Сесил Скотт Форестер

Капитан Хорнблауэр. Под стягом победным

Пятый, шестой, седьмой романы и рассказ из цикла «Горацио Хорнблауэр»

© Е. М. Доброхотова-Майкова, перевод, послесловие, 1994, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Все по местам!

Роман

I

Только что рассвело, когда капитан Хорнблауэр вышел на шканцы «Лидии». Буш, первый лейтенант, нес вахту. Он козырнул, но не заговорил — за семь месяцев в море он неплохо изучил привычки своего капитана. В первые утренние часы с ним нельзя заговаривать, нельзя прерывать ход его мыслей.

В соответствии с постоянно действующим приказом — подкрепленным уже и традицией (вполне естественно, что за столь невероятно долгое плавание сложились свои традиции) — Браун, рулевой капитанской шлюпки, проследил, чтобы матросы чуть свет выдраили и присыпали песком подветренную сторону шканцев. Буш с вахтенным мичманом при первом появлении капитана отошли на наветренную сторону, и Хорнблауэр немедленно начал расхаживать взад-вперед, взад-вперед по двадцати одному футу палубы, посыпанной для него песком. С одной стороны его прогулку ограничивали платформы шканцевых каронад, с другой — ряд рымболтов для крепления орудийных талей. Участок палубы, по которому Хорнблауэр прогуливался каждое утро в течение часа, имел пять футов в ширину и двадцать один в длину.

Взад-вперед, взад-вперед шагал капитан Хорнблауэр. Хотя он с головой ушел в свои мысли, подчиненные по опыту знали — его моряцкое чутье все время настороже. Не отдавая себе отчета, он следил за тенью грот-вант на палубе, за ветром, холодившим его щеку, и, стоило рулевому хоть немного оплошать, отпускал замечание, тем более резкое, что его потревожили в этот, самый значительный из дневных часов. Так же неосознанно он примечал и все остальное. Проснувшись на койке, он сразу увидел по указателю компаса над головой, что курс — норд-ост, тот же, что и предыдущие три дня. Выйдя на палубу, он машинально отметил, что ветер с запада слабый и корабль под всеми парусами до бом-брамселей идет со скоростью, едва достаточной для управления рулем, что небо — вечно-голубое, как всегда в этих широтах, а море — почти совсем гладкое, и лишь долгие пологие валы монотонно вздымают и опускают «Лидию».

Первой осознанной мыслью капитана Хорнблауэра была такая: Тихий океан по утрам, синий вблизи и светлеющий к горизонту, похож на геральдический лазурно-серебряный щит. Он едва не улыбнулся: вот уже две недели он каждое утро ловил себя на этом сравнении. И сразу мозг его заработал четко и быстро. Он посмотрел на шкафут, увидел, что матросы драят палубу, прошел вперед — на главной палубе та же картина. Матросы переговаривались обычными голосами. Дважды он слышал смех. Это хорошо. Люди, которые так говорят и смеются, вряд ли замышляют мятеж — а капитан Хорнблауэр в последнее время постоянно держал в голове такую возможность. За семь месяцев в море корабельные запасы почти истощились. Неделю назад он срезал выдачу воды до трех пинт в день — маловато на десяти градусах северной широты при рационе из солонины и сухарей, особенно если вода эта семь месяцев простояла в бочках и кишит зеленой живностью.

Тогда же, неделю назад, последний раз давали лимонный сок. Уже в этом месяце надо ждать цингу, а доктора на борту нет. Хэнки, корабельный врач, скончался у мыса Горн от сифилиса и алкоголизма. Весь последний месяц табак выдавали по пол-унции в неделю — хорошо, что Хорнблауэр взял весь табак под свой личный контроль, иначе безмозглые матросы уже сжевали бы весь запас, а на людей, лишенных табака, полагаться нельзя. Он знал, что нехватка табака тревожит матросов больше, чем недостаток дров, из-за которого им ежедневно дают солонину, едва доведенную до кипения в морской воде.

Нехватка табака, воды и дров была тем не менее пустяком в сравнении с неминуемой нехваткой рома. Хорнблауэр еще не решился срезать дневную раздачу, и рома на корабле оставалось всего на десять дней. Лучшая в мире команда, если ее лишить рома, станет ненадежной. Они сейчас в Южном море[1], на две тысячи миль вокруг нет ни одного британского корабля. Не так далеко к западу лежат сказочные острова, там живут красивые женщины, а пища достается без труда. До счастливой, беспечной жизни рукой подать. Какой-нибудь негодяй, осведомленный лучше других, может бросить намек. Сейчас его оставят без внимания, но позже, лишенные блаженного перерыва на грог, матросы начнут прислушиваться. С тех пор как соблазненная чарами Тихого океана взбунтовалась команда «Баунти»[2], каждый капитан корабля его британского величества, заброшенный в эти воды велением службы, неизбежно мучился страхами.

Хорнблауэр, шагая по палубе, вновь пристально вгляделся в матросов. Семь месяцев в море без единого захода в порт дали ему блестящую возможность превратить шайку завербованных или собранных по тюрьмам людей в настоящих моряков, но они слишком долго не видели никакого разнообразия. Чем скорее корабль достигнет побережья Никарагуа, тем лучше. Поездка на берег развлечет людей, можно будет раздобыть воду, свежую пищу, табак и спиртное. Хорнблауэр мысленно вернулся к недавним расчетам местоположения. В широте он был уверен, а проведенные прошлой ночью наблюдения Луны вроде бы подтвердили хронометрические определения долготы — хотя трудно поверить, что на хронометры можно полагаться после семи месяцев в море. Менее чем в ста милях впереди, самое большое — в трехстах лежит тихоокеанское побережье Испанской Америки. Кристел, штурман, видя уверенность Хорнблауэра, только качал головой, но Кристел — старый дурак и никудышный навигатор. Ладно, ближайшие два-три дня покажут, кто был прав.

И тут же в голове у Хорнблауэра заворочались новые проблемы: как провести эти два или три дня. Людей нужно занять. Ничто так не способствует мятежу, как длительное безделье, — те десять отчаянных недель, пока огибали мыс Горн, Хорнблауэр мятежа не боялся. В предполуденную вахту он объявит учебную тревогу и потренирует матросов в стрельбе — по пять выстрелов из каждой пушки. Отдача на время замедлит продвижение судна, но тут ничего не попишешь. Быть может, это последнее учение перед тем, как пушкам придется стрелять всерьез.

Мысль о предстоящих учениях дала Хорнблауэру новую пищу для размышлений. Пять выстрелов из каждой пушки — это примерно тонна пороха и ядер. Осадка «Лидии» и так уменьшилась, поскольку припасы на исходе. Хорнблауэр мысленно представил трюм фрегата и взаимное расположение кладовых. Пора вновь обратить внимание на дифферент. После того как матросы пообедают, он прикажет спустить шлюпку и обойдет вокруг корабля на веслах. Он ожидал, что увидит легкий дифферент на корму. Завтра, возможно, надо будет передвинуть каронады № 1 на полубаке туда, где они стояли первоначально. Пока он будет осматривать корабль, придется убавить парусов. Значит, можно сделать все как следует и дать Бушу погонять команду наверху. Буш, как и пристало первому лейтенанту, питает слабость к такого рода учениям. Сегодня команда сможет побить свой прежний рекорд — одиннадцать минут пятьдесят одна секунда на постановку стеньг и двадцать четыре минуты семь секунд, считая с момента установки стеньг, чтобы поднять все паруса. И тот и другой результат — в этом Хорнблауэр был с Бушем солидарен — далеко не предел: многие команды управляются быстрее, по крайней мере, если верить их капитанам.

Такелаж тихонько зашептал. Значит, ветер крепчает. Судя по холодку на шее и щеке — еще и отошел на румб или два. Едва отметив эти изменения и начав гадать, скоро ли заметит их Буш, Хорнблауэр услышал, как зовут вахту. Мичман Клэй громогласно сзывал ютовую команду. Когда они покидали Англию, у мальчика ломался голос; с тех пор он научился им владеть, а не взвизгивать и хрипеть попеременно. Все так же не обращая видимого внимания на происходящее, не прерывая прогулки, Хорнблауэр вслушивался в привычную последовательность звуков. Вахта с топотом бежала к брасам на корму. Хлопок и вскрик сообщили Хорнблауэру, что боцман Гаррисон саданул тростью какого-то неповоротливого или просто незадачливого матроса. Гаррисон — отличный моряк, но у него есть одна слабость: обожает припечатать тростью хороший округлый зад. Всякий, на ком штаны сидят в обтяжку, вполне мог заработать рубец на заду единственно по этой причине, особенно если ему по обязанности случилось нагнуться в тот момент, когда Гаррисон проходит мимо.

Размышления о слабости Гаррисона занимали Хорнблауэра почти все время, что паруса брасопили по ветру; они оборвались в тот момент, когда Гаррисон выкрикнул: «Стой!» — и вахта побрела к своим прежним делам. Дин-дон, дин-дон, дин-дон, динь — пробил колокол. Семь склянок утренней вахты. Хорнблауэр уже перегулял свой установленный час и с удовлетворением чувствовал под рубашкой капельки пота. Он подошел к стоящему подле штурвала Бушу.

— Доброе утро, мистер Буш, — сказал капитан Хорнблауэр.

— Доброе утро, сэр, — сказал Буш, в точности как если бы капитан Хорнблауэр не прохаживался час с четвертью в четырех ярдах от него.

Хорнблауэр посмотрел на доску, где записаны показания лага за последние двадцать четыре часа. Ничего особенно примечательного — три узла, четыре узла с четвертью, четыре узла и так далее. Курсовая доска свидетельствовала, что все сутки корабль шел на северо-восток. Капитан чувствовал на себе пытливый взгляд первого лейтенанта и знал, что тот изнывает от желания задать вопрос. Лишь один человек на борту знал, куда направляется «Лидия», — сам Хорнблауэр. Он вышел в море с запечатанными приказами и, вскрыв их, согласно указаниям, на 30° N 20° W, не счел нужным ознакомить первого лейтенанта с их содержанием. Семь месяцев лейтенант Буш успешно перебарывал искушение спросить, но напряжение уже заметно на нем сказывалось.

— Кхе-хм, — Хорнблауэр прочистил горло. Ни слова не говоря, он повесил доску на место, спустился по трапу и вошел в спальную каюту.

Бушу не повезло. Хорнблауэр не опасался, что тот разболтает содержание приказов, и оставлял его в неведении совсем по иной причине. Хорнблауэр боялся собственной болтливости. Пять лет назад, впервые выйдя в море капитаном, он не сдерживал природной общительности, а тогдашний первый лейтенант, злоупотребляя капитанской слабостью, дошел до того, что обсуждал чуть ли не каждый его приказ. В прошлом плавании Хорнблауэр постарался ограничить общение с первым лейтенантом рамками обычной вежливости, но обнаружил, что постоянно за них выходит. Стоило ему открыть рот, он, к своему последующему огорчению, успевал наговорить лишнего. На сей раз он вышел в море с твердым намерением (подобно зарекшемуся пить пьянице) ничего без необходимости не говорить, а приказы, настаивавшие на соблюдении строжайшей секретности, только укрепили его решимость. Семь месяцев он держал зарок, делаясь молчаливее день ото дня, пока противоестественная сдержанность не стала второй натурой. В Атлантическом океане он еще иногда беседовал с мистером Бушем о погоде. В Тихом он снисходил лишь до того, чтобы прочистить горло.

Крохотная спальня была отгорожена от главной каюты переборкой. Одну ее половину занимала восемнадцатифунтовая пушка, на другой еле-еле помещались койка, письменный стол и сундук. Вестовой Полвил положил бритву и кожаную чашку на кронштейн под зеркальцем в переборке и вжался в письменный стол, давая капитану войти, — два человека с трудом помещались в тесной каюте. Полвил ничего не сказал. За эту-то немногословность Хорнблауэр его и выбрал — даже в общении со слугами он вынужден был постоянно оставаться начеку, чтобы не впасть в навязчивый грех болтливости.

Хорнблауэр стянул мокрую рубашку и штаны, побрился, стоя нагишом перед зеркалом. Лицо, которое там отражалось, не было ни красивым, ни уродливым, ни молодым, ни старым.

Печальные карие глаза, довольно высокий лоб, довольно прямой нос; рот, сжатый с твердостью, приобретенной за двадцать лет морской службы. Непослушные каштановые кудри уже начали редеть, отчего лоб казался еще более высоким. Это раздражало капитана Хорнблауэра, он с отвращением сознавал, что лысеет. Заметив это, он вспомнил и о другом источнике своих огорчений. Он посмотрел вниз на свое нагое тело. Он строен и мускулист — вполне приятная фигура, когда он распрямляется на все свои шесть футов. Но там, где кончались ребра, неопровержимо присутствовал округлый животик, уже выдававшийся за линию ребер и подвздошной кости. Хорнблауэр с редкой в его поколении силой не желал толстеть. Мерзко было думать, что его стройное гладкое тело обезобразит неприглядная выпуклость; вот почему он, человек, в общем-то, ленивый и внутренне чуждый распорядку, принуждал себя каждое утро прогуливаться по шканцам.

Он закончил бриться, отложил бритву и кисточку Полвилу для мытья и подождал, пока тот накинет ему на плечи ветхий саржевый халат. Вместе они вышли на палубу и подошли к баковой помпе. Там Полвил снял с него халат и принялся качать помпой соленую забортную воду, пока капитан сосредоточенно поворачивался под струей. Когда душ был окончен, Полвил накинул халат на мокрые плечи капитана и следом за ним спустился в каюту. Чистая льняная рубашка (ветхая, но тщательно заштопанная) и белые штаны лежали на койке. Хорнблауэр оделся. Полвил подал ему потертый синий сюртук с потускневшим галуном и шляпу. Все это без единого слова, так Хорнблауэр вышколил себя, подчиняясь добровольному обету молчания. Ненавистник рутины, он, избавляясь от необходимости говорить, настолько закоснел в рутине, что, как обычно, вышел на палубу в точности с первым ударом восьми склянок.

— Все наверх экзекуцию смотреть? — спросил Буш, козыряя.

Хорнблауэр кивнул. Боцманматы засвистели в дудки.

— Все наверх экзекуцию смотреть! — орал Гаррисон с главной палубы, и вскоре матросы выстроились в ряды на предписанных местах.

Хорнблауэр с каменным лицом застыл у шканцевых поручней. Он стыдился, что считает экзекуцию зверством, что назначает ее против воли и смотрит через силу. Две или три тысячи порок, виденные им за последние двадцать лет, ничуть его не ожесточили; напротив, он горестно сознавал, что теперь переносит их гораздо болезненнее, чем семнадцатилетним мичманом. Но сегодняшней порки было не избежать. Некий валлиец по имени Оуэн никак не мог отучиться плевать на палубу. Буш, не советуясь с капитаном, поклялся, что будет пороть его за каждый плевок, и Хорнблауэр, дисциплины ради, вынужден был своей властью скрепить это решение, даже сознавая, что обещанное наказание вряд ли пойдет впрок идиоту, которого не остановила угроза порки.

К счастью, все кончилось быстро. Боцманматы привязали обнаженного по пояс Оуэна к грот-вантам и под барабанный бой выпороли его. Оуэн, вопреки обыкновению других матросов, орал от боли всякий раз, как девятихвостая кошка впивалась ему в спину, и дергался, молотя по палубе босыми ступнями, пока под конец назначенных ему двух дюжин не обвис на привязанных руках тихий и недвижимый. Его окатили водой и отнесли вниз.

— Матросам завтракать, мистер Буш, — бросил Хорнблауэр. Он надеялся, что тропический загар скрыл от окружающих его бледность. Истязать несчастного полудурка — не лучший способ скоротать время до завтрака, а что особенно мерзко, он сам во всем виноват: не нашел в себе ни решимости, чтобы прекратить порку, ни изворотливости, чтобы выбраться из тупика, в который загнал его своим решением Буш.

Шеренга офицеров на шканцах рассыпалась. Джерард, второй лейтенант, принял у Буша вахту. Корабль — словно волшебная мозаика: кто-то встряхнул ее, перемешал кусочки, а они тут же выстроились в новом, закономерном порядке.

Хорнблауэр спустился в каюту. Полвил уже накрыл к завтраку.

— Кофе, сэр, — сказал Полвил. — Рагу.

Хорнблауэр сел. За семь месяцев в море все деликатесы давным-давно кончились. «Кофе» представлял собой черный отвар пережаренного хлеба, и единственное, что можно было сказать в его пользу, так это что он сладкий и горячий. Словом «рагу» именовалась неописуемого вида мешанина толченой сухарной крошки и рубленой солонины. Хорнблауэр ел рассеянно. Левой рукой он постукивал по столу галетой, чтобы жучки успели вылезти к тому времени, когда он докончит рагу.

Он ел, а до него беспрестанно доносились корабельные звуки. Всякий раз, как «Лидия» приподнималась на гребне волны, все ее деревянные части поскрипывали в унисон. Над головой стучали башмаки расхаживающего по шканцам Джерарда и временами раздавалась быстрая поступь мозолистых матросских ног. Ближе к носу монотонно лязгали помпы, выкачивая воду из внутренностей судна. Но все эти звуки были преходящи, и лишь один не смолкал никогда, так что ухо привыкало к нему и не различало, пока специально не обратишь внимание, — шелест ветра в бесчисленных тросах такелажа. То было еле слышное пение, гармония тысяч высоких тонов и полутонов, но оно звенело по всему судну, передаваемое по древесине от русленей вместе с медленным, размеренным скрипом.

Хорнблауэр доел рагу и обратился взором к галете, которой прежде постукивал по столу. Он созерцал ее со спокойным отвращением — неважная пища, к тому же без масла (последний бочонок прогорк месяц тому назад), и сухие крошки придется запивать кофе из пережаренного хлеба. Но прежде, чем он успел откусить, с мачты раздался дикий крик. Хорнблауэр замер, не донеся до рта сухарь.

— Земля! — услышал он. — Эй, на палубе! Земля в двух румбах слева по курсу, сэр!

Это впередсмотрящий с фор-салинга окликал палубу. Хорнблауэр, по-прежнему держа руку с сухарем на весу, услышал на палубе шум и беготню — офицерам и матросам, равно не ведающим, куда они плывут, страстно хотелось увидеть землю — первую за три месяца. Он и сам был взволнован.

Сейчас выяснится, правильно ли он выбрал курс; мало того, возможно, в ближайшие двадцать четыре часа он приступит к исполнению опасной и трудной миссии, возложенной на него их сиятельствами лордами Адмиралтейства. Сердце учащенно забилось. Он страстно желал, подчиняясь первому порыву, броситься на палубу, но сдержался. Еще больше он хотел предстать в глазах команды абсолютно невозмутимым и уверенным в себе человеком — и не из одного тщеславия. Чем больше уважения к капитану, тем лучше для корабля. С видом полного самообладания он закинул ногу на ногу и безучастно попивал кофе, когда в дверь, постучавшись, влетел мичман Сэвидж.

— Мистер Джерард послал меня сказать, что слева по курсу видна земля, сэр, — выговорил Сэвидж.

Общее волнение было так заразительно, что он с трудом стоял на месте. Хорнблауэр заставил себя еще раз отхлебнуть кофе и лишь потом заговорил очень медленно и спокойно.

— Скажите мистеру Джерарду, я поднимусь на палубу, как только закончу завтракать, — сказал он.

— Есть, сэр.

Сэвидж стремглав вылетел из каюты; его большие неуклюжие ноги застучали по трапу.

— Мистер Сэвидж! Мистер Сэвидж! — заорал Хорнблауэр.

Широкое лицо мичмана вновь появилось в двери.

— Вы забыли закрыть дверь, — сказал Хорнблауэр холодно. — И пожалуйста, не шумите так, поднимаясь по трапу.

— Есть, сэр, — отвечал совершенно уничтоженный Сэвидж.

Хорнблауэр удовлетворенно потянул себя за подбородок. Он вновь отхлебнул кофе, но силы откусить сухарь уже не нашел. Подгоняя время, он забарабанил пальцами по столу.

С салинга долетел голос Клэя, — очевидно, Джерард велел мичману взять подзорную трубу и подняться туда.

— Похоже на огнедышащую гору, сэр. Две огнедышащие горы. Вулканы, сэр.

В ту же секунду Хорнблауэр начал припоминать карту, которую столько раз изучал, уединившись в своей каюте. Все побережье усеяно вулканами; присутствие двух слева по курсу отнюдь не позволяет точно определить положение судна. И все же… все же… Вход в залив Фонсека отмечен именно двумя вулканами слева по курсу. Вполне возможно, что он вывел корабль в точности к цели — через одиннадцать недель после того, как в последний раз видел землю. Дольше ждать было свыше его сил. Он поднялся из-за стола и, в последний момент вспомнив, что должен идти степенно и с видом полного безразличия, вышел на палубу.

II

На шканцах толпились офицеры: все четыре лейтенанта, штурман Кристел, лейтенант морской пехоты Симмондс, баталер Вуд, вахтенные мичманы. Старшины и унтер-офицеры облепили ванты, и все подзорные трубы на корабле были пущены в ход. Хорнблауэр осознал, что строгий ревнитель дисциплины возмутился бы этим вполне естественным поведением, и посему отреагировал соответственно.

— Что такое? — рявкнул он. — Неужели вам нечем заняться? Мистер Вуд, я побеспокою вас просьбой послать за купором и вместе с ним приготовить бочки для воды. Уберите бом-брамсели и лисели, мистер Джерард.

Засвистели дудки, Гаррисон заорал: «Все наверх, паруса убирать!» Джерард со шканцев отдавал команды. На корабле вновь воцарилась деловитая суета. Под обычными парусами «Лидия» ритмично качалась на мелкой зыби.

— Мне кажется, сэр, сейчас я вижу с палубы дымок. — Джерард чуть виновато напоминал капитану, что они приближаются к земле. Он протянул подзорную трубу и указал вперед. У самого горизонта под белым облачком что-то серело, возможно что и дым.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр по привычке.

Он прошел вперед и полез на фока-ванты с наветренной стороны. Он не был силачом, и предстоящая задача отнюдь его не радовала, но деваться было некуда, надо было лезть. Именно поэтому он счел для себя недопустимым, несмотря на сильно мешавшую ему подзорную трубу, пролезть в собачью дыру, и вместо этого проделал сложный обходной путь по путенс-вантам. Не мог он и остановиться передохнуть, зная, что служащие под его началом мичманы играючи пробегают без остановки от трюма до клотика грот-бом-брам-стеньги.

Путь по фор-брам-стень-вантам серьезно его утомил. Тяжело дыша, он выбрался на фор-брам-стеньги-салинг и попытался направить подзорную трубу прямо. Он никак не мог отдышаться, мешала и внезапно накатившая нервозность. Клэй беспечно восседал верхом на ноке рея футах в пятнадцати от него, но Хорнблауэр как будто не замечал мичмана. Легкое штопорообразное качание судна заставляло Хорнблауэра вместе с верхушкой стеньги описывать большие круги: вверх, вперед, вбок, вниз. Сперва он видел далекие горы лишь мельком, но через некоторое время поймал их в поле зрения трубы. Ему представился странный пейзаж. Острые пики нескольких вулканов: два очень высоких слева, россыпь конусов поменьше слева и справа. Пока Хорнблауэр глядел, из одного вулкана вырвалась струйка серого дыма — не из вершины, а из побочного жерла — и лениво поползла к висящему над ним белому облачку. За вулканическими конусами виднелся хребет, отрогами которого они и были; но и сам хребет представлялся цепочкой потухших вулканов, размытых и выветрелых с течением столетий, — можно представить, что за адскую кухню являл собой этот берег, когда все они извергались разом. Вершины гор были тепловато-серыми — серыми с розовым оттенком. Ниже Хорнблауэр видел как бы зеленые прожилки — очевидно, растительность вдоль промоин и ручьев. Он отметил относительные высоты и взаимное расположение вулканов, на основании этих данных мысленно нарисовал карту и сравнил с той, которую хранил в памяти. Сходство было несомненное.

— Мне кажется, сэр, я только что видел прибой, — сказал Клэй.

Хорнблауэр перенес взгляд с вершин к подножиям.

Здесь располагалась широкая зеленая полоса, лишь изредка нарушаемая одинокими вулканами. Хорнблауэр провел по ней подзорной трубой, до самого горизонта и обратно. Ему показалось, что он видит слабый белый отблеск. Он вновь поймал это место в поле зрения, засомневался: белое пятнышко то появлялось, то исчезало.

— Совершенно верно, это действительно прибой, — сказал он и тут же пожалел о сказанном. Решительно незачем было отвечать Клэю. Пусть ненамного, но он уронил свою репутацию человека абсолютно невозмутимого.

«Лидия» двигалась прямо к берегу. Глядя вниз, Хорнблауэр видел забавно укороченные фигурки людей на полубаке в ста футах под собой, а возле носа — намек на бурун, означавший, что корабль делает около четырех узлов. Они подойдут к берегу до темноты, особенно если к концу дня бриз усилится. Хорнблауэр встал поудобнее и вновь посмотрел на берег. Временами он уже отчетливо видел полоску прибоя по обе стороны от того места, где заметил ее впервые. Здесь, должно быть, набегающая волна разбивается о вертикальные скалы и взлетает вверх белой пеной. Он все больше утверждался во мнении, что вывел корабль точно к намеченному месту. По обе стороны от полосы прибоя вода была совершенно ровной, а дальше располагались — опять-таки по обе стороны — два средних размеров вулкана. Широкий залив, остров посередине входа и два вулкана по бокам. Именно так выглядел на карте залив Фонсека, но Хорнблауэр с мучительной определенностью знал: даже небольшая погрешность в расчетах могла увести его миль за двести от того места, где, как он полагал, они сейчас находятся, а в этом вулканическом краю разные отрезки побережья весьма схожи. Может быть не один такой залив и не один остров. Мало того, карты ненадежны. Это — копии с карт, которые Ансон[3] захватил шестьдесят лет назад в этих самых водах. Всем известно, что карты, составленные даго, — а тем более карты, составленные даго и переснятые безмозглыми адмиралтейскими клерками, — немилосердно врут.

Но пока он смотрел, сомнения его понемногу рассеивались. Открывающийся перед ним залив был непомерно велик, — если б на побережье был еще один такой, его не пропустили бы даже картографы-даго. Хорнблауэр на глаз прикинул ширину входа в залив: что-то около десяти миль. Чуть дальше виднелся еще один типичный для местного ландшафта остров — круто встающий из воды правильный конус. Дальний берег залива Хорнблауэр не различал даже сейчас, хотя за то время, что он пробыл на мачте, корабль прошел около десяти миль.

— Мистер Клэй, — сказал Хорнблауэр, не снисходя до того, чтобы оторваться от подзорной трубы. — Спускайтесь на палубу. Передайте мистеру Джерарду мои приветствия и попросите его любезно отправить матросов на обед.

— Есть, сэр, — сказал Клэй.

Сейчас на корабле поймут, что предстоит нечто необычное, раз обед сдвинули на полчаса вперед. Британские флотские офицеры всегда старались досыта накормить матросов перед особо трудной операцией.

Хорнблауэр на верхушке мачты подвел итог увиденному. Не приходится сомневаться, что «Лидия» держит курс на залив Фонсека. Он показал незаурядное навигационное мастерство, каким всякий мог бы законно гордиться, — спустя одиннадцать недель после того, как они последний раз видели землю, вывел корабль прямо к намеченной цели. Тем не менее он не испытывал восторга. Такова была его натура: он не радовался уже достигнутому. Честолюбие постоянно требовало от него недостижимого: казаться сильным, молчаливым, недоступным для обычных переживаний и слабостей.

Пока в заливе незаметно было никаких признаков жизни, ни лодок, ни человеческого дымка. Казалось, Хорнблауэр, как второй Колумб, приближается к необитаемому берегу. Можно было рассчитывать, что ближайший час не потребует от него решительных действий. Он сложил подзорную трубу, спустился на палубу и степенно прошествовал на шканцы.

Кристел и Джерард оживленно беседовали у поручней. Очевидно, они нарочно отошли от рулевого и отослали подальше мичмана; очевидно также, судя по взглядам, которыми они встретили приближающегося капитана, говорили о нем. Вполне естественно, они взволнованны: «Лидия» — первый со времен Ансона английский корабль, проникший на тихоокеанское побережье Испанской Америки. Эти воды бороздит знаменитый акапулькский галеон, ежегодно доставляющий в Испанию сокровищ на миллион стерлингов; вдоль этого берега каботажные суда везут серебро из Потоси в Панаму. Получалось, что благосостояние каждого человека на борту обеспечено, если только это дозволяют неведомые адмиралтейские приказы. Всех волновало, что же предпримет капитан.

— Пошлите надежного матроса с хорошей подзорной трубой на фор-брам-стеньги-салинг, мистер Джерард. — И с этими словами Хорнблауэр пошел вниз.

III

Полвил ждал в каюте с обедом. Секунду Хорнблауэр раздумывал, насколько уместно в полдень, в тропиках, подавать на обед жирную жареную свинину. Есть не хотелось, но желание выглядеть героем в глазах собственного слуги взяло верх. Он сел и десять минут быстро ел, через силу проглатывая невкусную пищу. Полвил с живейшим интересом следил за всеми его движениями. Под любопытным взглядом вестового Хорнблауэр встал, пригнувшись под низким подволоком, прошел в спальную каюту и отпер письменный стол.

— Полвил! — позвал он.

— Сэр! — откликнулся Полвил, тут же появляясь в дверях.

— Достань мой лучший сюртук и пришей на него новые эполеты. Чистые белые штаны — нет, панталоны — и лучшие белые шелковые чулки. Туфли с пряжками, и чтобы пряжки сверкали. И шпагу с золотой рукоятью.

— Есть, сэр, — отвечал Полвил.

Вернувшись в главную каюту, Хорнблауэр устроился на рундуке под кормовым окном и в который раз достал из пакета секретные адмиралтейские приказы. Он читал их так часто, что давно выучил назубок, но счел благоразумным лишний раз убедиться, что понимает в них каждое слово. Впрочем, они были достаточно недвусмысленны. Некий адмиралтейский клерк, составляя их, дал полную волю воображению. Первые десять абзацев касались плавания до сего момента. Прежде всего надлежало «елико возможно» соблюдать секретность, дабы в Испании не проведали, что к тихоокеанскому побережью их заморских владений направляется британский фрегат. «Засим предписывалось» по всему пути следования как можно реже приближаться к берегу и «строжайше воспрещалось» подходить к земле на расстояние видимости по пути от мыса Горн до места назначения, то есть до залива Фонсека. Хорнблауэр выполнил предписания буквально, хотя очень немногие капитаны поступили бы так на его месте. Он привел корабль из Англии, лишь раз — у мыса Горн — подойдя к берегу на расстояние видимости. Доверься он неделю назад Кристелу, «Лидия» входила бы сейчас в Панамский залив, и тогда — прощай всякая секретность.

Хорнблауэр мысленно оторвался от спора о компасных поправках и принудил себя сосредоточиться на дальнейшем изучении приказов. «Засим предписывалось» сразу по прибытии в залив Фонсека вступить в союз с доном Хулианом Альварадо, крупным землевладельцем, чьи поместья лежат к западу от залива. Дон Хулиан намерен с помощью британцев поднять мятеж против испанской монархии. Хорнблауэр должен передать ему пятьсот ружей и штыков, пятьсот патронных сумок, один миллион ружейных патронов — все это он загрузил в Портсмуте — и далее «по собственному разумению всячески способствовать успеху мятежа». В случае если он сочтет это необходимым, он может передать мятежникам одну или несколько корабельных пушек, но доверенные ему пятьдесят тысяч золотых гиней под страхом трибунала запрещалось тратить до последней крайности — то есть не иначе как если без того мятежникам будет грозить неминуемое поражение. Хорнблауэру предписывалось «елико возможно» поддерживать мятежников, вплоть до признания суверенитета дона Хулиана Альварадо над любой территорией, которую тот сможет захватить, если в благодарность дон Хулиан заключит с его британским величеством торговый союз.

Упоминание о торговом союзе, очевидно, разбудило воображение адмиралтейского клерка, ибо следующие десять абзацев были расцвечены подробностями, доказывавшими, сколь необходимо открыть испанские владения для британской торговли. Перуанский бальзамический тополь и кампешевое дерево, кошениль и золото ждут обмена на британские товары. Перо клерка, выводившее красивым округлым почерком эти строки, так и источало волнение. От залива Фонсека, писал клерк, отходит бухта, именуемая, как полагают, Эстеро-Реаль и близко подходящая к озеру Манагуа. Последнее, по некоторым сведениям, сообщается с озером Никарагуа, из которого вытекает впадающая в Карибское море река Сан-Хуан. Капитану Хорнблауэру предписывалось «со всевозможным тщанием» исследовать возможность для открытия торгового пути через перешеек и направить к тому усилия дона Хулиана.

Лишь после того, как мятеж дона Хулиана увенчается успехом и будут выполнены все остальные предписания, капитану Хорнблауэру дозволялось атаковать корабли с сокровищами, буде он обнаружит таковые в Тихом океане. Мало того, не следовало нападать на корабли, «если таковые действия будут во вред местному населению, кое вышеупомянутых мятежников поддерживает». Для сведения капитана Хорнблауэра отмечалось, что, согласно имеющимся донесениям, в этих водах курсирует двухпалубный пятидесятипушечный испанский корабль «Нативидад». Капитану Хорнблауэру предписывалось при первой же возможности «захватить, потопить, сжечь или иным способом уничтожить» вышеупомянутое судно.

Наконец, капитану Хорнблауэру предписывалось, когда он сочтет это уместным, снестись с контр-адмиралом Наветренных островов для получения дальнейших указаний.

Капитан Хорнблауэр сложил хрустящие листки и погрузился в тягостное раздумье. Приказы являли собой обычное смешение маловероятного с абсолютно фантастическим — такие приказы обычно и получал отправляющийся в дальнее плавание капитан. Только человек сухопутный мог потребовать, чтобы «Лидия» достигла залива Фонсека, ни разу не приближаясь к берегу, и только последовательность чудес (Хорнблауэр не отдавал должного своему опыту и основательным расчетам) позволила это требование исполнить.

Британское правительство давно спало и видело, как бы разжечь мятеж в Испанской Америке. Однако для британских офицеров, призванных претворить эту мечту в жизнь, она оборачивалась страшным сном. Адмирал Пофам и адмирал Стерлинг, генерал Бересфорд и генерал Уайтлок за последние три года лишились чести и репутации в безуспешных попытках поднять восстание на реке Ла-Плата[4].

Подобно тому и открытие торгового пути через Дарьенский перешеек[5] было излюбленной мечтой адмиралтейских клерков, вооруженных мелкомасштабными картами и с полнейшим отсутствием практического опыта. Тридцать лет назад сам Нельсон, тогда еще молодой капитан, чуть не погиб, руководя экспедицией по той самой реке Сан-Хуан, которую Хорнблауэру предписывалось пройти от истоков.

Венцом же всего было небрежное упоминание о пятидесятипушечном неприятельском судне. Вполне в духе Уайтхолла с такой легкостью отправить тридцатишестипушечный фрегат сражаться с почти вдвое более мощным противником. Британский флот в последних войнах столь успешно выигрывал одиночные бои, что теперь от каждого капитана ждали победы вне зависимости от реального соотношения сил. Если «Нативидад» возьмет верх над «Лидией», никто не станет слушать оправданий. Если даже неминуемый трибунал и не осудит Хорнблауэра, ему до скончания дней придется бедствовать на половинном жалованье. Если он не уничтожит «Нативидад», если не поднимет и не приведет к победе мятеж, если не откроет торговый путь через перешеек — любое из этих вполне вероятных «не» означало, что он лишится доброго имени, службы и вернется к жене униженный в глазах собратьев.

Перебрав все эти печальные варианты, Хорнблауэр отбросил их с деланым оптимизмом. Прежде всего надо увидеться с доном Хулианом Альварадо — это, похоже, будет несложно и не особо интересно. После будут корабли с сокровищами и призовые деньги. Об отдаленном будущем лучше не тревожиться. Он поднялся с рундука и прошел в спальную каюту.

Десять минут спустя капитан вышел на шканцы. С мрачным удовольствием он отметил, как безуспешно его офицеры притворяются, будто не замечают великолепный новый сюртук с эполетами, шелковые чулки, туфли со стальными пряжками, треуголку и шпагу с золотой рукоятью. Хорнблауэр посмотрел на быстро приближающийся берег.

— Свистать всех по местам, мистер Буш, — сказал он. — Корабль к бою.

Загремели барабаны, подвахтенные с топотом высыпали наверх. Понуждаемая криками и ударами унтер-офицеров команда принялась готовить корабль к бою. Палубы окатили водой и присыпали песком, переборки убрали, пожарные отряды заняли места у помп, запыхавшиеся юнги бегали с картузами для пушек; в кокпите вестовой баталера, назначенный исполнять обязанности врача, сдвигал мичманские рундуки, составляя из них операционный стол.

— Я попрошу вас зарядить и выдвинуть пушки, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

Вполне разумная предосторожность, учитывая, что корабль с полным ветром входит в испанские владения. Канониры сбросили с орудий найтовы, могучим усилием выбрали направляющие тали, втащили пушки внутрь, забили порох и ядра, опустили дула и, налегая на орудийные тали, выдвинули их в открытые порты.

— Корабль к бою готов. Десять минут двадцать одна секунда, сэр, — доложил Буш, когда стих скрежет катков. Хоть убей, он не мог бы сейчас сказать, учение это или подготовка к настоящему бою, и Хорнблауэр получал суетное удовольствие, оставляя его в неведении.

— Очень хорошо, мистер Буш. Пошлите надежного матроса с лотом на грот-руслень и приготовьтесь к отдаче якоря.

Морской бриз с каждой минутой усиливался, и «Лидия» шла все быстрее. В подзорную трубу Хорнблауэр видел со шканцев мельчайшие подробности входа в залив. Широкий западный проход между островом Кончагуита и западным мысом, согласно карте, имеет глубину двадцать саженей на пять миль вперед. Но испанским картам доверять не приходится.

— Что на руслене? — крикнул Хорнблауэр.

— Дна нет, сэр.

— Сколько саженей пронесло? Передайте глубоководный лот.

— Есть, сэр.

На судне воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь несмолкаемым пением такелажа да журчанием воды за кормой.

— Дна нет, сэр. Сто саженей пронесло.

Значит, берег очень крутой, обрывистый, ведь до него меньше двух миль. Однако незачем подвергаться риску под всеми парусами налететь на мель.

— Уберите нижние прямые паруса, — приказал Хорнблауэр — Не переставайте бросать лот.

Под одними марселями «Лидия» медленно приближалась к берегу. Вскоре крик с русленя известил, что лот на глубине ста саженей коснулся дна, и с каждым последующим броском глубина все убывала. Хорнблауэру хотелось бы знать, в какой сейчас стадии приливно-отливное течение — если ему суждено сесть на мель, лучше, чтобы это произошло во время прилива, чем во время отлива, — но не было никакой возможности рассчитать. Он поднялся до середины бизань-вант, чтобы лучше видеть. Все остальные, кроме матроса на руслене, замерли под палящим солнцем. Корабль был почти у входа в пролив. Хорнблауэр заметил на воде несколько бревен и, направив на них подзорную трубу, убедился, что они плывут к заливу. Значит, сейчас прилив. Все лучше и лучше.

— Глубже девяти, — прокричал лотовый.

Неплохо для испанской карты: она показывала десять.

— И восемь с половиной.

Пока глубина достаточная. Хорнблауэр крикнул рулевому, и «Лидия» повернула вправо, огибая плавный изгиб мыса.

— И восемь с половиной.

Все еще неплохо. «Лидия» шла новым курсом.

— Отметка семь.

Хорнблауэр внимательно осматривал пролив, ища фарватер.

— Отметка семь.

По приказу Хорнблауэра «Лидия» свернула чуть ближе к другому берегу. Буш тихонько послал матросов соответственно обрасопить паруса.

— И восемь с половиной.

Так-то лучше.

— Глубже девяти.

Еще лучше. «Лидия» вошла в залив, и Хорнблауэр видел, что прилив продолжается. Они ползли по стеклянной глади залива, лотовый монотонно выкрикивал глубину, крутая коническая гора посреди залива неуклонно приближалась.

— Четверть до восьми, — крикнул лотовый.

— Якоря чисты? — спросил Хорнблауэр.

— Все чисты, сэр.

— Отметка семь.

Дальше идти незачем.

— Отдать якорь.

Канат заскрежетал в клюзе, вахта бросилась убирать паруса. Ветер и прилив развернули «Лидию», Хорнблауэр спустился на шканцы.

Буш смотрел на него, как на кудесника. Через одиннадцать недель после того, как они видели мыс Горн, Хорнблауэр вывел «Лидию» в точности к назначенному месту, мало того, прибыл вечером, когда морской бриз и прилив помогли им войти в залив; если же там окажется опасно, ночь принесет с собой отлив и береговой бриз, они легко выйдут в открытое море. Что здесь везение и что — расчет, Буш не знал, но, поскольку оценивал профессионализм Хорнблауэра куда выше, чем сам Хорнблауэр, склонен был значительно преувеличивать его заслуги.

— Вахтенные пусть остаются на местах, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Подвахтенным прикажите разойтись.

Корабль в миле от любой возможной опасности и подготовлен к бою — незачем держать всех матросов на боевых постах. С радостным гулом подвахтенные прилипли к фальшборту, жадно вглядываясь в зеленые джунгли и серые скалы. Хорнблауэр с некоторым замешательством думал, что делать дальше. Он так волновался, проводя корабль в совершенно незнакомый залив, что не успел продумать следующий шаг. Его сомнения разрешил впередсмотрящий, прокричав с салинга:

— Эй, на палубе! От берега отвалила лодка. Два румба позади правого траверза.

К ним ползло сдвоенное белое пятнышко: в подзорную трубу Хорнблауэр различил лодку под двумя крохотными латинскими парусами. Когда она приблизилась, он смог рассмотреть и команду: полдюжины смуглых людей в широкополых соломенных шляпах. Лодка легла в дрейф в пятидесяти ярдах от «Лидии»; кто-то, встав на кормовую банку и сложив руки рупором, прокричал по-испански:

— Это английский корабль?

— Да. Поднимитесь на борт, — отвечал Хорнблауэр. Два года испанского плена дали ему случай выучить язык — он давно решил, что за такое свое достижение и был назначен в теперешнюю экспедицию.

Лодка подошла к борту, и тот, кто их окликал, легко взобрался по трапу на палубу. Он с любопытством озирался по сторонам, дивясь на безупречную чистоту и царящий повсюду строгий порядок. На госте был черный, расшитый золотом жилет, из-под которого виднелась грязная серая рубаха, а грязные белые штаны оканчивались лохмотьями чуть ниже колен. Он был бос. Из-за красного кушака торчали два пистолета и короткая тяжелая сабля. Он говорил на испанском, как на родном, но не походил на испанца. Его длинные черные волосы были прямые и матовые; смуглое лицо отливало красным, а в белках глаз проглядывала желтизна. С верхней губы свешивались длинные тонкие усы. Он тут же приметил капитана в парадном мундире и треуголке и двинулся к нему. В ожидании подобной встречи Хорнблауэр и постарался одеться. Теперь он радовался своей предусмотрительности.

— Вы капитан, сударь? — спросил гость.

— Да. Капитан Горацио Хорнблауэр фрегата его британского величества «Лидия», к вашим услугам. Кого имею честь приветствовать?

— Мануэль Эрнандес, генерал-лейтенант, наместник Эль-Супремо.

— Эль-Супремо? — переспросил Хорнблауэр удивленно. Это имя нелегко было перевести на английский. Получалось что-то вроде «Всевышний».

— Да, Эль-Супремо. Вас ждали здесь четыре месяца, шесть месяцев назад.

Хорнблауэр быстро соображал. Он не может открыть причины своего здесь пребывания первому встречному, но раз тот знает, что Хорнблауэра ждут, значит он посвящен в заговор Альварадо.

— Мне поручено обратиться не к Эль-Супремо, — сказал он, оттягивая время.

Эрнандес нетерпеливо махнул рукой.

— Наш повелитель Эль-Супремо был до последнего времени известен как его превосходительство дон Хулиан Мария де Хесус де Альварадо и Монтесума.

— Ага! — сказал Хорнблауэр. — Дона Хулиана-то я и желал бы видеть.

Эрнандеса явно смутило столь небрежное упоминание имени дона Хулиана.

— Эль-Супремо, — сказал он с ударением, — послал меня, чтобы отвезти вас к нему.

— А где же он?

— У себя дома.

— А где его дом?

— Вполне довольно, капитан, что вам сообщили о желании Эль-Супремо вас видеть.

— Вы так полагаете? Вам следовало бы знать, сеньор, что капитан корабля его британского величества — не мальчик на побегушках. Если хотите, отправляйтесь к дону Хулиану и передайте ему это.

Хорнблауэр ясно дал понять, что разговор окончен. Эрнандес колебался, но перспектива явиться пред лицо Эль-Супремо без капитана его явно не прельщала.

— Его дом — вон там, — сказал он нехотя, показывая рукой через залив. — На склоне горы. Чтобы попасть туда, мы должны проехать через город, который сейчас за мысом.

— Тогда я поеду. Прошу вас ненадолго извинить меня, генерал.

Хорнблауэр повернулся к Бушу — у того было наполовину озадаченное, наполовину восхищенное выражение лица простого человека, который слышит, как его соотечественник бойко говорит на непонятном языке.

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Я отправляюсь на берег и рассчитываю скоро вернуться. Если нет, если я не вернусь или не пришлю записку до полуночи, вы предпримете меры к тому, чтобы обеспечить безопасность кораблю. Вот ключ от моего письменного стола. Я приказываю вам в полночь прочесть адресованные мне секретные правительственные инструкции и действовать по своему усмотрению.

— Есть, сэр, — отвечал Буш. На лице его ясно читалась тревога. Хорнблауэр с внезапной радостью понял, что Буш и впрямь обеспокоен судьбой своего капитана. — Вы думаете… вам безопасно отправляться на берег одному?

— Не знаю, — с искренним безразличием ответил Хорнблауэр. — Я должен идти, и это все.

— Если тут какой подвох, мы вас вызволим, сэр, в целости и сохранности.

— Прежде позаботьтесь о безопасности корабля, — отвечал Хорнблауэр. Перед его мысленным взором возникла ужасная картина: Буш с десантом из незаменимых матросов блуждает в малярийных джунглях Центральной Америки. Он повернулся к Эрнандесу: — Я к вашим услугам, сеньор.

IV

Лодка мягко проехалась днищем по золотистому песку за мысом, смуглые гребцы выскочили и втащили ее на берег, чтобы Хорнблауэр с Эрнандесом вышли, не замочив ног. Хорнблауэр внимательно огляделся. Город подходил к самой береговой отмели. Это было скопище нескольких сот лачуг из пальмовых листьев, лишь немногие были крыты черепицей. Эрнандес повел Хорнблауэра к домам.

— Aqua, aqua, — услышали они, приблизившись, хриплый голос. — Воды, бога ради, воды.

Возле дороги стоял шестифутовый столб, к нему был привязан человек. Руки его оставались свободными и судорожно двигались. Глаза были выкачены, язык, казалось, не помещался во рту, как у идиота. Вокруг столба вились стервятники.

— Кто это? — спросил Хорнблауэр, пораженный.

— Человек, которого Эль-Супремо повелел уморить жаждой, — сказал Эрнандес. — Один из непросвещенных.

— Он умрет?

— Это его второй день. Он умрет, когда завтра над ним засияет полуденное солнце, — безучастно ответил Эрнандес. — Так бывает всегда.

— Но в чем он провинился?

— Он — один из непросвещенных, я уже сказал, капитан.

Хорнблауэра подмывало спросить, в чем же состоит просвещение, но он сдержался. Из того, что Альварадо повелел именовать себя Эль-Супремо, это можно примерно заключить самому. И капитан без всяких возражений позволил Эрнандесу провести себя мимо несчастного. Он счел, что все его протесты будут бессильны отменить отданный Эль-Супремо приказ, а негодуя понапрасну, он только уронит свой авторитет. Он отложит действия до той поры, пока увидится с самым главным.

Маленькие улочки, грязные и зловонные, вились между пальмовыми хижинами. Стервятники сидели на крышах и в переулках дрались из-за добычи с ободранными дворнягами. Населяющие город индейцы занимались своими делами, не обращая внимания на человека, умирающего от жажды в пятидесяти ярдах от них. Все они, как и Эрнандес, были смуглые с красноватым отливом, дети бегали нагишом, женщины были либо в черных, либо в грязных белых платьях, редкие мужчины — голые по пояс, в белых штанах до колен. В половине домов, по-видимому, были лавки: одна стена отсутствовала, открывая взору выложенный на продажу товар — два-три яйца или горстку фруктов. Возле одной такой лавки торговалась покупательница в черном платье.

На маленькой площади в центре города стояли у коновязи низкорослые лошадки, облепленные мухами. Спутники Эрнандеса поспешно отвязали двух и держали их под уздцы, чтобы Хорнблауэр и Эрнандес сели в седла. Хорнблауэр смутился. Он знал, что плохо сидит в седле, что при шпаге и в треуголке будет выглядеть на лошади нелепо, к тому же жалел лучшие шелковые чулки, но деваться было некуда. От него настолько очевидно ждали, что он сядет верхом и поскачет, что отступить было нельзя. Он поставил ногу в стремя и плюхнулся в седло, обнаружив, к своему успокоению, что неказистая лошадка покладиста и спокойна. Неуклюже подпрыгивая, он рысью тронулся за Эрнандесом. Пот заливал лицо, треуголку приходилось ежеминутно поправлять. Дорога от города круто поднималась в гору, временами по ней едва мог проехать только один всадник, и тогда Эрнандес с вежливым поклоном проезжал вперед. Остальные следовали ярдах в пятидесяти позади.

На узкой дорожке, окаймленной по обеим сторонам деревьями и кустарником, было одуряюще жарко. Насекомые жужжали и больно кусались. Примерно в полумиле от города им встретились отдыхавшие часовые, которые при появлении всадников неловко вытянулись во фрунт. И начиная с этого места, они постоянно проезжали мимо людей, привязанных к столбу и умирающих от жажды. Некоторые были уже мертвы — ужасные разложившиеся трупы, окруженные жужжащим облаком мух; когда лошади проезжали мимо, жужжание становилось громче. Смрад стоял нестерпимый, объевшиеся стервятники с отвратительными голыми шеями били крыльями, не в силах взлететь, и убегали от лошадей в кусты.

Хорнблауэр чуть было не спросил: «Еще непросвещенные, генерал?» — когда осознал бессмысленность подобного замечания. Лучше не говорить ничего, чем говорить попусту. Он молча ехал сквозь полчища мух и смрад, пытаясь представить себе внутренний мир человека, который оставляет трупы разлагаться, образно говоря, у самого своего порога.

Дорога вывела на водораздел, и Хорнблауэр ненадолго увидел внизу залив, синий, серебряный и золотой в лучах вечернего солнца, а посреди него — покачивающуюся на якоре «Лидию». Тут лес по обе стороны словно по волшебству сменили возделанные земли. Дорогу окаймляли апельсиновые деревья, за ними различались поля. Солнце, быстро клонившееся к закату, освещало золотые плоды и за поворотом ярко озарило большое белое строение, приземистое и длинное, прямо на пути всадников.

— Дом Эль-Супремо, — сказал Эрнандес.

Во дворике — патио — слуги взяли лошадей под уздцы.

Хорнблауэр неловко спешился и с горечью обозрел свои лучшие шелковые чулки — они были испорчены безвозвратно. Старшие слуги, которые провели их в дом, являли ту же смесь роскоши и нищеты, что и Эрнандес, — алые с золотом ливреи, драные штаны и босые ноги. Самый важный — его черты выдавали присутствие негритянской крови наряду с индейской и некоторую примесь европейской — вышел с озабоченным лицом.

— Эль-Супремо ждет, — сказал он. — Сюда, пожалуйста, и как можно быстрее.

Он почти бегом повел их по коридору к окованной бронзой двери, громко постучал, подождал немного, постучал еще раз и распахнул дверь, согнувшись при этом до земли. Хорнблауэр, повинуясь жесту Эрнандеса, вошел. Эрнандес прошел следом, и мажордом закрыл дверь. Это была длинная, чисто выбеленная комната. Потолок поддерживали толстые деревянные балки, резные и раскрашенные. В дальнем конце совершенно пустого помещения стоял одинокий помост, а на помосте в кресле под балдахином восседал человек, ради встречи с которым Хорнблауэра отправили вокруг половины земного шара.

Он не производил особого впечатления: маленький, смуглый, тщедушный человечек с пронзительными черными глазами и тусклыми черными волосами, уже немного тронутыми сединой. По виду его легко было догадаться о европейском происхождении с небольшой примесью индейской крови. Одет он был по-европейски, в алый, расшитый золотым позументом сюртук, белый галстук, белые панталоны, белые чулки, туфли с золотыми пряжками. Эрнандес склонился в раболепном поклоне.

— Вы отсутствовали долго, — сказал Альварадо. — За это время высекли одиннадцать человек.

— Супремо, — выдохнул Эрнандес (зубы его стучали от страха), — капитан выехал сразу же, как узнал, что вы его зовете.

Альварадо устремил пронзительные глаза на Хорнблауэра. Тот неловко поклонился. Он думал об одиннадцати незаслуженно выпоротых людях — они поплатились за то, что от берега до дома враз не доберешься.

— Капитан Горацио Хорнблауэр фрегата его британского величества «Лидия» к вашим услугам, сударь, — сказал он.

— Вы привезли мне оружие и порох?

— Они на корабле.

— Очень хорошо. Договоритесь с генералом Эрнандесом о выгрузке.

Хорнблауэр вспомнил почти пустые кладовые фрегата — а ему надо кормить триста восемьдесят человек. Мало того — как любого капитана, его раздражала зависимость от берега. Он не успокоится, пока не загрузит «Лидию» водой, провиантом, дровами и всем необходимым в количестве, чтобы в крайнем случае обогнуть мыс Горн и добраться если не до Англии, то хотя бы до Вест-Индии или острова Святой Елены.

— Я не смогу сгрузить ничего, сударь, пока не будут удовлетворены нужды моего корабля, — сказал он.

Эрнандес, слыша, как он кощунственно перечит Эль-Супремо, с шумом втянул воздух. Брови Альварадо сошлись; на мгновение показалось, что сейчас он поставит на место строптивого капитана, но тут же его лицо разгладилось — он понял, как глупо ссориться с новым союзником.

— Конечно, — сказал он. — Пожалуйста, скажите генералу Эрнандесу, что вам нужно, — он все обеспечит.

Хорнблауэру приходилось иметь дело с испанскими офицерами. Он прекрасно знал их способность обещать, но не делать, тянуть, ловчить и обманывать. Он догадывался, что повстанческие офицеры в Испанской Америке, соответственно, во много раз ненадежнее. Лучше изложить свои требования сейчас, пока есть слабая надежда, что хотя бы часть их будет удовлетворена в ближайшем будущем.

— Завтра мне надо заполнить бочки водой, — сказал он.

Эрнандес кивнул:

— Неподалеку от того места, где мы высадились, есть ручей. Если хотите, я пришлю людей вам на подмогу.

— Спасибо, но этого не потребуется. Этим займется моя команда. Кроме воды, мне нужно…

Хорнблауэр в уме перебирал бесчисленные нужды фрегата, проведшего семь месяцев в море.

— Да, сеньор?

— Мне нужно двести быков. Двести пятьдесят, если они тощие и низкорослые. Пятьсот свиней. Сто квинталов[6] соли. Сорок тонн корабельного хлеба, а если невозможно достать сухарей, то соответственное количество муки, печи и дрова для их изготовления. Сок сорока тысяч лимонов или апельсинов — бочки я предоставлю. Десять тонн сахара. Пять тонн табака. Тонна кофе. Вы ведь выращиваете картофель? Двадцать тонн картофеля.

По мере того как он перечислял, лицо Эрнандеса все вытягивалось и вытягивалось.

— Но, капитан… — осмелился вставить он, однако Хорнблауэр оборвал его.

— Теперь наши текущие нужды на то время, что мы в гавани, — продолжал он. — Мне потребуется пять быков в день, две дюжины кур, яйца, сколько сможете достать, и свежие овощи в количестве, достаточном для дневного потребления моей команды.

По природе Хорнблауэр был самым кротким из людей, но, когда дело касалось его корабля, страх потерпеть неудачу делал его неожиданно жестким и безрассудным.

— Двести быков! — повторил несчастный Эрнандес. — Пятьсот свиней!

— Именно, — неумолимо отвечал Хорнблауэр. — Двести тучных быков.

Тут вмешался Эль-Супремо.

— Проследите, чтобы нужды капитана были удовлетворены, — сказал он, нетерпеливо взмахнув рукой. — Приступайте немедленно.

Эрнандес колебался лишь долю секунды, потом вышел. Большая бронзовая дверь бесшумно затворилась за ним.

— С этими людишками иначе нельзя, — легко сказал Эль-Супремо. — Они хуже скотов. Совершенно напрасно было бы с ними миндальничать. Без сомнения, по дороге сюда вы видели подвергаемых наказанию преступников?

— Да.

— Мои земные предки, — сказал Эль-Супремо, — немало изощрялись, придумывая новые казни. Они с различными церемониями сжигали людей на кострах. Они с музыкой и танцами вырезали им сердце или выставляли на солнцепек в свежеснятых шкурах животных. Я нашел, что это совершенно излишне. Довольно приказать, чтобы человека привязали к столбу и не давали ему воды. Человек умирает, и с ним покончено.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

— Они неспособны усвоить даже простейшие понятия. Некоторые и до сего дня не поняли простейшего факта, что кровь Альварадо и Монтесумы божественна. Они до сих пор поклоняются своим нелепым Христам и Девам.

— Да? — сказал Хорнблауэр.

— Один из первых моих последователей так и не смог избавиться от внушенных ему в детстве предрассудков. Когда я объявил о своей божественной сущности, он, представьте, посмел предложить, чтобы в племена отправили миссионеров обращать их, словно я основал новую религию. Он так и не понял, что это не вопрос чьих-то мнений, это реальность. Разумеется, он умер от жажды в числе первых.

— Разумеется.

Хорнблауэр был изумлен до глубины души, но напоминал себе, что должен действовать заодно с этим безумцем. Пополнение запасов «Лидии» зависело от их согласия — а это было делом первой жизненной необходимости.

— Ваш король Георг, вероятно, в восторге, что я избрал его в союзники, — продолжал Эль-Супремо.

— Он поручил мне передать вам заверения в своей дружбе, — осторожно сказал Хорнблауэр.

— Конечно, — согласился Эль-Супремо, — на большее он не отважился. Кровь дома Гвельфов, естественно, не может сравниться с кровью Альварадо.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. Он обнаружил, что этот ни к чему не обязывающий звук столь же полезен в разговоре с Эль-Супремо, как и в разговоре с лейтенантом Бушем.

Брови Эль-Супремо сдвинулись.

— Я полагаю, вам известна, — сказал он немного сурово, — история дома Альварадо? Вы знаете, кто из его представителей первым достиг этой страны?

— Он был одним из спутников Кортеса… — начал Хорнблауэр.

— Одним из спутников? Ничего подобного. Удивляюсь, что вы поверили в эту ложь. Он был вождем конкистадоров; историю извратили, утверждая, будто их вел Кортес. Альварадо завоевал Мексику, а из Мексики спустился на это побережье и завоевал его все, до перешейка. Он женился на дочери Монтесумы, последнего из императоров, и я, как прямой потомок этого союза, ношу имена Альварадо и Монтесумы. Но в Европе задолго до того, как глава нашего рода прибыл в Америку, имя Альварадо прослеживается вглубь веков, дальше Габсбургов и вестготов, дальше Рима и империи Александра, к самым истокам времен. И посему вполне естественно, что в этом поколении, в моем лице, наш род достиг божественного состояния. Я удовлетворен, что вы согласны со мной, капитан… капитан…

— Хорнблауэр.

— Спасибо. Теперь, капитан Хорнблауэр, я думаю, нам следует перейти к планам расширения моей империи.

— Как вам будет угодно, — ответил Хорнблауэр. Он чувствовал, что должен соглашаться с безумцем, по крайней мере пока «Лидия» не пополнит запасы, хотя и без того слабая надежда возглавить успешный мятеж стала еще слабее.

— Бурбон, именующий себя королем Испанским, — продолжал Эль-Супремо, — держит в этой стране человека, который называет себя главнокомандующим Никарагуа. Некоторое время назад я послал к этому господину гонца и повелел присягнуть мне на верность. Он не сделал этого и даже имел глупость публично повесить моего гонца в Манагуа. Те жалкие люди, которых он впоследствии послал, дабы взять под стражу мою божественную особу, частью были убиты по дороге, частью умерли у столбов, нескольким же посчастливилось увидеть свет, и они вошли в мое войско. Насколько мне известно, сейчас главнокомандующий во главе армии в триста человек находится в городе Сан-Сальвадоре. Когда вы выгрузите предназначенное мне оружие, я предполагаю двинуться на этот город, который сожгу вместе с главнокомандующим и непросвещенными из числа его людей. Быть может, капитан, вы захотите меня сопровождать? Зрелище горящего города довольно занимательно.

— Прежде я должен пополнить запасы, — стойко отвечал Хорнблауэр.

— Я отдал соответствующий приказ, — с налетом нетерпения сказал Эль-Супремо.

— В дальнейшем, — продолжал Хорнблауэр, — моей обязанностью будет установить местонахождение испанского военного корабля «Нативидад» — насколько мне известно, он где-то в этих водах. Прежде, нежели я смогу участвовать в каких бы то ни было наземных операциях, я должен убедиться, что он не представляет угрозы для моего корабля. Я должен либо захватить его, либо удостовериться, что он далеко.

— Тогда вам лучше захватить его, капитан. Согласно полученным мной сведениям, он в любую минуту может войти в залив.

— В таком случае я должен немедленно вернуться на корабль, — взволнованно проговорил Хорнблауэр.

Мысль, что в его отсутствие фрегат подвергнется нападению пятидесятипушечного корабля, повергла его в панику. Что скажут лорды Адмиралтейства, если «Лидию» захватят, пока ее капитан на берегу?

— Сейчас принесут обед. Вот! — сказал Эль-Супремо.

При этих словах дверь распахнулась. Толпой вошли служители. Они несли большой стол, на котором стояли серебряные блюда и четыре канделябра, каждый с пятью горящими свечами.

— Простите, но я не могу ждать, — сказал Хорнблауэр.

— Как хотите, — безразлично отвечал Эль-Супремо. — Альфонсо!

Мулат-мажордом с поклоном приблизился.

— Проводите капитана Хорнблауэра.

Произнеся эти слова, Эль-Супремо сразу принял вид сосредоточенной задумчивости, как будто не замечал суету вносящих угощение слуг. Он ни разу не взглянул на Хорнблауэра. Тот стоял, обуреваемый противоречивыми чувствами. Он сожалел о поспешности, с которой изъявил желание вернуться на корабль, тревожился о припасах для «Лидии», беспокоился, не обидел ли хозяина, и в то же время ощущал, что стоять в растерянности перед человеком, который не обращает на тебя внимания, — глупо и недостойно.

— Сюда, сеньор, — сказал Альфонсо, трогая его за локоть.

Эль-Супремо невидящими глазами смотрел поверх его головы. Хорнблауэр покорился и пошел за мажордомом в патио.

Здесь в полумраке его ждали два человека с тремя лошадьми. Молча, обескураженный внезапным поворотом событий, Хорнблауэр поставил ногу в сцепленные ладони полуголого слуги, вставшего рядом с лошадью на колени, и сел в седло. Эскорт выехал в ворота, Хорнблауэр последовал за ними. Быстро сгущалась ночь.

За поворотом дороги перед ними открылся залив. На небе быстро проступал молодой месяц. Неясный силуэт посреди серебристых вод указывал местоположение «Лидии» — она, по крайней мере, была чем-то прочным и обыденным в этом безумном мире. Горные вершины на востоке внезапно окрасились багрянцем, озаряя висящие над ними облака, и тут же погрузились во тьму.

Они ехали быстрой рысью по крутой дороге, мимо стонущих людей у столбов, мимо смердящих трупов, в маленький городишко. Там не было ни света, ни движения; Хорнблауэру пришлось отпустить поводья и доверить лошади самой следовать за провожатыми. Стук лошадиных копыт затих на мягком прибрежном песке. Хорнблауэр одновременно услышал душераздирающие стоны первого человека, которого увидел привязанным к столбу, и заметил слабо фосфоресцирующую кромку воды.

В темноте он прошел к поджидавшей лодке и сел на банку. Под аккомпанемент целого потока проклятий невидимые гребцы оттолкнулись от берега. Стоял полный штиль — морской бриз с закатом улегся, а береговой еще не задул. Невидимая команда налегала на весла, и перед взорами возникала вода — едва заметная пена, след пробуждающего фосфоресценцию гребка. Под ритмичный плеск весел они медленно двигались по заливу. Вдалеке Хорнблауэр увидел неясные очертания «Лидии» и через минуту услышал долгожданный голос Буша:

— Эй, на лодке!

Хорнблауэр сложил ладони рупором и крикнул:

— «Лидия»!

Капитан королевского корабля, находясь в лодке, называет себя именем этого корабля.

Теперь Хорнблауэр слышал то, что ожидал услышать, видел то, что ожидал увидеть: топот бегущих по шкафуту боцманматов и фалрепных, размеренный шаг морских пехотинцев, мелькание фонарей. Лодка подошла к борту, и он вспрыгнул на трап. Как хорошо было снова ощутить под ногами прочные дубовые доски. Боцманматы хором свистели в дудки, морские пехотинцы взяли ружья на караул, на шкафуте Буш приветствовал Хорнблауэра со всей торжественностью, какая пристала капитану.

В свете фонарей Хорнблауэр прочел облегчение на честном лице Буша. Он оглядел палубу: одна вахта, завернувшись в одеяла, лежала на голых палубных досках, другая сидела на корточках возле подготовленных к бою пушек. Буш надлежащим образом принял все меры предосторожности на время стоянки в предположительно враждебном порту.

— Очень хорошо, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

Теперь он заметил, что белые панталоны испачканы грязным седлом, а лучшие шелковые чулки продрались на икрах. Он стыдился и своего неприглядного вида, и своей безрезультатной поездки. Он злился на себя и боялся, что Буш, узнай тот, как обстоят дела, стал бы его презирать. Щеки его горели от стыда, и он, прибег к всегдашнему средству — загадочной немногословности.

— Кхе-хм. Позовите меня, если будет надобность.

И не проронив больше ни слова, двинулся в каюту, где вместо убранных переборок теперь висели парусиновые занавески.

Буш смотрел ему вслед. По всему заливу мерцали тлеющие вулканы. Команда, взволнованная прибытием в незнакомые места и с нетерпением ждавшая вестей о будущем, обнаружила, что обманулась в своих ожиданиях. Офицеры с отпавшими челюстями провожали капитана взглядом.

На какую-то секунду Хорнблауэр почувствовал, что его драматическое появление и исчезновение перевешивают горечь неудачи, но только на секунду. Сев на койку и отослав Полвила, он вновь упал духом. Удастся ли завтра получить припасы? Удастся ли поднять мятеж, который удовлетворил бы Адмиралтейство? Как пройдет бой с «Нативидадом»?

И, думая обо всем этом, он то и дело краснел, вспоминая, как отослал его Эль-Супремо. Очень немногие капитаны на службе его британского величества стерпели бы подобную бесцеремонность.

«Но что я мог, черт возьми, поделать?» — жалобно спрашивал он себя.

Не гася фонарь, Хорнблауэр лег на койку. Так он и лежал, обливаясь потом в жаркой тропической ночи, вновь и вновь переносясь мыслями из прошлого в будущее и обратно.

И тут парусиновые занавески захлопали. По палубе пробежал легкий порыв ветра. «Лидия» разворачивалась на якоре. Хорнблауэр чувствовал, как натянулся якорный канат и по кораблю пробежала легкая дрожь. Береговой бриз наконец задул. Тут же стало прохладнее. Хорнблауэр перевернулся на бок и заснул.

