. Поскольку дружны они были с прекрасным, оперных певцов одаряли особым почтением, и долгие дальнейшие годы люди вспоминали славное городское прошлое фразой: “Когда еще давали оперы”. Была в улице, что устремлялась к синему небу, торжественность и безмятежность – и зовы речного устья.

Тягостная то была автомобильная поездка. Сохранившаяся моя память о ней: Чарли Трой, ее глубокие, но краткие отношения с выкуренной папиросой, возня в бездонных недрах блестящей черной сумочки в поисках запретной губной помады, обнаруженье ее, нанесение на губы при помощи зеркальца Хини – с мастерством фокусника преодолевались все неровности дороги, сжимались, разжимались и поджимались губы, пока вид их не принес ей удовлетворения и не получился идеальный бантик.

Хини, высаживая нас возле кинотеатра, спросил, во сколько нас забрать, и Чарли добавила всему этому бандитское звучание – велела Хини ждать нас у банка после показа. Наблюдалось некое подобие очереди – все топтались и втискивались, как в замедленной съемке, внутрь. Воспользовавшись привилегиями класса и красоты, Чарли пренебрегла очередью, и мы быстро оказались возле кассы, отгороженной стеклом, затуманенным десятками лет человеческого предвкушения.

– Два за один и три, – сказала Чарли.

Один и три – цена для детей, два и шесть – для взрослых, балкон – три шиллинга. Допуск – на усмотрение кассира, и вот Луби оторвал два дешевейших билетика и сунул розовый их язычок в щель под стеклом.

– Держите, мисс Трой.

Чарли оплатила билеты улыбкой и подождала, пока я отдам в кассу Дунины деньги.

В фойе “Марса” мир оставался позади. Из синевы мая ты перемещался в озаренное огнями иномирье, одновременно и вульгарное, и великолепное. В разгоряченной давке еще одной неочереди-очереди, на сей раз – чтобы только что купленный билет проверил на подлинность ливрейный привратник, гул предвкушения подобен был человеческому мотору, что набирал обороты на топливе общинности. Чем больше обладателей билетов толпилось вокруг, тем более ценным казался тебе твой билет и тем острее становилась жажда попасть внутрь. Захваченный этим ритмом, достоинством я не отличился и попер вперед, Чарли – сразу следом, с улыбкой принцессы и правом прохода, обеспеченного ей ее вассалом.

– Чем это пахнет? – спросила она, подобравшись ко мне совсем близко. Но под нажимом тех, кто шел за нами, какой бы то ни было ответ сделался невозможным.

Рассадка там была без мест, а потому сразу после полосы препятствий в дверях все лихорадочно устремлялись по сумрачному коридору, где полы, когда-то застеленные персидским багрянцем, топотом мокрых ботинок вылизало со временем дочерна. В помраченье той весны уличный жар в кои-то веки проник в эти сырые казематы и исторгал теперь дух вареных носков. Стены облеклись сочащимся глянцем конденсата. Но все нипочем. Для человеческой действительности обаяние “Марса” оставалось неуязвимым.

Как и где угодно еще, здешние горожане, чтобы не потерять хватки на общественной лестнице, считали деревенских живым воплощением тупоумия, прытко устремлялись к лучшим местам, занимали островки вокруг себя для друзей, раскладывая пиджаки на соседних креслах, и оставляли пустыми ряды непосредственно перед исполинским экраном, где можно было созерцать причуды сельчан, а откинутые их головы становились мишенями, если фильм оказывался скучный. У Чарли, разумеется, водилось любимое место, и, как все в ее жизни до той поры, ограничения наших билетов за один-и-три были условны, а потому, когда я повернулся в дверях к партеру, она взяла меня за руку и повела на балкон. Пальцы ее соприкасались с моими всего несколько мгновений, ровно чтобы хватило направить меня к лестнице, но достаточно долго, чтобы весь я, забурлив, впал в состояние, какое ни тогда, ни теперь не в силах описать словами. В ее присутствии все мои восприятия обострились. Оживлялась каждая клеточка.

Подобно воришкам-любителям, мы взбежали по лестнице. Там обнаружился еще один ливрейный привратник, но безукоризненный бантик сразил его, он закрыл глаза на билеты за один-и-три, и мы проскочили на балкон и вверх, в задние ряды.

Чарли Трой очков не носила – возглавляла Сопротивление против них. Беспримесное, захватывающее дух тщеславие, сочетающееся, полагаю, с пренебрежением к ценности ясного зрения, возникшим, вероятно, из-за того, как выглядели окрестные мужчины, ни один из которых и близко не походил на кумиров киноэкрана. У Чарли был ровно остриженный занавес бледных волос. Прическа ее не смотрелась как волосы, она казалась сияющим шлемом, укрывавшим ей голову чуть ниже изысканной раковинки ее уха. Сотворена Чарли была совершенно – и знала это, и знанием сим проникнуто было каждое ее движение. Красивые – они иные. Остальные мы понимаем это, и потому к красивым нас тянет как магнитом. Усевшись, Чарли глянула на тех, кто сидел перед нами.

– У меня есть дружочек, между прочим, – сказала она. – Дюк.

На миг я решил, что она углядела его, и сердце у меня захолонуло. Но Дюк, как выяснилось, – сын банкира из Лимерика, сам пойдет работать в банк, где среди его приобретений окажется красавица-жена и где он вскоре отрастит себе мягкую, круглую попу человека, в порядке заработка на жизнь сидящего на деньгах. На свое двадцатиоднолетие Дюк получил новый комплект верхних и нижних зубов. В определенных кругах то было делом решенным, и Дюк к тем кругам принадлежал, а потому зубы долой, и целоваться он теперь не годился, пока не заживут десны и не сможет он произнести “Чарли”, никого при этом не заплевав.

Как и церковь, кинотеатр наполнялся битком задолго до начала сеанса, и, тоже как в церкви, те, кто отказывался подчиняться часам, доказывали свою исключительность, заявляясь в угодное им время. В этом состояла одна из главнейших обязанностей капельдинеров – распределение рыб и хлебов: устроить так, чтобы места хватило всем. Я говорю “капельдинеров”, поскольку в “Марсе” трудились не капельдинерши в коротеньких юбочках и пиджачках с красным кантом, а широкоплечая братия, уволившаяся, полагаю, из регби-клуба, и, случалось, не чужды они были поединков, какие возникали из-за второй их обязанности – следить за порядком, когда бурлящая кровь требует своего, и чтобы пуговицы приличий оставались застегнутыми.

Когда свет погас, раздался тоненький выдох и зажглись фонарики. Далее все происходившее носило характер недозволенный – вот чего на самом деле стоили входные билеты.

– Шоколад, – сказала Чарли через десять секунд после того, как мы устроились в креслах.

Я ушел и вернулся с пасхальной пайкой. Чарли стащила с себя нефритового оттенка пиджак с крупными пуговицами и осталась в кремовой блузке, над которой возвышалась ее шея – в ошеломительной, как мне показалось, наготе.

Чередою рывков, совершенных вручную, бархатный занавес раздернули по сторонам, под ним открылся еще один, фестонный. Такие бывают только в кинотеатрах – у него был глянец дамского белья, и поднимался он теперь в неспешном откровении, являя нам рекламу и грядущие развлечения; болтать же при этом никто в зале не прекратил. Кинотеатр жужжал так, будто все разговоры откладывались до этого самого мига, и повсюду чиркали спички.

В богоподобном луче проектора уже вился дым. Фокуса недоставало, но лишь самую малость, и, пребывая под кинематографическими чарами, а также опасаясь потерять место, пожаловаться никто не вставал. Недостаточно четкую картинку возмещал избыток звука. Громкость в “Марсе” соответствовала названию кинотеатра – была не из этого мира. Голоса кинозвезд гремели, как у божеств, и заглушали визги, вопли и пыхтенья ошалелого удовольствия, какие возносились время от времени над рядами копошившихся ниже экрана людей. Балкон был к богам поближе, чем участники пылких схваток в нижних рядах, а потому спектакль приличий длился здесь чуть дольше. Наконец капуста и лук мужских подмышек брали верх над искусственным лимоном их помады для волос, из партера перла мужская духота, и вот она-то воздействовала на балкон подобно стартовому пистолету.

Сеанс был двойной, первый фильм – вестерн с Оди Мёрфи, наделенным двойным достоинством: ирландской фамилией и американской нижней челюстью. Вся страна тогда погрязала в неизлечимом влеченье к ковбойским киношкам, те, кто тайком не болел за апачей, болели за Джонни Реба[116] – если, конечно, в фильме не снимался Джон Уэйн[117], – и в этом случае отменялись любые ставки, потому что у него были крестьянские плечи и походка твоего деда. Оди сидел в засаде по самые свои серебряные пуговицы, и я пытался сообразить, как подвести разговор к Софи, когда Чарли склонилась ко мне и разочарованно прошипела:

– Целовать ты меня не собираешься, что ли?

Есть в мире такое, чему нет отчета. Или же отчет имеется, но его не разбить на колонки разума, он весь на полях, вверх и вниз стремительными зигзагами кардиомонитора при инфаркте, ибо метанье завладело мной, и вот уж я поднес губы к алому бантику. То был первый поцелуй в моей взрослой жизни, исполненный под трескучую пальбу в “марсианском” иномирье. Чарли Трой откинула голову и закрыла глаза, и я ей был за это благодарен. Ни за что не смог бы ее поцеловать, гляди на меня те полированные самоцветы. Я и так-то уже противостоял рубиновому гипнотизму ее губ. Взгляда не мог от них отвести. Не способен был и вообразить, как можно повредить такое совершенство чем бы то ни было у таких, как я.

Время, потребное для того, чтобы одно лицо встретилось с другим, – на самом деле не время, оно заряжено так, чтобы оставаться за пределами обычной меры его, стремительное, игристое и в тот же самый миг приостановленное, и в этот-то миг я наклоняюсь к ней, руки мои внизу, словно сдерживают то, что сейчас делаю – только без рук, – я неуклюжая неестественная птица с вытянутой шеей и сложенными губами, словно подвергнутая некой стихии присасывания, силами которой люди прилипают друг к дружке, вот потеха-то, губами, преодолевая нуль-расстояние, кое вместе с тем и громадно, в древнем, как этот мир, поле тяготения провансальского аромата жасмина и розы и приторного жжено-золотого обольщения сигаретного дыма, и в этом преодолении осознаю взрывы чувств, всевозможных, всех сортов, и в мерцающем серебре экрана вижу, что на сиденье рядом с Чарли целуют какую-то другую девушку, у нее, пришпиленной натиском, глаза открыты, она смотрит на меня со смесью женского любопытства и изумления: Так вот, значит, с кем Чарли Трой?

Мой поцелуй – легчайшее прикосновение к поверхности мягкой и клейкой. Это поцелуй воображения и преклонения. Но главное – это поцелуй-попытка не смазать бантик. Но в тот миг, когда мои губы отстраняются, Чарли распахивает глаза – не растерянно, не от потрясения подобной нежностью, а с досадливым недоумением: Что это вообще? – и рука ее оказывается у меня на затылке, тянет мою голову к себе и влепляет с размаху в бантик, тот оказывается орудием универсальным, и вот уж сносит он стены всего, что ты считал поцелуем.

Поцелуи Чарли, думаю, занесены в “Книгу поцелуев”. Но размещены все же в разделе под названием “Пожирание”. Укусы, глоданье и стук зубовный был в них, шальной дух схватки рот ко рту, дикой, жестокой и ведущей к завершению, какого не достичь – и тем известному, – однако тем больший возникал нажим. Нажим вообще был существенной частью происходившего. Подражая кинозвездам, Чарли притянула меня к себе, но трехмерность наших тел превращала слияние в посмешище, локти и колени – чрезмерные члены, носы сконфужены тем, что мешают действу. Разумеется, я в первый же миг потерялся, бешеная карусель вкуса-прикосновения-зрения-запаха-звуков (сплошь “ч” – чмок, чвак, чпок), карна-не-вал, но хвал, громогласное “алло” и “аллилуйя” одновременно, головокружительная потерянность, где обреталась другая версия себя самого, та, что была по вкусу как дым, шоколад и косметика, ничто из этого раньше тебе не нравилось, а сейчас да, и пусть ноют запястья, трескается шишка-яйцо на лбу, а глаза распахиваются от нездешнего переживания: лебедь отъедает тебе лицо.

Поцелуи Чарли были такими всепоглощающими, что один длился столько, сколько надо для подачи горячего блюда. Она выучилась дышать, погруженная в лицо другого человека, а я нет и возрадовался, когда ее зубы оставили наконец распухшую резину моей нижней губы и устремились к месту притяжения, о каком я на своем теле не догадывался, – к филейному мясу мочек ушей моих.

Голова моя теперь кренилась вбок, и я видел, что весь задний ряд занят амурной акробатикой. Подобные маленьким епископам, жесткие вытянутые подлокотники пурпурного бархата профессионалам любви не помеха: те забрасывали ноги поверх, зарывались головами в белых шеях, перли на бастионы своих партнеров, как на стены павших в осаде замков, упиваясь дарованной кинематографом привилегией заемного очарования, понимая, что любовь предъявить более негде, а также и то, что любовь состязалась тут с убегавшим в часах песком – сколько времени потребуется Оди, чтобы перестрелять апачей, и включится свет. Профессионалы, как я вскоре понял, выбирали задний ряд не только потому, что, подобно богам, можно было наблюдать любительские потуги в рядах пониже, но и потому, что, в отличие от остальных рядов, этот не шатался, стена “Марса” обеспечивала сопротивление силе, умножавшей тряску.

Жизнь на Марсе – вне известного мира. Ни в чем тут не отдавалось отчета. Вот оно, безупречное великолепие Чарли Трой с закрытыми глазами, она тянет за перед моей рубашки, поскольку по некой неоглашенной прихоти захотелось ей пощупать плоть у меня на груди, и тут обнаруживается, что на рубашке Кристи нет пуговиц, и она тянет ее, и тянет, и тянет, удушая меня у последней линии обороны скапулярием моим, и тянет еще, наполовину раздевая сдавшегося ей парашют-мушкетера, но внезапно луч фонарика нащупал нас, раздался рев регбиста: “Эй, вы!” – притянув к нам скошенные в полупоцелуе взгляды наших сородичей, желавших стать свидетелями этим фанфарам, но языков при этом не расплетать. Слышались приглушенные стоны, возмущенные вопли, там и сям шлепки, следовавшие за попыткой какого-нибудь парняги распустить руки. От разочарованных пролетали над другими головами зажженные спички (Кто тут кидается?), девушки вставали и удалялись приводить себя в порядок, подобно оборудованию, с каким обошлись небрежно, в забитую до отказа мастерскую “Дамской комнаты”, где состязание за зеркало было своеобразным спортом, парни бросали боевые вызовы, кладя ноги на спинку стоящего впереди кресла, бились бутылки с минеральной водой, проливаясь и пуская пену по склону пола, где слюни эти высохнут, но не до конца – марсианское отдание должного темной липкости, из коей возникло человечество.

К кульминации второго фильма (профилактическое применение фонариков усилилось, однако с меньшей уверенностью в собственной действенности) возникло всеобщее устремление к ласкам крайнего сорта. Куда девалось время, никто не ведал. Профессионалы позволили себе последний заход на всё, в сжатой версии. Чарли дала мне понять, что она всё, приподняв бедра и устремив взгляд вдаль. Мы не обмолвились ни словом.

Когда по экрану поползли титры и свет ожидался с минуты на минуту, возникла всеобщая спешка к приличиям, за пуговицы и молнии хватались с лютой священной целеустремленностью, я затолкал парашют на место как раз к зажжению света.

Как мы выбрались наружу, тоже неясно: послемарсовый опыт сбивал с толку так же, как и внутримарсовый, в глазах все смазано, в ушах звенит, стопы все еще не в осязаемом мире былого. Выталкиваемые вон уверенными кличами капельдинеров-теперь-уборщиков – Доброй ночи, все на выход, на выход! – мы выплеснулись, словно отрезвленные, на широкую улицу, кроткое ночное небо наброшено на город, в каждом взгляде – невозможная обыденность. Повадки тут же преобразились, “Книга поцелуев” отставлена, более никаких сокровенностей. Под немигающим взглядом красивых зданий возобладал застегнутый на все пуговицы кодекс благочинья, и в пику ему – лишь безотлагательность, с какой прикуривали папиросы, рдеющие прощанья и намозоленная седлом походка мужчин, удалявшихся вразвалочку по-ковбойски, словно в штанах у них говяжьи отбивные.

Чарли не взяла меня за руку и не смотрела на меня. Заметила шофера, стоявшего на холостых оборотах возле банка, перешла улицу, обгоняя меня, и вытащила папиросу, выжидая, пока я открою ей дверцу.

Обратный путь до Авалона примечателен был в основном неловкостью, какую способен человек чувствовать. Чарли курила. Я понятия не имел, довольна она или нет, понятия не имел, о чем она думает, – и ни малейшего понятия, как этим понятием разжиться. Время от времени Хини поглядывал на меня в зеркало, и в обрамленном прямоугольнике то был усталый проницательный взгляд исповедника. Видал он все это и прежде, сообщали те глаза, туча его шевелюры – словно испаряющаяся мудрость. Когда мы оказались у подъездной аллеи, Чарли допрашивала карманное зеркальце и была далека от меня так же, как, воображаю я, кто угодно еще в этом мире, и истина эта делалась еще холоднее от того, что мы были вместе с ней на заднем сиденье прыгучего “форда”.

Чем ближе мы подъезжали к дому, тем острее ощущал я необходимость что-то сказать. Однако между нами ошеломительно в противовес стояла близость в “Марсе”, и не перешагнешь ее – голова кругом. Я был слишком разобщен с собой и не понимал, что́ чувствую, но частью этого чувства было изумленье, и гуляло оно во мне шипучкой по проводам удовольствия, тесно переплетаясь с муками согрешившего и предавшего.

Когда автомобиль вкатился на круг у крыльца и Чарли сунула папиросу в щель окна, я отредактировал свою долгую речь до того, что было насущнее всего: Как ты думаешь, твоя сестра Софи… но Чарли наконец повернулась ко мне, и речь мою срезали неописуемые глаза и приказ, брошенный через плечо, пока она дергала за ручку и выходила из машины:

– В следующую пятницу.

Во тьме, родной для котов и летучих мышей, мастерски беззвучно ступая по гравию, Чарли Трой обошла дом, чтобы забраться в него с тыла. Доктор открыл входную дверь и выглянул. Хини выставил руку, чтобы получить должную плату, и я осознал, что домой отправлюсь пешком. Отдал ему последние Дунины деньги, вылез из машины и предстал взору Доктора, стоявшего на верхней ступеньке.

Как приветствовать отца после дебоша с его дочкой, в учебниках не пишут. Я сымпровизировал залихватский мушкетерский салют. Доктор Трой не шевельнулся, но вперил в меня возмущенный взгляд темных глаз-бусин, а остальное предоставил выразить жестким усам – отчасти то было Ах эта девчонка, но в большей мере Ах, этот идиот?

36

– Ну?

– Ну.

– Выкладывай.

Мой подъем по лестнице разбудил его. Он оперся на локоть, чтобы поглядеть на меня, хотя комната пребывала в благословенной тьме.

– Хорошо?

– Да.

– Хорошо.

Мгновенье спустя:

– Рубашка?