V

Сомнения и страхи, терзавшие Хорнблауэра, пока он пытался заснуть, рассеялись с наступлением дня. Проснувшись, он почувствовал прилив сил. Он пил кофе, который принес ему на заре Полвил. В голове роились новые планы, и, впервые за много недель, Хорнблауэр освободил себя от утренней прогулки по шканцам. На палубу он вышел с мыслью, что, по крайней мере, наполнит бочки водой и запасется дровами, и первым же приказом отправил матросов к талям, спускать баркас и дежурные шлюпки. Вскоре они отошли к берегу, нагруженные пустыми бочонками. Гребцы возбужденно переговаривались. На носу каждой шлюпки сидели два морских пехотинца, твердо помнящие напутствие своего сержанта: если дезертирует хотя бы один матрос, их всех до единого выпорют кошками.

Час спустя вернулся под всеми парусами баркас, осевший под тяжестью полных бочек. Пока бочки поднимали из шлюпки и спускали в трюм, мичман Хукер подбежал к Хорнблауэру и козырнул.

— На берег пригнали быков, сэр, — сказал он.

Хорнблауэру стоило некоторого труда сохранить невозмутимый вид и надлежащим образом принять новость.

— Как много? — выговорил он — вопрос показался ему уместным, чтобы протянуть время, но ответ удивил его еще более.

— Сотни, сэр. Главный даго много чего говорил, но ни один из наших по-ихнему не понимает.

— Пришлите его ко мне, когда следующий раз отправитесь на берег, — сказал Хорнблауэр.

За оставшееся время Хорнблауэр постарался все продумать. Он окликнул впередсмотрящего на грот-бом-брам-стеньге, желая убедиться, что тот внимательно следит за морем. Существует опасность, что со стороны океана подойдет «Нативидад». Тогда «Лидия» окажется застигнута врасплох в то время, как половина ее команды на берегу, не успеет выйти из залива и принуждена будет сражаться в замкнутых водах с многократно более сильным противником. С другой стороны, есть шанс укомплектовать запасы и не зависеть от берега. Исходя из всего виденного, Хорнблауэр опасался тянуть с независимостью: в любой момент мятеж дона Хулиана Альварадо может захлебнуться в крови.

Эрнандес прибыл все на той же лодке с двумя латинскими парусами, которая вчера доставила Хорнблауэра на берег. На шканцах они обменялись приветствиями.

— Четыреста бычков ожидают ваших приказов, капитан, — сказал Эрнандес. — Мои люди пригнали их на берег.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр. Он еще не принял окончательного решения.

— Боюсь, свиней придется подождать, — продолжал Эрнандес. — Мои люди собирают их по окрестностям, но свиней гнать долго.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

— Касательно соли. Нелегко будет собрать сто квинталов, как вы просили. До того как наш повелитель объявил о своей божественности, соль была королевской монополией и потому редка, но я отправил отряд на соляные ямы Хикилисьо в надежде раздобыть там.

— Да, — сказал Хорнблауэр. Он помнил, что потребовал соль, но не мог вспомнить, сколько именно запросил.

— Женщины собирают апельсины и лимоны, — продолжал Эрнандес, — но боюсь, нужное количество будет не раньше чем через два дня.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр.

— Сахар лежит на сахарном заводе Эль-Супремо. Что до табака, сеньор, у нас большой запас. Какой сорт вы предпочитаете? Последнее время мы скручивали сигары только для собственных нужд, но я могу вновь засадить женщин за работу, как только они соберут фрукты.

— Кхе-хм. — Хорнблауэр удержал восторженный возглас, который чуть не вырвался у него при этих словах — последнюю сигару он выкурил три месяца назад. Его матросы потребляют низкосортный виргинский табак из скрученных сухих листьев, но такого, понятно, на этом побережье не сыщешь. Правда, он часто видел, как британские моряки с удовольствием жуют полупросушенный туземный лист.

— Пришлите сигар, сколько сочтете возможным, — сказал Хорнблауэр. — Что до остального, можете прислать любой.

Эрнандес поклонился:

— Спасибо, сеньор. Кофе, овощи и яйца раздобыть будет, естественно, легко. Но вот что касается хлеба…

— Ну?

Эрнандес заметно нервничал.

— Да простит меня ваше превосходительство, но у нас растет только маис. Немного пшеницы растет на тьерра темплада[7], но она все еще в руках непросвещенных. Подойдет ли маисовая мука?

Эрнандес с тревогой смотрел на Хорнблауэра. Только тут Хорнблауэр осознал, что тот дрожит за свою жизнь и что односложное одобрение реквизиций со стороны Эль-Супремо куда действеннее, чем снабженный печатями приказ одного испанского чиновника другому.

— Это очень серьезно, — сурово сказал Хорнблауэр. — Мои английские моряки не приучены к маисовой муке.

— Знаю, — пролепетал Эрнандес, судорожно перебирая сцепленными пальцами. — Но я должен заверить ваше превосходительство, что пшеничную муку я могу взять только с боем, и знаю, Эль-Супремо пока не хочет, чтобы мы сражались. Эль-Супремо разгневается.

Хорнблауэр вспомнил, с каким жалким страхом взирал вчера Эрнандес на Эль-Супремо. Несчастный трепещет, что его признают не справившимся с возложенными на него обязанностями. И тут Хорнблауэр неожиданно вспомнил то, о чем непростительно забыл. Это гораздо важнее, чем табак и фрукты, и уж неизмеримо важнее, чем разница между маисовой и пшеничной мукой.

— Очень хорошо, — сказал он. — Я согласен на маисовую муку. Но в качестве компенсации я должен буду попросить кое-что еще.

— Конечно, капитан. Я предоставлю все, что вы попросите. Только назовите.

— Мне нужно питье для моих матросов, — сказал Хорнблауэр. — Есть у вас здесь вино? Спиртные напитки?

— У нас есть немного вина, ваше превосходительство. Очень немного. На этом побережье пьют спиртной напиток, вам, вероятно, неизвестный. Он хорош, когда хорошо приготовлен. Его гонят из отходов сахарного завода, из патоки, ваше превосходительство.

— Ром, клянусь Богом! — воскликнул Хорнблауэр.

— Да, сеньор, ром. Сгодится ли он вашему превосходительству?

— Раз нет ничего лучше, я возьму ром, — сурово ответил Хорнблауэр.

Сердце прыгало от радости. Его офицерам покажется чудом, что он раздобыл ром и табак на этом вулканическом побережье.

— Спасибо, капитан. Приступать ли нам к убою скота?

Этот-то вопрос Хорнблауэр и пытался разрешить для себя с той минуты, когда услышал о бычках.

Он посмотрел на впередсмотрящего. Прикинул силу ветра. Посмотрел на море и только тогда решился окончательно.

— Очень хорошо, — сказал он наконец. — Мы начнем сейчас.

Морской бриз был слабее, чем вчера, а чем слабее ветер, тем меньше шансов, что появится «Нативидад» Так и случилось, что вся работа прошла без помех. Два дня шлюпки сновали между берегом и судном. Они возвращались, нагруженные разрубленными тушами; прибрежный песок покраснел от крови убитых животных, а потерявшие всякий страх стервятники объелись сваленной в груды требухой до коматозного состояния. На борту корабля баталер и его команда под безжалостным солнцем, как проклятые, солили мясо и расставляли бочки в кладовых. Купор и его помощники двое суток почти без продыху изготавливали и чинили бочки. Мешки с мукой, бочонки с ромом, тюки с табаком — матросы у талей, обливаясь потом, поднимали все это из шлюпок. «Лидия» набивала себе брюхо.

Не сомневаясь больше в повстанцах, Хорнблауэр приказал выгружать предназначенное для них оружие. Теперь шлюпки, возившие на корабль мясо и муку, возвращались, груженные ящиками с ружьями, бочонками с порохом и пулями. Хорнблауэр приказал спустить гичку и время от времени обходил на ней вокруг корабля, наблюдая за дифферентом. Он хотел, чтобы в любой момент можно было сняться с якоря и выйти в море для поединка с «Нативидадом».

Работа продолжалась и ночью. За пятнадцать лет в море — пятнадцать лет войны — Хорнблауэр нередко видел, как недостаток энергии, нежелание или неумение выжать из команды все оборачиваются потерями. Что далеко ходить — на него и сейчас временами накатывал стыд за упущенного возле Азорских островов капера. Боясь вновь уронить себя в собственных глазах, он загонял матросов до изнеможения.

Пока некогда было наслаждаться прелестями берега. Правда, береговые отряды готовили себе пищу на огромных кострах и после семи месяцев вареной солонины отъедались жареным мясом. Однако с характерным для британских моряков упрямством они брезгливо отворачивались от экзотических плодов — бананов и папайи, ананасов и гуаявы, усматривая заурядную скаредность в том, что фрукты им предлагали вместо законной порции вареного гороха.

И вот на второй вечер, когда Хорнблауэр прогуливался по шканцам, наслаждаясь свежайшим морским бризом, ликуя, что он еще на шесть месяцев независим от берега и с чистой радостью предвкушая жареную курицу на ужин, с берега донеслась пальба. Сперва редкая перестрелка, потом нестройный залп. Хорнблауэр забыл свой ужин, свое довольство, все. Любого рода неприятности на берегу означали, что его миссия под угрозой. Не помня себя от спешки, он приказал спустить гичку, и матросы, подгоняемые ругательствами старшины Брауна, гребли к берегу так, что гнулись весла.

То, что Хорнблауэр увидел, обогнув мыс, подтвердило его худшие опасения. Весь наземный десант плотной толпой сгрудился на берегу; десяток морских пехотинцев выстроились с фланга в шеренгу — они перезаряжали ружья. Матросы были вооружены чем попало. Дальше большим полукругом стояли туземцы, угрожающе размахивая саблями и ружьями, на ничейной полосе лежали два трупа. У кромки воды, позади моряков, лежал еще один матрос. Два товарища склонились над ним. Он опирался на локоть, его рвало кровью и водой.

Хорнблауэр выпрыгнул на мелководье. Не обращая внимания на раненого матроса, он протиснулся сквозь толпу. Когда он оказался на открытом месте, над полукругом поднялся дымок, и пуля просвистела у него над головой. На это он тоже не обратил внимания.

— Ну-ка опустить ружья! — заорал он на пехотинцев и повернулся к возбужденным туземцам, выставив вперед ладони в универсальном и инстинктивном примиряющем жесте. За себя он не боялся — злость, что кто-то поставил под удар его шансы на успех, вытеснила всякую мысль об опасности.

— Что все это значит? — спросил он.

Десантом командовал Гэлбрейт. Он собирался заговорить, но ему не дали. Один из матросов, державших умирающего, протиснулся вперед, позабыв о дисциплине в слепом порыве сентиментального возмущения — это свойственное обитателям нижней палубы чувство Хорнблауэр всегда почитал опасным и достойным презрения.

— Они тут мучили одного бедолагу, сэр, — сказал матрос. — Привязали к столбу и оставили умирать от жажды.

— Молчать! — прогремел Хорнблауэр, вне себя от ярости, не столько из-за нарушения дисциплины, сколько предвидя неизбежные трудности. — Мистер Гэлбрейт!

Гэлбрейт был несообразителен и не быстр на слова.

— Не знаю, с чего все началось, сэр. — Хотя он с детства служил на флоте, речь его сохраняла легкий шотландский акцент. — Вон оттуда прибежал отряд. С ними был Смит, раненый.

— Он уже умер, — вставил кто-то.

— Молчать! — вновь прогремел Хорнблауэр.

— Я увидел, что они собираются на нас напасть, и приказал морским пехотинцам стрелять, сэр, — продолжал Гэлбрейт.

— С вами я поговорю позже, мистер Гэлбрейт, — рявкнул Хорнблауэр. — Ты, Дженкинс. И ты, Пул. Что вы там делали?

— Ну, сэр, дело было так, сэр… — начал Дженкинс. Теперь он был сконфужен и растерян. Хорнблауэр остудил его пыл, к тому же его публично уличили в дисциплинарном проступке.

— Вы знаете, что был приказ никому не заходить за ручей?

— Да-а, сэр.

— Завтра утром я вам покажу, что значит приказ. И вам тоже, Пул. Где сержант морской пехоты?

— Здесь, сэр.

— Хорошо вы сторожите, раз у вас люди разбегаются. Для чего все эти пикеты?

Сержанту нечего было ответить. Неопровержимые свидетельства недосмотра были налицо, оставалось только застыть по стойке «смирно».

— Мистер Симмондс поговорит с вами завтра утром, — продолжал Хорнблауэр. — Не думаю, что вам и дальше придется носить нашивки.

Хорнблауэр сурово обозрел десант. Яростный нагоняй заставил всех сникнуть и присмиреть. Он вдруг сообразил, что добился этого, ни единым словом не извинив латиноамериканское правосудие. Гнев его сразу пошел на убыль. Он повернулся к Эрнандесу, который галопом подскакал на низкорослой лошадке и вздыбил ее, столбом поднимая песок.

— Эль-Супремо приказал вам напасть на моих людей? — Хорнблауэр дал свой первый бортовой залп.

При имени Эль-Супремо Эрнандеса передернуло.

— Нет, капитан, — сказал он.

— Полагаю, Эль-Супремо будет недоволен, — продолжал Хорнблауэр.

— Ваши люди пытались освободить приговоренного к смерти преступника, — сказал Эрнандес наполовину упрямо, наполовину извиняясь. Он был явно не уверен в себе и не знал, как Альварадо отнесется к случившемуся.

Хорнблауэр, продолжая говорить, старался, чтобы в голосе по-прежнему звучала сталь. Насколько он знал, никто из англичан не понимает по-испански, и теперь, когда дисциплина восстановлена, полезно показать команде, что он полностью на ее стороне.

— Из этого не следует, что ваши люди могут убивать моих, — произнес он.

— Они злы. Их обобрали, чтобы раздобыть для вас провиант. Тот человек, которого ваши матросы пытались освободить, приговорен за попытку утаить своих свиней.

Эрнандес сказал это укоризненно и с некоторым даже гневом. Хорнблауэр хотел пойти на мировую, но так, чтобы не задеть чувства своих людей. Он намеревался отвести Эрнандеса в сторонку и заговорить помягче, однако не успел, потому что внимание его привлек всадник, во весь опор скачущий вдоль берега залива. Он махал широкополой соломенной шляпой. Все глаза обратились на него. По виду это был обычный пеон-индеец. Задыхаясь, он выкрикнул:

— Корабль… корабль приближается!

От волнения он перешел на индейскую речь, и дальнейшего Хорнблауэр не понял. Эрнандесу пришлось перевести:

— Этот человек дежурил на вершине горы. Он говорит, что видел паруса корабля, который идет к заливу.

Он быстро задал один за другим несколько вопросов. Дозорный отвечал кивками, жестами и потоком индейских слов.

— Он говорит, — продолжал Эрнандес, — что прежде часто видел «Нативидад» и уверен, что это тот корабль и что он, без сомнения, направляется сюда.

— Как он далеко? — спросил Хорнблауэр.

Эрнандес перевел:

— Далеко, лиг семь или даже больше. Он идет с юго-запада — от Панамы.

Хорнблауэр в глубокой задумчивости потянул себя за подбородок.

— До захода морской бриз будет подгонять его, — пробормотал он себе под нос и поглядел на солнце. — Это час. Еще через час задует береговой бриз. В крутой бейдевинд он сможет идти тем же курсом. В заливе он будет к полуночи.

Идеи и планы роились в его мозгу. Вряд ли корабль подойдет в темноте — Хорнблауэр знал обыкновение испанцев убирать на ночь паруса и нелюбовь к сложным маневрам, кроме как в наиболее благоприятных условиях. С другой стороны… Он пожалел, что ничего не знает об испанском капитане.

— Часто ли «Нативидад» заходил в залив? — спросил он.

— Да, капитан, часто.

— Его капитан — хороший моряк?

— О да, капитан, очень хороший.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. Мнение человека сухопутного о том, насколько искусен капитан фрегата, немногого, конечно, стоит, но это хоть какие-то сведения.

Хорнблауэр вновь потянул себя за подбородок. Он участвовал в десяти одиночных морских боях. Если он выведет «Лидию» из залива и примет бой в открытом море, оба корабля, вполне вероятно, безнадежно друг друга изувечат. Рангоут, такелаж, паруса и корпус — все разнесет в куски. На «Лидии» будет множество убитых и раненых, которых здесь, в Тихом океане, некем заменить. Она растратит свои бесценные боеприпасы. С другой стороны, если она останется в заливе, а задуманный Хорнблауэром план не сработает — если «Нативидад» останется в море до утра, — «Лидии» придется лавировать из залива против морского бриза. Испанцы получат все возможные преимущества еще до начала боя. «Нативидад» и так настолько мощнее «Лидии», что вступать с ним в поединок — дерзость. Идти на риск, зная, что в случае неудачи превосходство противника еще усилится? Но возможный выигрыш был так велик, что Хорнблауэр все-таки решил рискнуть.

VI

Призрачная в лунном свете, подгоняемая первыми порывами берегового бриза, скользила «Лидия» по заливу. Хорнблауэр не поставил паруса, дабы с далекого корабля в море не приметили их отблеска. Баркас и тендер буксировали корабль, промеряя по пути дно, в приглубые воды за островом у входа в залив, — Эрнандес, когда Хорнблауэр набросал ему свой план, сказал, что остров называется Меангуера. Час потели на веслах матросы, хотя Хорнблауэр, как мог, помогал им, стоя подле штурвала и по возможности используя ветровой снос, вызываемый давлением бриза на рангоут «Лидии». Наконец они достигли новой стоянки, и якорь плеснул о воду.

— Привяжите к якорному канату буй и приготовьтесь отцепить его, мистер Буш.

— Есть, сэр.

— Подведите шлюпки к борту. Пусть матросы отдохнут.

— Есть, сэр.

— Мистер Джерард, оставляю палубу на вас. Следите, чтобы впередсмотрящие не уснули. Мистер Буш и мистер Гэлбрейт спустятся со мной в каюту.

— Есть, сэр.

Корабль кипел молчаливым возбуждением. Все догадывались, что задумал капитан, хотя детали, которые Хорнблауэр излагал сейчас своим лейтенантам, были по-прежнему неизвестны. О приближении «Нативидада» доложили два часа назад, и все это время Хорнблауэр напряженно шлифовал свой план. Нигде не должно случиться осечки.

— Все понятно? — спросил Хорнблауэр наконец.

Он встал, неловко пригибаясь под палубными бимсами занавешенной каюты. Лейтенанты вертели в руках шляпы.

— Так точно, сэр.

— Очень хорошо, можете идти, — сказал Хорнблауэр.

Однако через пять минут тревога и нетерпение вновь выгнали его на палубу.

— Эй, на мачте! Видите неприятеля?

— Только-только появился из-за острова, сэр. Корпус еще не видать, только марсели, сэр, под брамселями.

— Каким курсом он идет?

— Держит круто к ветру, сэр. На этом курсе он сможет войти в залив.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр и снова ушел вниз.

Часа четыре по меньшей мере, прежде чем «Нативидад» войдет в залив и можно будет действовать. Хорнблауэр, ссутулясь, заходил по крошечной каюте и тут же яростно себя одернул. Хладнокровный капитан его мечты ни за что не довел бы себя до такого исступления, пусть даже четыре часа спустя утвердится или рухнет его профессиональная репутация. Надо показать всему кораблю, что и он может стойко сносить неопределенность.

— Позовите Полвила, — бросил он, выходя из-за занавеса и обращаясь к стоящим у пушки матросам. Когда Полвил появился, он продолжал: — Передайте мистеру Бушу мои приветствия и скажите: если он может отпустить мистера Гэлбрейта, мистера Клэя и мистера Сэвиджа, я был бы рад поужинать с ними и сыграть партию в вист.

Гэлбрейт тоже нервничал. Мало того что он ждал боя, над ним все еще висел обещанный выговор за дневную стычку. Он теребил сухощавые шотландские руки, скуластое лицо пылало. Оба мичмана были смущены и ерзали на стульях.

Хорнблауэр настроился изображать радушного хозяина, в то время как каждое произносимое слово должно было укреплять его славу человека абсолютно невозмутимого. Он извинился за скудный ужин — при подготовке к бою тушили все огни и вследствие этого еду подавали холодной. Однако вид холодных жареных цыплят, жареной свинины, золотых маисовых пирогов и фруктов разбудил в шестнадцатилетнем мистере Сэвидже здоровый мальчишеский аппетит и заставил его позабыть смущение.

— Это получше, чем крысы, — сказал он, потирая руки.

— Крысы? — переспросил Хорнблауэр рассеянно. Как ни старался он выглядеть внимательным, мысли его были на палубе, не в каюте.

— Да, сэр. В последние месяцы плавания крысы сделались излюбленным блюдом мичманской каюты.

— Именно, — подхватил Клэй. Он отрезал солидный ломоть поджаристой свинины и вдобавок положил себе на тарелку половину жареного цыпленка. — Я платил этому плуту Бэйли по три пенса за отборную крысу.

Хорнблауэр отчаянным усилием оторвал мысли от приближающегося «Нативидада» и перенесся в прошлое, когда сам был полуголодным мичманом, снедаемым тоской по дому и морской болезнью. Его старшие товарищи за милую душу уплетали крыс, приговаривая, что откормленная крыса куда вкуснее соленой говядины, два года простоявшей в бочке. Сам Хорнблауэр так и не преодолел отвращения, но не собирался сейчас в этом признаваться.

— Три пенса за крысу немного дороговато, — сказал он. — Не припомню, чтобы в бытность свою мичманом платил столько.

— Как, сэр, вы тоже ели крыс? — спросил изумленный Сэвидж.

В ответ на прямой вопрос Хорнблауэру оставалось только солгать.

— Конечно, — сказал он. — Мичманские каюты мало изменились за двадцать лет. Я всегда считал, что крыса, отъевшаяся в хлебном ларе, сделала бы честь королевскому, не то что мичманскому столу.

— Разрази меня гром! — выдохнул Клэй, откладывая нож и вилку. До сего момента ему и в голову не приходило, что его суровый несгибаемый капитан был когда-то мичманом-крысоедом.

Оба мальчика восхищенно воззрились на капитана. Этот маленький человеческий штрих совершенно их покорил — Хорнблауэр знал, что так оно и будет. На другом конце стола Гэлбрейт шумно вздохнул. Сам он ел крысу три дня назад, но отлично знал, что, сознавшись в этом, ничего не приобрел, а скорее потерял бы в глазах этих мальчиков — такого уж сорта он был офицер. Хорнблауэр постарался ободрить и Гэлбрейта.

— Ваше здоровье, мистер Гэлбрейт, — сказал он, поднимая бокал. — Должен извиниться, это не лучшая моя мадера, но я оставил две последние бутылки назавтра, чтобы угостить испанского капитана, нашего пленника. За наши будущие победы!

Они выпили; скованность исчезла. Хорнблауэр сказал «нашего пленника» и «наши победы» — большинство капитанов сказало бы «моего» и «мои». Строгий капитан, ревнитель дисциплины, на мгновение приоткрыл свою человеческую сущность и показал подчиненным, что они его собратья. Любой из трех молодых офицеров сейчас отдал бы за капитана жизнь — и Хорнблауэр, оглядывая их раскрасневшиеся лица, об этом знал. Это и льстило ему, и одновременно раздражало, но впереди бой, возможно отчаянный, и он должен знать, что команда будет сражаться не за страх, а за совесть.

Еще один мичман, молодой Ниветт, вошел в каюту.

— Мистер Буш свидетельствует свое почтение, сэр, и сообщает, что с палубы неприятельское судно видно уже целиком.

— Оно по-прежнему держит курс на залив?

— Да, сэр. Мистер Буш говорит, через два часа будет на расстоянии выстрела.

— Спасибо, мистер Ниветт. Можете идти, — сказал Хорнблауэр.

Стоило напомнить, что через два часа ему сражаться с пятидесятипушечным кораблем, и сердце снова заколотилось. Судорожным усилием он сохранил невозмутимый вид.

— Вдоволь времени, чтобы сыграть роббер, джентльмены, — сказал он.

Один вечер в неделю капитан Хорнблауэр играл со своими офицерами в вист. Для последних — а для мичманов в особенности — это было тяжким испытанием. Сам Хорнблауэр играл превосходно, чему способствовали наблюдательность и пристальное внимание к психологии подчиненных. Однако многие офицеры плохо понимали игру и путались, не запоминая вышедших карт, — для них вечерний вист с Хорнблауэром был сущей пыткой.

Полвил убрал со стола, расстелил зеленое сукно и принес карты. С началом игры Хорнблауэру легче стало позабыть о надвигающейся битве. Вист был его страстью и поглощал целиком, что бы ни происходило вокруг. Только в перерывах между партиями, пока подсчитывали и сдавали, учащалось сердцебиение и к горлу подступал комок. Он внимательно следил за ложащимися на стол картами, помня ученическую привычку Сэвиджа ходить с тузов и то, что Гэлбрейт неизменно забывает показать короткую масть. Роббер закончился быстро; на лицах младших офицеров было написано чуть ли не отчаяние, когда Хорнблауэр протянул колоду, чтобы еще раз определить партнеров. Сам он хранил неизменное выражение лица.

— Вам, Клэй, следует запомнить, — сказал он, — что, имея короля, даму и валета, вы должны идти с короля. На этом построено все искусство захода.

— Есть, сэр, — отвечал Клэй, шутовски косясь на Сэвиджа.

Хорнблауэр посмотрел строго, и Клэй поспешно сделал серьезное лицо. Игра продолжалась и всем казалась нескончаемой. Однако и она подошла к финалу.

— Роббер, — объявил Хорнблауэр, подводя счет. — Я думаю, джентльмены, нам почти пора подниматься на палубу.

Общий вздох облегчения. Все завозили под столом ногами. Хорнблауэр чувствовал, что любой ценой должен показать свою невозмутимость.

— Роббер не кончился бы, — сказал он сухо, — если б мистер Сэвидж следил за счетом. Чтобы спасти роббер, мистеру Сэвиджу и мистеру Гэлбрейту хватило бы одной взятки. Посему мистер Сэвидж на восьмом ходу должен был не рисковать, а крыть червовым тузом. Признаю, если бы прорезывание оказалось успешным, он получил бы две лишние взятки, но…

Хорнблауэр продолжал вещать, остальные трое корчились на стульях. Однако, когда он пошел впереди них по трапу, они переглянулись, и в глазах их было восхищение.

На палубе стояла мертвая тишина. Матросы лежали на боевых постах. Луна быстро садилась, но, как только глаза привыкли к темноте, стало ясно, что света еще достаточно. Буш отдал капитану честь.

— Неприятель по-прежнему направляется к заливу, сэр, — сообщил он хрипло.

— Пошлите снова команду в тендер и баркас, — ответил Хорнблауэр.

Он взобрался по бизань-вантам до крюйс-стень-рея. Отсюда он видел море за островом, где на фоне садящейся луны отчетливо различались паруса «Нативидада». Испанский корабль круто к ветру входил в залив. Борясь с возбуждением, Хорнблауэр старался предугадать действия испанского капитана. Едва ли в темноте с «Нативидада» различат стеньги «Лидии» — на таком допущении и основывался весь план. Скоро испанцы повернут оверштаг и новым галсом двинутся к острову. Быть может, они предпочтут пройти его на ветре, но навряд ли. Чтобы войти в залив, они вынуждены будут повернуть оверштаг — и тут вступит «Лидия». Паруса «Нативидада» посветлели и почти сразу опять потемнели — он поворачивал. Испанец направляется в середину прохода, но ветровой снос и отлив неминуемо погонят его обратно к острову. Хорнблауэр спустился на палубу.

— Мистер Буш. Пошлите матросов наверх, приготовьтесь отдать паруса.

Босые ноги тихо зашлепали по палубе и по вантам. Хорнблауэр вынул из кармана серебряный свисток. Он не потрудился спросить, все ли проинструктированы в своих обязанностях: Буш и Джерард — толковые офицеры.

— Сейчас я пойду на нос, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Я постараюсь вернуться на шканцы вовремя, но если нет, вы знаете мои приказы.

— Так точно, сэр.

Хорнблауэр торопливо прошел по переходному мостику, мимо каронад на полубаке, мимо орудийных расчетов, и залез на бушприт. С блинда-рея он мог заглянуть за остров. «Нативидад» шел прямо на него. Хорнблауэр видел фосфоресцирующую пену под водорезом и чуть ли не слышал плеск рассекаемой воды. Он судорожно сглотнул, и тут же возбуждение прошло, осталось ледяное спокойствие. Он забыл про себя, мозг, как машина, просчитывал время и расстояние. Уже слышался голос лотового на руслене «Нативидада», хотя слов было не разобрать. Корабль подходил все ближе. Теперь Хорнблауэр различал гул голосов. Испанцы, по обыкновению, беспечно болтали, никто не смотрел как следует, никто не заметил голые стеньги «Лидии». Потом с палубы «Нативидада» донеслись приказы: поворачивали оверштаг. При первом же звуке Хорнблауэр поднес к губам серебряный свисток и дунул. На «Лидии» вмиг закипела работа. Паруса на всех реях были подняты одновременно. Отцепили якорный канат и шлюпки. Корабль спускался под ветер. Хорнблауэр на бегу столкнулся с матросами, тянувшими брасы, упал, вскочил и побежал. «Лидия» набирала скорость. Он оказался у штурвала вовремя.

— Прямо руль! — крикнул он рулевому. — Немного лево руля! Еще чуть-чуть! Теперь руль круто направо!

Так быстро все произошло, что испанцы только-только успели закончить поворот и набирали скорость на новом галсе, когда из-за острова вылетела «Лидия» и проскрежетала о борт. Месяцы учений не прошли для английской команды втуне. Едва корабли соприкоснулись, пушки «Лидии» громыхнули одним сокрушительным бортовым залпом, осыпав палубу «Нативидада» градом картечи. Марсовые пробежали по реям и накрепко сцепили корабли. Атакующие с громкими криками высыпали на шкафут левого борта.

На палубе испанца царило полное смятение. Только что все выполняли маневр, и вот в следующую минуту неизвестный враг взял их на абордаж. Вспышки неприятельских пушек разорвали на куски ночь, повсюду падали убитые. На палубу с жуткими воплями хлынули вооруженные люди. Самая дисциплинированная и опытная команда не устояла бы перед таким натиском. Все двадцать лет, что «Нативидад» курсировал вдоль тихоокеанского побережья, не менее четырех тысяч миль отделяло его от любого возможного противника на море.

Однако нашлись бравые моряки, и они попытались оказать сопротивление. Офицеры вытащили шпаги; на высоких шканцах стоял вооруженный отряд — оружие выдали в связи со слухами о восстании на берегу; кое-кто из матросов похватал шпилевые вымбовки и кофель-нагели. Однако с верхней палубы волна атакующих с пиками и тесаками смыла их почти мгновенно. Лишь раз прозвучал пистолетный выстрел. Тех, кто сопротивлялся, либо убили, либо оттеснили вниз; остальных согнали вместе и окружили.

На нижней палубе испанцы метались в поисках вожаков, которые организовали бы оборону. Они собирались в темноте, готовые противостоять неприятелю и защищать люки, когда за спинами у них оглушительно заорали. Две шлюпки под командованием Джерарда подошли к левому борту, и матросы, рычагами выломав орудийные порты нижней палубы, хлынули внутрь, оглашая корабль дикими воплями в полном соответствии с приказом. Хорнблауэр наперед знал: чем больше шума поднимут нападающие, тем вернее деморализуют неорганизованных испанцев. Внезапная атака окончательно сломила сопротивление верхней палубы.

Предусмотрительность Хорнблауэра, отрядившего две шлюпки для отвлекающего удара, полностью себя оправдала.

VII

Капитан «Лидии», как обычно, гулял утром по шканцам своего корабля. Испанские офицеры, завидев его, сунулись было с церемонными приветствиями, но их оттеснили матросы, негодуя, что какие-то пленники потревожат освященную многими месяцами прогулку.

Хорнблауэру было о чем поразмыслить. И впрямь, за множеством осаждавших его забот некогда было ликовать об одержанной победе, хотя прошлой ночью его фрегат, захватив двухпалубный корабль и не потеряв при этом ни одного человека, совершил беспримерный в обширных анналах британской военно-морской истории подвиг. Думал же он о том, что делать дальше. Устранив «Нативидад», он сделался властелином Южного моря. Он отлично знал, что наземное сообщение сильно затруднено, и вся торговля — можно сказать, вся жизнь — полностью зависит от каботажных перевозок. Теперь же без его ведома не пройдет ни одна лодка. За пятнадцать военных лет он усвоил, что значит власть на море. Теперь, по крайней мере, есть шанс с помощью Альварадо разжечь в Центральной Америке настоящий пожар — испанское правительство еще проклянет день, в который решило связать свою судьбу с Бонапартом.

Хорнблауэр ходил взад и вперед по присыпанной песком палубе. Перед ним открывались и другие возможности. Северо-восточнее от них лежит Акапулько, куда приходит и откуда отправляется ежегодно галеон, везущий на миллион стерлингов сокровищ. Захватив галеон, он в одночасье сделается богат — тогда он купит в Англии поместье, целую деревню, и заживет сквайром, и чтобы селяне приподымали шляпы, когда он будет проезжать мимо в экипаже, — Марии бы это понравилось, хотя Мария в роли знатной дамы будет выглядеть диковато.

Хорнблауэр оторвался от созерцания Марии, пересаженной в деревенскую усадьбу из меблированных комнат в Саутси. На востоке Панама, с перуанским золотом, с жемчужной флотилией, с забеленным золотым алтарем, который не дался в руки Моргану[8], но достанется ему. Ударить сюда, в средоточие межматериковых сообщений, наиболее благоразумно стратегически, равно как и потенциально наиболее выгодно. Он постарался сосредоточить мысль на Панаме.

На баке рыжеволосый ирландец Салливан взгромоздился со скрипкой на платформу каронады, а вокруг него человек шесть матросов, ударяя в палубу мозолистыми ступнями, энергично наступали на партнеров. Гиней по двадцать на брата, самое меньшее, получат они за трофей, и в воображении они уже тратили эти деньги. Хорнблауэр посмотрел туда, где покачивался на якоре «Нативидад». Его шкафут чернел от команды, согнанной на верхнюю палубу. На старомодном полуюте и шканцах Хорнблауэр видел красные мундиры и кивера морских пехотинцев. Видел он и направленные на шкафут каронады, и матросов с горящими фитилями подле них. Джерард, которого он оставил призмастером на борту «Нативидада», служил в свое время на ливерпульском работорговце. Уж он-то знает, как держать в повиновении полный корабль враждебно настроенных людей, — впрочем, Хорнблауэр, забрав от них офицеров, не ждал с их стороны неприятностей.

Надо еще решить, что делать с «Нативидадом» и особенно с пленными. Нельзя поручить их человеколюбивым милостям Эль-Супремо, да и команда этого не потерпит. Хорнблауэр напряженно думал. Мимо пролетала цепочка пеликанов. Они летели безукоризненным строем, ровнее, чем Ла-Маншский флот на маневрах. Птица-фрегат, величественная, с раздвоенным хвостом, кружила над ними на неподвижных крыльях и, решив, очевидно, что пикировать не стоит, полетела к острову, где усердно промышляли рыбу бакланы. Солнце уже припекало, вода в заливе синела, как море над ней.

Хорнблауэр проклинал солнце, пеликанов и птицу-фрегат, мешавших ему сосредоточиться. Он мрачно прошелся по палубе еще раз пять-шесть. Тут на пути его встал мичман Ниветт и козырнул.

— Что за черт? — рявкнул Хорнблауэр.

— Лодка подходит к борту, сэр. На ней мистер… мистер Эрнандес.

Этого и следовало ожидать.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр и спустился на шкафут приветствовать Эрнандеса.

Тот не стал тратить время на поздравления. На службе Эль-Супремо даже латиноамериканцы становились деловиты и немногословны.

— Эль-Супремо желает немедленно видеть вас, капитан, — сказал Эрнандес. — Моя лодка ждет.

— Вот как, — ответил Хорнблауэр.

Он отлично знал, что многих британских капитанов взбесило бы такое бесцеремонное требование. Он подумал, как славно было бы отослать Эрнандеса к Эль-Супремо с предложением самому явиться на корабль, если тот желает видеть капитана. Впрочем, глупо из самолюбия ставить под удар жизненно важные отношения с берегом. Победитель «Нативидада» может сквозь пальцы смотреть на чужую наглость.

Компромисс напрашивался сам собой: заставить Эрнандеса часок-другой подождать и тем утвердить свое достоинство. Но здравый смысл отверг и такую уловку. Хорнблауэр ненавидел компромиссы, а этот (как почти все компромиссы) лишь разозлил бы одну сторону, ничего не принеся другой. Гораздо лучше спрятать гордость в карман и отправиться сейчас же.

— Конечно, — сказал он. — Мои обязанности позволяют мне ненадолго отлучиться.

По крайней мере, на этот раз нет нужды облачаться в парадную форму. Не надо требовать лучшие шелковые чулки и башмаки с пряжками. Захват «Нативидада» будет говорить за него красноречивей, чем любая шпага с золотой рукоятью.

Только отдавая последние приказания Бушу, Хорнблауэр вспомнил, что победа дает ему достаточные основания не пороть заблудших Дженкинса с Пулом и не объявлять выговор Гэлбрейту. Эта мысль помогла развеять депрессию, обычно накатывавшую на него после каждой победы. Эта мысль подбадривала его, когда он садился на низкорослую лошадку, ехал мимо зловонных, сваленных в кучи потрохов, мимо столбов с привязанными к ним мертвецами, к дому Эль-Супремо.

Эль-Супремо восседал на помосте под балдахином так, словно просидел неподвижно четыре дня (казалось — месяц) с их последней встречи.

— Вы исполнили мою волю, капитан? — были его первые слова.

— Этой ночью я захватил «Нативидад», — ответил Хорнблауэр.

— И ваши запасы, насколько я понял, укомплектованы?

— Да.

— Значит, — сказал Эль-Супремо, — вы сделали, что я хотел. Так я говорил с самого начала.

Перед лицом столь безграничной самоуверенности возражать было невозможно.

— Сегодня после полудня, — продолжил Эль-Супремо, — я приступлю к исполнению моих планов по захвату Сан-Сальвадора и человека, который называет себя главнокомандующим Никарагуа.

— Да? — сказал Хорнблауэр.

— Здесь есть некоторые сложности, капитан. Вам, вероятно, известно, что дороги между этим местом и Сан-Сальвадором не так хороши, как дорогам надлежит быть. На одном отрезке тропа состоит из ста двадцати семи ступеней, вырубленных в лаве между двумя расселинами. По ней тяжело пройти мулу, не говоря уже о лошади, а злонамеренная личность, вооруженная ружьем, способна причинить большой ущерб.

— Представляю, — сказал Хорнблауэр.

— Однако, — продолжал Эль-Супремо, — от порта Либертад до Сан-Сальвадора всего лишь десять миль по хорошей дороге. Сегодня после полудня я с пятьюстами людьми на двух кораблях выйду к Либертаду. До него меньше ста миль, и я буду там завтра на заре. Завтра вечером я буду ужинать в Сан-Сальвадоре.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. Он ломал себе голову, как бы получше изложить те затруднения, которые он видел.

— Вы ведь убили очень мало из команды «Нативидада», капитан? — спросил Эль-Супремо, вплотную подходя к одному из тревоживших Хорнблауэра вопросов.

— Одиннадцать убитых, — сказал Хорнблауэр, — и восемнадцать раненых, из которых четверо, скорее всего, не выживут.

— Значит, осталось достаточно, чтобы управлять судном?

— Вполне, сеньор, если…

— Это мне и нужно. Кстати, капитан, простые смертные, обращаясь ко мне, не употребляют слово «сеньор». Оно недостаточно почтительно. Я Эль-Супремо.

Хорнблауэр в ответ мог только поклониться. Удивительные манеры Эль-Супремо были, как каменная стена.

— Офицеры, ответственные за судовождение, еще живы? — продолжал Эль-Супремо.

— Да, — сказал Хорнблауэр и, поскольку предвидел впереди трудности и желал свести их к минимуму, добавил: — Супремо.

— Тогда, — объявил Эль-Супремо, — я беру «Нативидад» к себе на службу. Я убью боевых офицеров и заменю их собственными. Остальные вместе с простыми матросами будут служить мне.

В том, что говорил Эль-Супремо, не было ничего принципиально невозможного. Испанский флот, действуя, как и во всем, по старинке, поддерживал строгое разделение (в английском флоте почти исчезнувшее) между офицерами, которые ведут корабль, и теми господами, которые им командуют. И Хорнблауэр не сомневался, что выберут матросы и штурманы из двух зол: мучительная смерть или служба Эль-Супремо.

Нельзя отрицать, что в предложении Эль-Супремо много разумного: перевезти пятьсот человек на «Лидии» было бы трудновато; одна «Лидия» не смогла бы приглядывать за всем тысячемильным побережьем — два корабля доставят противнику более чем двойные неприятности. Однако передать «Нативидад» повстанцам значит вступить с лордами Адмиралтейства в бесконечную и скорее всего безуспешную тяжбу о призовых деньгах. И он не может со спокойной совестью предать испанских офицеров на уготованную им казнь. Думать надо быстро.

— «Нативидад» — трофей моего короля, — сказал он. — Возможно, король будет недоволен, если я его уступлю.

— Он, конечно, будет недоволен, если узнает, что вы отказали мне, — парировал Эль-Супремо. Брови его сошлись, и Хорнблауэр услышал позади шумное дыхание Эрнандеса. — Я и прежде замечал, капитан, что ваше поведение в моем присутствии граничит с непочтением, извинительным лишь в чужестранце.

Хорнблауэр лихорадочно соображал. Еще немного сопротивления с его стороны, и этот безумец прикажет его казнить, после чего «Лидия» уж наверняка не станет сражаться на стороне Эль-Супремо. Это и впрямь будет крайне затруднительное положение. «Лидия», не имея друзей ни среди повстанцев, ни среди правительственных сил, скорее всего вовсе не доберется до родины — особенно под командованием неизобретательного Буша. Англия потеряет отличный фрегат и упустит прекрасную возможность. Придется пожертвовать призовыми деньгами, той тысячей фунтов, которой он намеревался поразить Марию. Но жизнь пленникам надо сохранить любой ценой.

— Несомненно, винить надо мое чужеземное воспитание, Супремо, — сказал он. — Мне трудно передать на чужом языке все необходимые оттенки смысла. Как можно заподозрить, что я питаю недостаточное почтение к Эль-Супремо?

Эль-Супремо кивнул. Занятно было видеть, что безумец, уверенный в своем всемогуществе, в реальной жизни склонен принимать за чистую монету самую грубую лесть.

— Корабль — ваш, Супремо, — продолжал Хорнблауэр. — Он был вашим с той минуты, как мои люди ступили на его палубу. И в будущем, когда огромная армада под водительством Эль-Супремо будет бороздить Тихий океан, я желал бы только, чтобы помнили: первый корабль этого флота был отбит у испанцев капитаном Хорнблауэром по приказу Эль-Супремо.

Эль-Супремо вновь кивнул, затем повернулся к Эрнандесу:

— Генерал, подготовьтесь к погрузке на корабли пятисот человек в полдень. Я отбываю с ними. Вы тоже.

Эрнандес отвесил поклон и удалился; легко было видеть, что подчиненные не дают Эль-Супремо поводов усомниться в своей божественной сущности. Он не знает, что такое непочтительность или нерадение. Малейший его приказ, касается он тысячи свиней или пятисот человек, исполняют мгновенно. Хорнблауэр тут же сделал следующий ход.

— «Лидии» ли, — спросил он, — уготована честь доставить Эль-Супремо в Либертад? Моя команда высоко оценит это отличие.

— Несомненно, — ответил Эль-Супремо.

— Я почти не осмеливаюсь попросить об этом, но можем ли мы с моими офицерами надеяться, что вы отобедаете с нами перед отплытием?

Эль-Супремо немного поразмыслил.

— Да, — сказал он, и Хорнблауэр подавил едва не вырвавшийся у него вздох облегчения. Залучив Эль-Супремо на борт «Лидии», он будет разговаривать с ним более уверенно.

Эль-Супремо хлопнул в ладоши, и тут же, словно сработал часовой механизм, стук в окованную бронзой дверь возвестил о появлении темнокожего мажордома. Ему было односложно приказано перевезти двор Эль-Супремо на «Лидию».

— Возможно, — сказал Хорнблауэр, — теперь вы позволите мне вернуться на корабль, чтобы подготовиться к вашему прибытию, Супремо.

Ответом ему был кивок.

— Когда мне встречать вас на берегу?

— В одиннадцать.

В патио Хорнблауэр с сочувствием вспомнил восточного визиря, который, выходя от своего повелителя, всякий раз проверял, на месте ли его голова. На палубе «Лидии», как только смолк свист дудок, Хорнблауэр отдал приказы.

— Немедленно отведите этих людей вниз, — сказал он Бушу, указывая на пленных испанцев. — Заприте их в канатной кладовой и поставьте охрану. Позовите оружейника, пусть наденет на них кандалы.

Буш не пытался скрыть изумления, но Хорнблауэр не стал тратить время на объяснения.

— Сеньоры, — сказал он проходящим мимо испанцам, — с вами обойдутся сурово, но поверьте, если вас хотя бы увидят в один из следующих дней, вас убьют. Я спасаю вам жизнь.

Затем Хорнблауэр вновь повернулся к первому лейтенанту.

— Свистать всех наверх, мистер Буш.

Корабль наполнился шлепаньем босых ног по сосновым доскам.

— Матросы! — сказал Хорнблауэр. — Сегодня к нам на борт прибудет местный князь, союзник нашего милостивого короля. Что бы ни случилось — запомните мои слова, что бы ни случилось, — к нему надо относиться с почтением. Я выпорю каждого, кто засмеется или не будет вести себя с сеньором Эль-Супремо, как со мной. Вечером мы отплывем с войсками этого господина на борту. Вы будете обходиться с ними, как если б они были англичане. И даже лучше. Вы бы стали подшучивать над английскими солдатами. Первого же, кто попытается сыграть шутку с кем-нибудь из этих людей, я прикажу немедленно выпороть. Забудьте, какого цвета у них кожа. Забудьте, во что они одеты. Забудьте, что они не говорят по-английски, помните только, что я вам сказал. Велите играть отбой, мистер Буш.

В каюте Полвил добросовестно ждал с халатом и полотенцем, чтобы проводить капитана в душ — согласно расписанию это должно было произойти два часа назад.

— Достаньте опять мой лучший мундир, — бросил Хорнблауэр. — В шесть склянок кормовая каюта должна быть готова к торжественному приему на восьмерых. Идите на бак и приведите ко мне кока.

Дел много. Надо пригласить на обед Буша и Рейнера, первого и четвертого лейтенантов, Симмондса, лейтенанта морской пехоты, штурмана Кристела и предупредить их, чтобы они явились в парадных мундирах. Надо продумать, как разместить на двух фрегатах пятьсот человек.

Хорнблауэр как раз глядел на «Нативидад» — тот покачивался на якоре, белый английский военно-морской флаг реял над красно-золотым испанским, — и думал, как поступить с ним, когда от берега к нему резво заскользила лодка. Новоприбывших возглавлял довольно молодой человек, невысокий и худощавый, гибкий, как обезьяна, с улыбчивым, полным неистребимого добродушия лицом. Он больше походил на испанца, чем на индейца. Буш провел его туда, где нетерпеливо расхаживал по палубе Хорнблауэр. Сердечно поклонившись, гость представился:

— Я вице-адмирал дон Кристобаль де Креспо.

Хорнблауэр не удержался и смерил его с головы до пят. Вице-адмирал носил золотые серьги, его расшитый золотом сюртук не скрывал ветхости серой рубахи. По крайней мере, он был обут. Его латаные белые штаны были заправлены в сапоги из мягкой коричневой кожи.

— На службе Эль-Супремо? — спросил Хорнблауэр.

— Разумеется. Позвольте представить моих офицеров. Линкор-капитан Андраде. Фрегат-капитан Кастро. Корвет-капитан Каррера. Лейтенанты Барриос, Барильяс и Серна. Гардемарины Диас…

Под этими звучными титулами скрывались всего-навсего босоногие индейцы. Из-за алых кушаков в изобилии торчали пистолеты и ножи. Офицеры неловко поклонились Хорнблауэру; лица одного-двух выражали звериную жестокость.

— Я прибыл, — сказал Креспо дружелюбно, — чтобы поднять свой флаг на моем новом судне «Нативидад». Эль-Супремо желает, чтобы вы салютовали ему одиннадцатью выстрелами, как приличествует вице-адмиральскому флагу.

У Хорнблауэра слегка отвалилась челюсть. За годы службы он помимо воли проникся глубоким уважением к деталям показного флотского великолепия, и ему совершенно не улыбалось салютовать этому голодранцу, словно самому Нельсону. С усилием он подавил раздражение. Если он хочет добиться хоть какого-нибудь успеха, то должен доиграть этот фарс до конца. Когда ставка — империя, глупо проявлять излишнюю щепетильность в вопросе церемониала.

— Конечно, адмирал. Для меня большая радость одним из первых поздравить вас с назначением.

— Спасибо, капитан. Остается уладить кое-какие мелочи, — сказал вице-адмирал. — Дозвольте спросить, боевые офицеры с «Нативидада» здесь или еще на «Нативидаде»?

— Премного сожалею, — ответил Хорнблауэр, — но сегодня утром после трибунала я выбросил их за борт.

— Действительно, очень жаль, — сказал Креспо. — Эль-Супремо приказал мне вздернуть их на реях «Нативидада». Вы не оставили даже одного?

— Ни одного, адмирал. Сожалею, что не получил от Эль-Супремо соответствующих указаний.

— Что ж, ничего не попишешь. Без сомнения, найдутся другие. Тогда я отправляюсь на борт моего корабля. Не будете ли вы так любезны сопроводить меня и отдать приказы вашей призовой команде?

— Конечно, адмирал.

Хорнблауэру любопытно было взглянуть, как подручные Эль-Супремо намерены привести к присяге команду целого судна. Он поспешно приказал артиллеристу салютовать флагу, когда тот будет поднят на «Нативидаде», и спустился в шлюпку вместе с новоявленными офицерами.

Вступив на борт «Нативидада», Креспо с важным видом поднялся на шканцы. Здесь стояли штурман и его помощники. Под их изумленными взглядами Креспо подошел к изображению мадонны с младенцем возле гакаборта и столкнул его в воду. По его знаку один из гардемаринов спустил испанский и британский флаги. Потом Креспо обернулся к штурману и помощникам. Это была исполненная драматизма картина. Ослепительно светило солнце, британские морские пехотинцы в красных мундирах стояли ровной шеренгой, приставив ружья к ноге. Британские матросы с тлеющими фитилями замерли у каронад, ибо приказа еще никто не отменял. Джерард подошел и встал рядом с Хорнблауэром.

— Кто тут штурман? — спросил Креспо.

— Я штурман, — пролепетал один из испанцев.

— А это ваши помощники? — мрачным голосом произнес Креспо и получил утвердительный кивок.

С лица Креспо исчез всякий налет добродушия. Казалось, оно излучает гнев.

— Ты, — сказал он, указывая на самого младшего. — Сейчас ты поднимешь руку и провозгласишь свою веру в нашего повелителя Эль-Супремо. Подними руку.

Мальчик повиновался, как зачарованный.

— Повторяй за мной. Я клянусь…

Мальчишеское лицо побелело. Он пытался оглянуться на старших, но взор его был прикован к свирепым очам Креспо.

— Я клянусь, — повторил Креспо еще более угрожающе.

Мальчик открыл рот и без единого звука его закрыл. Потом он судорожно сбросил с себя гипнотическое оцепенение. Его рука вздрогнула и опустилась, он отвернулся от указующего перста Креспо. В тот же миг левая рука Креспо метнулась; движение было столь молниеносно, что все не сразу заметили в ней пистолет. Прогремел выстрел, и мальчик, с пулей в животе, в судорогах повалился на палубу. Не обращая внимания на его извивающееся тело, Креспо повернулся к следующему.

— Теперь клянись ты, — сказал он.

Тот поклялся сразу же, дрожащим голосом повторяя за Креспо слова. Пяток фраз был примерно на одну тему: в них провозглашалось всемогущество Эль-Супремо, утверждалась вера говорившего и в одной кощунственной фразе отвергалось существование Бога и девственность Божьей Матери. Остальные последовали его примеру. Один за другим повторили они слова клятвы, не обращая внимания на умирающего у их ног мальчика. Креспо снизошел до того, чтобы того заметили, только когда церемония закончилась.

— Выбросите его за борт, — сказал он коротко.

Офицеры лишь мгновение медлили под его взглядом, потом один поднял мальчика за плечи, другой за ноги, и перебросили еще живое тело через борт.

Креспо подождал всплеска, затем подошел к облупившимся, некогда позолоченным шканцевым поручням. Толпа на шкафуте тупо слушала его зычный голос. Хорнблауэр, всматриваясь в матросов, понял, что проповеднические усилия Креспо едва ли встретят сопротивление. В команде не было ни единого европейца. Вероятно, за долгую службу «Нативидада» в Тихом океане первоначальная команда полностью вымерла. Только офицеров присылали из Испании; матросов набирали из туземцев. Меж ними были и китайцы, и негры, и люди с незнакомой Хорнблауэру наружностью — филиппинцы.

Своей пятиминутной речью Креспо покорил их всех. Он не разъяснял им божественность Эль-Супремо, только упомянул его имя. Эль-Супремо, сказал он, возглавляет движение, поставившее своей целью свергнуть испанское владычество в Америке. Через год весь Новый Свет от Мехико до Перу будет у его ног. Придет конец притеснениям, жестокостям, рабству на рудниках и в полях. Всем дадут землю, свободу и счастье под милосердным правлением Эль-Супремо. Кто пойдет за ним?

Похоже было, что все. В конце речи слушатели разразились приветственными криками. Креспо подошел к Хорнблауэру.

— Спасибо, капитан, — сказал он. — Я думаю, теперь присутствие вашей призовой команды излишне. Я и мои офицеры разберемся с попытками неподчинения, ежели таковые возникнут.

— Думаю, так, — проговорил Хорнблауэр немного горько.

— Кое-кто из них может не так легко принять просвещение, когда до этого дойдет, — заметил Креспо с ухмылкой.

Возвращаясь на «Лидию», Хорнблауэр с горечью вспоминал об убийстве штурманского помощника. Это преступление он обязан был предотвратить — он поднялся на борт «Нативидада» в значительной степени для того, чтобы не допустить зверств, и это ему не удалось. И все же он сознавал, что такого рода жестокость не скажется дурно на его матросах, как было бы в случае хладнокровной расправы над офицерами. Команду «Нативидада» против воли принудили служить новому хозяину — но то же самое сделали вербовщики с тремя четвертями команды «Лидии». Порка или смерть ожидали англичанина, если тот откажется подчиниться офицеру, узурпировавшему над ним власть, — английские моряки вряд ли будут негодовать на даго в сходной ситуации, хотя со свойственным английскому простонародью отсутствием логики возмутились бы, если бы Креспо с соблюдением всех формальностей повесил офицеров.

Мысли Хорнблауэра неожиданно прервал пушечный выстрел с «Нативидада», тут же подхваченный «Лидией». Он едва не подпрыгнул на кормовой банке баркаса, но глянул через плечо и успокоился. Новый флаг развевался теперь на флагштоке «Нативидада», синий с желтой звездой посередине. Грохот пушек раскатился по всему заливу; когда Хорнблауэр поднялся на борт «Лидии», салют еще не смолк. Мистер Марш, артиллерист, расхаживал по палубе полубака, бормоча себе под нос, — Хорнблауэр распознал профессиональную присказку.

— Не будь я круглым дураком, ноги б моей не было здесь. Пли, семь. Я оставил жену, я оставил детей, увижу ли их, бог весть. Пли, восемь.

Через полчаса Хорнблауэр на берегу встречал Эль-Супремо. Тот прискакал пунктуально, минута в минуту. За ним тянулась оборванная свита. Эль-Супремо не потрудился представить капитану своих приближенных, только поклонился и сразу шагнул в баркас. Те, по очереди подходя к Хорнблауэру, сами называли свои ничего не говорящие ему имена. Все они были чистокровные индейцы, все — генералы, исключая двух полковников, и все явно преклонялись перед своим повелителем. Их манера держаться, всякий их шаг выдавали не просто страх — во всем сквозило восхищение, можно даже сказать — обожание.

На переходном мостике фалрепные, боцманматы и пехотинцы приготовились встречать Эль-Супремо пышными воинскими почестями, но тот, поднимаясь по трапу, вновь изумил Хорнблауэра, когда мимоходом бросил:

— Меня полагается приветствовать двадцатью тремя выстрелами, капитан.

Это — на два выстрела больше, чем причиталось бы его величеству королю Георгу, случись тому подняться на борт «Лидии». Хорнблауэр минуту смотрел прямо перед собой, судорожно придумывая, как бы отказать, и наконец успокоил свою совесть, сочтя, что такое количество выстрелов будет лишено всякого смысла. Он поспешно отправил посыльного к мистеру Маршу с приказом сделать двадцать три выстрела — странно, как юнга в точности воспроизвел реакцию Хорнблауэра: сперва уставился на него, потом взял себя в руки и поспешил прочь, успокоенный мыслью, что отвечает не он, а капитан. Хорнблауэр с трудом подавил улыбку, представив изумление Марша и раздражение в его голосе, когда он дойдет до: «Не будь я круглым дураком, ноги б моей не было здесь. Пли, двадцать три».

Эль-Супремо вступил на шканцы и рассматривал их с пристальным любопытством, но стоило ему заметить на себе взгляд капитана, как интерес исчез с его лица, уступив место прежнему отвлеченному безразличию. Он, казалось, слушал, но смотрел поверх голов Буша, Джерарда и прочих, пока капитан их представлял. Когда Хорнблауэр спросил, не желает ли Эль-Супремо осмотреть корабль, тот лишь мотнул головой. Наступило неловкое молчание, которое прервал Буш, обратившись к своему капитану:

— «Нативидад» поднял еще один флаг на ноке рея, сэр. Нет, это не флаг, это…

Это было человеческое тело. Черное на фоне голубого неба, оно медленно поднималось, дергаясь и крутясь в воздухе. Через мгновение второе тело подтянули к другому ноку рея. Все глаза неосознанно устремились на Эль-Супремо. Он по-прежнему смотрел вдаль, ни на чем не фокусируя взгляда, но все знали, что он видел. Английские офицеры в поисках указаний поспешно глянули на капитана и, подчиняясь его примеру, неловко притворились, будто ничего не заметили. Дисциплинарные меры на корабле иной нации — не их ума дело.

— Обед будет вскоре подан, Супремо, — сказал Хорнблауэр, сглотнув. — Соблаговолите пройти вниз?

Все так же молча Эль-Супремо спустился по трапу. Внизу его малый рост стал еще заметнее — ему не приходилось нагибаться. Голова слегка касалась палубных бимсов, но их близость не заставляла его пригнуться. Хорнблауэр поймал себя на глупом чувстве — он подумал, что Эль-Супремо и не пришлось бы нагибаться, что палубные бимсы скорее поднялись бы, чем святотатственно ударили его по голове, — так действовало молчаливое достоинство Эль-Супремо.

Полвил и помогавшие ему вестовые, в лучших одеждах, придерживали занавески, по-прежнему заменявшие убранные переборки. У входа в каюту Эль-Супремо на мгновение остановился и впервые со своего появления на борту разжал губы.

— Я буду обедать здесь один, — сказал он. — Пусть мне принесут еду.

Никто из свиты не усмотрел в этих словах ничего странного — Хорнблауэр, наблюдавший за их лицами, был совершенно уверен, что их спокойствие отнюдь не напускное. Они удивились не больше, чем если бы Эль-Супремо просто чихнул.

Конечно, возникло множество затруднений. Хорнблауэру и остальным гостям пришлось обедать за наскоро организованным в кают-компании столом. Его единственная льняная скатерть и единственный набор льняных салфеток, равно как и две бутылки старой мадеры, остались у Эль-Супремо в кормовой каюте. Не скрашивала трапезу и царившая за столом напряженная тишина. Приближенные Эль-Супремо отнюдь не отличались разговорчивостью, Хорнблауэр же единственный из всех англичан мог объясняться по-испански. Буш дважды предпринимал героические попытки вежливо заговорить с соседом, добавляя к английским словам «о» в надежде превратить их в испанские, но, натолкнувшись на непонимающий взгляд, сбился на невнятное бормотание и сник.

Обед еще не кончился, никто еще не зажег коричневые сигары, доставленные на борт вместе с остальными припасами, когда с берега прибыл посыльный, и оторопелый вахтенный офицер, не поняв его тарабарщины, провел его в кают-компанию. Войско готово к погрузке. С облегчением Хорнблауэр отложил салфетку и вышел на палубу, остальные за ним.

Те, кого партиями доставляли с берега корабельные шлюпки, были типичные центральноамериканские солдаты, босые и оборванные, с темной кожей и матовыми волосами. Каждый имел при себе блестящее новенькое ружье и толстый подсумок, но все это им прежде передали с «Лидии». Почти все держали в руках полотняные мешочки, видимо с харчами, — некоторые к тому же несли дыни и банановые гроздья. Команда согнала их на главную палубу; солдаты с любопытством озирались и громко переговаривались, но послушно устроились на корточках между пушек, куда их подтолкнули ухмыляющиеся матросы, собрались в кучки и принялись оживленно болтать. Многие жадно накинулись на еду — Хорнблауэр подозревал, что они едва не умирают от голода и поглощают рацион, рассчитанный на несколько дней.

Когда последний солдат поднялся на борт, Хорнблауэр взглянул в сторону «Нативидада», — видимо, там уже всех погрузили. Вдруг шум на главной палубе стих, и воцарилось гробовое молчание. В следующий момент на шканцы вышел Эль-Супремо — его-то появление в дверях кормовой каюты и стало причиной тишины.

— Мы отбываем к Либертаду, капитан, — сказал он.

— Да, Супремо, — ответил Хорнблауэр. Он был рад, что Эль-Супремо вышел именно сейчас — еще немного, и корабельные офицеры увидели бы, что их капитан ждет распоряжений. Это было бы совершенно недопустимо.

— Мы поднимем якорь, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

VIII

Поездка на берег завершилась. Либертад пал, Эль-Супремо и его люди исчезли среди вулканов, обрамляющих город Спасителя. Вновь ранним утром капитан Хорнблауэр расхаживал по шканцам тридцатишестипушечного фрегата его британского величества «Лидия», и лейтенант Буш, стоя на вахте подле штурвала, стойко его не замечал.

Хорнблауэр смотрел по сторонам и полной грудью вбирал воздух. Он улыбнулся про себя, поняв, что впитывает сладкий воздух свободы. На время он вырвался из-под кошмарного влияния Эль-Супремо и его смертоубийственных методов. Он чувствовал невыразимое облегчение. Он снова сам себе хозяин и волен без помех расхаживать по шканцам. Небо было голубое, море — серебристо-синее. Хорнблауэр поймал себя на старом сравнении моря с геральдическим лазурно-серебряным щитом и понял, что вновь стал самим собой. Он еще раз улыбнулся, просто от полноты сердца, не забыв, впрочем, повернуться в сторону моря, — не след подчиненным видеть, что их капитан, гуляя по шканцам, скалится Чеширским котом.

Легчайший ветерок с траверза подгонял «Лидию» со скоростью три или четыре узла. Из-за горизонта с левого борта торчали верхушки нескончаемых вулканов, слагающих костяк этой отсталой страны. Быть может, Эль-Супремо все же осуществит свою мечту и завоюет Центральную Америку; быть может, надежда открыть сообщение через перешеек не такая и пустая. Если никарагуанский вариант окажется неосуществимым, то, возможно, удастся достичь цели возле Панамы. Мир в корне переменится. Морской путь свяжет землю Ван Димена[9] и Молуккские острова с цивилизованным миром. Англичанам по пути в Тихий океан не придется огибать мыс Горн или мыс Доброй Надежды. Великий океан, куда лишь изредка проникал фрегат, увидит эскадры линейных кораблей. Испанская империя в Мексике и Калифорнии приобретет новое значение.

Хорнблауэр поспешно сказал себе, что все это пока лишь мечты. Чтобы наказать себя за пустые бредни, он решил по косточкам разобрать свои недавние действия и строго взвесить мотивы, побудившие его двинуться к Панаме. Он отлично знал, что главным из них было желание освободиться от Эль-Супремо, но пытался хоть как-то оправдаться в своих глазах.

Если атака Эль-Супремо на Сан-Сальвадор не увенчается успехом, остатки его армии поместятся и на «Нативидаде». Присутствие «Лидии» никак не повлияет на ход событий. Если же Эль-Супремо победит, полезно, пока он будет завоевывать Никарагуа, нанести удар по Панаме и не дать испанцам собрать все силы в один кулак. К тому же будет только справедливо, если команда «Лидии» обогатится на жемчужных промыслах Панамы. Это возместит весьма вероятную утрату уже заслуженных призовых денег — платы за «Нативидад» из Адмиралтейства уже не вытянешь. Покуда «Лидия» в заливе, испанцы не смогут перевезти войска из Перу. Кроме того, Адмиралтейство будет довольно, если он исследует Панамский залив и Жемчужные острова — карты Ансона их не захватывали. И, как ни убедительны были все эти доводы, Хорнблауэр знал, что на самом деле бежал от Эль-Супремо.

Большой плоский скат, размером со стол, вдруг выпрыгнул из воды совсем рядом с бортом и звонко шлепнулся плашмя, снова выпрыгнул и исчез на глубине, на мгновение блеснув под водой влажной розовато-коричневой спиной. Летучие рыбы мелькали повсюду, и каждая оставляла на поверхности мгновенную темную борозду. Хорнблауэр беспечно наблюдал за ними, радуясь, что может развеяться и не думать беспрестанно об одном и том же. Корабль наполнен припасами, команда довольна недавними приключениями — ему совершенно не о чем беспокоиться. Пленные испанцы, которых он спас от Эль-Супремо, лениво грелись на полубаке.

— Вижу парус! — разнеслось с мачты.

Все незанятые столпились у фальшборта, глядя вдаль поверх коечных сеток. Драившие палубу матросы исподтишка замедлили темп, чтобы не пропустить новости.

— Где? — крикнул Хорнблауэр.

— Слева по курсу, сэр. Люгер, сэр. Думаю, он направляется к нам, но он прямо против солнца…

— Да, люгер, сэр, — тонким голосом завопил мичман Хукер с фор-брам-стеньги-салинга. — Двухмачтовый. Прямо на ветре, идет на нас под всеми парусами, сэр.

— Идет на нас? — озадаченно переспросил Хорнблауэр. Он вскочил на платформу ближайшей шканцевой каронады, из-под руки глядя против солнца и ветра. С палубы еще ничего было не разглядеть.

— Идет прежним курсом, сэр, — пронзительно выкрикнул Хукер.

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр, — обстените крюйсель.

Возможно, это жемчужный люгер из Панамского залива, не ведающий о присутствии в здешних водах британского фрегата; с другой стороны, возможно, он послан Эль-Супремо — маловероятно, судя по его курсу, но это можно как-нибудь объяснить. Когда корабль приподнялся на волне, Хорнблауэр различил сверкающий белый квадрат, который на секунду выглянул из-за далекого горизонта и тут же исчез. Минуты проходили, паруса показывались всё чаще и чаще. Наконец с палубы стал виден уже почти весь люгер. Он под взятыми на гитовы за середину парусами мчался на фордевинд, указуя бушпритом прямо на «Лидию».

— Он несет испанский флаг, — сказал Буш, не опуская подзорную трубу.

Хорнблауэр заподозрил это уже некоторое время назад, но не поверил своим глазам.

— Все равно они его спускают, — отозвался он, радуясь, что первый это заметил.

— И впрямь, сэр, — удивился Буш и тут же добавил: — А вот опять поднимают, сэр. Нет! Что вы там видите, сэр?

— Белый флаг над испанским, — сказал Хорнблауэр. — Это означает переговоры. Нет, я им не доверяю. Поднимите флаг, мистер Буш, и пошлите матросов на боевые посты. Выдвиньте пушки. Пленных пусть отведут вниз и охраняют.

Он не собирался попадаться на какую-нибудь испанскую хитрость. Возможно, люгер полон вооруженными людьми и те потоком хлынут на ничего не ожидающий корабль. Когда орудийные порты «Лидии» открылись и она показала зубы, люгер лег в дрейф на расстоянии чуть больше пушечного выстрела.

— Они спускают шлюпку, сэр, — сказал Буш.

— Вижу, — отрывисто бросил Хорнблауэр.

Ялик с двумя гребцами плясал на волне. По трапу на переходный мостик взобрался человек — какие только странные личности не поднимались по этому трапу в последнее время. Новоприбывший был в парадном мундире испанского флота, эполеты его сверкали на солнце. Он отвесил поклон и приблизился.

— Капитан Хорнблауэр? — спросил он.

— Я капитан Хорнблауэр.

— Рад приветствовать в вашем лице нового союзника Испании.

Хорнблауэр с усилием сглотнул. Это могла быть военная хитрость, но с первого же слова он интуитивно почувствовал: испанец говорит правду. Мир, который только что казался радостным, померк. Хорнблауэр разозлился: безответственные политики ввергли его в целую пучину затруднений.

— Мы получили новости четыре дня назад, — продолжал испанец. — В прошлом месяце Бонапарт похитил у нас нашего короля Фердинанда и объявил своего брата Жозефа королем испанским. Правительственная хунта подписала с его британским величеством договор о вечном союзе и дружбе. Для меня большая радость сообщить вам, что все порты его католического величества открыты для вас после вашего многотрудного путешествия.

Хорнблауэр стоял как громом пораженный. Все это может быть ложью, военной хитростью, призванной заманить «Лидию» под пушки испанских береговых батарей. Лучше бы это была ложь. Лучше, чем те бесчисленные сложности, которые ожидают его в противном случае. Испанец усмотрел в его молчании недоверие.

— Вот письма, — сказал он, вынимая их из кармана. — Одно от вашего адмирала с Подветренных островов, присланное сюда через Портобело, другое от его превосходительства вице-короля Перу и еще одно от английской леди из Панамы.

Он с поклоном вручил письма, и Хорнблауэр, пробормотав извинения — беглый испанский изменил ему вместе с сообразительностью, — начал их вскрывать. И тут же себя одернул — на палубе, под взглядами испанского офицера, не место изучать эти документы. Вновь пробормотав извинения, он укрылся в своей каюте.

Плотный парусиновый пакет флотских приказов производил впечатление подлинного. Хорнблауэр внимательно изучил обе печати; не похоже, чтобы их вскрывали. Пакет был честь по чести подписан на английском. Хорнблауэр аккуратно разрезал пакет и прочитал приказы. Они не оставляли сомнений. Подпись была — Томас Трубридж, контр-адмирал, баронет. Хорнблауэр раньше видел подпись Трубриджа и теперь узнал ее. Как и следовало ждать от Трубриджа, приказы были кратки. Между правительствами Испании и его величества заключен союз, капитану Хорнблауэру указывается и предписывается воздержаться от враждебных действий против испанских владений и, получив от испанских властей необходимые припасы, проследовать со всей поспешностью в Англию для получения дальнейших указаний. Документ был несомненно подлинный. Он был помечен «копия № 2», — вероятно, другие копии разосланы в другие части испанских владений, чтобы он наверняка получил хоть одну.

Следующий пакет был снабжен вычурными печатями и подписан изящным почерком с завитушками. Это было приветственное письмо вице-короля Перу. Тот заверял, что вся Испанская Америка в распоряжении Хорнблауэра, и выражал надежду, что он воспользуется всеми предоставленными возможностями для наискорейшего возвращения на родину, где сможет содействовать испанскому народу в святой миссии: загнать французского узурпатора обратно в его конуру.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. Испанский вице-король еще не знает о судьбе «Нативидада» и новом предприятии Эль-Супремо. Вряд ли он будет столь же сердечен, узнав, какую роль сыграла «Лидия» в этих событиях.

Третье письмо было запечатано простой облаткой и подписано женской рукой. Испанский офицер говорил про письмо от английской леди из Панамы — каким ветром занесло туда английскую леди?

Хорнблауэр развернул письмо и прочел.

Панама Цитадель

Леди Барбара Уэлсли приветствует капитана английского фрегата и просит его любезного дозволения проследовать вместе с горничной на его корабле в Европу, ибо вспыхнувшая на испанском материке желтая лихорадка не позволяет ей вернуться на родину более коротким путем.

Хорнблауэр сложил письмо и в раздумье постучал по нему пальцем. Конечно, эта женщина просит невозможного. Переполненный фрегат, огибающий мыс Горн, не место для особ слабого пола. Она, по-видимому, так не считает, напротив, явно рассчитывает на безусловное выполнение своей просьбы. Имя Уэлсли, конечно, вполне это объясняет. Леди, вероятно, сестра или тетка двух знаменитых Уэлсли — досточтимого маркиза Уэлсли, кавалера ордена Святого Патрика, бывшего генерал-губернатора Индии, а ныне члена кабинета министров, и генерала, досточтимого сэра Артура Уэлсли, кавалера ордена Бани, победителя при Ассайе[10], на которого указывали как на величайшего полководца Англии после сэра Джона Мура[11]. Хорнблауэр видел его однажды и запомнил надменный орлиный нос и властные глаза. Если женщина той же крови, она будет ждать послушания как чего-то само собой разумеющегося. И не зря. Капитан фрегата, не имеющий ни связей, ни гроша за душой, счастлив будет оказать услугу члену влиятельного семейства. Мария будет радоваться, хотя и ревновать немного, узнав, что он общался с дочерью графа, сестрой маркиза.

Но сейчас не время думать о женщинах. Хорнблауэр запер письма в стол и выбежал на палубу. С вымученной улыбкой он подошел к испанскому капитану.

— Приветствую нового союзника. Сеньор, я горд вместе с Испанией сражаться против корсиканского тирана.

Испанец поклонился.

— Мы очень боялись, капитан, — сказал он, — что вы встретите «Нативидад» раньше, чем узнаете новость, поскольку на нем ее тоже не получили. В таком случае ваш прекрасный фрегат мог бы понести большой ущерб.

— Кхе-хм, — произнес Хорнблауэр. Да, угодил он в переплет. Обернувшись, он приказал вахтенному мичману. — Приведите пленных из канатной кладовой, живее!

Мальчик убежал, Хорнблауэр вновь повернулся к гостю.

— С сожалением должен сообщить вам, сеньор, что по несчастливой случайности «Лидия» встретилась с «Нативидадом» неделю тому назад.

Испанец не скрыл изумления. Он оглядел корабль, педантичный порядок во всем, исправный такелаж. Даже испанский капитан мог видеть, что в последнее время кораблю не доводилось сражаться.

— Но ведь боя не было, капитан? — начал он. — Возможно…

Слова замерли у него на губах — он увидел, что по шкафуту к ним движется скорбная процессия. Он узнал капитана и лейтенантов с «Нативидада». Хорнблауэр лихорадочно начал объяснять их присутствие, но не так легко было втолковать испанскому офицеру, что «Лидия» захватила вдвое превосходящий ее корабль, не потеряв при этом ни единого человека, не получив ни единой пробоины. Еще труднее было объяснить, что «Нативидад» теперь в руках повстанцев, намеренных покончить с испанским владычеством в Новом Свете. Испанец побледнел от гнева и уязвленной гордости. Он повернулся к капитану «Нативидада» и получил из уст несчастного подтверждение всему сказанному. Тот горестно ссутулился, повествуя о событиях, означавших для него неминуемые трибунал и крах.

Постепенно гость с люгера узнал обо всех последних событиях — о захвате «Нативидада» и успехах Эль-Супремо. Он понял, что испанское владычество в Америке висит на волоске. Тут же ему представился новый и тревожный аспект сложившегося положения.

— Манильский галеон в море! — воскликнул он. — Его ждут в Акапулько через месяц! «Нативидад» его перехватит!

Раз в год от Филиппин отходил корабль, везущий не менее чем на миллион стерлингов сокровищ. Его утрата окончательно подкосила бы и без того нищее испанское правительство. Три капитана обменялись взглядами — Хорнблауэр понял, почему Эль-Супремо так легко отпустил «Лидию» на юго-запад: он без сомнения намеревается отправить «Нативидад» на северо-запад добывать ему богатство. Испанцам потребуются месяцы, чтобы провести вокруг мыса Горн корабль, способный померяться силами с «Нативидадом»; тем временем Эль-Супремо будет пользоваться всеми преимуществами владычества на море, которые Хорнблауэр предвкушал для «Лидии». Мятеж укоренится прочно, и его уже не удастся выкорчевать, особенно если (а это представлялось весьма вероятным) испанцы в Испании окажутся надолго втянуты в смертельную борьбу с Бонапартом и не смогут уделить Америке ни судов, ни людей. Хорнблауэр ясно видел свой долг.

— Очень хорошо, — коротко объявил он. — Я вернусь и дам бой «Нативидаду».

Испанские офицеры взглянули облегченно.

— Спасибо, капитан, — сказал офицер с люгера. — Вы зайдете в Панаму, чтобы прежде посоветоваться с вице-королем?

— Да, — коротко отвечал Хорнблауэр.

В мире, где новости путешествуют месяцами, а коренные изменения в международных отношениях не только возможны, но и вероятны, лучше поддерживать тесные связи с сушей, как убеждал собственный горький опыт. Сознание, что все неприятности произошли от строгого следования приказам, ничуть не уменьшало его страданий, и он знал, что точно так же это обстоятельство не повлияет на мнение лордов Адмиралтейства о капитане, заварившем такую ужасную кашу.

— Тогда, — сказал капитан люгера, — позвольте пока откланяться. Если я первым доберусь до Панамы, то смогу подготовить вашу встречу. Быть может, вы позволите моим соотечественникам меня сопровождать.

— Нет, — отрезал Хорнблауэр, — и вы, сударь, извольте держаться с подветренной стороны от меня, пока мы не бросим якорь.

Испанец пожал плечами и покорился. В море не особо поспоришь с капитаном, чьи пушки выдвинуты и одним бортовым залпом способны разнести твое суденышко в щепки, тем более если все англичане безумны и властолюбивы, как Эль-Супремо. У испанца недостало проницательности понять, что Хорнблауэр все еще втайне опасался: вдруг это лишь уловка, призванная заманить беззащитную «Лидию» под пушки Панамы.

IX

Это была не уловка. Утром, когда «Лидия» с попутным трехузловым бризом вошла на Панамский рейд, пушки палили только приветственно. Полные шлюпки ликующих жителей вышли встречать англичан, но ликование вскоре сменилось горем при вести, что «Нативидад» в руках Эль-Супремо, Сан-Сальвадор пал, и вся Никарагуа охвачена мятежом. В треуголке и при шпаге с золотой рукоятью («шпага ценой в пятьдесят гиней», дар Патриотического фонда капитану Хорнблауэру за участие в захвате «Кастилии» шесть лет назад) Хорнблауэр готовился ехать на берег с визитом к губернатору и вице-королю, когда ему объявили о прибытии еще одной лодки.

— Там на борту дама, сэр, — сказал Грей, один из подштурманов, — он и принес сообщение. — Похожа на английскую леди, сэр. Она хочет подняться на борт.

Хорнблауэр вышел на палубу. У борта покачивалась большая гребная лодка. На шести веслах сидели смуглые латиноамериканцы с голыми руками и в соломенных шляпах. Еще один — на носу — держал в руках багор и, задрав кверху лицо, ожидал разрешения зацепиться. На корме сидела негритянка в наброшенном на плечи ярко-алом платке, а рядом с ней — английская леди, о которой говорил Грей. Пока Хорнблауэр смотрел, баковый зацепился, и лодка подошла вплотную. Кто-то поймал штормтрап. В следующее мгновение леди, точно рассчитав время, перескочила на него и через две секунды была на палубе.

Несомненно, она была англичанка. Вместо мантильи — широкополая шляпа с розами, голубовато-серое шелковое платье куда изящнее черных испанских. Кожа светлая, несмотря на золотистый загар, глаза — голубовато-серые, того же неуловимого оттенка, что и шелк ее платья.

Длинное породистое лицо — такие называют иногда «лошадиными» — портил густой загар, нос с горбинкой был несколько великоват. Хорнблауэр увидел в ней одну из тех решительных мужиковатых дам, которых особенно не жаловал, — он всегда считал, что предпочитает трогательную беспомощность. Женщина, которая может перебраться с лодки на корабль на открытом рейде и без посторонней помощи влезть по веревочной лестнице, слишком мужественна, на его вкус. Мало того, англичанка должна вовсе позабыть про свой пол, чтобы оказаться в Панаме без сопровождения мужчин. Термин «кругосветная дама» со всей его уничижительной подоплекой не был еще изобретен, но в точности соответствовал тому, что почувствовал тогда Хорнблауэр.

Пока посетительница оглядывалась, Хорнблауэр держался в сторонке. Не хватало только броситься ей на помощь. Дикий визг из-за борта возвестил, что негритянке трап дался не так легко. Так и есть: на палубу она вылезла по пояс мокрая, с черного платья ручьями текла вода. Леди не обращала внимания на злоключения своей горничной. Грей стоял ближе всего, и она обратилась к нему.

— Будьте любезны, сэр, — сказала она, — поднять из лодки мой багаж.

Грей колебался. Он через плечо посмотрел на Хорнблауэра, который стоял на шканцах, напряженный и непреклонный.

— Капитан там, мэм, — сказал Грей.

— Да, — ответила леди. — Пожалуйста, поднимите мой багаж, пока я буду с ним разговаривать.

В душе Хорнблауэра шла борьба. Он не любил аристократов — ему и сейчас больно было вспоминать, как он, сын доктора, вынужден был снимать шляпу перед сквайром. Ему было тягостно и неловко от надменной самоуверенности родовитой богачки. Его раздражала мысль, что, обидев эту женщину, он может загубить свою карьеру. Ни золотой позумент, ни наградная шпага не придавали ему уверенности. Он попытался найти защиту в холодной вежливости.

— Вы капитан этого корабля, сэр? — спросила дама, приблизившись. Без тени смущения она прямо и открыто посмотрела ему в глаза.

— Капитан Хорнблауэр к вашим услугам, мэм, — ответил он с резким кивком, который при желании можно было счесть за поклон.

— Леди Барбара Уэлсли, — был ответ, сопровождаемый более чем сдержанным реверансом. — Я послала вам записку, прося вас доставить меня в Англию. Надеюсь, вы ее получили.

— Получил, мэм, но думаю, что со стороны вашей милости было бы безрассудно избрать для путешествия это судно.

Два «судна», неудачливо столкнувшиеся в одной фразе, отнюдь не прибавили Хорнблауэру уверенности.

— Позвольте спросить почему, сэр.

— Потому, мэм, что мы вскорости отправляемся искать неприятеля с целью дать ему бой. А затем, мэм, нам придется возвращаться в Англию в обход мыса Горн. Вашей милости разумно было бы проехать через перешеек. Из Портобело вы легко доберетесь до Ямайки и наймете каюту на вест-индском пакетботе, более приспособленном для перевозки пассажирок.

Брови леди Барбары приподнялись:

— В письме я сообщила вам, что в Портобело желтая лихорадка. За прошлую неделю там умерло тысяча человек. Когда началась эпидемия, я переехала из Портобело в Панаму. Здесь она может вспыхнуть со дня на день.

— Могу я спросить вашу милость, как вы оказались в Портобело?

— Дело в том, что приспособленный для перевозки пассажирок вест-индский пакетбот, на котором я находилась, был захвачен испанским капером и приведен туда. Сожалею, сэр, что не могу сообщить вам фамилию кухарки моей бабушки, но с радостью отвечу на любые другие вопросы, которые может задать благовоспитанный джентльмен.

Хорнблауэр моргнул и, к своему раздражению, почувствовал, что краснеет. Его неприязнь к надменной аристократии выросла, чтобы не сказать больше. Впрочем, нельзя было отрицать, что представленные объяснения вполне удовлетворительны, — в Вест-Индию любая женщина может съездить, не забывая про свой пол, а из Портобело в Панаму она явно перебралась не по своей воле. Теперь он был более склонен удовлетворить ее просьбу — собственно, уже намеревался это сделать, странным образом позабыв про надвигающийся поединок с «Нативидадом» и путешествие вкруг мыса Горн. Он вспомнил о них, уже открыв рот, в результате сказал не то, что намеревался, и потому запнулся.

— Н-но мы выходим в море сражаться, — сказал он. — «Нативидад» вдвое мощнее нас. Это будет оп-пасно.

Леди Барбара рассмеялась — Хорнблауэр отметил приятный контраст между золотистым загаром и белыми зубами. У него самого зубы были плохие.

— Лучше быть на борту вашего судна в бою, — сказала она, — чем в Панаме с vomito negro[12].

— Но мыс Горн, мэм?

— Я не знакома с вашим мысом Горн, но в бытность моего брата генерал-губернатором Индии дважды огибала мыс Доброй Надежды и заверяю вас, капитан, даже не знаю, что такое морская болезнь.

Хорнблауэр все запинался. Ему не хотелось пускать на борт женщину. Леди Барбара угадала его мысли — и ее изогнутые брови сошлись вместе, странным образом напомнив ему об Эль-Супремо, хотя глаза ее, смотревшие на него, по-прежнему улыбались.

— Еще немного, капитан, — сказала она, — и я подумаю, что вы не рады видеть меня на борту. Мне трудно поверить, что джентльмен, находящийся на королевской службе, может быть невежлив с дамой, тем более с дамой, носящей такое имя.

В этом вся загвоздка. Не может безвестный капитан безнаказанно оскорбить Уэлсли. Хорнблауэр знал, что в таком случае он уже никогда не получит корабля и они с Марией до скончания жизни будут бедствовать на половинном жалованье. В тридцать семь лет он едва поднялся на восьмую часть капитанского списка. Расположение Уэлсли может сохранить его на действительной службе до достижения адмиральского чина. Оставалось только проглотить обиду и всячески добиваться этого расположения, дипломатично извлекая преимущества из своих затруднений. Он постарался нащупать нужный тон.

— Моим долгом, мэм, было указать вам на опасности, которым вы можете подвергнуться. Мне же ничто не доставит большего удовольствия, чем ваше присутствие на борту.

Леди Барбара присела куда ниже, чем в первый раз. Тут подошел Грей и козырнул.

— Ваш багаж на борту, мэм.

Весь скарб втащили горденем, пропущенным через блок на ноке грота-рея, и составили на шкафуте — кожаные чемоданы, окованные железом ящики, сводчатые сундуки.

— Спасибо, сэр. — Леди Барбара вынула из кармана плоский кожаный кошелек и достала золотую монету. — Не будете ли вы так любезны отдать это лодочникам?

— Сохрани вас Бог, мэм, незачем давать этим голодранцам золото. Хватит с них и серебра.

— Дайте им это, и спасибо за вашу доброту.

Грей поспешил прочь, и Хорнблауэр услышал, как он по-английски торгуется с лодочниками, не знающими другого языка, кроме испанского. Угроза сбросить в лодку ядро заставила их наконец отвалить, — впрочем, возмущенные выкрики доносились еще долго. В душе Хорнблауэра волной поднялось раздражение. Его уорент-офицеры носятся у женщины на побегушках, у него самого дел по горло, а он вот уже полчаса стоит на солнцепеке.

— В вашей каюте не хватит места и для десятой части этого багажа, мэм, — буркнул он.

Леди Барбара печально кивнула:

— Я и прежде жила в каюте, сэр. В этом сундучке все, что мне понадобится в пути. Остальное можете поставить, где хотите, — до Англии.

Хорнблауэр от гнева едва не топнул ногой по палубе. Он не привык, чтобы женщины обнаруживали такую практическую сметку. Его бесило, что ее невозможно смутить. И тут она улыбнулась. Он догадался, что борьба чувств написана у него на лице, понял, что смешон, снова покраснел, повернулся на каблуках и без единого слова повел ее вниз.

Леди Барбара с чуть капризной улыбкой осмотрела капитанскую каюту, но ничего не сказала.

— На фрегате вы не увидите таких роскошеств, как на индийце, — с печалью сказал Хорнблауэр. Ему было горько, что бедность не позволила ему приобрести даже тех скромных удобств, которые доступны большинству его собратьев.

— Когда вы заговорили, я как раз подумала, — сказала леди Барбара мягко, — возмутительно, что королевские офицеры живут хуже, чем жирные торговцы. Но я должна попросить у вас еще одну вещь, которой не вижу.

— Какую же, мэм?

— Ключ для замка от двери каюты.

— Я прикажу оружейнику изготовить для вас ключ. Но у дверей днем и ночью будет стоять часовой.

Намек, который Хорнблауэр прочел в просьбе леди Барбары, вновь его разозлил. Она порочит его самого и его корабль.

— Quis custodiet ipsos custodes?[13] — сказала леди Барбара. — Не из-за себя, капитан, я прошу ключ. Я должна запирать Гебу, если не вижу ее перед глазами. Мужчины притягивают ее, как огонь — мотылька.

Маленькая негритянка при этих словах расплылась в улыбке, демонстрируя не раскаяние, а изрядную долю гордости. Она покосилась на Полвила, в молчании стоящего рядом.

— Где же тогда она будет спать? — спросил Хорнблауэр, вновь приходя в замешательство.

— На полу в моей каюте. И попомни мои слова, Геба, если однажды ночью я тебя здесь не обнаружу, так излупцую, что спать будешь на животе.

Геба все улыбалась, хотя явно знала, что ее хозяйка не грозит попусту. Что Хорнблауэра смягчило, так это легкая оговорка в речи леди Барбары — «пол» вместо палубы. Это доказывает, что, в конце концов, она все-таки слабая женщина.

— Очень хорошо, — сказал он. — Полвил, отнесите мои вещи в каюту мистера Буша. Передайте мистеру Бушу мои извинения и скажите, что ему придется разместиться в кают-компании. Проследите, чтобы у леди Барбары было все необходимое, и от моего имени попросите мистера Грея распорядиться погрузкой ее багажа в мою кладовую. Вы меня извините, леди Барбара, но я уже запаздываю с визитом к вице-королю.

Х

Боцманматы привычно дудели в дудки, морские пехотинцы взяли на караул. Капитан «Лидии» вернулся на борт. Ступал он осторожно: только что прибывшие из Европы хорошие новости усугубили навязчивое гостеприимство вице-короля, а известие о первых случаях желтой лихорадки в Панаме — его тревогу, так что Хорнблауэр волей-неволей выпил лишний бокал. Убежденный трезвенник, он злился, что ноги его не слушаются.

Как обычно, едва ступив на палубу, он пристально огляделся. Леди Барбара сидела на стульчике с парусиновым сиденьем — кто-то уже успел смастерить. Кто-то натянул на бизань-вантах миниатюрный тент, и она сидела в тени, Геба на палубе у ее ног. Она выглядела свежей и спокойной и при виде Хорнблауэра с готовностью улыбнулась — но он отвернулся от нее. Не мог он говорить с ней, пока в голове не прояснится.

— Все наверх, с якоря сниматься и ставить паруса, — сказал он Бушу. — Мы отбываем немедленно.

Он пошел вниз и с раздражением остановился, заметив, что по привычке направился не к той каюте. Новая его каюта, откуда выселили Буша, была еще теснее прежней. Полвил ждал, чтобы помочь переодеться, и при виде его Хорнблауэр вспомнил о новых трудностях. Когда леди Барбара поднялась на борт, он был в лучшем своем сюртуке с золотым позументом и в белых панталонах, но нельзя носить их постоянно, чтобы совсем не затрепать. В будущем он вынужден будет появляться в старых штопаных сюртуках и дешевых парусиновых штанах. Она посмеется над его бедностью и убожеством.

Снимая мокрую от пота одежду, Хорнблауэр проклинал незваную пассажирку. Тут он вспомнил еще одно неудобство. Придется ставить Полвила на страже, пока он будет мыться под помпой, чтобы леди Барбара не увидела его голым. Надо будет отдать команде соответствующие приказы, чтобы щепетильные женские взоры не оскорбил малоприкрытый вид, каким матросы привыкли щеголять в тропиках. Он причесался, досадуя на непокорные вьющиеся волосы и особо отметив увеличившиеся залысины на лбу.

Потом он поспешил на палубу; к счастью, обязанности по судну не позволяли ему встретиться с леди Барбарой глазами и увидеть, как она восприняла его убогий наряд. И все равно, руководя подготовкой к отплытию, Хорнблауэр затылком чувствовал ее взгляд. Половина вахтенных у шпиля упиралась всем телом в вымбовки, а босыми ногами — в главную палубу, Гаррисон выкрикивал понукания и угрозы, подбадривая неповоротливых ударами трости. На полубаке сумасшедший скрипач Салливан, два морских пехотинца с горнами и двое барабанщиков наяривали веселенький мотив — для Хорнблауэра все мотивы были одинаковы.

Канат медленно полз внутрь, юнги с сезнями провожали его до комингса люка и тут же бежали назад, чтобы вновь прихватить канат и кабаляринг. Однако размеренное клацанье шпиля все замедлялось и наконец совсем стихло.

— Навались, сукины дети! Навались! — орал Гаррисон. — Эй, на полубаке, давайте сюда. Ну, навались!

Сейчас на вымбовки налегало больше двадцати человек. Их совместные усилия заставили шпиль еще раз клацнуть.

— Навались! Разрази вас гром, навались! — Трость Гаррисона взметалась и падала на чьи-то спины. — Навались!

По кораблю пробежала судорога, шпиль закрутился, матросы у вымбовок попадали один на другого.

— Лопнул кабаляринг, сэр, — крикнул Джерард с полубака. — Я думаю, якорь нечист, сэр.

— Тысяча чертей! — сказал Хорнблауэр про себя.

Он был уверен, что женщина на парусиновом стульчике смеется над его незадачей. На глазах у всей Центральной Америки якорь застрял в грунте. Но он не оставит испанцам якорь и якорный канат.

— Замените кабаляринг малым носовым канатом, — приказал он.

Это означало, что двум десяткам матросов придется изрядно попотеть: размотать малый якорный канат и вручную протащить его от канатного ящика к шпилю. До шканцев понеслись крики и проклятия боцманматов — уорент-офицеры не менее остро, чем их капитан, сознавали, в каком недостойном положении оказался корабль. Из боязни встретиться с леди Барбарой глазами Хорнблауэр не мог пройтись по палубе. Он стоял на месте, с досадой вытирая платком потные шею и лоб.

— Кабаляринг готов, сэр! — крикнул Джерард.

— Поставьте к вымбовкам матросов, сколько поместится. Мистер Гаррисон, проследите, чтобы они не ленились!

— Есть, сэр!

«Ба-ра-ра-ра-рам. Бам! Ба-ра-ра-рам. Бам!» — бил барабан.

— Навались, сукины дети! — орал Гаррисон, молотя тростью по склоненным спинам.

Клац! — щелкнул шпиль. Клац-клац-клац. Палуба у Хорнблауэра под ногами немного накренилась.

Натяжение каната опускало нос корабля, а не поднимало якорь.

— Бога… — начал Хорнблауэр, и не договорил. Из пятидесяти ругательств, вертевшихся у него на языке, ни одно не подходило к случаю.

— Отставить на шпиле! — крикнул он.

Потные матросы расслабили ноющие спины.

Хорнблауэр потянул себя за подбородок, словно хотел его оторвать. Он должен на парусном ходу вытащить якорь из грунта — маневр деликатный, сопряженный с опасностью для мачт и парусов. Он вполне может кончиться позорным фиаско. До сего мгновения лишь немногие знатоки в Панаме догадались, какая незадача произошла с кораблем, но в ту минуту, когда поднимут паруса, с городских стен на него устремится множество труб, и, если маневр пройдет неудачно, все увидят и посмеются. В довершение «Лидии» придется задержаться на несколько часов, дабы устранить поломки. Но он не бросит якорь и канат.

Хорнблауэр посмотрел на указатель компаса, на воду за бортом. Хорошо хоть ветер поперек отлива. Он тихо отдал приказы, тщательно скрывая волнение и стойко держась к леди Барбаре спиной. Марсовые побежали наверх отдавать фор-марсель; им и контр-бизанью можно будет придать кораблю задний ход. Гаррисон стоял у шпиля, готовый сперва потравить, а как только «Лидия» двинется вперед — молниеносно выбрать канат. Буш поставил матросов к брасам, а все свободные от дел собрались у шпиля.

Канат загромыхал через клюз: корабль набирал задний ход. Хорнблауэр врос в палубу, чувствуя, что отдал бы неделю жизни за возможность пройтись, не встретившись с леди Барбарой глазами. Сощурившись, он наблюдал за продвижением судна, мысленно прокручивая десяток факторов разом — натяжение каната, приложенное к носу корабля, давление ветра на контр-бизань и обстененный фор-марсель, направление отлива, растущую скорость заднего хода, длину каната, которую еще оставалось потравить. Пора.

— Руль круто направо! — рявкнул он рулевому у штурвала, потом матросам на баке: — Пошли брасы помалу!

Руль встал поперек «Лидии», и она немного развернулась. Повернулся фор-марсель. Молниеносно поставили кливера и фор-стаксели. Корабль дрогнул и начал уваливаться под ветер. Движение назад прекратилось. «Лидия» сперва неуверенно, а затем все веселее двинулась в бейдевинд, постепенно набирая скорость. Хорнблауэр отрывисто командовал поднять все паруса. Заливисто щелкал шпиль — люди Гаррисона бежали вокруг него, вновь выбирая канат.

Пока корабль набирал скорость, Хорнблауэр напряженно соображал. Если он просчитается, натяжение каната развернет корабль прямо против ветра. Чувствуя, как быстро колотится сердце, он наблюдал за грот-марселем — не заполощет ли. Отдавая команды рулевому, он с трудом сдерживал дрожь в голосе. Канат быстро уходил внутрь — приближался следующий критический момент. Сейчас либо якорь выдернется из грунта, либо «Лидия» останется без мачт. Хорнблауэр внутренне приготовился, рассчитал время и крикнул, чтобы убрали все паруса.

Не зря Буш так долго и мучительно муштровал команду. Нижние прямые паруса, марсели и брамсели убрали в несколько секунд. Как только исчезла последняя полоска полотна, Хорнблауэр отдал новый приказ, и «Лидия» развернулась носом по ветру, к скрытому под водой якорю. По инерции она медленно скользила вперед. Хорнблауэр напрягал слух.

Клац-клац-клац-клац.

Гаррисон гонял и гонял своих людей вокруг шпиля.

Клац-клац-клац.

Корабль двигался заметно медленнее. Пока неясно — удался маневр или кончился позорным провалом. Клац-клац.

И вдруг дикий вопль Гаррисона:

— Якорь чист!

— Поставьте все паруса, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

Буш не пытался скрыть, что восхищен этим блестящим образчиком мореходного искусства. Хорнблауэру стоило больших усилий говорить размеренно и сурово, будто он вовсе не ликует и с самого начала не сомневался в успехе маневра.

Он задал компасный курс и, когда корабль развернулся, последний раз хозяйским глазом окинул палубу.

— Кхе-хм, — произнес он и нырнул вниз, где мог перевести дух не на виду у Буша и леди Барбары.

XI

Растянувшись на койке, Хорнблауэр курил одну из сигар генерала Эрнандеса, выпуская клубы густого серого дыма к верхней палубе, туда, где сидела леди Барбара. Он медленно приходил в себя после весьма утомительного дня, который начался с приближения к Панаме и тревожного ожидания засады, а закончился на данный момент утомительной возней с нечистым якорем. В промежутке прибыла леди Барбара и состоялась встреча с вице-королем Новой Гранады.

Вице-король был типичный испанский дворянин старой закваски — Хорнблауэр решил, что куда охотнее вел бы дела с Эль-Супремо. Эль-Супремо имеет неприятную привычку варварски казнить людей, но решения принимает без колебаний, и можно не сомневаться, что все его приказы будут исполнены столь же незамедлительно. Вице-король, напротив, хоть и согласился, что против мятежников надо принять срочные меры, на деле оказался совершенно не готов их осуществить. Его явно изумило решение Хорнблауэра отплыть в тот же день; он ожидал, что англичане задержатся по меньшей мере на неделю — праздновать, гулять, бездельничать. Он согласился отправить на никарагуанское побережье не менее тысячи солдат (хотя это составляло почти все его войско), но явно не намеревался сегодня же отдать соответствующие приказы.

Хорнблауэру потребовался весь его такт, чтобы заставить вице-короля действовать немедленно, отдать указания прямо из-за накрытого стола и подвергнуть любимых адъютантов неудобствам, отправив их скакать по жаре с приказами в священные часы сиесты. Прием сам по себе тоже был утомителен: Хорнблауэру казалось, что у него в гортани не осталось живого места, так наперчено было каждое блюдо. Из-за пряной пищи и навязчивых потчеваний вице-короля трудно было не выпить лишку — в эти годы всеобщего пьянства Хорнблауэр был едва ли не одинок в своей воздержанности. Он пил мало не из моральных соображений, скорее не любил терять контроль над собой.

И все же от последнего бокала он отказаться не мог, учитывая, какие только что принесли вести. Хорнблауэр резко сел на койке. Это дело с якорем вышибло всё из его головы. Вежливость требует немедленно сообщить леди Барбаре известия, близко ее касающиеся. Он выбежал на палубу, бросил сигару за борт и подошел к гостье. Джерард, вахтенный офицер, о чем-то с ней оживленно беседовал; Хорнблауэр мрачно улыбнулся про себя, видя, как Джерард поспешно прервал разговор и отошел прочь.

Она по-прежнему сидела на стульчике у гакаборта, негритянка — на палубе у ее ног. Леди Барбара, казалось, впитывала холодный ветер, навстречу которому неслась из залива «Лидия». На правом траверзе солнце почти коснулось горизонта, диск оранжевого огня висел на ясной синеве неба, и она подставила лицо косым лучам, нимало не заботясь о своей внешности. Этим вполне объяснялся ее загар, а возможно, и то, что в свои двадцать семь она оставалась незамужней даже после поездки в Индию. В лице ее была безмятежность, доказывавшая, что она, по крайней мере в данную минуту, ничуть не тяготится положением старой девы.

Леди Барбара улыбкой ответила на его поклон.

— Как чудесно вновь оказаться в море, капитан, — заметила она. — Прежде вы не давали мне случая выразить мою бесконечную благодарность за то, что увезли меня из Панамы. Плохо быть пленницей, но быть свободной и в то же время запертой силой обстоятельств — это просто сводило меня с ума. Поверьте мне, я ваша вечная должница.

Хорнблауэр вновь поклонился.

— Надеюсь, доны почтительно обращались с вашей милостью?

Она пожала плечами:

— Неплохо. Но испанские манеры быстро утомляют. Меня поручили заботам ее превосходительства — женщины замечательной, однако невыносимо скучной. В Испанской Америке с женщинами обходятся, как на Востоке. А латиноамериканская пища…

При этих словах Хорнблауэр вспомнил недавно пережитый банкет. Он состроил такую мину, что леди Барбара оборвала фразу и рассмеялась — да так заразительно, что Хорнблауэр поневоле засмеялся тоже.

— Вы не присядете, капитан?

Хорнблауэр разозлился. С начала плавания он ни разу не сидел на стуле у себя на палубе и не желал новшеств.

— Спасибо, ваша милость, но, если вы позволите, я предпочел бы стоять. Я пришел сообщить вам радостную новость.

— Вот как? Тогда ваше общество для меня вдвойне приятно. Я вся внимание.

— Ваш брат, сэр Артур, одержал в Португалии крупную победу. По условиям соглашения французы оставляют эту страну и передают Лиссабон английской армии.

— Это очень хорошая новость. Я всегда гордилась Артуром — теперь горжусь еще больше.

— Для меня большая радость первым поздравить его сестру.

Леди Барбара чудесным образом исхитрилась поклониться, не вставая со стульчика, — Хорнблауэр сознавал, как сложен этот маневр, и вынужден был признать, что выполнен он был великолепно.

— Как прибыли новости?

— Их объявили вице-королю за обедом. В Портобело пришел корабль из Кадиса, оттуда гонец прискакал по тракту. Он привез и другие известия — насколько достоверные, сказать не берусь.

— Касательно чего, капитан?

— Испанцы будто бы тоже одержали победу — вся армия Бонапарта сдалась им в Андалузии. Они уже рассчитывают вместе с англичанами вторгнуться во Францию.

— И как вы это расцениваете?

— Я в это не верю. В лучшем случае они окружили полк. Не испанской армии разбить Бонапарта. Я не предвижу скорого конца войне.

Леди Барбара печально кивнула. Она посмотрела на садящееся солнце, Хорнблауэр последовал за ней взглядом. Он не уставал восхищаться ежевечерним исчезновением солнца в безмятежных водах Великого океана. Линия горизонта разрезала солнечный диск. Они наблюдали молча, солнце спускалось все ниже и ниже. Вскоре остался лишь крошечный краешек; исчез и он, потом на мгновение опять блеснул золотом — это «Лидия» поднялась на волне — и вновь погас. Небо на западе еще алело, хотя над головой стало заметно темнее.

— Изумительно! Прекрасно! — сказала леди Барбара. Руки ее были крепко сжаты. Она немного помолчала, прежде чем возобновила прерванный разговор. — Да. Малейший успех, и испанцы вообразили, будто война окончена. И теперь английская чернь ждет, что мой брат к Рождеству вступит с войсками в Париж. А если он этого не сделает, они забудут его победы и потребуют его головы.

Хорнблауэра задело слово «чернь» — по рождению и по крови он сам принадлежал к черни, — но он видел глубокую правду в замечании леди Барбары. Она свела в три фразы то, что сам он думал об испанском национальном темпераменте и британской толпе. И она любовалась закатом и не любит латиноамериканскую кухню. Положительно, она начинала ему нравиться.

— Надеюсь, — сказал он важно, — что в мое отсутствие вашу милость снабдили всем необходимым? Корабль мало приспособлен для женщин, но, думаю мои офицеры сделали для вашей милости все, что в их силах?

— Да, капитан, спасибо. Я желала бы попросить вас лишь еще об одном одолжении.

— Да, ваша милость?

— Чтобы вы не называли меня «ваша милость». Пожалуйста, зовите меня «леди Барбара».

— Конечно, ваша… леди Барбара. Кхе-хм.

На тонких щеках появились еле заметные ямочки, яркие глаза сверкнули.

— Если вам трудно выговорить «леди Барбара», капитан, вы всегда можете привлечь мое внимание, сказав «кхе-хм».

От такой наглости Хорнблауэр окаменел. Он собрался повернуться на каблуках, набрал в грудь воздуха, собрался выдохнуть, прочищая горло, и понял, что никогда больше не сможет пользоваться этим ни к чему не обязывающим звуком, — по крайней мере, пока не высадит эту женщину в каком-нибудь порту. Однако леди Барбара остановила его, протянув руку, — даже в этот момент он заметил, какие у нее длинные и гибкие пальцы.

— Простите меня, — сказала она, раскаиваясь, — прошу принять мои извинения, хотя понимаю теперь, что это было совершенно непростительно.

Моля, она выглядела положительно хорошенькой. Хорнблауэр потерянно смотрел на нее. Он понял, что его разозлила не наглость, а проницательность. Леди Барбара угадала, зачем он прочищает горло: чтобы скрыть свои чувства. Как только он это понял, гнев его сменился острым презрением к себе.

— Тут нечего прощать, мэм, — сказал он, тяжко вздохнув. — А теперь, если вы в свою очередь простите меня, я займусь своими обязанностями по кораблю.

Он оставил ее в быстро сгущающейся ночи. Юнга только что зажег нактоузные лампы. Хорнблауэр остановился, чтобы прочесть на лаговой и курсовой досках отметки послеполуденного пути. Аккуратным почерком он вывел указания, включая и то, чтобы его позвали ночью, — огибая мыс Мала, они должны будут сменить курс на северный, — потом спустился в каюту.

Нарушение всех привычек тревожило и раздражало его. Неприятно, что его личный гальюн теперь для него закрыт и приходится пользоваться кают-компанейским, но это бы еще полбеды. Да, вскоре предстоит сразиться с «Нативидадом», а дон Кристобаль де Креспо — опасный противник, но и это составляло лишь часть его беспокойств, — он вдруг явственно осознал, что тяготится дополнительной ответственностью, обрушившейся на него вместе с появлением леди Барбары на борту.

Он прекрасно знал, что ждет его самого и его команду, если «Нативидад» возьмет верх над «Лидией». Их повесят, или утопят, или уморят жаждой. Эль-Супремо не помилует перебежчиков. Эта возможность до сего момента его не трогала — столь абсолютно неизбежен был поединок с «Нативидадом». Но леди Барбара — иное дело. Он должен позаботиться, чтобы она не попала в руки Креспо живой.

Так резко сформулировав для себя свои трудности, Хорнблауэр вновь разозлился. Он проклинал желтую лихорадку, загнавшую леди Барбару на корабль, проклинал свою рабскую покорность приказам, из-за которой «Нативидад» оказался в руках мятежников. Он сжал кулаки и заскрипел зубами. Если он победит, общественное мнение осудит его (с обычным для общественного мнения незнанием обстоятельств), что он рискнул жизнью леди — жизнью Уэлсли. Если он проиграет… — но об этом невыносимо даже думать. Хорнблауэр проклял ту мягкотелость, с которой позволил ей остаться на корабле. На какую-то минуту он почти решил, что вернется в Панаму и высадит ее на берег, но мысль эту тут же пришлось отбросить. Команда и так выбита из колеи внезапной переменой планов и возмутится еще больше, если он вернется, а потом снова выйдет в море. А леди Барбара может и отказаться — и будет права. В Панаме желтая лихорадка. Не может он столь зверски употребить власть, чтобы высадить женщину в охваченном эпидемией городе. Он вновь обругал себя всеми грязными ругательствами, каких набрался за долгую флотскую службу.

С палубы долетел свист дудок, громкие приказы и шлепанье босых ног; видимо, с наступлением ночи ветер переменился. Когда шум стих, Хорнблауэр почувствовал, как невыносимо давит на него маленькая каюта. Было жарко и душно, масляная лампа над головой нестерпимо чадила. Он вышел на палубу. От гакаборта донесся веселый смех леди Барбары, подхваченный дружным мужским гоготом. Это темное пятно — по крайней мере полдюжины офицеров, столпившихся вокруг стульчика леди Барбары. Неудивительно. Семь — нет, уже восемь месяцев они не видели ни одной англичанки, вот и льнут к ней, как пчелы к улью.

Первым его движением было разогнать их всех, но он сдержался. Не его дело предписывать офицерам, как им проводить свободное от вахт время. Они бы усмотрели в этом желание единолично завладеть ее обществом — и не очень ошиблись бы. Не замеченный ими, он вернулся в каюту, к духоте и чадящей лампе. Для него началась бессонная и беспокойная ночь.

XII

Наступило утро. Волны набегали на «Лидию» со стороны раковины, и она мерно кренилась с боку на бок. На правом траверзе из-за горизонта выглядывали розовато-серые верхушки вулканов, слагающих эту многострадальную землю. Идя на расстоянии видимости от берега, «Лидия» имела наилучшие шансы встретить «Нативидад». Капитан спозаранку был на ногах и уже прогуливался по шканцам, когда Браун с виноватым видом подбежал посыпать песком его законный отрезок палубы.

Далеко слева водную поверхность вспенила черная громада кита — на фоне синего моря пена казалась ослепительно-белой. Кит выдохнул, из ноздрей его поднялся тонкий фонтанчик белого дыма. Хорнблауэр без какой-либо на то причины любил китов, и это зрелище послужило первым толчком, после которого его настроение стало меняться к лучшему. Предвкушая холодный душ, он чувствовал, что капельки пота под рубашкой не раздражают, а радуют. Два часа назад он говорил себе, что ненавидит тихоокеанское побережье, его синее море и омерзительные вулканы — даже отсутствие навигационных опасностей. Он тосковал по таким домашним скалам, мелям, туманам и течениям Ла-Манша, но теперь, купаясь в солнечных лучах, немного смягчился. В конце концов, и у Тихого океана есть свои достоинства. Быть может, новый союз между Англией и Испанией побудит донов снять эгоистичный запрет на торговлю с Америкой; возможно, они надумают все же прорыть через Никарагуа канал, о котором мечтает Адмиралтейство. В таком случае этот синий океан послужит своему предназначению. Прежде, конечно, надо подавить мятеж Эль-Супремо, но таким приятным утром Хорнблауэр не предвидел в этом особых сложностей.

Помощник штурмана Грей вышел на палубу, чтобы бросить лаг, Хорнблауэр остановился посмотреть. Грей кинул за корму маленький деревянный треугольник и, придерживая лаглинь, серыми мальчишескими глазами следил за танцующими дощечками.

— Вертай! — резко крикнул он матросу у склянок.

Линь свободно побежал через борт.

— Стой! — крикнул матрос.

Грей пальцами зажал линь и прочитал отметку. Резко дернув за тонкую бечевку, идущую рядом с линем, он выдернул колышек, так что лаг теперь плыл острым концом к кораблю. Грей втянул его, перебирая руками линь.

— Сколько? — окликнул его Хорнблауэр.

— Семь почти с половиной, сэр.

«Лидия» — быстроходное судно, коли делает семь с половиной узлов при таком бризе, хотя лучше всего она идет бакштаг. Если ветер не уляжется, они скоро достигнут мест, где вероятнее всего встретить противника. «Нативидад» медлителен, как почти все двухпалубные пятидесятипушечные корабли. Хорнблауэр заметил это десять дней назад — неужели всего десять дней? Казалось, это было давным-давно — когда они вместе шли из залива Фонсека к Либертаду. Если они встретятся в открытом море, он должен будет, полагаясь на поворотливость своего корабля и опытность команды, переманеврировать «Нативидад» с его превосходящей огневой мощью. Если только корабли свалятся бортами, более многочисленные мятежники сметут его команду. Он должен держаться на отдалении и раз пять-шесть пройти у «Нативидада» за кормой, поливая его продольным огнем. Хорнблауэр, расхаживая по палубе, начал представлять себе бой, учитывая все возможные расклады, — сохранит ли он преимущества наветренного положения, будет ли сильное волнение на море, произойдет ли бой вблизи берега или на отдалении.

Маленькая негритянка Геба выбралась на палубу, сверкая на солнце алым платком, и, прежде чем оторопевшая от возмущения команда успела ее остановить, прервала священную утреннюю прогулку капитана.

— Миледи спрашивает, не позавтракает ли с ней капитан? — прошепелявила она.

— А… что? — спросил Хорнблауэр, захваченный врасплох и резко выходя из полусна, потом, поняв, из-за какого пустяка его потревожили, загремел: — Нет, нет и нет! Скажите ее милости, я не буду с ней завтракать. Скажите, что я никогда не буду с ней завтракать. Скажите, что ни по какой причине меня нельзя беспокоить утром. Скажите, что ни вам, ни ей не разрешается выходить на палубу до восьми склянок. Убирайтесь вниз!

Даже сейчас маленькая негритянка не осознала всей тяжести своего проступка. Она кивнула, улыбнулась и без тени раскаяния пошла прочь. Очевидно, она привыкла, что белые джентльмены до завтрака раздражительны, и не придавала этому никакого значения. Открытый световой люк кормовой каюты был совсем близко к тому месту, где гулял Хорнблауэр, и, очнувшись от своих грез, он слышал звон посуды и голоса — сперва Гебы, потом леди Барбары.

Звук, с которым матросы скребли палубу, пение такелажа, скрип древесины — ко всему этому он привык. С бака доносился гулкий грохот кувалды — оружейник поправлял погнутый во вчерашних злоключениях якорный рог. Хорнблауэр легко сносил любые корабельные звуки, но щебетание женских язычков, долетавшее сквозь открытый световой люк, выводило его из себя. В гневе он пошел прочь. Душ не принес ему ожидаемой радости. Он обругал Полвила, будто бы неловко подавшего ему халат, порвал ветхую рубашку, которую Полвил ему протянул, и снова выругался. Невыносимо, чтобы его таким манером выгоняли с собственной палубы. Даже отличный кофе, подслащенный (как он любил) до приторности, не исправил настроения, ни тем более необходимость объяснить Бушу, что «Лидия» теперь должна отыскать и пленить «Нативидад», захваченный с таким трудом и переданный мятежникам, которые вдруг обернулись врагами.

— Есть, сэр, — мрачно сказал Буш, узнав о новом повороте событий.

Он был так явно тактичен, так старательно воздержался от замечаний, что Хорнблауэр его обругал.

— Есть, сэр, — повторил Буш, отлично зная, за что ему досталось. Знал он и другое: если б он сказал не «есть, сэр», а что-нибудь иное, то получил бы еще больше. На самом деле он желал как-нибудь выразить Хорнблауэру свое сочувствие, но не смел сочувствовать своему непостижимому капитану.

В продолжение дня Хорнблауэр раскаялся в своей раздражительности. Щербатое вулканическое побережье быстро бежало мимо. Где-то впереди ждет «Нативидад». Предстоит отчаянная битва, и прежде, нежели это случится, следует тактично пригласить офицеров отобедать. Кроме того, Хорнблауэр отлично знал, что заинтересованный в служебном продвижении капитан не стал бы так бесцеремонно третировать леди Уэлсли. Элементарная вежливость требует, чтобы он при первой же возможности свел гостью со своими офицерами за официальным обедом, пусть даже вечером она в присущей ей раскрепощенной манере уже беседовала с половиной из них на шканцах.

Он отправил Полвила к леди Барбаре с вежливой просьбой: не будет ли она так любезна позволить капитану Хорнблауэру и его офицерам отобедать с ней в кормовой каюте. Полвил вернулся с вежливым ответом: «Леди Барбара будет счастлива». За столом в кормовой каюте помещалось самое большее шесть человек. Хорнблауэр суеверно вспомнил, что перед стычкой с «Нативидадом» гостями его были Гэлбрейт, Сэвидж и Клэй. Он ни за что бы не признался себе, что вновь пригласил их, надеясь на повторение тогдашней удачи, но тем не менее дело обстояло именно так. Шестым он пригласил Буша — другой возможной кандидатурой был Джерард, но Джерард так хорош собой и, непонятно когда, так успел изучить свет, что Хорнблауэр желал оградить леди Барбару от чрезмерного с ним общения — единственно, поспешил он себя заверить, ради мира и спокойствия на корабле. Уладив все это, он смог подняться на палубу, сделать полуденные замеры и походить по шканцам — на месте ему не стоялось, — чувствуя, что после обмена вежливыми посланиями может без смущения встречаться с леди Барбарой глазами.

Обед в три часа удался. Клэй и Сэвидж прошли в своем поведении несколько стадий, для их возраста вполне естественных. Сперва они робели в присутствии леди Барбары, потом, пообвыкнув и выпив по бокалу вина, впали в другую крайность. Даже несгибаемый Буш, к изумлению Хорнблауэра, продемонстрировал те же симптомы в той же последовательности, бедняга же Гэлбрейт был неизменно робок.

Но Хорнблауэра изумило, как легко леди Барбара управляется с ними со всеми. Его Мария не смогла бы даже поддержать общий разговор, а Хорнблауэр, мало знавший женщин, склонен был всех их мерить по Марииной мерке. Леди Барбара легко отшутилась от самоуверенной напористости Клэя, внимательно выслушала рассказ Буша о Трафальгаре (он служил младшим лейтенантом на «Темерэре») и совершенно покорила Гэлбрейта, обнаружив незаурядное знание поэмы «Песнь последнего менестреля»[14], принадлежащей перу эдинбургского стряпчего. Гэлбрейт знал ее назубок от корки до корки и считал величайшей из английских поэм. Когда он обсуждал стихи с леди Барбарой, щеки его горели от удовольствия.

Свое мнение об этом творении Хорнблауэр оставил при себе. Его любимым автором был Гиббон — «История упадка и разрушения Римской империи» лежала в каждом письменном столе, за которым ему случалось сидеть. Его удивило, что женщина, которая с легкостью цитирует Ювенала, что-то находит в варварской романтической поэме, лишенной какой-либо изысканности. Он ограничился тем, что сидел и разглядывал лица присутствующих — Гэлбрейт был обрадован и смущен, Клэй, Сэвидж и Буш немного не в своей тарелке, но помимо воли заинтересованы. Леди Барбара держалась непринужденно и говорила с бесстрашной самоуверенностью, которая тем не менее (Хорнблауэр неохотно вынужден был признать) казалась никак не связанной с ее высоким положением.

Она не пользовалась уловками своего пола, и все же, как Хорнблауэр осознал, не была ни холодной, ни мужеподобной. Она могла быть сестрой Гэлбрейта и теткой Сэвиджа. Она говорила с мужчинами как с равными, не завлекая их и не отталкивая. Она очень отличалась от Марии. Когда обед закончился и офицеры встали, чтобы выпить за здоровье короля (лишь двадцать пять лет спустя король, сам бывший прежде моряком, разрешил флоту пить за него сидя), она подхватила «храни его Боже» и прикончила свой единственный бокал с тем самым налетом легкой торжественности, который отвечал случаю. Хорнблауэр вдруг понял: он страстно желает, чтобы вечер не кончался.

— Вы играете в вист, леди Барбара? — спросил он.

— О да, — сказала она. — На борту есть игроки в вист?

— Есть, но не слишком охочие, — сказал Хорнблауэр, улыбаясь своим подчиненным.

Но никто особенно не возражал сыграть с леди Барбарой, тем более надеясь, что ее присутствие умерит сухую строгость капитана. Леди Барбаре выпало играть в паре с Хорнблауэром против Гэлбрейта и Клэя. Клэй сдал и открыл козырь — черви. Ход был леди Барбары. Она пошла с червового короля, и Хорнблауэр заерзал на стуле. Это походило на ученическую игру, а ему почему-то неприятно было думать, что леди Барбара плохо играет в вист. Но за червовым королем последовал бубновый и тоже взял взятку, затем червовый туз и за ним семерка. Хорнблауэр взял дамой — последней своей червой (всего их вышло одиннадцать) и вернул ход в бубну. Леди Барбара взяла дамой и пошла с бубнового туза, потом два раза с маленькой бубны. Хорнблауэр снес младшую трефу (их у него было четыре — король, валет и еще две). Его противники сбросили на бесконечные бубны по маленькой пике. От сомнений Хорнблауэр перешел к полной уверенности в своей партнерше и оказался совершенно прав. Она пошла с трефового туза и еще три раза в трефу. Хорнблауэр прорезал валетом, пошел с короля, на которого его партнерша снесла бланковую пику и объявила, что берет оставшиеся две взятки на козыри. Они сделали шлем, хотя у противников были все взятки в пиках.

Леди Барбара показала, что может хорошо играть при хорошем раскладе; позже стало видно, что она с равным блеском играет и при плохом. Она следила за каждой снесенной картой, замечала каждый намек; когда это представлялось выгодным, смело прорезывала и отдавала партнеру ход, перехватывала, если ее карты оправдывали риск. Она сносила младшую карту и заходила со старшей. С тех пор как «Лидия» покинула Англию, у Хорнблауэра ни разу не было такого хорошего партнера. В восторге от своего открытия Хорнблауэр совсем позабыл, как прежде ему не нравилось, что эта женщина все умеет делать хорошо.

На следующий вечер леди Барбара продемонстрировала еще одно свое достоинство. Она вышла на шканцы с гитарой, и, аккомпанируя себе, запела нежным сопрано — таким нежным, что матросы сползлись на корму и, сгрудившись под переходными мостиками, слушали, сентиментально ерзая и покашливая всякий раз, как кончалась песня. Гэлбрейт был ее рабом, и она могла играть на струнах его души, как на своей гитаре. Мичманы ее обожали. Даже такие обросшие ракушками офицеры, как Буш и Кристел, мягчели в ее присутствии. Джерард расточал ей ослепительные улыбки, выгодно подчеркивавшие его красоту, рассказывал истории из времен своего каперства и приключения на африканских реках в бытность работорговцем. Все путешествие вдоль никарагуанского побережья Хорнблауэр озабоченно наблюдал за Джерардом и проклинал свою музыкальную глухоту, из-за которой пение леди Барбары было ему не просто безразлично, но почти мучительно.

XIII

День за днем бежал мимо них длинный вулканический берег. Каждый день приносил одну и ту же извечную картину: синее небо и синее море, розовато-серые верхушки вулканов и окаймленная ярко-зеленой полосой береговая линия. Подготовив корабль к бою и расставив людей по местам, они вновь вошли в залив Фонсека и обогнули остров Меангуера, однако «Нативидада» не обнаружили. На берегу залива не было заметно никаких признаков жизни. С обрывов Меангуеры кто-то выстрелил по кораблю. Пуля на излете ударила в грот-руслень, но кто стрелял, они не увидели. Буш вывел «Лидию» из залива, и они двинулись искать «Нативидад» на северо-востоке.

Не нашли они его ни на рейде Либертада, ни в маленьких портах дальше по побережью. Над Чамперико поднимался дым, и Хорнблауэр, направив подзорную трубу, понял, что это — не вулкан. Чамперико горел, — видимо, войска Эль-Супремо, неся просвещение, дошли и досюда, — но «Нативидада» нигде не было видно.

В Тегуантепекском заливе их поджидал шторм, ибо в этой части Тихого океана штормит всегда — сюда через понижение в сьерре проникают ветра из Мексиканского залива. Хорнблауэр заметил перемену, когда изменился характер движения корабля: «Лидия» вздымалась и раскачивалась куда сильнее, чем обычно, и порывистый ветер сильно накренил ее набок. Только что пробило восемь склянок. Позвали вахту; Хорнблауэр, выбегая на шканцы, слышал крики боцманматов: «Подъем! Подъем! Койки вязать и убирать! Койки вязать и убирать!» Небо над головой было синее, солнце пекло, но море посерело и волновалось. «Лидия» начала раскачиваться под давлением парусов.

— Я только что послал к вам, сэр, за разрешением убавить парусов, — сказал Буш.

Хорнблауэр посмотрел на паруса, на облака и на берег.

— Да. Уберите нижние прямые паруса и брамсели, — сказал он.

При этих его словах «Лидия» ухнула вниз и вновь тяжело поднялась; вода пенилась под ее носом. Весь корабль наполнился скрипом древесины и пением такелажа. Под уменьшенными парусами «Лидия» пошла легче, но ветер с траверза все крепчал, и корабль, разрезая волны, кренился сильнее и сильнее. Оглянувшись, Хорнблауэр увидел леди Барбару: она стояла, одной рукой держась за гакаборт. Ветер трепал платье, свободной рукой она пыталась удержать разметавшиеся по лицу пряди. Ее загорелые щеки порозовели, глаза сверкали.

— Вам надо спуститься в каюту, леди Барбара, — сказал Хорнблауэр.

— О нет, капитан. Это так восхитительно после жары.

Ливень брызг перехлестнул через борт и окатил их обоих.

— Я беспокоюсь о вашем здоровье, мэм.

— Если б соленая вода была вредна, моряки бы умирали молодыми.

Щеки ее горели, как нарумяненные. Хорнблауэр не мог отказать ей ни в чем, несмотря на горькие воспоминания о вчерашнем вечере, когда она в тени бизань-вант разговаривала с Джерардом так увлеченно, что никто другой не мог насладиться ее обществом.

— Если желаете, мэм, можете остаться на палубе, пока ветер не усилится, — а я полагаю, он усилится.

— Спасибо, капитан, — отвечала она.

Глаза ее словно говорили, что вопрос, пойдет ли она в каюту, если усилится ветер, далеко не так однозначен, как представляется капитану. Однако, подобно своему великому брату, она не форсировала мостов, к которым не подошла.

Хорнблауэр отвернулся; он несомненно предпочел бы беседовать под градом брызг, но надо было заниматься делами. Когда он дошел до штурвала, с мачты крикнули:

— Вижу парус! Эй, на палубе, парус прямо по курсу. Похоже на «Нативидад», сэр.

Хорнблауэр взглянул наверх. Впередсмотрящий цеплялся за ограждение, вместе с мачтой описывая в воздухе головокружительные петли.

— Поднимитесь наверх, Ниветт, — крикнул Хорнблауэр мичману. — Возьмите с собой подзорную трубу. Сообщайте, что видите.

Он знал, что сам в такую погоду будет никуда не годным впередсмотрящим, — стыдно, но это так. Вскоре сквозь шторм донесся мальчишеский голос Ниветта:

— Это «Нативидад», сэр. Я вижу его марсели.

— Каким курсом он идет?

— Правым галсом, тем же курсом, что и мы. Мачты все на одной линии. Теперь он меняет курс. Поворачивает через фордевинд. Наверно, они увидели нас. Теперь он идет в бейдевинд левым галсом, сэр, направляясь в наветренную от нас сторону.

— А, вот как, — мрачно сказал про себя Хорнблауэр.

Что-то новенькое для испанского корабля — самому напрашиваться на поединок. Впрочем, это уже не испанский корабль. Как бы там ни было, нельзя уступать ему выгодное положение на ветре.

— К брасам! — крикнул Хорнблауэр, потом рулевому: — Лево руля. И смотри, приятель, держи так круто к ветру, как только можешь. Мистер Буш, командуйте всем по местам, пожалуйста, и подготовьте корабль к бою.

Когда загремел барабан и матросы высыпали на палубу, Хорнблауэр вспомнил о женщине у гакаборта, и его фатализм сменился тревогой.

— Ваше место — внизу, леди Барбара, — сказал он. — Горничную возьмете с собой. До конца боя оставайтесь в кокпите… нет, не в кокпите. Ступайте в канатную кладовую.

— Капитан, — начала она, но Хорнблауэр не намеревался слушать возражений — если она и впрямь собиралась возразить.

— Мистер Клэй! — прогремел он. — Проводите ее милость вместе с горничной в канатную кладовую. Прежде чем оставить ее, убедитесь, что она в безопасности. Это мой приказ, мистер Клэй. Кхе-хм.

Трусливый способ избавиться от ответственности — переложить ее на Клэя, но Хорнблауэр злился на женщину за ту тошнотворную тревогу, причиной которой она была. Леди Барбара ушла, улыбнувшись и помахав рукой. Клэй потрусил следом.

Несколько минут на корабле кипела работа: матросы повторяли доведенные до автоматизма движения. Пушки выдвинули, палубы присыпали песком, к помпам присоединили шланги, огни потушили, переборки убрали. Теперь с палубы был виден «Нативидад» — он шел встречным галсом, явно стараясь держаться как можно круче к ветру, чтобы заполучить более выгодное наветренное положение. Хорнблауэр смотрел на паруса, не заполощут ли.

— Держи ровнее, черт тебя подери! — крикнул он рулевому.

«Лидия» накренилась под штормовым ветром, такелаж исполнял какую-то дикую симфонию. Прошлой ночью корабль мирно скользил по спокойному, залитому луной морю, теперь, двенадцать часов спустя, он сквозь шторм несется навстречу бою. Шторм, без сомнения, крепчал. Яростный порыв едва не развернул «Лидию» прямо против ветра. Она шаталась и кренилась с боку на бок, пока рулевой не позволил ей немного увалиться под ветер.

— «Нативидад» не сможет открыть нижние пушечные люки, — злорадно объявил Буш.

Хорнблауэр поверх серого моря взглянул на неприятеля. Он видел облако брызг под носом «Нативидада».

— Да, — сказал он. Капитан не стал обсуждать предстоящий бой, остерегаясь проявить излишнюю болтливость. — Мистер Буш, я побеспокою вас просьбой взять два рифа на марселях.

Идя встречными галсами, корабли сближались под тупым углом. Как Хорнблауэр ни ломал себе голову, он не мог решить, кто из них будет на ветре, когда они встретятся в вершине треугольника.

— Мистер Джерард, — крикнул он (Джерард командовал батареей левого борта главной палубы). — Следите, чтобы фитили в кадках горели.

— Есть, сэр.

Когда корабль осыпают брызги, нельзя полагаться на кремневые замки, покуда пушки не прогреются. Приходится поджигать по старинке — на этот случай в кадках на палубе лежали бухты огнепроводного шнура. Хорнблауэр посмотрел в сторону «Нативидада». Там тоже зарифили марсели, и корабль под штормовыми парусами шел, кренясь, в крутой бейдевинд. На мачте реял синий флаг с желтой звездой. Хорнблауэр поднял глаза наверх, туда, где трепетал на ветру флаг Белой эскадры.

— Они открывают огонь, сэр, — сказал Буш.

Хорнблауэр вновь поглядел на «Нативидад» — как раз вовремя, чтобы увидеть последний клуб дыма, уже разорванный в клочья ветром. Выстрела они не слышали, и куда упало ядро, было неизвестно: поднятый им фонтанчик затерялся среди бурных волн.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр.

Даже имея хорошо обученную команду, глупо открывать огонь с такого расстояния. Первый бортовой залп дается из пушек, заряженных старательно и не впопыхах, у канониров есть время подумать и прицелиться. Не следует тратить его попусту. Как ни томительно бездеятельное ожидание, первый залп надо поберечь до того времени, когда он сможет нанести противнику наибольший ущерб.

— Мы пройдем сильно близко, сэр, — заметил Буш.

— Кхе-хм, — произнес Хорнблауэр.

По-прежнему нельзя было угадать, какой корабль окажется на ветре, когда они сблизятся. Казалось, если оба капитана будут держаться избранного курса, они столкнутся борт к борту. Хорнблауэр усилием воли замер, не шевелясь, и, вопреки растущему напряжению, изобразил полнейшее безразличие.

Еще клуб дыма с правого борта «Нативидада». На сей раз ядро пролетело между мачт у них над головами.

— Ближе! — сказал Буш.

Еще клуб дыма, и тут же треск на шкафуте, там, куда попало ядро.

— Двое убитых у пушки номер четыре, — доложил Буш, проходя вперед и заглядывая под переходный мостик, потом добавил, прикидывая на глаз расстояние между кораблями. — Дьявол! Бой-то будет ближний.

Эту ситуацию Хорнблауэр много раз воображал, одиноко расхаживая по шканцам. Он последний раз взглянул на колдунчик, на марсели, самую малость не начинавшие хлопать.

— Приготовьтесь, мистер Рейнер. Стреляйте, как только сможете навести пушки, — крикнул он (Рейнер командовал батареей правого борта главной палубы), потом, не поворачивая головы, человеку у штурвала: — Руль на ветер! Так держать!

«Лидия» повернулась и молнией пронеслась с наветренной стороны от «Нативидада». Пушки правого борта выстрелили почти разом, раскатистый грохот потряс корабль до самого киля. Окутавшее его облако дыма в мгновение развеялось ветром. Все ядра ударили в борт «Нативидада» — ветер донес до слуха крики раненых. Столь неожиданным был маневр, что с «Нативидада» дали лишь один выстрел, и тот не причинил никакого вреда — нижние пушечные порты «Нативидада» с этой, наветренной, стороны были закрыты из-за сильных волн.

— Отлично! Ну отлично! — воскликнул Буш. Он, словно благовонный фимиам, потянул носом горький пороховой дым.

— К повороту оверштаг! — хрипло бросил Хорнблауэр.

Команда, вымуштрованная в шторма под орлиным взором Буша, стояла наготове у шкотов и брасов. «Лидия» повернулась, как отлаженный механизм, и, прежде чем неприятель успел что-нибудь противопоставить этой неожиданной атаке, пушки Джерарда выпалили по беззащитной корме «Нативидада». Юнги высокими мальчишескими голосами бессмысленно вопили «ура!», выбегая снизу с новыми картузами для пушек. Орудия правого борта были уже заряжены; у левого борта матросы пихали в дула мокрые банники, туша остатки тлеющих картузов, забивали заряды и ядра, вновь выдвигали пушки. Хорнблауэр поверх бурного моря смотрел на «Нативидад». Он видел на полуюте Креспо; тот имел наглость легкомысленно помахать ему рукой, не переставая выкрикивать поток приказаний своим плохо обученным матросам.

«Лидия» сполна использовала маневр: дала два бортовых залпа с близкого расстояния и получила лишь один ответный выстрел, но теперь предстояло расплачиваться. Имея преимущество наветренного положения, «Нативидад» при должном управлении мог навязать ей ближний бой. Хорнблауэр видел, как неприятельский корабль вздрогнул, развернулся и понесся на них. Джерард посреди своей батареи смотрел против ветра на приближающуюся громаду. Напряженность момента и яростный сосредоточенный прищур подчеркивали его смуглую красоту, хотя именно сейчас он на время позабыл о своей внешности.

— Взвести затворы! — приказал он. — Цельсь! Пли!

Взревели пушки «Лидии», загрохотали пушки «Нативидада». Корабли окутались дымом, сквозь который долетал треск щепок, стук падающих на палубу тросов и над всем — голос Джерарда: «Запальные отверстия закрыть!» Чем быстрее после выстрела закроют запальные отверстия заряжаемых с дула орудий, тем меньше они будут разрушаться вырывающимися изнутри едкими газами.

Орудийные расчеты налегли на тали, с трудом удерживаясь на круто накренившейся палубе. Они пробанили, забили картузы и ядра.

— Стреляйте, как будете готовы, ребята! — крикнул Джерард.