Должно быть, я как-то дал понять, что она оказалась кстати.

– Так и знал. – Раздался тихий смешок, начавшийся у него в носу, но вырвавшийся из своего узилища, и вскоре он уже сотрясал Кристи грудь, его счастье за меня – белые перышки в темноте, разлетавшиеся повсюду.

Я собрался было выбраться из рубашки, но Чарли была в ней цепким запахом духов, и я остался в рубашке, лег в ней в постель.

– Софи Трой, – радостно и старательно выговорил Кристи в тростниковый сумрак. – Софи Трой. Какое красивое имя.

* * *

Чем Кристи занимался, покинув наш дом поутру, я числил в смутной категории “работа”. Он бродил по приходу с подписным листом, пытаясь обуздать оставшихся уклонистов и уладить все для гладкой работы бригад на землях, размеченных Государством. Это я знал, но когда он возвращался домой, то никаких баек не рассказывал, а если мы отправлялись вечером на велосипедах, работу изгоняли из разговоров усилия на холмистых склонах и надежда услышать легендарную музыку. Теперь, когда столбы соединили проводами и по крайней мере вид у прихода сделался электрифицированный, я понимал, что время Кристи у нас близится к концу. И был в этом кислый привкус неудачи. Водилось во мне классическое нетерпение тех юнцов, кто желает от жизни большего, не сознавая пока, что большее тем самым и создается. О том большем, чего хотел, я уже говорил, но между Кристи и Анни Муни была история разлуки, и после вечера с Чарли Трой я частично утратил уверенность, что две линии можно соединить, а любовь – постичь.

Чем Кристи на самом деле занимался в те дни, я узнаю лишь после того, как он уедет.

В чистилище, каким стало ожидание следующей пятницы, я следовал режиму духовно безответных: мало ел и удалялся на долгие, осиянные солнцем прогулки вдоль сверкавшей реки, крутя в голове доводы в защиту и входя в трудные переговоры между нравственностью и желанием. Неувязка состояла в том, что Чарли Трой не заместила в моем обожании Софи – она к Софи присоединилась.

Я решил, что влюблен в обеих.

Как-то раз к вечеру, изнуренный немыми беседами с собственными самостями, я взобрался наверх и обнаружил на постели скрипичный футляр. Моим заживавшим запястьям требовалась практика, заявил Кристи, и я знал, что это он достал мою скрипку. Я вынес ее во двор и после неизбежных мук настройки освежил в памяти что-то из рилов детства. Получалось у меня так себе, имейте в виду. Совсем так себе. Но игре моей шло на пользу, что ее никто не слышит. Связки в запястьях ныли, но ныли приятно. Пусть мелодия была простая и незамысловатая, ее б освоил и шестилетка, играть ее – словно мелодический билет в иные края. Поначалу ты всего лишь слуга со склоненным набок подбородком, подчиняешься инструменту, какой возвращает тебе лишь твои же неблагозвучия и неумелости. Смотришь на свои пальцы и изо всех сил желаешь им оказываться там, куда они не достигают из-за жесткости или медлительности, гриф скрипки слишком узок, а смычок – плод капризных измышлений. Но постепенно, так постепенно, что необходимо новое определение этого слова, рождалась музыка. Она шла сквозь тебя, и возникало, видимо, нечто подобное высвобождению, и вскоре само это высвобождение становилось целью, а повторение и ритм – страстью. И вот ты уже оказывался на чердаке детской памяти, где спрашивал: А как вон та мелодия играется? – и после уже становился тем парнягой, что сидит в саду у твоих прародителей и играет на скрипке добытую музыку, живя в страданиях собственного сердца и избегая их.

Во младенчестве игра моя взращена была отсутствием критики. Неисповедима мудрость стариков. Дуна, приходя и уходя по своим делам со скотиной, пересекал двор, изображая глухоту. Он прилежно не слышал ни ноты, и лишь когда Суся, толкая по воздуху ладонями книзу целую флотилию кур прочь с кухни, направляла его, кивнув на скрипача в саду, замирал Дуна и прислушивался на миг, после чего возвращался к своим делам. Позднее за чаем он выдавал пятизвездочный отклик одной-единственной фразой – высочайшей фахской похвалой музыканту: “Ну и слух у тебя, Ноу! Батюшки, ой да. Ну и слух!” Я поддерживал образ музыканта и отнекивался, но некая доля этого комплимента проникала в меня, а когда Дуна добавлял: “У моего отца тоже был, – а следом, откусив от намазанного маслом ломтя: – Этот дом слыхал его часто”, проникала еще глубже. Меня это грело. Но в ту пору я не придавал ему большого веса, не сознавал: можно завернуть за угол и обнаружить, что там поджидает тебя твоя жизнь, а если пройдешь мимо, она пойдет следом, похлопывая тебя по плечу.

Через Сусю меня тоже похлопали, пусть и иначе; собирая со стола посуду, бабушка одарила меня взглядом через блеснувшие очки и произнесла:

– Я получила письмо от Матери Аквины. – Подождала ответа от меня и, не получив его, добавила: – Говорит, мать твоя – в ее молитвах. – Суся знала, что достаточно сказать одно это.

В тот вечер, когда мы отправлялись в путь, Кристи сказал:

– Возьми с собой скрипку.

Я не взял. Физически не взял, во всяком случае. Но довольно близко к полуночи, когда мы стояли в многолюдных опилках “У Луни” и слушали какого-то старика, исполнявшего вечного “Лихого Падди”[118], я обнаружил, что у меня, как у охотника на мелодии, навострились уши, а в уме я славненько перебираю пальцами и вожу смычком.

Не выведывал из меня Кристи подробностей о Софи, но по тысяче морщинок на рубашке прочел о приключениях ее и сказал мне, чтоб я оставил ту рубашку себе. Осознал, что я погибаю от голода, какой не утолить ни едой, ни питьем, но, милостью Аполлона, можно сразить музыкой.

И музыки в ту весну случилось изобильно, что само по себе примечательно. В целом не бывало ни столько музыки, ни такой славы вокруг нее, какая возникнет в грядущий десяток лет. Возможно, оценить это трудно: музыка жила, но тайком. Приход современности словно бы превратил ее в пережиток, в традицию прошлого, из коего страна спешила удалиться. Но в таких местах, как Фаха и окрестности, музыка оставалась тем, что у людей имелось, она принадлежала им так же, как дождь, как терн в канавах, бедняжка она при этом или нет – никакой разницы. Музыка принадлежала этим людям – и бесплатно. В нормальные времена она частенько пряталась, ее приходилось выманивать из-под робости музыкантов под кепкою, натянутой на самые уши, и музыканты те были одновременно и могиканами, и католиками, хата-с-краю, глубоко сдержанными, избегавшими греха гордыни намеренной неброскостью. Те старые песенки, и исполняли их только для местной публики и отважных музыкальных следопытов, как мы с Кристи.

Славная погода, как говорил Дуна, одним махом все крестьянские труды побивахом. Ежегодная битва за жизнеобеспечение, ведшаяся в грязи и мокряди, в медовом солнечном свете сделалась легка, а о золотом сене, с каким будут сравнивать накошенное во все последующие годы, Сенан Хехир изрек незабываемое суждение: “Сам бы такое ел”. И вот благодаря тому, что солнце облегчило им бремя, крестьяне-музыканты впервые обнаружили, что в карманах у них битком дармового времени. В прекрасной форме отправлялись они в ночь, и плоды того – джиги вслед за медленными мелодиями и дух праздника во дни без всяких праздников.

Катясь домой от Луни, ты вез в себе сотню песен и немалую лохань жидкости, со всеми прилагающимися чувствами и мыслями. Мы выработали правило: сосредоточиваться на кручении педалей, избегать бесед и тем самым оставаться в границах, обозначенных канавами. Иногда это нам удавалось. В рыхлой парной сцепке в силу неповторимости душ один из нас уезжал вперед по дороге, но чуть погодя, осознав это, притормаживал или вовсе останавливался. Кристи продлевал эту возможность перевести дух, выдавая какую-нибудь мудрость пьяного вдрызг.

– Играли сегодня чисто, как в ректуме у епископа.

С образом этим смириться я не мог, однако нашел в себе силы кивнуть.

Где-то средь лент дороги мы оставили: “Дар на грезы, Ноу. Первое требование к святым”, “Того бармена слушать – как стихи”, “А тот, другой, ты заметил, сложен как броненосец, а смотрелся так, будто увечный” и “Бог дьявольски хитер. Надо отдать ему должное”.

* * *

В дневные часы царил в приходе дух предвкушения. Электрификация в Фахе пока не завершилась, но к тому близилась. Впервые появились фургоны электриков. Государственная политика, прежде всеобщая, перешла на личности: фургоны вкатывались во дворы, электрики входили в дома – глянуть, как проводку прокладывать, хозяйка. Местных среди электриков не было, конечно же, никого, первым в Фахе стал старый Том Лолор, человек без образования, зато с соображением, электрике он выучился древним методом личного наблюдения и выполнял задачи неофициального электрика в годы, пока стажировались стажеры, и позднее, когда они выучились первому правилу своей профессии, а именно “сейчас-не-мочь”. Прибывшие тогда электрики выучены были ослиному навыку мотать головой, глядя на предстоящую работу. Дома в Фахе по природе своей сопротивлялись новизне. Внутренние каменные стены для прокладки проводов штробить никак не удавалось, а потому приходилось развешивать их, как потроха. Провода можно было б укладывать в пластик для изоляции, но это стоило дополнительно. Электрики отточили до совершенства сокрушенный вид и выработали в себе дух превосходства, опираясь на знание, что местная диета – глотать любые жалобы, кроме на что угодно бульское. Люди приняли новости о несообразности домов своих так же, как принимали епитимью, – стоически. Холодную оценку чужаками их жилья – “Куда ведет эта дверь?”, “Этот провод надо ль сюда тянуть?” – они принимали застенчиво и все требования удовлетворяли, поскольку никто не желал опозориться, услышав, что дом его для электричества слишком замшелый.

Электрик, пришедший к моим прародителям, оказался длинной худой щепкой с туго сжатым ртом и глазами-щелками. Суся отследила его родословную. Он происходил от Пёртиллов из Тарберта, все до единого заработали себе круп, объявила она, как уж они там жили. Вел себя доходяга Пёртилл бесцеремонно. Получилось так: как только приход объявили готовым к финальному этапу, пришло время электрикам ковать железо, пока горячо, и чем больше домов они могли обеспечить проводкой, тем больше денег заработать и тем быстрее двинуться дальше. Ярко выраженная личность у каждого дома была им враг – как и личная выраженная яркость обитателей тех домов.

Электричества как такового пока не было, напомню. Включение объявят, как только по всему приходу протянут провода.

Осмысляя кособокую кухню, Пёртилл выставил кончик язык в углу рта. Потопал правой ногой по полу, словно проверяя, действительно ли плиты не прогнутся. Отправился к двери в гостиную, бабушка – следом. Простейшие вещи звучали в его устах как возмутительные:

– Вы небось и здесь свет хотите?

– Да, будьте любезны.

Язык пошевелился, голова неспешно качнулась, слов не возникло. Пусть Пёртилл в основном и безмолвствовал, по его замашкам казалось, будто он костерит ваших предков. Замечания его варьировались от Будет непросто до Только если малым чудом. Он вернулся в кухню и ощупал стену. Поглядел на временный потолок, обустроенный Дуной сорок лет назад и служивший заодно полом у меня в спальне.

– Там вам тоже свет?

– Да, будьте любезны.

Как на маленькое чудо, глянул он вверх по трапу. Его сапоги протопали там по полу и осыпали нас с Сусей пылью тех лет, когда бабушка ходила в тягости. Когда Пёртилл вернулся к нам, язык у него высунулся еще дальше, и тоном коронера он выдал безрадостный вердикт:

– Наверху оно того и гляди рухнет.

На что Суся, не моргнув глазом, ответила с полуостровной неуступчивостью керрийки:

– Свет туда проведите все равно.

Словно в сопровождении незримого помощника, Пёртилл прошелся по комнатам, считая: “Одна лампочка здесь, один выключатель здесь, одна розетка”, и прилаживал их взглядом, отчего бабушка стала тщательно приглядываться, чтобы знать наверняка, что умозрительную действительность пока не изобрели и сказанное на обозначенных местах не возникло. Одинокая лампочка – на большее ни одна комната рассчитывать не могла. Оно незачем, чтоб слишком ярко – таково было общее суждение.

– Где будет Святое Сердце?

Пёртилл возвел глаза-щелки к потолку.

– Я б туда повесил.

– Обычно Его образ у нас вот тут.

– Пусть вон там будет. Лампочка – вот здесь, у двери. Пусть смотрит на нее через комнату.

Помаргивавшие Сусины глаза юмора не узрели. Пёртилл двинулся дальше, простукал стеновые панели над кухонной дверью.

– Счетчик будет тут. Выключатель – тут. – Из-под волос у него над ухом материализовался карандаш. Нарисовал на стене “Х”. – Розетка – тут. – Еще один “Х”.

Было в повадках Пёртилла что-то безалаберное. Расположение выключателей определялось его собственным ростом и удобством. Он примерялся рукой так, чтобы выключатель оказывался удобен ему, и в том месте возникал “Х”. То, что моя бабушка существенно ниже ростом, в его расчеты не входило. Так или иначе, он оставил в приходе свой след, и многие дальнейшие годы ты забредал в кухню, видел лампочку, висевшую не по центру, выключатель находил где-то на высоте плеча или даже выше, потому что столько провода Пёртилл готов был проложить – “Можете на табуретку встать и включить, тоже удобно”, – а божки трехглазых розеток могли обнаружиться где угодно. Полочка для чайника сразу следом за розеткой посреди ничейных просторов стены – обычное дело, и обычное дело, что полки эти мастерить приходилось наскоро, а потому не тронуты они были плотницкой рукой, разнообразно и изобретательно подперты, привязаны, приклеены или подвешены на каменных стенах, сохранявших последнее достоинство и не позволявших ничего в себя ввинчивать.

Из предположения, что домохозяева наверняка пожелают чваниться тем, что живут по-современному, розетки размещали на самом видном месте, и этот подход в домах таких вот удалых хозяев вскоре породил в Фахе предупреждение: Осторожно, провод; комнаты приобрели вид престарелого пациента, смирившегося со своими трубками, но премного довольного тем, как с ними выглядит. К тому времени, когда у Бурка и Клохасси начали торговать удлинителями, одинокая розетка в кухне сделалась своего рода импровизированной электростанцией, мужчины подтвердили стереотип о себе: втыкать что бы то ни было в отверстия – их любимое занятие, один удлинитель втыкался в другой, тот – в третий, пробки вышибало повсеместно, и призывать Пёртилла уже было поздно.

Расставив “Х” по всем комнатам в доме, он замер посреди кухни и произвел подсчет:

– Семь да три – десять, да два – двенадцать, да…

И тут вернулся Дуна с Джо. На нем были костюмные брюки и резиновые сапоги, по причине жары сверху отвернутые, рукава рубашки закатаны. Круглое лицо его пунцовело, глаза сияли.

– Это мистер Пёртилл, он…

– Я потерял цифру, – сказал Пёртилл и принялся заново складывать в столбик, приблизительно тыкая пальцем в незримые лампочки и розетки и расставляя в умозрительной сводке соответствующие галочки.

Дуна лишь улыбнулся ему. Предоставил электрику заниматься своим делом, а сам потрепал Джо по голове. Голова Джо умудрялась всегда оказываться под рукой. Никогда не приходилось Дуне глядеть вниз, он просто опускал руку – и голова оказывалась под нею. Такая у них была договоренность, и в тот раз получилось так, будто они сообщники, будто заранее договорились насчет этой сцены, прикинули, как она будет складываться, и рука словно говорила: Погоди, погоди чуток, Джо, и все это время дедово лицо сияло так, будто счастливей он и быть не мог, будто Пёртилл – самолично Папа Римский, зашедший в гости.

– Задачка непростая, – объявил Пёртилл. Глаза его поведали досадную историю. Слишком тощ он был, чтоб подкрепить ее, но если судить по его позе – он слегка отклонялся назад, – вперед он, возможно, не подастся, и в равновесии этом существовала вероятность, что дом моих прародителей чересчур противен современности. – Как есть непростая, – согласился он с самим собой.

Кухонное окно пылало послеполуденным светом, качался и постукивал в древесной глотке напольных часов маятник.

– Могут возникнуть и непредвиденные расходы к тому же, – произнес Пёртилл, а затем, наперекор определению слова “непредвиденные”, добавил: – Но это как обычно.

В задумчивых лунах круглых очков помаргивали Сусины глаза.

– Но можно и все равно начать, – продолжил Пёртилл и шагнул было, чтобы пройти мимо деда, но тот остановил его короткой простой репликой:

– Незачем.

Пёртилл прибегнул к тону, какой приберегал для бестолковых.

– Я не сегодня приступлю, сможете пройтись по списку. – Немедленного ответа не последовало, и он уточнил еще раз: – Пошел я. Когда вернусь – не знаю.

– Здо́рово, – сказал Дуна, продолжая сиять, словно услышал добрую весть, словно переполнен он ими уже некоторое время, поделился этими новостями с Джо и все это время ждал, когда уже наконец, без всякой злобы и желчи, зато с неким блаженством свободного падения сможет он закрыть за будущим дверь и сказать: – Нам не надо.

37

Дискуссия о будущем завершилась без всяких дальнейших прений, и вскоре Пёртилл удалился, оставив на стенах свои “Х”, где они постепенно поблекли. Но никаких споров между Сусей и Дуной я не помню. Возможно, таково слабое место в этом моем жалком акте воскрешенья – или моя тогдашняя глухота и слепота ко всему, кроме свиданья моего в “Марсе” в грядущую пятницу.

Вообразите мое состояние в предшествовавшие дни. Добавьте что-то от Холи Райана, который в свои пятьдесят два уверовал, будто члены его спеклись от ржавчины, а смазку, чтоб разлепить их, не изобрели, – пока не встретил он Мари Костелло. И добавьте еще чуточку Джека Дунна, обнаружившего в мироздании выпуклый парадокс: при ближайшем рассмотрении того, что он сильнее всего не любил в жене своей Шиле, пока она была жива, ему стало не хватать острее всего, стоило ей помереть.

А поверх всего этого – чистейшей воды священная красота Софи Трой.

В тот пятничный вечер я вновь прошел по аллее, и, кажется, окончательный довод в мою защиту сложился такой: я заберу Чарли в кино, однако увижу Софи, когда та спустится определить личность гостя, и, подобно персонажам фильмов, чьи реплики вырезают, пусть заявлю я о себе глазами.

Таксомотор вкатился по аллее, Хини остался верен букве договора найма и не подобрал не платящего пассажира, а также, еще раз отдавая должное кодексу извозчиков, показал, что никак не учитывает услады прошлой недели. Все было сказано облаком поднятой пыли. Хини подъехал к подножью лестницы и, как прежде, встал на холостых оборотах, выкрутив окно вниз и выставив локоть столь характерно, что Маккарти следовало бы учесть это положение руки, когда Хини укладывали в гроб. Тучу шевелюры своей Хини в мою сторону не повернул, а я в ответ по-хозяйски быстро и уверенно поднялся по ступенькам, с выдуманным ощущением права на это, кое тут же не оправдал, нажав, как чужак, на ручку двери и следом чрезмерно громко постучав дверным молотком.