Он вскочил на коечную сетку и сквозь дымовую завесу вглядывался в прыгающий на волне «Нативидад». Следующий бортовой залп прогремел нестройно, затем — совсем вразнобой: более опытные орудийные расчеты стреляли быстрее. Теперь выстрелы гремели не умолкая, и «Лидия» содрогалась беспрестанно. Временами сквозь рев ее канонады прорывался оглушительный грохот неприятельского бортового залпа — Креспо явно не доверял матросам стрелять независимо, только по команде. Делал он это толково: временами, когда позволяли волны, нижние пушечные порты «Нативидада» разом открывались, и большие двадцатичетырехфунтовки изрыгали огонь и дым.

— Горячее дельце, сэр, — сказал Буш.

Железный град сметал все на палубе «Лидии». Груды мертвых тел лежали у мачт — их поспешно стаскивали туда, освобождая место орудийным расчетам. Раненых волокли по палубе и вниз в люки, к ожидающим их ужасам кокпита. На глазах у Хорнблауэра подносчик пороха пролетел по палубе, превращенный двадцатичетырехфунтовым ядром в красное нечеловеческое месиво.

— Кхе-хм, — произнес Хорнблауэр, но звук утонул в реве шканцевой каронады. Да, дельце было горячее, даже слишком. Пять минут ближнего боя убедили его: несмотря на ущерб, понесенный «Нативидадом» в первые минуты боя, в такого рода поединке «Лидия» обречена. Если англичане победят, то исключительно за счет мастерства.

— К брасам! — прокричал Хорнблауэр, перекрывая голосом грохот пушек.

Сощурясь, он посмотрел на «Нативидад», из бортов которого клубами валил дым, оценил силу ветра и расстояние между кораблями. Подстегиваемый волнением, мозг работал с лихорадочной быстротой. Новый маневр начался. Обстенив ненадолго грот-марсель, Хорнблауэр дал «Нативидаду» проскочить мимо, в то же время не позволив «Лидии» погасить скорость настолько, чтобы сделаться неуправляемой. В следующее мгновение он повернул корабль оверштаг, и бездействующая доселе батарея правого борта выстрелила по корме «Нативидада». «Нативидад» привелся к ветру, намереваясь последовать за противником и продолжить обмен бортовыми залпами, но фрегат был куда поворотливее неуклюжего двухпалубного корабля. Хорнблауэр вновь повернул оверштаг и встречным галсом пронесся за кормой «Нативидада». Джерард, перебегая от пушки к пушке, послал каждое ядро в потрепанную корму врага.

— Превосходно! Лопни мои глаза! Превосходно! Лопни моя селезенка! — захлебывался Буш, молотя кулаком правой руки по ладони левой и приплясывая на шканцах.

Хорнблауэру было не до Буша с его похвалами, но впоследствии он вспомнил, что слышал эти слова и ощутил их теплую поддержку. Только корабли разошлись, он приказал вновь поворачивать оверштаг, но лишь потянули брасы и положили руль на борт, как «Нативидад» повернул через фордевинд, намереваясь пройти у них под ветром. Оно и к лучшему. После обмена бортовыми залпами «Лидия» вновь сможет поразить его уязвимую корму, а если «Нативидад» попытается кружить, у Хорнблауэра корабль маневреннее и на один выстрел противника будет делать два. «Нативидад» приближался, вспенивая воду: его фальшборты были изрешечены ядрами, из шпигатов сочилась кровь. На полуюте стоял Креспо — напрасно Хорнблауэр надеялся, что его убило одним из последних бортовых залпов. Нет, пушки выдвигались все так же быстро, и с этой, наветренной, стороны нижние орудийные порты были открыты.

— А на то, что мы сейчас получим… — Буш произнес избитое старинное ругательство, повторяемое на каждом корабле в ожидании бортового залпа.

Секунды казались минутами. Корабли сближались. Они прошли ярдах в десяти друг от друга. Нос миновал нос, фок-мачта — фок-мачту, потом фок-мачта прошла мимо грот-мачты. Рейнер смотрел на корму и, как только увидел, что самая дальняя пушка наведена, скомандовал: «Пли!» «Лидия» приподнялась от отдачи, уши разорвал грохот выстрелов, и тут же, раньше, чем рассеялся дым, оглушительно ответил «Нативидад».

Хорнблауэру показалось, что обрушилось небо. Поднятый летящим ядром ветер чуть не опрокинул его; у самых ног колыхалось кровавое месиво, только что бывшее половиной расчета правой шканцевой каронады, — и тут с громоподобным треском рухнула бизань-мачта. Наветренные бизань-ванты опутали его и бросили на окровавленную палубу. Он принялся судорожно выпутываться и тут почувствовал, что «Лидия» развернулась, уваливаясь под ветер, несмотря на усилия рулевых.

Он встал на ноги, оглушенный и потерянный. Вокруг было полное разрушение. Бизань-мачта переломилась в девяти футах от палубы и упала, прихватив с собой грот-стеньгу, паруса и такелаж волочились вдоль борта и за кормой, удерживаемые уцелевшими вантами. Лишившись уравновешивающего действия крюйселя, «Лидия» не могла держаться круто к ветру и теперь беспомощно дрейфовала на фордевинд. В эту самую минуту «Нативидад» повернул оверштаг, чтобы пройти у «Лидии» за кормой и отплатить сокрушительными бортовыми залпами за прежний безответный обстрел. Весь мир, казалось, разлетелся на куски. Хорнблауэр судорожно сглотнул, чувствуя в желудке тошнотворный страх поражения.

XIV

Но он знал, знал с того самого мига, как встал на ноги, что должен без промедления вновь подготовить «Лидию» к бою.

— Ютовая команда! — прогремел он не своим голосом. — Мистер Клэй! Бенскин! Топоры сюда! Рубите тросы!

Клэй выбежал на палубу, за ним матросы с топорами и абордажными саблями. Как только они принялись кромсать бизань-ванты, Хорнблауэр заметил, что Буш сидит на палубе, закрыв лицо руками, — видимо, его задело падающей мачтой. Но сейчас Хорнблауэру было не до Буша. «Нативидад» неумолимо приближался, видно было, как матросы победно размахивают шапками. Хорнблауэру казалось, что донельзя обостренный слух сквозь шум на палубе «Лидии» различает скрип такелажа на вражеском корабле и гул, с которым там выкатывают пушки. «Нативидад» повернул, надвигаясь все ближе. Мимо Хорнблауэра прошел его бушприт, зарифленный фор-марсель навис почти над головой — и грянул бортовой залп. Пушка за пушкой палила по корме «Лидии». Ветер подхватил и понес на Хорнблауэра дым, ослепляя его. Он ощутил, как вздрогнула под ударами ядер палуба, услышал рядом вскрик, почувствовал, как возле щеки пролетела большая щепка; и вот, когда разрушение казалось уже всеобщим и окончательным, грохот стих, «Нативидад» прошел мимо, а он был еще жив и мог оглядеться по сторонам. Станина кормовой каронады была искорежена, на палубе дико орал один из людей Клэя — поперек его бедер лежала пушка, двое или трое товарищей безуспешно пытались ее стащить.

— Прекратите! — Из-за необходимости отдать такое распоряжение Хорнблауэр завопил чуть ли не пронзительнее раздавленного. — Рубите эти проклятые тросы! Мистер Клэй, велите им пошевеливаться!

В кабельтове, за серыми гребнями волн, «Нативидад» медленно разворачивался, чтобы нанести новый сокрушительный удар по беззащитному противнику. Хорошо еще, «Нативидад» неповоротлив, как почти все корабли четвертого ранга. Это означает больше времени между бортовыми залпами, больше времени, чтобы привести «Лидию» в состояние боевой готовности.

— Эй, фор-марсовые! Мистер Гэлбрейт! Уберите передние паруса!

— Есть, сэр.

Убрав фор-стень-стаксель и штормовой кливер, можно будет в какой-то мере уравновесить утрату крюйселя и контр-бизани. Тогда, работая рулем, удастся положить «Лидию» немного круче к ветру и ответить выстрелами на выстрелы. Но прежде надо убрать мачту с парусами, которая огромным плавучим якорем волочится за кормой. Пока это не сделают, «Лидия» будет дрейфовать по ветру, безропотно снося удары врага. Хорнблауэр бросил взгляд в сторону «Нативидада»: тот уже повернул и вновь направлялся к их корме.

— Живее! — заорал он на матросов с топорами. — Холройд, Тумс, спускайтесь на бизань-руслени!

Он вдруг осознал, до чего пронзительно и истерично орет. Любой ценой он должен сохранить перед Клэем и матросами свою хваленую невозмутимость. Судорожным усилием он принудил себя спокойно взглянуть на «Нативидад» — тот надвигался на них, исполненный угрозы. Хорнблауэр выдавил улыбку, пожал плечами и заговорил обычным голосом.

— Не обращайте внимания, ребята. Сперва обрубите тросы, а там мы угостим даго до отвала.

Матросы с новой силой врубились в тугое сплетение тросов. Что-то подалось, в этот миг большая волна приподняла корму «Лидии», она причудливо накренилась на нос, обломки отошли от нее чуть подальше. Теперь они держались на бизань-штаге, и тот, проехав по палубе, сбил с ног трех матросов. Хорнблауэр схватил один из оброненных топоров и принялся отчаянно рубить ерзавший по палубе трос. Краем глаза он видел надвигающийся «Нативидад», но не обращал внимания. В это мгновение вражеский корабль был не угрозой его жизни, а всего лишь досадной помехой.

Вновь дым и грохот бортового залпа окутали его. Он ощутил поднятый ядром ветер, услышал визг летящих щепок. Крики людей мгновенно потонули в грохоте канонады, палуба под ногами дрожала — это ядра ударяли в недра «Лидии». Но Хорнблауэр знал и чувствовал только одно: надо закончить работу. Бизань-штаг лопнул под его топором, он увидел, как натянулся другой трос, разрубил и его — при этом заметил узор палубных досок — почувствовал, что еще один трос разошелся, и понял: «Лидия» — свободна. Почти у ног его лежал, растянувшись на палубе, юный Клэй, но у Клэя не было головы. Хорнблауэр отметил это как занятное явление, как узор палубных досок.

Внезапно набежавшая волна окатила его брызгами. Он смахнул с глаз воду. Почти все, кто только что был на шканцах, лежали убитыми: морские пехотинцы, матросы, офицеры. Симмондс выстроил уцелевших пехотинцев у гакаборта, готовясь ружейным огнем ответить двадцатичетырехфунтовкам «Нативидада». Буш был на грот-мачте, и Хорнблауэр вдруг сообразил, что это он обрубил крюйс-стень-штаг, окончательно освободив корабль. У штурвала стояли двое рулевых; твердые, неколебимые, смотрели они вперед. Это не те люди, которые стояли у штурвала при начале боя, но железная дисциплина флота и его неумолимая рутина требовали, чтобы руль не оставался без присмотра во всех перипетиях сражения.

За правой раковиной «Нативидад» поворачивал вновь. Хорнблауэр с дрожью волнения осознал, что на сей раз сможет ответить. Требовалось усилие, чтобы сосредоточиться на предстоящем повороте. Он собрался с мыслями, сравнил относительную тягу фор- и грот-марселя, мысленно представил положение центра парусности относительно грот-мачты, — к счастью, он немного смещен к корме.

— К брасам! — крикнул он. — Мистер Буш, мы попробуем привестись к ветру.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр обернулся — «Нативидад» шел к ним, раскачиваясь и кренясь.

— Руль круто направо! — крикнул он. — Приготовиться у пушек.

Команда «Нативидада», глядя поверх орудий, вдруг увидела, как потрепанная корма «Лидии» медленно отворачивается от них. Какие-то полминуты, пока фрегат еще сохранял инерцию, рулевые, налегая на штурвал, удерживали его в галфвинд, те самые полминуты, пока «Нативидад» проходил мимо.

— Пли! — завопил Джерард. Его голос тоже срывался от возбуждения.

«Лидия» вновь накренилась от отдачи, дым окутал палубу, и сквозь клубы на нее обрушился железный град неприятельского залпа.

— Всыпь им еще разок, ребята! — орал Джерард. — У них фок-мачта упала! Молодцы, ребята!

Орудийные расчеты, как безумные, орали «ура!», но две сотни голосов тонули в штормовом ветре. Противник наконец-то поражен серьезно. Сквозь дым Хорнблауэр видел, как фок-ванты «Нативидада» вдруг провисли, снова натянулись, опять провисли, и вся фок-мачта наклонилась вперед; грот-стеньга дернулась и последовала за фок-мачтой. Все вместе исчезло за бортом. «Нативидад» повернулся, резко приведясь к ветру; в то же время «Лидия» увалилась, несмотря на усилия рулевых. Штормовой ветер свистел в ушах. Полоска серого моря, разделившая два корабля, ширилась. Последний раз выстрелила пушка на главной палубе. Два корабля качались на бурном море, неспособные причинить друг другу никакого вреда.

Хорнблауэр вновь медленно вытер глаза от брызг. Вся битва была как затянувшийся страшный сон, когда одна фантастически нереальная ситуация переходит в другую. Ему казалось, что это и впрямь сон. Он мог думать ясно, только понуждая себя к тому, словно к несвойственному для себя занятию.

Расстояние между кораблями увеличилось до полумили и продолжало расти. В подзорную трубу Хорнблауэр видел полубак «Нативидада», черный от людей, сражавшихся с обломками фок-мачты. Корабль, который первым подготовится к бою, победит. Хорнблауэр резко сложил трубу и повернулся лицом к проблемам, которые, он знал, ждали немедленного его решения.

XV

Капитан «Лидии» стоял на шканцах. Его корабль дрейфовал под грот-стакселем и взятым в три рифа грот-марселем, кренясь с носа на корму и переваливаясь с боку на бок над фантастически-причудливым морем. Шел дождь, да такой сильный, что уже в ста ярдах ничего не было видно. По палубе потоком неслась вода, и Хорнблауэр промок до нитки, как если бы искупался, но не замечал этого. Все ждали его приказаний — первый лейтенант, артиллерист, боцман, баталер, врач. Корабль нужно привести в боевое состояние, хотя непонятно, выдержит ли он вообще этот шторм. В настоящую минуту к Хорнблауэру обращался исполняющий обязанности врача. Он был бледен.

— Но что мне делать, сэр? — жалобно вопрошал он, ломая руки.

Это был Лори, вестовой баталера, назначенный на место врача после смерти Хэнки. У него в мрачном кокпите лежат пятьдесят раненых, обезумевших от боли людей, у некоторых оторваны руки или ноги, и все молят о помощи, которую он не в состоянии оказать.

— Что делать? — передразнил Хорнблауэр, вне себя от такой беспомощности. — У вас было два месяца, чтобы изучить свои обязанности, а вы спрашиваете, что вам делать!

Лори еще больше побелел от страха. Надо немного ободрить этого трусливого недоучку.

— Слушайте, Лори, — сказал Хорнблауэр чуть помягче. — Никто не ждет от вас чудес. Делайте, что можете. Тем, кто обречен, постарайтесь облегчить страдания. Приказываю вам причислять к ним всех, кто потерял руку или ногу. Дайте им лауданум — двадцать пять капель на человека, а если не поможет — больше. Сделайте вид, будто перевязываете их. Скажите, что они непременно поправятся и еще пятьдесят лет будут получать пенсион. Что делать с остальными, вам подскажет ваша природная сообразительность. Перевяжите их, чтобы остановить кровотечение. У вас довольно тряпья, чтобы перевязать всю команду. Наложите шины на сломанные кости. Без необходимости никого не шевелите. Пусть лежат тихо. По чарке рому каждому раненому, и пообещайте еще по одной в восемь склянок, если будут лежать тихо. Любой из них за чарку рому пройдет сквозь адский огонь. Идите вниз, приятель, и займитесь этим.

— Есть, сэр.

Лори видел только свои обязанности: он скрылся внизу, не задумываясь о жутких разрушениях на главной палубе. Одна из двадцатифунтовок вырвалась на свободу — ее найтовы порвало последним бортовым залпом с «Нативидада». Корабль раскачивался, и пушка весом более тонны ездила взад и вперед по палубе, ежесекундно грозя пробить борт. Гэлбрейт с матросами (двадцать держали тросы, пятьдесят — маты и гамаки) осторожно сопровождали ее, надеясь связать. Пока Хорнблауэр смотрел, палуба вновь накренилась и пушка с грохотом поехала прямо на них. Они отскочили в разные стороны, она пронеслась мимо — катки визжали, как стадо свиней, — и с грохотом врезалась в грот-мачту.

— Ну, ребята, давай на нее! — крикнул Хорнблауэр.

Гэлбрейт выскочил вперед и, рискуя покалечиться насмерть, продел трос в огон тали. Не успел он это сделать, как палуба накренилась вновь, пушка развернулась, грозя свести все усилия на нет.

— Сюда койки! — крикнул Хорнблауэр. — Подстилайте быстрее! Мистер Гэлбрейт, обмотайте трос вокруг грот-мачты! Уипл, пропусти свой трос в рым на казне! Быстрее! Теперь наматывайте!

Хорнблауэр добился того, чего не сумел Гэлбрейт, — в мгновение ока согласовал усилия многих людей, так что пушка оказалась связана и обезврежена. Оставалась всего лишь муторная работа — оттранспортировать ее обратно к орудийному порту и принайтовить заново. Теперь внимания Хорнблауэра требовал плотник Хауэлл, ждавший, пока кончится дело с пушкой.

— В льяле больше четырех футов, сэр, — сказал Хауэлл, козыряя. — Почти пять, и быстро прибывает. Могу я взять еще матросов на помпы?

— Нет, подождите, пока пушку установят на место, — мрачно ответил Хорнблауэр. — Каков ущерб от обстрела?

— Семь пробоин от ядер, ниже ватерлинии. Их не заделать, пока такой шторм, сэр.

— Знаю, — буркнул Хорнблауэр. — Где они?

— Все ближе к носу. Одна аккурат в третьем шпангоуте правого борта. Две другие…

— Как только освободится достаточно людей, я прикажу подвести под днище пластырь. Пока те, кто на помпах, пусть качают. Сейчас вместе со своими помощниками отправляйтесь к первому лейтенанту.

Первый лейтенант вместе с боцманом возводили временную бизань-мачту. Боцман уже доложил капитану горестно, что половина запасного рангоута, закрепленная между переходными мостиками, повреждена ядрами. К счастью, остался пригодный к использованию грот-стень-рей, но поставить пятидесятипятифутовый рей вертикально будет делом непростым — это и при спокойном море было бы сложно, сейчас же просто опасно. В гавани старое судно — плашкоут со стрелой — подогнали бы к «Лидии» и, используя в качестве подъемного крана два длинных бруса, собственно и составляющие его стрелу, поставили бы новую мачту. Здесь не было под рукой ничего подобного, и задача могла бы показаться неразрешимой, однако Гаррисон и Буш уже приступили к ней со рвением и сметкой, которыми недаром гордится английский флот.

Им повезло: сохранился торчащий на девять футов обломок мачты, который избавлял их от утомительной обязанности заклинивать мачту в пяртнерсе. Вместо этого они предложили фишами скрепить новую мачту с обломком. Кормовая часть корабля кишела матросами, каждый отряд был занят какой-то частью общей работы. С помощью талей и катков рей подтащили ближе к корме и уперли шпором в обломок мачты. Гаррисон теперь руководил креплением вант. После этого ему предстояло подготовить топ к установке эзельгофта и салинга — их уже сколачивали плотник и его помощники.

На бизань-русленях по обоим бортам помощники Гаррисона направляли усилия двух других отрядов, крепивших концы вант к путенс-вантам, где с помощью юферсов и тросовых талрепов их можно будет натянуть после установки мачты. Буш руководил подготовкой гарделей и талей на грот-мачте, которыми предстояло осуществить бо́льшую часть подъема. Парусный мастер и его помощники вытаскивали запасные паруса и подгоняли их под новую мачту, гафели и реи. Еще отряд под командованием артиллериста заново устанавливал шканцевую каронаду. Джерард с марсовыми наверху чинили бегучий и стоячий такелаж уцелевших мачт. Все это под дождем, под свист ветра; и все же дождь и ветер казались горячими на ощупь, такая стояла жара. Полуголые матросы вкалывали, как черные невольники; с них лил пот, смешанный с дождевой водой и солеными брызгами.

Вдруг дождь перестал, и ненадолго прояснилось. Упираясь ногами в кренящуюся палубу, Хорнблауэр поднес к глазам подзорную трубу. «Нативидад» был еще виден: одни только мачты над серым, испещренным барашками морем. Незаметно, чтобы мачты ставились заново. Весьма вероятно, что там вообще не осталось запасного рангоута. В таком случае, как только «Лидия» сможет нести достаточно задних парусов, чтобы лавировать против ветра, «Нативидад» будет в ее власти — если шторм не усилится настолько, что нельзя будет стрелять из пушек.

Хорнблауэр посмотрел на горизонт: ничто не предвещало затишья, а солнце давно перевалило за полдень. С наступлением темноты он может потерять «Нативидад» из виду, и враги получат передышку, чтобы устранить часть поломок.

— Долго еще, Гаррисон? — прохрипел он.

— Нет, сэр. Почти готово, сэр.

— У вас было вдоволь времени на такую несложную работу. Заставьте своих людей пошевеливаться.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр знал, что матросы вполголоса проклинают его, но не знал, что они в то же время восхищаются им, — как люди вопреки всему восхищаются строгим хозяином.

Подошел кок с помощниками — как самым никчемным на корабле им выпала самая незавидная работа.

— Все готово, сэр, — сказал кок.

Хорнблауэр молча зашагал к переходному мостику правого борта, на ходу вынимая из кармана молитвенник. Здесь спеленатые в свои гамаки, по двое на решетчатом люке лежали четырнадцать убитых; в ногах каждого гамака было зашито по ядру. Хорнблауэр протяжно свистнул в свисток, и все работы прекратились на то недолгое время, пока он торопливо читал заупокойную молитву по погибшим на море.

— «И мы предаем их тела пучине»…

Хорнблауэр читал заключительные слова, кок и его помощники по очереди приподнимали решетчатые люки, и тела с глухим всплеском падали за борт. Закончив, он снова свистнул, и работа возобновилась. Ему безумно жаль было нескольких потраченных минут, но ничего не попишешь — бесцеремонно выбросив тела за борт, он вызвал бы негодование матросов; подобно другим необразованным людям, они чрезвычайно серьезно относятся к обряду.

А вот и новая досадная помеха. По главной палубе пробирается леди Барбара, маленькая негритянка цепляется за ее юбку.

— Я приказал вам оставаться внизу, мэм, — крикнул Хорнблауэр с переходного мостика. — Палуба — не место для вас.

Леди Барбара оглядела бурлящую палубу и, подняв лицо, ответила:

— Я знаю это и без напоминаний, — сказала она, потом, смягчась, добавила: — Я не имела намерения путаться под ногами, капитан. Я собираюсь запереться в своей каюте.

— В вашей каюте?

Хорнблауэр засмеялся. Каюту изрешетили четыре бортовых залпа с «Нативидада». Мысль, что леди Барбара запрется там, показалась ему неимоверно комичной. Он хохотнул еще раз, и еще, прежде чем остановился, увидев перед собой разверстую пропасть истерики. Он взял себя в руки.

— Вашей каюты больше нет, мэм. Сожалею, мэм, но вам больше некуда идти, кроме как туда, откуда вы пришли. На корабле нет другого места, где бы вы могли расположиться.

Леди Барбара, глядя на него снизу вверх, вспомнила только что оставленную канатную кладовую. Непроницаемая тьма и теснота — сидеть можно только скрючившись на склизком канате, — крысы пищат и мечутся под ногами, бешено мотает из стороны в сторону, Геба хнычет от страха, оглушительно гремят выстрелы, прямо над головой грохочут пушечные катки. Она вспомнила отдавшийся по всему судну душераздирающий треск, с которым рухнула бизань-мачта, полнейшее неведение о ходе битвы (она и сейчас не знала, выигран бой, проигран или на время прерван), вонь, голод и жажду.

Ей страшно было и помыслить о возвращении. Но она видела лицо капитана, серое от напряжения и усталости, заметила, как истерически он смеялся, как резко оборвал смех и с каким усилием заставил себя говорить спокойно. Капитанский сюртук был порван на груди, белые штаны испачканы — кровью, вдруг поняла леди Барбара. И тогда она его пожалела. Она поняла, что смешно говорить с ним о крысах, вони и бессмысленных страхах.

— Очень хорошо, капитан, — сказала она и пошла обратно.

Маленькая негритянка захныкала было, но леди Барбара дернула ее за руку, и она смолкла.

XVI

— Готово, сэр, — сказал Буш.

Команда «Лидии» потрудилась на славу. Пушки были закреплены, с главной палубы убрали почти все следы боя. Парус, протянутый под днищем, значительно уменьшил приток воды. Теперь на помпах работали всего двадцать человек, и уровень воды в льяле быстро падал. Парусный мастер приготовил новые паруса, боцман — такелаж, плотник — все, что требовалось от него. Гаррисон уже поставил людей к брашпилю, мачта была готова к подъему.

Хорнблауэр огляделся. Вся эта безумная горячка оказалась напрасной, ибо шторм не собирался стихать, а при таком ветре нечего и думать о преследовании. Он жестоко подгонял своих людей — загонял их, — а теперь очевидно, что торопиться некуда. Тем не менее работу можно закончить и сейчас. Он окинул взглядом замерших в ожидании матросов: каждый знает свои обязанности, в каждой узловой точке стоит офицер, готовый проследить за выполнением приказов.

— Очень хорошо, мистер Буш, — сказал он.

— Подымай! — крикнул Буш матросам у брашпиля.

Лебедка повернулась, тросы застонали в блоках, мачта, провожаемая взглядами, поползла вверх. Дикие прыжки корабля грозили погубить все. Была опасность, что верхушка мачты вырвется из удерживающих ее стропов; была опасность, что шпор мачты соскользнет с обломка бизань-мачты, в который упирается. Надо было уследить за всем, принять все предосторожности, чтобы ничего этого не произошло. Буш смотрел за гарделями, Джерард на грот-стень-салинге — за стропами. Гэлбрейт стоял на бизань-руслене с одной стороны, Рейнер — с другой. Боцман и плотник с тросами и толстыми палками приготовились у шпора мачты, но только капитан, облокотившийся на шканцевый поручень, следил, чтобы все детали это сложного механизма работали согласованно, и именно ему команда поставила бы в вину возможный неуспех.

Хорнблауэр это знал. Он наблюдал за беспорядочными движениями судна, за дрожащей на стропах мачтой, слышал, как скрежещет по палубе шпор, ерзая между двумя брусьями, принайтовленными к обломку в качестве упоров. Требовалось усилие, чтобы мыслить ясно, и усилие это давалось лишь крайним напряжением воли. Ему было худо, он устал и нервничал.

Главное, чтобы матросы у вант и бакштагов выбирали ровно столько слабины, сколько высвобождают гардели, и не натягивали тросов, когда крен судна наклоняет мачту на них. Но именно это они упорно делали, сводя Хорнблауэра с ума, — так прониклись они необходимостью держать тросы натянутыми. Дважды таким образом возникала опасность для строп, державших верхушку мачты, и Хорнблауэр на несколько секунд напрягался до последнего предела, следя за бортовой качкой, чтобы выбрать в точности то мгновение, когда следующий крен судна устранит опасность. Он охрип от крика.

Топ мачты медленно полз вверх. Хорнблауэр, просчитывая натяжение тросов и силу противодействия, понял, что приближается критический миг, когда гардели не смогут больше поднять мачту, и ее придется вытягивать бакштагами. Следующие несколько минут были самыми сложными: мачту предстояло лишить поддержки строп. Гардели надо было отцепить от брашпиля и их работу довершить бакштагами. Наклонную временную мачту и вертикальный обломок обкрутили двумя канатами. Матросы готовы были по мере подъема мачты шпилевыми вымбовками закручивать их, как жгуты. Но пока бакштаги располагались под механически невыгодным углом и, попытайся команда поднять мачту непосредственно с помощью лебедки, конечно, не выдержали бы приложенного напряжения.

Надо было воспользоваться движениями корабля. Хорнблауэр тщательно наблюдал эти движения, призывая матросов ждать, пока «Лидия» прыгала и моталась из стороны в сторону. И вот нос оторвался от пенного моря и начал уверенно подниматься к небесам. Теперь надо было заставить матросов у брашпиля, у жгутов и строп враз начать и враз остановиться, как только нос вновь пошел вниз и тросы опять напряглись. Дважды Хорнблауэру это удавалось, потом удалось и на третий — хотя тут неожиданная волна приподняла корму «Лидии» и чуть не погубила все дело.

Четвертый раз решил все. Мачта стояла теперь почти вертикально, так что натяжение вант и бакштагов было приложено под механически выгодным углом. Теперь можно было выбирать тросы, не обращая внимания на движения корабля. Оставалось как следует закрепить ванты и бакштаги, временную мачту надежно соединить фишами с обломком — самое трудное осталось позади. Хорнблауэр, изнемогая от усталости, оперся на поручни, дивясь, как его железные подчиненные находят силы кричать «ура!», доканчивая работу.

Он увидел рядом с собой Буша. У того голова была обмотана окровавленной тряпкой — мачта, падая, рассадила ему лоб.

— Позвольте сказать, сэр, это было сделано великолепно, — произнес Буш.

Хорнблауэр пристально посмотрел на него. Он знал свои слабости и поздравления всегда выслушивал с опаской, словно ожидая подвоха. Но Буш, как ни удивительно, был совершенно искренен.

— Спасибо, — нехотя ответил Хорнблауэр.

— Поднять мне стеньгу и реи, сэр?

Хорнблауэр снова взглянул на горизонт. Шторм все бушевал, и только серое пятнышко на горизонте указывало положение «Нативидада», тоже сражавшегося с ветром. Никакой надежды прибавить парусов, никакой надежды возобновить бой, пока противник не очухался. Эту горькую пилюлю надо проглотить. Легко вообразить, что скажут во флотских кругах, когда прочтут его рапорт. Фраза «корабль получил сильные повреждения и ввиду сильного шторма не мог возобновить преследование» вызовет снисходительные усмешки и понимающие кивки. Это — избитое оправдание, вроде неотмеченного на карте рифа, на который списывают навигационные огрехи. Трусость, вот как это назовут, — за десять тысяч миль отсюда никто не сможет оценить силу шторма. Хорнблауэр мог бы отчасти снять с себя ответственность, если бы попросил Буша высказать свое мнение и письменно его зафиксировать, но это значило бы обнаружить свою слабость перед подчиненным.

— Нет, — сказал он без всякого выражения. — Пока погода не улучшится, мы останемся в дрейфе.

В налитых кровью глазах Буша мелькнуло восхищение. Буш был прав, восхищаясь капитаном, который без долгих слов принял решение, так близко затрагивающее его доброе имя. Хорнблауэр заметил это, но, по своему проклятому складу характера, не смог правильно истолковать.

— Есть, сэр, — сказал Буш. Нахмуренный лоб капитана подсказал ему, что не следует продолжать разговор. Однако он не удержался и добавил: — Раз так, сэр, почему бы вам не отдохнуть? Вы выглядите смертельно усталым, сэр, честное слово. Позвольте мне послать матросов — пусть отгородят вам занавеской место в кают-компании.

У Буша дернулась рука — он чуть было не совершил чудовищный служебный проступок, похлопав капитана по плечу, и еле-еле сдержался.

— Чушь собачья! — буркнул Хорнблауэр.

Как будто капитан фрегата может прилюдно сознаться, что устал! А Хорнблауэр и вовсе не позволял себе обнаружить малейшую слабость — он отлично помнил, как в начале карьеры тогдашний первый лейтенант пользовался его промахами.

— Уж скорее вам нужно отдохнуть, — сказал он. — Отпустите правую вахту, идите вниз и поспите. Пусть сперва кто-нибудь перевяжет вам лоб. Пока неприятеля видно, я останусь на палубе.

Почти сразу Полвил явился досаждать ему — Хорнблауэр тщетно гадал, по собственному почину или его послал Буш.

— Мне пришлось помочь ейной милости, — сказал Полвил (Хорнблауэр только что пробовал подступиться к вопросу, что делать с леди Барбарой на поврежденном корабле, подготовленном к бою). — Я им занавесками отгородил чуток места в кубрике, сэр, там раненые почти уже затихли, сэр. Подвесил койку — забились туда, как птичка, сэр. Они и покушали, сэр, — что осталось от холодного цыпленка, и капельку вина выпили. Они и не хотели, сэр, но я их убедил, значится.

— Очень хорошо, Полвил, — сказал он.

Какое облегчение узнать, что хоть одна забота свалилась с его плеч!

— А теперь насчет вас, сэр, — продолжал Полвил. — Я вам сухую одежду принес, из сундука в вашей кладовой, сэр, — боюсь, последний бортовой залп все в вашей каюте перепортил. И еще я принес вам плащ, сэр, все сухое и теплое. Желаете переодеться здесь или внизу, сэр?

Полвил умел многое подать как непререкаемую истину и вкрадчиво добиваться остального. Еще минуту назад Хорнблауэр опасался, что всю ночь будет таскать по шканцам усталое тело в тяжелой и мокрой одежде, а поискать другой выход ему мешало нервное напряжение. Откуда-то возник парусиновый стульчик леди Барбары, Полвил принайтовил его к поручню, уговорил Хорнблауэра сесть и поужинать сухарями с ромом. Полвил укутал его плащом, полагая решенным, что Хорнблауэр будет сидеть здесь, коли уж твердо вознамерился не уходить вниз.

Он сидел, брызги ударяли ему в лицо, «Лидия» подпрыгивала и кренилась, и вот чудесным образом голова упала на грудь, и он уснул. Это был дерганый, судорожный сон, но на удивление укрепляющий. Хорнблауэр просыпался каждые несколько минут. Дважды его будил звук собственного храпа. Несколько раз он резко открывал глаза, смотрел, не улучшилась ли погода; иногда его вырывали из забытья бегущие сквозь сон мысли — это случалось, когда во сне он приходил к очередному пугающему заключению, как Англия и команда «Лидии» будут теперь его воспринимать.

Вскоре после полуночи моряцкое чутье окончательно разбудило Хорнблауэра. Что-то происходило с погодой. Он тяжело встал. Корабль все так же мотало, но, понюхав воздух, Хорнблауэр понял — погода улучшается. Он подошел к нактоузу. Из темноты возник Буш.

— Ветер отошел к югу и слабеет, — сказал Буш.

Переменившийся ветер вздыбил атлантические валы — «Лидия» дико подпрыгивала и моталась из стороны в сторону.

— Все равно черно, как в ботфортах у князя тьмы, сэр, — проворчал Буш, вглядываясь во мрак.

Где-то — может, в двадцати милях от них; может, в двухстах ярдах — «Нативидад» сражается с тем же штормовым ветром. Если луна проглянет сквозь бешено несущиеся облака, схватка возможна в любую минуту, но сейчас Хорнблауэр с Бушем едва различали со шканцев неясные очертания грот-марселя.

— Когда мы его последний раз видели, его сносило ветром куда сильнее, чем нас, — задумчиво проговорил Буш.

— Мне случилось заметить это самому, — буркнул Хорнблауэр.

В такой темноте, как бы ни слабел ветер, они ничего поделать не смогут. Хорнблауэр предвидел впереди столь частый в жизни флотского офицера период вынужденного безделья, когда все готово к бою и остается только ждать. Он знал, что будет беситься, если только даст себе волю, и понял — ему вновь представилась возможность показать себя человеком с железными нервами.

— Я, пожалуй, посплю, — произнес он безучастно. — Следите, пожалуйста, чтобы впередсмотрящие не дремали, мистер Буш. И прикажите меня разбудить, как только станет светлее.

— Есть, сэр, — сказал Буш, и Хорнблауэр вернулся к своим стульчику и плащу.

Он просидел всю ночь, старательно не шевелясь, чтобы офицеры на шканцах считали его спящим и восхищались крепостью его нервов. Он напряженно думал, что же предпримет Креспо.

«Нативидад» поврежден серьезно — вряд ли Креспо сумеет починить его в море. Значит, ему выгоднее всего взять курс на залив Фонсека — а там уже поставить новые фок-мачту и грот-стеньгу. Если «Лидия» попытается схватиться с ним там, в замкнутых водах, все преимущества будут на стороне более мощного «Нативидада»; он сможет рассчитывать на поддержку береговых лодок и даже, возможно, береговых батарей. К тому же он свезет на берег раненых и восполнит потери — даже новички сгодятся, чтобы довершить бой. Креспо — человек гибкого ума и не постыдится отступить, если это сулит ему преимущества. Единственное сомнение — решится ли он предстать перед Эль-Супремо после неудачной операции.

Хорнблауэр сидел, взвешивая то, что знал о характере Креспо и характере Эль-Супремо. Он помнил бойкую речь Креспо — такой даже Эль-Супремо сможет убедить, что вернулся, не добив «Лидию», лишь во исполнение хитроумного плана, призванного наверняка уничтожить неприятеля. Конечно, ему лучше всего вернуться. Это он, скорее всего, и попытается сделать, а значит — попробует увернуться от «Лидии». В таком случае он… Хорнблауэр начал лихорадочно просчитывать теперешнее положение «Нативидада» и его вероятный курс. У него большой корпус и две палубы — за ночь его должно было снести гораздо сильнее, чем «Лидию», — кстати, при наступлении темноты он и был гораздо дальше под ветром. Поскольку ветер меняет направление и стихает, Креспо скоро поднимет паруса — насколько это возможно на изувеченном корабле. Для залива Фонсека ветер почти встречный. Приближаться к берегу будет, по мнению Креспо, опасно, ибо тогда «Лидия» сможет отрезать его от моря и навязать бой. Скорее всего, он выйдет дальше в море, по возможности лавируя к югу, и длинным обходным путем направится к заливу Фонсека, держась подальше от берега. В таком случае Хорнблауэр может вычислить, каково будет его положение на заре. Он погрузился в расчеты.

Пробило восемь склянок. Позвали вахту. Хорнблауэр слышал, как Джерард принял палубу у Буша. Ветер быстро стихал, хотя волнение на море пока не ослабевало. Он посмотрел наверх — небо заметно посветлело. Кое-где меж облаков проглядывали звездочки. Сейчас Креспо поставит паруса. Пришло время решаться. Хорнблауэр встал со стульчика и подошел к нактоузу.

— Пожалуйста, поставьте паруса, мистер Буш.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр задал курс, точно зная, что может попасть пальцем в небо. Что, если он начисто просчитался? Тогда «Лидия» с каждым ярдом удаляется от «Нативидада». Возможно, в эту самую минуту Креспо позади них правит к безопасности. Если «Нативидад» укроется в заливе Фонсека, Хорнблауэру, вполне вероятно, вообще не удастся его уничтожить. Кое-кто объяснит его провал недостатком профессионализма, а другие (и их будет большинство) — трусостью.

XVII

С мачты «Лидии» ясным днем в Тихом океане корабль можно различить на расстоянии миль двадцати. Таким образом, под наблюдением оказывался круг радиусом в двадцать миль. Оставшиеся до рассвета часы Хорнблауэр напряженно считал — прикидывал параметры круга, внутри которого вероятно обнаружить неприятеля. «Нативидад» может быть совсем рядом, а может — в пятидесяти или даже в ста милях. Это означает, что взаимное расположение кораблей на заре определяется чистой случайностью. Почти пятьдесят против одного, что они «Нативидад» не увидят; пятьдесят шансов против одного, что профессиональная репутация Хорнблауэра безвозвратно погибнет, и лишь его профессиональные способности могут изменить это соотношение. Оставалось надеяться, что он угадал верно. Офицеры знали это не хуже него. Хорнблауэр в темноте чувствовал на себе любопытные взгляды Джерарда и потому стоял неподвижно, а не ходил взад и вперед по палубе, хотя с приближением рассвета сердце у него забилось сильнее.

Чернота сменилась серостью. Теперь уже можно было угадать очертания корабля, ясно видны были грот- и фор-марсели. За кормой на сером небе проступал слабый розоватый отсвет. Вот уже за бортом бегут не только белые гребни, но и сами волны. Впереди погасли звезды. Привычный глаз уже видел на милю вокруг корабля. И вот, когда «Лидия» приподнялась на волне, за кормой на востоке блеснуло над горизонтом золотистое зернышко, исчезло, вновь появилось и стало расти. Вскоре оно превратилось в большой ломоть солнца и принялось впитывать слабую мглистую дымку над морем. Потом поднялся весь диск, и чудо восхода завершилось.

— Вижу парус! — оглушительно заорал впередсмотрящий. Хорнблауэр угадал правильно.

Прямо впереди, милях в десяти от них, покачивался «Нативидад», до странности непохожий на тот, что они видели вчера утром. Каким-то образом там установили временный рангоут. Там, где раньше стояла фок-мачта, теперь торчал обломок фор-стеньги, неуклюже наклоненный к корме. Грот-стеньгу заменили легким рангоутным деревом, — вероятно, бом-брам-стеньгой. На временных мачтах красовалось странное собрание плохо прилаженных парусов — кливеров, блиндов и стакселей, призванных уравновесить действие грота, крюйселя, контр-бизани и удерживать корабль круто к ветру. «Мамаша Браун развесила свою постирушку», — заметил Буш.

Завидев «Лидию», неприятель положил руль на борт — мачты слились — и двинулся прочь от фрегата.

— Будет кильватерная погоня, — сказал Джерард, не отрывая от глаз подзорную трубу. — Полагаю, им хватило вчерашнего.

Хорнблауэр слышал это замечание. Сам он лучше понимал Креспо. Если тому выгодно оттянуть бой (а это несомненно так), он вполне разумно будет тянуть до последнего. В море ничто нельзя предсказать наверняка. Что-то может помешать «Лидии» вступить в бой — нежданно-негаданно налетит шквал и сломает ей мачту, внезапно упадет туман, — да мало ли что случается в море! Пока остается шанс уйти от «Лидии», Креспо постарается его не упустить. Все это было логично, хотя и не очень доблестно, вполне в духе Креспо.

Долг Хорнблауэра — этого не допустить. Он внимательно посмотрел вслед «Нативидаду», окинул взглядом паруса «Лидии», убедился, что все дают тягу, и напомнил себе о людях.

— Пошлите матросов завтракать, — сказал он. Каждый капитан королевского судна старается по возможности вести матросов в бой сытыми.

Сам он остался на палубе и, не в силах больше стоять, заходил взад и вперед по шканцам. Сейчас «Нативидад» ищет спасения в бегстве, но Хорнблауэр знал, что, настигнутый, он будет сражаться отчаянно. На хрупкую древесину фрегата вновь посыплются двадцатичетырехфунтовые ядра. Они вчера нанесли достаточный урон — Хорнблауэр слышал скорбный перестук помп, которые откачивали непрерывно поступавшую в пробоины воду. Этот перестук так и не смолкал со вчерашнего дня. С временной мачтой, текущая, как сито, несмотря на парус под днищем, потерявшая убитыми и ранеными шестьдесят четыре человека из своей и так немногочисленной команды, «Лидия» будет не в состоянии выдержать серьезный бой. Быть может, за этой полосой синего моря ее ждет поражение, а его — гибель.

Вдруг рядом появился Полвил. В руке он держал поднос.

— Завтрак, сэр. А то ваше время обедать придет, когда мы будем сражаться.

Увидев поднос, Хорнблауэр вдруг осознал, как страстно желает эту дымящуюся чашку кофе. Он жадно схватил ее, торопливо глотнул и тогда только вспомнил, что не должен показывать себя перед слугой простым смертным, способным испытывать голод или жажду.

— Спасибо, Полвил, — сказал он, отпивая помаленьку.

— А ейная милость шлют вам свои приветствия, сэр, и просят, чтобы им разрешили остаться в кубрике, когда начнется бой.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр, уставясь на Полвила.

Неожиданная просьба застигла его врасплох. Всю ночь он старался забыть о леди Барбаре, как иной старается забыть про зубную боль. В кубрике леди Барбара будет отделена от раненых одной лишь тоненькой занавеской. Это не место для женщины. Но то же можно сказать о канатной кладовой. Говоря по чести, на идущем в бой фрегате женщине вообще не место.

— Отправьте ее куда хотите, лишь бы подальше от ядер, — бросил он раздраженно.

— Есть, сэр. Еще ейная милость просили сказать, что желают вам сегодня всяческой удачи, сэр, и… и… не сомневаются, что вы добьетесь успеха, которого… которого заслуживаете.

Полвил произнес эту длинную речь с запинкой — он явно выучил ее не так хорошо, как желал бы.

— Спасибо, Полвил, — мрачно произнес Хорнблауэр.

Он вспомнил, как леди Барбара смотрела на него вчера с главной палубы. Лицо ее было четко очерченное и пронзительное, как шпага, — такое уж нелепое сравнение пришло ему в голову.

— Кхе-хм, — сказал он сердито. Он знал, что лицо его смягчилось, — не хватало, чтобы Полвил заметил и, сопоставив с темой разговора, угадал причину. — Идите вниз и позаботьтесь, чтобы ее милости было удобно.

Матросы, закончив завтракать, вывалили на палубу, помпы застучали повеселее — уставшие работники сменились новыми. Орудийные расчеты встали у пушек, немногие свободные от дел собрались на полубаке и рьяно обсуждали продвижение корабля.

Буш явился на шканцы вестником беды.

— Как вы думаете, сэр, ветер подержится? — спросил он. — Что-то мне кажется, солнце его глотает.

Сомнений быть не могло: по мере того как солнце поднималось, ветер стихал. Волны по-прежнему были короткие и крутые, но «Лидия» двигалась по ним без былой легкости. Она неизящно дергалась и кренилась с носа на корму, лишенная устойчивой тяги, какую давал бы хороший ветер. Небо над головой быстро приобретало голубоватый металлический оттенок.

— Мы их быстро нагоняем, — сказал Хорнблауэр, не отрываясь взглядом от «Нативидада», чтобы не обращать внимания на предостережение стихий.

— Три часа, и мы их догоним, — сказал Буш. — Лишь бы ветер подержался.

Становилось жарко. Горячие солнечные лучи казались еще горячее после относительной прохлады ушедшей ночи. Матросы перебрались в тень под переходными мостиками и устало лежали там. Мерный перестук помп теперь, когда ветер ослаб, казалось, стал громче. Хорнблауэр вдруг понял, что, если хоть на минуту подумает об усталости, она его одолеет. Он упрямо стоял на шканцах, солнце пекло ему спину. Он ежеминутно поднимал подзорную трубу и смотрел на «Нативидад». Буш суетился, разворачивал паруса — ветер часто менял направление.

— Держи ровнее, черт тебя подери, — рявкнул он рулевому, заметив, что нос корабля отклонился в подошву волны.

— Не могу, сэр, прошу прощения, — был ответ. — Ветер слишком слабый.

Это было верно. При таком слабом ветре «Лидия» не могла делать два узла, необходимых для управления рулем.

— Нам придется намочить паруса. Мистер Буш, займитесь этим, пожалуйста, — сказал Хорнблауэр.

На это пришлось отрядить целый дивизион. Мокрые паруса удержат ветер, который не удержали бы сухие. Гордени основали в блоки на ноках реев, ими поднимали в ведрах морскую воду и лили ее на полотно. Солнце пекло так сильно, вода испарялась так быстро, что ведра спускали и поднимали непрерывно. К стуку помп теперь добавился скрип шкивов в блоках. «Лидия» ползла, бешено подпрыгивая между мятущимися волнами и сияющим небом.

— А он уже румбы считает, — сказал Буш, указывая большим пальцем на далекий «Нативидад». — Где ему тягаться с этакой красотищей? Новый горе-рангоут его не спасет.

«Нативидад» бестолково вертелся на волнах, поворачиваясь то бортом, то кормой, не в силах удержать курс на слабом ветру. Буш торжествующе посмотрел на свою новую бизань-мачту, на пирамиду парусов, потом на вертящийся «Нативидад» — до него было уже меньше пяти миль. Минуты тянулись, и лишь корабельные шумы отмечали продвижение корабля. Хорнблауэр стоял на изнуряющей жаре, вертя в руках подзорную трубу.

— Вот и ветер, клянусь Богом! — вдруг сказал Буш. Корабль немного накренился, такелаж тихонько запел. — Стой тянуть ведра.

«Лидия» упорно ползла вперед, кренясь и опускаясь в шумящие под ее носом волны. «Нативидад» заметно приближался.

— Он скоро и до них доберется. Ага? Что я говорил?

Паруса «Нативидада» наполнились. Он выпрямился на курсе.

— Им ветер не поможет так, как нам. Господи, лишь бы он подержался! — сказал Буш.

Ветер на секунду стих и возобновился с новой силой. Теперь, когда «Нативидад» поднимался на волне, он был виден уже целиком. Еще час — даже меньше часа, — и они будут на расстоянии выстрела.

— Скоро мы сможем стрелять по нему с дальней дистанции.

— Мистер Буш, — проговорил Хорнблауэр язвительно. — Я могу оценить ситуацию без ваших глубокомысленных замечаний.

— Прошу прощения, сэр.

Буш был задет. Секунду он сердито наливался краской, потом заметил озабоченность в усталых глазах Хорнблауэра и затопал к противоположному поручню, чтобы в одиночестве унять обиду.

Тут, словно желая вставить свое слово, оглушительно хлопнул большой грот. Ветер стих так же беспричинно, как и поднялся. Там, где был «Нативидад», он еще дул, и «Нативидад», подгоняемый порывистым ветром, твердо шел вперед, вновь отрываясь от «Лидии». В Тихом океане, в тропиках, один корабль может лежать, застигнутый штилем, другой — идти с попутным ветром, подобно тому как крутые волны, на которых они качались, означали, что вчерашний шторм еще продолжается за горизонтом, в Тегуантепекском заливе. Хорнблауэр неспокойно переминался под палящим солнцем. Он боялся, что «Нативидад» уйдет прямо у него из-под носа. Ветер совсем стих, мочить паруса было бессмысленно. «Лидия» кренилась с боку на бок и поворачивалась по воле волн. Прошло десять секунд, прежде чем Хорнблауэр успокоился, увидев подобное же поведение «Нативидада».

Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. «Лидия» яростно качалась с боку на бок под судорожный скрип древесины, хлопанье парусов, перестук блоков. Лишь помпы не прекращали работу, их упорный лязг плыл в горячем воздухе. До «Нативидада» оставалось четыре мили — на полторы мили больше, чем покрывала любая из пушек «Лидии».

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Мы будем буксировать корабль шлюпками. Спустите тендер и баркас.

В первую секунду Буш посмотрел с сомнением. Он опасался, что противник сделает то же. Однако он понял — как Хорнблауэр понял прежде него, — что субтильную «Лидию» буксировать будет гораздо легче, чем неуклюжий «Нативидад». И есть надежда, что после вчерашнего боя у противника вовсе не осталось шлюпок, способных держаться на воде. Сблизиться с неприятелем любой ценой — в этом был долг Хорнблауэра.

— Спустить шлюпки! — заорал Гаррисон. — Команду в тендер, команду в баркас!

Засвистели дудки. Матросы выстроились в цепочки у талей, шлюпки по очереди закачались в воздухе и опустились на воду. Их команда подставляла кранцы, отталкиваясь от нависающего борта «Лидии».

Для матросов начался долгий, выматывающий труд. Они гребли, шлюпки прыгали по крутым волнам, и вот тросы натянулись, принимая напряжение. Теперь матросы налегали, что есть мочи, но, казалось, не двигались с места, только без толку пенили веслами синюю воду. Потом «Лидия» соизволила немного проползти, и все повторилось снова. Мешали волны — иногда все матросы по одному борту разом «ловили леща», так что шлюпка разворачивалась, чуть не врезаясь в другую. «Лидия», такая покладистая и грациозная под парусами, на буксире вела себя сущей стервой.

Она уклонялась от курса, она проваливалась в подошву волны и под плеск весел тащила шлюпки назад, к своему дрожащему носу, потом, передумав, так быстро устремлялась за двумя натянутыми тросами, что гребцы, не рассчитав силы, падали навзничь, рискуя в этот миг опасности оказаться под кораблем.

Они работали голыми. По лицам и туловищам ручьями катился пот. В отличие от своих товарищей у помп они не могли забыться в одуряющей монотонности — от них постоянно требовалось внимание. Унтер-офицер на корме время от времени раздавал дополнительные порции воды, но их не хватало, чтобы утолить мучительную жажду. Матросы гребли и гребли, их намозоленные годами морской службы ладони трескались и шли пузырями, так что нестерпимо было уже держать весла.

Хорнблауэр отлично знал, каким мучениям они подвергаются, — сам он не выдержал бы и получаса такой работы. Он приказал, чтобы гребцов сменяли каждые полчаса, и всячески старался их ободрить. Он глядел на них со смущенной жалостью. Три четверти его матросов чуть больше полугода назад не были и не намеревались быть моряками — их загребли во время повальной вербовки. Хорнблауэр против воли испытывал то, чего, наверно, никогда не испытывали его офицеры, — он видел в команде не марсовых или шкафутных, а тех, кем они были до вербовки: грузчиков, паромщиков, носильщиков.

Среди них были даже возчики и гончары — даже два приказчика и один наборщик. Этих людей оторвали от семьи, от привычной работы и принудили к тяжелому труду, негодной пище, ужасным условиям жизни, страху перед кошками и ротанговой тростью Гаррисона, а вдобавок — опасности утонуть или погибнуть в бою. Хорнблауэр, впечатлительный от природы, остро сочувствовал им, даже сознавая всю недопустимость подобной жалости. Мало того, он (как и некоторые другие либералы) с годами впадал во все больший либерализм. Но все слабости отступали перед жгучим беспокойством, толкавшим его довершить начатое. Он видит «Нативидад», значит не может отдыхать, пока с ним не сразится, а раз капитан не отдыхает, тем более не могут отдыхать матросы — разламывающиеся спины и кровоточащие ладони не в счет.

Тщательно измерив углы секстаном, он мог уверенно сказать, что к концу часа матросы своими усилиями подтащили «Лидию» чуть ближе к «Нативидаду». Буш, проделавший те же наблюдения, согласен. Солнце поднималось выше, «Лидия» дюйм за дюймом ползла к неприятелю.

— «Нативидад» спустил шлюпку, сэр! — крикнул Ниветт с фор-салинга.

— Сколько весел?

— Думаю, двенадцать, сэр. Они берут корабль на буксир.

— На здоровьице, — презрительно хмыкнул Буш. — На двенадцати веслах они эту лохань далеко не утянут.

Хорнблауэр сверкнул на него глазами, и Буш вновь ретировался на свою сторону шканцев: он забыл, что капитан не в настроении беседовать. Нервы были напряжены до предела. Он стоял под палящим солнцем, жар поднимался от палубы, потная рубашка натирала тело. Он чувствовал себя запертым, словно пойманный зверь, в клетке мелких практических деталей. Бесконечный перестук помп, качка, шуршание такелажа, скрип весел в уключинах — все это сводило его с ума. Казалось, он заорет (или разрыдается) от любого пустяка.

В полдень Хорнблауэр поменял матросов на веслах и у помп, затем отправил команду обедать и с горечью вспомнил, что они завтракали в ожидании скорого боя. В два часа он начал подумывать, не подошли ли они к «Нативидаду» на расстояние очень дальнего выстрела, но сам факт этих раздумий подсказал ему, что это не так. Он слишком хорошо знал свой нетерпеливый характер и потому поборол искушение, не стал зря тратить порох и ядра. И вот, в тысячный раз подняв подзорную трубу, он увидел над кормой «Нативидада» белый диск. Диск распухал и превратился в тонкое облачко. Через шесть секунд глухой рокот выстрела достиг их ушей. Креспо явно решил попытать счастья.

— У них на шканцах две длинные восемнадцатифунтовки, — сказал Джерард Бушу недалеко от Хорнблауэра. — Тяжеловато для ретирадных орудий.

Хорнблауэр это знал. Почти час он должен будет сносить обстрел, прежде чем сможет пустить в ход бронзовые девятифунтовки на полубаке «Лидии». Еще клуб дыма появился над кормой «Нативидада». В этот раз Хорнблауэр увидел всплеск на гребне волны в полумиле впереди. Но, учитывая дистанцию и сильное волнение на море, это не значит, что пушки «Нативидада» не могут достать «Лидию». Хорнблауэр услышал свист следующего ядра и увидел фонтанчик брызг ярдах в пятидесяти от правой раковины.

— Мистер Джерард, — сказал он, — попросите мистера Марша посмотреть, что можно сделать с длинными девятифунтовками на полубаке.

Матросов подбодрит, если «Лидия» будет время от времени палить из пушек, а не просто безропотно сносить обстрел. Марш вразвалку вышел из темноты порохового погреба, моргая от ослепительного солнечного света. Он с сомнением потряс головой, прикидывая расстояние между кораблями, но пушку велел выдвинуть и своими руками любовно зарядил. Он заложил максимальный заряд и потратил несколько секунд, выбирая из ящика самое круглое ядро, потом тщательно направил пушку и отошел, держа в руке спусковой шнур. Некоторое время он наблюдал, как кренится «Лидия» и как движется ее нос. Десяток подзорных труб устремился на «Нативидад»: все ждали, куда упадет ядро. Марш дернул шнур. Пушка явственно громыхнула в неподвижном горячем воздухе.

— Два кабельтовых за кормой! — крикнул Ниветт с фор-салинга.

Хорнблауэр не заметил всплеска, в чем усмотрел лишнее доказательство своей профессиональной непригодности. Чтобы скрыть это, он вновь напустил на себя непроницаемый вид.

— Попробуйте еще, мистер Марш, — сказал он.

«Нативидад» теперь стрелял из обоих ретирадных орудий. Пока Хорнблауэр говорил, впереди раздался треск. Одно из восемнадцатифунтовых ядер ударило «Лидию» чуть ниже ватерлинии. Хорнблауэр слышал, как юный Сэвидж в баркасе разразился звонкими ругательствами, понукая гребцов, — видимо, ядро пролетело прямо у них над головой. Марш погладил бороду и принялся перезаряжать длинную девятифунтовку. Хорнблауэр тем временем просчитывал шансы на благоприятный исход боя.

Девятифунтовка, хоть и малокалиберная, била дальше, чем короткие пушки главной палубы; каронады же, составляющие половину вооружения «Лидии», годились только для стрельбы на близкое расстояние. «Лидии» придется еще долго ползти к «Нативидаду», прежде чем она сможет успешно ему ответить. Предстоит пережить долгий и опасный промежуток времени, когда «Нативидад» уже сможет пустить в ход пушки, а «Лидия» — еще нет. Будут убитые и раненые, возможно — поврежденные пушки, серьезные поломки. Пока мистер Марш, сощурясь, смотрел в прицел девятифунтовки, Хорнблауэр пытался взвесить все за и против сближения с врагом. Вдруг он ухмыльнулся и перестал тянуть себя за подбородок — он определился окончательно. Он начал бой и любой ценой доведет его до конца. Его гибкий ум застыл в упорной решимости.

Как бы подкрепляя эту решимость, громыхнула девятифунтовка.

— Совсем рядом! — победно завопил Ниветт с фор-салинга.

— Прекрасно, мистер Марш, — сказал Хорнблауэр.

Марш довольно потянул себя за бороду.

«Нативидад» теперь стрелял чаще. Трижды громкий треск возвещал о попадании. Вдруг словно какая-то невидимая рука зашатала Хорнблауэра, уши наполнил душераздирающий грохот. У гакаборта сидел морской пехотинец, тупо созерцая левую ногу — на ней не было ступни. Другой пехотинец со стуком выронил ружье и прижал руку к разорванному щепкой лицу. Между пальцев у него текла кровь.

— Вы ранены, сэр? — воскликнул Буш, одним прыжком оказываясь возле Хорнблауэра.

— Нет.

Хорнблауэр отвернулся и, пока раненых уносили, глядел в подзорную трубу на «Нативидад». Рядом с кораблем появилось длинное пятно, удлинилось и отошло в сторону. Это шлюпка, которой прежде пытались буксировать «Нативидад», — вероятно, Креспо осознал бессмысленность своей затеи. Но шлюпку все не поднимали. Секунду Хорнблауэр был озадачен, но тут все объяснилось. Видны стали короткие временные фок- и грот-мачты: шлюпка усердно разворачивала корабль боком к англичанам. Скоро не две, а двадцать пять пушек откроют огонь по «Лидии».

Дыхание участилось, к горлу подкатил комок. Пульс тоже участился. Не отрывая от глаза подзорную трубу, Хорнблауэр удостоверился, что правильно понял маневр неприятеля, потом лениво прошел на переходный мостик. Он принуждал себя изображать веселость и бесшабашность: дураки-матросы, которыми он командует, охотнее будут сражаться за такого капитана.

— Скоро у нас над головой пролетит несколько камушков, — объявил он. — Покажите, что англичане видали и не такое.

Хорнблауэр не ошибся: матросы отвечали бодрыми выкриками. Он вновь поднял к глазам подзорную трубу. «Нативидад» еще поворачивал. Долгое дело — в полный штиль развернуть неуклюжий двухпалубный корабль. Но все три мачты уже разошлись, и Хорнблауэр угадывал белые полоски на бортах «Нативидада».

— Кхе-хм, — сказал он.

Он слышал, как скрипят весла, — гребцы всё тащили и тащили «Лидию» к неприятелю. На палубе несколько офицеров — в том числе Буш и Кристел — отвлеченно обсуждали возможный процент попаданий при бортовом залпе с испанского судна на расстоянии мили. Они говорили с хладнокровием, какое Хорнблауэр и не мечтал воспроизвести достоверно. Он меньше — гораздо меньше — боялся смерти, чем поражения и презрительной жалости собратьев. Сильнее всего страшило увечье. Когда бывший флотский офицер ковыляет на двух деревяшках, его жалеют и называют героическим защитником Англии, но за глаза высмеивают. Думать, что он сделается посмешищем, было невыносимо. Он может лишиться носа или щеки, получить такое увечье, что на него противно будет смотреть. Его передернуло. За этими жуткими мыслями он не вспомнил о сопутствующих деталях, о мучениях, которым подвергнется в полутемном лазарете под неумелыми руками Лори.

«Нативидад» вдруг окутался дымом. Через несколько минут воздух и вода вокруг «Лидии», да и сам корабль, задрожали от ядер.

— Не больше двух попаданий, — торжествующе объявил Буш.

— Как я и говорил, — сказал Кристел. — Их капитану надо бы ходить от пушки к пушке и каждую направлять самому.

— Почем вы знаете, — может, он так и делает? — возразил Буш.

В их беседу вступил еще один голос — вызывающе громыхнула девятифунтовка. Хорнблауэру почудилось, что он увидел полетевшие над палубой щепки, хотя при таком расстоянии это было маловероятно.

— Отлично, мистер Марш! — крикнул он. — Прямое попадание!

«Нативидад» дал еще бортовой залп, и еще один, и еще. Раз за разом через всю палубу «Лидии» проносились ядра. На палубе лежали убитые, стонали раненые. Раненых уносили вниз.

— Любому, у кого есть математический склад ума, ясно, — заметил Кристел, — что эти пушки наводили разные руки. В противном случае не было бы такого разброса ядер.

— Чепуха, — стоял на своем Буш. — Посмотрите, сколько времени проходит между двумя бортовыми залпами. Достаточно, чтобы один человек навел все пушки. Иначе что бы они делали все это время?

— Даго… — начал Кристел, но неожиданный хлопок над головой заставил его на время замолчать.

— Мистер Гэлбрейт! — крикнул Буш. — Прикажите сплеснить грот-брам-штаг. — Потом торжествующе обернулся к Кристелу. — Заметили вы, — спросил он, — что все ядра пролетели высоко? Как это объясняет ваш математический ум?

— Они стреляют, когда борт поднялся на волне, мистер Буш. Странно, мистер Буш, как после Трафальгара вы…

Хорнблауэр страстно желал оборвать выматывающий его нервы спор, но был неспособен на такое тиранство.

В недвижном воздухе пороховой дым окутал «Нативидад» так, что тот призрачно маячил в облаке, над которым возвышалась только одинокая бизань-мачта.

— Мистер Буш, — спросил Хорнблауэр, — как по-вашему, сколько сейчас до него?

— Я бы сказал, три четверти мили, сэр.

— Скорее две трети, сэр, — сказал Кристел.

— Вашего мнения не спрашивают, мистер Кристел, — огрызнулся Хорнблауэр.

Три четверти мили, даже две трети — слишком много для каронад «Лидии». Она должна идти вперед под обстрелом. Буш, судя по его следующему приказу, был того же мнения.

— Пора сменить гребцов, — сказал он и пошел на бак.

Хорнблауэр услышал, как он загоняет в шлюпки новых матросов — надо было поторапливаться, пока «Лидия» не потеряла свою и так небольшую скорость.

Было нестерпимо жарко, хотя солнце давно перевалило за полдень. Запах крови мешался с запахом нагретых палубных пазов и запахом дыма от девятифунтовок, из которых Марш исправно бомбардировал врага. Хорнблауэру было худо — он всерьез опасался, что опозорит себя навеки, начав блевать на виду у всей команды. Он настолько ослабел от усталости и тревоги, что мучительно ощущал качку.

Матросы у пушек замолчали — прежде они смеялись и шутили, но теперь сникли под обстрелом. Это дурной знак.

— Позовите Салливана, пусть придет со скрипкой, — приказал Хорнблауэр.

Полоумный ирландец вышел на корму и козырнул, держа скрипку и смычок под мышкой.

— Сыграй нам, Салливан, — приказал Хорнблауэр. — Эй, ребята, кто из вас лучше всех танцует хорнпайп?

По этому вопросу, очевидно, существовало разногласие.

— Бенскин, сэр, — выкрикнули несколько голосов.

— Холл, сэр, — вмешались другие.

— Нет, Макэвой, сэр.

— Тогда устроим состязание, — сказал Хорнблауэр. — Бенскин, Холл, Макэвой. Гинея тому, кто спляшет лучше.

В последующие годы рассказывали и пересказывали, как «Лидию» буксировали в бой, а на главной палубе отплясывали хорнпайп. Это приводили как пример смелости и выдержки капитана, и только сам Хорнблауэр знал, как мало правды в этой похвале. Надо было подбодрить матросов — вот почему он это сделал. Никто не знал, что его чуть не стошнило, когда в носовой орудийный порт влетело ядро, забрызгав Холла матросскими мозгами, но не заставив пропустить коленце.

Позже спереди послышался треск, крики и стоны.

— Баркас затонул, сэр! — крикнул Гэлбрейт с полубака; но Хорнблауэр был уже там.

Ядро разбило баркас чуть ли не на отдельные доски. Уцелевшие матросы барахтались в воде, хватались за ватерштаг или карабкались в тендер — все боялись акул.

— Даго избавили нас от лишних хлопот — не придется поднимать баркас, — объявил Хорнблауэр громко. — Мы уже близко и можем показать зубы.

Слышавшие его матросы закричали «ура!».

— Мистер Хукер! — крикнул он мичману в тендере. — Когда всех подберете, будьте любезны, поверните руль вправо. Мы откроем огонь.

Он вернулся на шканцы.

— Руль круто направо. Мистер Джерард, открывайте огонь, как только сможете навести пушки.

«Лидия» очень медленно развернулась. Еще один бортовой залп с «Нативидада» обрушился на нее, но Хорнблауэр попросту не заметил. Окончилось вынужденное бездействие. Он подвел свой корабль на четыреста ярдов к неприятелю, и теперь его единственная обязанность — ходить по палубе, показывая матросам пример. Решений больше принимать не надо.

— Взвести затворы! — кричал Джерард на шкафуте.

— Суши весла, мистер Хукер. Шабаш! — кричал Хорнблауэр.

«Лидия» поворачивалась дюйм за дюймом, Джерард, прищурясь, смотрел вдоль одной из пушек правого борта, выжидая время.

— Цельсь! — крикнул он и отступил, оценивая бортовую качку. — Пли!

Прогремели выстрелы, заклубился дым, «Лидия» накренилась от отдачи.

— Давай еще, ребята! — прокричал сквозь грохот Хорнблауэр.

С началом боя его охватило радостное возбуждение. Страх перед увечьем прошел. В тридцать секунд пушки перезарядили, выдвинули и выстрелили. Снова, и снова, и снова. Джерард наблюдал за качкой и подавал команду стрелять. Позже Хорнблауэр припоминал пять бортовых залпов с «Лидии» и только два с «Нативидада». Такая скорость стрельбы с лихвой перекрывала превосходящую огневую мощь неприятеля. На шестой раз одна пушка выстрелила секундой раньше, чем Джерард отдал команду. Хорнблауэр бросился вперед, отыскать провинившийся орудийный расчет. Это было нетрудно — они прятали глаза и подозрительно суетились. Он погрозил им пальцем.

— Без спешки! — приказал он. — Следующего, кто выстрелит не вовремя, выпорю.

При такой дальности стрельбы важно все время держать матросов в руках — в пылу боя занятые перезарядкой и наводкой канониры могут и не уследить за качкой.

— Да здравствует старик Хорни! — выкрикнул неизвестный голос впереди.

Раздался смех и одобрительные выкрики. Их оборвал Джерард, вновь скомандовав: «Пли!»

Все судно окуталось густым, как лондонский туман, дымом. Хотя над головой светило яркое солнце, со шканцев невозможно было различить людей на полубаке и в неестественной темноте видны были только оранжевые вспышки. «Нативидад» виднелся огромным облаком дыма, из которого торчала одинокая стеньга. Густой смог, плывший над палубой серыми клубами, щипал глаза и раздражал легкие. Кожа начала чесаться.

Хорнблауэр увидел рядом с собой Буша.

— «Нативидад» почувствовал наш обстрел, сэр, — прокричал тот сквозь грохот. — Они стреляют как попало. Только посмотрите, сэр.

Из последнего бортового залпа в цель попали только два ядра. Полдюжины зарылись в воду за кормой «Лидии», окатив шканцы водопадом брызг. Хорнблауэр радостно кивнул. Значит, он был прав, рискнув подойти на такое расстояние. Чтобы стрелять часто и целить метко в грохоте, дыму и смятении морского боя, требовались дисциплина и умение, какими, он знал, команда «Нативидада» не обладает.

Он посмотрел сквозь дым на главную палубу «Лидии». Человек посторонний, наблюдая суетливую беготню юнг с кокорами, яростные усилия орудийных расчетов, слыша грохот, видя темноту, убитых и раненых, счел бы все это полной неразберихой. Хорнблауэр знал лучше. Все, что здесь происходило, каждый шаг каждого человека был частью схемы, разработанной им семь месяцев назад — еще до выхода в море — и вбитой в головы команды посредством долгой и утомительной муштры. Хорнблауэр видел Джерарда у грот-мачты. У того было одухотворенное, как у святого, лицо — пушки, подобно женщинам, были страстью Джерарда. Хорнблауэр видел мичманов и других уорент-офицеров. Каждый стоял у своего субдивизиона, каждый ловил крики Джерарда и следил, чтобы его пушки стреляли ритмично. Хорнблауэр видел прибойничьих с прибойниками, банителей с банниками, видел, как канониры, подняв правую руку, склоняются над казенными частями орудий.

С батареи левого борта сняли уже почти всех матросов. У каждой пушки оставались всего двое на случай, если внезапный поворот событий потребует открыть огонь с этого борта. Остальных распределили по кораблю: они заменяли убитых и раненых на правом борту, качали помпы, чей скорбный перестук неотступно звучал в ужасающем грохоте, отдыхали на веслах в тендере, устраняли поломки наверху. Хорнблауэр с благодарностью подумал о семи месяцах, давших ему возможность так вышколить команду.

Что-то — отдача пушек, слабое дуновение ветра, действие волн — разворачивало «Лидию». Хорнблауэр заметил, что пушки приходится все сильнее поворачивать вбок и это замедляет стрельбу.

Он бросился на полубак, пробежал по бушприту и оказался над тендером, откуда Хукер с матросами наблюдали за боем.

— Мистер Хукер, разверните нос корабля на два румба вправо.

— Есть, сэр.

Матросы согнулись над веслами, распрямились, согнулись и вновь распрямились. Шлюпка двинулась в сторону «Нативидада». Буксирный трос натянулся. В эту минуту еще одно плохо нацеленное ядро вспенило воду у самой шлюпки. Через несколько минут матросам удалось, налегая на весла, развернуть «Лидию». Хорнблауэр оставил их и побежал обратно на шканцы. Здесь его ждал бледный от страха юнга.

— Меня послал мистер Хауэлл, сэр. Кеттенс-помпа правого борта разбита в щепки.

— Да? — Хорнблауэр знал, что корабельный плотник не послал бы гонца, единственно чтобы передать этот крик отчаяния.

— Он вооружает новую, сэр, но она заработает не раньше, чем через час, сэр. Он велел передать вам, что вода понемногу прибывает, сэр.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр.

Ребенок, преодолев первое потрясение от разговора с капитаном, теперь смотрел на него круглыми доверчивыми глазами.

— У помпы разорвало в клочья четырнадцать человек, сэр. Просто ужасть, сэр.

— Очень хорошо. Беги к мистеру Хауэллу и скажи: капитан уверен, что он сумеет быстро вооружить помпу.

— Есть, сэр.

Мальчик юркнул на главную палубу. Хорнблауэр видел, как он бежит вперед, увертываясь от спешащих туда и сюда людей. Ему пришлось объясниться с морским пехотинцем у люка — никто не имел права спускаться под палубу иначе как по делу. Хорнблауэр чувствовал, что сообщение Хауэлла не значит ровно ничего. Оно не требует решений. Ему оставалось только продолжать бой, пусть даже корабль тонет у него под ногами. Было утешительно не чувствовать никакой ответственности по этому поводу.

— Уже полтора часа, — сказал, появившись рядом, Буш. Он потирал руки. — Грандиозно, сэр. Грандиозно.

Хорнблауэр сказал бы, что прошло не больше десяти минут. Но Бушу виднее — в его обязанности входило следить за песочными часами у нактоуза.

— Ни разу не видел, чтобы даго так стреляли из пушек, — заметил Буш. — Они целят плохо, но залпы дают все с той же частотой. А мне кажется, мы здорово их помяли.

Буш попытался взглянуть на неприятеля, но мешал дым, и он комично замахал руками, словно мог разогнать дымовую завесу. Жест этот показал, что он совсем не так спокоен, как представляется со стороны, и доставил Хорнблауэру абсурдное удовольствие. Тут появился Кристел.

— Дым немного редеет, сэр. Мне кажется, задул слабый ветер.

Он послюнявил палец.

— Точно, сэр. Легкий бриз с левой раковины. Ага!

Пока он говорил, налетел более сильный порыв. Дым сплошным облаком проплыл над правой скулой. Сцена распахнулась, словно подняли театральный занавес. «Нативидад» выглядел голым остовом. Временная фок-мачта разделила судьбу своей предшественницы, за ней отправилась и грот-мачта. Бизань-мачта дико раскачивалась, волоча за собой огромный клубок тросов. Ниже фок-мачты три орудийных порта слились в одну большую дыру, как от выбитого зуба.

— Он сильно осел, — сказал Буш, но тут продырявленный борт изрыгнул новый залп.

На сей раз волею случая все ядра попали в «Лидию», что подтвердил громкий треск снизу. Дым клубился вокруг «Нативидада». Когда он рассеялся, наблюдатели увидели, как беспомощный корабль развернулся носом к ветру. В то же время ощущения подсказывали Хорнблауэру, что «Лидия» уже набрала достаточную для управления скорость. Рулевой вертел рукоятки штурвала, удерживая ее прямо. Хорнблауэр сразу увидел открывающиеся возможности.

— Один румб вправо! — приказал он. — Эй, на полубаке! Отцепите буксирный конец.

«Лидия» прошла мимо носа неприятеля, в грохоте и пламени поливая его продольным огнем.

— Обстенить грот-марсель, — приказал Хорнблауэр.

Сквозь грохот пушек слышались ликующие крики матросов. За кормой в золотисто-алой славе погружалось в воду багровое солнце. Скоро ночь.

— Пора им сдаваться. Дьявол, почему они не сдаются? — говорил Буш, пока бортовые залпы обрушивались на беспомощного врага, прочесывая его палубу с носа до кормы.

Хорнблауэр знал ответ. Корабль под командованием Креспо и флагом Эль-Супремо не сдастся. Он видел, как плещет в дыму золотая звезда на синем поле.

— Задай им жару, ребята, задай им жару! — кричал Джерард.

Дистанция сократилась, и теперь он предоставил канонирам стрелять независимо. Каждый орудийный расчет заряжал и палил так быстро, как только мог. Пушки разогрелись и при каждом выстреле подпрыгивали на лафетах, мокрые банники шипели в раскаленных жерлах, из них валил пар. Темнело. Вновь стали видны вспышки пушек, из жерл высовывались длинные оранжевые языки. Высоко над быстро бледнеющей полосой заката проступила и ярко засияла первая звезда.

Бушприт «Нативидада», сломанный, повис над нижней частью форштевня. Потом в полумраке упала и бизань-мачта, сбитая пролетевшим сквозь все судно ядром.

— Теперь-то они должны сдаться, клянусь Богом! — сказал Буш.

После Трафальгара Бушу пришлось командовать трофейным испанцем, и сейчас он вспоминал, как выглядит изувеченный в бою корабль — сбитые с лафетов пушки, груды убитых и раненых перекатываются по кренящейся палубе, повсюду горечь, боль и обреченность. Словно отвечая ему, с носа «Нативидада» блеснула вспышка и раздался грохот. Какие-то беззаветные храбрецы талями и прави́лами развернули пушку так, что она била прямо по курсу, и теперь стреляли по угадывающейся в темноте «Лидии».

— Всыпь им, ребята, всыпь! — орал Джерард, осатаневший от усталости и напряжения.

Ветер нес «Лидию» на качающийся остов. С каждой секундой дистанция сокращалась. Когда их не ослепляли вспышки, Хорнблауэр и Буш различали в темноте фигурки людей на палубе «Нативидада». Теперь те стреляли из ружей. Вспышки разрывали темноту, и Хорнблауэр слышал, как пуля ударилась в поручень рядом с ним. Ему было все равно. Он ощущал непомерную усталость.

Ветер налетал резкими порывами и все время менял направление. Трудно было, особенно впотьмах, определить, насколько сблизились корабли.

— Чем ближе мы подойдем, тем скорее их прикончим, — заметил Буш.

— Да, но так мы скоро на них налетим, — сказал Хорнблауэр.

Он принудил себя к новому усилию.

— Велите матросам приготовиться отражать абордаж, — сказал он и пошел туда, где гремели две шканцевые каронады правого борта.

Орудийные расчеты так увлеклись, так загипнотизированы были монотонностью своей работы, что Хорнблауэру не сразу удалось привлечь их внимание. Он отдавал приказы, они стояли, обливаясь потом. Каронаду зарядили картечью, извлеченной из запасного ящика под гакабортом. Теперь канонирам оставалось ждать, склонившись у пушек, пока корабли сойдутся еще ближе. Пушки на главной палубе «Лидии» по-прежнему извергали огонь. С «Нативидада» неслись угрозы и оскорбления. Ружейные вспышки освещали толпу людей на баке — те ждали, пока корабли сойдутся. И все же борта столкнулись неожиданно, когда внезапное сочетание ветра и волн резко бросило один корабль на другой. Нос «Нативидада» с душераздирающим треском ударил «Лидию» в середину борта, впереди бизань-мачты. С адскими воплями команда «Нативидада» бросилась к фальшборту. Канониры у каронад схватились за спусковые шнуры.

— Ждите! — крикнул Хорнблауэр.

Его мозг работал, как счетная машина, учитывая ветер, волны, время и расстояние. «Лидия» медленно поворачивалась. Хорнблауэр заставил орудийные расчеты прави́лами вручную развернуть каронады. Толпа у фальшборта «Нативидада» ждала. Две каронады оказались прямо против нее.

— Пли!

Каронады выплюнули тысячу ружейных пуль прямо в плотно сгрудившихся людей. Минуту стояла тишина, потом по «Лидии» прокатилось оглушительное «ура!». Когда ликование стихло, слышны стали стоны раненых — ружейные пули прочесали полубак «Нативидада» от борта до борта.

Какое-то время два корабля оставались вплотную друг к другу. На «Лидии» еще больше десятка пушек могли стрелять по «Нативидаду». Они палили, почти касаясь жерлами его носа. Ветер и волны вновь развели корабли. Теперь «Лидия» была под ветром и дрейфовала от качающегося остова. На английском корабле стреляли все пушки, с «Нативидада» не отвечала ни одна. Смолкла даже ружейная стрельба.

Хорнблауэр вновь поборол усталость.

— Прекратите огонь, — крикнул он Джерарду.

Пушки умолкли.

Хорнблауэр посмотрел в темноту, туда, где переваливался на волнах громоздкий корпус «Нативидада».

— Сдавайтесь! — крикнул он.

— Никогда! — донесся ответ.

Хорнблауэр мог бы поклясться, что это голос Креспо — высокий и пронзительный. Креспо добавил пару нецензурных оскорблений.

На это Хорнблауэр мог с полным правом улыбнуться. Он провел свой бой и выиграл его.

— Вы сделали все, что требуется от храброго человека! — прокричал Хорнблауэр.

— Еще не все, капитан, — слабо донеслось из темноты.

Тут Хорнблауэр кое-что заметил — дрожащий отсвет над громоздким носом «Нативидада».

— Креспо, дурак! — закричал он. — Ваш корабль горит! Сдавайтесь, пока не поздно!

— Никогда!

Пушки «Лидии», почти прижатые к борту «Нативидада», забросили горящие пыжи в разбитую в щепки древесину. Сухой, как трут, деревянный корпус воспламенился, и огонь быстро разгорался. Он уже ярче, чем несколько минут назад: скоро весь корабль охватят языки пламени. Хорнблауэр первым делом обязан позаботиться о своем корабле, отвести его в безопасность — когда огонь доберется до картузов на палубе или до порохового погреба, «Нативидад» взорвется вулканом горящих обломков.

— Мы должны отойти от него, мистер Буш. — Хорнблауэр говорил сухо, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Эй, к брасам!

«Лидия» развернулась и в бейдевинд пошла прочь от пылающего остова. Буш и Хорнблауэр неотрывно смотрели на него. Они уже видели языки пламени, вырывающиеся из разбитого носа — алый отблеск отражался в волнах. Внезапно огонь погас, словно задули свечу. Ничего не было видно в темноте, лишь бледные гребни волн. Море поглотило «Нативидад» прежде, чем его уничтожил огонь.

— Затонул, клянусь богом! — воскликнул Буш, перегибаясь через борт.

Несколько секунд длилось молчание. В ушах Хорнблауэра все еще звучало последнее «никогда». И все же очнулся он, вероятно, первым. Он развернул судно и вернулся к тому месту, где затонул «Нативидад». Послал Хукера на тендере поискать уцелевших — только тендер и остался из всех шлюпок. Гичка и ялик были разбиты в щепки, доски от баркаса плавали в пяти милях отсюда. Подобрали несколько человек: двух вытащили матросы на русленях «Лидии», шестерых подобрал тендер — и все. Команда «Лидии» встретила их приветливо. Они стояли в свете фонаря, вода ручьями текла с лохмотьев и тусклых черных волос. Они испуганно молчали; один даже попытался было сопротивляться, словно продолжая последний яростный бой «Нативидада».

— Ничего, мы еще из них сделаем марсовых, — с натужной веселостью произнес Хорнблауэр.

Усталость его достигла такой степени, что он говорил как во сне. Все окружающее — корабль, пушки, мачты, паруса, крепкая фигура Буша — было призрачным, реальной была лишь усталость да боль в затылке. Он слышал свой голос как бы со стороны.

— Так точно, сэр, — ответил боцман.

Все перемелется, что попадет на жернова королевского флота. Гаррисон готов был делать матросов из любого человеческого материала, — собственно, этим он и занимался всю свою жизнь.

— Какой курс мне задать, сэр? — спросил Буш, когда Хорнблауэр вернулся на шканцы.

— Курс? — отрешенно повторил Хорнблауэр. — Курс?

Не верилось, что бой окончен, «Нативидад» потоплен и на тысячи миль вокруг нет ни одного неприятельского судна. Трудно было осознать и то, что «Лидия» в серьезной опасности, что монотонно лязгающие помпы не успевают откачивать проникающую в пробоины воду, что под днищем все еще протянут парус и корабль крайне нуждается в починке.

Мало-помалу Хорнблауэр понял, что должен открыть новую страницу в истории «Лидии», составить новые планы. Выстроилась уже целая очередь, ожидающая его приказов, — Буш, боцман и плотник, артиллерист и болван Лори. Хорнблауэру пришлось вновь напрягать усталый мозг. Он оценил силу и направление ветра так, словно решал отвлеченную научную проблему, а не занимался делом, за двадцать лет в море ставшим второй натурой. Он устало спустился в каюту, посреди неимоверного разрушения нашел разбитый ящик с картами и уставился в изорванный планшет.

Надо как можно скорее сообщить об одержанной победе в Панаму — это очевидно. Может быть, там можно будет и починиться. Впрочем, Хорнблауэр не ждал многого от этого неприютного рейда, особенно памятуя, что в городе желтая лихорадка. Итак, надо вести потрепанный корабль в Панаму. Он проложил курс на мыс Мала, до предела напрягая мозг, сообразил, что ветер попутный, и поднялся наверх с готовыми приказами. Тут он обнаружил, что ожидавшая его толпа рассеялась, словно по волшебству. Буш разогнал всех — как, неизвестно. Хорнблауэр сказал Бушу курс. Тут рядом материализовался Полвил с плащом и стульчиком. Сил возражать не было. Хорнблауэр покорно дал закутать себя в плащ и почти без чувств рухнул на стульчик. Последний раз он сидел двадцать один час назад. Полвил принес и еду, но Хорнблауэр не стал даже глядеть на нее. Он не хотел есть — только спать.

На какую-то секунду Хорнблауэр проснулся — он вспомнил о леди Барбаре, задраенной вместе с ранеными в темной и душной утробе судна. Но тут же расслабился. Проклятая бабенка пусть сама о себе позаботится — она вполне в состоянии это сделать. Теперь ничто не имело никакого значения. Он снова уронил голову на грудь. В следующий раз его разбудил собственный храп, но ненадолго. Он спал и храпел, не слыша грохота, который поднимала команда, силившаяся вновь сделать «Лидию» похожей на боевой корабль.

XVIII

Разбудило Хорнблауэра солнце — оно встало над горизонтом и засияло прямо в глаза. Он заерзал, заморгал и сперва попытался, как ребенок, закрыть глаза рукой, чтобы снова уснуть. Он не знал, где он, и не хотел знать. Потом начал припоминать события вчерашнего дня, бросил старания уснуть и вместо этого попробовал проснуться. Как ни странно, сперва он вспомнил подробности сражения, но не мог вспомнить, что «Нативидад» затонул. Когда эта картина вспыхнула в его памяти, он проснулся окончательно.

Он встал и мучительно потянулся — все тело ныло от вчерашней усталости. Буш стоял подле штурвала. Его серое, заострившееся лицо казалось в ярком свете неестественно старым. Хорнблауэр кивнул ему, Буш козырнул в ответ.

Голова лейтенанта под треуголкой была обмотана грязной белой тряпицей. Хорнблауэр заговорил было с ним, но все его внимание захватил корабль. Дул хороший бриз — ночью он, наверно, поменял направление, поскольку «Лидия» шла теперь в самый крутой бейдевинд.

Были подняты все обычные паруса. Бывалый глаз Хорнблауэра приметил многочисленные сплесни как на бегучем, так и на стоячем такелаже. Временная бизань-мачта стояла вроде надежно, но в каждом из ее парусов было по меньшей мере по дыре — на иных и все десять. От этого корабль походил на оборванного бродягу. Сегодня первым делом надо будет заменить паруса — такелаж пока обождет.

Лишь потом, разобравшись с погодой, курсом и состоянием парусов, Хорнблауэр опытным взглядом окинул палубу. Со стороны бака доносился монотонный перестук помп. Вода из них текла чистая, белая — явный признак, что она поступает так же быстро, как ее откачивают. На подветренном переходном мостике длинным-предлинным рядом лежали убитые, каждый завернут в свою койку. Хорнблауэр вздрогнул, когда увидел, как длинен этот ряд. Собравшись с силами, он пересчитал трупы. Их было двадцать четыре — и четырнадцать похоронили вчера. Кто-то из этих мертвецов вчера мог быть — да и наверняка был — тяжелораненым, но если мертвецов тридцать восемь, значит раненых внизу не меньше семидесяти. Всего получалось больше трети команды. Он думал, кто они, чьи изуродованные лица скрываются под парусиной.

Мертвых на палубе было больше, чем живых. Буш, похоже, отослал вниз почти всю команду, десяток матросов управлялся с парусами и штурвалом. Очень разумно; за вчерашние сутки все наверняка вымотались до предела, а ведь пока не найдут и не заделают пробоины, каждому седьмому придется стоять у помп. Матросы спали вповалку на главной палубе под переходными мостиками. Немногие нашли в себе силы натянуть койки (им еще повезло, что их койки уцелели); остальные лежали, где упали, головой друг на друге или на менее удобных предметах, вроде рымболтов или задних пушечных осей.

По-прежнему виднелись многочисленные свидетельства вчерашнего боя, кроме зашитых в койки трупов и плохо смытых темных пятен на белых досках. По палубе в разных направлениях шли борозды и выбоины, там и сям торчали острые щепки. В бортах зияли дыры, кое-как затянутые парусиной, косяки портов были черны от пороха; из одного торчало восемнадцатифунтовое ядро, наполовину застрявшее в дубовом брусе. Но с другой стороны, проделана титаническая работа — от уборки мертвых до крепления пушек. Не будь команда такой усталой, «Лидия» через две минуты могла бы снова принять бой.

Хорнблауэру стало стыдно, что все это сделали, пока он дрых на стульчике. Он подавил раздражение. Похвалить Буша — значит признать собственные упущения, но надо быть справедливым.

— Очень хорошо, мистер Буш, очень, — сказал он, подходя к первому лейтенанту. Природная робость вместе со стыдом заставили его говорить высокопарно: — Изумляюсь и радуюсь, какую огромную работу вы проделали.

— Сегодня воскресенье, сэр, — просто ответил Буш.

И впрямь, воскресенье — день капитанского смотра. По воскресеньям капитан обходит корабль, заглядывает повсюду, проверяет, в надлежащем ли порядке содержит его первый лейтенант. По воскресеньям корабль метут и украшают, ходовые концы тросов складывают в бухты, матросы в лучшей одежде выстраиваются подивизионно, проходит богослужение, читают «Свод законов военного времени». По воскресеньям проверяется служебное соответствие каждого первого лейтенанта на флоте его британского величества.

Чистосердечное признание заставило Хорнблауэра улыбнуться.

— Воскресенье или нет, — сказал он, — вы потрудились на славу, мистер Буш.

— Спасибо, сэр.

— Я не премину отметить это в своем рапорте.

— Я не сомневался в этом, сэр.

Усталое лицо Буша осветилось. В награду за успешный одиночный бой первого лейтенанта обычно производили в капитан-лейтенанты; для такого человека, как Буш, не имеющего ни связей, ни влиятельных родственников, это единственная надежда получить вожделенный чин. Однако слишком озабоченный собственной славой капитан мог представить в рапорте, будто одержал победу не столько благодаря, сколько вопреки первому лейтенанту, прецеденты такие были.

— Когда об этом услышат в Англии, будет много шума, — сказал Хорнблауэр.

— Еще бы, сэр. Не каждый день фрегату удается потопить линейный корабль.

Некоторое преувеличение — назвать «Нативидад» линейным кораблем. Лет шестьдесят назад, когда он строился, его еще могли счесть годным для боя в кильватерном строю, но времена меняются. И все равно заслуга «Лидии» очень велика. Только сейчас Хорнблауэр начал осознавать, насколько велика эта заслуга, и, соответственно, воспрянул духом. Есть, однако, еще один критерий, по которому британская публика склонна оценивать морские сражения, и даже Адмиралтейская коллегия нередко руководствуется им же.

— Сколько убитых и раненых? — жестко спросил Хорнблауэр, высказывая то, о чем оба сейчас подумали. Он говорил жестко, чтобы в словах его не прозвучала человеческая жалость.

— Тридцать восемь убитых, сэр. — Буш вынул из кармана грязный клочок бумаги. — Семьдесят пять раненых. Четверо пропавших. Пропали Харпер, Даусон, Норт и негр Грэмп, сэр, — все они были в баркасе, когда тот затонул. Клэй был убит в первый день…

Хорнблауэр кивнул: он помнил безголовое тело на шканцах.

— …Джон Саммерс, подштурман, Генри Винсент и Джеймс Клифтон, боцманматы, убиты вчера. Дональд Скотт Гэлбрейт, третий лейтенант, лейтенант морской пехоты Сэмюэль Симмондс, мичман Говард Сэвидж и еще четыре уорент-офицера ранены вчера.

— Гэлбрейт? — переспросил Хорнблауэр. Эта новость помешала ему задуматься, какая же будет награда за список потерь в сто семнадцать имен, если до него капитанов возводили в рыцарское достоинство не более чем за восемьдесят убитых и раненых.

— Очень плохо, сэр. Обе ноги раздроблены до колен.

Гэлбрейту выпала участь, которой Хорнблауэр страшился для себя. Потрясение вернуло Хорнблауэра к его обязанностям.

— Я немедленно спущусь к раненым, — сказал он, но тут же одернул себя и внимательно посмотрел на первого лейтенанта. — Как вы сами, Буш? Вы выглядите неважно.

— Со мной все отлично, сэр, — запротестовал Буш. — Я часок отдохну, когда Джерард придет меня сменить.

— Ладно, как хотите.

Под палубой, в кубрике, было как в Дантовом аду. В темноте поблескивали четыре масляные лампы, красновато-желтый, пробегавший по палубным бимсам свет, казалось, лишь сгущал тени. Было нестерпимо душно. К обычным запахам застоявшейся воды и корабельных припасов добавилась вонь от тесно лежащих раненых, от коптящих ламп, едкий пороховой дым, так и не выветрившийся со вчерашнего дня.

Жар и вонь ударили Хорнблауэру в лицо. Через пять минут он взмок, словно его окунули в воду, — такой горячий и влажный был воздух.

Таким же плотным, как воздух, был шум. Слышны были обычные корабельные шумы — скрип и стон древесины, шептание такелажа, передаваемое через руслени, гул моря за бортом, плеск переливающейся в трюме воды, монотонное лязганье помп, отдающееся в обшивке. Но все это звучало лишь аккомпанементом к звукам кокпита, где семьдесят пять раненых стонали, рыдали, вскрикивали, ругались и блевали. Вряд ли грешники в аду находятся в условиях более ужасающих или терпят большие муки.

Хорнблауэр нашел Лори. Тот стоял в темноте и ничего не делал.

— Славу богу, вы пришли, сэр. — По голосу было ясно, что с этого момента Лори всю ответственность целиком и полностью перекладывает на плечи капитана.

— Сделайте обход вместе со мной и доложите, — коротко приказал Хорнблауэр.

Все это было глубоко ему неприятно, однако обратиться в бегство, как подсказывал инстинкт, он не мог, хоть и был на корабле практически всемогущ. Дело надо было делать, и Хорнблауэр знал: раз Лори доказал свою никчемность, никто лучше него самого не справится. Он подошел к ближайшему раненому и в изумлении отпрянул. Дрожащий свет фонаря освещал классические черты леди Барбары. Она стояла на коленях рядом с раненым и губкой вытирала ему лицо.

Хорнблауэр был изумлен, шокирован. Лишь много лет спустя Флоренс Найтингейл доказала, что женщины могут и должны ухаживать за ранеными[15]. Для человека со вкусом невыносимо было даже помыслить, что женщина может работать в больнице. «Сестры милосердия» трудились там ради спасения души. Вечно пьяные старухи помогали роженицам и иногда ухаживали за больными. Но с ранеными дело имели исключительно мужчины — мало того, мужчины, ни на что иное не годные, которых принуждали к этому, как принуждали чистить гальюны, — ввиду полной никчемности или в наказание. Хорнблауэра едва не стошнило, когда он увидел, что леди Барбара касается грязных тел, крови, гноя и блевотины.

— Не делайте этого! — хрипло выговорил он. — Уходите отсюда. Идите на палубу.

— Я уже начала, — отвечала леди Барбара безразлично. — И не уйду, пока не закончу.

Ее тон исключал всякие возражения. Точно так же она могла бы сказать, что у нее насморк, который придется терпеть, пока не пройдет.

— Тот джентльмен, который здесь за главного, — продолжала она, — не знает своих обязанностей.

Леди Барбара не считала, что ухаживать за ранеными благородно. Для нее это было занятие еще более низменное, чем штопка или готовка (и тем и другим изредка, по необходимости, утруждала она в путешествиях свои длинные пальцы). Однако она нашла дело, которое исполняется недолжным образом, дело, которое никто лучше нее сделать не может, притом что для блага королевской службы надлежит его делать хорошо, и приступила к нему с той же самоотверженностью, с тем же небрежением к своим удобствам и вниманием к мелочам, с какими один ее брат управлял Индией, а другой — сражался с маратхами.

— У этого человека, — продолжала леди Барбара, — щепка под кожей. Ее надо немедленно извлечь.

Она указала на волосатую и татуированную матросскую грудь. Под татуировкой был огромный черный синяк от грудины до правой подмышки. Подмышечные мускулы явственно выпирали под кожей. Леди Барбара положила на них пальцы, матрос застонал и задергался. В морском бою раны от щепок составляют значительную часть ранений. Зазубренные куски древесины нельзя извлечь через то же отверстие, через которое они вошли. В данном случае щепка прошла вдоль ребер, разрывая и увеча мышцы, и в конце концов оказалась под мышкой.

— Вы готовы? — спросила леди Барбара несчастного Лори.

— Ну, мадам…

— Если вы этого не сделаете, сделаю я. Не глупите же.

— Я прослежу за этим, леди Барбара, — вмешался Хорнблауэр. Он готов был пообещать что угодно, лишь бы она ушла.

— Очень хорошо, капитан.

Леди Барбара встала с колен, но явно не собиралась удалиться, как пристало даме. Хорнблауэр и Лори переглянулись.

— Ну, Лори, — хрипло сказал Хорнблауэр. — Где ваши инструменты? Эй, Уилкокс, Хадсон. Принесите ему чарку. Ну, Уильямс, мы сейчас вынем из тебя эту щепку. Тебе будет больно.

Хорнблауэр с трудом сдерживал гримасу отвращения и страха. Он говорил отрывисто, чтобы скрыть дрожь в голосе. Все это было ему отвратительно. Уильямс хоть и крепился, но корчился, пока ему делали надрез. Уилкокс и Хадсон ухватили его за руки и придавили к палубе. Он протяжно заорал, когда из тела начали вытаскивать длинный черный кусок дерева, потом обмяк, потерял сознание и уже не стонал, когда Лори неумело сшивал иглой края надреза.

Губы леди Барбары были плотно сжаты. Она следила, как Лори безуспешно пытается перевязать рану, потом без единого слова шагнула вперед и взяла тряпье из его рук. Мужчины зачарованно следили, как она, одной рукой крепко держа Уильямса под спину, другой обернула бинт вокруг его тела и прочно привязала к ране быстро краснеющую ветошь.

— С ним пока все, — сказала леди Барбара, вставая.

Хорнблауэр провел в духоте кокпита два часа, обходя раненых вместе с Лори и леди Барбарой, однако часы эти были вовсе не так мучительны, как могли бы быть. Едва ли не сильнее всего тяготился он собственной беспомощностью — и вот неосознанно переложил часть ответственности на леди Барбару. Она продемонстрировала такие несомненные способности и такое бесстрашие, что явно именно ей, и никому другому, следовало поручить раненых. Когда Хорнблауэр обошел всех и пять только что умерших вынесли наружу, он посмотрел на нее в дрожащем свете крайней в ряду лампы.

— Не знаю, как и благодарить вас, мэм. Я обязан вам не меньше, чем любой из этих раненых.

— Не стоит благодарностей, — отвечала леди Барбара, пожимая тонкими плечами. — Дело должно быть сделано.

Много-много лет спустя ее брат-герцог скажет: «Правительство должно продолжать работу», в точности тем же тоном. Ближайший к ним матрос махнул перевязанной рукой.

— Да здравствует ейная милость! — прохрипел он. — Гип-гип-ура!

Кое-кто из страдальцев присоединился к нему — печальный хор, слившийся со стонами и хрипами остальных. Леди Барбара неодобрительно помахала рукой и повернулась к капитану.

— Им нужен воздух, — сказала она. — Можно это устроить? Помню, брат говорил мне, что смертность в бомбейских госпиталях снизилась, когда там стали проветривать. Быть может, тех, кого можно двигать, перенести на палубу?

— Я это устрою, мэм, — сказал Хорнблауэр.

Просьба леди Барбары подкреплялась тем контрастом, который он ощутил, выйдя на палубу. Несмотря на палящее солнце, после спертой духоты кубрика тихоокеанский ветер освежал, как шампанское. Хорнблауэр велел немедленно спустить под палубу парусиновые вентиляционные шланги, убранные на время боя.

— Кое-кого из раненых, мистер Рейнер, — сказал он затем, — лучше вынести наверх. Найдите леди Барбару Уэлсли и спросите, кого именно.

— Леди Барбару Уэлсли, сэр? — удивленно и бестактно переспросил Рейнер. Он был еще не в курсе последних событий.

— Вы меня слышали, — буркнул Хорнблауэр.

— Есть, сэр, — поспешно отвечал Рейнер и нырнул вниз, боясь еще чем-нибудь разозлить капитана.

Так что, когда команда «Лидии» выстроилась по дивизионам и с некоторым запозданием после погребения мертвых прошло воскресное богослужение, по обе стороны главной палубы раскачивались койки с ранеными, а из вентиляционных шлангов приглушенно доносились жуткие стоны.

XIX

И вновь «Лидия» шла вдоль тихоокеанского побережья Центральной Америки. Розовато-серые вулканические пики проплывали на востоке, изредка у их подножия проглядывала сочная зеленая полоска. Море было синее, и небо было синее, летучие рыбки шныряли над поверхностью воды, оставляя на ней мимолетные борозды. Но днем и ночью, не переставая, двадцать человек работали на помпах, удерживая «Лидию» на плаву, а остальные, кто мог работать, все свободное от сна время занимались починкой.

За две недели, прошедшие до того, как они обогнули мыс Мала, список раненых значительно поредел. Некоторые уже выздоравливали. Многомесячный тяжелый труд на море закалил их тела, и раны, смертельные для людей физически более слабых, исцелялись быстро. Шок и потеря крови избавили корабль от других; теперь дело довершала гангрена, грозная Немезида, столь часто настигавшая людей с открытыми ранами в те, не знавшие антисептиков, времена. Каждое утро у борта корабля повторялась одна и та же церемония: два, три, а то и шесть парусиновых кулей сбрасывали в синие воды Тихого океана.

Туда же отправился и Гэлбрейт. Он пережил шок, пережил истязания, которым подверг его Лори, когда, по настоянию леди Барбары, решился обработать пилой и ножом клочья мяса и раздробленные кости, прежде бывшие ногами. Он лежал бледный, ослабевший, но, казалось, быстро шел на поправку. Лори уже похвалялся успехами в хирургии и ловкостью, с какой перетянул артерии и обработал культи. Потом внезапно проявились роковые симптомы, и пять дней спустя, после счастливого забытья, Гэлбрейт умер.

В эти дни Хорнблауэр и леди Барбара очень сблизились. Леди Барбара до конца безнадежно боролась за жизнь Гэлбрейта, боролась яростно, не щадя себя, однако не проявляя внешне никаких чувств. Казалось, она просто делает неприятное, но нужное дело. Хорнблауэр тоже бы так думал, если бы как-то случайно не увидел ее лицо. Она сидела подле Гэлбрейта, а он держал ее руки и говорил с ней, принимая за свою мать. Умирающий юноша лихорадочно бормотал по-шотландски (он перешел на родной язык, как только начал бредить), сжимал ее руки, не отпускал, а она говорила с ним ласково, успокаивала. Так ровен был ее голос, так естественна манера, что Хорнблауэр обманулся бы, если бы не видел муки на ее лице.

Хорнблауэр неожиданно тяжело перенес смерть Гэлбрейта. Он всегда считал, что лишь использует людей и счастливо избавлен от человеческих привязанностей. Его удивили горечь и жалость, вызванные смертью Гэлбрейта, удивило, что голос его дрожал и глаза наполнились слезами, когда он читал заупокойную службу, и что его передернуло при мысли о том, что творят акулы с телом под синей поверхностью Тихого океана. Он ругал себя за непростительную слабость, убеждал, что всего лишь жалеет об утрате толкового подчиненного, но так и не убедил. В гневе на себя он еще жестче подгонял матросов, занятых починкой, однако теперь, на палубе или за обеденным столом, встречался глазами с леди Барбарой без былого предубеждения. Между ними возник намек на взаимопонимание.

Хорнблауэр видел леди Барбару редко. Иногда они обедали вместе, всегда в присутствии одного-двух офицеров, но он по большей части был занят своими обязанностями, она — уходом за ранеными. У обоих не было времени, а у него — так и сил, чтобы любезничать, как ни склоняли к этому теплые тропические вечера. А после того, как они вошли в Панамский залив, у Хорнблауэра еще прибавилось хлопот, начисто исключивших возможность каких-либо ухаживаний.

Только слева по курсу появились Жемчужные острова и «Лидия» в крутой бейдевинд двинулась к Панаме, до которой оставался всего день пути, как над горизонтом с наветренной стороны возник уже знакомый люгер. Завидев «Лидию», он изменил курс и направился к ней. Хорнблауэр курса не менял. Его окрыляла перспектива вскорости оказаться в порту, пусть далеко не лучшем и охваченном желтой лихорадкой. На нем уже начинало сказываться постоянное напряжение, требовавшееся, чтобы удержать «Лидию» на плаву.

Люгер лег в дрейф в двух кабельтовых от фрегата, и через несколько минут подтянутый офицер в сверкающем мундире вновь поднялся на палубу «Лидии».

— Доброе утро, капитан, — сказал он с глубоким поклоном. — Надеюсь, ваше превосходительство в добром здравии?

— Спасибо, — сказал Хорнблауэр.

Испанский офицер с любопытством огляделся. «Лидия» являла многочисленные следы недавнего боя — койки с ранеными дополняли картину. Хорнблауэр заметил, что испанец явно настороже, будто не желает говорить о чем-то, прежде чем не выяснит неких важных обстоятельств.

— Я вижу, — сказал испанец, — что ваш великолепный корабль недавно принимал участие в сражении. Надеюсь, вашему превосходительству сопутствовала удача?

— Мы потопили «Нативидад», если вы об этом, — рубанул Хорнблауэр.

— Потопили, капитан?

— Да.

— Он уничтожен?

— Да.

Лицо испанца ожесточилось. Хорнблауэр сперва подумал, что сразил его вестью о вторичном поражении, нанесенном английским кораблем испанскому, вдвое более мощному.

— В таком случае, — сказал испанец, — я должен передать вам письмо.

Он сунул руку в нагрудный карман, но как-то неуверенно — позже Хорнблауэр сообразил, что у него было два письма: одно в одном кармане, другое — в другом, разного содержания. Одно надлежало вручить, если «Нативидад» уничтожен, другое — если он еще опасен. Письмо, которое испанец наконец извлек на свет, было не то чтобы коротким, но очень сжатым, что по контрасту с многословной вычурностью испанского официального стиля означало неприкрытую грубость. Хорнблауэр понял это, как только сломал печать и прочел первые фразы.

В письме сообщалось, что вице-король Перу официально запрещает «Лидии» бросать якорь или заходить в любой порт Испанской Америки, вице-королевства Перу, вице-королевства Мексики и провинции Новая Гранада.

Хорнблауэр перечел письмо, и тоскливый перестук помп напомнил ему об остроте навалившихся забот. Он подумал о потрепанном, текущем корабле, о больных и раненых, об усталой команде и быстро тающих запасах, о мысе Горн и четырех тысячах миль, которые предстоит пройти по Атлантике. Мало того, он вспомнил, что Адмиралтейские приказы, помимо всего прочего, предписывали ему открыть Испанскую Америку для британской торговли и поискать водный путь через перешеек.

— Вам известно содержание письма, сударь? — спросил он.

— Да, сударь.

Испанец говорил надменно, даже заносчиво.

— Можете вы объяснить столь недружественное поведение вице-короля?

— Не имею полномочий, сударь, объяснять действия моего начальства.

— И вместе с тем они крайне нуждаются в объяснениях. Я не понимаю, как цивилизованный человек может бросить на произвол судьбы союзника, который сражался за него и единственно по этой причине нуждается в помощи.

— Вас никто не звал сюда, сударь. Сражаться не пришлось бы, если б вы оставались во владениях своего короля. Южное море принадлежит его католическому величеству, и мы не потерпим здесь незваных гостей.

— Я понял, — сказал Хорнблауэр.

Он догадался, что испанское правительство, узнав о проникшем в Тихий океан британском фрегате, послало в Испанскую Америку новые приказы. Испанцы во что бы то ни стало хотят сохранить монополию в Америке, ради этого они готовы даже оскорбить союзника в разгар борьбы с самым могущественным деспотом Европы. Испанцам в Мадриде за присутствием «Лидии» в Тихом океане мерещится нашествие британских торговцев, вслед за чем оскудеет приток золота и серебра, от которого испанское правительство всецело зависит, и что самое страшное — проникновение ереси в ту часть мира, которая на протяжении веков оставалась верной папе. Не важно, что Испанская Америка бедна, измучена болезнями и плохим управлением, что весь прочий мир страдает из-за ее закрытости в то время, как вся европейская торговля подорвана континентальной блокадой[16].

В минутном озарении Хорнблауэр предвидел, что мир не потерпит этого безграничного эгоизма, что вскоре, при всеобщем одобрении, Южная Америка сбросит испанское иго. Позже, если ни Испания, ни Новая Гранада не прорежут канал, кто-нибудь другой сделает это за них. Ему хотелось сказать об этом испанцу, но помешала врожденная осторожность. Как ни плохо с ним обошлись, откровенная грубость ничего не даст. Куда более сладкая месть — оставить свои мысли при себе.

— Очень хорошо, сударь, — сказал он. — Передайте своему начальству мои приветствия. Я не зайду ни в один порт на испанском материке. Пожалуйста, передайте его превосходительству мою самую горячую благодарность за проявленную им любезность и ту радость, с которой я воспринял новое свидетельство добрых отношений между правительствами, подданными которых мы имеем честь доводиться.

Испанский офицер пристально посмотрел на него, но лицо Хорнблауэра, когда тот склонился в любезном поклоне, было совершенно непроницаемо.

— А теперь, сударь, — продолжал Хорнблауэр сухо, — я должен, к своему величайшему сожалению, распрощаться с вами и пожелать вам счастливого пути. У меня много дел.

Испанцу было обидно, что его так бесцеремонно выпроваживают, но ни к чему в словах британского капитана придраться было нельзя. Оставалось только вернуть поклон и спуститься за борт. Как только он оказался в шлюпке, Хорнблауэр повернулся к Бушу.

— Пока корабль пусть остается в дрейфе, мистер Буш, — сказал он.

«Лидия» тяжело переваливалась с боку на бок. Капитан возобновил прерванную прогулку. Он расхаживал взад и вперед по шканцам, а те из офицеров и матросов, кто догадался, что в письме были дурные вести, искоса поглядывали на него. Взад и вперед, взад и вперед ходил Хорнблауэр, между платформами каронад по одну сторону и рымболтами по другую, а плывущий в нагретом воздухе перестук помп неотступно напоминал о необходимости срочно принять решение.

Прежде всего, даже до того как подумать о состоянии корабля, надо было уяснить для себя, как обстоят дела с водой и провиантом, — каждый капитан обязан позаботиться об этом в первую очередь. Шесть недель назад он заполнил кладовые и бочки, но с тех пор лишился четверти команды. В крайнем случае, даже если чиниться придется долго, припасов хватит, чтобы дотянуть до Англии, тем более что огибать мыс Горн с востока всегда быстрее, чем с запада. К тому же теперь не надо будет таиться, а значит, можно зайти на Святую Елену, Сьерра-Леоне или в Гибралтар.

Это большое облегчение. Можно посвятить все мысли кораблю. Чиниться надо. В таком состоянии «Лидия» не выдержит штормов у мыса Горн — она течет, как сито, временная мачта, парус под днищем. В море этого не поправить, порты закрыты. Придется поступить, как старинные буканьеры — как поступали Дрейк, Ансон и Дампир в этих же самых водах, — найти укромную бухту и там кренговать «Лидию». На материке, где испанцы освоили все пригодные для стоянки бухты, это будет непросто. Значит, нужен остров.

Жемчужные острова исключались — Хорнблауэр знал, что они обитаемы и туда часто заходят корабли из Панамы. Мало того, с люгера все еще следили за его действиями. Хорнблауэр спустился в каюту и достал карту. Вот остров Койба, мимо него «Лидия» проходила вчера. Карта не сообщала ничего, кроме местоположения, но его явно надлежит обследовать первым. Хорнблауэр проложил курс и вновь вышел на палубу.

— Поворот оверштаг, пожалуйста, мистер Буш, — сказал он.

XX

Дюйм за дюймом вползал в залив фрегат его британского величества «Лидия». Тендер шел впереди, и Рейнер прилежно замерял глубину. Под последними порывами бриза, раздувавшего порванные паруса, «Лидия» с опаской двигалась по извилистому фарватеру между двух мысов. Мысы эти были скалисты и обрывисты. Один так заходил за другой, что угадать за ними залив мог лишь обостренный крайней нуждой глаз, да и то потому только, что в последнее время сполна использовал возможность изучить особенности прибрежного ландшафта Испанской Америки.

Хорнблауэр оторвал взгляд от фарватера и посмотрел на открывшуюся перед ним бухту. Ее окружали горы, но с дальней стороны берег был не очень крутой, а у кромки воды, там, где начиналась полоска сочной зелени, угадывался золотистый песок. Значит, дно какое нужно: пологое, без камней.

— Выглядит весьма подходяще, — сказал Хорнблауэр Бушу.

— Так точно, сэр. Прямо как для нас сделано.

— Можете бросать якорь. Работу начнем немедленно.

В маленькой бухте у острова Койба стояла ужасная жара.

Невысокие горы заслоняли ветер и отражали солнечные лучи, фокусируя их в заливе. Только канат загромыхал в клюзе, как Хорнблауэра обдало жаром. Даже неподвижно стоя на шканцах, он сразу взмок. Он мечтал о душе и кратком отдыхе, мечтал полежать до вечерней прохлады, но такой роскоши позволить себе не мог. Время, как всегда, поджимало. Прежде чем испанцы обнаружат укрытие, надо обеспечить его безопасность.

— Прикажите тендеру вернуться, мистер Буш, — сказал он.

На берегу было еще жарче. Хорнблауэр лично отправился на песчаный пляж, замеряя по пути глубину и изучая образцы грунта, прилипшие к салу на лоте. Это был, без сомнения, песок — здесь можно безопасно вытащить «Лидию» на берег. Он вступил в зеленые джунгли. Тут явно никто не жил, судя по отсутствию дорог в густой растительности. Высокие деревья и подлесок, лианы и ползучие побеги сплетались между собой в беззвучной борьбе за выживание. Диковинные птицы странными голосами перекликались в сумраке ветвей; в ноздри ударил запах гниющей листвы. В сопровождении потных матросов с ружьями Хорнблауэр пробился сквозь заросли и вышел туда, где растения уже не могли цепляться корнями за крутые скалы, в залитое солнцем устье залива. Изнемогая от жары и усталости, он вскарабкался по крутому склону. «Лидия» без движения лежала на ослепительно-синей глади маленькой бухты. Мыс мрачно высился с противоположной стороны. Хорнблауэр в подзорную трубу внимательно изучил его отвесные склоны.

Прежде чем «Лидию» можно будет вытащить на берег, прежде чем плотник и его помощники приступят к починке днища, ее надо облегчить. Прежде чем положить ее, беззащитную, на бок, надо оградить бухту от возможного нападения. Подготовка к этому уже началась. Основали тали, и двухтонные восемнадцатифунтовки по очереди закачались в воздухе. Если все точно рассчитать и уравновесить, тендер как раз выдерживал вес одной из этих махин. Одну за другой пушки перевезли на берег, где Рейнер и Джерард с матросами уже готовились их устанавливать. Матросы в поте лица расчищали на склонах дороги и, едва покончили с этим, начали талями и тросами втаскивать пушки. За пушками последовали порох и ядра, затем — провиант и вода для гарнизона. После тридцати шести часов изматывающей работы «Лидия» полегчала на сто тонн, а вход в залив был укреплен так, что любой корабль, попытавшийся в него войти, оказался бы под навесным огнем двадцати пушек.

Тем временем другие матросы, как проклятые, вкалывали на берегу выше пляжа. Они вырубили часть джунглей, стащили поваленные стволы в грубый бруствер, так что получился небольшой форт. Другой отряд затащил туда бочки с солониной, мешки с мукой, запасной рангоут, пушки, ядра, бочонки с порохом. Теперь «Лидия» пустой скорлупкой качалась на легкой зыби. Матросы натянули себе парусиновые тенты от частых тропических ливней, срубили грубые деревянные хижины для офицеров — и одну для женщин.

Отдавая этот приказ, Хорнблауэр первый и единственный раз показал, что помнит о существовании леди Барбары. В горячке работы, измотанный постоянной непомерной ответственностью, он не имел ни времени, ни желания с ней беседовать. Он устал, влажная жара высосала все его силы, но он, как бы в отместку, упрямо и неоправданно принуждал себя работать все больше и больше. Дни проходили в кошмарной усталости, и минуты, проведенные с леди Барбарой, казались внезапными видениями в лихорадочном бреду больного.

Он заставлял матросов работать с рассвета и до заката под палящей жарой, и они с горьким восхищением качали ему вслед головами. Они не сетовали на усилия, которых он от них требовал, — это было невозможно для британских матросов, руководимых человеком, который сам себя не щадит. Кроме того, они обнаружили характерную черту британских моряков — работать тем веселее, чем диковинней обстановка. Спать на песке вместо гораздо более удобных гамаков, работать на земле, а не на палубе, в густых джунглях, а не на морской шири — все это бодрило, поднимало их дух.

Жуки-светляки в джунглях, незнакомые фрукты, которые приносили им завербованные пленники с «Нативидада», даже надоедливые москиты — все их веселило. Под обрывом рядом с батареей бил родник, так что в кои-то веки матросы пили вволю. Для людей, от которых питьевую воду месяцами охранял часовой, то была роскошь неописуемая.

Вскоре на песке, подальше от пороховых бочонков, укрытых парусиной и охраняемых часовыми, разложили костры и принялись плавить смолу. Провинившихся не хватало, чтобы нащипать нужное количество пеньки. Пришлось отрядить на это часть команды. «Лидию» положили на бок, и плотник начал приводить в порядок ее днище. Пробоины заделали, разошедшиеся швы проконопатили и просмолили, утраченные листы меди заменили последними из бывших в запасе. Четыре дня бухту оглашал стук молотков, запах горячей смолы от котлов плыл над водной гладью.

Наконец плотник выразил свое удовлетворение, и Хорнблауэр, придирчиво осмотрев каждый фут корабельного днища, вынужден был с ним согласиться. «Лидию» подняли и, не загружая, отверповали к подножию уступа, на котором размещалась батарея, — осадка фрегата была так мала, что его удалось подвести вплотную к откосу. Наверху, прямо над палубой «Лидии», Буш укрепил продольные брусья. После многократных мучительных попыток «Лидию» установили на якоре так, чтобы обломок бизань-мачты оказался точно под вертикальным тросом, спущенным Бушем с талей высоко наверху. Тогда выбили удерживающие обломок клинья и выдернули его из «Лидии», словно гнилой зуб.

Это было просто в сравнении с тем, что последовало дальше. Семидесятипятифутовый грота-рей надо было поднять к продольным брусьям и вертикально опустить вниз. Если бы он сорвался, то исполинской стрелой пробил бы днище и наверняка потопил бы судно. Когда рей отвесно встал над степсом бизань-мачты, его дюйм за дюймом начали спускать, пока матросы не загнали толстый шпор в главную палубу и дальше, сквозь кубрик, где он наконец уперся в степс на кильсоне. Оставалось укрепить его клиньями, натянуть новые ванты, и «Лидия» вновь обрела мачту, способную выдержать шторма у мыса Горн.

«Лидию» вернули на прежнюю стоянку, загрузили бочками с солониной и водой, ядрами и пушками, кроме тех, что еще охраняли вход в залив. Теперь она потяжелела и стала устойчивей, можно было поправить такелаж и заново поднять стеньги. Каждый трос основали заново, заново натянули стоячий такелаж. Наконец «Лидия» стала такой же исправной, какой, только что снаряженная, покидала Портсмут.

Только тогда Хорнблауэр позволил себе перевести дух. Капитан корабля, который и не корабль вовсе, а запертый в бухте беспомощный остов, не знает ни минуты душевного покоя. Еретик в подвалах инквизиции — счастливец по сравнению с ним. Его окружает зловещая суша, беспрестанно мучает сознание своей беспомощности, а по ночам будит страх перед унизительной осадой. Хорнблауэр, стоя на палубе «Лидии» и довольным взглядом скользя вверх и вниз по радующему глаз такелажу, чувствовал себя так, будто ему только что отменили смертный приговор. Стук помп, отдававшийся в ушах последние две недели путешествия, совершенно стих, и Хорнблауэр счастливо сознавал, что корабль вполне водонепроницаем и до самой Англии не надо планировать новых сражений.

В это самое время демонтировали одну из батарей, и пушки по одной перевозили в тендере. Уже сейчас на корабле было довольно орудий для бортового залпа, кораблем можно было управлять — теперь все испанцы в Тихом океане ему нипочем. Сознавать это было неимоверно приятно. Хорнблауэр увидел леди Барбару и радостно улыбнулся.

— Доброе утро, мэм, — сказал он, — надеюсь, вы довольны вашей новой каютой?

Леди Барбара улыбнулась в ответ — почти рассмеялась, столь забавен был контраст между этим приветствием и тем оскалом, которым капитан встречал ее в предыдущие дни.

— Спасибо, капитан, — сказал она. — Каюта замечательная. Ваша команда сотворила чудо — столько сделала за такое короткое время.

Безотчетно Хорнблауэр шагнул к ней, взял ее за руки и замер, улыбаясь во весь рот. Леди Барбара почувствовала: одно ее слово, и он пустится в пляс.

— Мы выйдем в море еще до темноты, — упоенно сказал он.

Она не могла быть с ним горделивой, как не могла бы быть горделивой с ребенком. Она достаточно знала людей, чтобы не обижаться на его прежнее небрежение, вызванное грузом забот. По правде говоря, он даже нравился ей таким.

— Вы замечательный моряк, — внезапно сказала она. — Сомневаюсь, что другой королевский офицер сделал бы то, что сделали вы в этом плавании.

— Я рад, что вы так думаете, мэм, — ответил Хорнблауэр, но чары были разрушены. Ему напомнили о нем самом, и проклятая стеснительность вновь им овладела. Он неловко выпустил ее руки, и на загорелых щеках проступил легкий румянец. — Я только исполнял мои обязанности, — пробормотал он, глядя в сторону.

— Это могут многие, — сказала леди Барбара, — но немногие — так хорошо. Англия у вас в долгу — я искренно надеюсь, что она этого не забудет.

Ее слова пробудили в мозгу Хорнблауэра мысли, уже нередко его посещавшие. Англия будет помнить только, что поединок с «Нативидадом» был не нужен. Более удачливый капитан узнал бы о союзе между Англией и Испанией прежде, чем передать «Нативидад» мятежникам, избежав таким образом всех последующих сложностей, трений и потерь. Бой, в котором на фрегате погибло сто человек, быть может и славен, но ненужный бой, в котором погибло сто человек, совершенно бесславен. Никто и на секунду не задумается, что причиной всему было дословное подчинение приказам и высокое профессиональное мастерство. Его осудят за его же заслуги. Жизнь вновь показалась горькой.

— Извините, мэм, — сказал он, отвернулся от нее и пошел на бак — руководить матросами, которые поднимали из тендера восемнадцатифунтовую пушку.

Леди Барбара посмотрела ему вслед.

— Дай бог ему счастья, — мягко сказала она. — Он ненадолго стал похож на человека.

В своем вынужденном одиночестве леди Барбара быстро приобрела привычку разговаривать сама с собой, словно единственный житель необитаемого острова. Поймав себя на этом, она тут же замолчала, пошла вниз и громко обрушилась на Гебу, которая допустила какую-то пустяковую оплошность, распаковывая ее гардероб.

XXI

Среди команды пронесся слух, что «Лидия» наконец отправляется домой. Матросы работали и сражались сперва на одной стороне, потом на другой, не понимая высокой политики, предписывавшей им, за кого сражаться и кому помогать. Испанцы были сперва врагами, затем — союзниками, затем заняли почти враждебный нейтралитет — все это едва ли потревожило матросов. Им довольно было, не рассуждая, подчиняться приказам. Однако теперь «Лидия» почти наверняка возвращается домой — таков был упорный слух. Эти простаки уже мнили, что Англия — прямо за горизонтом, словно их не отделяли от нее пять тысяч миль штормового моря. Англия полностью завладела их мыслями. Завербованные думали о женах, добровольцы — о женщинах в портах и предстоящих радостях списания на берег. Их светлый восторг не омрачала даже тень сомнения. Они не думали, что их могут передать на другой корабль и вновь отправить в противоположное полушарие раньше даже, чем они ступят на английскую почву.

Они с радостным рвением отверповали корабль из залива, и ни один не обернулся с сожалением на временное убежище, сделавшее возможным обратный путь. Взбегая наверх, чтобы поставить паруса, они болтали и чудачили, как стайка обезьян. Подвахтенные, разбившись на пары, плясали весь вечер, пока «Лидия» с теплым попутным ветром быстро неслась по синему-пресинему Тихому океану. Ночью по-тропически переменчивый ветер сперва стих, затем перешел в медленную череду порывов, так что паруса хлопали и трепыхались, такелаж скрипел, а команда неотлучно стояла у брасов, меняя разворот парусов.

Хорнблауэр проснулся еще до зари. Было прохладно и темно. Указатель компаса в палубе над головой был еще не виден, но по медленной бортовой качке и прерывистым звукам наверху было ясно, что их застиг штиль. Уже почти пора было выходить на утреннюю прогулку, и Хорнблауэр ждал, блаженно свободный от всякой ответственности, пока Полвил принесет ему одежду. Он надевал штаны, когда сверху раздался крик впередсмотрящего:

— Вижу парус! Прямо на левом траверзе. Опять тот же люгер, сэр.

Беззаботная радость мигом улетучилась. Дважды встречал Хорнблауэр в Панамском заливе этот зловещий люгер, и дважды получал с него дурные вести. Теперь он с суеверной опаской ждал, что же выйдет из третьей встречи. Он выхватил из рук Полвила сюртук и надел его, взбегая по трапу.

— Что-то меня смущает в оснастке этой посудины, — проворчал Джерард.

— Обычный испанский guarda costa, — возразил Кристел. — Я их видел десятки. Помню, в Гаване…

— Кто их не видел? — буркнул Джерард. — Я говорил… Ага! Вот они спускают шлюпку.

Он обернулся и увидел капитана.

— Люгер спустил шлюпку, сэр.

Хорнблауэр всячески старался сохранить невозмутимый вид. Он говорил себе, что, обладая самым быстроходным и мощным кораблем в Тихом океане, может ничего и никого не опасаться. У него вдоволь припасов, он может обойти половину земного шара и сразиться с любым кораблем вплоть до пятидесятипушечного. Вид люгера не должен внушать ему тревоги — и тем не менее внушал.

Несколько долгих минут они ждали, пока шлюпка двигалась к ним, подпрыгивая на мертвой зыби. Сперва это было лишь черное пятнышко, изредка возникавшее на гребнях волн. Потом можно стало различить вспышки солнца на лопастях весел, потом сами весла. Шлюпка сделалась похожа на черного жука, ползущего по водной поверхности, и в третий раз испанский офицер в сверкающем мундире поднялся на палубу «Лидии» и ответил на поклон Хорнблауэра.

Он не пытался скрыть восторженное изумление. Он видел, что временная мачта исчезла и место ее заняла новая, такая ладная, будто ее ставили в доке, видел, что пробоины умело заделаны, что помпы больше не стучат, — за прошедшие с его последнего визита шестнадцать дней корабль полностью обновился, причем — и это он знал точно — без всякой помощи с берега и не заходя ни в один порт, исключая разве что какую-нибудь необитаемую бухточку.

— Я удивлен, вновь встретив вас здесь, сударь, — проговорил он.

— Я же, — с безупречной вежливостью отвечал Хорнблауэр, — не только удивлен, но и обрадован.

— Я тоже обрадован, — поспешно сказал испанец, — но думал, что вы уже на пути к дому.

— Туда я и направляюсь, — ответил Хорнблауэр, намеренный по возможности избегать обид, — но, как вы видите, не успел уйти далеко. Как бы там ни было, я — вы, вероятно, это заметили — произвел необходимый ремонт, и теперь ничто не помешает мне со всей поспешностью проследовать в Англию — если, конечно, сударь, не вскрылись новые обстоятельства, вынуждающие меня ради блага двух наших государств задержаться в этих водах.

Хорнблауэр произнес последние слова осторожно, ибо про себя уже продумывал, как освободиться от последствий своего предложения, ежели его ненароком примут. Но ответ испанца успокоил его.

— Спасибо, сударь, — сказал тот, — но у нас нет необходимости злоупотреблять вашей добротой. Владения его католического величества в силах сами постоять за себя. Я уверен, его британское величество будет обрадован, когда столь прекрасный фрегат вернется, чтобы сражаться на его стороне.

Обменявшись любезностями, оба капитана низко поклонились, и только потом испанец продолжил:

— Я подумал, сударь, что вы могли бы оказать мне большую честь, если бы, пользуясь штилем, посетили мое судно. В таком случае я мог бы показать вашему превосходительству нечто занятное и убедить вас, что мы действительно способны продержаться без вашей любезной помощи.

— Что вы хотите мне показать? — спросил Хорнблауэр с опаской.

Испанец улыбнулся:

— Мне было бы приятно сделать вам сюрприз. Прошу вас, сударь, окажите мне такую любезность.

Хорнблауэр машинально посмотрел на горизонт, потом пристально взглянул в лицо испанца. Тот — не дурак, а только дурак задумал бы предательство, находясь почти на расстоянии выстрела от фрегата, способного первым же бортовым залпом потопить его суденышко. Конечно, испанцы в большинстве своем сумасшедшие, но все-таки не настолько, чтобы попытаться силой захватить британского капитана. Кроме того, Хорнблауэр с удовольствием предвкушал, как удивит офицеров, сообщив, что отправляется на люгер.

— Спасибо, сударь, — сказал он. — Для меня большой радостью будет составить вам компанию.

Испанец вновь поклонился. Хорнблауэр повернулся к первому лейтенанту.

— Я отправляюсь на люгер, мистер Буш, — сказал он, — и пробуду там недолго. Спустите тендер и пошлите его следом за мной. Он доставит меня обратно.

Хорнблауэр насладился явной борьбой на лице Буша — тот старательно прятал ужас.

— Есть, сэр, — сказал Буш, потом открыл рот, потом снова закрыл. Он хотел возразить, но так и не решился и наконец слабо повторил: — Есть, сэр.

Пока шлюпка на веслах шла к люгеру, испанец был сама любезность. Он вежливо поговорил о погоде, упомянул последние новости о войне в Испании. По его словам выходило, что французская армия сдалась испанцам в Андалузии и соединенные испано-британские силы готовятся к походу на Францию. Он описал ужасы желтой лихорадки на берегу. Тем не менее он и словом не намекнул, что же за сюрприз ожидает Хорнблауэра на борту люгера.

Обоих капитанов приняли на шкафуте с пышными испанскими почестями. Было много торжественной суеты, два барабана и два горна, жутко фальшивя, сыграли громогласный марш.

— Все на этом корабле ваше, — с кастильской любезностью произнес испанец и, не замечая противоречия, продолжил: — Желает ли ваше превосходительство перекусить? Чашку шоколада?

— Спасибо, — отвечал Хорнблауэр. Он не собирался ронять свое достоинство, спрашивая, что же за неожиданность ему уготована. Он мог подождать — тем более что видел тендер уже на полпути к люгеру.

Испанец не торопился открывать секрет. Он явно наслаждался, предвкушая неизбежное изумление англичанина. Он указал на некоторые особенности в оснастке люгера, представил Хорнблауэру своих офицеров, обсудил достоинства команды — почти вся она, как и на «Нативидаде», состояла из индейцев. Наконец Хорнблауэр победил — испанец не мог долее ждать его вопроса.

— Не будете ли вы так любезны пройти сюда, сударь? — спросил он и повел Хорнблауэра на бак.

Здесь, прикованный цепями к рымболтам, в ручных и ножных кандалах стоял Эль-Супремо.

Он был в лохмотьях, полуголый, борода и волосы всклокочены. Рядом с ним на палубе лежали его испражнения.

— Насколько мне известно, — сказал испанский капитан, — вы уже имели удовольствие встречать его превосходительство дона Хулиана Марию де Хесус де Альварадо и Монтесума, именующего себя Всевышним?

По Эль-Супремо незаметно было, чтобы его смутила насмешка.

— Мне и впрямь уже представляли капитана Хорнблауэра, — проговорил он величественно. — Он трудился для меня много и преданно. Надеюсь, вы в добром здравии, капитан?

— Спасибо, сударь, — ответил Хорнблауэр.

Даже в цепях Эль-Супремо держался с тем же безупречным достоинством, изумлявшим Хорнблауэра много недель назад.

— Я тоже, — сказал тот, — так здоров, как только могу пожелать. Для меня источник постоянного удовлетворения — видеть, как успешно продвигаются мои дела.

На палубе появился чернокожий слуга с чашками на подносе, следом другой с двумя стульями. Хорнблауэр по приглашению хозяина сел, радуясь такой возможности, потому что ноги у него подгибались. Шоколада ему не хотелось. Испанский капитан шумно отхлебнул. Эль-Супремо следил за ним, не отрываясь. На лице его промелькнуло голодное выражение, губы увлажнились и зачмокали, глаза блеснули. Он протянул руки, но в следующую секунду вновь стал спокойным и невозмутимым.

— Надеюсь, шоколад пришелся вам по душе, господа, — сказал он. — Я заказал его специально для вас. Я сам давно утратил вкус к шоколаду.

— Оно и к лучшему, — сказал испанский капитан. Он громко захохотал и снова отпил, причмокивая губами.

Эль-Супремо, не обращая на него внимания, повернулся к Хорнблауэру.

— Вы видите, я ношу эти цепи, — сказал он, — такова причуда, моя и моих слуг. Надеюсь, вы согласны, что они мне весьма к лицу?

— Д-да, сударь, — запинаясь, выговорил Хорнблауэр.

— Мы направляемся в Панаму, где я взойду на трон мира. Они говорят о повешении; они говорят, что на бастионе цитадели меня ожидает виселица. Таково будет обрамление моего золотого трона. Золотым будет этот трон, украшенный алмазными звездами и большой бирюзовой луной. С него я явлю миру дальнейшие свои повеления.

Испанский капитан снова гоготнул. Эль-Супремо стоял, величественно держа цепи, а солнце безжалостно пекло его всклокоченную голову.

Испанец, загораживая рот рукой, сказал Хорнблауэру:

— Он не долго пробудет в этом настроении. Я вижу признаки скорой перемены. Я чрезвычайно счастлив, что вам представится возможность увидеть его и в другом состоянии.

— Солнце с каждым днем становится все величественнее, — продолжал Эль-Супремо. — Оно прекрасно и жестоко, как я. Оно убивает… убивает… убивает, как убивало людей, которых я выставлял под его лучи, — когда это было? И Монтесума умер, умер сотни лет тому назад, и все его потомки, кроме меня. Я остался один. Эрнандес умер, но не солнце убило его. Они повесили его, истекающего кровью от ран. Они повесили его в моем городе Сан-Сальвадоре, и когда его вешали, он до конца призывал имя Эль-Супремо. Они вешали мужчин и вешали женщин, длинными рядами в Сан-Сальвадоре. Лишь Эль-Супремо остался, чтобы править миром со своего золотого трона! Своего трона! Своего трона!

Теперь Эль-Супремо озирался по сторонам. Он зазвенел цепями и уставился на них. На лице его вдруг проступило смятение — он что-то осознал.

— Цепи! Это цепи!

Он закричал и завыл. Он дико смеялся, потом плакал и ругался, он бросился на палубу и зубами вцепился в цепи. Слов его было уже не разобрать. Он корчился и истекал слюной.

— Занятно, не правда ли? — спросил испанский капитан. — Иногда он кричит и бьется по двадцать четыре часа кряду.