Мимолетно подумал я, что дверь откроет Доктор, тут же – что откроет ее с дробовиком в руках. Приемная была цитаделью, но вдобавок имела репутацию гибельного места. Подцепил в приемной небось – такова была одна из общепринятых фахских премудростей, проистекавшая из чудно́й ереси, что люди оставляли там свои немощи, будто старые тряпки, и всяк, кто потом поступал в приемную, мог их подобрать. Было в Фахе много и таких, кого в приемной видели в последний раз. Она поехала в приемную – катастрофическое объявление, означавшее, что довольно скоро церковному хору предстоит приготовиться к похоронам.

Дверь открыла Софи.

Все во мне пало на колени. Все во мне поклонилось. В часовне моего “я” зажглись все свечи.

Когда Софи Трой открыла дверь, я утратил дар речи, я всего себя утратил, и вместо того, чтобы пасть на колени и поклониться, вместо оперных жестов, свойственных пылким влюбленным, вместо глянцевоокой поэзии я замер на верхней ступеньке в трубадурской своей рубашке и произнес последнее из того, что хотел бы:

– Я к Чарли.

Легкая морщинка пролегла по ее серьезному лбу, и дверь она держала полуоткрытой.

– Она звала меня. Неделю назад.

Дверь это не открыло. Еще миг Софи прилаживала эту новость к знанию, уже полученному от Чарли, – это очередное подтверждение захватывающей дух, несусветной бесшабашности сестры, которую, к досаде своей, она в равной мере порицала и обожала.

– Зайди-ка.

Я вступил в мебельный хаос вестибюля, где теннисная сетка по-прежнему отчасти служила дверным ковриком, отчасти обитала на лавке, делаясь все путанее и от времени, а также от того, что хранили ее в шкафу вместе с сетками для ягодных кустов, и от физической близости и сходства натур они поженились. Чтобы не выдать себя, я обращался со всем в Авалоне так, будто это в порядке вещей, и встал на сетку; ее ячейки приняли в себя мои пятки.

– Сюда.

Софи показала на гостиную. Уже подобрала книгу, отложенную, чтобы открыть дверь, и интересовала Софи в первую очередь книга.

Хотел бы я думать, что собрался тогда сказать: Можно с вами поговорить?

Но нет, не собрался, потому что, когда я входил в гостиную, она произнесла:

– Это Дюк, – и встала чуть в стороне, взгляд ее – не то чтобы озорство, но игра, и, вероятно, вся история ее отношений с сестрицей-сорвиголовой.

Времени осмыслять это не было, я оказался лицом к лицу с целой Америкой зубов, от-берега-к-берегу и от-моря-до-яркого-моря[119], и воздействовали они так, что хотелось держать свой рот закрытым и полуостровную свою линию берега не обнажать.

– Простите. Вы кто?

Дюк был широк, мясист и дружелюбен, открыт. Умищем не перегружен, как говорили в Фахе. С копной черных кудрей и розовыми губками бантиком. Глаза – полированные пуговицы, как у человека, для кого в мире все происходит по плану. Костюм темно-синь, галстук багрян, ботинки буры, а все вместе – ансамбль взрослости, какая смотрелась не только гораздо старше, но и вообще недосягаемо для меня.

– Ноу.

– Но – что? А звать-то вас как?

– Меня зовут Ноу – от “Ноэл”.

– Как поживаете? – Он потряс мне руку, словно мы с ним деловые партнеры.

Софи все еще стояла у двери, не в силах отстраниться от происходящей катастрофы. К неразберихе, какую представляла собой любовная жизнь сестры, у Софи был отстраненный научный интерес, и она еще на миг продлила паузу, заложив пальцем книгу.

– Вы здесь к кому?

Ответы тут могли быть спорые, ловкие и остроумные. Я не знал ни одного.

– Он ко мне, – сказала Ронни.

Имелась в ней спасательская сноровка, к коей часто прибегали, как осознал я в тот миг. Ронни возникла в комнате так, как, наверное, возникает удача. Я никаких слов найти не смог. Во лжи ее никто, разумеется, не заподозрил – из-за вескости ее персоны и общего вида взрослой ответственности. Не только хозяйство держала она на плаву, но и весь мир – вот о чем подумал я. Она со всем управлялась – с отцом, с пациентами, с домом, с одной необузданной сестрой и с одной святой. Очевидной красавицей, подобно сестрам, не была, однако имелось в ней своего рода устойчивое и несомненное изящество, а также меланхолия, кою именуют мудростью.

– Привет.

– Превосходно, – проговорил Дюк. Все всегда складывалось легко и просто. Он засветил немножко Америки.

– Выздоровел? – спросила Ронни.

– Почти, – отозвался я, но вопрос был адресован Дюку.

– Не мог больше ждать, – ответил он и вскинул брови – ой-ёй! – словно ляпнул что-то грубое, и, вероятно, так оно и было, но среди нас, приятелей, это пустяки.

– Индюк? – По лестнице дробно застучали каблучки Чарли.

Заслышав свое прозвище, Дюк хихикнул.

Софи сверкнула на меня очами, чтоб я не предал ни ту ни другую ее сестру. Тут вошла Чарли, и я оказался в одной комнате со всеми тремя сестрами Трой и предельно далеко от собственной жизни.

– Ой, привет, – произнесла Чарли. Мы за секунду обменялись взглядами, курс обмена явно не в мою пользу, я остался, в общем, на бобах. – Прохлаждаться некогда, опоздаем, не рассиживайся, поехали, Индюк.

Он щелкнул пальцами на обеих руках и двинулся к ней.

– Рад познакомиться, Ниалл, – сказал он походя, никто из нас его не поправил, и они выплыли за дверь, словно сказочные созданья из другого мира.

(Через три года они поженятся, июньским днем, какой разочарует Фаху, поскольку предвкушение, зародившееся после первого объявления о помолвке – Почтеннейший доктор Джек Трой из Авалон-хауса рад объявить, – быстро убила весть о том, что свадьба состоится вне прихода. Но сперва в Фахе возникла лихорадка планирования. Газете с объявлением еще и дня не исполнилось, а миссис Куилли с места в карьер понесла свое грузное гузно в город к цветочнику. В автобусе ей четырежды удалось ввернуть в разговор светскую свадьбу. У цветочника она подпустила знатную лимерикскую семью и добавила вдогонку кивок, чтобы всем этим объяснить, до чего красиво все нужно будет устроить. Шли разговоры о брачных обетах, о Епископе и о Генделе, хор мобилизовали и перевели в режим удвоенных вечерних смен – и все это, пока Дилли Уолш, постоянно пытавшаяся увернуться от благословения собственной плодовитости, две недели спустя не вышла из приемной и не нанесла публике смертоносный удар из трех слов: “Не тут будет”. В день события, дабы не потерять лицо, миссис Куилли цветы не отменила. Фахское решение воплотилось в цветочной арке – во всяком случае, по названию, – возведенной у выезда с аллеи Авалона, и хор исполнил под дождем Генделя, когда в наемном темно-зеленом “райли”[120] с салоном, обитым бисквитной кожей, Хини, целиком облаченный в свадебный наряд, включая бутоньерку и всякое прочее, в комической шоферской кепке поверх тучи, вывез Доктора и невесту из ворот и направился к Лимерику, Чарли изобразила неспешное помахивание Королевы, какое отчасти было приветствием свите, а отчасти прощанием и вдохновило Джона П. на его бессмертное замечание: “Чисто породистая она”, а у Доктора, говорят, в усах мелькала тень улыбки – возможно, оттого, что он прозревал окончанье всему этому, и через два часа в редемптористской церкви Горы Святого Альфонса он его еще и услышал, когда мистер Дюк Харт шагнул вперед, взял невесту за руку и сказал: “Я беру тебя, Шарлотта”, и на том не стало больше Чарли Трой.)

– Ужасная она, – проговорила Софи. – Ужасная, ужасная, ужасная. – Вердикт вынесен, после чего она развернулась и вместе с книгой вышла вон из гостиной.

– Извини, – сказала Ронни.

– Нет. Все в порядке. Это моя оплошность. Я неверно понял.

Она улыбнулась – тому, как Чарли вечно всё прощали. Улыбка сотворила с ее лицом то же, что май – с садом.

– Поможешь мне теннисную сетку натянуть?

Через час, после продолжительных вытягиваний, распутываний и последующих вытягиваний, одного винта, сорванного при натяжении, одного падения, смеха и соглашения между Ронни и мной объявить эталоном натяжки сетку с непоправимым прогибом посередине, я прошел по аллее во всепроникающем вечернем свете, теперь без сомнения зная две вещи. В “Марс” я больше ни ногой. Гибель моя необратима: я влюблен во всех трех сестер Трой.

38

Может, в ту пору я этого не понимал, почти наверняка не понимал. Не понимал, что бывают в жизни времена, которые проходят, но не теряют блеска, а значит, никогда не умирают, и свет их по-прежнему в тебе. От судорожного сердца многочисленны утешенья. Среди них – способность улавливать музыку обыденности и быть чутким ко всему, что блестит, волнуется, трепещет. Шагая по аллее от Авалона мимо великих деревьев, облаченных в листву, с кронами, наполненными птичьим пением, я не печалился. Ощущал, что не пленен, а освобожден. Открылась дверь, и мир стал громаднее, полнее, разнообразнее, сложнее и богаче того, каким был, когда я только шел к этому дому. А еще я обрел первое понимание того, что, вопреки науке, сердце расширяется больше, чем сокращается.

Кое-что происходило еще и из-за сдвига, случившегося у меня внутри. Я понял, что ни на Софи, ни на Чарли, ни на Ронни жениться не выйдет, зато можно любить их все равно и быть в таинстве этом счастливым.

Все это к тому, что я отправился мимо канав, замечая, как костяшки на кулаках терновников облекаются цветками, и вошел в деревню легким шагом человека с открытым сердцем.

Тогдашние вечера нисходили подобно расшитым покровам, теплые и синие, прежде чем проступали звезды, живое воплощение тихого, уступчивого уюта, который есть в слове май. Произнеси его – и услышишь звук, с каким нисходит вечер над Фахой и над прилежащими полями, где стоят коровы, а за улицей река облачается в темно-синие небеса, словно в любимую шаль. Май. Звук обертывающий. Звук, в котором слышится “мама”.

Церковная улица была неподвижна, словно картина. Пес Райана лежал возле Райанова дома, автомобиль Бурка стоял возле Буркова дома, Клохасси – возле Клохасси, возле Доланова – два трактора, слишком рано пока для основной клиентуры, какая выжимает из добавки дневного света все до капли, не приезжает, пока не смеркнется. У растрескавшегося склона погоста Святая Цецелия держала двери свои закрытыми, но лампада горела. В те времена двери закрывали, но никогда не запирали. У церкви была неприкосновенность, и ризничий Том Джойс сдался наивному или же святому правилу Отца Коффи никогда не поворачивать ключ (и не говорить Отцу Тому). Грех занят делом во всякий час, таково было жутковатое присловье Отца Коффи. Чтоб участвовать в борьбе на равных, у матери церкви должно быть так же.

Из-за чувств зажженных и чар мая, из-за все той же беспомощной тяги сделать так, чтобы сложился правильно сюжет, какой будет сопровождать меня все дни мои, вести меня сквозь все не обозначенные в сценарии смятенья, радости и промахи, из каких состоит проживаемая жизнь, я остановился у двери Аптеки.

Когда летишь в трех дюймах над землей, то рытвин не замечаешь. Я постучал в дверь уверенными костяшками нунция. Пес Райана поднял голову поглядеть, не случится ли пения.

Речи я никакой не заготовил. Во мне было свеченье. Сойдет для начала, а остальное воспоследует.

Из сумерек лавки появилась лампа. Йельский замок повернулся, дверь отворилась.

На меня смотрел доктор Трой. Был он человеком немногих выражений лица. Их у него имелось, может, штук пять, и все двоюродные друг другу, и все обусловлены усами и бровями. В глазах усталости больше, чем в любых других, какие доводилось мне видеть. Глубокие, маленькие и неподвижные, словно скорее не для того, чтобы смотреть вовне, а чтобы смотреть внутрь, то, что он наблюдал снаружи, стремительно укладывалось в общую и постоянно расширяющуюся категорию под названием “человечество”. Держа дверь открытой, он глазами вопрошал: Ты? – и усы его говорили то же самое или что похуже. Доктор Трой не двигался. Как и Софи чуть раньше, держал дверь распахнутой, и у меня повторно возникло ощущение Рубикона.

– Мисс Муни пригласила меня зайти.

– Мисс Муни?

– Миссис Гаффни. Велела зайти.

Усы что-то на это ответили. Такое и не повторишь. Доктор, скорее всего, припоминал, как и когда видел меня, как я ускользал после вечера с его дочерью, добавлял это к тому идиоту, что нырнул головой вниз с трапа, к тому бродяге, что три дня топтался у его ворот, и несчастному олуху, пытавшемуся удержать электрический столб, – и застрял между клеклой жалостью ко мне и порывом врезать мне по физиономии.

– Она велела тебе зайти?

– Да.

– Когда?

– Когда я заходил последний раз.

– Ты?..

– Я ее друг.

Доктор Трой не шелохнулся. Глаза его не оставляли моих. Он применил еще одно выражение лица: язык подпер изнутри щеку. Затем он открыл дверь шире.

– Спасибо.

Дверь он запер изнутри, мы прошли лавку насквозь, и в дверях перед гостиной он произнес:

– Она там.

Доктор Трой стоял у подножия лестницы в сером костюме и жилетке, выдавая наружу не более, чем в любой иной раз, но тем не менее меняя собою пространство. Я поглядел на него. Он в ответ не выказал ничего, кроме горестной серьезности, и я прошел мимо него вверх по лестнице, с каждой ступенькой ощущая гнет ужаса.

Дверь в спальню Доктор оставил открытой. Анни сидела в постели, откинувшись на подушки, руки плашмя покоились на покрывале, волосы распущены. От боли глаза ее блестели. Когда она увидела меня, те же скобки поджатой улыбки возникли у ее рта, и я понял то, что знал, не сознавая, с самого начала.

– Ему говорить нельзя, – произнесла она.

39

В тот вечер я отправился в церковь. Не стесняюсь признаться в этом. Отчаяние задает свои правила, и мне там бывать доводилось.

После того как мама упала последний раз, жила она между креслом и кроватью. Не жаловалась. И от этого все делалось даже хуже, страдание ее было очевидным и лютым, и примирить одно с другим я не мог. Она утратила внутренний ватерпас, мир сделался неуравновешенным. Вставая, она ощущала, будто падает. Описывала, как это тревожит, но не расстроенно, а так, как будто просто что-то с нею происходящее, и полагала, что если некоторое время не вставать, то мир выровняется. Мать Аквина прислала открытки с Бернадеттой и святой Терезой Авильской, мама держала их у постели.

Тремор, появившийся у мамы в руках, она скрывала, перебирая четки. Нащупывала их на одеяле и крутила в пальцах, пока я рассказывал о том, как прошел день в школе. К чашке, пока я не уходил из ее спальни, не прикасалась. Однажды я вошел, когда она спала, и из-под подушки у нее виднелись листки. Блокнот белой бумаги из отцовской конторы, где страница за страницей шли мамины подписи. Да вот только не ее они были. Почерк пьяный, буквы перли друг на дружку, друг в дружку. Всякий раз, как выводила она свою подпись, получалось все менее и менее узнаваемо для нее самой. Она пробовала разные перья, пробовала двумя руками – одной держа другую, пробовала каждую букву по отдельности, с бесконечной медлительностью посреди зимнего вечера, пробовала изо всех сил удержать на ногах собственное самоопределение, но подпись все рушилась и рушилась, и в последних попытках виделся уже птичий почерк. Ей было слишком неловко за это, и она не заикалась об этом, молчал и я, молчал и отец.

Но вскоре тряску у нее в руках выдали пуговицы. Она не способна была одеться. Настал день, когда мы с отцом снесли ее вниз по лестнице, чтобы отвезти в город к специалисту. Ее тело словно распадалось на части. Казалось, лишь гарус платья удерживает это тело как единое целое. Голова откинулась. Настал и день, когда стали проседать ее слова, и она, услышав их, смотрелась растерянной, словно спрашивала: Кто же это так разговаривает? А когда это произошло вновь, она посмотрела вниз, в пространство, куда выпали те слова, словно чтоб разглядеть их изувеченные черты и понять, что́ она делает неправильно.

И вот так, постепенно, я понял, что устройства внутри моей матери одно за другим отказывают. Она уходила в неподвижное безмолвное место, неизменными оставались лишь ее глаза. В них была влага, она подтекала в уголках, и я иногда промокал ее, а иногда не желал привлекать к этому внимания и делал вид, будто сижу я возле мамы, а ее лицо не плачет.

Так же, как пришла болезнь, так же, думал я, может она и уйти. Таинство – всё. То, чем я занимался в ту пору, делает, думаю, любой мальчик, у которого умирает мать, – я торговался с Богом. Начал произносить все молитвы, какие знал. Когда никакой разницы от них не возникло, я поискал другие, словно существовала комбинация, которую нужно подобрать. Я молился по ночам и утром, когда заглядывал к маме перед школой, чтобы проверить, поменялось ли что-то. На тот случай, если расстояние между небесами и землей велико и молитвам нужно время, чтобы добраться наверх, и время, чтобы благословение прибыло, проверял я и когда возвращался из школы.

Однажды, сидя возле матери, глядя, как тихонько плачут ее глаза, я осознал, что потребуется нечто посильнее молитв.

– Я знаю, что ты меня слышишь, мам.

Глаза у нее были светлые сине-зеленые, а в них – взгляд принятия, какого не видел я больше ни у кого и никогда в этом мире. Она была там – вот что поражало. Отыскивалась в узилище собственного тела, думала и чувствовала – и никак более не могла выразить это вовне, лишь постоянно изливаться через глаза. И никак не мог я помочь ей.

Возможно, есть сыновья, способные держаться лучше, чем я. Было в моей жизни много страдания, но ни одно не сравнится с тем.

– Я стану священником, – сказал я.

Она закрыла глаза. Просто закрыла на секунду или две, а затем открыла. Но этого было достаточно. Я почувствовал, что расстояние между небесами и землей, возможно, не так велико, что мое обещание услышали и мамины страдания завершатся.

Когда она умерла, я не успел доучиться первый год в семинарии.

* * *

В тот вечер я отправился в Святую Цецелию не для того, чтобы молиться за выздоровление Анни Муни. Я знал, что она не выздоровеет, и доктор Трой это знал, и сама она. Я отправился туда, потому что горю нужен дом, нужно место, где уравновеситься, иначе обоймут тебя черные крылья и упадешь на дорогу. Я отправился в Святую Цецелию, потому что, когда сталкиваешься со страданием, вынужден торговаться.

Я зажег все свечи, какие лежали на металлической плите перед статуей святого Франциска. Монет у меня не было, зато была десятишиллинговая купюра, повторно выданная Дуной для “Марса”, и я сунул ее, затем склонил колени на самой дальней от алтаря скамье и вознес взгляд.

– Вот он я.

40

Когда пришло время, Софи Трой покинула Фаху, занялась медициной и обходным путем, сперва став медсестрой, через тринадцать лет наконец сделалась дипломированным врачом в Англии, а затем вскоре отправилась в Африку и вышла замуж за французского медика, с которым там познакомилась; далее я потерял ее след.

С Ронни у нас состоялось немало бесед; собеседника легче мне за всю жизнь не попадалось никогда, и мы несколько раз ездили вместе на море, а разок даже скатались на поезде, и я любил в ней то, что можно назвать душой, – та была нежной, и мудрой, и отзывчивой, и снисходительной, и вряд ли доводилось мне знаться с кем-то столь же честным и добрым. Но любви у нее ко мне не было, и не могла она притворяться в этом. Когда ум у Доктора начал сбоить, Ронни взяла его под опеку, она заботилась о нем в доме, приходившем в упадок, пока отец не умер, на похороны явились все семь приходов; чтобы хватало на жизнь, она продала дом и переехала в город, но к тому времени я уже убрался из Фахи, и мы больше не виделись.

* * *

В последовавшие дни, по-прежнему яркие, синие и пока без намеков на возвращение облаков, я зашел в Аптеку повидаться с Анни Муни. Обитатели Фахи привыкли изобретательно выживать, а потому, узнав, что их аптекарше нездоровится, справились с этой незадачей они трехсторонне. Миссис Куилли обслуживала обычных покупателей, а когда ей было некогда, действовало самообслуживание в кредит под честное слово, а раз в день, заехав проведать пациентку, доктор Трой самолично подбирал препараты под рецепты и оставлял их для самовывоза. К постели Анни была прикована не все время. То ли от лекарств, то ли из упрямства она собирала волю в кулак, облачалась и через силу выходила в гостиную или в Аптеку, а когда спрашивали о ее здоровье, улыбалась, мягко кривясь, и говорила, что оправляется. Фахе о масштабах того, от чего она оправлялась, не сообщали. Знали только Доктор, Отец Коффи и, к счастью или на беду, я. Анни была из тех, кто верит в знаки, сказала она Отцу Коффи, когда тот спросил, зачем я здесь. Ему хватило милосердия не спорить с тем, что старше самого Христа, он вспомнил сообщение ризничего о том, что в церкви зажглись все свечи, и обратил ко мне пылавшие щеки, высматривая во мне выраженное свидетельство. Я ничего не понял, но и опровергать не стал. Невысказанное согласие, рожденное близостью к страданию, означало, что мы трое – врач, священник и я – поддерживаем заговор молчания. Рак тогда был словом не столь расхожим, как сейчас. Возникала у человека жалоба, затем жалоба тревожная, следом серьезная, далее – очень серьезная, все старались не называть это, чтобы хоть как-то лишить его силы, но оно словно бы неизбежно катилось под уклон. Анни побывала в больнице, прошла проверку, сообщившую ей то, что она знала и так. Решила не оставаться в учреждении и вернуться умирать в собственный дом в Фахе.

Природа ее хвори была вкрадчивой и всепроникающей. Анни пронзали ножи боли то в спине, то в бедрах, то в суставах. У нее случались неукротимые припадки бурой тошноты, что возникала невесть откуда, о ней узнавали по тому, как Анни прижимала руку к животу, словно чтоб успокоить происходившее там или удержать то, что, казалось, катится против ее воли. Аппетит ее покинул ради кого-то другого. О том, что пришло время чая, она узнавала, когда я ей об этом сообщал, а разок даже пошутила похоронно: “Не помню, как правильно: накормить или уморить умирающего?” Анни тихонько посмеивалась, как ей это было свойственно, – и глаза ее, я уже говорил о ее глазах, не могу я передать это зримо: они смотрели на тебя, и ты чувствовал, что тебя видят. Понимаю, это, наверное, звучит глупо, но нет, вовсе не глупо это.

Что же я делал там в те дни? По правде сказать, не знаю толком, мне просто надо было там оставаться. У всех нас есть свои причины, в основном подспудные, попытаться сделать хоть что-то. Я не вычислял и не рассчитывал. Просто уходил из дома поутру, отправлялся в Фаху, мимо меня в завоевательской пыли проносились фургоны с бригадами электриков, коровы подпускали к кромке своего самозабвения мысль о том, что их водопои пересыхают. В глазах миссис Куилли я располагал допуском почти священника – ну или священника приостановленного. Она считала меня заместителем Отца Коффи, кем считала себя по отношению к миссис Гаффни, и вопросов не задавала, когда я проходил Аптеку насквозь и поднимался по лестнице. В первый раз Анни мгновенно освободила меня от неловкости милостивым взглядом и добродушнейшей фразой: “Я рада, что ты пришел”.

Почему так оно должно было выйти, сказать труднее. Кое-что увязать можно лишь невесть как – точнее выразиться не удастся.

Я заваривал чай, жарил тосты, ела она по-птичьи, самую малость. Я помогал ей перебираться из постели в кресло, когда с несправедливостью, за какую Бог обязан ответить, кости у Анни болели от ничегонеделания. Иногда она могла говорить, иногда нет. На третий день у нас сложились правила взаимодействия, когда одиночным кивком она разрешала мне помочь ей, а когда нет. К концу первой недели правила те, как оказалось, писаны были по воде, и кивала она все чаще, осознавая, что в последних наших поступках требуется от нас нескончаемое смирение. В те мгновения, когда я обнимал худобу ее – ощущая, скажем, прохладный, легко сминаемый креп ее кожи, стараясь разместиться поближе, чтобы тело мое обеспечивало ей поддержку, но в то же время не подчеркивая кукольную ее немощь, – казалось, что в тех комнатах с высокими окнами над Аптекой на Церковной улице в Фахе находились мы в оголенном сердце одной из основ человечности.

Силою парадоксального гения, что питает духом своим ремесло заботы, унижение, стыд и неловкость физической немощи она переживала легче, поскольку я был посторонний.

Я отвечал на вопросы Анни о том, как проходит снаружи день, о том, где сейчас бригады электриков, и обо мне самом, и с последним до меня дошло, что лишь когда кто-то спрашивает тебя о тебе, существуешь ты в четвертом измерении – в повести. Ничем из этого не желаю я показать, что оказал ей больше помощи, чем мог кто угодно еще на моем месте. Я знаю, это так. Знаю, что меня ежедневно все сильнее опаляло ужасным знанием: я не в силах помочь ей по-настоящему, она так же медленно умирает, как умирает большинство людей, минута за минутой, день ото дня.

Вскоре, конечно, Фаха все узнала, узнали Суся с Дуной, а следом, наверное, и Кристи. Я ему не говорил, но он болтался по всему приходу достаточно, а к тому времени новость уже витала в воздухе. Как-то раз вечером после ужина в саду он спросил у Суси, правда ли это, она подтвердила и запутала ситуацию одним махом.

– Да, правда, спроси у Ноу, он ее навещает что ни день.

Лицо его в тот миг не по силам было б написать даже голландским мастерам. Ни слова не произнес он до тех пор, пока не оказались мы на велосипедах за пределами нашей округи в ночных поисках музыки. Он ввел вопрос кратко:

– Анни?

Заявил о себе подъем холма, мы спешились, велосипеды защелкали, Кристи, сопя, переводил дух – вот и все звуки. Луны не было, урчавшая тьма окрестных глухоманей – разбросанные одеяла великана. Электричество надвигалось, но еще не было включено, сельские дома и все присутствие человеческое стерты в ночи.

– Не говорил мне?

– Она просила.

Я знал, что его это ранит. Знал, что слишком уж велико в нем сердце, чтоб не пронзило его, однако Кристи выказал это, лишь чуть двинув ртом и огладив бороду, потому что желал подобраться к кое-чему поважней.

– Насколько больна?

– Доктор Трой сказал, недолго осталось. – Вид Кристи говорил, что такого не может быть, и я добавил: – Она умирает.

В тот миг, когда произносишь эти слова вслух, они обретают действительность. До этого можно их думать, можно сознавать медицинский факт, оставаться ясным, честным и рациональным, но из-за некого благого извива в природе нашей что-то в человеке продолжает держаться за возможность надежды. Что-то в человеке напитано знанием: маловероятная история любого из нас, где угодно, рождает единую истину – всяко бывает. Но когда произносишь вслух Она умирает, слова становятся чем-то твердым и холодным, не подлежащим обсуждению, и это обрушило стены самости в Кристи, он встал посреди дороги, я встал рядом, и затем, словно воздух вышел из обеих покрышек, он отвел велосипед к обочине, уложил его там и привалился к обломку изгороди. Я подъехал к нему.

Мы стояли, молчаливые и маленькие, в безбрежности сумрака.

И такова, как говорится, была та ночь.

* * *

В последовавшие дни Кристи замкнулся в себе. Утратил какую-то часть жизни внутри, и некоторое время я думал, что она покидает его с той же прытью, с какой покидает она Анни. Он знал: я продолжаю ее навещать, но ни о чем не расспрашивал. И все же я чувствовал на себе ответственность моста – соединять берега. Знал, что, спроси я Анни, можно ли Кристи ее проведать, она откажется наотрез. Вопреки разрушениям, очевидным в ней ранними утрами, она не теряла своего женского права выбирать, как выглядеть для внешнего мира, и сберегала остатки достоинства, что не предполагало гостеприимства к посетителям. “Ну и пугало же я”, – приговаривала она – без всякого восклицательного знака, однако со смесью благоговения и отвращения и с изумленной улыбкой свидетельницы себя самой. Натягивала рукава кофты пониже на худобу запястий, чтобы скрыть это напоминание от самой себя. Нет, я знал, что она не пожелает здесь Кристи, а потому и не давил на нее.

Когда не сидел в Аптеке, я играл на скрипке кукушкам в саду. Они вновь прилетели из Африки, и возвращению их так обрадовались старики, что понял я эту радость, лишь когда сам достиг этого возраста: то был сигнал, что ты пережил еще одну зиму. В зове кукушки встроена была простая радость бытия, и поскольку птица эта незрима, а песенка ее из двух нот неслась с вершин деревьев, казался тот зов телеграфом самой природы. “Задался кукухам год” – такова была крылатая фраза Мика Вьюрка, чья фамилия, как у близкого родственника, сообщала его мнению влиятельности.

Если б годом раньше кто-то предсказал весну и лето несравненной солнечности, люди сказали бы, что отдали б за это свою правую руку. (Тим Келли ребенка малого отдал бы.) Но из-за ущербности сотворенного даже рай сделался однообразным, и вскоре жара как диковина исчерпала себя. В приходе возникло новое поветрие сахарских жалоб, и в лавке у Клохасси Мари Мулви предложила Господу подправить Его работу: “Пусть бы забрал солнце на пару деньков к тем, кому оно потребно, а потом привел обратно”.

В порядке пасторского долга Отец Коффи навещал Анни по нескольку раз в неделю. Она, как и все прочие, прилежно посещала службы, однако религию держала в себе крепко запрятанной и внятно дала понять, что ничьих молитв за себя не желает. Никаких посетителей из Легиона[121], никаких розариев, никаких священных свечек. “Люди умирают, я умираю” – таков был ее тезис философии жизни, лаконичный и личный, и надо отдать должное Отцу Коффи, он никаких подковерных игр, чтобы обойти это, не устраивал. Наносил свой визит – “Как мы сегодня, Анни?” – “Все еще умираю, Отче, а вы как?” Садился выпить чаю с печеньем, смахивал тылом ладони крошки со штанин и рассказывал ей о других прихожанах, кого навещал, и тем держал ее в курсе окрестных недугов, в основном давнишних, о каких ей было известно по аптечным делам ее. Вот это осведомление – его способ сказать Вы все еще среди нас, и она это понимала, сдается мне, и слушала, и время от времени, если одолевал ее внезапный сон от лекарств или утомления, он приостанавливал новости и ждал, а когда она, вздрогнув, возвращалась, он без лишних слов продолжал и в том был воплощением христианина.

Меня обо мне он не расспрашивал и о состоянии моей души отчета не требовал. У алтарной ограды я пред ним более не возникал. Однако, пожив в этом приходе, Отец Коффи постиг мудрость, какой располагают немногие священники, а именно: оставь в покое.

Доктор Трой, разумеется, заходил ежедневно. Смотрел на меня так, будто я кресло не в той комнате. Когда он появлялся, я выходил, а затем, удаляясь, Доктор одарял меня в коридоре все тем же взглядом. Вид у него был всеведущий и всесудящий, как у Бога из Ветхого Завета. Закон сохранения сокровенного о пациентах под усами придавал Доктору ледяной вид. Я не обращал внимания. Ценил то, что он пристально следит за Анни, и, если честно, пугался, пугался, когда она повертывалась, когда голова ее запрокидывалась во внезапном сне или когда боль шла в обход лекарственных кордонов и до прибытия подкрепления ей оставалось еще два часа.

Случались и недолгие просветы. Я приходил, Анни в серебристо-серой кофте усаживалась и глядела так, будто прибыла на тележке с пони к одному из величественных пейзажей, каких не счесть в Керри. Возникала в ней легкость, и из-за давешних болей это казалось странным. Она видела мою растерянность, но говорила, что даже боли иногда надо отдыхать, и цитировала закон Феликса Пилкингтона: “Жизнь – комедия с осколками печали”. Увидев ее в такие минуты, можно было попасть в ловушку и решить, что грядет исцеление. Она просила раздернуть тюль и впустить внутрь весь внешний день.

В ту испанскую весну ввиду кажущейся нехватки воздуха все окна в Фахе стояли открытыми, но когда отодвигал шторы, казалось, будто впускаешь внутрь не только воздух, но и континентальное солнце, и никто б не удивился, если б его назначали по рецепту.

В один такой день Анни улизнула от боли. Когда я поднялся по лестнице, она прибиралась. Хотела навести порядок, перед тем как Маккарти придет вывозить ее в морг, пояснила она. Мы вместе опорожнили шкафы и ящики комодов. С генеральской сметкой она разделяла и властвовала – что выбросить, а что отдать миссис Куилли, главной артерии Фахи, питавшей благотворительные организации в городе.

И, возможно, из-за всего этого, из-за природы времени и его войны с памятью, из-за того, что, как я теперь понимаю, человек, приближаясь к концу, навещает свои начала, Анни Муни вскоре покончила с разбором одежды, уперлась обеими руками в стол и произнесла то, чего, думал я, никогда от нее не услышу.

– Расскажи мне о нем.

41

Не могу утверждать, что провидел, как все сложится дальше. Перемкнуты провода наших мозгов, и лишь после того, как что-то происходит, мы осознаем, что это предвидели. В этой жизни я-так-и-знал и я-так-и-не-знал в конечном счете одно и то же, поскольку ни в том ни в другом случае ни на что не влияешь. То, что случилось дальше, сотворил не я. Ни впрямую, ни косвенно не намекаю я на это. Я оставался на своем положении гостя, посетителя, приготовителя чая и тостов, опорожнителя шкафов и находил утешение, вписываясь во все это малым кусочком головоломки.

Я рассказал Анни о Кристи. Рассказал о его прибытии в дом моих прародителей, о его работе с подписным листом, о наших вечерних поездках в поисках Младшего Крехана, а также о том, как Кристи пел у нее под окнами.

– Я помню, – произнесла она.

– Мы следили за занавесками – вдруг шевельнется.

Она не сказала, что стояла внутри в одной ночной сорочке. Не сказала, что от уличной серенады в ее честь, как в книгах, сердце у нее затрепетало. Но сообщила все это взглядом. А затем ее осенило.

– Ты ему рассказал.

– Пришлось.

Она поморщилась в улыбке, и в глазах ее пробежала волна.

– Простите.

– Ничего. Он же твой друг.

Я поведал ей, что он о ней расспрашивал. Но она разговор не поддержала и не спросила, что́ он говорил, и ни разу не нарушил я правила нашей договоренности и не спросил, можно ли ему повидать ее. Существовала граница, и я к ней не приближался. Когда б ни заканчивал я говорить о нем, Анни суждений не выносила. Она слушала. Все впитывала, но ощущалось так, как бывает, если знаешь, что дочитываешь последние страницы толстой книги и последние эти фрагменты нужны, чтобы дополнить картину.

И оно случилось в доме у прародителей несколькими вечерами позже.

В саду, где-то между закатом и появлением бархатных летучих мышей, в самом разгаре был шашечный турнир. К этой игре Дуна питал неистощимую страсть. Играл быстро и находил извращенное удовольствие в повторах ошибок из предыдущих игр, какие распознавал через миг после того, как совершал. Еси-небеси. У него было две дамки на одну у Кристи, и шашечная доска в эндшпиле утратила свои линейные габариты и превратилась в некое текучее преследование, какое могло бы продолжаться вечно, если б не затрезвонил телефон.

Официально Суся турниром не интересовалась, но заняла обзорную позицию и посматривала за игрой мужа под метрономное вязание, какое уже не требовало Сусиного внимания. Когда зазвонил телефон, она закончила ряд и отложила спицы. В те дни время все еще сохраняло эластичность, а потому к телефону не бегали. Он продолжал звонить, пока до него не добирались. Либо новости из Керри, либо сообщение для кого-то из соседей. Дом служил почтовым отделением до востребования, где можно было оставить реляцию, на полочке возле аппарата имелся блокнот с неочиняемым огрызком карандаша, и Суся развила у себя привычку подносить левой рукой карандаш ко рту и слюнявить его языком, готовясь записать вести, пока правая рука ее снимала трубку.

Оказалось, что записывать ничего не понадобится. Наружу, в благодатную Калифорнию того вечера, донеслось Сусино Алло, а затем более громкое Алло; бабушкин голос проникал вдаль по телефонной линии, словно бы навстречу звонившему, а следом ее Да и Все верно, после чего она положила трубку на полочку, оставив связь нараспашку, уязвимой, как младенец на спине, вышла наружу, трепеща, как это бывает во всех событиях сердца, не только в старости, и сказала Кристи:

– Это тебя.

Три головы повернулись к ней.

Суся ответила на безмолвный вопрос, кратко дернув подбородком. А затем, словно впереди у него целая глава, словно возникла она в глубине его глаз целиком, Кристи встал из-за игрового стола и ушел в дом.

Для тех, у кого не сложилось единой картины, Суся пояснила:

– Миссис Гаффни.

Вечер навострил уши – возможно, все шесть ушей, воздух между черно-белой шашечной доской и входом в дом туго натянулся, чтобы добрался по нему к нам тот разговор. Обмен репликами получался односторонний, но от первого тяжкого сглатывания Кристи и несмелого Это Кристи и до его едва ли не шепотом сказанного Доброй ночи чуть ли не два часа спустя ту, другую сторону можно было вообразить, а картину раскрасить, не слишком сильно вылезая за границы рисунка.

Первый за полвека внятный разговор Анни Муни с Кристи начался с прямого заявления: О себе я говорить не желаю. Никакого признания болезни своей она не хотела. Она просила его подобрать нить жизни с того места, где пути их разошлись, и рассказать ей, куда он отправился в день их свадьбы.

Первыми сказанными оказались слова, которые держал он в бочке груди своей так долго, что сделались они морским рассолом печали:

– Прости меня, пожалуйста.

Услышав это из сада, Суся блеснула линзами очков, два диска в темневшем ночном небе застряли в них, пока без звезд. В Сусе родилось противоречие, какое случается с каждым, при ком происходит сокровенное признание: не слушать – и прислушиваться, и разрешила бабушка это противоречие, взявшись за спицы и одновременно тяня шею к дому. Дуна, казалось, вообще не слушает, а тихонько напевает “О Сюзанна”[122] и продолжает гонять двух дамок своих одну за другой, играя за обе стороны и по-прежнему не выигрывая в партии, вошедшей в стадию постоянного движения и вместе с тем статики.