— Нет! — Хорнблауэр вскочил, со стуком уронив стул.

Он чувствовал, что его сейчас стошнит. Испанец видел бледное лицо и трясущиеся губы англичанина и не пытался скрыть удовольствие.

Но Хорнблауэр не мог дать волю кипевшему в душе возмущению. Он понимал, что на таком суденышке сумасшедшего нельзя не приковать к палубе, а совесть напоминала, что сам он безропотно наблюдал, как Эль-Супремо мучает людей. Омерзительно, что испанцы выставили безумца на посмешище, однако в английской истории можно найти немало подобных примеров. Одного из величайших английских писателей и видного церковнослужителя в придачу показывали за деньги, когда тот впал в старческое слабоумие. Хорнблауэр видел лишь одно возможное возражение.

— Вы повесите сумасшедшего? — спросил он. — Не дав ему возможности примириться с Богом?

Испанец пожал плечами:

— Мятежников вешают. Ваше превосходительство знает это не хуже меня.

Хорнблауэр это знал. Других доводов у него не было. Он сбился на невнятное бормотание, отчаянно презирая себя за это. Он окончательно уронил себя в собственных глазах. Единственное, что оставалось, хотя бы не до конца уронить себя в глазах зрителей. Он взял себя в руки, чувствуя, что фальшь в его голосе очевидна всем и каждому.

— Я должен горячо поблагодарить вас, сударь, за возможность наблюдать чрезвычайно занимательное зрелище. А теперь еще раз вас благодарю, но боюсь, что мне пора с сожалением откланяться. Кажется, задул легкий ветерок.

С усилием расправив плечи, он перелез через борт и опустился на кормовую банку тендера. Лишь с большим усилием он приказал отваливать и весь обратный путь просидел молчаливый и мрачный. Буш, Джерард и леди Барбара смотрели, как капитан поднялся на палубу. Лицо у него было, как у покойника. Хорнблауэр посмотрел вокруг, ничего не видя и не слыша, и поспешил вниз, спрятать свое отчаяние от посторонних глаз. Он даже всхлипнул, зарывшись лицом в койку, и лишь потом овладел собой и обозвал себя жалким глупцом. Однако прошли дни, прежде чем капитан вновь стал похож на живого человека, и все это время он одиноко просидел в каюте, не в силах присоединиться к веселому сборищу на шканцах, откуда через световой люк долетала беспечная болтовня.

Хорнблауэр жестоко ругал себя за глупость, корил, что расклеился от вида преступного безумца, следующего навстречу вполне заслуженному наказанию.

XXII

Теплым лунным вечером лейтенант Буш беседовал с леди Барбарой у гакаборта. Первый раз он оказался с ней тет-а-тет, да и то по случайности. Знай он, что так получится, постарался бы улизнуть, но сейчас беседа доставляла ему такое блаженство, что он не испытывал и тени смущения. Он сидел, обхватив колени, на груде набитых пенькой подушек, которые сделал для леди Барбары Гаррисон. Леди Барбара откинулась на стульчике. «Лидия» мягко вздымалась и падала под тихую музыку волн и пение такелажа. Белые паруса поблескивали в лунном свете, над головой на удивление ярко сверкали звезды. Сидя под тропической луной рядом с молодой женщиной, всякий разумный человек стал бы говорить о себе, но Буш говорил о другом.

— Да, мэм, — говорил Буш. — Он — как Нельсон. Он нервный, как Нельсон, и по той же самой причине. Он все время думает — вы бы удивились, мэм, если б узнали, как много он думает.

— Мне кажется, я бы не удивилась, — сказала леди Барбара.

— Это потому, что вы тоже думаете, мэм. Это мы, тупицы, удивляемся. У него больше мозгов, чем у нас всех, вместе взятых, исключая вас, мэм. Он страшно умный, уверяю вас.

— Охотно вам верю.

— Из всех из нас он лучший моряк, мэм, а что до навигации — Кристел в сравнении с ним просто дурак.

— Да?

— Конечно, он иногда со мной резковат, да и с другими тоже, но поверьте, мэм, это вполне естественно. Я знаю, сколько у него забот, а он ведь слабый, как и Нельсон. Я иногда тревожусь за него.

— Вы в нем души не чаете.

— Души не чаю? — Стойкая английская натура Буша воспротивилась этому сентиментальному выражению. Он рассмеялся немного смущенно. — Раз вы так говорите, может, и правда. Никогда не думал, что я его люблю. Привязался я к нему, это да.

— Это я и хотела сказать.

— Матросы его боготворят. Они за него в огонь и в воду, что хошь сделают. Посмотрите, сколько он совершил за это плавание, а порка даже не каждую неделю, мэм. Этим-то он и похож на Нельсона. Они любят его не за то, что он говорит или делает, а просто за то, что он такой.

— Он по-своему красив, — сказала леди Барбара. Все-таки она была женщина.

— Наверно, мэм, коли вы об этом заговорили. Но это не важно: будь он страшен как смертный грех, нам было бы все равно.

— Конечно.

— Но он робок, мэм. Он не догадывается, какой он умный. Вот что меня в нем удивляет. Вы мне не поверите, мэм, но он верит в себя не больше, чем я в себя. Даже меньше, мэм.

— Как странно! — сказала леди Барбара. Она привыкла к самоуверенности своих братьев, вождей нелюбящих и нелюбимых, однако замечание было продиктовано простой вежливостью — ее вовсе не удивило услышанное.

— Посмотрите, мэм, — вполголоса произнес Буш.

На палубу вышел Хорнблауэр. Они видели его лицо, бледное в лунном свете. Капитан посмотрел по сторонам, проверяя, все ли в порядке на корабле, и они отчетливо читали муку на его лице. Он выглядел совершенно потерянным.

— Хотел бы я знать, — сказал Буш, после того как Хорнблауэр вновь удалился в одиночество своей каюты, — что эти черти на люгере сделали с ним или сказали ему. Хукер — он был в тендере — рассказывал, что на палубе кто-то выл как безумный. Черти бездушные! Я думаю, это еще какое-то их гнусное зверство. Вы сами видели, как это его расстроило.

— Да, — мягко сказала леди Барбара.

— Я был бы вам так благодарен, мэм, если бы вы попробовали немного его развеселить, прошу прощения, мэм. Думаю, его надо немного отвлечь. Может, вы сумеете, уж извините меня, мэм.

— Я попытаюсь, — сказала леди Барбара, — но не думаю, чтобы мне удалось то, что не удалось вам. Капитан Хорнблауэр никогда не обращал на меня особого внимания, мистер Буш.

Однако приглашение пообедать с леди Барбарой, которое Геба передала через Полвила, подоспело вовремя: Хорнблауэр как раз силился побороть приступ черной тоски. Он прочел записку так же внимательно, как леди Барбара ее писала — а писала она умно и с расчетом. Сперва леди Барбара мило извинялась, что посмела оторвать капитана от работы. Затем говорилось, что леди Барбара узнала от Буша, что «Лидия» вскорости пересечет экватор. По мнению леди Барбары, это событие заслуживает скромного торжества. Если капитан Хорнблауэр доставит леди Барбаре удовольствие отобедать с ней и укажет, кого еще из офицеров пригласить, леди Барбара будет очень рада. Хорнблауэр написал в ответ, что капитан Хорнблауэр с радостью принимает любезное приглашение леди Барбары и надеется, что леди Барбара сама пригласит, кого пожелает.

Однако его радость от возвращения в общество омрачалась. Хорнблауэр всегда был беден, а в то время, когда снаряжал «Лидию», и вовсе ума приложить не мог, где раздобыть денег, — надо было обеспечить Марии сносное существование. В результате он не смог прилично обмундироваться, а спустя несколько месяцев его одежда окончательно пришла в упадок. Все сюртуки были латаные-перелатаные. Все треуголки пришли в негодность. Латунный блеск эполетов выдавал то обстоятельство, что при рождении они были покрыты лишь тонкой позолотой. У него не было ни панталон, ни чулок, в которых не стыдно показаться на людях; некогда белые шейные платки заскорузли, и уже никто не принял бы их за шелковые. Только шпага «стоимостью в пятьдесят гиней» сохраняла достойный вид, но ее-то никак нельзя было надеть на обед.

Хорнблауэр сознавал, что его белые парусиновые штаны, пошитые на борту «Лидии», мало походят на те модные наряды, которые привыкла видеть леди Барбара. Он выглядел оборванцем и чувствовал себя оборванцем; разглядывая себя в крохотное зеркальце, он не сомневался, что покажется леди Барбаре смешным. В каштановых кудрявых волосах мелькала седина, и, поправляя пробор, Хорнблауэр с ужасом заметил розовую кожу — залысина росла неимоверно быстро. Он с отвращением разглядывал себя в зеркало, чувствуя в то же время, что охотно отдал бы руку или оставшиеся волосы за орден и ленту, чтобы пустить пыль в глаза леди Барбаре. Однако и это было бы тщетно: леди Барбара с детства вращалась среди кавалеров Чертополоха и Подвязки — орденов, о которых он не смел и мечтать.

Он едва не послал леди Барбаре записку с отказом прийти на обед, однако тут же представил себе последствия: передумав в последний момент, он даст Полвилу понять, что сделал это, осознав свою нищету, и Полвил посмеется над ним (и его нищетой). Он пошел обедать и в отместку сидел во главе стола насупленный, молчаливый, отравляя всем удовольствие и сводя на нет любую попытку завести разговор. Так что вся затея началась неудачно. Мщение было довольно жалкое, но Хорнблауэр получал некоторое удовлетворение, видя, как леди Барбара с тревогой глядит на него через стол. Под конец его лишили и этой радости. Леди Барбара вдруг улыбнулась, заговорила легко и чарующе и навела Буша на разговор о Трафальгаре, рассказ о котором на памяти Хорнблауэра выслушивала по меньшей мере дважды.

Разговор сделался общим, затем оживленным. Джерард не стерпел, что говорит один Буш, и встрял с историей, как в бытность работорговцем участвовал в стычке с алжирским корсаром у мыса Спартель. Этого плоть и кровь Хорнблауэра вынести не смогли. Он вступил в беседу, а безыскусный вопрос леди Барбары о сэре Эдварде Пелью и вовсе развязал ему язык — Хорнблауэр служил у Пелью мичманом и лейтенантом и гордился этим. Только к концу обеда он взял себя в руки и отклонил, после тоста за здоровье короля, предложенный леди Барбарой роббер. Уж это-то, решил он, произведет на нее впечатление. Во всяком случае, на офицеров это впечатление произвело — Буш и Джерард обменялись изумленными взглядами, услышав, что капитан отказывается сыграть в вист. Вернувшись в каюту, Хорнблауэр слышал сквозь переборку отголоски шумной игры в «двадцать одно», которую леди Барбара предложила взамен. Он почти желал быть сейчас вместе с ними, хотя всегда почитал «двадцать одно» игрой для умственно неполноценных.

И все же обед достиг поставленной цели. Теперь Хорнблауэр мог на палубе встречаться с леди Барбарой глазами. Он даже мог говорить с ней, обсуждать состояние нескольких еще не выздоровевших раненых, а после первых утренних бесед ему стало легко говорить с ней душными вечерами и волшебными тропическими ночами, когда «Лидия» мягко скользила по спокойному океану. Он смирился со своими потрепанными сюртуками и бесформенными штанами, он забыл, что некогда лелеял постыдное намерение до конца плавания запереть леди Барбару в каюте. Теперь в его памяти реже вставали мучительные картины прошлого: прикованный к палубе Эль-Супремо, умирающий Гэлбрейт, распростертое на окровавленных досках маленькое безголовое тело Клэя. А когда эти воспоминания поблекли, исчез и повод упрекать себя в трусости за то, что они его тревожат.

То были и впрямь счастливые дни. Жизнь «Лидии» шла заведенным чередом, словно часовой механизм. Почти постоянно дул свежий ветер, иногда он крепчал, внося в их жизнь приятное разнообразие. Бесконечная вереница золотых дней ни разу не нарушалась штормом, и казалось — до пятидесяти градусов южной широты еще невероятно далеко; можно было наслаждаться неувядающим блаженством, невзирая на предупреждения, которые несли инструментальные замеры: каждый полдень солнце оказывалось все ниже, и каждую полночь все выше вставал Южный Крест.

Они сдружились в те божественные вечера, когда кильватерная струя казалась длинным огненным хвостом на слабо светящемся море. Они научились говорить друг с другом без конца. Она рассказывала о легкомысленных нравах вице-королевского двора в Дублине, об интригах, которые плелись вокруг генерал-губернатора Индии, о том, как нищие французские эмигранты ставят на место гордых своей мошной железных магнатов с севера, о чудачествах лорда Байрона и тупости герцогов крови; а Хорнблауэр научился слушать и не завидовать.

Он, в свой черед, рассказывал о месяцах блокады, о штормах близ неприютного бискайского побережья, о том, как Пелью провел свой фрегат в самую полосу прибоя и потопил «Друа-де-л’ом» с двумя тысячами человек на борту[17], тяготах, жестокостях и лишениях, об однообразной и многотрудной жизни, столь же диковинной для нее, сколь диковинной была для него жизнь, о которой рассказывала она. Подавив смущение и стыд, Хорнблауэр поведал ей о своих чаяниях, которые, он знал, покажутся ей наивными, как детская мечта о деревянной лошадке, — о двух тысячах фунтов призовых денег, достаточных, он считал, чтобы просуществовать на половинное жалованье, о нескольких акрах земли, домике, полках и полках книг.

И все же она слушала его без улыбки, и даже легкая зависть читалась на ее освещенном луной лице: ибо ее чаяния были куда более расплывчатые и гораздо менее осуществимые. Она едва ли знала, чего хочет, но точно знала — чего бы то ни было она может добиться, только заарканив мужа. То, что графская дочь завидует нищему капитану, трогало Хорнблауэра неимоверно; это льстило ему, и в то же время его огорчало, что леди Барбара должна кому-нибудь в чем-нибудь завидовать.

Они говорили о книгах и о поэзии. Хорнблауэр защищал честь классической школы, восходящей ко дням королевы Анны, от варваров, возглавивших мятеж и с упоением крушивших все и всяческие устои. Она слушала его спокойно, даже с одобрением, когда он говорил о Гиббоне (которым искренно восхищался), о Джонсоне и Свифте, когда цитировал Поупа и Грея, но она одобряла и разрушителей. Был такой безумец, Вордсворт, о чьих революционных воззрениях на литературу Хорнблауэр не мог слушать без содрогания; но леди Барбара что-то в нем находила. Она легонько огорошила Хорнблауэра, объявив Грея провозвестником этой же школы. Она цитировала Кэмпбелла[18] и этого средневекового новатора Скотта. Она добилась, что Хорнблауэр нехотя одобрил новомодную поэму «Сказание о старом мореходе», хотя он твердо стоял на своем убеждении, что единственное ее достоинство заключено в содержании и Поуп бы куда лучше изложил тот же сюжет героическим стихом — особенно если б Поупу помогал кто-нибудь, лучше знакомый с морской практикой и навигацией, чем этот хваленый Кольридж.

Леди Барбара иногда дивилась, что флотский офицер проявляет такой живой интерес к литературе, но она училась быстро. Не все капитаны так одинаковы, как это представляется со стороны. От Буша, от Джерарда и Кристела, да и от самого Хорнблауэра она узнала о капитанах, которые писали греческие элегии, о капитанах, которые украшали свои каюты мраморными статуями, вывезенными с греческих островов, о капитанах, которые классифицировали морских моллюсков и переписывались с Кювье, — были и такие. Но были и другие — капитаны, обожавшие смотреть, как девятихвостая кошка спускает с человека кожу, капитаны, которые каждую ночь напивались до беспамятства и в припадке белой горячки устраивали на корабле переполох, капитаны, которые морили команду голодом, и капитаны, которые каждый час, днем и ночью, приказывали свистать всех наверх. И тем не менее она была убеждена, что Хорнблауэр — выдающийся представитель сословия, малоуважаемого людьми сухопутными.

Она с самого прибытия на корабль находила общество Хорнблауэра приятным. Теперь они пристрастились друг к другу, как два наркомана, и, оказавшись порознь, испытывали смутное беспокойство. Путешествие было однообразным, и привычки складывались быстро. Так, у них вошло в обиход обмениваться улыбками, встречаясь утром на шканцах, — и улыбки эти освещались воспоминаниями о памятной им одним беседе. У Хорнблауэра вошло в привычку обсуждать с ней проделанный путь после полуденных замеров солнца, а потом вместе пить кофе у гакаборта. Главным же их обыкновением было встречаться на закате, никогда заранее не сговариваясь, и в праздности проводить время за разговором, который возникал как бы из ничего и причудливо расцветал под волшебным светом звезд, пока с едва ли осознаваемой неохотой они далеко за полночь не расходились по каютам.

Иногда они сидели молча, без слов наблюдая, как кружат меж звезд мачты, и мысли их текли в одном русле, так что заговоривший первым вторил мыслям собеседника. И рука леди Барбары, как у всякой здоровой молодой женщины, лежала там, где ее легко можно было коснуться. Мужчины часто брали ее за руку, когда ей этого не хотелось, на лондонских балах и на приемах у генерал-губернатора, но сейчас, даже сознавая, как неосторожно поощрять малейшую физическую близость в плавании, которое продлится еще месяц, она опрометчиво шла на риск, не стараясь вникнуть в свои мотивы. Но Хорнблауэр, казалось, не замечал ее руки. Она видела его бестревожное лицо, обращенное к звездам, вспоминала тот вечер, когда, разговаривая с Бушем, увидела муку на этом лице, и радовалась, поздравляя себя с тем, что произвела в нем такую перемену.

Эта счастливая пора длилась несколько недель. «Лидия» упорно неслась на юг, вечера стали прохладными, синее небо посерело, и после многих ясных недель первый дождь оросил палубу «Лидии». Западный ветер становился все более пронизывающим, так что леди Барбаре, чтобы сидеть на палубе, приходилось кутаться в плащ. Вечера у гакаборта пришли к неминуемому концу. «Лидия» неслась, подгоняемая свежим ветром, становилось все холоднее, хотя в Южном полушарии стояло лето. Впервые в жизни леди Барбара увидела Хорнблауэра в дождевике и зюйдвестке и подумала, что, как ни странно, этот ужасный наряд ему к лицу. Временами он неспешно заходил в каюту — раскрасневшийся от ветра, с блестящими глазами, — и она чувствовала, что пульс ее учащается.

Она знала, что это глупо. Она говорила себе, что слабость ее объяснима: Хорнблауэр — единственный хоть сколько-нибудь образованный и начитанный человек на борту «Лидии», а тесно общаясь на протяжении четырех месяцев, она неизбежно должна была либо полюбить, либо возненавидеть его. Поскольку ненависть ей чужда, любовь была неминуема. Она говорила себе, что, как только вернется в цивилизованное общество и увидит Хорнблауэра в привычной для себя обстановке, почти изгладившейся из памяти за долгие месяцы, он потеряет для нее всякую привлекательность.

Она напоминала себе, что на корабле все видится в неверной перспективе. Соленая свинина и соленая говядина, хлеб с жучками и сушеные бобы, стакан лимонного сока два раза в неделю — томительное однообразие. При такой жизни всякий пустяк раздувается до неимоверных размеров. Как зубная боль исчезает, стоит отвлечься на что-нибудь серьезное, так и сердечная боль пройдет, вытесненная другими заботами. Все это было очень разумно и справедливо, но, как ни странно, отнюдь не приносило облегчения.

Они достигли области западных пассатов. С каждым днем ветер ревел все яростнее, с каждым днем волны вздымались все выше. «Лидия» неслась все быстрее; временами от полудня до полудня она делала по двести сорок морских миль. Случались дни, когда леди Барбара лежала, держась за койку, а Геба (она так и не научилась переносить качку) подвывала, лежа на палубе и даже в одеяле стуча от холода зубами. Огонь не разводили, ничего не готовили, а корабль стенал, словно церковный орган.

В самой южной точке их путешествия мыс Горн показал, что не зря слывет непредсказуемым. Проснувшись однажды утром, леди Барбара почувствовала, что корабль опять качается более или менее упорядоченно. Вскоре постучал Полвил с известием от капитана, что сегодня леди Барбара может, если захочет, воспользоваться сносной погодой и выйти подышать на палубу. Она увидела синее и ясное небо. Было холодно, и она с удовольствием закуталась в предложенный Джерардом шерстяной сюртук. Штормовой ветер сменился свежим бризом, и «Лидия», накренясь под всеми парусами до бом-брамселей, весело бежала вперед. Сияло яркое солнце. Какой радостью было снова пройтись по палубе! Если и могла быть радость большая, так это выпить чашку горячего дымящегося кофе, который принес на шканцы улыбающийся Полвил. Была щемящая радость в том, чтобы после зловонной духоты каюты наполнить легкие свежим воздухом. Леди Барбара поймала взгляд Хорнблауэра, и они обменялись счастливыми улыбками. Развешанные на просушку матросские рубахи и штаны, казалось, жестикулировали, помахивая в искрящемся воздухе тысячами счастливых рук и ног.

Мыс Горн подарил им лишь одно ясное утро; еще до полудня солнце спряталось за облако, ветер задул сильнее, с наветренной стороны наползли густые черные тучи и быстро заволокли небо.

— Уберите бом-брамсели, мистер Буш, — прокричал Хорнблауэр, нахмурясь. — Леди Барбара, боюсь, вам придется вернуться в вашу каюту.

Шторм с яростным визгом налетел на них еще до того, как леди Барбара успела укрыться в каюте. До вечера они неслись на фордевинд, а вечером леди Барбара определила по движениям корабля (таким она стала заправским моряком), что Хорнблауэр вынужден был лечь в дрейф. Тридцать шесть часов лежала «Лидия» в дрейфе, а небеса вокруг рвались в клочья. Успокаивала только мысль, что дрейфуют они к востоку, в нужном направлении. Леди Барбаре трудно было поверить, что кому-либо удавалось обогнуть мыс Горн с востока на запад. Это помогло ей согласиться с Хорнблауэром, что в недалеком будущем, не позднее как сразу по заключении общего мира, все человечество встанет с требованием прорыть канал через Панамский перешеек. Пока же оставалось ждать счастливого дня, когда они достигнут острова Святой Елены и отъедятся свежим мясом, овощами и даже — совсем уж невообразимо — молоком и фруктами.

XXIII

Сразу за мысом Горн все переменилось. Леди Барбаре казалось, что только вчера они неслись по серому морю, подгоняемые попутным юго-западным штормовым ветром, а волны поднимались до ноков реев, и вот сегодня они уже радуются синим небесам и ласковому юго-восточному бризу. Им действительно повезло — шторм вынес их в область южных пассатов. Они оставили позади осень Южного полушария, их поджидала весна Северного. Море вновь сделалось синим-пресиним, каким всегда кажется синий цвет в контрасте с белой пеной. Эмалевую поверхность бороздили летучие рыбки. Тяготы мыса Горн остались позади.

Представлялось самым что ни на есть естественным, что леди Барбара оказалась вечером у гакаборта, что в сумраке рядом возник Хорнблауэр и принял ее неизменное вежливое предложение сесть рядом. Вполне естественно, что офицеров это ничуть не удивило и что вахтенный офицер ограничил свою прогулку передней частью шканцев. Когда в восемь склянок Джерард явился сменить Рейнера, тот кивком подбородка и большим пальцем указал Джерарду на темную парочку у гакаборта. Джерард ухмыльнулся, в свете звезд на его смуглом лице блеснули белые зубы.

Он покусился на добродетели леди давным-давно, раньше чем капитан заметил ее существование. Он не думал, что Хорнблауэр преуспеет там, где сплоховал он. В любом случае Джерард гордился своим здравым смыслом и не намеревался соперничать с капитаном. На счету Джерарда было довольно побед, о которых можно повспоминать во время ночных вахт, и он вполне философски желал капитану удачи, стойко держась спиной к беседующей паре.

Но для Хорнблауэра — и для леди Барбары — в Атлантике все было не так, как в Тихом океане. Хорнблауэр испытывал напряжение, которого не чувствовал прежде. Быть может, обогнув мыс Горн, он осознал, что даже самое долгое путешествие когда-нибудь приходит к концу и три с лишним тысячи миль, отделяющие их от Портсмута, не бесконечны. В Тихом океане общество леди Барбары его успокаивало. В Атлантическом океане он чувствовал растущее беспокойство, подобно барометру, чья стрелка быстро падает в разгар вест-индского штиля.

По какой-то причине — может быть, потому, что думал об Англии, — он все чаще представлял себе Марию. Вот Мария, коротенькая и расплывшаяся, с любимой черной шелковой парасолькой, или Мария во фланелевой рубашке и папильотках; Мария бранится с квартирной хозяйкой; Мария на борту его корабля в Портсмуте, пренебрежение к простым морякам явно написано на ее лице. Предательством было думать о Марии так: ему следовало бы вспомнить ее той лихорадочной ночью в Саутси, когда она, удерживая трясущиеся губы, опухшими от слез глазами смотрела на маленького Горацио, умиравшего у нее на руках от оспы, а маленькая Мария, мертвая, лежала в соседней комнате.

— Кхе-хм, — резко произнес Хорнблауэр и беспокойно заерзал.

Леди Барбара посмотрела на его освещенное лунным светом лицо и увидела одинокое, тоскливое выражение, которого так страшилась.

— Не могли бы вы сказать мне, в чем дело, капитан? — спросила она мягко.

Хорнблауэр несколько секунд молчал, потом помотал головой. Нет, сказать он не мог. Он и сам не знал. Несмотря на всю склонность к самоанализу, он даже себе признаться не смел, что сравнивает двух женщин: низенькую и коренастую с высокой и стройной, ту, у которой пухлые красные щеки, с обладательницей классического профиля.

Хорнблауэр плохо спал в ту ночь, и утренняя его прогулка была посвящена необычным мыслям. Он не мог сосредоточиться на провианте и воде, на том, как занять команду, чтобы она не разболталась, на ветрах и курсе — на том, о чем думал каждое утро, чтобы днем предстать человеком быстрых решений. Временами он так страдал, что не мог думать осмысленно, прочее же время мозг его занимали предположения столь чудовищные, что они повергали его в ужас. Он думал о том, чтобы подступиться к леди Барбаре; в этом, по крайней мере, он мог себе признаться. Он безумно желал этого. Грудь его ныла от страстного томления.

Ужаснее всего было подозрение, что леди Барбара его не отвергнет. Это казалось немыслимым и в то же время возможным, как в страшном сне. Он мог бы даже положить горячую руку на ее холодную грудь — при этой мысли его передернуло от невыносимой муки. Он до боли желал обладать ею. Почти год он был заперт на «Лидии», а год неестественного воздержания порождает странные фантазии. Где-то в темных тайниках подсознания шевелились фантазии еще более страшные: темные призраки насилия и убийства.

И даже сейчас, охваченный безумием, Хорнблауэр не мог отделаться от привычки просчитывать за и против. Оскорбит ли он леди Барбару или соблазнит ее, в любом случае он играет с огнем. Семья Уэлсли может одним махом стереть его в порошок. Им ничего не стоит отстранить его от командования, а при достаточном желании — отыскать в его действиях за последний год повод для трибунала. Трибунал под давлением Уэлсли запросто лишит его чинов и оставит бедняком, живущим на помощь прихода. Это — худшее, что может случиться (исключая разве что дуэль с фатальным для него исходом), но и лучшее не намного привлекательнее. Допустим, Уэлсли переживут, что их сестру соблазнили. Допустим, поставленные перед фактом, они решат загладить скандал. Нет, это тоже немыслимо. Он должен будет добиться от Марии развода, а для этого нужен парламентский акт и пять тысяч фунтов.

Связаться с леди Барбарой означало рискнуть полным крахом — профессиональным, общественным и финансовым. И он знал: в том, что связано с риском, он не может на себя полагаться. Когда он приказал буксировать «Лидию» к «Нативидаду», когда сражался с Креспо пушка к пушке, риск был такой захватывающий, что и сейчас, при воспоминании, по спине бежали мурашки. Опасность завораживала его, даже когда он знал, как глупо ей подвергаться. Решив действовать, не остановится ни перед каким риском. Даже сейчас, размышляя хладнокровно, он чувствовал, как захватывающе-опасно было бы утереть нос всем Уэлсли, вместе взятым, а там — гори оно синим огнем.

А потом все эти хладнокровные рассуждения смыло горячей волной желания, стоило ему вспомнить о ней: гибкой и обворожительной, нежной и понимающей. Хорнблауэр дрожал от страсти, к щекам прихлынула горячая кровь, в мозгу проносились беспорядочные видения. Он стоял у поручня, невидящими глазами уставясь в синее, с золотистыми водорослями, море, не чувствуя ничего, кроме завладевшего телом и рассудком буйства. Когда сердцебиение наконец улеглось и он обернулся посмотреть на корабль, то увидел его неожиданно четко и ясно. Он видел малейшие подробности сложного сплесня, который изготавливал один из матросов на полубаке в ста двадцати футах от него. Тут он искренно обрадовался, что восстановил самообладание, ибо на палубу вышла леди Барбара. Она улыбалась — она всегда улыбалась, выходя из каюты и радуясь солнцу. Она подошла и заговорила.

— Я всю ночь грезила, — сказала она.

— Правда? — неловко спросил Хорнблауэр. Он тоже грезил.

— Да, — сказала леди Барбара. — По большей части я грезила о яичнице. О яйцах всмятку, вкрутую и в мешочек. О белом хлебе, густо намазанном маслом. О кофе со сливками. О капусте — обычной вареной капусте. Мои грезы не были столь причудливы, чтобы добраться до пюре из шпината, но кажется, мне привиделась тарелка с молодой морковью. И вот утром Геба приносит мне черный кофе и маисовый хлеб с жучками, а Полвил посылает ко мне спросить, желаю я на обед соленой свинины или соленой говядины. Сегодня я наверняка примусь за седьмого братца того хряка, которым меня потчевали в Панаме. Я близко познакомилась со всей его родней.

Леди Барбара засмеялась, показывая белые зубы, и смех ее ненадолго утихомирил бушевавшую в Хорнблауэре страсть. Он прекрасно ее понимал — после многих месяцев на корабельном довольствии каждый грезил о свежей пище. Ее непринужденность подействовала на смятенный рассудок Хорнблауэра так, как если бы кто-то открыл в душной комнате окно. Разговор о еде оттянул развязку на несколько дней — на несколько золотых деньков, пока юго-восточный пассат дул с траверза «Лидии» и нес ее по Южной Атлантике к острову Святой Елены.

Ветер не стихал до того самого вечера, когда с последними лучами садящегося в золотом ореоле солнца матрос с мачты взглянул вперед и в быстро гаснущем свете приметил горную вершину. Крик «Вижу землю!» возвестил Хорнблауэру, что он вновь вывел корабль в точности к намеченному месту. Весь этот день ветер постепенно слабел и к закату стих окончательно. Подобно Танталу, они были в нескольких часах пути от заветной цели и не могли к ней приблизиться. С палубы землю было еще не разглядеть, и, как заметил Джерард леди Барбаре, ей придется принять близость земли на веру, пока ветер вновь не снизойдет до них. Ее разочарование при вести, что вожделенные яйца всмятку откладываются, было столь трогательно, что Кристел поспешил воткнуть в грот-мачту свой складной нож. Он объявил, что это верный способ вызвать ветер, а если и нож не сработает, он заставит всех корабельных юнг свистеть в унисон и будет ждать бури, которую вызовет из пучины такая наглость.

Может быть, сама эта задержка и подготовила развязку, ибо Хорнблауэр тревожился, как бы заход на Святую Елену не привел к нежелательным переменам на борту «Лидии». С другой стороны, это должно было случиться и просто по совпадению произошло именно в тот вечер. Совпадением было то, что Хорнблауэр вошел в неосвещенную главную каюту, когда думал, что леди Барбара на палубе. Совпадением было, что его рука задела ее голую руку. Они столкнулись между столом и сундуком. Он извинился за вторжение. Она оказалась в его объятиях. Они поцеловались раз, другой. Она положила руку ему на плечо и коснулась шеи. Головы у них закружились. Тут корабль накренился, и она упала на сундук. Она улыбнулась, он опустился рядом с ней на колени и прижался головой к ее груди. Они целовались, целовались и не могли нацеловаться. Она называла его ласковыми словами, слышанными в детстве от няньки, — ей еще не приходилось говорить ласковые слова.

— Милый, — шептала она. — Сердечко мое. Мой маленький.

Так трудно было подобрать слова для своей любви.

— У тебя такие красивые руки, — сказала она, расправляя его руку на ладони и перебирая длинные тонкие пальцы. — Я полюбила их с самой Панамы.

Хорнблауэр всегда считал, что руки у него костлявые и уродливые; на левом мизинце было черное пороховое пятно — память о захвате «Кастилии». Он посмотрел на леди Барбару, думая, что она шутит, а когда понял, что нет, смог только поцеловать ее — так ждали поцелуев ее губы. Просто чудо, что она хочет его поцелуев. Их вновь охватила страсть.

Вошла Геба. Они отпрянули друг от друга, — вернее, Хорнблауэр вскочил и замер, смущенный и натянутый как струна. Геба лукаво улыбнулась. Хорнблауэр был в ужасе: капитана застали забавляющимся с женщиной на боевом корабле. Это противоречит Своду законов военного времени — хуже того, это постыдно, опасно, подрывает дисциплину. Леди Барбара ничуть не смутилась.

— Выйди, Геба, — сказала она спокойно. — Ты мне пока не нужна.

И она опять повернулась к Хорнблауэру, но чары были разрушены. Хорнблауэр увидел себя в новом свете: он исподтишка затаскивает в койку пассажирку. Он побагровел, злясь на себя, и уже гадал, что из их влюбленного воркования слышали вахтенный офицер и рулевой в открытый световой люк.

— Что нам делать? — слабо спросил он.

— Делать? — повторила она. — Мы любим друг друга. Весь мир — наш. Мы можем делать, что захотим.

— Но… — выдавил он, — но…

Он хотел бы в нескольких словах объяснить ей свое запутанное положение. Он хотел бы объяснить, как страшится плохо скрываемой насмешки Джерарда и совершенно бестактной тактичности Буша и что капитан корабля вовсе не хозяин себе, как это представляется ей. Но это было безнадежно. Он запинался, отводя глаза, и слабо сжимал руки. Он забыл все практические детали, которые продумывал в своих безумных грезах. Она взяла его за подбородок и повернула лицом к себе.

— Милый, — сказала она, — что тебя тревожит? Скажи мне, милый.

— Я женат. — Он избрал самый трусливый путь к отступлению.

— Я знаю. Неужто это помешает… нам?

— Кроме того… — начал он и вновь сжал руки в безуспешной попытке выразить обуревавшие его сомнения.

Леди Барбара еще немного поступилась своей гордостью.

— Геба будет молчать, — сказала она мягко. — Она меня боготворит. Геба не проболтается.

Она увидела выражение его лица и резко встала. Ее аристократическая гордость была уязвлена. Как ни завуалировано было ее предложение — она предложила и ее отвергли. Она чувствовала холодную ярость.

— Будьте любезны, капитан, — сказала она, — откройте мне дверь.

Леди Барбара вышла из каюты со всем достоинством графской дочери, и если и плакала в своей каюте, Хорнблауэр об этом не узнал. Он вышагивал по палубе, взад-вперед, взад-вперед, без конца. Его сладким грезам пришел конец. Вот как он показал себя человеком, для которого риск и опасность делают затею только более привлекательной. Тоже Дон Жуан нашелся, неукротимый жеребец. Он в приступе стыда ругал себя страшными словами. Он издевался над собой, вспоминая как в воображении готов был встретить гнев могущественных Уэлсли, а на деле испугался насмешки Джерарда.

Все еще могло кончиться хорошо. Если бы штиль постоял еще денька два-три, леди Барбара, возможно, позабыла свой гнев, а Хорнблауэр — свои сомнения. В великосветской жизни мог бы произойти шумный скандал. Но в полночь задул ветер — не иначе как его вызвал складной нож Кристела, — и Джерард явился к Хорнблауэру за приказами. И вновь Хорнблауэр не смог пренебречь общественным мнением. Он не вынес мысли о перешептываниях, которые вызвал бы приказ, несмотря на попутный ветер, развернуть корабль и двинуться прочь от острова Святой Елены.

XXIV

— Чертова уйма кораблей, — проговорил Буш, не отнимая от глаза подзорную трубу. Это было на заре, когда перед ними открылся рейд. — Чертова уйма. Военные корабли, сэр. Нет, индийцы. Военные корабли и индийцы, сэр. Вот трехпалубный! Да это же старина «Темерэр» под контр-адмиральским флагом, сэр, или я голландец. Видать, здесь место встречи идущих домой кораблей, сэр.

— Позовите мистера Марша, — сказал Хорнблауэр.

Надо будет дать салют, нанести визиты — Хорнблауэра захватил неумолимый поток флотской рутины. В ближайшие несколько часов он не успеет перемолвиться с леди Барбарой ни словом — даже если она согласилась бы с ним разговаривать. Он не знал, радоваться ему или печалиться.

«Лидия» подняла свои позывные, грохот салюта прокатился над заливом. Хорнблауэр был в поношенной парадной форме — выцветший синий сюртук с бронзовыми эполетами, рваные белые чулки с бесчисленными дорожками, которые Полвил кое-как стянул на нитку. На борт поднялся портовый офицер, принял сертификат об отсутствии на корабле заразных заболеваний. Спустя минуту загрохотал якорь. Хорнблауэр велел спустить тендер, чтобы отправиться к адмиралу. Он уже перелезал через борт, когда на палубу вышла леди Барбара. Он увидел ее на какую-то секунду — она с удовольствием смотрела на зеленые склоны и с любопытством — на тесно стоящие корабли. Он страстно желал поговорить с ней, и вновь его остановила боязнь уронить приличествующее капитану достоинство. Не мог он и взять ее с собой — неприлично капитану отправляться с официальным визитом в сопровождении женщины, пусть даже потом выяснится, что женщина эта — Уэлсли.

Тендер направился прямо к «Темерэру».

— «Лидия»! — прокричал рулевой в ответ на окрик с палубы и поднял четыре пальца. Это означало, что в шлюпке капитан, которого надо встречать соответственно его званию.

Сэр Джеймс Сомарес[19] принял Хорнблауэра на кормовой галерее. Был он высок, худощав и казался юношей, пока не снял шляпу, обнажив белоснежную шевелюру. Он любезно выслушал краткие объяснения Хорнблауэра. Сорок лет он провел в море, шестнадцать из них — военных, и легко мог домыслить подробности, опущенные Хорнблауэром в устном докладе. Смелые голубые глаза одобрительно блеснули, когда Хорнблауэр сказал, что «Лидия» потопила в одиночном бою двухпалубный пятидесятипушечный корабль.

— Вы будете сопровождать меня и конвой, — сказал наконец Сомарес. — У меня всего два линейных корабля и ни одного фрегата, а охранять надо весь вест-индский конвой. Казалось бы, с начала войны в девяносто третьем правительство могло бы сообразить, что нужны фрегаты, так ведь? Я пришлю вам письменные распоряжения на сей счет. А сейчас, сэр, быть может, вы доставите мне удовольствие, разделив нашу трапезу? Нынче утром я даю у себя на борту завтрак.

Хорнблауэр заметил, что должен нанести визит губернатору.

— Его превосходительство завтракает у меня, — сказал адмирал.

Хорнблауэр понимал, как неуместно на приглашение адмирала выдвигать одно возражение за другим, и тем не менее возразил снова.

— На борту «Лидии» есть леди, сэр, — сказал он.

Адмирал поднял брови.

Хорнблауэр поспешил объясниться.

Адмирал присвистнул.

— Уэлсли! — сказал он. — И вы везли ее вокруг мыса Горн? Надо сказать об этом леди Манингтри.

Уже не церемонясь, он повел Хорнблауэра в адмиральскую каюту. Здесь на длинном, застланном ослепительно-белой скатертью столе блестело серебро и хрусталь. За столом оживленно беседовали нарядно разодетые мужчины и женщины. Адмирал поспешил представить: «Его превосходительство губернатор, ее превосходительство, граф и графиня Манингтри, сэр Чарльз и леди Уилер».

Леди Манингтри была маленькая крепкая старушка. Каждая ее черточка лучилась добродушием. В ней не было и тени высокопарной сдержанности, какую можно было бы ожидать от супруги экс-генерал-губернатора, возвращающегося домой по окончании срока службы.

— Капитан Хорнблауэр привез из Дарьена леди Барбару Уэлсли, — сказал сэр Джеймс и поспешно разъяснил обстоятельства.

Леди Манингтри слушала в полном ужасе.

— И вы оставили ее там? На этом маленьком корабле? Бедная овечка! Она не задержится там и на секунду! Я немедленно отправляюсь за ней! Сэр Джеймс, вы должны меня извинить. Я не успокоюсь, пока не устрою ее в соседней со мной каюте на «Замке Хэнбери». Сэр Джеймс, не будете ли вы так любезны приказать, чтобы спустили шлюпку?

Она вылетела из каюты, трепеща юбками и рассыпаясь в извинениях, объяснениях и упреках — последние адресовались главным образом Хорнблауэру.

— Когда за дело берутся женщины, — философски заметил сэр Джеймс, — мужчинам лучше не попадаться на дороге. Прошу садиться, капитан.

Как ни странно, Хорнблауэр почти не мог есть, хотя завтрак был превосходный. Подали божественные бараньи котлеты. Кофе с молоком. Свежеиспеченный хлеб. Масло, фрукты, овощи — все, о чем Хорнблауэр мечтал, когда мысли не были заняты леди Барбарой. Теперь же он едва притронулся к еде. К счастью, это осталось незамеченным за шквалом вопросов, на которые он вынужден был отвечать, — о леди Барбаре, о приключениях в Тихом океане, о мысе Горн и снова о леди Барбаре.

— Ее брат отличился в Испании, — сказал сэр Джеймс. — Не старший, не маркиз, но Артур — тот, что выиграл битву при Ассайе. Следственная комиссия после Вимейру его оправдала[20]. Теперь он выкинул Сульта из Португалии и, когда я покидал Лиссабон, шел на Мадрид. После гибели Мура это самый многообещающий военный.

— Хм, — сказала леди Уилер. Имя Уэлсли все еще было жупелом для части англо-индийцев. — Эта леди Барбара, насколько я знаю, гораздо младше него? Я помню ее маленькой девочкой в Мадрасе.

Все глаза устремились на Хорнблауэра, но добрый лорд Манингтри спас его от смущения.

— Вовсе она не девочка, — грубо сказал он. — Очень одаренная молодая особа. Отказала десятку хороших женихов в Индии и еще бог весть скольким в Англии.

— Хм, — повторила леди Уилер.

Завтрак казался нескончаемым, и Хорнблауэр порадовался, когда гости собрались-таки расходиться. Губернатор воспользовался случаем обсудить, какие «Лидии» понадобятся припасы, — обыденная флотская жизнь заявляла свои права. Надо было срочно возвращаться на судно. Хорнблауэр извинился перед сэром Джеймсом и распрощался с остальными.

Когда он вернулся на «Лидию», адмиральский катер еще стоял у русленя. Команда катера была в малиновых куртках и обшитых золотым позументом шляпах. Хорнблауэр знал, что иные капитаны фрегатов наряжают свою команду не хуже — но то богачи, которым везло с призовыми деньгами, а не нищие неудачники вроде него. Он поднялся на борт; багаж леди Барбары стоял на шкафуте, ожидая погрузки в катер. Из главной каюты доносился непрерывный гул женских голосов. Леди Манингтри и леди Барбара увлеклись разговором, — видимо, они столько должны были сказать друг другу, что не могли подождать до «Замка Хэнбери». Одна тема цеплялась за другую, столь захватывающую, что они позабыли про катер, про багаж, даже про завтрак.

Видимо, пока выносили багаж, леди Барбара воспользовалась случаем распаковать наряды. На ней было платье, которого Хорнблауэр прежде не видел, новый тюрбан и вуаль. Она выглядела гранд-дамой. Хорнблауэру в его смятении чувств казалось, что она выросла на шесть дюймов. Его приход оборвал нить разговора и послужил сигналом к отправлению.

— Леди Барбара рассказала мне о вашем плавании, — сказала леди Манингтри, застегивая перчатки. — Я думаю, вы заслуживаете благодарности за все, что для нее сделали.

Добрая старушка была из тех, кто никогда не заподозрит дурного. Она оглядела уродливую тесную каютку.

— Тем не менее, — продолжала она, — думаю, ей пора устроиться поудобнее, чем у вас.

Хорнблауэр с трудом пробормотал, что суда вест-индской компании намного комфортабельнее.

— Я не хотела сказать, что это ваша вина, капитан, — поспешно возразила леди Манингтри. — Конечно, у вас прекрасный корабль. Ведь это фрегат, если я не ошибаюсь? Но фрегат — не место для женщины, что тут говорить. Теперь мы должны распрощаться, капитан. Надеюсь, мы еще будем иметь удовольствие принимать вас на «Замке Хэнбери». Путь предстоит долгий, и такая возможность, несомненно, представится. До свидания, капитан.

Хорнблауэр поклонился и пропустил ее вперед. Леди Барбара вышла следом.

— До свидания, — сказала она.

Хорнблауэр снова поклонился. Она сделала реверанс. Он смотрел на нее, но лица не видел — только белое пятно.

— Спасибо вам за вашу доброту, — сказала леди Барбара.

Катер отвалил от «Лидии» и двинулся прочь. Он тоже казался расплывчатым малиново-золотым пятном. Хорнблауэр увидел рядом с собой Буша.

— Провиантский офицер сигналит, сэр, — сказал тот.

Надо возвращаться к своим обязанностям. Оторвавшись взглядом от катера и уйдя с головой в дела, Хорнблауэр вдруг поймал себя на дурацкой мысли: через два месяца он вновь увидит Марию. Эта мысль промелькнула в мозгу, оставив по себе смутное ощущение радости. Он знал, что будет счастлив с Марией. Над головой ярко светило солнце, впереди круто вздымались зеленые склоны острова Святой Елены.

Линейный корабль

Роман

I

Капитан Горацио Хорнблауэр держал в руках свежий, только что из типографии, оттиск:

«Ко всем отважным МОЛОДЫМ ЛЮДЯМ, — читал он на измазанном краской листке, — к МОРЯКАМ и тем, кто еще не ступал на борт КОРАБЛЯ! Ко всем, кто жаждет сразиться за Свободу и Отечество с КОРСИКАНСКИМ ТИРАНОМ, опрометчиво вздумавшим тягаться с БРИТАНСКИМ ЛЬВОМ! Его Величества двухпалубный семидесятичетырехпушечный корабль «Сатерленд» сейчас набирает в Плимуте команду, и на сегодня еще остается несколько вакансий! Кораблем командует капитан Горацио Хорнблауэр, недавно вернувшийся из ПОБЕДОНОСНОГО ПОХОДА в ЮЖНОЕ МОРЕ, где его тридцатишестипушечный фрегат „Лидия“ разнес в щепки и потопил испанский двухпалубный корабль „Нативидад“, вдвое более мощный. Офицеры, унтер-офицеры и матросы с „Лидии“ единодушно последовали за ним на „Сатерленд“. Какая МОРСКАЯ ДУША устоит перед призывом разделить ГРЯДУЩИЕ ПОБЕДЫ с командой беззаветных удальцов? Кто докажет наглым мусью, что моря принадлежат БРИТАНИИ и туда не смеет совать нос ни один презренный лягушатник? Кто желает набить карманы трофейными ЗОЛОТЫМИ ЛУИДОРАМИ? Каждый вечер на корабле играют скрипачи и устраиваются танцы, полноценное ПИТАНИЕ, отличный ХЛЕБ, ГРОГ по БУДНЯМ и в ВОСКРЕСЕНЬЕ, а также жалованье, назначенное ЕГО ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ КОРОЛЕМ ГЕОРГОМ! Рядом с местом, где читается это воззвание, доблестный доброволец найдет ОФИЦЕРА с корабля Его Величества „Сатерленд“, который и завербует его на СЛАВНОЕ ПОПРИЩЕ».

Хорнблауэр читал, борясь с ощущением собственного бессилия. Такого рода призывы десятками звучат на каждой ярмарочной площади. Где ему залучить рекрутов на скучный линейный корабль, когда по всей стране рыщут в поисках матросов капитаны лихих фрегатов, чьи имена говорят сами за себя, а в воззваниях прямо сказано, сколько призовых денег выплачено в прошлую кампанию. Чтобы отправить за добровольцами четырех лейтенантов и десятка два матросов, придется потратить чуть не все скопленное за два года жалованье, и как бы эти деньги не оказались выброшены зазря.

Но что-то делать надо. С «Лидии» он забрал двести первоклассных матросов. (Афишка умалчивала, что после почти двухлетнего плавания их насильно перевезли на «Сатерленд», не дав даже разок ступить на английскую почву.) И все равно требуется еще пятьдесят опытных моряков, двести новичков и юнг. Портовое управление не нашло ровным счетом никого. Если он не раздобудет людей, то будет отстранен от командования и до конца жизни останется на половинном жалованье — восемь шиллингов в день. Он не знал, насколько угоден Адмиралтейству, и по складу характера склонен был полагать, что его назначение висит на волоске.

Хорнблауэр постучал по оттиску карандашом и чертыхнулся от досады. Глупые, бессмысленные ругательства сорвались с его языка. Но он старался произносить их тихо — за двустворчатой дверью дремала в спальне Мария, будить ее не хотелось. Мария подозревала, что беременна (хотя определенно говорить было еще рано), и ее докучная нежность уже встала Хорнблауэру поперек горла. При мысли о Марии раздражение усилилось: его злил берег, необходимость набирать команду, душная гостиная, утрата вошедшей уже в привычку независимости. Он раздраженно схватил треуголку и потихоньку вышел. В прихожей ждал со шляпой в руке типографский рассыльный. Хорнблауэр вернул ему оттиск, коротко велел напечатать двадцать дюжин и вышел на шумную улицу.

Сборщик податей у ворот на Полупенсовый мост взглянул на мундир и пропустил бесплатно, лодочники на пристани увидели, что идет командир «Сатерленда», и постарались привлечь его внимание — капитаны обычно щедро платили за перевоз вдоль всего устья Теймара. Хорнблауэр забрался в лодку. Он был мрачен и за все время, что гребцы отваливали и вели лодку между стоящими там и сям кораблями, не проронил ни слова. Загребной переложил за щеку жевательный табак и приготовился отпустить какое-нибудь ничего не значащее замечание, но, увидев мрачно нахмуренное чело, осекся и сконфуженно кашлянул. Хорнблауэр, не удостоивший его ни единым взглядом, тем не менее боковым зрением заметил смену чувств на лице загребного и немало позабавился. Он видел, как играют мускулы на загорелых руках. На запястьях — татуировка, в мочке левого уха — золотое кольцо. Прежде чем сделаться лодочником, этот человек явно был моряком.

Хорнблауэр страстно желал силой втащить его на борт «Сатерленда», ему бы каких-нибудь полсотни моряков, и можно больше не тревожиться. Но этот малый наверняка освобожден от службы и имеет при себе документ — иначе не посмел бы промышлять в Плимуте, куда четверть британского флота заходит в поисках матросов.

И Провиантский двор, и док, проплывающие мимо лодки, полны здоровыми, сильными людьми, из которых половина моряки — корабелы и такелажники. Хорнблауэр глядел на них с бессильным вожделением кота, созерцающего золотую рыбку в аквариуме. Мимо медленно проплывали канатный двор и мачтовая мастерская, плашкоут для установки мачт и дымящиеся трубы пекарни. Вот и «Сатерленд» — покачивается на якорях за мысом Булл. Хорнблауэр глядел на него поверх мелкой зыби, чувствуя разом гордость и отвращение к своему новому кораблю. Ему странен был округлый нос «Сатерленда», непохожий на привычные бикхеды линейных кораблей британской постройки. Неуклюжие обводы всякий раз напоминали, что строители «Сатерленда» пожертвовали мореходными качествами ради малой осадки. Все, кроме английских мачт, выдавало голландское происхождение корабля, рассчитанного на глинистые отмели и мелководные заливы Ваддензее. Первоначально «Сатерленд» именовался «Эйндрахт», был захвачен у Тексела и теперь, переоснащенный, являл собой самый неприглядный и непривлекательный двухмачтовый корабль в реестре британского флота.

Хорнблауэр глядел на свой корабль с неприязнью, которую еще подхлестывала мысль о нехватке матросов. Упаси бог лавировать на нем от подветренного берега. «Сатерленд» будет дрейфовать, как бумажный кораблик. А последующему трибуналу не докажешь, что судно было совершенно немореходно.

— Суши весла! — бросил он лодочникам.

Те перестали грести, скрип весел в уключинах затих, сразу слышнее стало, как плещет о борт вода. Лодка приплясывала на волнах, Хорнблауэр продолжал недовольно оглядывать корабль. «Сатерленд» был свежевыкрашен, но, увы, за казенный счет — скучной желтой и черной краской без единой белой или алой полосы. Богатый капитан и первый лейтенант покрыли бы недостающие расходы из собственного кармана, им бы еще и позолоту навели, но у Хорнблауэра на позолоту не было денег. Буш содержит на свое жалованье мать и четырех сестер и тоже раскошелиться не мог — даже ради карьеры. Иные капитаны не мытьем, так катаньем выпросили бы в доке краску — да и позолоту, кстати, тоже. Хорнблауэр не умел выпрашивать — за всю позолоту в мире он не стал бы умасливать какого-нибудь писаришку, льстить и похлопывать его по плечу, не то чтобы посовестился, а постеснялся бы.

С палубы его заметили. Засвистели дудки — на корабле готовились встречать капитана. Однако он не торопился. «Сатерленд», еще не загруженный припасами, осел неглубоко, и над водой виднелась широкая полоса медной обшивки. Слава богу, хоть медь новая. На фордевинд уродливый корабль пойдет достаточно ходко. Ветер развернул «Сатерленд» поперек прилива, обратив его к Хорнблауэру кормовым заострением корпуса. Разглядывая обводы «Сатерленда», Хорнблауэр думал, как выжать из него все возможное. Пригождался двадцатидвухлетний морской опыт. Он уже представил мысленно диаграмму приложенных к кораблю сил — давление ветра на паруса, боковое сопротивление киля, трение обшивки, удары волн о нос, прикидывал, какие испытания проведет в первую очередь, как наклонит мачты и удифферентует судно поначалу, еще до этих испытаний. И тут же с горечью вспомнил: что толку думать об этом, пока у него нет матросов!

— Весла на воду! — рявкнул он лодочникам, и те вновь принялись грести.

— Суши весла, Джек, — сказал баковый загребному через несколько мгновений, оглядываясь через плечо.

Лодка развернулась под кормой «Сатерленда» — уж эти ребята знают, как подвести лодку к военному кораблю. Теперь Хорнблауэр видел кормовую галерею — чуть ли не единственное, что находил привлекательным в своем новом корабле. К счастью, при ремонте в доке ее не убрали, как у других линейных кораблей. На этой галерее можно будет в полном одиночестве наслаждаться ветром, морем и солнцем. Можно будет поставить парусиновый стул. Можно будет даже прохаживаться вдали от посторонних взоров — галерея протянулась на целых восемнадцать футов, — и пригибаться особенно низко не надо. Хорнблауэр мечтал, как после утомительных сборов окажется в море, как будет расхаживать по приватной кормовой галерее и как наконец чуть-чуть расслабится. Однако без пополнения эти мечты могут так и остаться мечтами. Надо где-то найти матросов.

Хорнблауэр нащупал в заднем кармане серебряную монетку. Жалко было швыряться серебром, но он боялся уступить в щедрости другим капитанам — они-то, наверно, расплачиваются не скупясь.

— Спасибо, сэр. Спасибо, — сказал загребной, козыряя.

Хорнблауэр поднялся по трапу и дальше через входной порт, покрашенный грязновато-желтой охрой поверх облезлой, голландской еще позолоты. Дико засвистели боцманские дудки, морские пехотинцы взяли на караул, фалрепные вытянулись по струнке. Вахту нес подштурман Грей — лейтенанты во время стоянки в порту не дежурят. Хорнблауэр отсалютовал шканцам, Грей козырнул. До разговора Хорнблауэр, по-прежнему строго избегавший излишней болтливости, не снизошел, хотя Грей был его любимцем. Он молча огляделся.

Натягивали такелаж, и по всей палубе были разложены тросы, но Хорнблауэр различал за мнимым беспорядком стройную, отлаженную систему. Бухты троса на палубе, кучки работающих матросов, на полубаке команда парусного мастера сшивает марсель — все производило впечатление неразберихи, но то была неразбериха организованная. Строгие приказы, которые он отдал своим офицерам, пошли на пользу. Команда «Лидии», когда ее перевезли на «Сатерленд», не дав и дня погулять на берегу, чуть не взбунтовалась — теперь она снова управляема.

— Старшина судовой полиции хочет доложить, сэр, — сказал Грей.

— Пошлите за ним, — отозвался Хорнблауэр.

Старшина судовой полиции, некто Прайс, отвечал за поддержание дисциплины на корабле. Хорнблауэр его еще не видел. Он решил, что речь пойдет о наказании за служебный проступок, и со вздохом придал лицу выражение неумолимой суровости. Возможно, придется назначать порку. Хорнблауэру претила мысль о крови и мучениях, но впереди долгое плавание, команда на взводе, и, если потребуется, надо драть без всякого снисхождения.

Прайс появился на переходном мостике во главе необычной процессии. Тридцать человек шли, попарно скованные наручниками, только последние двое заунывно звенели ножными кандалами. Почти все были в лохмотьях, ничем решительно не напоминавших моряцкую одежду. У многих лохмотья были из дерюги, у других — из плиса, и, приглядевшись повнимательнее, Хорнблауэр угадал на одном нечто, прежде бывшее молескиновыми штанами. А вот на его напарнике явно когда-то был приличный костюм — черный суконный, теперь он порвался, и в прореху на плече выглядывало белое тело. У всех были всклокоченные бороды — черные, рыжие, желтые и сивые, у всех, кроме лысых, торчали в разные стороны грязные космы. Два суровых капрала замыкали шествие.

— Стоять, — приказал Прайс. — Шапки долой.

Процессия замялась и остановилась. Одни тупо смотрели на палубу, другие испуганно озирались.

— Это что за черт? — резко осведомился Хорнблауэр.

— Новобранцы, сэр, — сказал старшина. — Солдаты их привели. Я расписался в приемке.

— Откуда они их взяли? — так же резко продолжал Хорнблауэр.

— С выездной сессии суда в Эксетере, сэр, — произнес Прайс, извлекая из кармана список. — Уэйтс — тот, что в молескиновых штанах, сэр, — воровал овец. Вот этот в черном — двоеженец, сэр, — прежде был приказчиком у пивовара. Остальные все больше воры, кроме этих двоих — они поджигали стога, — да тех двух в кандалах — их осудили за разбой.

— Кхе-хм. — Хорнблауэр на мгновение лишился дара речи.

Новобранцы, моргая, смотрели на него — кто с надеждой, кто с ненавистью, кто равнодушно. Виселице, тюрьме или высылке в колонии они предпочли флот. Ясно, почему они в таком плачевном состоянии, — последние несколько месяцев они провели в тюрьме. Славное пополненьице — махровые смутьяны, хитрые лодыри, придурковатые мужланы. Но это — его матросы. Они напуганы, угрюмы, встревожены. Надо расположить их к себе. Как это сделать, подсказало природное человеколюбие.

— Почему они еще в наручниках? — произнес он громко. — Немедленно освободите их.

— Прошу прощения, сэр, — извинился Прайс. — Я не посмел без приказа — вестимо, кто они и откуда.

— Это не имеет никакого значения, — отрезал Хорнблауэр. — Они завербовались на королевскую службу. На моем корабле наручники надевают только по моему приказу.

При этом Хорнблауэр смотрел на новобранцев, а обращался исключительно к Прайсу — он знал, что так произведет большее впечатление, хотя и презирал себя за риторические уловки.

— И чтобы я больше не видел моих матросов под конвоем, — прорычал он в сердцах. — Это новобранцы на почетной службе, их ждет достойное будущее. Я попрошу вас принять это к сведению. Теперь найдите кого-нибудь из команды баталера и позаботьтесь, чтобы рекрутам выдали приличную одежду.

Вообще-то, не полагается отчитывать офицера перед матросами, но Хорнблауэр знал, что не сильно повредил старшине судовой полиции. Новички так и так его возненавидят — за то ему и платят, чтобы вся команда вымещала на нем злость. Теперь Хорнблауэр обратился к самим новобранцам:

— Тому, кто старательно исполняет свой долг, на этом корабле страшиться нечего. Его ждет блестящее будущее. Ну-ка я погляжу, какими ладными вы будете в новой одежде, когда смоете с себя последние напоминания о месте, откуда прибыли. Вольно.

Сдается, он покорил этих глупцов. Унылые лица озарились надеждой — впервые за долгие месяцы, если не впервые в жизни, с ними обошлись по-человечески, а не по-скотски. Хорнблауэр проводил их взглядом. Бедолаги. Они просчитались, променяв тюрьму на флот. Ну что ж, это тридцать из недостающих ему двухсот пятидесяти живых автоматов, которые будут тянуть тросы и налегать на вымбовки шпиля, когда «Сатерленду» придет время выйти в море.

Торопливо подошел лейтенант Буш и откозырял капитану. Суровое загорелое лицо с неожиданно-голубыми глазами осветилось столь же несуразной улыбкой. Хорнблауэра кольнуло смутное, похоже на стыд чувство. Надо же, Буш ему рад. Невероятно, но им действительно восхищается, его, можно сказать, обожает этот безупречный служака, этот бесстрашный боец, кладезь разнообразных достоинств, которых Хорнблауэр в себе не находил.

— Доброе утро, Буш, — сказал Хорнблауэр. — Пополнение видели?

— Нет, сэр. Я обходил полуденным дозором на шлюпке и только что вернулся. Откуда они?

Хорнблауэр рассказал. Буш довольно потер руки.

— Тридцать! — воскликнул он. — Не ожидал. Думал, из Эксетера пришлют человек двенадцать. А сегодня открывается выездная сессия в Бодмине. Дай-то бог, чтобы они прислали еще тридцать.

— Марсовых нам из Бодмина не пришлют, — сказал Хорнблауэр, донельзя успокоенный тем, что Буш столь оптимистично отнесся к появлению в команде осужденных.

— Да, сэр. Зато на этой неделе ждут вест-индский конвой. Сотни две матросов с него загребут. По справедливости нам должно достаться человек двадцать.

— Мм, — протянул Хорнблауэр и отвернулся. Маловероятно, что адмирал порта пойдет ему навстречу. Не того он сорта капитан — не самый выдающийся, но и не самый нуждающийся в помощи. — Я пойду вниз.

Разговор благополучно переменился.

— Женщины бузят, сэр, — сказал Буш. — Я, если не возражаете, лучше пойду с вами.

Сквозь приоткрытые пушечные порты на нижний гондек тускло сочился свет, освещая непривычную картину. С полсотни женщин кучками сидели на палубе и громко переговаривались. Три или четыре, приподнявшись на локте с гамаков, глазели на остальных. Две через орудийные порты торговались с гребцами береговых лодок; чтобы матросы не сбежали, порты затянули сетками, довольно, впрочем, редкими — сквозь них легко проходила рука и можно было что-нибудь купить. Еще две скандалили. У каждой за спиной собралась кучка болельщиц. Женщины различались решительно всем. Одна, смуглая, темноволосая, такая высокая, что ей приходилось сутулиться под пятифутовыми палубными бимсами, грозно наступала, другая — приземистая белокурая крепышка — явно не собиралась отступать.

— Да, сказала, — не унималась она, — и еще повторю. Не больно ты меня напужала! Говоришь, ты — миссис Даусон? Так тебе и поверили!

— А-а! — завопила оскорбленная брюнетка.

Она нагнулась и с остервенением вцепилась противнице в волосы, замотала из стороны в сторону — того и гляди оторвет голову. Блондинка, не растерявшись, принялась царапаться и лупить ногами. Юбки закружились водоворотом, но тут подала голос женщина с гамака:

— Стой же, дуры сумасшедшие! Капитан идет.

Они отскочили в стороны, запыхавшиеся и встрепанные. Все взгляды обратились на Хорнблауэра, который, пригибаясь под верхней палубой, спускался в полумрак.

— Первую же, кто затеет драку, отправлю на берег, — рявкнул он.

Брюнетка отбросила с лица волосы и презрительно фыркнула.

— Мне начхать, — сказала она, — я сама уйду. На этом нищем корабле ни фартинга не получишь.

Слова ее вызвали одобрительный гул, — похоже, она выразила общее мнение.

— Заплатят нашим мужьям жалованье или нет? — пискнула одна из лежебок.

— Молчать! — взорвался Буш. Он выступил вперед, желая оградить капитана от незаслуженных оскорблений, — он-то знал, что жалованье матросам задержало правительство. — Вот ты — почему лежишь после восьми склянок?

Но попытка контрнаступления провалилась.

— Если хотите, лейтенант, я встану, — сказала женщина, сбрасывая одеяло и спрыгивая на палубу. — Кофту я обменяла на колбасу для моего Тома, юбку — на пиво. Мне в рубахе ходить, а, лейтенант?

По палубе пробежал смешок.

— Марш обратно и веди себя пристойно, — торопливо выговорил вспыхнувший от смущения Буш.

Хорнблауэр тоже смеялся — он, в отличие от своего первого лейтенанта, был женат и потому, наверно, не испугался полуголой женщины.

— Не буду я пристойной, — сказала та, закидывая голые ноги на койку и прикрывая их одеялом, — пока моему Тому не заплатят, что причитается.

— А даже и заплатят, — фыркнула блондинка, — чего он с ними делать будет без увольнительной? Отдаст ворюге-маркитанту за четверть галлона!

— Пять фунтов за два года! — добавила другая. — А я на втором месяце.

— Отставить разговоры, — сказал Буш.

Хорнблауэр отступил с поля боя, забыв, зачем сюда шел. Не может он говорить с женщинами о жалованье. С их мужьями обошлись возмутительно, перевезли, как заключенных, с одного корабля на другой, лишь подразнив близостью берега, и жены (а среди них наверняка есть и законные жены, хотя адмиралтейские правила не требуют в данном случае документа о браке, только устное заверение) негодуют вполне справедливо. Никто, даже Буш, не знает, что выданные команде несколько гиней Хорнблауэр взял из собственного жалованья. Ему самому не осталось ничего, только офицерам на поездку за рекрутами.

Быть может, побуждаемый живым воображением и нелепой чувствительностью, он несколько преувеличивал тяготы матросской жизни. Его возмущала мысль об огромном блудилище внизу, где матросу положено восемнадцать дюймов, чтобы повесить койку, и его жене — восемнадцать дюймов, бок о бок в длинном ряду — мужья, жены, холостяки. Его коробило, что женщины питаются отвратительной матросской едой. Возможно, он недооценивал смягчающую силу привычки.

Он вынырнул из переднего люка на главную палубу. Его не ждали. Томпсон, один из баковых старшин, как раз занимался новобранцами.

— Может, мы сделаем из вас моряков, — говорил он, — а может, и нет. Как пить дать, еще до Уэссана не дойдем, отправитесь за борт с ядром в ногах. Только ядрам перевод. Ну-ка давай под помпу, вшивота тюремная. Скидавай одежу, неча задницы прятать. Вот дойдет дело до кошек, мы и кожу с вас спустим…

— Прекратите, Томпсон! — заорал Хорнблауэр в ярости.

По корабельному распорядку новобранцев должны избавить от вшей. Голые и дрожащие, они кучками толпились на палубе. Двоих брили наголо, человек десять уже прошли через эту процедуру, — бледные после тюрьмы, они казались странно нездоровыми и какими-то неприкаянными. Томпсон пытался загнать их под помпу для мытья палубы, которую качали двое ухмыляющихся матросов. Новобранцев трясло не столько от холода, сколько от страха: вероятно, никому из них прежде не доводилось мыться. Жалко было смотреть на них — напуганных предстоящим душем, зверскими понуканиями Томпсона, незнакомой обстановкой.

Хорнблауэр пришел в ярость. Он не забыл унижения первых дней на флоте и ненавидел грубые окрики как любого рода бессмысленную жестокость. В отличие от многих собратьев по профессии, он не ставил себе целью сломить в подчиненных дух. Быть может, очень скоро эти самые новобранцы бодро и охотно пойдут на бой, даже на смерть, защищая в том числе и его репутацию, его будущее. Забитые, сломленные люди на это неспособны. Побрить и вымыть их надо, чтобы на корабле не завелись вши, клопы и блохи, но он не позволит без надобности стращать своих бесценных матросов. Любопытно, что Хорнблауэр, которому и в голову не приходило вообразить себя вожаком, всегда предпочитал вести, а не подталкивать.