Памятуя о публике в надвигавшемся сумраке, Кристи опустил трубку пониже, склонил к ней голову и сделался похож на человека, беседующего с собственным сердцем.

“Мы слишком стары для трагедии, – произнесла Анни. – И прощать не за что”.

(Наиболее выгодная наблюдательная точка и самая близкая к истине версия – у миссис Прендергаст в почтовом отделении. У нее было чутье телефонистки и безупречное знание тембра секретности в человеческом регистре. По первым трем словам в любом разговоре, шедшим по проводам, умела она различить, стоит ли этот разговор слушать. Она улавливала в человеческом голосе музыку томленья и, сидя в наушниках, чувствительность к звуку развила в себе, как у слепцов, – способна была слышать то, что бежало по проводам, и сейчас, закрыв глаза и разъединив все остальные линии, так и делала, покинув тело и посредством слуха отправившись в путь – за полвека до того, как это станет обыденным. Миссис Прендергаст слышала все. И после осталась верна строгим почтмейстерским обетам молчания и никому ничего не говорила, пока не рассказала. Некоторые истории слишком хороши, чтоб не поведать их, – таково было оправдание в Фахе. Она выложила эту историю своей сестре в Дублине, решив, что три сотни миль – безопасное расстояние, чтобы вытряхнуть кота из мешка, но недооценила, до чего шустры у того кота лапы: байка отправилась в обратный путь тем же вечером, когда та сестра поделилась услышанным с подругой из баечных трясин Алленских болот[123], и миссис Прендергаст недооценила не только хитрость самого кота, но и блох вымысла, каких тот кот нацеплял по дороге. Когда две недели спустя Мари О Донахью, опершись о конторку, громким шепотом сообщила миссис Прендергаст, ты не поверишь, этот электрик, у Кроу который, Кристи, отсидел в мексиканской тюрьме, видел, как аллигаторы валяются на солнышке среди песчаных берегов, его соблазняли гологрудые красотки с черными волосами и синими татуировками, втюрился по самое валентинное не хочу в жену какого-то лавочника, оказывался на мушке – или же на кончике ножа, а еще находился в розыске аж в трех разных местах, да за такое, что я б не стала повторять, – миссис Прендергаст пришлось отбиваться от обвинений и изложить авторизованную версию.)

Пришла ночь, прилетели мыши, Суся тихонько взялась за розарий – всего разок, Дева Мария не обидится. У ног Дуны фыркал Джо – то ли принюхивался, то ли хихикал в глубоком песьем сне, – более же не доносилось ни звука.

Как я уже, кажется, говорил, в ту пору телефонные разговоры бывали коротки, а потому мы ждали, что этот вскоре завершится. То, что не завершался он, уже свидетельствовало о чем-то эпохальном. Розарий начался и закончился. Для подкрепления, если понадобится, имелась еще и литания. Суся взялась за вязанье и впотьмах навязала еще сколько-то, а Дуна – в тех пределах, в каких позволяли размытые темнотой очертания доски, – все двигал и двигал дамки, заметил зевок, которого не случилось на деле, и разок перепрыгнул свою же шашку и объявил победу, но потом вспомнил, что белыми играет он сам.

Когда наконец Кристи повесил трубку и вышел наружу, была в нем не прикрытая створками раковины застенчивость, какая бывает у всякого обнажившего сердце. Что сказать, он понятия не имел, но тревожиться ему и не следовало, поскольку старики прожили достаточно и знали, как обходить неловкость.

– Пора мне на боковую, – объявила Суся, разминая колени и тем самым сообщая им, что после такого долгого сидения она собирается встать. Забросила крюк взгляда Дуне. Ему он был знаком, Дуна коротко потер загривок и встал, признавая гений игры Кристи и сообщая ему:

– Ты выиграл. – Пусть и заочно.

– Прогуляюсь-ка, – сказал Кристи.

Он пересек двор и вышел за не закрывавшиеся ворота, вниз в сторону Консидина, уж как он там мог видеть дорогу, сказать трудно, потому что луны не было, а лампу Кристи не взял, единственный бакен – красный кончик папиросы.

Когда я пришел назавтра к Анни, она проявила приверженность фахским обычаям и о самом важном не сказала ничего. В ее житье-бытье ничто не поменялось – в смысле, я ничего не заметил. Я знал, что она знает, что я знаю, и так далее, но мы повесили это знание на ветку и вели себя как ни в чем не бывало. Она по-прежнему увлеченно прибиралась, и это занимало ее, пока не навалилась усталость и не пришлось сесть в кресло. Анни заснула так, как засыпают дети, – будто перекинули тумблер. Но проснулась так, как просыпаются старики, – вздрогнув и на миг теряясь, словно ее похитили.

Кристи, вернувшись домой ранним вечером, держался их пакта любовников и ничего не говорил. А когда в тот вечер зазвонил телефон, встал прежде Суси и отправился ответить; Дуна же избрал в своем словаре тихое обнадеженное “Ну дела!” и им заместил все другие комментарии.

На этот раз ему не пришлось говорить Это Кристи, а ей – Я о себе говорить не желаю, поскольку он уже знал наперед, каков путь сказителя, и, словно весь день держал палец на странице, смог продолжить с того же места, где остановился, когда предыдущей ночью она прервала его повесть о себе самом старческим признанием: Кажется, я тут ненадолго уснула.

Он говорил так же, как накануне, свесив голову и пропуская слова через сердце. Здесь и теперь нашел он в Анни Муни слушателя, каким я для него стать не смог. То ли смекалкой прожитых лет, то ли вдохновеньем любовника Кристи уже сообразил, что продлить это воссоединение можно, насытив повесть яркими подробностями, кое-какие, когда тянулся он за ними в памяти, не находились, и тогда ему приходилось использовать прием политика: изобретать правду на ходу. Словно под влиянием наших велопрогулок по штопорным извивам дорог и кривым бориням, он отправил свою историю проселками, окольными путями без всякой отчетливой цели, кроме бунтарской – идти иной дорогой, и вскоре понял, что можно говорить полчаса и всего на полчаса продвинуться в повести своей жизни.

Иногда, прибегая к уловке ретроспекции, он оказывался во временах, предшествовавших тем, с каких начал.

Между прочим, даже Шекспир нуждался в аплодисментах, и сказительство Кристи довольно скоро увяло б, если бы не тихие звуки поддержки, доносившиеся по проводам от Анни. Ее дыхание было возле его уха. Кристи слушал его, ловил, и когда замирало оно со внимательностью или вздыхало, подобно реке, или когда смеялась Анни непроизвольно от удивления на каком-нибудь повороте сюжета, – все это питало рассказчика живительным соком, на этом росла повесть Кристи. В тот вечер он говорил, пока не осознал, что она заснула, и тихонько позвал ее: Анни? Затем чуть громче. И когда она не ответила, он оставался на проводе и ждал, пока завершится ее дрема, слушал морской прибой ее дыхания, мягкий спад вздохов, а когда миссис Прендергаст рискнула лишить блеска патину собственного профессионализма, встряв с вопросом: “Вы завершили звонок?” – он ответил: “Нет, спасибо”, и она отключилась на своем третьем конце провода, щелчок разбудил Анни, и та проговорила: “На чем мы остановились?”

После второго звонка мы уже поняли, что будет и третий. Люди, как ни крути, довольно просты, и удовольствие обретенное подлежит повторению. Кажется, на третьем звонке Кристи допустил единственный промах – спросил:

– Можно я приду и расскажу лично?

В ответе Анни оказалось столько захватывающей дух прямоты, что он вошел в фахский фольклор и сделался девизом женской проницательности и здравомыслия перед лицом смерти.

– Давай не встречаться, пока не очутимся дальше.

К третьему звонку, чтобы не оказаться узниками сада, но вместе с тем не мешать, Дуна и Суся разработали импровизированный кодекс поведения, согласно которому Сусе позволялось проверять огонь в очаге, вносить в дом посуду или же прихватить курительную трубку, отводя при этом взгляд, но не слух, и улавливая пронзительные фразы – капитан сказал: “Надежды не осталось”, или снега мне по пояс, или вот же вид у нее был в той сорочке, – и Суся докладывала о них, никак не комментируя, пока прикуривала или же бралась за новый клубок шерсти. Дуна время от времени уходил к Бату, а иногда я брался за скрипку и играл, помещая между нами и зачарованной парой дырчатую завесу музыки, немало смущая Сусю, коя не могла признаться в подслушивании и сказать: Цыц, мне не слышно.

Я обнаружил, что мои мотивчики добирались аж до деревни, – назавтра Анни сказала:

– Хорошо играешь.

То был единственный намек на телефонные звонки, и она первая вне нашего дома, кто слышал мою игру. Это подействовало как вся мыслимая похвала, придало сил. Я знал, что нехорош, оговорюсь, но получилось лучше, чем прошлым вечером, а последующим – еще лучше, и я знал, что когда заносило его на какой-нибудь полуостров разговора и он не ведал, куда двинуться дальше, Кристи выставлял трубку в окно и позволял мне аккомпанировать.

Бывали вечера, когда звонки выходили долгие, а бывали и краткие.

– Мне пора. Спокойной ночи.

Ни в одном разговоре не бросила Анни хлебных крошек и не сказала: “Я позвоню тебе завтра”. Завтра – допущение, какого более чем здравомыслящая Анни не делала.

После каждого звонка Кристи не в силах был успокоиться. В некоторые вечера мы садились на велосипеды и отправлялись вдаль, бессловесные, переполненные, мимо пабов, где обычно останавливались, пока не отнимали все силы задышливость и груз чувства. Мы заходили, чтобы выпить строго по одной, садились в углу, надеясь, что местным чудом возникнет Младший Крехан. Не возникал. Иногда случалась музыка, и многажды бывала она хороша, но Кристи свертывался внутрь себя, зная, как знал и я, что влюбляется он в Анни Муни по новой.

42

В один прекрасный день солнце перебрало свой гардероб бледных небес. Чудесная синь, утратившая имя чуда, постепенно затянулась чередою светозарных покровов. Сотворены они были из облаков, но в Фахе облаками не прозывались, потому что облака были цвета отбитых молотом подков и старых ушибов, а эти смыкались воедино непрерывным простором без оттенков. Небо едва ли не побелело. Прогорит – таков был всеобщий вердикт. Может, капелька дождя перепадет, да и ладно, правда?

Заслону от солнца обрадовались. Дни оставались теплыми и влажными, по-прежнему превосходили определение, ходившее в народе, который не смог придумать ничего лучше: Жуть как давит. Давило и сверху, и некой близостью, какую не удавалось облечь в слова. Просто давило.

Анни звонила не каждый вечер. Поскольку договоренности не существовало – никакой договоренности, что звонок состоится назавтра в такое-то время, – каждый вечер напитывался напряжением, мы все ждали и играли в рассеянные шашки под вечери птичьих песен. Звонок обычно случался ближе к восьми, но по праву женства восемь могло быть и девятью, и десятью.

В первый вечер, когда Анни не позвонила, Суся тайком сходила проверить, исправен ли провод, и, накрутив ручку, дозвонилась к миссис Прендергаст (та тоже ждала), и когда миссис Прендергаст возникла на проводе, Суся выдала не просто корявую, а попросту увечную отговорку:

– Почему-то показалось, что звонили.

Мы сидели и ждали и ничего не говорили, но головы наши, словно иголка с ниткой, прошивала одна и та же мысль: Все ли в порядке с Анни?

Назавтра я отправился проверить. Доктор Трой был с ней, Отец Коффи стоял, пылая лицом, наверху лестницы.

– Надо молиться за нее, – молвил он.

Я тогда с признательностью ощутил оставшиеся во мне молитвы. Бывали времена в моей жизни, когда я чувствовал то же самое: благодаря тому, как сложились мои детство и образование, молитвы всегда были под рукой, и, наверное, мало есть таких судеб, в каких нет случаев, когда все, что есть под рукою, подтягиваешь к себе и за это держишься. Мы стояли вдвоем на площадке. Не разговаривали и не смотрели друг на друга, но молились – словно бы в бессловесном согласии.

Выйдя к нам, доктор Трой произнес:

– Не утомляйте ее.

Мы вошли в комнату, и Анни опровергла наши ожидания тихой улыбкой.

– Мои кавалеры, – произнесла она. – Не заварит ли кто-то из вас чай?

Необычайной она была женщиной и, как все необычайные люди, становилась еще необычайнее по мере того, как узнаешь ее.

– Завтра принеси скрипку, – велела она.

Почему не позвонила накануне, она никак не пояснила, а я не стал спрашивать.

Уйдя от нее, я отправился в Авалон, дверь открыла Ронни, пригласила меня на чай. Часа два проговорили мы с ней на заросшей шашечной доске, что некогда была внутренним двориком. Мне хотелось упокоить голову у нее на груди. Я хотел, чтобы мир ненадолго замер. Ни того ни другого не случилось, но когда шагал обратно по аллее, я ощущал воздействие некоего бальзама.

В тот вечер телефон вновь зазвонил, и Кристи едва ль не побежал к нему.

– А дальше?..

– А дальше я отправился в Марокко, – сказал Кристи не моргнув глазом и продолжил с того места, где остановился, подобно тому, как это бывает в сешунах[124] – одна мелодия перетекала в другую и лепилась единая музыка, – или подобно фахской Шахерезаде, каким сделается он в легенде этого времени.

Сидя за окном, продолжил он повесть, а в саду снаружи мы с Дуной и Сусей вздохнули с некоторым облегчением. Готов признать, что на время пал жертвой магического мышления – позволил себе считать, будто Кристи способен удерживать Анни Муни в живых своей историей, будто пока рассказывает он, а она слушает, ей не умереть и повесть его растянет не только время, но и действительность и вечно не подпустит тот миг, что следует за этим.

* * *

В один из тех дней к нам во двор вкатился автомобиль и из него выбрался Харри Спех. Он объезжал округу перед включением электричества. Все провода в приходе уже протянули, он был готов, бригады уже уехали. Кристи полагалось уезжать. То ли из профессиональных, то ли из личных соображений, поскольку Комиссии не нравилось выпускать из своих рук ни один дом, а может, оттого что был он из тех, кто ставит точки над всеми “ё”, Спех пробежал пальцем по колонке с фамилиями фахан, ставших клиентами, и дважды пристукнул по “НП” – “не подключен” – напротив фамилии моего деда. Вспомнил свой визит в этот дом, и малая досада разъела ему десну. Он прижал нарыв языком. Стало хуже. Спех почувствовал, что против него восстают. Надел шляпу и отправился к машине.

Дискуссии между моими прародителями насчет того, почему Дуна отказался принять электричество, не случилось. Суся слишком хорошо знала своего супруга. Знала, о чем можно спорить, а о чем нет. Могла поносить его за всевозможные несуразности: “Кем надо быть, чтоб класть ножи вместе с вилками? А ложки – они ж везде!” Но в этой потасовке жертв не было. Сусе было ясно: электричество – не тема для спора. Женам приходится быть мудрее своих мужей. Незачем было толковать с Дуной. Она прожила с ним так долго, что ей и одного взгляда на лицо его в профиль хватало, чтобы прочесть все у него в голове. Она знала, что не в замшелости причина его отказа от электричества, – еще поискать таких мужчин, кого чудеса электричества порадовали бы сильнее. Это страх, что в тот миг, когда перекинут тумблер, мир рухнет. Бабушка это понимала. Понимала она равновесие канатоходца, какое держали они едва ль не полвека, кутерьму бытия, которое обустроили на манер своих родителей и прародителей и которое пережило десяток сыновей-сорвиголов в четырех комнатах в затопленном месте на дальнем краю мира, где пояса то затягивали, то расслабляли согласно потребностям и без всяких чужих указок, только по своим. Суся знала, не произнося ни слова: вышагивая по тому канату, они оставались свободными.

То, что не поднимала она вопроса об электричестве в разговорах с дедом, – поступок любви и супружества.

– Хозяин дома? – поприветствовал ее Спех.

Я отложил скрипку. У Спеха был глубоко прожаренный вид, рыжий и хрустящий. Он крепко встал у низкого огня в очаге. Шляпу не снял. На сквозняк, возникший от Спеха, торф высунул язык-другой дыма. На углях стояли две пустые банки из-под горошка, в каждой по яйцу. Суся пришла из коровника, вытирая руки о тряпку.

– Хозяин есть?

– На заднем дворе.

– Я позову, – сказал я.

Суся предложила гостеприимство – отправилась ставить чайник.

– Чай не буду. – Это последнее, что я услышал.

Дуну я нашел на заднем лугу. Там его можно было отыскать – он просто стоял и озирал – во всякое время, и точно не скажешь, чем он там занимался, а если спросить, то, вероятно, и не смог бы он ответить, однако вид его там, одинокого, был некой подпиткой и так и остался со мной как нечто несомненно хорошее в этой жизни.

– Спех приехал, – сообщил я.

Дуна расплылся в своей круглой улыбке.

– Спех, повидать тебя хочет. Он в доме.

Когда мы явились в кухню, Спех все еще попирал то же самое место. Сусе пришлось изобретать, как себя вести с гостем, отказывающимся от чая. Она взбивала непухлые подушки, включая могильную плиту “Альманаха старого Мура”. Втуне. Спех усаживанию не подлежал.

– Вы решили пойти против здравого смысла, – таков был его зачин. Он прижал языком чирей на десне. Для инженера узость ума у него была исключительная – или же фокус слишком резок: Спех всегда видел перед собой лишь что-то одно. В тот миг этим одним оказался мой дед – тоже чирей.

Выражение лица у Дуны не изменилось. Тот же округлый, открытый вид безнадежной надежды, в коем нет ничего, кроме доброты и удивления.

– Ну дела! – произнес он и склонился почесать Джо голову.

И стоило ему произнести это – подобно тому, как проникает свет и явственно показывает то, о чем знаешь с самого начала, – как Дуна терял слух.

Когда же Спех спросил:

– Вы подумали, что теряете? – а дедушка вообще никак не ответил, тут я понял, что слух он уже потерял. Я поглядел на бабушку и сразу понял, что и она это знает, что глухота учтена в их совместном пакте, и ничего больше не мог я поделать, чтоб не сшибло меня с ног это присутствие рядом с любовью.

– Подумали, – сказала Суся. – Нам не надо.

Что-то в Спехе требовало выхода. Это мне стало ясно позднее. Не то чтоб видел он в моем деде оппонента – дело в давлении, необходимом для электрификации, для того чтобы разбираться со всевозможными непредвиденными заминками, от бестолковости или упрямства, человеческими и производственными, от него нагнетался пар, едва ль не зримо шипевший из косматых Спеховых ушей.

– Будете сидеть впотьмах, – сказал он. Неудачно подгадал, прекрасная погода ослабила этот довод. Спех, как боксер, восстановил стойку. – Останетесь позади всех. Остальной мир двинется дальше. А вы – нет. У ваших соседей будет. А у вас – нет. Сплошь тяготы и одиночество будут вам. – Отвел взгляд от Дуны и Суси. – Вот уедем и больше не вернемся. – Глаза – серые камешки, ничего в них щедрого.

Отдуваясь за мужнино молчание, Суся с прямотой керрийки произнесла:

– Мы пойдем своей дорогой.

Спех скривился, показывая, что Государство думает об отдельной личности. Уведомляя о смене рельсов, он сдвинул шляпу с потной полосы у себя на лбу.

– Это ж не из-за нашей беседы в прошлый раз? – спросил он Дуну. – Не назло мне лично вы отказываетесь?

Дуна пристально выслушал глазами, поглядел на Сусю. Это и впрямь отчасти назло Спеху – из-за того, как он допрашивал меня, подумал я, и эта мысль сделала меня сообщником; чтобы прервать тот миг, я спросил:

– Может, заварить чаю?

– Нет у меня времени на чай, – выпалил Спех, услышал сам себя и вроде как пожалел о том, какую личину вынужден носить, потрогал десну языком и повертел ботинком, словно под ним тлел окурок. А затем, поскольку не выносил незавершенности и из-за искреннего страха, что перегнул палку и что в этой кухне мы все раскачиваемся на веревочном мосту между прошлым и будущим, выступил с краткой последней речью. – Слушьте, – произнес он. – Простым тумблером на стенке положите конец тьме. Конец холоду. Простым тумблером – вот хоть здесь… – он показал на то же место, что и Пёртилл, – вот здесь в вашей власти будет покончить со всеми тяготами. Вдумайтесь, – сказал он, вперив взгляд в бабушку. – Одним тумблером избавиться от одиночества.

Изложенный в алмазных абсолютах неуязвимый довод. Суся помаргивала от его блеска. Ненадолго сделалось у нее лицо женщины, двадцать лет день за днем преодолевавшей невзгоды. Стискивала набрякшие пальцы. На Дуну не смотрела. В этот миг не могла – мир в этот миг был невыносим. В дверь вошли две курицы и парно подергали головами, проверяя, безопасно ли здесь пребывать.

И тут Дуна, расслышавший мало что из сказанного, но уже развивший в себе чутье глухого, какое позволяет улавливать суть, хлопнул в ладоши и, поворотив к нам сияющее лицо, отмел любые доводы единственным недосягаемым:

– Мы ж вроде счастливы как есть, а?

43

Анни Муни умерла во сне, сообщил доктор Трой. Последним в этом мире она слышала голос Кристи. Кристи сидел на сугановом[125] стуле, какой для его разговоров разместила у окна Суся, и рассказывал Анни о том утре, когда проснулся и осознал, что хочет прощения. Анни вновь принялась было говорить, что нет нужды в ее прощении, однако смогла лишь вымолвить Незачем, а остальное предоставила тишине, поскольку и дышала она с трудом, и понимала, что повесть ни в коем случае нельзя прерывать. Он признался ей, что все неудачи у него в жизни были неудачами в любви. Рассказал ей о своей нужде отыскать тех, кого подвел, обидел или оценил превратно, кому навредил бездумно. Сказал, что некоторых нашел, а некоторых нет, а когда не удавалось кого-то найти, он пытался воздать через первых встречных. Все это изложил легко, тихонько посмеиваясь над комедией себя самого и того, что способен человек измыслить. Мы с Сусей слышали, как долетает из окна и из открытой двери смех, и переживали то внутреннее ага, какое бывает, когда родители подслушивают амурные разговоры сына и всё, судя по этим разговорам, вроде бы складывается как надо. Кристи проговорил в тот вечер положенные два часа с двумя антрактами, когда дыхание Анни подсказало ему, что лекарства взяли над ней верх. Тогда он умолкал и относил трубку в правой руке чуть подальше, глядел на нее и в нее, словно мог смотреть по проводам и видеть руку ее на том конце, видеть, как сидит она, подпертая в кресле семью подушками, которые не помогали ей от боли в спине и костях; серебряные волосы зачесаны назад, глаза влажно блестят.

Когда Анни произносила “И?” – Кристи выходил из той грезы и радение возобновлялось. Он изложил свое возвращение в Ирландию, путь до Кенмэра и дальше в Сним, и каково это было – оказаться вновь в тех местах, где отыскалась в мучительных воспоминаниях странная человеческая услада. Он рассказал об улицах, какие были ей знакомы, о том, как навел он справки в тамошних лавках, и стали они с Анни вновь молоды, Кристи – юнец в вельветовых бриджах, расспрашивал об Анни в лавке Хиллари, и сердце Анни трепетало в спальне наверху, в родительском доме, когда сестра Мина ей сообщила. Разговором привел он их с Анни к началу. Привел их туда, где в сюжете возник поворот.

И на этот раз он не возник. Кристи вошел в церковь в твидовом костюме, тяжком от дождя. Ботинки на нем чавкали, протекали на плиты пола, лоб блестел, будто Кристи – свеча.

– Потому что там была ты, – сказал он. – Там была ты.

Мы с Сусей слышали, как он произнес это дважды. А больше ничего не говорил.

Мне пора – последнее, что она сказала, сообщил он нам потом.

Миссис Прендергаст позвонила утром и уведомила нас, что Доктор приехал и нашел ее. Она сидела в кресле у телефона.

* * *

Похороны получились колоссальные. Из тех, ради которых, кажется, отложили все свои дела и явились все семь приходов. О похоронах в глубинке я знал мало что, однако если б явились вы в то утро в Фаху и увидели собранье народа, церковь битком, в церковном дворе – всевозможные дополнительные стулья и скамейки, двери домов через дорогу нараспашку, люди стоят и сидят на любой поверхности в поле зрения, и то, что застряло б у вас в горле, – ваше сердце, а то, что ощутили б вы, я описать толком бы не смог, но то было Мы в этом все вместе, а мое участие, сколь угодно малое, порождало во мне смирение.

Кристи держал себя в руках. Этот человек изумлял постоянно, и его отклик на смерть Анни – не очевидное горе. У него был дар принимать жизнь, а это включало и смерть. Чтобы такое понять, я был слишком юн. Он сидел вместе со мной, Дуной и Сусей на привилегированных местах, оставленных Отцом Коффи для нас возле алтаря. К тому времени все в приходе узнали о притче телефонных звонков и в отсутствие семьи и близких родственников руку сочувственно трясли Кристи. Доктор Трой признал мою утрату, поджав усы и крепко сжав мне пальцы. Глаза его говорили: Таков этот мир. Троица Софи, Чарли и Ронни тоже присутствовала, каждая девушка – в своей манере великолепия. Все они по очереди легонько подержали меня за руку, после чего удалились, ибо таково было их место в моей жизни.

Гробовщик Маккарти, с профессиональной сметкой вычислявший потайную историю любого усопшего, предложил Кристи нести гроб, и Кристи согласился. Том Джойс ударил в колокол, и мы все отправились за гробом в белый занавешенный свет того дня, приостановились возле Аптеки, взяли на караул в отсутствие Анни, однако ощущая ее присутствие всюду. Затем по кривому уклону Церковной улицы – к погосту у реки. Проходы со временем сделались у́же, могил прирастало, и ради того, чтоб оставаться в поле слышимости последних молитв, толпа захлестнула древние усыпальницы, кто-то старался не заступать за выгородки, кто-то старался не слишком, и вскоре все кладбище целиком стало самым людным местом в Фахе.

Отец Коффи нес вахту за Отца Тома, кого одолела грудная хворь. Вид Отца Коффи в белом облаченье и пурпурной сто́ле против зелени полей и бегущей реки – нечто из прежних времен. Голос его, надтреснув, выкликал молитвы, и я, глянув на море голов, видел Сусю и Дуну, Бата Консидина, миссис Мур, Учителя Куинна, миссис Прендергаст, миссис Куилли, миссис Риди, Мону Райан с ее прищуром, статную Мари Фолси, Матью Лири на коленях на могиле его отца, Коттеров, Кинов, Бринов, Блейков, Хехиров, шофера Хини, стража Гриви, Немца, Буфу и Ру, ораву детишек Келли и Кланси, Шилу Сулливан, подтиравшую слюни сыну, миссис Секстон в ее шляпе, Девиттов, Давиттов и Дули, Муррихи и Макинерни, а сразу за воротами – Мика Мадигана, и чувствовал я, как надтреснуло что-то в каждом из них.

После молитв возник словно бы чашкой прикрытый миг. Головы все еще были склонены. Солнечный свет – за покровами, однако ж по-прежнему лучезарен, и на том сельском кладбище, казалось, – одна из главных опор бытия, дух общины. Он располагался там, отчасти не утешая, однако делая терпимым горестное знание: этого человека я ни разу в жизни более не увижу.

Через мгновенье растреплются кромки толпы. Откроются лавки и пабы. Заведутся трактора, из дворов у лавок Клохасси и Бурка заберут лошадей и автомобили.

Но до всего этого вознесся голос Кристи.

Тем, кому не видно было могилы, кто уже отворачивался, потребовалась секунда, чтобы обернуться, – когда поняли они, что человек запел. Он пел, как и прежде, зажмурившись, запрокинув голову и опустив руки. Ту же песню, какую пел у нее под окнами ночью. Пел ее так, будто не слышит никто, кроме нее. И вся Фаха чувствовала то же. Рядом с этим обнаженным чувством, совершенно замерев, публика сделалась незрима. Кристи спел все куплеты. Спел так, словно слал песню Анни вслед, будто мелодия ее и слова способны были преодолеть узилище времени и пространства и вскоре достичь того дальнейшего, куда Анни ушла.

* * *

Когда он допел, не слышно было ни звука, помимо первородных – реки и воздуха.

* * *

Мы с ним, как и прежде, отправились в тот вечер на велосипедах. Музыку слышали – но не Младшего Крехана.

– Я скоро уеду, – сказал Кристи.

Словно удар, которого ждешь, но от этого знания он не легче.

– Хочу тебя поблагодарить, – сказал он и похлопал себя по груди, ища коробок.

– Не за что меня благодарить. – Я зажег спичку.

– Есть, более чем. А потому – спасибо.

Мы послушали трех музыкантов. Двух стариков и женщину неопределимого возраста, игравшую на концертине. В них имелся природный дар, отчего казалось, будто музыка – не что-то внушаемое. И прав своих они на нее не заявляли. Мелодии были в окрестном воздухе. Принадлежали они музыкантам в той же мере, в какой их были поля, камыши или дождь. Рожденные теми местами, наделены они были и нищетой, и богатством их. И, возможно, из-за совокупности чувств, какие обуревали меня в тот вечер, и потому что ни одно из них не облекалось в слова, чем дольше музыканты играли, тем яснее становилось мне, что ирландская музыка сама по себе – тот язык, что вмещает в себя и восторг, и зачарованность, и легкость, и потеху, а также печаль, и тьму, и утрату, а ритмы и повторы этого языка – след истории на путях человеческих, какая ходит и ходит кругами.

Чего пытаюсь в некотором роде добиться здесь и я.

* * *

Мои прародители электричество так и не приняли. По ним нельзя было сказать, что чего-то не хватает. Они и дальше жили как прежде – а такова молитва большинства людей. Жили в том доме, пока не вынесли их оттуда, одного за другим. Поскольку двенадцать сыновей во всех углах света к согласию прийти не смогли, дом предоставили ему самому. Кровля начала проседать в двух местах, словно нахмуренные брови, колючий кустарник захватил картофельные гряды и пролез в сад, а после – и в дверь дома. Вскоре дома не стало видно с дороги. Хворостины живой изгороди, какие Суся втыкала в канаву, чтобы замаскировать битые склянки от белой магнезии, вытянулись на двенадцать футов, перегнулись и поползли по земле, женя терновник с крапивой и творя из всего этого непролазные джунгли. Когда просела крыша, вороны, обитавшие в печной трубе, спустились поглядеть на певчих птиц, что гнездились в кресле Дуны и поглощали “Старого Мура”, обретая тем самым бессмертие. Став взрослым, один из мальчишек Келли забрал плиты из пола – для хижины, которую строил сам. Следом забрал каменную полку над очагом, а еще через год пришел за половиной щипца, когда понадобились крепкие строительные камни для стенки.

Как и во всех скромных местах, где мало избирателей, Правительство смотрело сквозь пальцы, когда по его законам одно за другим закрыли в Фахе почту, казармы, начальную школу, врачебную практику, Аптеку и, наконец, пабы.

Постепенно надвинулись ветряки. Гарьдинь на сколе и Парьк на манахь раскатали бульдозерами – спрямить извивы дороги, чтоб провезти турбины. Какое б дерево ни попадалось на пути, его валили. Двухсот-трехсотлетние каменные стены распихивали по сторонам, муниципалы, никогда тут не бывавшие, считали их препятствием будущему.

К тому времени дом моих прародителей станет одним из тех заброшенных прямоугольников покрытой мхом каменной кладки, какие видно повсюду в западной глуши, и жизнь, что была в них, почти что ускользнет от воображения.

* * *

Кристи исчез так же, как и возник, – без фанфар. Его утрату я ощутил еще до его отъезда. Что, наверное, есть вполне подходящее описание любви.

Спросил его, куда он теперь подастся.

– У меня есть брат, он монах во Франции. Не видал его со своих шестнадцати. – Кожистое лицо сморщилось. – До встречи с Самим у меня еще много дел.

Из всего того, что хотел ему сказать, я не смог ничего. Кажется, отдал ему коробок спичек. А может, и не было этого. Как я уже, по-моему, говорил, есть воспоминания, на какие нельзя полагаться. Поручни их чувствуешь, однако дотянуться не выходит.

Он оплатил Сусе остаток недели и попытался оплатить остаток месяца, но та ни в какую. Две недели не могла найти она, где он спрятал деньги, пока миссис Мур не полезла стряхивать пыль с китайских ив. Мы не знали, что оплатил он и телефонные счета. После того как Кристи уехал, до нас стали доходить истории о том, чем он занимался в приходе. Мало-помалу стекались они. Был он у Конфри в тот день, когда у Кевина жеребилась кобыла. Был с Майклом Дули, когда тому надо было выкопать траншею в торфянике. Был с Бредой, Мари и Айлин Доннеллан, когда эта троица искала братнина пропавшего теленка. По вечерам готовил ужин миссис Блаколл, у кого покупал свой свадебный наряд, когда у нее была лавка в Кенмэре. В жизни-после-себя он набрал светимости. Что там было правдой, а что нет, разобрать трудно – люди в Фахе наделены были неутолимой жаждой участия в славной истории.

Я по нему скучал. Это я уже говорил. Скажу еще раз. Я скучал по нему так, как вообще можно скучать по другому человеку. В ночь после его отъезда я нашел у себя под подушкой мушкетерскую сорочку с карандашной запиской. Удачи в охоте на М. К.

* * *

Я остался с Сусей и Дуной на все лето – пытался понять, куда способен привести меня обвисший провод моей жизни. Ни разу они не спросили меня о моих намерениях. Не спрашивал и Отец Коффи, когда натыкался на меня в заднем ряду в церкви, где молитва моя всегда оказывалась одна и та же. Вот он я.

В то лето случился в Милтауне фля[126], общее собранье музыкантов из всех краев Ирландии и многие возвращенья домой из мест еще более дальних. Они прибыли, подобно каравану из глубокой старины, пешком и автостопом, на автомобилях, фургонах, автобусах и поездах, на велосипедах и гужевой повозкой, принесли с собой свои инструменты и устроились во всех уголках всякого паба, какой смогли отыскать, и потому, когда приехал туда я, главный вопрос состоял в том, куда податься первым делом. Музыка летела из окон и открытых дверей. Лошади на улице тоже слушали. Ты заходил к кому-то в дверь утром, а там – восьмеро музыкантов всех возрастов, играют, рассевшись на табуретах, курятся папиросы, добавка курева – на поданном блюдце, и хозяйку дома нимало не смущает, что кухню ее реквизировали под джигу. Играют они тут, может, с прошлой ночи или даже с прошлого дня, их то больше, то меньше во времени-без-часов, связность – лишь в непрерывных мелодиях, стаканах, чашках, кружках, бутылках, обитающих на всех плоских поверхностях, и некогда их мыть. Музыканты играли друг другу, слушали и смотрели, как играют другие, словно все разом друг другу дальние и близкие родственники, и в их обществе одиночество мое уходило прочь.

На второй день я прихватил туда скрипку. В ту ночь домой не вернулся. Может, вернулся назавтра, а может, и нет. В Милтауне в тот раз я услышал Пегги Хили, Тома Маккарти, Солуса Лиллиса, Патрика Хили, увидел, как танцует Дан Фури[127], слушал, как Мико Дик Мёрфи играет на вистле, сидя на руле велосипеда, когда ввозили его в город. Слышал Сисси, и Мануса, и Джози, и Патси, и Сонни, видел, как отплясывает бак-сет[128] толпа, пришедшая за Майклом Доунзом[129] из Клунлахина, что на берегах Дулу, а как-то раз вечером в каком-то пабе у дороги возле заведения под названием “Рука” я услыхал тощего дядьку в темном костюме с непринужденным открытым лицом и зачесанными назад волосами, он играл “Туманом укрытые горы”[130], и дядька тот был Младшим Креханом.

Ну дела!

Птичка на дереве принесла ему эту песенку, сказал он. Сыграл “Овцу в лодке” и другие джиги, а затем “Кашлян ан Орь”[131]. Остальное помню смутно. Возможно, были “Блуждания коннахтца” и “Отец О’Флинн”[132]. Ни кичливым, ни царственным Крехан не был, но держался с влиятельностью традиции, какую хранил в себе, – и с чувством своего места. Переживание это не запечатлеть никак. Я все повертывался глянуть на Кристи, потому что нам все удалось, мы нашли Младшего Крехана, и мне хотелось увидеть радость, какую наверняка застал бы у Кристи на лице.

Радость была, пусть и не было самого Кристи.

Пока я слушал игру Младшего, во мне повернулся некий ключ и открылась дверь – просто не та, какую я предполагал. Я понял, что таким музыкантом не стану никогда, не хватит мне мастерства и родства с традицией, но понял и то, что музыка и сказ сделаются частью того, чем предстоит быть мне.

Когда Суся сказала, что получила очередное письмо от Матери Аквины, я попросил ее написать в ответ, что весточку от мамы я получил и дальше буду держать с ней связь сам.

В последующие несколько лет я приезжал в Фаху и покидал ее, живя свою жизнь наобум, как это бывает с теми, кто следует своему сердцу. В только-только начавшую тогда вздыматься волну культуры я взял с собой скрипку. Всякий раз, когда возвращался я сюда, то думал остаться подольше – и всякий раз думал, что скоро вернусь.

Когда я приехал в Америку, предполагалось, что это короткая вылазка и со дня на день я вернусь в Фаху, однако силою жизни и обстоятельств со дня на день растягивалось на много дней, Фаха отдалялась, и вернуться теперь уж не удастся. Это не вопрос времени, расстояния, денег или старческого здоровья – велосипеда-развалюхи. И не оттого что я падал уже трижды и знаю, что ждет впереди. Правда состоит в том, что, как и всех мест в прошлом, этого уже не найти. Никак не попасть туда – лишь вот так. И я с этим примирился. С годами доживаешь до понимания, что на молитвы, бывает, приходит ответ не на той частоте, к какой прислушивался. Нам всем необходимо отыскивать историю, чтобы жить согласно ей и в ней, иначе не выдержать нам неизбежности страдания. Так мне это видится.

И вот, поскольку в конце концов мы все возвращаемся к началу, по незабвенному примеру Кристи, изложившего Анни свою историю по телефону, и потому что более чем шестьдесят лет спустя мой ум вернулся в то место и к тем людям, от кого я получил урок того, как быть полностью живым человеком, я продолжу тут – продолжу посредством электрических ритмов этой машины излагать историю, какая есть у каждого из нас, – ту, какую мы прожили.