— Давайте под помпу, ребята, — сказал он ласково, и, видя, что они все еще колеблются, добавил: — Когда мы выйдем в море, вы увидите под этой помпой меня, каждое утро в восемь склянок. Разве не так?

— Так точно, сэр, — в один голос отозвались матросы у помпы. Странная привычка капитана каждое утро окатываться холодной морской водой немало обсуждалась на борту «Лидии».

— Тогда давайте под помпу, и, может быть, вы все еще станете капитанами. Вот ты, Уэйтс, покажи-ка, что не боишься.

Какое везение, что он не только вспомнил имя, но и признал бритым Уэйтса, овцекрада в молескиновых штанах. Новобранцы заморгали на величественного капитана, который говорит ободряюще и не постеснялся сказать, что каждый день моется. Уэйтс собрался с духом, нырнул под брызжущий шланг и, задыхаясь, героически завертелся под холодной струей. Кто-то бросил ему кусок пемзы — потереться. Остальные проталкивались вперед, ожидая своей очереди: несчастные глупцы, подобно овцам, нуждались, чтобы кто-то двинулся первым; теперь все они рвутся туда же.

Хорнблауэр заметил на белом теле одного новобранца красную полосу. Он поманил Томпсона в сторону.

— Вы даете волю линьку, Томпсон, — сказал он.

Тот смущенно осклабился, перебирая в руках двухфутовый трос с узлом на конце — ими унтер-офицеры подбадривали матросов.

— Я не потерплю у себя на корабле унтер-офицера, который не знает, когда пускать в дело линек. Эти люди еще не пришли в себя, и битьем этого не поправишь. Еще одна такая оплошность, Томпсон, и я вас разжалую, а тогда вы у меня будете каждый божий день драить гальюны. Так-то.

Томпсон сник, напуганный неподдельным гневом капитана.

— Пожалуйста, приглядывайте за ним, мистер Буш, — добавил Хорнблауэр. — Иногда после выговора унтер-офицер вымещает обиду на подчиненных. Я этого не потерплю.

— Есть, сэр, — философски отвечал Буш.

Он первый раз видел капитана, которого тревожит применение линьков. Линьки — такая же часть флотской жизни, как плохая кормежка, восемнадцать дюймов на койку и подстерегающие в море опасности. Буш не понимал дисциплинарных методов Хорнблауэра. Он ужаснулся, когда тот прилюдно объявил, что моется под помпой, — только сумасшедший может подталкивать матросов к мысли, что капитан слеплен из того же теста. Но, прослужив под началом Хорнблауэра два года, Буш усвоил, что его странные методы иногда приносят поразительные плоды. Он готов был подчиняться ему — верно, хотя и слепо, покорно и в то же время восхищенно.

II

— Сэр, слуга из «Ангела» принес записку и ждет внизу, — сказала квартирная хозяйка, когда Хорнблауэр в ответ на стук пригласил ее войти в гостиную.

Хорнблауэр взял записку, взглянул на адрес и вздрогнул — он мгновенно узнал аккуратный женский почерк, которого не видел вот уже несколько месяцев. Сдерживая волнение, он обратился к жене:

— Записка адресована нам обоим, дорогая. Я открою?

— Да, конечно, — сказала Мария.

Хорнблауэр разорвал облатку и прочел:

Таверна «Ангел»

Плимут

4 мая 1810

Контр-адмирал сэр Перси и леди Барбара Лейтон сочтут за честь, если капитан и миссис Хорнблауэр отобедают с ними по указанному адресу завтра, пятого числа, в четыре часа дня.

— Адмирал в «Ангеле». Он приглашает нас завтра на обед, — сообщил Хорнблауэр небрежно. Сердце так и прыгало у него в груди. — С ним леди Барбара. Мне кажется, дорогая, надо пойти.

Он передал записку жене.

— У меня с собой только голубое платье, — сказала Мария, прочитав.

Женщина, получив приглашение, первым делом думает, во что ей одеться. Хорнблауэр постарался сосредоточиться на проблеме голубого платья. Душа его пела. Леди Барбара здесь — их разделяют какие-то двести ярдов.

— Оно тебе очень идет, — сказал он. — Ты же знаешь, как я его люблю.

Может быть, очень дорогое, хорошо сшитое платье и пошло бы Марии, на которой все обычно сидело комом. Но сходить надо непременно, и лучше, если он немного подбодрит Марию. Не важно, каким будет ее наряд, лишь бы она сама думала, что одета со вкусом. Мария отвечала счастливой улыбкой. Хорнблауэру стало стыдно. Он чувствовал себя Иудой. Рядом с леди Барбарой Мария будет казаться жалкой замарашкой. Однако, пока он притворяется любящим супругом, она будет счастлива и ничего не заподозрит.

Он написал ответную записку и позвонил, чтобы ее забрали. Потом застегнул мундир.

— Мне надо на корабль, — сказал он.

Мария взглянула укоризненно, и ему стало больно. Да, она мечтала чудесно посидеть вдвоем, а он и впрямь не собирался сегодня на «Сатерленд». Это только предлог, чтобы побыть в одиночестве и не слушать ее болтовню. Он уже предвкушал, как наедине с собой будет упиваться радостью. Леди Барбара в Плимуте, завтра он ее увидит! От волнения он не мог усидеть на месте.

Быстро шагая к причалу, Хорнблауэр только что не пел от радости. Он уже не раскаивался, вспоминая, как покорно смирилась Мария с его уходом — ей ли не знать, что капитан, снаряжающий в плавание линейный корабль, не распоряжается своим временем.

Торопясь уединиться, он всю дорогу подгонял и без того вспотевших гребцов; едва ступив на палубу, торопливо козырнул шканцам и сбежал вниз, в вожделенное укрытие. Он мог бы заняться сотней дел, но душа не лежала ни к одному. Через загроможденную вещами каюту, дальше, через дверь в переборке на кормовую галерею. Здесь, недосягаемый для докучных помех извне, он облокотился о поручень и стал глядеть на воду.

Шел отлив, с северо-востока дул легкий ветерок. Кормовая галерея «Сатерленда» была обращена на юг, к реке. Слева копошился муравейник дока, впереди покачивались на блестящей воде корабли, там и сям шныряли береговые лодки. За крышами Провиантского двора высился Эджкумский холм. Жаль только, что мыс Девил заслоняет город, а значит — и крышу гостиницы, которую леди Барбара освятила своим присутствием.

И все же она здесь, завтра он ее увидит. Хорнблауэр так сильно сжал поручень, что заныли пальцы. Он разжал их, отошел от поручня и заходил по галерее — голова опущена, чтобы не задевать верхнюю палубу, руки сцеплены за спиной. Боль, которую он испытал три недели назад, узнав, что леди Барбара вышла замуж за адмирала Лейтона, уже отпустила. Осталась только радость от мысли, что она его помнит. Некоторое время Хорнблауэр тешил себя надеждой: быть может, она последовала за мужем в Плимут нарочно, чтобы повидать его. Он не удосужился подумать, что ею, возможно, двигало желание подольше побыть с мужем. Это она уговорила сэра Перси немедленно послать приглашение — Хорнблауэр отказывался принять во внимание, что любой адмирал постарался бы как можно скорее взглянуть на незнакомого капитана, оказавшегося под его началом. Это она убедила сэра Перси просить за него в Адмиралтействе — тогда понятно, почему его назначили на «Сатерленд», не продержав в запасе и месяца. Именно леди Барбаре он обязан ощутимой прибавкой к жалованью — как капитан линейного корабля Хорнблауэр получал теперь на шестнадцать шиллингов больше.

Он уже прошел четвертую часть капитанского списка. Если его будут назначать так же аккуратно, то меньше чем через двадцать лет — то есть задолго до шестидесяти — он поднимет адмиральский флаг. А там пусть списывают в запас — с него вполне хватит адмиральского чина. На половинное адмиральское жалованье можно жить в Лондоне. Он найдет себе покровителя и пройдет в парламент. Будет жить в почете и довольстве. Почему бы нет? А леди Барбара его помнит, печется о нем, ищет встречи, несмотря на то что он так нелепо с ней обошелся. В нем вновь закипала радость.

Парившая на ветру чайка вдруг захлопала крыльями, пронзительно закричала прямо в лицо. Она бесцельно кричала и хлопала крыльями возле самой галереи, потом столь же бесцельно унеслась прочь. Хорнблауэр проводил ее взглядом, а когда вернулся к прерванной прогулке, то обнаружил, что нить рассуждений оборвалась. Отступившая было мысль о нехватке матросов вновь омрачила его сознание. Завтра он вынужден будет сознаться перед адмиралом, что не выполнил первейшую из капитанских обязанностей: на «Сатерленде» недостает ста пятидесяти матросов.

Может быть, Лейтон вовсе не хлопотал за него и Хорнблауэра забросила в его эскадру неведомая причуда судьбы. Лейтон будет ревновать к нему жену, искать способы его погубить. Он отравит ему жизнь, доведет до умопомешательства, наконец раздавит и добьется увольнения со службы — что адмиралу уничтожить капитана! Быть может, леди Барбара добилась его назначения в эскадру Лейтона, чтобы отомстить за прошлое. Хорнблауэра охватило отчаяние. Он готов был поверить в собственные фантастические домыслы.

Она догадалась, какая у него жена, и пригласила их нарочно, чтобы позлорадствовать. Завтрашний обед будет для него одним нескончаемым унижением. Жалованье ему выплатят не раньше чем дней через десять — иначе он сегодня же повез бы Марию выбирать платье. Лучшее платье в Плимуте. Хотя чего стоит лучшее плимутское платье в глазах графской дочери, чьи туалеты, без сомнения, поступают прямиком из Парижа. Нет у него двадцати фунтов, он только что отослал всех четырех лейтенантов — Буша, Джерарда, Рейнера и Хукера — вербовать новобранцев. Они взяли с собой тридцать матросов — последних, надо сказать, надежных матросов на корабле. Может быть, из-за этого на нижней палубе начнутся беспорядки; может быть, завтра, когда он будет обедать у адмирала, вспыхнет мятеж.

Довольно растравлять душу. Хорнблауэр раздраженно вскинул голову и с размаху ударился затылком о палубный бимс. Тогда он сжал кулаки и проклял службу, как проклинал ее тысячи раз до того. И тут же рассмеялся — если бы не умение смеяться над собой, он давно бы пополнил ряды сумасшедших капитанов. Овладев расходившимися чувствами, он заставил себя всерьез подумать о будущем.

Приказы, согласно которым «Сатерленд» поступал в эскадру Лейтона, коротко извещали, что эскадра направляется в западное Средиземноморье. Очень любезно со стороны лордов Адмиралтейства предупредить хотя бы об этом. Случалось, капитан снаряжался в Вест-Индию и узнавал, что прикомандирован к балтийскому конвою. Западное Средиземноморье может означать блокаду Тулона, оборону Сицилии, участие в войне с Испанией. По крайней мере, веселее, чем караулить Брест, хотя и шансов на призовые деньги неизмеримо меньше — Испания теперь союзница Англии.

Он говорит по-испански, значит «Сатерленд» почти наверняка отправят к берегам Каталонии, поддерживать испанскую армию. Здесь покрыл себя неувядаемой славой лорд Кокрейн[21], но Кокрейн нынче в немилости. Еще не стихло эхо трибунала, разбиравшего его операцию на Баскском рейде, и если Кокрейну когда-нибудь дадут корабль, он может считать себя счастливчиком. Вот живой пример, какое безумие боевому офицеру ввязываться в политику. Быть может (Хорнблауэр боролся с неоправданным оптимизмом и пессимизмом разом), Адмиралтейство готовит его на место Кокрейна. Если так, его ценят куда выше, чем он смел надеяться. Он сурово отогнал эту мысль и улыбнулся, напомнив себе, что от переизбытка чувств можно стукнуться головой о палубный бимс — и ничего более.

Мысль эта успокоила, он зашагал, философски убеждая себя, что гадает понапрасну — все станет известно в свое время, а пока, сколько ни тревожься, от судьбы не уйдешь. Двести британских фрегатов и сто двадцать линейных кораблей бороздят моря, на каждом — свой капитан, царь и бог для команды и марионетка для Адмиралтейства. Разумнее всего выкинуть из головы пустые домыслы, отправляться домой, тихо посидеть с женой и не думать о будущем.

Он уже выходил из галереи, чтобы потребовать гичку, когда на него вновь нахлынула волна пьянящего восторга. Завтра он увидит леди Барбару.

III

— Я хорошо выгляжу? — спросила Мария, заканчивая туалет.

Хорнблауэр застегивал парадный мундир; он поглядел на нее и изобразил восхищенную улыбку.

— Прекрасно, дорогая, — сказал он. — Это платье сидит на тебе, как ни одно другое.

Наградой ему была улыбка. Бесполезно говорить Марии правду, объяснять, что именно этот голубой оттенок не идет к ее красным щекам. Полная, плохо сложенная, с жесткими черными волосами, Мария никогда не будет элегантной. В лучшем случае она походила на жену бакалейщика, в худшем — на судомойку, которая вырядилась в барынины обноски. Хорнблауэр поглядел на ее красные короткопалые руки: действительно, как у судомойки.

— Я надену парижские перчатки, — сказала Мария, проследив его взгляд.

Черт, как она угадывает всякое его желание, как старается угодить. В его власти причинить ей страдание. От этой мысли Хорнблауэру сделалось неуютно.

— Лучше и лучше, — галантно произнес он, стоя перед зеркалом и оправляя сюртук.

— Тебе так идет парадный мундир, — восхищенно проговорила Мария.

Вернувшись в Англию, Хорнблауэр первым делом приобрел себе новые мундиры — перед тем он несколько раз попадал в неловкое положение из-за убожества своего гардероба. Сейчас он с удовлетворением разглядывал себя в зеркале. Тяжелые эполеты на плечах были из настоящего золотого шнура, как и широкий позумент по краю и вокруг петлиц. Когда он шевелился, пуговицы у обшлага отсвечивали — приятно было видеть тяжелые золотые нашивки на обшлаге, означавшие, что он служит капитаном уже более трех лет. Галстук из плотного китайского шелка. Белые, отлично скроенные кашемировые панталоны, белые шелковые чулки — лучшие, какие удалось отыскать. Он пристыженно вспомнил, что у Марии под юбкой дешевые бумажные чулки по четыре шиллинга пара. С макушки до щиколоток он был одет, как пристало джентльмену. Смущали только башмаки. Пряжки на них были из томпака, и Хорнблауэр опасался, что рядом с пуговицами на мундире подделка будет бросаться в глаза. Сегодня вечером надо по возможности не привлекать внимания к ногам. Какая жалость, что шпага ценой в сто гиней — дар Патриотического фонда за потопленный «Нативидад» — еще не прибыла. Придется нацепить пятидесятигинеевую шпагу, которой его, тогда еще совсем молодого капитана, наградили за захват «Кастилии».

Он взял треуголку — на ней позумент и пуговицы тоже были золотые — и перчатки.

— Готова, дорогая?

— Да, Горацио. — Она давно обнаружила, что ее муж ненавидит несобранность, и покорно старалась не раздражать.

Послеполуденное солнце вспыхивало на золотых пуговицах и галуне, шедший навстречу субалтерн народного ополчения почтительно козырнул. Хорнблауэр заметил, что цеплявшаяся за субалтерна молодая особа разглядывает Марию пристальнее, чем его. Ему даже померещилась жалостливая усмешка в ее глазах. Да, Мария, без сомнения, не та женщина, какую пристало вести под руку офицеру в чинах. Но она его жена, подруга его юности. Надо платить за ту сердечную слабость, которая толкнула его к браку. Маленький Горацио и маленькая Мария умерли от оспы на квартире в Саутси. Он обязан ей преданностью уже по этой причине. Сейчас она, возможно, снова носит его дитя. Конечно, это было чистейшим безумием, но безумием, извинительным в человеке, чье сердце разрывается от ревности. Тогда только что стало известно о замужестве леди Барбары. И за это безумие тоже надо расплачиваться, расплачиваться нежностью. Лучшие чувства вкупе с природной нерешительностью побуждали его хранить супружескую верность, утешать Марию, притворяться любящим мужем.

Мало того, гордость никогда не позволит ему публично признать, что он совершил ошибку, влип, как желторотый юнец. Уже из-за одного этого он не мог бы открыто порвать с Марией — даже если бы нашел в себе силы разбить ей сердце. Он вспомнил, как цинично флотские обсуждали личную жизнь Нельсона, а после — Боуэна[22] и Семсона. Пока он верен жене, о нем ничего подобного не скажут. Люди терпимы к чудачеству и смеются над слабостью. Возможно, они дивятся его преданности, но не более того. Пока он ведет себя так, будто Мария для него — единственная женщина в мире, им придется принять на веру: в ней есть нечто неуловимое для стороннего наблюдателя.

— Мы ведь в «Ангел» идем, дорогой? — прервала его раздумья Мария.

— Да. А что?

— Мы прошли мимо. Я тебе говорила, но ты не слышал.

Они вернулись. Смешливая горничная пропустила их в прохладный полумрак дальних комнат. В обшитой дубом гостиной стояли мужчины и женщины, но Хорнблауэр видел только одну. Леди Барбара была в голубом платье, серо-голубом, под цвет глаз. На груди на золотой цепочке — сапфировый кулон, но глаза лучились ярче сапфиров. Хорнблауэр поклонился и, запинаясь, представил Марию. Комната была как в тумане, и только леди Барбару он видел совершенно отчетливо. Со щек ее сошел прежний золотистый загар, теперь их покрывала приличествующая знатной даме бледность.

До Хорнблауэра дошло, что кто-то с ним говорит — причем уже некоторое время.

— Очень рад видеть вас здесь, капитан Хорнблауэр, — услышал он. — Позвольте вас представить. Капитан Хорнблауэр — миссис Эллиот. Капитан Хорнблауэр — миссис Болтон. Мой флаг-капитан, капитан Эллиот, с «Плутона». Нет надобности представлять капитана Болтона с «Калигулы» — насколько я понял с его слов, вы вместе служили на «Неустанном».

Туман перед глазами Хорнблауэра понемногу рассеивался. Капитан пробормотал несколько слов. Тут хозяин гостиницы очень кстати объявил, что обед подан. Пока все рассаживались за круглым столом, Хорнблауэр перевел дух. Напротив оказался Болтон, краснощекий, с незатейливым честным лицом. Хорнблауэр и сейчас ощущал его крепкое дружеское пожатие. Ни в шершавой ладони, ни во всем облике Болтона уж точно не было ничего от высшего света. Кстати, и миссис Болтон — она сидела справа от Хорнблауэра, между ним и адмиралом, — такая же невзрачная, как Мария, так же безвкусно одетая. Это утешило его несказанно.

— Поздравляю вас, капитан, с назначением на «Сатерленд», — произнесла леди Барбара слева от Хорнблауэра, и на него легонько повеяло духами. Голова закружилась. Ее аромат, ее голос дурманили, как встарь, он не знал, что ответить.

— Здешний хозяин, — объявил адмирал, погружая половник в большую серебряную супницу, — клялся и божился, что знает секрет приготовления черепахового супа, посему я доверил черепаху его заботам. По счастью, он не соврал. Херес вполне приличный. Джордж, налей хересу.

Хорнблауэр неосторожно отхлебнул слишком горячего супа, обжегся и от этого протрезвел. Повернувшись, он взглянул на адмирала, которому обязан будет верой и правдой служить следующие два-три года и который завоевал руку леди Барбары, не потратив на ухаживания и трех недель. Что ж — высок, представителен, недурен лицом. Сверкающий мундир украшают красная лента и звезда ордена Бани. Лет едва ли сильно за сорок — года на два старше Хорнблауэра. Значит, влиятельные родственники выхлопотали ему адмиральский чин в кратчайший возможный срок. Впрочем, намечающиеся брыли выдавали, на взгляд Хорнблауэра, то ли тупость, то ли самовлюбленность — вероятно, и то и другое.

Все это Хорнблауэр успел разглядеть в первые несколько секунд. За этим занятием он чуть не позабыл о приличиях, — сидя между леди Барбарой и адмиралом, трудно было не потерять головы. Он поспешил исправиться.

— Надеюсь, леди Барбара, вы в добром здравии? — Пытаясь угадать нужный тон, он неожиданно для себя заговорил со своеобразной, суховатой шканцевой вежливостью.

Мария, сидевшая рядом с капитаном Эллиотом, по другую сторону от леди Барбары, приподняла брови — она всегда чутко улавливала настроения мужа.

— О, да, — спокойно отвечала леди Барбара. — А вы, капитан?

— Горацио здоров, как никогда, — вмешалась Мария.

— Приятно слышать, — сказала леди Барбара, оборачиваясь к ней. — А вот бедного капитана Эллиота до сих пор иногда лихорадит — он во Флиссингене подхватил малярию.

Ход был удачный — между Марией, леди Барбарой и Эллиотом тут же завязался разговор, в котором Хорнблауэру не осталось места. Он немного послушал, потом заставил себя повернуться к миссис Болтон. Та явно не привыкла блистать в светской беседе и на все отвечала лишь «да» и «нет». Сидевший по другую руку от нее адмирал увлеченно беседовал с миссис Эллиот. Хорнблауэр замкнулся в мрачном молчании. Из разговора двух дам Эллиот вскорости выпал и сидел между ними бессловесный, однако ни Марию, ни леди Барбару это не смутило — они и без его участия продолжали беседовать так увлеченно, что их не отвлекла даже перемена блюд.

— Позвольте отрезать вам говядины, миссис Эллиот? — спрашивал адмирал. — Хорнблауэр, сделайте милость, займитесь утками, они перед вами. Это говяжьи языки, Болтон, местный деликатес, — впрочем, вам это, конечно, известно. Попробуете, или вам больше приглянулась говядина? Эллиот, предложите дамам рагу. Может, им по душе заграничные выкрутасы, а я вот не люблю, когда мясо мешают с овощами. Там на буфете холодный мясной пирог — хозяин уверял, что прославился именно этими пирогами. Копченая баранина, такую нигде, кроме как в Девоншире, не сыщете. Миссис Хорнблауэр? Барбара, дорогая?

Хорнблауэр в это время нарезал утку. При звуке святого для него имени, столь небрежно оброненного, защемило сердце, и нож, которым он отделял от утиной грудки длинную полосу мяса, застрял посреди надреза. С усилием Хорнблауэр продолжил свое занятие и, поскольку никто за столом жареной утки не пожелал, положил отрезанное себе на тарелку. По крайней мере, ему не пришлось ни с кем встречаться глазами. Мария и леди Барбара все так же беседовали. У Хорнблауэра разыгралось воображение. Ему мерещилось нечто нарочитое в том, как леди Барбара повернула к нему плечо. Быть может, увидев Марию и убедившись в его дурном вкусе, она сочла, что его любовь не делает ей чести. Только бы Мария не наговорила чего-нибудь уж совсем глупого и неловкого — он почти не слышал их разговора. Хорнблауэр едва прикоснулся к обильной трапезе, — по обыкновению, скромный аппетит улетучился совсем. Он жадно пил вино, которое подливал и подливал слуга, потом вдруг сообразил, что делает, и остановился — напиваться он любил еще меньше, чем переедать. После этого он только возил вилкой в тарелке, притворяясь, что ест. К счастью, его соседка миссис Болтон не страдала отсутствием аппетита и молча нажимала на еду — если бы не это, смотреть на них было бы уж совсем тоскливо.

Убрали со стола, освободили место для сыра и сладкого.

— Ананасы, конечно, не те, что в Панаме, капитан Хорнблауэр, — сказала леди Барбара, внезапно поворачиваясь к нему. — Но, может, все-таки попробуете?

Он так смешался от неожиданности, что еле-еле разрезал ананас серебряным ножом и положил ей кусок. Теперь он мог говорить с ней, мало того, страстно желал говорить, но слова не шли, — вернее, он поймал себя на желании спросить, нравится ли ей замужем. Хотя ему хватило ума удержаться от подобной глупости, он ничего не мог измыслить взамен.

— Капитан Эллиот и капитан Болтон, — продолжала леди Барбара, — непрестанно выпытывают у меня подробности сражения между «Лидией» и «Нативидадом». На бо́льшую часть вопросов я не могу ответить по незнанию предмета, тем более что, как я объясняю, вы заточили меня в кубрике, откуда я решительно ничего не видела. И все равно они мне завидовали.

— Ее милость права, — объявил Болтон через весь стол. Теперь он стал еще громогласнее, чем в бытность свою молодым лейтенантом. — Расскажите нам, Хорнблауэр.

Хорнблауэр, чувствуя на себе взгляды собравшихся, покраснел и затеребил галстук.

— Давайте, выкладывайте, — нажимал Болтон: человек явно несветский, он за весь вечер почти не открывал рта и только сейчас, предвкушая рассказ о морском сражении, оживился.

— Доны дрались лучше обычного? — спросил Эллиот.

— Ну… — начал Хорнблауэр, понемногу теряя бдительность.

Все слушали, то один, то другой из мужчин задавали вопросы. Мало-помалу он разговорился. История разворачивалась, вечно сдерживаемая говорливость переросла в красноречие. Он рассказывал о долгом поединке в безбрежном Тихом океане, о тяготах, о кровавом и мучительном побоище, о том, как, устало опершись на шканцевый поручень, торжествующим взглядом провожал в ночи идущего ко дну неприятеля.

Хорнблауэр смущенно смолк, осознав, что впал в непростительный грех хвастовства. Его бросило в жар. Он оглядел лица собравшихся, ожидая увидеть неловкость или открытое неодобрение, жалость или презрение, однако прочел на них выражение, которое иначе как восхищенным назвать не мог. Болтон, старше его по службе лет на пять, а по возрасту и на все десять, смотрел широко открытыми глазами. Эллиот, командовавший в эскадре Нельсона линейным кораблем, с явным одобрением кивал массивной головой. Когда Хорнблауэр решился взглянуть на адмирала, то увидел — Лейтон все еще сидит, как громом пораженный. На смуглом красивом лице угадывалось легкое сожаление, что, столько прослужив на флоте, он ни разу не имел подобного случая отличиться. Но и его заворожило незатейливое мужество рассказа. Он заерзал и глянул Хорнблауэру в глаза.

— Вот и тост, — сказал он, поднимая бокал. — Пусть капитан «Сатерленда» превзойдет капитана «Лидии».

Тост был встречен одобрительным гулом, Хорнблауэр краснел и запинался. Трудно было снести восхищение людей, чьим мнением он дорожил, особенно теперь, когда он начал осознавать, что завоевал его нечестно. Только сейчас в памяти всплыл тошнотворный страх, с которым он ожидал неприятельских бортовых залпов, ужас перед увечьем, преследовавший его на протяжении всего боя. Он презренный трус, не то что Лейтон, Болтон и Эллиот, ни разу в жизни не испытавшие страха. Если б он рассказал им все, если бы поведал не только о маневрах, но и о переживаниях, они бы пожалели его, словно калеку, его слава рассеялась бы как дым. От смущения его избавила леди Барбара. Она встала, остальные дамы последовали ее примеру.

— Не засиживайтесь за вином, — сказала леди Барбара, когда мужчины встали их проводить. — Капитан Хорнблауэр — прославленный игрок в вист, нас еще ждут карты.

IV

Из «Ангела» шли в кромешной тьме. Мария прижималась к мужу.

— Замечательный вечер, — говорила она. — Леди Барбара очень мила.

— Рад, что тебе понравилось, — сказал Хорнблауэр. Побывав где-нибудь, Мария всегда с наслаждением перемывала косточки гостям. Он съежился, чувствуя, что надвигается критический разбор леди Барбары.

— Она прекрасно воспитана, — неумолимо продолжала Мария, — гораздо лучше, чем выходило по твоим рассказам.

Порывшись в памяти, Хорнблауэр сообразил, что, говоря о леди Барбаре, больше нажимал на ее отвагу и умение свободно держаться в обществе лиц противоположного пола. Тогда Марии приятно было воображать графскую дочку этаким мужчиной в юбке. Теперь ей приятно вернуться к привычным представлениям: восторгаться тем, как леди Барбара воспитана, радоваться ее снисхождению.

— Очень приятная женщина, — осторожно сказал он, стараясь попасть в тон Марии.

— Она спросила, собираюсь ли я с тобой, я объяснила, что это было бы неразумно, учитывая те надежды, которые мы уже начали питать.

— Ты сказала ей это? — спросил Хорнблауэр резко. В последний миг он сдержался, чтобы не выплеснуть всю внезапно закипевшую в нем злость.

— Она пожелала мне счастья, — ответила Мария, — и просила тебя поздравить.

Хорнблауэра невыносимо раздосадовало, что Мария обсуждала с леди Барбарой свою беременность. Он не позволял себе думать почему. Значит, леди Барбара знает. У него и до того голова шла кругом — теперь за короткую прогулку до дома ему уже точно не привести мысли в порядок.

— Ох, — сказала Мария уже в спальне, — какие же тесные туфли!

Сидя на низком стуле, она поводила ступнями в белых нитяных чулках, ее тень, отбрасываемая свечой на туалетном столике, плясала на стене. Тень балдахина над кроватью мрачным черным прямоугольником лежала на потолке.

— Аккуратно вешай парадный мундир, — сказала Мария, вынимая из волос шпильки.

— Я спать не хочу, — в отчаянии произнес Хорнблауэр. Сейчас он отдал бы что угодно, лишь бы улизнуть, укрыться в одиночестве кормовой галереи. Но это было невозможно — слишком поздний час для побега, да и наряд несоответственный.

— Спать не хочет! — (Что за дурацкая привычка повторять его слова.) — Очень странно! Вечер был такой утомительный. Может, ты жареной утки переел?

— Нет.

Невозможно объяснить Марии, что творится у него в голове, невозможно сбежать. Заговорив об этом, он бы смертельно ее обидел. Нет, на такое он не способен. Он вздохнул и начал отстегивать шпагу.

— Ты только ляг, и сразу заснешь, — сказала Мария — она говорила по собственному опыту. — Нам так недолго осталось быть вместе.

Это была правда. Адмирал сообщил, что «Плутону», «Калигуле» и «Сатерленду» назначено сопровождать до Тахо ост-индский конвой, который уже формируется. Опять встает проклятый вопрос о команде: как, черт возьми, к сроку набрать матросов? С выездной сессии в Бодмине, возможно, пришлют еще партию осужденных. Лейтенанты вернутся со дня на день, хоть нескольких добровольцев да привезут. Но ему нужны марсовые, а марсовых не сыщешь ни в тюрьмах, ни на ярмарочных площадях.

— Суровая у нас жизнь, — проговорила Мария, размышляя о предстоящей разлуке.

— Лучше, чем обучать счету за восемь пенсов в неделю, — с натужной веселостью ответил Хорнблауэр.

До замужества Мария преподавала в школе — за обучение чтению родители платили четыре пенса, письму — шесть, счету — восемь.

— Да, конечно, — сказала Мария. — Я стольким обязана тебе, Горацио. Вот твоя ночная рубашка. Помню, мисс Уэнтворт разнюхала, что я учу с Алисой Стоун таблицу умножения, хотя ее родители платят только четыре пенса. Как меня тогда ругали! А потом та же неблагодарная девчонка подговорила маленького Хопера выпустить в классной мышей. Но я бы стерпела все, милый, если бы могла этим тебя удержать.

— Долг неумолим, дорогая, — сказал Хорнблауэр, ныряя в ночную рубашку. — Но не пройдет и двух лет, я вернусь с мешком золотых гиней. Попомни мои слова!

— Два года! — жалобно повторила Мария.

Хорнблауэр делано зевнул. Мария клюнула на искусно брошенную наживку — Хорнблауэр наверняка знал, что так оно и будет.

— А говорил, что спать не хочешь! — воскликнула она.

— Что-то меня и впрямь сморило, — сказал Хорнблауэр. — Может, подействовал адмиральский портвейн. Глаза слипаются. Спокойной ночи, любовь моя.

Он поцеловал ее, еще сидящую за туалетным столиком, и быстро забрался в постель. Здесь, лежа на самом краю, он стойко не шевелился, пока Мария задувала свечу, устраивалась рядом с ним, пока ее дыхание не сделалось тихим и размеренным. Только тогда он расслабился, перелег по-другому и дал волю проносящимся в голове мыслям.

Сегодня вечером они с Болтоном ненадолго оказались рядом, остальные были далеко и слышать их не могли. Болтон подмигнул и, кивнув в сторону адмирала, заметил:

— У него шесть голосов в парламенте[23].

Болтон туп, как и пристало хорошему моряку, но он недавно из Лондона, там поприсутствовал на утренних королевских приемах и поднабрался слухов. Бедный король снова помешался, надвигается регентство, значит власть может от вигов перейти к тори. Шесть голосов Лейтона — вещь немаловажная. Маркиз Уэлсли — министр иностранных дел; Генри Уэлсли — посол в Испании; сэр Артур Уэлсли — как его новый титул? Ах да, конечно, герцог Веллингтон, — командует британскими силами на Пиренейском полуострове. Нечего удивляться, что леди Барбара Уэлсли выходит за сэра Перси Лейтона, а сэру Перси немедленно дают эскадру в Средиземном море. Влияние оппозиции день ото дня растет, и судьба мира висит на волоске.

Хорнблауэр беспокойно заворочался в постели и тут же замер — это пошевелилась Мария. Лишь немногие — и в первую очередь Уэлсли — готовы и дальше противостоять всевластному корсиканцу. Малейший просчет — на суше, на море или в парламенте, — и они полетят с высоких постов, рискуя лишиться головы, а Европа падет.

В конце вечера леди Барбара разливала чай, Хорнблауэр ждал с чашкой в руке, рядом никого не было.

— Мне было приятно услышать от мужа, — сказала она тихо, — что вас назначили на «Сатерленд». Сегодня, как никогда, Англия нуждается в своих лучших капитанах.

Возможно, она подразумевала больше, чем произнесла вслух. Возможно, она намекала, что Лейтона надо поддержать. Из этого, впрочем, никак не следовало, что она способствовала его назначению на «Сатерленд». Но приятно думать, что она вышла за Лейтона не по любви. Она не должна никого любить! Хорнблауэр припоминал каждое ее слово, каждый обращенный на мужа взгляд. Да, она не походила на счастливую новобрачную. И все же — все же она жена Лейтона, в эту самую минуту она с ним в постели. От этой мысли Хорнблауэра передернуло.

Так не пойдет. Он рассудочно убеждал себя, что на этом пути его ждут лишь муки и безумие, и, ухватившись за первую пришедшую в голову мысль, принялся разбирать заключительную партию в вист. Не прорежь он так неудачно на заход Эллиота, он бы спас роббер. Сыграл он правильно — вероятность была три к двум, — но азартный картежник не стал бы об этом задумываться. Он бы взял свою взятку и в данном случае оказался прав. Но только азартный картежник понадеялся бы, что король окажется бланковым. Хорнблауэр всегда гордился научной выверенностью своей игры. Так-то оно так, но сегодня вечером он расстался с двумя гинеями, а в его теперешнем положении это большая потеря.

Прежде чем «Сатерленд» снимется с якоря, надо купить пяток поросят, две дюжины кур, да и пару барашков, кстати. Без вина тоже не обойтись. В Средиземноморье он купит дешевле, но на первую пору надо иметь на борту хотя бы пять-шесть дюжин. Капитан ни в чем не должен иметь нужды, иначе это может дурно сказаться на дисциплине. Кроме того, путешествие предстоит долгое, надо будет принимать других капитанов — да и адмирала, вероятно. Те будут неприятно удивлены, если он угостит их корабельной провизией, которой обыкновенно довольствуется сам. Список необходимых покупок все удлинялся. Портвейн, херес, мадера. Яблоки и сигары. Не меньше дюжины рубашек. Еще четыре пары шелковых чулок, — судя по всему, предстоит много официальных поездок на берег. Ящичек чая. Перец, корица, гвоздика. Инжир и чернослив. Восковые свечи. Все, что необходимо капитану для поддержания достоинства — и самоуважения. Он не желал выглядеть нищим.

Можно потратить жалованье за следующие три месяца, и все равно не хватит. Марии придется поэкономить эти три месяца, но ей, по счастью, не привыкать к бедности и назойливым кредиторам. Бедная Мария. Если он когда-нибудь станет адмиралом, то вознаградит ее за все лишения. Еще хорошо бы купить книг — не для развлечения, таких у него целый ящик, все старые друзья, включая «Упадок и разрушение Римской империи», — но чтобы подготовиться к предстоящей кампании. Вчерашняя «Морнинг кроникл» сообщила, что вышли «Очерки современной войны в Испании», — очень бы хотелось приобрести этот труд и еще книг шесть. Чем больше он узнает про полуостров, у берегов которого ему предстоит сражаться, про видных представителей народа, который ему предстоит защищать, тем лучше. Но книги стоят недешево, а денег взять неоткуда.

Хорнблауэр перевернулся на другой бок. Фортуна вечно обделяет его призовыми деньгами. За потопленный «Нативидад» Адмиралтейство не выплатило ни пенса. Последний раз нежданное богатство привалило ему несколько лет назад, когда он совсем еще молодым капитаном захватил «Кастилию», и с тех пор ничего — а ведь иные капитаны составили тысячные состояния. Это сводило его с ума, тем более что, если бы не теперешняя нищета, легче было бы набрать матросов на «Сатерленд». Нехватка матросов оставалась самой тягостной из его тревог — нехватка матросов и леди Барбара в объятиях Лейтона. Описав полный круг, мысли двинулись проторенным путем. Он лежал без сна всю долгую, утомительную ночь, пока рассвет не начал проникать сквозь занавеси на окнах. Фантастические домыслы о том, что думает леди Барбара, сменялись прозаическими рассуждениями — как лучше подготовить «Сатерленд» к выходу в море.

V

Капитан Хорнблауэр расхаживал взад и вперед по шканцам, а вокруг кипела работа — в шуме и сутолоке «Сатерленд» снаряжался к отплытию. Сборы затягивались, и он злился, хотя отлично знал причины задержки — их было несколько, и для каждой существовало свое, вполне рациональное объяснение. Две трети людей, которых унтер-офицеры подгоняли сейчас линьками, а боцман Гаррисон — тростью, до вчерашнего дня не то что корабля, моря в глаза не видели. Простейший приказ повергал их в растерянность, приходилось вести их к месту и буквально вкладывать в руки трос. Но даже и тогда проку от них было куда меньше, чем от бывалых моряков, — они еще не приноровились разом налегать всем телом на трос и дальше выбирать ходом. А раз начав тянуть, они уже не останавливались — приказ «стой выбирать» был для них пустым звуком. Не раз и не два они сбивали с ног опытных матросов, когда те замирали по команде. В результате одной из таких накладок бочонок с водой сорвался с нокового горденя и лишь по счастливой случайности не угодил прямиком в стоящий у борта баркас.

Хорнблауэр сам распорядился, чтобы воду загружали в последнюю очередь. От долгого пребывания в бочках она застаивается, в ней заводится зеленая живность — загружать ее надо по возможности позже, даже день-два имеют значение. Двенадцать тонн сухарей задержал по обычной своей бестолковости Провиантский двор — такое впечатление, что тамошние клерки не умеют ни читать, ни считать. Дело осложнялось тем, что одновременно выгружали и перетаскивали к ахтерлюку драгоценные капитанские припасы. Это уже вина Патриотического фонда, задержавшегося с высылкой Хорнблауэру наградной шпаги ценой в сто гиней. Ни один лавочник в порту не поверил бы в долг уходящему в плавание капитану. Шпага пришла только вчера, Хорнблауэр еле-еле успел заложить ее в лавке у Дуддингстона, причем Дуддингстон принял шпагу весьма неохотно и то лишь под клятвенное заверение, что Хорнблауэр выкупит ее при первой возможности.

— Понаписали-то, понаписали, — говорил Дуддингстон, тыча коротким указательным пальцем в витиеватую надпись, которую Патриотический фонд вывел на стальном лезвии ценой немалых издержек.

Практическую ценность представляло лишь золото на ножнах и рукояти да мелкие жемчужины на эфесе. Дуддингстон, будем к нему справедливы, был совершенно прав, заявив, что под такой залог нельзя отпустить товару больше чем на сорок гиней, даже учитывая проценты и твердое обещание выкупить. Однако слово свое он сдержал и припасы прислал на рассвете следующего же дня — еще осложнив Хорнблауэру сборы.

На переходном мостике баталер Вуд топал от ярости ногами.

— Черти бы вас побрали, идиоты косорукие! — орал он. — Вот вы, сударь, в лихтере, уберите свою дурацкую ухмылку и давайте аккуратнее, а то загоню под палубу и отправитесь с нами! Помалу, помалу! Черт! Кто так швыряет ром по семь гиней за бочонок?! Это же вам не чугунная болванка!

Вуд надзирал за погрузкой рома. Бывалые моряки норовили подстроить так, чтобы новички по безалаберности раскололи пару бочонков — тогда удавалось перехватить глоток-другой. Ухмыляющиеся матросы из лихтера не упускали случая подсобить. Судя по раскрасневшимся лицам и неудержимой веселости некоторых моряков, им удалось нализаться даже под недремлющим оком Вуда и морских пехотинцев. Впрочем, Хорнблауэр не собирался вмешиваться. Матросы воруют ром при всяком удобном и неудобном случае, препятствовать им — только попусту ронять свое достоинство; никто еще не преуспел в этой безнадежной борьбе.

С высоты шканцев Хорнблауэр наблюдал занятную сценку на главной палубе. Молодой верзила — судя по бицепсам, рудокоп, — ошалев от изливаемого на него потока брани и непонятных приказов, набросился на Гаррисона с кулаками. Но Гаррисон недаром был боцманом — к своим пятидесяти годам он побывал в сотнях таких переделок, и силы ему было не занимать. Уклонившись от неловкого замаха, он сокрушительным ударом в челюсть сбил корнуольца с ног, потом без церемоний поднял за шиворот и пинками погнал по палубе к простаивающей тали. Корнуолец обалдело ухватился за трос и потянул вместе с остальными. Хорнблауэр одобрительно кивнул.

Корнуолец совершил преступление, караемое, согласно Своду законов военного времени, «смертью либо наказанием более мягким, по усмотрению трибунала», — поднял руку на офицера. Но сейчас не время судить по всей строгости законов военного времени, хоть их и зачитали корнуольцу вчера, когда зачисляли в команду. Джерард на баркасе прочесал Редрут, Кэмборн и Сент-Ив, захватил врасплох и повязал пятьдесят крепких корнуольцев. Понятно, те еще не разобрались в сложной административной машине, частью которой оказались так неожиданно. Случись это через месяц, когда все на корабле проникнутся чудовищностью подобного проступка, пришлось бы созвать трибунал, наказать ослушника кошками или даже повесить, но сейчас Гаррисон сделал самое разумное — двинул его в челюсть и отправил работать дальше. Хорнблауэр возблагодарил Бога, что он капитан, а не боцман. Для него попытка двинуть кого-нибудь в челюсть окончилась бы плачевно.

Он переступил с ноги на ногу и вспомнил, что смертельно устал. Он не спал несколько ночей, дни проводил в бесконечных хлопотах. Мысли о леди Барбаре и Марии, денежные затруднения и нехватка матросов так истощили нервы, что он не смог перепоручить мелкие заботы Джерарду и Бушу, которые бы превосходно со всем справились. Тревога подстегивала его, не давала усидеть на месте. Он постоянно чувствовал себя разбитым, усталым и отупевшим. День за днем он мечтал, как выйдет в море, замкнется в приличествующем капитану одиночестве, оставит позади все сухопутные тревоги, даже леди Барбару.

Последняя встреча основательно выбила его из колеи. Ему хватило ума понять это и попытаться исправить. Он бросил биться над неразрешимым вопросом — она или не она добилась его назначения на «Сатерленд», всячески гнал прочь изматывающую ревность и даже убедил себя, что хочет одного — сбежать от леди Барбары, от утомительно нежной Марии, от всей запутанной жизни на берегу.

Он грезил о море, как потерпевший крушение грезит о глотке воды. Два дня назад сегодняшняя суета перед отплытием представлялась ему венцом желаний. Теперь он сглотнул, внезапно осознав, что это не так. Расставаться с леди Барбарой было, как резать по живому, и — удивительное дело — разлука с Марией тоже печалила. К его возвращению ребенку исполнится год, он будет ходить, возможно — лепетать первые слова. Марии придется вынашивать и рожать без мужа, без его поддержки. Она мужественно отказывалась говорить на эту тему, но он знал, как ей будет его недоставать. Он покидал ее с тяжелым сердцем.

Они прощались в гостиной, заранее решив, что Мария не станет растягивать мучения и провожать его на корабль. Когда она подняла к нему лицо, он увидел, что, несмотря на всю выдержку, губы ее дрожат и глаза увлажнились. Тогда он еще рвался на волю и расстался с ней довольно легко. Теперь все переменилось.

Обругав себя сентиментальным глупцом, Хорнблауэр взглянул на указатель компаса. Без сомнения, ветер отходит. Если он задует с норда или с норд-оста, адмирал захочет скорее выйти в море. Караван, «Калигула» и «Плутон» уже в заливе Каусенд. Коли адмирал решил не ждать отстающих, любое, даже неизбежное, промедление его раздосадует.

— Велите пошевеливаться, мистер Буш, — крикнул Хорнблауэр.

— Есть, сэр, — спокойно отозвался Буш.

Это еще больше взбесило Хорнблауэра. За спокойным ответом он угадывал легкий укор, никому, кроме Буша с Хорнблауэром, не заметный. Буш выкладывается до предела, из матросов выжимает все — и Хорнблауэр это отлично видит. Он просто выплеснул раздражение. Сколько раз он наказывал себе не говорить офицерам ненужных слов — и вот опять. Чтобы это не повторилось, Хорнблауэр пошел в каюту, чего прежде делать не намеревался.

Часовой посторонился, пропуская его с полупалубы в спальную каюту. Она была просторна, так что, помимо двенадцатифунтовой пушки, свободно вмещала койку, письменный стол и рундук. Хорнблауэр прошел через спальню в следующую каюту, тоже просторную — строившие «Сатерленд» голландцы своих капитанов уважали. Она протянулась на всю ширину кормы, сквозь большие кормовые окна проникало солнце. От покрашенных в бежевый цвет переборок было светло и радостно — цветовую гамму удачно дополняли черные махины двенадцатифунтовок. Полвил, лежа на животе, убирал ящики с вином, ему помогали двое матросов. Хорнблауэр сумрачно взглянул на них, осознав, что не сможет пока уединиться на кормовой галерее — его будет видно из каюты.

Он вернулся в спальню, со вздохом повалился на койку, но не улежал — вскочил и пошел к письменному столу. Вытащил хрустящие бумаги, сел, принялся перечитывать:

Прибрежной эскадре в западном Средиземноморье от сэра Перси Гилберта Лейтона, К. Б., контр-адмирала Красного Флага приказы…

Далее следовали обычные указания — ночные сигналы, кодовые сигналы, британские, испанские и португальские; места встречи на случай, если корабли потеряют друг друга из виду; пара строк о тактике боя в случае неприятельского нападения. Флагман будет сопровождать до Лиссабона грузовой конвой в Тахо — там Лейтон, вероятно, получит дальнейшие распоряжения. «Калигула» проводит в Маон транспорты «Гарриет» и «Нэнси». «Сатерленд» отправится с остиндийцами до широты 35 градусов, а затем повернет к Гибралтарскому проливу. Место встречи — у мыса Паламос. Капитанов извещали, что андалузское побережье, за исключением Кадиса и Тарифы, захвачено французами, равно как и побережье Каталонии вплоть до Таррагоны. Капитанам предписывалось, входя в любой испанский порт, принимать предосторожности на случай нахождения там французов. К приказам прилагались инструкции для шкиперов каравана, в них говорилось почти то же самое.

Однако Хорнблауэру бумаги, которые он перебирал, рассказывали длинную и сложную повесть. Они говорили ему, что и сейчас, спустя пять лет после Трафальгара, Англия, владеющая величайшим в истории флотом, напрягает в борьбе последние силы. Корсиканец строит суда почти в каждом европейском порту — в Гамбурге, Антверпене, Бресте, Тулоне, Венеции, Триесте и еще в паре десятков мест. И за каждым из этих портов должны неусыпно следить побитые штормами британские эскадры — все сто двадцать линейных кораблей можно было бы задействовать на одну блокаду. А ведь в каждом заливчике, в каждой рыбачьей бухте вдоль половины европейского побережья укрываются каперы — иногда просто большие гребные лодки, полные вооруженных людей. Они ждут случая выйти в море и захватить беззащитное купеческое судно. Оберегая торговый флот, несут неусыпный дозор британские фрегаты, и всякое королевское судно, куда бы оно ни направлялось, обязательно хоть ненадолго берет под защиту купеческий караван. Чтобы победить в этой войне против всего мира, надо тщательно распределить силы, выверить каждый шаг, особенно сейчас, когда, напрягая все мускулы, Англия переходит в наступление. Ее войска идут маршем по Испании, и три линейных корабля, которые с трудом удалось оторвать от других насущных задач, должны атаковать уязвимый фланг, неосторожно подставленный Бонапартом при наступлении на Пиренейский полуостров. «Сатерленду» назначено стать острием копья, которое поразит деспота, подмявшего под себя весь Европейский континент.

Это все замечательно. Машинально Хорнблауэр заходил из угла в угол — голова опущена, чтобы не задевать палубный бимс, — четыре шага вперед, четыре шага назад между двенадцатифунтовкой и дверью. Ему доверили почетное и ответственное задание, однако у него нет команды. Чтобы ставить паруса, как положено на королевском корабле, с быстротой и сноровкой, определяющей разницу между победой и поражением, требуется двести пятьдесят опытных моряков. А если все опытные моряки будут ставить паруса, кто встанет к пушкам? Чтобы палить с обоих бортов, надо еще четыреста пятьдесят артиллеристов — правда, половина из них могут быть необученные — и почти сто человек, чтобы подносить порох и выполнять другие обязанности по кораблю.

У него сто девяносто обученных моряков с «Лидии» и еще сто девяносто зеленых новобранцев. Пока «Сатерленд» стоял в порту, из старой команды двадцать человек сбежали, бросив невыплаченное жалованье за два года и рискуя получить тысячу ударов кошкой. И это еще немного. У иных капитанов за время столь долгой стоянки дезертировали бы две трети. И тем не менее потеря была ощутимая. Ему нужно еще сто семьдесят матросов — сто семьдесят обученных матросов. Шесть недель, и он бы вымуштровал новичков — за исключением неизбежной доли безнадежных, больных, калек или придурков. Он бы сделал из них сносных моряков и артиллеристов. Но меньше чем через шесть недель, может быть — меньше чем через три, он будет сражаться у берегов Испании. Не исключено, что он завтра же схватится с неприятелем, — ветер становится восточнее, при таком ветре французская эскадра из Бреста запросто обойдет блокаду и не прочь будет поживиться лакомыми остиндийцами. И вот французский корабль первого ранга, не испытывающий недостатка в матросах, сойдется рей к рею с «Сатерлендом» — матросов две трети от нужного числа, и каждый второй страдает морской болезнью…

Хорнблауэр вновь сжал кулаки. Отчаяние душило его. Он будет отвечать за любой провал, его будут презирать и (что столь же невыносимо) жалеть другие капитаны. Он алкал и жаждал пополнения, как проигравшийся картежник — злата, как юноша — возлюбленную. Теперь матросов ждать неоткуда. Отправив Джерарда в Сент-Ив и Редрут, он исчерпал последнюю возможность. Джерард привез пятьдесят человек, и это еще большая удача. С каравана не удастся снять ни одного. Правительственные транспорты в Лиссабон, правительственные грузовые суда в Маон, корабли Ост-Индской компании — все они под защитой закона. Хорнблауэр ощущал себя в клетке.

Он снова шагнул к письменному столу, вынул свой экземпляр вахтенного расписания — над этой бумагой они с Бушем промучились почти целую ночь. Успешное управление кораблем в условиях нехватки людей зависит главным образом от этого документа: знающих людей надо расставить в узловых точках, новичков равномерно распределить вокруг — пусть набираются опыта — но так, чтобы не чинили помех в работе. Фор-марс, грот-марс, бизань-марс, полубак и ют; обязанности каждого человека расписаны, при любом из тысячи возможных маневров, в непогоду и в вёдро, средь бела дня или в ночи он без промедления займет свой пост, в точности зная, что ему делать. Знает он и свое место у пушки под командованием дивизионного офицера.

Хорнблауэр еще раз пробежал глазами вахтенное расписание. Удовлетворительно — пока. То была стабильность карточного домика — на первый взгляд все устойчиво, но малейшее изменение — и он рассыпался. Потери в бою или болезни мгновенно разрушат стройную систему. Хорнблауэр зашвырнул вахтенное расписание в стол; он вспомнил, что и без болезней каждые десять дней на корабле умирает матрос — от несчастных случаев и естественных причин только, не беря в расчет неприятельские действия. К счастью, умирать будут главным образом необстрелянные новички.

Хорнблауэр навострил уши. Сверху доносились хриплые приказания, свист боцманских дудок, дружный топот матросов — втаскивали на борт баркас. Уже некоторое время он слышал странный звук, непохожий на визг шкивов в блоках. Он не сразу понял, что визжат свиньи — его и кают-компании. Их наконец-то поднимали на борт. Слышалось также овечье блеяние и петушиное «кукареку», сопровождаемое взрывами хохота. Он петуха не покупал, только кур, — значит, это чей-то еще, кают-компанейский или мичманов.

Кто-то заколотил в дверь, Хорнблауэр схватил бумаги и плюхнулся на стул — не дай бог увидят, что он с волнением ожидает отплытия.

— Войдите, — рявкнул он.

В дверь просунулось перепуганное личико — то был Лонгли, племянник Джерарда, он впервые выходил в море.

— Мистер Буш говорит, только что кончили загружать припасы, сэр, — выговорил он тонким голосом.

Хорнблауэр, силясь не улыбнуться, с ледяным безразличием созерцал перепуганного мальчугана.

— Очень хорошо, — проворчал он и уткнулся в бумаги.

— Да, сэр, — после секундного колебания сказал мальчик, закрывая дверь.

— Мистер Лонгли! — взревел Хорнблауэр.

Детское лицо, еще более напуганное, снова возникло в двери.

— Заходите, юноша, — сказал Хорнблауэр сурово. — Заходите и встаньте смирно. Что вы сказали последним?

— Э… сэр… я сказал… мистер Буш…

— Ничего подобного. Что вы сказали последним?

Детское лицо сморщилось от натуги и тут же разгладилось — Лонгли понял, о чем его спрашивают.

— Я сказал «да, сэр», — произнес он фальцетом.

— А что должны были сказать?

— «Есть, сэр».

— Верно, очень хорошо.

— Есть, сэр.

Мальчик сообразителен и не теряет головы от страха. Если он научится управлять матросами, из него выйдет толковый уорент-офицер. Хорнблауэр убрал бумаги и запер ящик, еще несколько раз прошелся по каюте, выдерживая приличную паузу, и наконец поднялся на шканцы.

— Ставьте паруса, как будете готовы, мистер Буш, — сказал он.

— Полегче с горденями, эй вы… вы…

Даже Буш дошел до той кондиции, когда брань не облегчает сердце. Корабль выглядит ужасающе, палубы грязны, команда валится с ног. Хорнблауэр, сцепив руки за спиной, тщательно изображал олимпийскую невозмутимость. По приказу «все наверх паруса ставить» унтер-офицеры погнали по местам отупевших от усталости матросов. Сэвидж, старший мичман, возмужавший у Хорнблауэра на глазах, криками подгонял готовую команду к фалам грот-марселя. Сэвидж был бледен, глаза его налились кровью — ночной кутеж в каком-то плимутском притоне не прошел ему даром. Крича, он прикладывал руку к затылку — шум явно его терзал. Хорнблауэр улыбнулся — несколько дней в море выветрят из юноши всякие следы попойки.

— Ютовый старшина! — хрипло орал Сэвидж. — Почему ютовая команда еще не на корме?! Живее, ребята, живее! Разобрать фалы грот-марселя! Эй, старшина судовой полиции! Пошлите на корму бездельников! Эй, оглохли, что ли?!

Рядом с Хорнблауэром по бизань-вантам побежал, увлекая за собой матросов, боцманмат. Юный Лонгли на секунду замер, провожая его взглядом, потом скорчил решительную мину, прыгнул на выбленки и полез вверх. Хорнблауэр подметил быструю смену чувств — сперва Лонгли испугался высоты, потом мужественно решил, что влезет везде, куда отваживаются влезть другие. Из этого мальчика будет толк.

Буш глядел на часы и с досадой жаловался штурману:

— Девять минут уже! Только поглядите на них. Пехотинцы и те больше похожи на моряков!

Морские пехотинцы дальше на корме тянули крюйс-фалы, выстукивая по палубе башмаками. Они работали, как солдаты, с солдатской выправкой, словно на учениях. Моряков это всегда забавляло, но не приходится отрицать, что сейчас от пехотинцев действительно больше проку.

Матросы перебежали от фалов к брасам. Рев Гаррисона известил, что якорь поднят. Хорнблауэр последний раз взглянул на флюгер — ветер сильно отошел к востоку. Обогнуть мыс Девил будет нелегко. Круто обрасопив паруса, «Сатерленд» повернулся и начал медленно набирать скорость. С лодок заголосили, заплескали платками женщины — жены, которых Хорнблауэр отправил на берег двадцать четыре часа назад, провожали своих мужей. На корме ближней лодки женщина без стеснения рыдала, рот ее был открыт, по щекам ручьями катились слезы. Очень может быть, она никогда больше не увидит своего благоверного.

— По сторонам не глазеть! — рявкнул Гаррисон, приметив, что кто-то из матросов замахал на прощание. Никому не дозволено отвлекаться.

Палуба под Хорнблауэром пошла вниз — это Буш положил корабль в самый крутой бейдевинд: впереди мыс Девил, как поведет себя «Сатерленд», неизвестно, значит надо держаться как можно дальше на ветре. Стоило кораблю накрениться, и на Хорнблауэра волной нахлынули воспоминания. Лишь когда судно поднимет паруса, закачается под ногами палуба, зазвучит в ушах перестук блоков и пение такелажа — лишь тогда оживает в памяти тысяча и одна мелкая подробность морской жизни. Хорнблауэр тяжело сглотнул от волнения.

Они прошли совсем близко к мысу, на котором располагалась верфь. Рабочие побросали дела и принялись глазеть, но «ура!» не крикнул ни один. За семнадцать военных лет они насмотрелись на военные корабли, и «Сатерленд» не вызывал у них воодушевления. Сейчас на палубе оркестр должен бы играть «Рази, британец, метко» или «Бодрее, ребята, ко славе наш путь», но на музыкантов у Хорнблауэра не было денег, а звать горниста из морских пехотинцев и корабельного трубача, чтобы те устроили жалкий шум, он не собирался. Впереди открывался Стоунхауз-пул, за ним виднелись плимутские кровли. Где-то там Мария. Быть может, она видит обрасопленные круто к ветру белые паруса. Может быть, леди Барбара смотрит сейчас на «Сатерленд». Хорнблауэр вновь сглотнул. Порыв ветра со Стоунхауз-пула ударил кораблю почти в лоб. Корабль заартачился, но рулевой дал ему увалиться под ветер. Хорнблауэр взглянул направо. Они проходили до опасного близко к берегу — он не ошибся, «Сатерленд» действительно сильно дрейфует. Хорнблауэр наблюдал за ветром и за огибающим мыс отливом, поглядывал на мыс Девил за правой скулой. Как бы не пришлось поворачивать оверштаг и лавировать от мыса. Буш уже открыл рот, чтобы скомандовать к повороту, когда Хорнблауэр понял, что мыс они пройдут.

— Пусть держит так, мистер Буш, — сказал он.

Тихий приказ означал, что капитан берет руководство на себя, и Буш прикусил язык.

Они прошли в каких-то пятидесяти ярдах от буя, вода пенилась с подветренного борта, корабль сильно кренился. Хорнблауэр вмешался не для того, чтобы доказать свое превосходство в судовождении. Скорее он не мог видеть, как что-то делается не безупречно. Он лучше своего первого лейтенанта умеет хладнокровно просчитывать шансы — потому и в вист играет лучше. Впрочем, Хорнблауэр не анализировал сейчас своих побуждений и едва ли осознавал, что такие побуждения были, — он никогда не думал о себе как о выдающемся навигаторе.

Теперь они держали прямо на мыс Девил. Хорнблауэр уже некоторое время не спускал с него глаз.

— Руль на левый борт, — приказал он. — И поставьте марсели, мистер Буш.

С ветром на траверзе они вышли в пролив, слева от них были зазубренные вершины Стэддона, справа — Эджкумский холм. Они приближались к открытому морю, ветер свежел, такелаж пел пронзительнее, «Сатерленд» заметней качался на пробегавших под днищем волнах. Слышно стало поскрипывание деревянного корпуса — на палубе различимое, внизу громкое и, наконец, настолько привычное, что ухо переставало его замечать.

— Черт бы побрал это мужичье! — простонал Буш, наблюдая за постановкой брамселей.

Миновали остров Дрейка с наветренной стороны. «Сатерленд» повернулся к нему кормой и с ветром на левой раковине двинулся к проливу. Брамсели еще не поставили, как уже поравнялись со следующим мысом и оказались перед заливом Каусенд. Вот и конвой — шесть остиндийцев с крашеными орудийными портами, ни дать ни взять военные корабли, каждый под флагом Досточтимой компании, а один и вовсе под брейд-вымпелом, что твой коммодор, два флотских транспорта и еще четыре грузовых судна, направляющихся в Лиссабон. Немного мористее покачивались на якорях трехпалубники — «Плутон» и «Калигула».

— Флагман сигналит, сэр, — сказал Буш, не отрывая от глаза подзорную трубу. — Вы должны были доложить об этом минуту назад, мистер Винсент.

Они видели «Плутон» не больше тридцати секунд, но первый адмиральский сигнал действительно нужно было заметить быстрее.

— Позывные «Сатерленда», сэр, — прочел несчастный мичман в подзорную трубу. — «Отрицательный. Номер семь». Номер семь означает «встать на якорь», сэр.

— Подтвердите, — рявкнул Хорнблауэр. — Уберите брамсели и обстените грот-марсель, мистер Буш.

В подзорную трубу он видел, как суетятся на вантах дальних кораблей матросы. Через пять минут над «Плутоном» и «Калигулой» распустились паруса.

— В Hope снаряжались, чтобы им лопнуть, — проворчал Буш.

В Hope, воротах крупнейшего морского порта, капитан имел наилучшую возможность пополнить команду первоклассными моряками — их снимали с купеческих судов, оставляя тем человек пять-шесть, только чтобы провести корабль вверх по реке. К тому же Болтон и Эллиот успели потренировать команду в пути. Они уже выходили из залива. По фалам флагмана бежали флажки.

— Каравану, сэр, — докладывал Винсент. — «Поторапливаться. Поднять якорь. Поднять все паруса соответственно погоде», сэр. Господи, пушка.

Сердитый раскат и облако дыма возвестили, что адмирал решительно требует внимания к своим сигналам. Остиндийцы с их большой, по-военному вымуштрованной командой уже подняли якоря и расправили паруса. Транспорты, естественно, запаздывали. Казалось, остальным придется постоянно наполнять ветром и класть на стеньгу паруса, но вот и последний транспорт выполз наконец из залива.

— Флагман опять сигналит, сэр, — сказал Винсент, читая флажки и справляясь с сигнальной книгой. — «Занять предписанную ранее позицию».

То есть на ветре от каравана, а поскольку ветер с кормы, значит в арьергарде. Отсюда военные корабли всегда смогут броситься на выручку каравану. Хорнблауэр чувствовал на щеке посвежевший ветер. На флагмане уже подняли брамсели, теперь поднимали бом-брамсели. Придется делать то же самое, хотя ветер крепчает и бом-брамсели скоро придется убирать. Еще до заката будут брать рифы на марселях. Хорнблауэр отдал Бушу приказ. Гаррисон заорал: «Все наверх паруса ставить!» Новички ежились, и неудивительно — грот-бом-брам-рей «Сатерленда» располагался на высоте сто девяносто футов над палубой, да еще и описывал головокружительные петли, поскольку корабль уже закачался на ла-маншских валах.

Хорнблауэр отвернулся и стал глядеть на флагман — невыносимо было видеть, как унтер-офицеры линьками загоняют перепуганных новичков на ванты. Он знал, что так должно быть. Флот не признаёт — не может признавать — слов «не могу» и «боюсь». Исключений не будет, и сейчас самое время вбить в сознание подневольных людей, что приказы исполняются неукоснительно. Попробуй начать с поблажек, и ничего другого от тебя ждать не будут, а на службе, где каждый в любую минуту должен быть готов добровольно пойти на смерть, послабления можно делать лишь опытной команде, способной их по достоинству оценить. И все же Хорнблауэр почти физически ощущал тошнотворный страх человека, который никогда не залезал выше стога и которого гонят на мачту линейного корабля. Жестокая, беспощадная служба.

— Мир раньше подпишут, — проворчал Буш, обращаясь к штурману Кристелу, — чем мы сделаем матросов из этих навозных жуков.

Большинство упомянутых навозных жуков еще три дня назад мирно обитали в своих лачугах и ни сном ни духом не помышляли о море. А теперь их мотает между свинцовым небом и свинцовым морем, в ушах свистит неистовой силы ветер, над головами грозно высятся мачты, под ногами скрипит древесина кренящегося корабля.

Они были уже далеко в море, с палубы виднелся Эддистоун, и под давлением прибавленных парусов «Сатерленд» качался все сильнее. Встретив скулой первую большую волну, он приподнял нос, винтообразным движением накренился на бок, пока та проходила под днищем, и головокружительно нырнул вперед, когда она прокатилась под кормой. На шкафуте завыли.

— Не на палубу, черт вас раздери! — в ярости заорал Гаррисон.

Неподготовленных людей укачивает особенно быстро. Хорнблауэр видел, как несколько бледных созданий, пошатываясь и оступаясь, кинулись к подветренному фальшборту. Двое резко сели на палубу и обхватили руками голову. Корабль опять вошел в штопор, взмыл на волне и тут же ухнул вниз; душераздирающий вопль на шкафуте повторился. Казалось, это не кончится никогда. Хорнблауэр зачарованно наблюдал, как одного несчастного придурка выворачивает в шпигат. От этого зрелища в желудке потяжелело, он судорожно сглотнул. На лбу, несмотря на холод, проступил пот.

Его тоже укачает, причем в самом скором времени. Хорнблауэр хотел укрыться от всех, проблеваться в одиночестве, вдали от посторонних глаз. Он взял себя в руки, чтобы заговорить с обычным ледяным безразличием, но вместо этого получился какой-то неуместный задор.

— Продолжайте, мистер Буш. Если я понадоблюсь, позовите.

За долгую стоянку в порту он разучился ходить по качающейся палубе — его мотало из стороны в сторону; спускаясь по трапу, он обеими руками цеплялся за поручни. Наконец он благополучно добрался до полупалубы и ввалился в каюту, запнувшись о комингс. Полвил накрывал к обеду.

— Убирайся! — рявкнул Хорнблауэр. — Вон!

Полвил исчез, Хорнблауэр вывалился на кормовую галерею, уцепился за поручень и свесился головой к пенистой кильватерной струе. Он ненавидел морскую болезнь не только за причиняемые ею страдания, но и за крайнюю унизительность. Тщетно уговаривал он себя, что и Нельсон подобным же образом мучился в начале каждого плавания, тщетно напоминал, что всегда выходит в море до предела вымотанным и морально, и физически, потому и становится жертвой морской болезни. Все это было так, однако ничуть не утешало. Он со стоном перегнулся через поручень. Ветер хлестал его.

Теперь, когда задул норд-ост, Хорнблауэр дрожал от холода: толстый бушлат остался в спальной каюте, идти за ним не было сил. Полвила звать не хотелось. Вот оно, с горькой иронией думал Хорнблауэр, блаженное уединение, к которому он стремился от сложностей сухопутной жизни. Внизу стонали в цапфах рулевые крюки, под кормовым подзором пузырилась, словно в бродильном чане, белая пена. Барометр падал со вчерашнего дня, дело явно шло к штормовому норд-осту. Будущее не сулило никакого просвета, и Хорнблауэру казалось: сейчас он отдал бы все на свете за тихую гладь устья реки Теймар.