44

8 июня – день, внесенный в анналы аж в самом Дублине: в этот день Фаху подключили. Ничего большего там не сказано. В записях перечислены все районы Плана электрификации села и даты их подключения к государственной электросети. Последнее подключение состоялось в 1977 году.

В Фахе на неделе, предшествовавшей подключению, творилась общая суматоха, сопровождающая любые неповторимые церемониальные события в маленьких селеньях, – официальные и неофициальные комитеты, составление списка гостей, перекройка его, когда победил довод, что политические разногласия учитывать незачем, план рассадки (где политические разногласия учитывать было очень даже зачем), цветы, транспаранты, музыка, – и все это опиралось на единый принцип: в Фахе все получится лучше, чем в Буле. Задействованы будут все составляющие ежегодного деревенского парада, не считая того, что на сей раз он будет неподвижным. Одно из приглашений отправили Епископу, в чьем дворце электричество горело много больше десятка лет, еще одно – Депутату, чьи избиратели все еще надеялись узреть его воочию. Значились в списке у миссис Куилли и члены муниципального совета, монахини и священники из других приходов.

Хорошо зная внутреннюю суть своих клиентов, их чувство историзма и то, как глубоко они ценят любое внимание Дублина, электрическая компания продвигала идею, что в каждой деревне по случаю подключения должно пройти общественное мероприятие. Как только прокладка проводов завершилась, подключение могло б состояться в любую минуту, однако с едва ль не современным даром к медийной шумихе Комиссия сообщила, что пришлет фотографа, дабы запечатлеть событие для грядущих поколений, а также картонный транспарант. Объявлено было, что днем и часом рождения электричества в приходе станет 8 июня, полдень, и Спех уведомил Учителя как главу Комиссии, что произойдет все на Церковной улице, у трансформатора на столбе у входа в Святую Цецелию.

Этот столб господина Саловарры из Финляндии облекся ореолом истории. В дни до подключения на склоне церковного двора обустроили посадочные места, выставленные спиной к церкви. (Отец Коффи сожалел о такой символичности и о том, что оно предрекало новым временам, “но что поделаешь?”.) Те, кому не досталось привилегированного места, могли сесть напротив, на законных местах вдоль стен и на подоконниках. Шпагаты с синими и золотыми треугольниками флажков протянулись из верхних окон домов поперек улицы. Почтенные то были флажки, промытые годами утопленных футбольных финалов и парадов, и, когда ризничий Том и двое Келли развесили их переплетенным сводом под светозарными небесами, флажки оказались синее и золотистее – шафранные, как сказал Феликс Пилкингтон, – чем памятно было кому угодно. Отец Коффи, козыряя современностью, с алтаря предупредил собравшихся о первом и единственном в Фахе однодневном перекрытии движения. (Слова эти были адресованы не столько немногим автоводителям, сколько Мико Кингу в Мужском приделе, у кого на другом конце деревни была ферма, и он имел обыкновение гонять свою задорную, привольно гадившую скотину по улицам и проулкам, а здания по обе стороны служили воронкой и заменяли Кингу пастухов.)

Все обычные мелкие чрезвычайности возникали и разрешались по-фахски. Случился один напряженный день ожесточенного плотничанья, когда наконец-то прибыл Шемас Наш, чтобы сколотить сцену, а затем еще один – чтобы слегка понизить ее, поскольку то, что исходно получилось, сочли эшафотом. “Актеры Фахи” выдвинули предложение: чтобы придать столбу весомости, его нужно покрасить, но вопрос о том, в какой лавке покупать краску – у Клохасси или у Бурка, – достоин Соломона, и Учитель Куинн отложил голосование.

Понимая, что полуденное включение в июне по зрелищности до зимнего не дотянет, Компания прислала фургон Мылана, груженный электрическими приборами и прорвой проводов, чтобы их подключать. Мылан был в своей стихии. Прибыл накануне, чтобы опробовать сцену. Она оказалась лучше сельской кухни и позволяла ему жесты пошире. Будь у него хламида, мог бы изобразить Мессию.

Когда день наконец наступил, я засомневался, пойдут ли Суся с Дуной. Их дом остался среди немногих не принявших электричество, и я поверхностно решил, что прародители захотят отвернуться от всеобщего ликованья. Предположил, что Дуну вдруг потянет на болото, а Суся исчезнет в коровнике или возьмется за какое-нибудь из многочисленных дел по дому, какие вечно казались неотложными. После отъезда Спеха, насколько мне известно, никаких дальнейших дискуссий не последовало. Ни споров, ни жалости к себе у Суси, никаких сожалений. Безмерно поразительные были старики. Что да, то да. А потому не с чего было мне удивляться, когда вечером 7 июня Суся накрутила самодельные бигуди.

Назавтра в одиннадцать утра Нового Времени мы отправились на телеге поглядеть на грядущее. Дорога в деревню уже забурлила. Чтобы дать детям засвидетельствовать историю, Учитель закрыл школу. (Тот жест милости пережил самого Учителя: даже шестьдесят лет спустя все еще имелись в приходе старики, кому памятен был тот день – как стояли они у сцены и смотрели на Мылана, как торопились потом домой нетерпеливо дожидаться, когда наступит темнота, чтоб можно было щелкнуть выключателем.) По дорогам бежали дети, шагали целые семьи, катились велосипеды, автомобили с десятком пассажиров в каждом, некоторые ездили челноками, чтобы перебросить еще сколько-то народу. На околице кузница Куинлавина стала точкой отмены движения, а поле рядом превратили в общинный загон.

Как я уже говорил, хорошая погода стала такой привычной, что ее и не замечали, однако энергия того полудня удвоилась из-за тепла, а в оживленности толпы ощущались все признаки запрещенных законом плясок на перекрестках[133]. Ни на ком не было пальто. Ввиду торжественности истории и из почтения к инженерному подвигу мужчины сплошь облачились в костюмные пиджаки и взмыленно претерпевали. На тогдашних черно-белых фотоснимках Мика Ливерпула ни загара, ни веснушек тепловой волны не видно, однако различимы общее сияние и улыбчивая гордость. Те снимки – из немногих уцелевших, на которых запечатлен весь приход целиком, словно в последний день общинности, а затем люди разойдутся по домам, к удобствам электрического одиночества.

За полчаса до полудня на Церковной улице было не протолкнуться. Лавки оставались открытыми, пабы забыли закрыться. Епископ, чей желудок люто пострадал от участия в подключениях приходов к востоку отсюда, прислал свои извинения и праздничные благословения. Кто-то из муниципалов замял неявку Депутата, многозначительно зыркнув, подавшись вперед и произнеся универсальную формулу: “У него дела государственной важности”. Фаха не возражала. С раной пренебрежения прожили они слишком долго, а потому свежую обиду не почувствовали. Спех присутствовал, а Мылан только-только сошел со сцены, занятой незажженным торшером без абажура (неприкрытая лампочка – словно невооруженный глаз), стиральной машиной, тостером и утюгом на гладильной доске. В равной мере будоражаще смотрелись и провода, тянувшиеся через всю сцену. (Прямо-таки гнездо целое, а?)

Еще один знак грядущего: какое время считать полуднем, в кои-то веки не было уделом Церкви. У Спеха имелись наручные часы, и знак подавать предстояло ему. Для пантомимы ему не хватало масштаба личности. Сделал дело – гуляй смело, таков был его подход, и на роль руководителя церемоний он не годился. К тому времени, как мы с Сусей и Дуной оказались неподалеку от сцены, Спех ждал, когда Отец Том закончит разговаривать с прихожанами и займет свое место возле стиральной машины.

Дед мой питал бездонную любовь к Фахе и, пусть сам электричество не принял, от чуда появления электричества в родном приходе сиял не переставая. “Ну дела!”

Электрический ток, естественно, уже тек, и не один день, просто его не включали. Спектакль же предстоял такой: по сигналу Спех поднимет и опустит руку, и в этот миг в столице на другом краю страны подадут для Фахи электричество, и, впервые демонстрируя скорость света, свет в торшере мгновенно загорится.

Из своей тяги к театральности и чтобы превзойти яркость дня, Мылан прибег к фокусническому трюку и подготовил черную картонку – поднести ее сзади к лампочке, когда та загорится.

Как и полагалось ему по старшинству, благословение Епископа должен был передать Отец Том. Отец Коффи должен был стоять рядом с тремя священниками из соседних приходов и еще одним, вернувшимся из Африки. Но когда прибыл Спех и сообщил Отцу Тому, что уже почти полдень, священник разыграл партию “Церковь против Государства” и заявил, что бутылка со святой водой пуста. Отец Том, хитрован, каких сейчас и не сыщешь, от выражения лица у Спеха получил удовольствие. Повторно он насладится им, попивая чай с “мариеттками”[134] у миссис Прендергаст. Самому-то Отцу Тому хватало мудрости понимать, что между намерением и его воплощением располагается жизнь и что в месте, на полвека отставшем от остального мира, десять минут – вовсе не катастрофа. (Тут-то мудрость дала протечку, потому что за святой водой отправили кого-то из Келли, кого именно – сказать не могу: в том возрасте у них у всех были лица, как у головастиков, однако он превзошел все расчеты времени и расстояния и никак не возвращался, открыв новый способ напортачить, и Мылану пришлось объявить толпе о заминке, но при этом заверить, что Дублин тоже ждет.) Это лишь добавляло театра под открытым небом. Все места были заполнены, все удобные точки обзора заняты. Бурк обставил Клохасси в церемониальных усилиях – вывесил триколор, и в ожидании Келли дети принялись по очереди отдавать под ним честь и удирать, подбегать, салютовать и удирать.

Когда Келли с этим его видом начинающего беса наконец вернулся и бутылка со святой водой наполнилась, Учитель Куинн кивнул Отцу Тому и тот встал подать знак о его личном полудне. Был он громоздок и медлителен громоздкостью и медлительностью, какие считались подобающими, и от тишины в толпе глаза у священника блеснули: он осознал, что угробить христианство человечеству по-прежнему не по силам.

В тот миг, когда Отец Том встал, толпа в едином порыве подалась вперед. Люди явили то же чудо, какое получалось у них каждое воскресенье в Святой Цецелии, – продвигаться на то место, где места никакого и не было.

По кивку от Спеха включился Мылан.

– Почтенные Отцы и Сестры, дамы и господа…

На нем были его лучшие двухцветные ботинки, и говорил он так, словно обращался к амфитеатру масс. За такое зрелище и приплатить не жалко. Он произносил то же самое, что и в других приходах, и все это очевидное и напыщенное мог бы придумать кто угодно, однако сказанному придавала весу действительность того, что должно было произойти у нас на глазах.

Я смотрел на деда, смотревшего на сцену. Он не мог слышать, что говорилось, но лицо его переполнялось счастьем. Суся держала его за руку, чтобы противостоять напору молодняка, поблескивали солнышки ее очков. Любить их сильнее тогдашнего я вряд ли сумел бы.

И совсем не имело значения, что все это минет, – вот что до меня дошло. Не имело значения, что время это и место исчезнут, что чувства эти окажутся там же, где все остальные чувства, когда-то чистые и полные. Не имело значения, что Софи, Чарли и Ронни Трой ускользнут из моей жизни, как и Кристи, и Анни Муни, а затем и Дуна с Сусей, что все они денутся, станут памятной музыкой или накопленными сокровищами прожитой жизни. В тот миг я понял, что это мир в миниатюре, соединительная ткань человеческого чувства, и преимущественная частота его – мечта о лучшем для других, и в этом сохранялся незримый ток, и он, вопреки перебоям и разрывам на линии, все время восстанавливается, включается вновь и течет не из-за прошлого или будущего, а потому что во все времена, от начала и до конца, ток этот включен, частота постоянна – и постоянна попытка любви.

Отец Том спрыснул столб святой водой и произнес Епископово благословение. Харри Спех вскинул коротенькую руку.

Продержал ее довольно долго – кое-кто успел даже подумать, что двадцатый век может и не наступить.

А затем рубанул ею, и лампочка перед церковью зажглась.

Все ахнули. И следом побежали волны аплодисментов, приливом покатились они по камням.

И поспешно толпа устремилась прочь от церкви в лавки, чтобы посмотреть, перебралось ли электричество через дорогу. Празднества свернулись от человеческого любопытства: многие поспешили по домам. Фаха опустела быстрее, чем заполнялась.

Мои прародители, конечно же, никуда не спешили. Когда мы с Дуной и Сусей добрались до Томаса и телеги, Церковная улица за нами обезлюдела, триколор и флажки едва-едва начали плескать в первых шепотах налетавшего ветерка.

Неторопливо, со скоростью одной лошадиной силы, двинулись мы прочь из деревни.

Где-то за домом Консидина я вскинул лицо. Выставил ладонь.

Начался дождь.

Благодарности

Мне кажется, если всё, что читаешь, и все, с кем знаком, вдохновляют или трогают, они вносят тот или иной вклад в то, что пишешь, а потому список тут получился бы такой же пространный, как сама книга. Но среди многих книг, впитавшихся в эту, я бы выделил вот какие: “Тихая революция. Электрификация сельской Ирландии” Майкла Шила (“The Quiet Revolution: The Electrification of Rural Ireland”, Michael Shiel), ее мне подарил мой отец, а также превосходную “Музыка в ветерке. Традиционная танцевальная музыка западного Клэр в 1870–1970 гг.” Барри Тейлора (“Music in a Breeze of Wind: Traditional Dance Music in West Clare 1870–1970”, Barry Taylor), ее я одолжил у Мартина Кина на три года. Этот роман был написан в Килтёмпере под превосходную музыку коллектива “Глоуминг”.

Вдобавок я бесконечно признателен Каролайн Микел и всей команде “Питерз, Фрейзер энд Данлоп”. Майклу Фишуику и всем в лондонском “Блумзбери”, Лие Бересфорд и всем в американском “Блумзбери” мои искренние благодарности.

Дирдре и Джозефу – они по-прежнему свет каждого дня.

И, наконец, Кристин Брин – началу и концу всего.

Республика Ирландия и Северная Ирландия

Графство Клэр

Список топонимов

Примечания

1

Пер. Н. Любимова.

2

Скорее всего, от ирл. fatha – лужайка, поле. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Святой Сенан (IV в.) – выдающийся мунстерский святой, миссионер, основатель множества монастырей по всему острову, один из Двенадцати апостолов Ирландии.

4

Wilkinson Sword (с 1772) – британская торговая марка бритв.

5

Приходской священник.

6

Имеется в виду дворец епископа.

7

Te Deum laudamus (лат., “Тебя, Бога, хвалим”) – христианский гимн, предположительно IV в.

8

От ирл. piseog – заклятье.

9

Patrick Burke Menswear (с 1928) – ирландский магазин одежды в Эннисе (Инише), графство Клэр.

10

Спенсер Трейси (1900–1967) – американский актер, два года подряд получал “Оскар” за лучшую мужскую роль.

11

Пука (ирл. púca) – существо кельтской мифологии, природный дух-оборотень.

12

Гава́ль (ирл. gábhail) – здесь: припас, добыча; бярт (ирл. beart) – вязанка, охапка; ска́маллах (ирл. scamallach) – облачный; бодаха́н (ирл. bodachán) – уменьш. от: грубиян, мужлан; брок (ирл. broc) – барсук; людрама́н (ирл. liúdramán) – лентяй; смылькяха́н (ирл. smuilceachán) – зазнайка, задавака; пришли́нь (ирл. prislín) – слюни.

13

Шкиха́н (от ирл. sciathán, крыло) – вездесущее в Ирландии насекомое златоглазка (Chrysopidae).

14

Old Moore’s Almanac (с 1764; исходно The Irish Merlin) – старейший из публикуемых до сих пор ирландских альманахов, основан преподавателем ирландского, английского, латыни и греческого, а также астрологом и математиком Теофилом Муром (ок. 1730 – ок. 1809).

15

Bull’s Eyes – разновидность карамели, традиционная сладость, которую начали производить в Великобритании по крайней мере не позже начала XIX в., чаще всего в черную и белую полоску, с мятным вкусом.

16

“Сестры милосердия” (осн. 1831) – ирландская католическая женская монашеская конгрегация, учрежденная в Дублине Кэтрин Элизабет Маколи.

17

“Славные тайны” (лат. Mysteria Gloriosa) – тексты, входящие в состав молитв розария, в этих текстах прославляется Христос, через которого и вместе с которым христиане стремятся к вечной жизни; одна из четырех групп тайн в молитвах розария.

18

Отсылка к американской почтовой службе The Pony Express, созданной для доставки срочных сообщений, газет и почты верховыми гонцами, действовала с 3 апреля 1860-го по 26 октября 1861 года между Миссури и Калифорнией; до начала работы телеграфа это был самый быстрый способ доставки сообщений между восточным и западным побережьями США.

19

The Hotspur (1933–1981) – британский журнал для мальчиков, с 1959 года сборник комиксов.

20

Курдь, от ирл. cuaird – визит, посещение.

21

Гарди́нь на ско́ле (ирл. Gairdín na scoile) – букв. “школьный сад”. “Школы-у-изгороди” (hedge schools) – распространившиеся в Ирландии в XVIII и до середины XIX века нелегальные школы для детей из семей, принадлежавших к конфессиям, маргинализованным карательными законами того времени, – католиков и пресвитерианцев; классы собирались тайно, в жилых домах или амбарах, преподавали там азы грамматики (ирландской, английской, иногда латыни) и арифметику, иногда поэзию, историю и даже начала экономики. Парьк на ма́нахь (ирл. Páirc na manach) – монашеское поле.

22

Freeman’s Journal (1763–1924) – старейшая националистская газета Ирландии, учреждена Чарлзом Лукасом; была связана в начале XVIII века с радикальными политиками-протестантами и патриотами Хенри Граттэном и Хенри Фладом; с переходом в руки Фрэнсиса Хиггинза в 1784 году газета изменилась и стала более пробританской.

23

Чарлз Стюарт Парнелл (1846–1891) – ирландский землевладелец и политический деятель, основатель и первый председатель Ирландской парламентской партии, активный поборник парламентской независимости Ирландии.

24

Rinso (с 1908) – исходно британская торговая марка стирального мыла и порошка компании Unilever.

25

Международный аэропорт Шаннон заработал в 1942 году; первый рейс осуществила Британская корпорация международных авиасообщений (ныне присоединена к компании “Британские авиалинии”), а первый перелет ирландской авиакомпании “Эр Лингус” в Дублин состоялся в августе. В 1945 году в аэропорту Шаннон открыли первый в мире магазин беспошлинной торговли.

26

Лудильщики (от англ. tinkers) – ныне неполиткорректное название малой этнической группы, именуемой “ирландскими странниками”, или “скитальцами” (ирл. lucht siúlta); странники ведут в основном кочевой образ жизни – со Средневековья и до наших дней.

27

Отсылка к Деян. 2:19.

28

Министерство почт и телеграфов Ирландии (ирл. Aire Puist agus Telegrafa), существовало с 1924 по 1984 год.

29

6 февраля 1958 года в Мюнхенском аэропорту при третьей попытке взлета разбился самолет авиакомпании “Британские авиалинии” с игроками и тренерами “Манчестер Юнайтед”, а также болельщиками и журналистами. Из 44 пассажиров погибли 23, 19 были ранены.

30

Гэльская атлетическая ассоциация (осн. 1884) – крупнейшее всеирландское объединение непрофессиональных спортсменов, в основном занята пропагандой национальных видов спорта (хёрлинга, камоги, гэльского футбола и гандбола). ГАА традиционно устраивала игры между приходами.

31

Комиссия по электроснабжению (осн. 1927) – государственная компания электроснабжения Ирландии.

32

Скорее всего, от ирл. buaile – маленькое пастбище, укромное место.

33

Ан т-У́асал О Дала (ирл. An tUasal O Dála) – господин Дэли (букв. “благородный потомок (члена) собрания”).

34

Кито́г (ирл. ciotóg) – левша.

35

Имеется в виду католическая организация “Ирландские христианские братья” (осн. 1802, ныне “Собрание христианских братьев”), созданная в первую очередь для продвижения католицизма среди молодежи.

36

Ру – скорее всего, от ирл. rua, рыжий.

37

“Сэр Патрик Спенс” – шотландская народная баллада, пер. О. Румера.

38

“Темнокудрая Розалин” (Dark Rosaleen) – стихотворение ирландского поэта Джеймза Кларенса Мангана (1803–1849), пер. И. Шафаренко.

39

Пейл, Английский пейл (The Pale) – сравнительно небольшая территория, прилегавшая к Дублину со времен нормандского завоевания Ирландии в XII в. и до XVI в., подчинявшаяся английскому монарху; с XVI в. эта территория стала плацдармом решительного расширения английской власти на острове и его покорения.

40

Имеются в виду управляющие, которых нанимали состоятельные землевладельцы из Англии и Шотландии, получившие ирландские земли в XVI–XVII вв., сдававшие эти земли в аренду самим же ирландцам-католикам и экспортировавшие бо́льшую часть полученных доходов и продуктов.

41

Quills Woolen Market (осн. 1938) – семейное дело в Кенмэре, большой магазин шерсти и текстильных сувениров.

42

Перч (от англ. perch – жердь, шест) – мера длины, принесенная в Ирландию из Англии во времена карательной колонизации Мунстера в конце XVI века (в Англии перч как мера длины существовал по крайней мере с XIII века); ирландский перч составляет 7 ярдов (6,4 метра), что больше английского примерно на 27 %. Руд (от староангл. rōd – шест) – английская мера площади, равная четверти акра.

43

Слян (ирл. sleán) – лопата для резки торфа.

44

Кю́нас вор (ирл. ciúnas mhór).

45

“Анналы четырех мастеров” (ирл. Annala na gCeithre Máistrí), или “Анналы королевства Ирландии” (ирл. Annala Rioghachta Éireann), – ирландская средневековая историческая летопись, содержит события от потопа (датирован как 2242 год от сотворения мира) до 1616 года н. э.

46

Wild Woodbine (с 1888) – английская торговая марка крепких дешевых папирос.

47

The Clare Champion (с 1903) – еженедельная газета графства, публикуется в Эннисе.

48

Свет Христов (лат. Lumen Christi).

49

Мартин “Младший” Крехан (1908–1998) – ирландский скрипач, сочинивший множество мелодий, популярных у поклонников ирландской народной музыки.

50

Отсылка к письму английского поэта-романтика Джона Китса (1795–1921) Бенджамину Бейли от 22 ноября 1817 года.

51

Ду́даре (ирл. dúdaire) – дурень, олух.

52

Имеется в виду францисканский мужской монастырь в Эннисе, действующий так или иначе с XIII века (исходное сооружение ныне в развалинах, современные постройки существуют с 1856 г.).

53

Κύριε ἐλέησον (греч., “Господи, помилуй”) – первый по порядку ординарный распев католической службы; Confiteor (лат., “Исповедую”) – краткая покаянная молитва, читаемая в римско-католической церкви в начале мессы.

54

Кэри Грант (Арчибалд Александер Лич, 1904–1986) – англо-американский киноактер и эстрадный артист.

55

Brylcreem (с 1928) – британская торговая марка мужского средства для укладки волос.

56

Парафраз строк из песни “Скачки в Кемптауне” (Camptown Races, 1850) американского композитора-песенника, “отца американской музыки” Стивена Коллинза Фостера (1826–1864).

57

Domine non sum dignus (лат., “Господи, не достоин я”) – молитва в составе католической мессы, звучит перед причастием, из Лк. 7.

58

Гаррет Барри (ирл. Gearóid de Barra, 1847–1899) – слепой ирландский волынщик из Имаха, графство Клэр, один из самых известных волынщиков XIX века.

59

Тади Каэси (ирл. Tadhg Cathasaigh, 1884–?) – ирландский танцор и музыкант-мультиинструменталист, один из патриархов ирландской музыкальной династии Кахаси (Кейси).

60

Top of Cork Road (“Начало дороги на Корк”) также известна как Father O’Flynn, The Rollicking Irishman, Ten Penny Bit и Yorkshire Lasses. The Priest in His Boots (“Священник в своих сапогах”) также известна как, например, Bounce On Bess, Moorhens And Coots, The Parson in His Boots, Rocking the Cradle, Sagart Na mBuataisi (“Прыгай, Бесс”, “Камышницы и лысухи”, “Пастор в сапогах”, “Качай люльку”, “Пастор при сапогах” (ирл.)). Miss McLeod’s (“Мисс Маклеод”) также известна как, например, Did You Ever Meet the Devil, Uncle Joe? Hop High Ladies, Inion Mhic Leoid, Miss McCloud (“Повстречался ль тебе Дьявол, дядя Джо?”, “Скачите, дамочки”, “Дочка мак Леода” (ирл.), “Мисс Макклауд”).

61

Fanny O Dea’s – один из старейших действующих пабов Ирландии, открыт с конца XVII века.

62

Элизабет Кротти (ирл. Crotaigh, 1885–1960) – ирландская музыкантша из графства Клэр, виртуоз концертины; вместе с мужем на деньги, скопленные им на заработках в США, купили паб в маленьком приморском городке Килраш, на Маркет-сквер, ныне известен как “Паб Кротти”. Элизабет участвовала в культурно-музыкальном движении Общества музыкантов Ирландии (Comhaltas Ceoltóirí Éireann, с 1951), с основания и до своей смерти была президентом подразделения в Клэр.

63

Уильям “Уилли” Кланси (1918–1973) – ирландский волынщик и флейтист; в Милтауне-Малбее, графство Клэр, ему воздвигнут памятник. Большое влияние на его отца, певца и музыканта Гилберта Кланси, игравшего на концертине и флейте, оказал Гаррет Барри.

64

Джон “Джонни” Доран (ок. 1907–1950) – потомственный волынщик из династии ирландских странников (пэйви); брат, отец и прадед Джонни были прославленными музыкантами-волынщиками.

65

Майко Расселл (1915–1994) – ирландский музыкант из графства Клэр, фольклорист и сочинитель, главный инструмент – вистл (жестяная дудка). Томас Маккарти (1929–2000) – ирландский музыкант из графства Клэр, играл на концертине, волынке и вистле. Майкл “Солус” Лиллис (? – 1987) – ирландский музыкант из графства Клэр, играл на концертине, сосед Тома Маккарти. Франсис Дж. Ниалон (1921–1983) – потомственный ирландский музыкант из графства Клэр, играл на флейте (речь, видимо, о семейном выступлении Ниалонов).

66

Эллен “Нелл” Галвин (1887–1961) – музыкантша из графства Клэр, играла на концертине и скрипке, ученица Гаррета Барри; с конца 1930-х записывалась для радио. Выйдя замуж, переехала в Мойасту, где ныне проходит ежегодный фестиваль народной музыки, носящий ее имя.

67

Киаран Мак Махуна (1925–2009) – ирландский радиоведущий и собиратель музыки, специалист по ирландской традиционной музыке и ее пропагандист; путешествуя по Ирландии, Англии, Шотландии и Америке, собрал множество записей разных исполнителей.

68

Имеется в виду национальная лотерея в пользу ирландских больниц (The Irish Hospitals’ Sweepstake, с 1930).

69

Речь об ирландских балладах The Wild Colonial Boy (народная песня, особенно широко известны ее австралийские варианты), The Minstrel Boy (на стихи ирландского писателя и поэта-песенника Томаса Мура) и Kelly the Boy From Killane (на стихи ирландского поэта-песенника Патрика Джозефа Маккола).

70

Рира (ирл. rírá) – кутерьма.

71

Метка (англ. mark) – в гэльском футболе, если игрок пробил по мячу ногой, а другой игрок поймал мяч в руки на 45-метровой линии или до нее (при этом мяч не коснулся газона), принявший зарабатывает “метку”, уведомив об этом судью (криком или вскинутой рукой), и получает право на штрафной удар.

72

Бори́нь (ирл. bóithrín) – тропа, проселок.

73

Блаженный Иоанн Дунс Скот (1266–1308) – шотландский католический священник-францисканец, теолог, философ, схоластик.

74

Ру́та́ль (ирл. rútáil) – тщательный поиск.

75

Здесь и далее роман Ч. Диккенса (1860–1861) цит. по пер. М. Лорие.

76

В 1873 году церковь Св. Патрика отстроили вместо церкви в старой Тахилле (ирл. Tathuile) – деревне неподалеку от Снима.

77

Lake Hotel (c 1820) – одна из старейших ныне действующих гостиниц в Ирландии.

78

Речь о сетевом универмаге Todd’s (с 1874) Уильяма Тодда и Арчибалда Мёрри; в 1959 году здание полностью сгорело, к 1962-му было отстроено новое; универмаг вновь открылся в нем и работал до 2002 года.

79

Коркыгь – вариант произношения названия города Корк на диалекте ирландского языка, распространенном на юге острова.

80

Месяц поминовения – по средневековой традиции в Англии и Ирландии церковный помин покойного через месяц после смерти, месса в его честь.

81

Vick’s (с 1890) – американская торговая марка лекарств, продаваемых без рецепта, в т. ч. препаратов от кашля; ныне принадлежит компании Procter & Gamble.

82

Символ на щите сэра Гавейна, пять доблестей рыцаря: дружба, щедрость, воздержанность, любезность, благочестие.

83

Ambre Solaire (с 1935) – первая в мире торговая марка солнцезащитного средства, разработана в компании “Л’Ореаль”. Coup de soleil (фр.) – солнечный ожог.

84

Здесь: последствий, искаж. лат. consequitur – следует.

85

Хили Даттон – ирландский ландшафтный архитектор и лесовод XIX века.

86

Сэмюэл Льюис (ок. 1782–1865) – лондонский составитель и издатель топографических словарей и карт.

87

“Парадиз” – многовековое имение семейства Хенн, расположенное на левом берегу р. Шаннон напротив аэропорта Шаннон; после пожара 1960 года заброшено. Бригадир Фрэнсис Роберт Хенн (1920–2020) – ирландско-британский генерал-бригадир, в т. ч. начальник штаба сил ООН на Кипре; составил историю семьи Хенн.

88

Эдмонд Хойл (1671/2–1769) – британский игрок и писатель, составитель сводов правил многочисленных карточных и других настольных игр.

89

Джон Фрэнсис Маккормак (1884–1945) – классический ирландский тенор, исполнитель оперных арий и популярных песен.

90

The Modern Home Physician, A New Encyclopedia of Medical Knowledge (1934) – медицинская энциклопедия, составленная американским врачом и публицистом Виктором Робинсоном.

91

Что и требовалось доказать (искаж. лат.).

92

Династия Глиннов внесла большой вклад в промышленное развитие западного Клэр; начиная с XVIII в. Глиннам принадлежали суконная фабрика, мукомольня, хлебные производства, позднее – предприятие по переработке водорослей и пр.

93

Salve Regina (лат. “Радуйся, царица”) – один из четырех богородичных антифонов.

94

Panacur – торговое название фенбендазола, применяемого как универсальное глистогонное для животных.

95

Hillman (c 1907) – британская марка автомобилей, пережила немало перепродаж и ребрендингов, с 2000-х никак не используется, но принадлежит компании “Пежо”.

96

Потинь (ирл. poitín) – ирландская разновидность самогона крепостью 40–90°.

97

Имеются в виду Туата Де, или “народ холмов”, или “феи”.

98

Basildon Bond (c 1911) – английская торговая марка канцелярских товаров, разработанная компанией “Миллингтон и сыновья”.

99

Перри Мейсон – лос-анджелесский адвокат, персонаж серии романов классика американского детектива Эрла Гарднера (1889–1970).

100

Пла́ма́ (от ирл. plámás) – лесть.

101

The Hucklebuck – американская джазово-танцевальная композиция, набравшая популярность благодаря Полу Уильямзу и “Его хаклбакерам” в 1949 году; многократно записана десятками музыкантов и исполнителей. I Wish I Could Shimmy Like My Sister Kate (1922) – американская джазово-танцевальная композиция Арманда Дж. Пайрона; существует в десятках различных исполнений, в том числе “Битлз” и Дэвидом Боуи.

102

Артур Стэнли Джефферсон (1890–1965) – комедийный актер, сценарист и режиссер, участник комического дуэта “Лорел и Харди”.

103

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения; письмо, адресованное графу Честерфилду, о котором идет речь, было написано в 1740-е годы, в нем Джонсон просил графа финансово поддержать его проект словаря английского языка.

104

Отсылка к пьесе Уильяма Шекспира “Венецианский купец”, цит. по пер. Т. Щепкиной-Куперник.

105

Gallia est omnis divisa in partes tres (“Галлия по всей своей совокупности разделена на три части”, искаж. лат., из “Записок о Галльской войне” Юлия Цезаря); non solo sed etiam (“не только, но и”, искаж. лат.).

106

Отсылка к Ин. 11:4.

107

Речь о “Науке любви”, дидактической поэме в трех книгах древнеримского поэта Публия Овидия Назона.

108

The Playboy of the Western World (“Удалой молодец – гордость Запада”, пер. В. Метальникова) – трехактная пьеса ирландского драматурга Джона М. Синга (1871–1909), впервые поставлена в Театре Аббатства в Дублине в 1907 году.

109

Кинотеатр “Марс” в Килраше (1950–1991).

110

Отсылка к сатирической комедии о театральной самодеятельности “Факелоносцы” (The Torch-Bearers, 1922) американского драматурга Джорджа Эдварда Келли (1887–1974).

111

Глиги́н (ирл. gligín) – здесь: пустоголовый человек, дурачок.

112

Басту́н (ирл. bastún) – здесь: нескладеха; ру́ках (ирл. rúcach) – неумеха; глюмах (ирл. gliomach) – здесь: нерадивый нескладеха.

113

Лорен Бэколл (Бетти Джоан Перски, 1924–2014) – американская кино– и театральная актриса, звезда Голливуда и Бродвея.

114

Уильям Перси Френч (1854–1920) – выдающийся ирландский композитор-песенник и артист эстрады; в поздние годы жизни прославился и как акварелист.

115

С 1951 по 1966 год в кинотеатре “Марс” располагалось Килрашское оперное общество.

116

Оди Мёрфи (1924–1971) – американский военный и киноактер, многократно награжденный участник Второй мировой войны. Джонни Реб (Джонни Ребел, от англ. rebel – бунтарь) – персонифицированный символ Южных штатов, или, в меньшей степени, Конфедерации во время Гражданской войны в США.

117

Джон Уэйн (Мэрион Роберт Моррисон, 1907–1979) – голливудский киноактер, “король вестерна”.

118

Rakish Paddy – популярный ирландский рил, также известен под названиями Cabar Feidh, The Deer’s Antlers, O’Halloran’s, Pádraic Réice и мн. др.

119

Отсылка к американской патриотической песне “Америка прекрасная” (America The Beautiful, 1880-е) композитора Сэмюэла Уорда на стихи Кэтрин Ли Бейтс.

120

Riley (1890–1969) – британская марка автомобилей и велосипедов, проданная в 1968 году корпорации “Бритиш Лейланд Мотор”; ныне марка принадлежит концерну “БМВ”.

121

“Легион Марии” (осн. 1921) – католическое апостольское движение мирян, основанное в Дублине; работают в нем на добровольческих началах.

122

Oh! Susanna – американская песня, сочиненная бухгалтером Стивеном Фостером, впервые опубликована в 1848 году; существует множество ее версий и вариантов исполнения.

123

Алленские болота – почти 1000 кв. км торфяников в графствах Килдэр, Лийшь, Оффали, Уэстмит и Мит.

124

Сешу́н (ирл. seisiún) – импровизационный концерт, “сейшн”.

125

От “су́га́н” (ирл. súgán) – перевясло, веревка из соломы или травы.

126

Фля (ирл. fleadh) – музыкальный фестиваль. Речь о фестивале 1957 года.

127

Дан Фури (1909–1993) – ирландский преподаватель танцев и скрипач, учил групповым танцам, кейли и ирландскому степу.

128

Бак-сет (buck set) – групповой народный танец, уходящий корнями в традиции коренных американцев и афроамериканских рабов на территории Америк.

129

Майкл Доунз (1918–2005) – ирландский скрипач.

130

Chì mi na mòrbheanna (“Туманом укрытые горы”, 1856), также известна как Ceo Shléibhe, The Dollymount, Junior Crehan’s (“Горный туман” (ирл.), “Доллимаунт”, “Крехана Младшего”) – песня шотландского барда-горца Иэна Камроня (Джона Кэмерона).

131

The Ship in the Boat – ирландская джига, также известна как Chaora Sa Bhád, Anach Chuain, The Sheep That Sunk The Boat (“Овца в лодке” (ирл.), “Болотистая гавань” (ирл.), “Овца, утопившая лодку”). Caisleán an Óir – мелодия, сочиненная самим Младшим Креханом. По его словам, однажды где-то в Ирландии рядом с неким Золотым замком какие-то люди рыли могилу скрипачу; по дороге шел старик, спросивший, перекрестились ли копатели, прежде чем рыть могилу; старика заверили, что перекрестились, и тогда он рассказал им историю о некоем священнике, взявшем себе жену и за то изгнанном жить на скалы Мохера, после чего спел на ирландском песню, которую назвал “Плачем священника”. Мелодия той песни легла в основу “Золотого замка” самого Крехана.

132

Triallta an Connactaigh (“Блуждания коннахтца”, 1858), также известна как Bean ag Baint Duileasc, Come Up Ramblers, Gathering Duilisc, Lads of the Town (“Женщина, собирающая листья” (ирл.), “Подойдите, бродяги”, “Сбиранье листьев”, “Парни из города”) – ирландская народная джига, впервые опубликована в сборнике Ричарда Леви в 1858 году. Father O’Flynn (“Отец О’Флинн”) – другое название песни “Начало дороги на Корк”, см. выше.

133

Танцы на перекрестках – популярное народное развлечение в Ирландии вплоть до середины ХХ века: публика собиралась на больших открытых пространствах дорожных перекрестков, где устраивались танцевальные сеты или сольные выступления. В 1935 году был принят Закон о публичных танцевальных залах, согласно которому все танцы должны были происходить в разрешенных местах; из-за упадка деревни, появления музыкальной звукозаписи и дальнейшего давления католической церкви традиция постепенно угасла.

134

Marietta (с 1874) – британская торговая марка круглого сухого печенья; его начали выпускать в честь помолвки великой княжны Марии Александровны с принцем Альфредом, герцогом Эдинбургским.

Content

Найлл Уильямз
Вот оно, счастье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Благодарности

Республика Ирландия и Северная Ирландия

Графство Клэр

Список топонимов

Примечания