Небось офицеров его никогда не укачивает, а если укачивает, то просто рвет, и они не испытывают таких душераздирающих страданий. На баке мучаются морской болезнью двести человек новичков, их неумолимо подгоняют безжалостные офицеры. Лучше, чтобы тебя заставляли трудиться, невзирая на морскую болезнь, лишь бы, как в данном случае, это происходило без ущерба для дисциплины. Хорнблауэр был абсолютно уверен, что никто на борту не испытывает и половины его мучений. Он опять перегнулся через борт, стеная и чертыхаясь. Опыт говорил, что через три дня будет в отличной форме, но сейчас эти три дня представлялись вечностью. А древесина скрипела, руль стонал, ветер свистел, все сливалось в адском грохоте, и Хорнблауэр, дрожа, цеплялся за поручни.

VI

Когда прошел первый приступ дурноты, Хорнблауэр заметил, что ветер несомненно крепчает. Он был порывистый, с дождевыми шквалами, и капли молотили по кормовой галерее. Хорнблауэр внезапно встревожился — что случится, если налетит шквал посильнее, а необученная команда не успеет убрать паруса? Мысль, что он может на глазах у всего каравана постыдно лишиться мачты, пересилила даже морскую болезнь. Машинально он прошел в каюту, надел бушлат и выбежал на палубу. Буша уже сменил Джерард.

— Флагман убавляет паруса, сэр, — сообщил он, козыряя.

— Очень хорошо. Уберите бом-брамсели, — приказал Хорнблауэр, оглядывая горизонт в подзорную трубу.

Караван вел себя, как всякий караван, — растянулся по ветру, словно шкиперы только и мечтают сделаться добычей каперов. Индийцы держались более или менее организованной кучкой в миле под ветром, но шесть других кораблей вырвались далеко вперед — видны были только их паруса.

— Флагман сигналит конвою, сэр, — сказал Джерард.

Хорнблауэр чуть было не ответил: «Этого я и ожидал», но вовремя сдержался и ограничился односложным «да». По фалам «Плутона» побежала новая вереница флажков.

— Позывные «Калигулы», — читал сигнальный мичман. — «Прибавить парусов. Занять позицию впереди конвоя».

Значит, Болтона посылают вперед, призвать к порядку ослушников. «Калигула» вновь поставил бом-брамсели и понесся по сердитому морю вдогонку непокорным транспортным судам. Болтону придется подойти на расстояние окрика, а возможно, и выпалить разок из пушки; шкиперы торговых судов, если и умеют читать флажки, предпочитают их не замечать. Индийцы тоже убрали бом-брамсели — они имели удобное обыкновение убавлять на ночь паруса. Счастливо обладая монополией на торговлю с Востоком, они могли не торопиться и, оберегая покой изнеженных пассажиров, не тревожили их ночными свистками и топотом. Но внешне это выглядело так, будто они замышляют еще дальше отстать от «Калигулы», «Плутона» и транспортов. Любопытствуя, как поведет себя адмирал, Хорнблауэр направил подзорную трубу на «Плутон».

Разумеется, тот разразился очередной вереницей флажков, адресованных непокорным индийцам.

— Бьюсь об заклад, он жалеет, что не может отдать их под трибунал, — со смешком сказал один мичман другому.

— По пять тысяч фунтов за рейс получают их капитаны, — был ответ. — Что им адмирал? Господи, кто по своей воле предпочел бы флот?

Приближалась ночь, ветер крепчал, и по всему выходило, что караван разбредется в самом начале плавания. Хорнблауэру подумалось, что адмирал проявил себя не лучшим образом. Нельзя было отпускать транспорты вперед, флот не принимает оправданий, и посему сэр Перси Лейтон виноват. Интересно, как бы он сам поступил на его месте? Ответа Хорнблауэр так и не придумал, ограничившись признанием глубокой истины, что дисциплина не определяется правом отдать под трибунал. Он не считал, что сам справился бы лучше.

— Вымпел «Сатерленда», — прервал его мысли сигнальный мичман. — «Занять… ночную… позицию»

— Подтвердите, — сказал Хорнблауэр.

Исполнить это было несложно. Ночью «Сатерленду» полагалось находиться в четверти мили на ветре от каравана. Сейчас он как раз двигался к позиции позади индийцев. «Плутон», следуя в кильватере «Калигулы», обогнал их, — видимо, адмирал решил использовать свой корабль как связующее звено между двумя половинками разорванного конвоя. Быстро темнело, ветер по-прежнему крепчал.

Хорнблауэр попробовал пройтись по качающейся палубе, чтобы хоть немного согреться и унять озноб; пока он стоял без движения, опять напомнил о себе желудок. Он вцепился в поручень, превозмогая дурноту. Меньше всего ему хотелось, чтобы его стошнило перед ироничным красавцем Джерардом. Голова кружилась от усталости и морской болезни. Он подумал, что если ляжет, то, наверно, уснет и во сне позабудет свои мучения. Теплая и уютная койка манила все сильнее. Однако он через силу оставался на палубе, пока в быстро сгущающемся сумраке не убедился, что корабль занял предписанную позицию. Тогда он повернулся к Джерарду.

— Уберите брамсели, мистер Джерард.

Он взял сигнальную доску, и, стараясь не думать про мятежный желудок, тщательно вывел подробнейшие указания для вахтенного, все, какие только мог измыслить. Они сводились к тому, чтобы держаться на ветре от каравана и не терять его из виду.

— Вот приказы, мистер Джерард. — На последнем слове голос дрогнул, и ответного «есть, сэр» он, сбегая по трапу, уже не слышал.

Желудок был пуст, поэтому рвало особенно мучительно. Когда Хорнблауэр, пошатываясь, вернулся в каюту, туда сунулся было Полвил. Хорнблауэр обругал его страшными словами и велел убираться вон, затем повалился на койку и пролежал пластом минут двадцать, прежде чем с усилием встал, стянул бушлат, сюртук и в рубашке, жилете и штанах со стоном забрался под одеяло. «Сатерленд» несся на фордевинд, немилосердно качаясь, древесина стенала и жаловалась на разные голоса. Хорнблауэр сжимался всякий раз, как корабль взлетал на волне и койка, на которой он лежал, взмывала футов на двадцать вверх, чтобы тут же устремиться вниз. Однако, поскольку он не мог мыслить последовательно, изнеможение все-таки взяло верх. Он так устал, что заснул мгновенно, невзирая на качку, шум и дурноту.

Спал он так глубоко, что, проснувшись, сперва не понял, где находится. Первым делом он ощутил знакомую и в то же время неожиданную качку. Сквозь распахнутую дверь из кормовой галереи проникал серый полусвет. Хорнблауэр, моргая, огляделся. Одновременно он вспомнил, где находится, и ощутил позыв к рвоте. Он осторожно встал, шатаясь прошел через каюту к поручням галереи и под пронизывающим ветром стал страдальчески вглядываться в серое, освещенное первыми рассветными лучами море. Не видно было ни паруса; он так испугался, что сразу пришел в себя. Натянув сюртук и бушлат, вышел на шканцы.

Джерард все еще был здесь, значит не кончилась его вахта. Хорнблауэр угрюмо кивнул на приветствия Джерарда и стал глядеть вперед, на испещренное белыми барашками серое море. В такелаже свистел ветер, крепкий, не настолько, впрочем, чтобы брать рифы на марселях. Он дул прямо с кормы, в спину стоящему у резного поручня Хорнблауэру. Впереди неровным строем двигались четыре индийца, потом Хорнблауэр различил пятый и шестой больше чем в миле по курсу. Ни флагмана, ни грузовых судов, ни «Калигулы» — ничего видно не было. Хорнблауэр поднял рупор.

— Эй, на мачте! Флагман видите?

— Нет, сэр. Ничего не видать, сэр, окромя индийцев, сэр.

«Вот оно как», — подумал Хорнблауэр, вешая рупор на место. Многообещающее начало кампании. Судя по курсовой доске, «Сатерленд» всю ночь строго держался выбранного направления, в вахтенном журнале была отмечена скорость то восемь, то девять узлов. Погода ясная, скоро они увидят Уэссан — Хорнблауэр сделал все, что от него требовалось. Индийцы в пределах видимости, он идет одним с ними курсом, паруса соответствуют погоде. Он был бы больше в этом уверен, если бы не тошнотворная тяжесть в желудке, а так вызванная морской болезнью хандра нагоняла дурные предчувствия. Если начальству потребуется козел отпущения, выберут его. Он прикинул силу ветра и решил, что неразумно прибавлять парусов и догонять остальной караван. Мысль, что нет способа оградить себя от будущих нареканий, успокоила. Он даже приободрился. Жизнь в море научила его философски принимать неизбежное.

Пробило восемь склянок, позвали подвахтенных. Буш вышел сменить Джерарда на шканцах. Хорнблауэр почувствовал на себе пристальный взгляд первого лейтенанта и сделал суровое лицо. Он взял себе за правило не говорить без необходимости и так был этим правилом доволен, что намеревался следовать ему и впредь. Вот и теперь он с удовольствием не обращал внимания на Буша, который нет-нет да и поглядывал на него озабоченно, словно пес на хозяина, готовый в любую минуту откликнуться. Тут Хорнблауэру пришло в голову, что выглядит он довольно жалко: взъерошенный, небритый и, вероятно, зеленый от морской болезни. В расстроенных чувствах он зашагал вниз.

В каюте он сел и закрыл лицо руками. Мебель раскачивалась в такт скрипению переборок. Пока он не смотрел на качающиеся предметы, его по крайней мере не выворачивало. После Уэссана можно будет лечь и закрыть глаза. Тут вошел Полвил, балансируя подносом, как заправский жонглер.

— Завтрак, сэр, — объявил Полвил и продолжил словоохотливо: — Не знал, что вы встали, сэр, пока левая вахта не сообщила мне по пути вниз. Кофе, сэр. Мягкий хлеб, сэр. На камбузе горит огонь, если пожелаете, сэр, я в два счета поджарю ломтики.

Хорнблауэр с внезапным подозрением взглянул на слугу. Полвил не предложил ему ничего, кроме хлеба, — ни отбивной, ни ветчины — ничего из тех вкусных и дорогих вещей, на которые капитан так безрассудно раскошелился. А ведь Полвилу известно, что он со вчерашнего дня ничего не ел, и Полвил имеет обыкновение пичкать его даже чрезмерно. С чего бы это Полвил вдруг предлагает ему французский завтрак? Под взглядом Хорнблауэра обычно невозмутимый Полвил потупился — это подтверждало подозрение. Для Полвила не тайна, что его капитана укачивает.

— Поставьте на стол, — буркнул Хорнблауэр, не в силах сказать что-либо еще.

Полвил поставил поднос, но не уходил.

— Когда вы мне понадобитесь, я позову, — сказал Хорнблауэр сурово.

Сжав руками виски, он попробовал припомнить вчерашний день. Не только Полвил, но и Буш с Джерардом — а значит, и вся команда — знают о его слабости. Стоило задуматься, и он припомнил кое-какие мелочи, утвердившие его в этой догадке. Сперва он просто расстроился, даже застонал. Потом разозлился. Наконец верх взяло чувство юмора, и Хорнблауэр улыбнулся. Тут ноздрей достиг приятный аромат кофе. Он потянул носом: запах пробуждал одновременно голод и отвращение. Победил голод. Хорнблауэр налил и отхлебнул кофе, тщательно избегая останавливаться взглядом на качающихся предметах. Почувствовав в желудке блаженную теплоту, он машинально откусил хлеб и, только очистив поднос, засомневался, стоило ли это делать. Однако удача ему сопутствовала: не успела накатить новая волна дурноты, как в дверь постучал мичман и сообщил, что видно землю. Начав действовать, Хорнблауэр позабыл о морской болезни.

С палубы Уэссан был еще не виден, только с мачты, а лезть по вантам Хорнблауэр не собирался. Ветер свистел, перебирая натянутые тросы у него над головой. Он глядел на серое море, туда, где лежала за горизонтом Франция. Из всех приметных морских ориентиров остров Уэссан, быть может, чаще других фигурировал в английской морской истории: Дрейк и Блейк, Шовелл и Рук, Хоук и Боскауэн, Родни, Джервис и Нельсон — каждый в свое время глядел отсюда на восток, как сейчас Хорнблауэр. Три четверти британского торгового флота огибали Уэссан на пути в дальние края и возвращались домой. Лейтенантом под началом Пелью Хорнблауэр мотался на «Неустанном» в виду Уэссана во время блокады Бреста. В этих самых водах «Неустанный» и «Амазонка» загнали «Друа-де-л’ом» в полосу прибоя, отправив на тот свет тысячу французских моряков. Подробности этого яростного сражения тринадцатилетней давности он помнил так же отчетливо, как бой с «Нативидадом» всего шесть месяцев назад, — признак надвигающейся старости.

Хорнблауэр стряхнул накатившую на него задумчивость и занялся делами: проложил курс на Финистерре и заставил индийцев ему следовать — первое оказалось значительно проще второго. Целый час пришлось сигналить и даже палить из пушки, прежде чем ведомые удовлетворительно повторили сигналы, Хорнблауэру казалось, что шкиперы нарочно не понимают сигналов, перевирают или оставляют без внимания. «Лорд Морнингтон» десять минут держал сигнал приспущенным, словно нарочно, чтобы его было не прочесть. Только когда «Сатерленд» приблизился почти на расстояние окрика, а Хорнблауэр дошел до точки кипения, сигнальный фал наконец распутали и подняли флажки правильно.

Видя это, Буш язвительно хохотнул и заметил, что индийцы еще бестолковей военного корабля в начале плавания, но Хорнблауэр сердито затопал прочь, оставив Буша таращиться ему вслед. Нелепое происшествие разозлило Хорнблауэра: он боялся, что сам выглядит нелепо. Зато он на время позабыл про морскую болезнь и, только простояв некоторое время в одиночестве у правого борта — Буш тем временем отдавал приказы, по которым «Сатерленд» вернулся к позиции на ветре от каравана, — и успокоившись, вновь ощутил тревожные симптомы. Он уже шел вниз, когда внезапный крик Буша вернул его на шканцы.

— «Уолмерский замок» привелся к ветру, сэр!

Хорнблауэр поднял подзорную трубу и направил ее за левый борт. «Уолмерский замок» — передовой корабль каравана — был от «Сатерленда» дальше всего, милях примерно в трех. Ошибиться было невозможно — корабль повернул и теперь несся в наветренную сторону.

— Они сигналят, сэр, — сказал Винсент, — но я не могу прочесть. Может быть, номер двадцать девять, но это «прекратить сражение» — не это же они хотят сказать.

— Эй, на мачте! — заорал Буш. — Что видите на левой скуле?

— Ничего, сэр!

— Тот сигнал спустили, сэр, — продолжил Винсент. — Вот подняли новый. Номер одиннадцать, сэр. «Вижу неприятеля».

— Эй, Сэвидж, — сказал Буш. — Берите подзорную трубу и лезьте на мачту.

Следующий корабль в рассыпанной колонне тоже привелся к ветру. Сэвидж был на середине вант, когда впередсмотрящий закричал:

— Вижу их, сэр. Два люгера на левой скуле.

Люгеры возле Уэссана — французские каперы и никто больше.

Быстрые, маневренные, с большой командой, опытом не уступающей британскому флоту, они пойдут на любую опасность, лишь бы захватить богатенького остиндийца. Такая добыча озолотит их капитанов. Буш, Винсент и все остальные на палубе взглянули на Хорнблауэра. Если он потеряет хоть один из доверенных его заботам кораблей, то безнадежно уронит себя в глазах Адмиралтейства.

— Свистать всех наверх, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. Взволнованный приближением боя, он позабыл о драматической стороне дела и не рисовался перед подчиненными; впрочем, занятый расчетами, он и так не обнаружил волнения.

Все остиндийцы несут пушки — у «Лорда Морнингтона» так по восемнадцать орудийных портов в каждом борту, — и на большом расстоянии они от капера отобьются. Поэтому люгеры постараются взять их на абордаж — ни абордажные сетки, ни команда торгового судна не остановят снедаемых алчностью французов. Люгеры будут маневрировать, чтобы отрезать кого-то из индийцев от «Сатерленда», — пока тот будет лавировать против ветра, французы захватят судно и уведут из-под самого его носа. До этого доводить нельзя, однако индийцы тихоходны, команда «Сатерленда» не обучена, а французы маневрируют с быстротой молнии — к тому же их двое, отбиваться придется сразу от обоих.

Теперь и с палубы можно было различить над самым горизонтом темные прямоугольники обрасопленных круто к ветру парусов. Они приближались, исполненные угрозы, и Хорнблауэр уже различал не одни призрачные силуэты на фоне ясного неба. Люгеры были малы, не больше чем на двадцать пушек каждый, да и то девятифунтовок — подойди они близко к «Сатерленду», тот потопил бы их двумя бортовыми залпами. Но они быстроходны — над горизонтом как раз показались их корпуса, и Хорнблауэр различал белую воду под водорезами. Люгеры шли по меньшей мере на румб круче к ветру, чем возможно для «Сатерленда». На каждом человек полтораста, если не больше: каперам не приходится заботиться об удобствах для команды, достаточно выскользнуть из порта, захватить приз и скрыться обратно.

— Мы подготовим корабль к бою? — осмелился спросить Буш.

— Нет, — буркнул Хорнблауэр. — Поставьте людей на боевые посты и погасите огонь.

Серьезного сражения не предвидится — нет необходимости снимать переборки, подвергать опасности свое имущество и живность. Однако шальное девятифунтовое ядро, угодившее в камбузный огонь, может поджечь весь корабль. Под приглушенные угрозы и брань унтер-офицеров матросы двинулись к своим постам. Иных пришлось вести или подталкивать — кое-кто все еще путал правый и левый борт.

— Пожалуйста, зарядите и выдвиньте пушки, мистер Буш.

Больше половины матросов никогда не видели стреляющей пушки. Сейчас они впервые услышат сумасшедшую музыку грохочущих по доскам орудийных катков. У Хорнблауэра при этом звуке перехватило дыхание — столько пробудилось воспоминаний. Он пристально наблюдал за каперами, но тех выдвинутые пушки явно не напугали. Люгеры шли прежним курсом, в бейдевинд, наперехват конвою. Впрочем, опасность, как никакие приказы, согнала торговцев вместе. Только страх мог заставить шкиперов сбиться в такую тесную кучу. По бортам натягивали абордажные сетки, выдвигали пушки. Слабая защита, но сейчас главное, что они вообще готовы защищаться.

Громыхнул выстрел, у борта первого капера показался клуб дыма; куда угодило ядро, Хорнблауэр не видел. Тут на грот-мачтах обоих люгеров взмыли трехцветные флаги; в ответ на такой наглый вызов Хорнблауэр приказал поднять на флагштоке «Сатерленда» красный военно-морской флаг. В следующую секунду люгеры поравнялись с «Уолмерским замком», самым дальним из кораблей. Они явно намеревались подойти еще ближе.

— Поставьте брамсели, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Право руля. Одерживай. Так держать.

«Уолмерский замок» в страхе метнулся вбок и едва не налетел на соседа справа — тот еле-еле успел положить руль на борт. В следующее мгновение «Сатерленд» оказался рядом. Люгеры отпрянули, уворачиваясь от грозного бортового залпа, первая неуклюжая атака была отбита.

— Обстенить грот-марсель! — проревел Хорнблауэр.

Крайне важно сохранить выгодную позицию на ветре от индийцев — отсюда «Сатерленд» мгновенно устремится туда, где возникнет угроза. Конвой медленно продвигался вперед, люгеры держались впереди. Хорнблауэр не сводил подзорной трубы с маленьких суденышек, по многолетней привычке удерживая их в поле зрения, как ни кренилась палуба под ногами. Они со слаженностью часового механизма повернули и понеслись к «Лорду Морнингтону» на правом фланге, как гончие, преследующие оленя, чтобы вцепиться ему в глотку. «Лорд Морнингтон» уклонился от курса, «Сатерленд» понесся к нему, люгеры молниеносно повернули оверштаг и вновь двинулись к «Уолмерскому замку».

— Руль круто направо, — отрывисто бросил Хорнблауэр.

К его облегчению «Уолмерский замок» сумел обстенить марсель, и «Сатерленд» поспел вовремя. Он срезал «Уолмерскому замку» корму, и Хорнблауэр увидел усатого шкипера за штурвалом и полдюжины туземных матросов, в панике носящихся по палубе. Люгеры умчались прочь, вновь увернувшись от пушек «Сатерленда». Вокруг одного из торговых судов клубился дым: очевидно, оно выпустило в никуда целый бортовой залп.

— Зря порох тратят, — подсказал Буш, но Хорнблауэр, занятый расчетами, не ответил.

— Пока им хватит ума держаться кучей… — начал Кристел.

Это было очень важно, — если караван рассеется, по частям его Хорнблауэру не защитить. Ни славы, ни чести не сулило ему состязание между линейным кораблем и двумя маленькими каперами, — если Хорнблауэр их отобьет, никто про это не вспомнит, если же потеряет хоть одно из вверенных ему судов, грянет всеобщее негодование. Он думал было просигналить подопечным, чтобы держались вместе, но тут же отказался от этой мысли. Сигналы только собьют их с толку, да еще половина неправильно прочтет флажки. Лучше положиться на их природный инстинкт самосохранения.

Каперы вновь привелись к ветру и двинулись в бейдевинд прямо за кормой у «Сатерленда». По одному их виду, по узким черным корпусам и круто наклоненным мачтам Хорнблауэр угадывал, что они замыслили новый маневр. Он не сводил с них напряженных глаз. Передовой люгер повернул направо, второй — налево. Они разошлись и теперь оба неслись в бакштаг, накренясь под резким ветром, словно олицетворение зловещей целесообразности, и вода пенилась под их носами. Оторвавшись от «Сатерленда», они атакуют караван с противоположных флангов. Едва успев отогнать одного, он должен будет возвращаться и отгонять другого.

На секунду Хорнблауэр подумал, не привести ли ему весь караван к ветру, но только на секунду. В попытке выполнить такой маневр торговые суда либо рассеются, либо покалечат друг друга и в любом случае станут легкой добычей неприятеля. Остается разбираться с каперами по очереди. Это, скорее всего, безнадежно, но, отбросив единственно возможный план, ничего не выиграешь. Хорнблауэр решил играть до последнего.

Он выпустил из рук подзорную трубу и, цепляясь за бизань-ванты, вспрыгнул на поручень. Сосредоточенно вгляделся в своих врагов, поворачиваясь то к одному, то к другому, прикидывая их скорость, просчитывая курс. Лицо застыло от напряжения. Правый люгер был чуть ближе к каравану — он и нападет первым. Если сперва разделаться с ним, останется минута, чтобы вернуться и атаковать второй. Еще взгляд на противника — и Хорнблауэр утвердился в принятом решении. Теперь он готов был поставить на него свою репутацию, о которой, впрочем, от волнения позабыл и думать.

— Два румба вправо! — крикнул он.

— Два румба вправо! — откликнулся рулевой.

«Сатерленд» двинулся из кильватера каравана наперерез первому люгеру. Тот, в свою очередь, метнулся вбок, чтобы не угодить под сокрушительный бортовой залп, и теперь быстро удалялся. Более ходкий, он обгонял и караван, и эскорт. «Сатерленд», стараясь держаться между капером и торговыми судами, увлекался все дальше и дальше от второго люгера. Это Хорнблауэр предвидел, на этот риск шел с самого начала — если французы будут действовать слаженно, он проиграет. Ему не удастся отогнать первый люгер далеко в подветренную сторону и быстро вернуться ко второму. Он и так сильно продвинулся по ветру, однако продолжал нестись прежним курсом, теперь вровень с караваном и первым люгером. Тут второй люгер повернул, готовясь атаковать караван.

— Командуйте к брасам, мистер Буш! — крикнул он. — Руль круто направо.

«Сатерленд» развернулся и, накренясь, ринулся в галфвинд, неся чуть больше парусов, чем разумно. Рассекая воду, мчался он к индийцам, которые в смятении пытались уклониться от врага. Словно сквозь лес парусов и мачт Хорнблауэр видел темные паруса люгера, настигавшего беззащитный «Уолмерский замок» — то ли тот плохо слушался руля, то ли им плохо управляли, в общем, он приотстал. Хорнблауэр просчитывал десяток факторов разом. Мозг работал, как сложнейшая машина, предугадывая курс люгера и шести индийцев, учитывая возможные вариации, вызванные личными особенностями капитанов. Надо было держать в уме скорость «Сатерленда» и ветровой снос.

Обходить рассыпавшийся караван — слишком долго, это лишит его преимуществ внезапности. Хорнблауэр тихо приказал рулевому править в сужающийся просвет между двумя судами. На «Лорде Морнингтоне» увидели, что к ним несется двухпалубник, и повернули — на это Хорнблауэр и рассчитывал.

— Приготовиться у пушек! — прогремел он. — Мистер Джерард! Дадите бортовой залп по люгеру, когда будем проходить мимо.

«Лорд Морнингтон» остался позади, теперь впереди «Европа» — она только что повернула и, казалось, сейчас врежется в «Сатерленд».

— Чтоб ей лопнуть! — орал Буш. — Чтоб…

«Сатерленд» срезал «Европе» нос, ее ватерштаг чуть не проехал по их бизань-вантам. В следующую секунду «Сатерленд» проскочил в сужающийся просвет между двумя другими судами. Вот и «Уолмерский замок» — люгер, не ожидающий увидеть «Сатерленд» так близко, уже взял его на абордаж.

В наступившей тишине слышен был лязг оружия — французы карабкались на низкую палубу индийца. Тут они увидели несущийся на них линейный корабль. Матросы попрыгали обратно в люгер и объединенными лихорадочными усилиями двухсот рук подняли громоздкий марсель. Люгер развернулся, как волчок, — но поздно.

— Обстените крюйсель, — бросил Хорнблауэр Бушу. — Мистер Джерард!

«Сатерленд» замер, готовясь нанести сокрушительный удар.

— Цельсь! — завопил Джерард, вне себя от возбуждения. Он был у баковой секции пушек, которой предстояло первой поравняться с люгером. — Ждите, пока пушки укажут на него! Пли!

Корабль медленно разворачивался, пушки стреляли одна за другой — время для Хорнблауэра замедлилось, и ему казалось, что это длится минут пять. Выстрелы шли неравномерно, некоторые канониры явно поджигали раньше, чем их орудия поравнялись с люгером. Углы тоже были выбраны неверно — ядра падали по обоим бортам люгера и далеко за ним. И все же кто-то попал. От люгера полетели щепки, порвались несколько вант. На людной палубе возникли как бы водовороты — это там, где пролетело ядро.

Свежий ветер мгновенно развеял пороховой дым, открыв взорам люгер в сотне ярдов от «Сатерленда». Расправив паруса, он быстро скользил по воде — у него еще была надежда спастись. Хорнблауэр велел рулевому спуститься под ветер — он хотел дать второй бортовой залп. Тут девять клубов дыма над бортом люгера возвестили, что французы стреляют из своих пушечек.

Целили они метко. Коротко пропело в ухе пролетевшее над головой ядро, затрещали доски — еще два ядра угодили в корпус. Дистанция большая — толстая деревянная обшивка должна выдержать.

Хорнблауэр, перегнувшись через поручень, услышал, как грохочут катки, — на «Сатерленде» вновь выдвигали пушки.

— Цельте лучше! — прокричал он. — Ждите, пока пушки поравняются с люгером!

«Сатерленд» продолжал уваливаться, пушки гремели по одной, по две. На каждую из семидесяти четырех пушек приходилось лишь по одному опытному матросу, и хотя офицеры, распоряжающиеся батареей левого борта, отослали часть своих людей на правую, опытных канониров они, естественно, на всякий случай приберегли. А в старой команде и не было семидесяти четырех опытных наводчиков — Хорнблауэр вспомнил, как трудно было составлять вахтенное расписание.

— Запальные отверстия закрыть! — прокричал Джерард. Голос его звенел от волнения. — Отлично! Молодцы, ребята!

Грот-мачта люгера вместе со стеньгой и вантами наклонилась к борту и зависла на несколько мгновений, прежде чем рухнуть. Однако французы отстреливались — один раз выпалило ближайшее к корме орудие. Хорнблауэр повернулся к рулевому. Он собирался подвести «Сатерленд» на расстояние пистолетного выстрела и добить противника. Волнение обуревало. В последнюю секунду он вспомнил про свои обязанности: он дал другому люгеру время подобраться к каравану, и теперь дорога каждая секунда. Приказывая положить «Сатерленд» на другой галс, он отметил свое возбуждение как занятный психологический феномен. Вдогонку им с люгера выстрелили еще раз — грохот дико прокатился над бурным морем. Черный корпус люгера походил на искалеченного жука-плавунца. На палубе кто-то размахивал трехцветным флагом.

— Прощай, мусью, — сказал Буш. — Придется тебе попотеть, пока доползешь до Бреста.

«Сатерленд» мчался новым курсом; индийцы развернулись и, словно овечье стадо, подгоняемое псом-люгером, устремились к «Сатерленду». Увидев, что тот несется навстречу, капер вновь метнулся в сторону и повернул оверштаг, чтобы вновь атаковать «Уолмерский замок». Хорнблауэр развернул «Сатерленд», и «Уолмерский замок» бросился под его защиту. Отбиваться от одного врага несложно было даже неповоротливому «Сатерленду». Через несколько минут это поняли даже французы — бросив преследование, они двинулись на подмогу покалеченному товарищу.

Хорнблауэр наблюдал, как развернулся и наполнился большой люгерный парус, как суденышко накренилось и пошло в бейдевинд; другой капер, тот, что лишился мачт, уже пропал из виду. Приятно было видеть, как удирает последний француз. На месте его капитана Хорнблауэр бросил бы товарища — пусть выбирается как знает, — а сам преследовал бы конвой до темноты; глядишь, ночью кто-нибудь из торговцев и отстанет.

— Можете закрепить пушки, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр наконец.

Кто-то на главной палубе закричал «ура!», вся команда подхватила. Матросы размахивали шапками, словно только что выиграли Трафальгарское сражение.

— Молчать! — заорал Хорнблауэр вне себя от ярости. — Мистер Буш, пошлите матросов ко мне на корму.

Они подошли, ухмыляясь, толкаясь и дурачась, как школьники; даже новички в пылу сражения позабыли про морскую болезнь. При виде такого идиотизма у Хорнблауэра закипела кровь.

— Молчать! — рявкнул он. — Чем это вы таким отличились? Отпугнули пару люгеров не больше нашего баркаса! Двумя бортовыми залпами с семидесятичетырехпушечного корабля сбили одну-единственную мачту! Да вы должны были разнести его в щепки! Два бортовых залпа, приготовишки несчастные! К настоящему сражению вы научитесь стрелять — об этом позабочусь я и девятихвостая кошка. А как вы ставите паруса! Португальские негры и те управляются лучше!

Нельзя отрицать, что слова, идущие от чистого сердца, куда действеннее любых риторических ухищрений. Матросов глубоко впечатлил неподдельный гнев капитана, раздосадованного их бестолковостью и неповоротливостью. Они повесили голову и переминались с ноги на ногу, осознав, что не совершили никаких особенных подвигов. Надо быть справедливым — столь бурное ликование больше чем наполовину было вызвано последним отчаянным маневром, когда они неслись между близко идущими судами. В последующие годы они приукрашивали и приукрашивали историю, ставшую излюбленной матросской байкой, пока не стали уверять, будто Хорнблауэр в ревущий шторм провел двухпалубный корабль сквозь эскадру в сто судов, причем все сто в это время двигались разными курсами.

— Прикажите играть отбой, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — А когда матросы позавтракают, можете устроить парусные учения.

Теперь возбуждение сменилось реакцией, и ему хотелось поскорее укрыться на кормовой галерее. Но вот Уолш, врач, рысцой пробежал по палубе и козырнул.

— Докладываю, сэр, — сказал он. — Один уорент-офицер убит. Никто из офицеров и матросов не ранен.

— Убит? — У Хорнблауэра отвисла челюсть. — Кто убит?

— Джон Харт, мичман, — отвечал Уолш.

Харт был способным матросом на «Лидии», Хорнблауэр сам выхлопотал ему уорент-офицерский патент.

— Убит? — повторил Хорнблауэр.

— Если хотите, сэр, я помечу его «смертельно ранен», — сказал Уолш. — Ему оторвало ногу девятифунтовым ядром, влетевшим в орудийный порт номер одиннадцать нижней палубы. Он был еще жив, когда его принесли вниз, но в следующую минуту умер. Разрыв подколенной артерии.

Уолш был назначен недавно и под началом Хорнблауэра не служил — не то воздержался бы от таких подробностей.

— Прочь с дороги, черт вас подери, — рявкнул Хорнблауэр.

Желанное одиночество испорчено. Позже предстоят похороны — флаг приспущен, реи в знак траура наклонены. Уже это раздражало. И погиб Харт — улыбчивый долговязый юноша. Всякая радость улетучилась. Буш на шканцах счастливо улыбался, довольный недавним успехом и предстоящими учениями. Он охотно побеседовал бы с капитаном; Джерард — тот стоял рядом — похоже, рвется обсудить свои драгоценные пушки. Хорнблауэр посмотрел на них сурово, подождал — не заговорят ли. Однако они не зря служили с ним столько лет — оба разумно промолчали.

Он повернулся и пошел вниз; индийцы подняли сигналы, дурацкие поздравления, — вероятно, половина безграмотная. Можно положиться на Буша — он будет сигналить «не понял», пока идиоты не исправятся, а потом поднимет единственный сигнал — подтверждение. Хорнблауэр не хотел никого видеть, не хотел никого слышать. Лишь одно утешение обрел он в этом ненавистном мире — пока «Сатерленд» идет на фордевинд, а караван под ветром, на галерее можно укрыться от всех, даже от назойливых подзорных труб, направленных с других кораблей.

VII

Хорнблауэр докуривал сигару, когда наверху заиграли построение. Запрокинув голову и глядя из-под укрытия галереи на блаженно-голубое небо, он выпустил дым, потом поглядел вниз, на синее море и ослепительно-белую кильватерную струю, вырывающуюся из-под кормового подзора. Над головой отдавалась чеканная поступь морских пехотинцев (они выстраивались на полуюте), а затем — короткое шарканье тяжелых башмаков (это они по приказу своего капитана выровняли строй). Когда все снова стихло, Хорнблауэр выбросил сигару за борт, одернул парадный мундир, водрузил на голову треуголку и — левая рука на рукояти шпаги — с достоинством вышел на полупалубу. На шканцах ждали Буш, Кристел и вахтенный мичман. Они отдали честь, с кормы донеслось щелк-щелк-щелк — пехотинцы взяли на караул.

Хорнблауэр неторопливо огляделся: воскресной его обязанностью было осматривать корабль, и он, пользуясь случаем, наслаждался живописной картиной. В такт качанию корабля в голубом небе над головой медленно кружили пирамиды парусов. Палубы были белы как снег — Буш добился этого десятидневными упорными трудами: и в сегодняшнее утро воскресного смотра напряженная упорядоченность военного корабля ощущалась особенно остро. Из-под опущенных ресниц Хорнблауэр украдкой обозревал команду, выстроившуюся одной длинной шеренгой на шкафуте и главной палубе. Матросы стояли навытяжку, молодцеватые в парусиновых штанах и рубахах. Его интересовало их настроение, и он знал, что со шканцев увидит больше, чем проходя вблизи. Можно угадать некий вызов в том, как стоит недовольная команда, удрученность выдадут вялость и апатия. К своей радости, Хорнблауэр не приметил ни того ни другого.

Десять дней тяжелого труда, постоянной муштры, неусыпного надзора, суровости, смягченной добродушием, — все это пошло матросам на пользу. Три дня назад Хорнблауэр вынужден был пятерых выпороть. Он с каменным лицом выстоял экзекуцию, хотя от свиста девятихвостой кошки у него сжималось внутри.

Одному из наказанных — старому матросу, который подзабыл, чему его учили, и нуждался в напоминании, — это, возможно, будет в некотором роде наукой, четырех остальных исполосованные спины не научат ничему. Хорошими моряками им не стать, обычные скоты, которых скотское обращение по крайней мере не сделает хуже. Пусть на их примере самые своенравные поймут, чем чревато непослушание, — люди необразованные усваивают лишь то, что видели своими глазами. Лекарство это сильнодействующее, тут важно не пересолить, однако и слишком малая доза может не подействовать. Беглый взгляд со шканцев убеждал Хорнблауэра, что отмерено было в аккурат.

Он еще раз огляделся, любуясь красотой образцового корабля, белых парусов, голубого неба, багряно-белыми мундирами морской пехоты, сине-золотыми — офицеров; законченный артистизм картине придавал последний штрих, легкое напоминание, что даже в день смотра не прекращается напряженное биение корабельной жизни. Более четырехсот человек стоят навытяжку, ловя малейшее капитанское слово, однако рулевой у штурвала не сводит глаз с нактоуза и нижней шкаторины грота, впередсмотрящий на мачте и вахтенный офицер с подзорной трубой всем своим видом напоминают, что корабль движется выбранным курсом и готов исполнять свой долг перед королем и отечеством.

Хорнблауэр начал обход. Он прошелся вдоль выстроенных в шеренги пехотинцев, но глаза его скользили по солдатам, не замечая их. Капитан Моррис и сержанты без него проследят, чтобы пуговицы были начищены, а портупеи натерты белой глиной. Пехотинцев, в отличие от матросов, муштровали до полного автоматизма — Хорнблауэр мог не забивать себе ими голову. Даже сейчас, через десять дней после выхода в море, он не знал в лицо и по имени почти ни одного из девяноста стоящих на палубе солдат.

Он прошел мимо выстроенных в шеренгу матросов, мимо застывших перед строем дивизионных офицеров. Это было любопытнее. Матросы стояли подтянутые, ладные в белой одежде — интересно, многие ли догадываются, что плату за штаны и рубахи удержали из нищенского жалованья, которое выдали им при вербовке? Некоторые новички страшно обгорели, неосторожно подставившись вчера под палящее солнце, у светловолосого верзилы сошла почти вся кожа с плеч, загривка и лба. Хорнблауэр узнал Уэйтса, осужденного за кражу овец на выездной сессии в Эксетере, — неудивительно, что он так обгорел, ведь за долгие месяцы в тюрьме кожа его совершенно побелела. Волдыри наверняка причиняют чудовищную боль.

— Проследите, чтобы Уэйтс зашел сегодня к врачу, — сказал Хорнблауэр дивизионному офицеру. — Пусть ему дадут гусиного жира или что там пропишет врач.

— Есть, сэр, — отвечал унтер-офицер.

Хорнблауэр прошел вдоль шеренги, внимательно разглядывая каждого. Лица, которые прочно засели в памяти, лица людей, чьи фамилии он и сейчас с трудом припоминал. Лица, которые он изучал два года назад в далеком Тихом океане на борту «Лидии», лица, которые он впервые увидел несколько дней назад, когда Джерард привез из Сент-Ива полную шлюпку ничего не соображающих пленников. Смуглые лица и бледные, мальчишеские и пожилые, глаза голубые, карие, серые. Множество мимолетных впечатлений застревали у Хорнблауэра в мозгу — он будет переваривать их позже, одиноко прогуливаясь на кормовой галерее и намечая, как еще улучшить команду.

«Симса надо произвести в бизань-марсовые старшины. Он справится. А это кто? Даусон? Нет, Даукинс. Стоит с кислой миной. Из шайки Годдара и, похоже, до сих пор недоволен, что Годдара высекли. Надо запомнить».

Солнце палило, корабль мягко качался на спокойном море. С команды Хорнблауэр перенес внимание на корабль — крепление пушек, укладку тросов, чистоту палуб, камбуза, полубака. Делал он это для проформы: небеса обрушились бы прежде, чем Буш недоглядел за своими обязанностями. Но Хорнблауэр продолжал с самым важным видом осматривать корабль. Странным образом это производит впечатление на матросов — бедные глупцы станут больше стараться для Буша, полагая, что Хорнблауэр за ним приглядывает, и больше стараться для Хорнблауэра, полагая, что от его взгляда ничего не укроется. К каким только обманам он ни прибегает, чтобы завоевать уважение команды! Незаметно для других Хорнблауэр невесело усмехнулся.

— Я доволен смотром, мистер Буш, — сказал он, вернувшись на шканцы. — Не надеялся застать корабль в таком порядке. Буду ожидать дальнейших улучшений. Теперь можете оснастить церковь.

Воскресные службы ввело богобоязненное Адмиралтейство, иначе Хорнблауэр, как истинный последователь Гиббона, постарался бы без них обойтись. По крайней мере, ему удавалось не брать на борт капеллана — священников он не выносил на дух. Он смотрел, как матросы тащат скамейки для себя и стулья для офицеров. Работали они весело и споро, хотя и не с той заученной слаженностью, которая отличает вышколенную команду. Браун — старшина капитанской шлюпки — накрыл скатертью шканцевый нактоуз, сверху положил капитанские Библию и молитвенник. Хорнблауэр не любил эти службы: всегда оставалась вероятность, что какой-нибудь начетчик из числа подневольных прихожан — католик или диссентер — не пожелает присутствовать. Религия — единственная сила, способная разорвать дисциплинарные путы; Хорнблауэр не забыл одного не в меру ревностного подштурмана, утверждавшего, что капитан якобы не вправе читать благословение — как будто он, королевский представитель, Божий представитель, в конце концов не может благословлять, если ему вздумается!

Он сумрачно оглядел рассевшихся матросов и принялся читать. Раз уж приходится это делать, можно с тем же успехом делать хорошо. Читая, он, как всегда, восхитился красотой кранмеровской прозы и точным выбором слов. Кранмера[24] сожгли на костре двести пятьдесят лет назад — лучше ли ему оттого, что сейчас читают его молитвенник?

Буш оттарабанил отрывок из Священного Писания громко и без выражения, словно окликал впередсмотрящего на фор-салинге. Потом Хорнблауэр прочел начальные строки псалма, скрипач Салливан заиграл первые ноты, Буш подал сигнал петь (сам Хорнблауэр никогда бы на такое не решился, оправдываясь тем, что он не фигляр и не итальянский оперный дирижер), команда разинула глотки и взревела.

Но и псалмы бывают не вполне бесполезны. По тому, как поет команда, капитан может многое узнать о ее настроении. Сегодня то ли псалом попался особенно любимый, то ли матросы радовались солнечному свету, но горланили они от души, а Салливан запиливал на скрипке экстатическое облигато. Корнуольцы, видимо хорошо знавшие псалом, пели на голоса, привнося гармонию в немелодичный ор остальных. Хорнблауэр этого не замечал — его немузыкальное ухо не различало мелодий, и прекраснейшая музыка вдохновляла его не больше, чем грохот телеги по булыжной мостовой. Слушая непонятный гул, глядя на сотни разинутых ртов, он, по обыкновению, гадал: неужели легенда о музыке имеет под собой какое-то основание? Неужели другие люди слышат что-то, кроме шума, или он единственный на борту не подвергся добровольному самообольщению?

Тут он увидел юнгу в первом ряду. Вот для кого псалом, безусловно, не просто шум. Юнга плакал навзрыд, стараясь в то же время держать спину прямой, а большие слезы бежали по его щекам и нос шмыгал. Что-то растрогало бедного мальчугана, задело какую-то струну в его памяти. Может быть, он последний раз слышал этот псалом дома, в знакомой церквушке, рядом с матерью и братьями. Сейчас он охвачен нестерпимой тоской по дому. Когда пение смолкло, Хорнблауэр порадовался и за себя, и за юнгу — следующий ритуал приведет мальчика в чувство.

Он взял Свод законов военного времени и стал читать, как предписывало ему Адмиралтейство. Свод законов военного времени звучал каждое воскресенье на каждом из кораблей его британского величества. Хорнблауэр читал его пятисотый, наверно, раз, помнил наизусть каждую строчку, каждый период, каждый поворот фразы, и читал хорошо. Это лучше, чем долгое богослужение или тридцать девять догматов англиканского вероисповедания. Вот сухой, без полутонов, кодекс, суровый призыв к долгу, простому и ясному. Какой-то адмиралтейский клерк или крючкотвор-стряпчий был не меньше Кранмера одарен умением облекать мысли в слова. Здесь не было ни трубного зова, ни трескучего призыва к чувствам, лишь холодная логика, поддерживающая в море британский флот и вот уже семнадцать лет спасающая Англию в отчаянной борьбе за существование. По гробовому молчанию слушателей Хорнблауэр знал, что внимание их приковано к чтению. Сложив бумагу и подняв глаза, он увидел суровые, решительные лица. Юнга в первом ряду позабыл про слезы, — вероятно, он только что твердо решил в дальнейшем неукоснительно исполнять свои обязанности. А может, размечтался о будущих подвигах, когда и он станет капитаном в мундире с золотым позументом и тоже будет командовать семидесятичетырехпушечным кораблем.

Во внезапном приливе чувств Хорнблауэр гадал, защитят ли возвышенные чувства от летящего пушечного ядра, — ему припомнился другой корабельный юнга, которого у него на глазах размазало в кровавое месиво ядром с «Нативидада».

VIII

В тот вечер Хорнблауэр расхаживал по шканцам. Предстояло решить сложнейшую задачу, и кормовая галерея не годилась — чтобы думать, надо было ходить быстро, так быстро, как не позволяла низкая балюстрада, где все время надо пригибаться. Офицеры, видя его состояние, отступили на подветренную сторону и освободили наветренную, почти тридцать ярдов шканцев и переходного мостика. Взад и вперед ходил он, взад и вперед, набираясь мужества осуществить то, чего страстно желал. «Сатерленд» медленно скользил по волнам, западный бриз дул с траверза, караван сгрудился всего в нескольких кабельтовых под ветром. Джерард со щелчком сложил подзорную трубу.

— От «Лорда Морнингтона» отвалила шлюпка, сэр. — Он торопился предупредить капитана, чтобы тот, если пожелает, успел затвориться в каюте. Впрочем, Джерард не хуже Хорнблауэра знал, что капитану не следует слишком явно пренебрегать важными господами, следующими на кораблях Досточтимой компании.

Хорнблауэр следил, как приближается похожая на жука шлюпка. Предыдущие десять дней сильный норд-ост не только подгонял конвой — сейчас они были уже на широте Северной Африки, отсюда индийцам предстоит добираться на свой страх и риск, — но и до вчерашнего дня не позволял обмениваться визитами. Вчера шлюпки так и сновали между индийцами, сегодня гостей предстоит принимать Хорнблауэру. Отказать он не может, тем более что через два часа расставаться, — испытание надолго не затянется.

Шлюпка подошла к борту, и Хорнблауэр пошел встречать гостей: капитана Осборна с «Лорда Морнингтона» в форменном кителе и высокого сухопарого незнакомца в цивильной одежде с лентой и звездой.

— Добрый вечер, капитан, — сказал Осборн. — Позвольте представить вас лорду Истлейку, назначенному губернатором в Бомбей.

Хорнблауэр поклонился, лорд Истлейк тоже.

— Я прибыл, — прочистив горло, начал лорд Истлейк, — дабы просить вас, капитан Хорнблауэр, принять для вашего корабля этот кошелек с четырьмя сотнями гиней. Пассажиры ост-индских судов собрали их по подписке в благодарность за мужество и сноровку, проявленные командой «Сатерленда» в стычке с двумя французскими каперами возле Уэссана.

— От имени моей команды благодарю вашу милость, — сказал Хорнблауэр.

Жест весьма любезный, и Хорнблауэр, принимая кошелек, чувствовал себя Иудой — он-то знал, какие планы вынашивает в отношении Ост-Индской компании.

— А я, — сказал Осборн, — должен передать вам и вашему первому лейтенанту самое сердечное приглашение отобедать с нами на «Лорде Морнингтоне».

На это Хорнблауэр с видимым огорчением покачал головой.

— Через два часа нам расставаться. Я как раз собирался поднять соответствующий сигнал. Глубоко сожалею, что вынужден отказаться.

— Мы на «Лорде Морнингтоне» будем весьма опечалены, — сказал лорд Истлейк. — Из-за непогоды мы все десять дней были лишены вашего общества. Возможно, вы измените свое решение?

— Я впервые совершаю этот переход так быстро, — вставил Осборн. — И кажется, должен сказать «увы», ибо именно из-за этого мы не сможем повидаться с флотскими офицерами.

— Я на королевской службе, милорд, и подчиняюсь строжайшим приказам адмирала.

Против такой отговорки будущий губернатор Бомбея возразить не сможет.

— Понимаю, — сказал лорд Истлейк. — Могу ли я, по крайней мере, познакомиться с вашими офицерами?

Опять весьма любезный жест. Хорнблауэр подозвал одного за другим: просоленного Буша, изящного красавца Джерарда, Морриса, капитана морской пехоты и двух его долговязых субалтернов, остальных лейтенантов и штурмана, вплоть до младшего мичмана. Все были польщены и взволнованы знакомством с лордом.

Наконец лорд Истлейк собрался уходить.

— Всего доброго, капитан, — сказал он, протягивая руку, — желаю вам успешных действий в Средиземном море.

— Спасибо, милорд. Вам счастливо добраться до Бомбея. Успешного и славного губернаторства.

Хорнблауэр взвесил на руке кошелек — вышитый парусиновый мешочек, над которым кто-то изрядно потрудился в последние дни. Он ощущал тяжесть золота и хрустящие под пальцами банкноты. Ему хотелось бы счесть это призовыми деньгами и взять себе соответствующую долю, но он знал, что не может принять награду от штатских. Тем не менее команда пусть продемонстрирует должную благодарность.

— Мистер Буш, — сказал он, когда шлюпка отвалила. — Прикажите матросам выстроиться на реях. Пусть трижды крикнут «ура!».

Лорд Истлейк и Осборн в шлюпке на эти бурные изъявления благодарности приподняли шляпы.

Хорнблауэр наблюдал, как шлюпка ползет обратно к «Лорду Морнингтону». Четыреста гиней. Деньги большие, но его так просто не купишь. И в это самое мгновение он окончательно решился сделать то, о чем неотступно думал последние двадцать четыре часа. Он покажет ост-индскому каравану, что капитан Хорнблауэр независим в своих поступках.

— Мистер Рейнер, — сказал он, — изготовьте баркасы номер один и два. Положите руль на борт и подойдите к каравану. К тому времени, когда мы с ним поравняемся, шлюпки должны быть на воде. Мистер Буш. Мистер Джерард. Я попрошу вашего внимания.

Под свистки и суету маневра, под скрип сей-талей Хорнблауэр коротко отдал распоряжения. Осознав, что замыслил его капитан, Буш первый и последний раз в жизни осмелился возразить.

— Это толстопузые индийцы, сэр, — сказал он.

— Я и сам догадывался, что дело обстоит именно так, — съязвил Хорнблауэр.

Да, он рискует, забирая матросов с кораблей Ост-Индской компании, — одновременно входит в конфликт с могущественнейшей из английских корпораций и преступает адмиралтейские инструкции. Но люди ему нужны, нужны позарез, а суда, с которых он их заберет, не увидят суши до самого острова Святой Елены. Пройдет три-четыре месяца, пока протест доберется до Англии, шесть — пока ответная кара настигнет Хорнблауэра в Средиземном море. За преступление полугодовой давности слишком сурово не накажут, а возможно, через полгода его и не будет в живых.

— Раздайте команде шлюпок пистолеты и абордажные сабли, — сказал он, — просто чтобы показать, что это им не шутки. Возьмете по двадцать человек с каждого корабля.

— По двадцать человек! — Буш от восхищения раскрыл рот. Это уже значительное нарушение закона.

— По двадцать с каждого. И попомните мои слова, только белых. Никаких ласкаров. И чтобы все были опытные моряки, умели брать рифы и держать штурвал. Разузнайте, кто там канониры, и заберите их. Джерард, вам пригодятся опытные артиллеристы?

— О да, клянусь Богом.

— Очень хорошо. Приступайте.

Хорнблауэр отвернулся. Он принял решение без посторонней помощи и не собирался обсуждать его теперь. «Сатерленд» двинулся к каравану. Сперва первый, затем второй баркас коснулись воды и устремились к скоплению кораблей.

«Сатерленд» отошел дальше под ветер и, положив грот-марсель на стеньгу, стал ждать.

В подзорную трубу Хорнблауэр различил блеск стали — это Джерард взял «Лорда Морнингтона» на абордаж и взбежал на палубу с оружием в руках, чтобы заранее отбить охоту защищаться. Хорнблауэра лихорадило от волнения, которое он лишь большим усилием скрывал. Он резко сложил подзорную трубу и заходил по палубе.

— От «Лорда Морнингтона» к нам отвалила шлюпка, сэр, — сообщил Рейнер. Он был взволнован не меньше капитана и отнюдь не пытался этого скрыть.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр с деланым безразличием.

Он немного успокоился. Если бы Осборн отказал Джерарду наотрез, призвал матросов к оружию и постарался отразить нападение, дело могло бы обернуться плачевно. Если бы в потасовке, вызванной незаконным требованием, кто-то погиб, трибунал мог расценить это как убийство. Впрочем, Хорнблауэр рассчитывал, что десант застигнет Осборна врасплох и тот не окажет реального сопротивления. Так и вышло: Осборн посылает протест. Пусть себе возмущается на здоровье, хорошо бы еще остальные остиндийцы последовали примеру коммодора и ограничились протестами, пока с них будут забирать матросов.

Через входной порт поднялся Осборн собственной персоной. Лицо у него было багровое.

— Капитан Хорнблауэр, — начал он с порога. — Это возмутительно! Я решительно протестую, сэр. В эту самую минуту ваш лейтенант выстраивает мою команду, намереваясь провести принудительную вербовку.

— Он действует в соответствии с моим приказом, сэр, — отвечал Хорнблауэр.

— Когда он это сказал, я с трудом поверил своим ушам. Знаете ли вы, сэр, что ваши действия противоречат закону? Это вопиющее нарушение адмиралтейских регуляций. Это грубый произвол, сэр. Суда досточтимой ост-индской компании освобождены от принудительной вербовки, и я, как коммодор, буду до последнего издыхания протестовать против любого нарушения этого закона.

— Рад буду выслушать ваш протест, сэр, когда вы соблаговолите его изложить.

— Но… но… — Осборн захлебнулся. — Я его изложил. Я заявил свой протест, сэр.

— А, понятно, — сказал Хорнблауэр. — Я думал, это было предисловие к протесту.

— Ничего подобного. — Дородный Осборн только что не топал в исступлении ногами. — Я заявил протест и не остановлюсь на этом. Я дойду до самых высоких инстанций. Я с края света вернусь, лишь бы свидетельствовать против вас на трибунале. Я не успокоюсь… я не остановлюсь ни перед чем… я употреблю все мое влияние, чтобы это преступление не осталось безнаказанным. Я сотру вас в порошок… я вас уничтожу…

— Но, капитан Осборн, — начал Хорнблауэр, меняя тон как раз вовремя, чтобы Осборн, уже собравшийся театрально удалиться, помедлил.

Уголком глаза Хорнблауэр видел, что его шлюпки направляются к двум последним жертвам; очевидно, с остальных они уже забрали, кого возможно. Как только Хорнблауэр намекнул, что может и передумать, Осборн сменил гнев на милость.

— Если вы вернете людей, сэр, я с радостью возьму свои слова обратно, — сказал он. — Заверяю вас, никто и не узнает о случившемся.

— Не позволите ли мне хотя бы поспрашивать в вашей команде добровольцев? — взмолился Хорнблауэр. — Может быть, кто-нибудь пожелает перейти на королевскую службу?

— Ну… ладно, я соглашусь даже и на это. Быть может, в ком-то взыграет дух приключений.

Со стороны Осборна это был верх великодушия; впрочем, он справедливо полагал, что в эскадре не много найдется глупцов, желающих променять относительно покойную службу в Ост-Индской компании на суровую жизнь Королевского флота.

— Я так восхищен вашим беспримерным мастерством в стычке с каперами, сэр, что мне трудно вам в чем-либо отказать, — миролюбиво сказал Осборн.

Шлюпки уже подошли к последнему из индийцев.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр, — сказал Хорнблауэр с поклоном. — В таком случае позвольте проводить вас в вашу гичку. Я отзову мои шлюпки. Волонтеров мои офицеры брали в первую очередь, значит, надо полагать, все желающие в шлюпках. Остальных я верну. Спасибо, капитан Осборн. Спасибо.

Подождав, пока капитан Осборн спустится в шлюпку, Хорнблауэр вернулся на шканцы. Рейнер, изумленный внезапным поворотом в настроении капитана, смотрел на него во все глаза. Хорнблауэру это было приятно — скоро Рейнер удивится еще сильнее. Перегруженные баркасы шли к «Сатерленду». Они разминулись с гичкой Осборна, медленно ползущей в наветренную сторону. В подзорную трубу Хорнблауэр видел, как Осборн из гички машет рукой: очевидно, он что-то кричал проходящей мимо шлюпке. Буш и Джерард, разумеется, не обратили на него внимания. Через две минуты шлюпки подошли к борту, и сто двадцать человек, нагруженные скромными пожитками, высыпали на палубу. Их сопровождали тридцать матросов с «Сатерленда». Команда, широко ухмыляясь, приветствовала пополнение. Насильно завербованный британский моряк всегда радуется, видя новых товарищей по несчастью: так бесхвостая лиса из басни мечтала, чтобы и остальные лишились хвостов.

Буш и Джерард выбрали отличных моряков. Хорнблауэр разглядывал их лица. Одни выражали апатию, другие — растерянность, третьи — угрюмую злобу. Этих людей в считаные минуты вытащили с комфортабельного судна, где регулярно платят, хорошо кормят, а дисциплина не слишком строга, и завербовали на суровую королевскую службу, где жалованье под вопросом, кормежка скудна и по единому слову нового капитана их могут выпороть кошками. Даже простой матрос с удовольствием предвкушает, как вступит на щедрую индийскую почву; теперь эти люди обречены два года сносить однообразие, нарушаемое только опасностями, болезнями и вражескими ядрами.

— Поднимите шлюпки, мистер Рейнер, — приказал Хорнблауэр.

Рейнер сморгнул — он слышал, что Хорнблауэр пообещал Осборну, и знал: из ста двадцати человек охотников остаться будет немного. Шлюпки придется тут же спускать снова. Но если каменное лицо Хорнблауэра что и выражало, так это твердую уверенность в отданном приказе.

— Есть, сэр, — сказал Рейнер.

Подошел Буш с листком бумаги — они с Джерардом только что подвели общий итог.

— Всего сто двадцать человек, как вы и приказывали, сэр, — сказал Буш. — Один купорский помощник — доброволец, сэр. Сто девять матросов — двое из них добровольцы. Шестеро канониров. Четверо новичков — эти вызвались добровольно.

— Отлично, мистер Буш. Прочтите им приказ о зачислении. Мистер Рейнер, как только шлюпки будут подняты, обрасопьте паруса фордевинд. Мистер Винсент! Сигнальте каравану: «Все завербовались добровольно. Спасибо. Всего доброго». Слова «завербовались добровольно» вам придется передавать по буквам, но они того стоят.

Опьяненный успехом, Хорнблауэр забылся и произнес лишнюю фразу, однако за оправданиями дело не стало. У него сто двадцать новобранцев, почти все — опытные матросы, команда «Сатерленда» укомплектована почти целиком. Мало того, он оградил себя от грядущего гнева. Когда из Адмиралтейства придет неизбежное укоризненное письмо, он ответит, что позаимствовал матросов с ведома и разрешения коммодора. Если повезет, можно будет проволынить дело еще месяцев шесть. За год он убедит новобранцев, что они завербовались по собственному почину. Хотя бы часть их, пообвыкнув, полюбит новую жизнь и поклянется в чем угодно; многие уже и помнить не будут, что произошло. Адмиралтейство склонно глядеть на незаконную вербовку сквозь пальцы — теперь будет лазейка, чтобы не наказывать его слишком строго.

— «Лорд Морнингтон» отвечает, сэр, — сказал Винсент. — «Не понял сигнала. Ждите шлюпку».

— Сигнальте «Всего доброго» еще раз, — распорядился Хорнблауэр.

На главной палубе Буш еще читал новобранцам Свод законов военного времени — как только он покончит с этой необходимой формальностью, они превратятся в королевских слуг: с этой минуты их можно вешать и наказывать кошками.

IX

До места встречи у мыса Паламос «Сатерленд» добрался первым, так что ни флагмана, ни «Калигулы» не обнаружил. Корабль под малыми парусами неторопливо лавировал против слабого юго-восточного ветра, и Джерард, пользуясь временной передышкой, натаскивал матросов в стрельбе. Буш вдосталь погонял команду на реях, теперь пришло время повозиться с большими пушками. Под обжигающим полуденным солнцем голые по пояс матросы обливались потом, выдвигая и задвигая пушки, разворачивая их прави́лами. Каждый по очереди орудовал гибким прибойником — все эти движения надо было довести до автоматизма, чтобы потом выдвигать, палить, банить и перезаряжать час за часом в густом пороховом дыму, среди смерти и разрушения. Скорость в первую очередь и лишь потом меткость, однако полезно время от времени и пострелять в цель — это некоторым образом вознаграждает матросов за утомительный труд.

В тысяче ярдов по левому борту подпрыгивала на волне шлюпка. Послышался всплеск, и на воде заплясало черное пятнышко — со шлюпки сбросили бочонок и тут же принялись грести подальше от линии огня.

— Пушка номер один! — заорал Джерард. — Цельсь! Взвести затворы! Пли! Запальные отверстия закрыть!

Громыхнула ближайшая к носу восемнадцатифунтовка. Десяток подзорных труб следил за ядром.

— Перелет и далеко вправо, — объявил Джерард. — Пушка номер два!

По очереди выпалили восемнадцатифунтовки главной палубы, затем двадцатичетырехфунтовки нижней. Даже опытные канониры тридцатью семью выстрелами с такого расстояния вряд ли поразили бы бочонок; он, целехонький, приплясывал на волнах. Пушки левого борта выстрелили еще по разу — бочонок был по-прежнему невредим.

— Уменьшим расстояние. Мистер Буш, положите руль на борт и подведите корабль на кабельтов к бочонку. Ну, мистер Джерард.

С двухсот ярдов бочонок могут достать и каронады; пока «Сатерленд» подходил к нему, их расчеты встали к своим орудиям. Пушки выпалили почти одновременно, корабль содрогнулся до основания, густой дым окутал полуголых людей. Вода кипела, разорванная тонной железных ядер. Вдруг бочонок выпрыгнул из пенной воды и рассыпался на составные планки. Орудийная прислуга закричала «ура!».

Хорнблауэр дунул в серебряный свисток, чтобы больше не стреляли. Сияющие матросы хлопали друг друга по плечам. Радость увидеть, как разлетается в щепки бочонок, по их мнению, сполна вознаграждала за два часа изнурительных учений.

Со шлюпки сбросили еще бочонок, батарея правого борта приготовилась стрелять. Хорнблауэр, стоя на шканцах, блаженно щурился в ярком солнечном свете. Жизнь прекрасна. У него полностью укомплектованная команда, а умелых марсовых — больше, чем он смел надеяться. Пока все здоровы, новички быстро осваиваются с парусами, с пушками освоятся еще быстрее. Сухое летнее тепло действовало на него благотворно. Радуясь, как быстро сплачивается его команда, он позабыл тревожиться о леди Барбаре. Жизнь была прекрасна.

— Отличный выстрел! — сказал он. Одна из пушек нижней палубы удачным попаданием разнесла второй бочонок в щепки. — Мистер Буш! Проследите, чтобы сегодня вечером этому расчету выдали по чарке.

— Есть, сэр.

— Вижу парус! — донеслось с мачты. — Эй, на палубе! Парус прямо на ветре, быстро приближается.

— Мистер Буш, отзовите шлюпку. Положите корабль на правый галс, пожалуйста.

— Есть, сэр.

Даже здесь, в каких-то пятидесяти милях от Франции, в двадцати от подвластной французам Испании, корабль, тем более идущий таким курсом, вряд ли окажется французским — в противном случае он бы полз вдоль берега, не отваживаясь выйти в море и на милю.

— Эй, на мачте! Что нового?

— Корабль, сэр, под всеми парусами. Вижу бом-брамсели и брам-лисели.

— Отставить! — закричал боцман поднимавшим шлюпку матросам.

Корабль с полным парусным вооружением — не люгер, не бриг и не тартана — никак не может оказаться французским. Вероятно, это «Калигула» или «Плутон». Через минуту догадка подтвердилась.

— Эй, на палубе! Похоже на «Калигулу», сэр. Вижу его марсели.

Значит, это Болтон, проводивший грузовые суда в Маон. Через час «Калигула» подойдет на выстрел.

— «Калигула» сигналит, — сказал Винсент. — «Капитан — капитану. Рад встрече. Не отобедаете ли со мной?»

— Поднимите утвердительный, — сказал Хорнблауэр.

Дико взвыли боцманские дудки, приветствуя Хорнблауэра на борту, фалрепные замерли по стойке «смирно», морские пехотинцы взяли на караул; Болтон шел навстречу с протянутой для рукопожатия рукой и улыбался во весь рот.

— Первым поспели! — сказал Болтон. — Сюда, сэр. Страшно рад вас видеть. У меня двенадцать дюжин хереса. Испробуете? Вестовой, бокалы где? Ваше здоровье, сэр!

Капитан Болтон обставил каюту не чета Хорнблауэру. На рундуках атласные подушки, с палубных бимсов свешиваются серебряные лампы, на белой полотняной скатерти тоже сверкает серебро. Болтон удачлив — командуя фрегатом, он за одну только кампанию получил пять тысяч фунтов призовых денег. А ведь Болтон начинал простым матросом. Хорнблауэр позавидовал было и тут же успокоился — он заметил дурной вкус хозяина и вспомнил вульгарную миссис Болтон. Мало того, Болтон явно ему обрадовался и говорил с неподдельным уважением. Все это прибавляло Хорнблауэру уверенности.

— Быстро вы шли, коли оказались здесь раньше нашего, — заметил Болтон.

Они заговорили о ветрах и течениях, да так увлеченно, что даже обед не заставил их переменить тему.

Кто бы объяснил Болтону, какой обед стоит подавать в палящий средиземноморский зной? Принесли гороховый суп, очень вкусный и очень густой. За ним последовала копченая кефаль, купленная в Маоне перед самым отплытием. Седло барашка. Вареная капуста. Стилтонский сыр, уже изрядно пересохший. Приторно-сладкий портвейн. Ни салата, ни фруктов не приобрел Болтон на зеленой Менорке.

— Баранина, увы, из Маона, — говорил Болтон, орудуя ножом. — Последняя английская овца скончалась от неведомой болезни у Гибралтара и пошла кают-компании на обед. Положить вам еще, сэр?

— Спасибо, нет, — сказал Хорнблауэр.

Он мужественно одолел щедрую порцию и теперь, объевшись бараньим жиром, исходил потом в душной каюте. Болтон придвинул ему бутылку, и Хорнблауэр плеснул несколько капель в наполовину полный бокал. Он давно научился делать вид, будто пьет наравне с хозяином, выпивая на самом деле в три раза меньше. Болтон осушил бокал и снова налил.

— А теперь, — сказал Болтон, — мы должны в праздности дожидаться сэра Mucho Pomposo, контр-адмирала Красного флага.

Хорнблауэр изумленно поднял на Болтона глаза. Сам он никогда не осмелился бы отозваться о вышестоящем офицере как о Mucho Pomposo, что по-испански означает крайнюю степень чванства. Мало того, ему и в голову не приходило так думать о Лейтоне. Он не стал бы критиковать начальника, в чьих способностях не имел случая убедиться, а мужа леди Барбары — тем более.

— Mucho Pomposo, — повторил Болтон. Он уже слегка перепил и снова подливал себе портвейна. — Он тащится на своей старой посудине из Лиссабона, а мы тут просиживай себе штаны. Ветер юго-восточный. И вчера был такой же. Если он третьего дня не прошел через пролив, раньше чем через неделю мы его не дождемся. А если он не перепоручил управление Эллиоту, то не дождемся вообще.

Хорнблауэр озабоченно глянул на световой люк. Если до начальственных ушей дойдет отголосок их разговора, Болтону несдобровать. Тот понял, о чем Хорнблауэр подумал.

— Бояться нечего, — поспешил успокоить Болтон. — Мои офицеры не проболтаются. Что им адмирал, который меньше моего смыслит в навигации! Ну, какие будут соображения, сэр?

Хорнблауэр предположил, что один из кораблей мог бы отправиться на север, к побережью Испании и Франции, пока другой останется ждать адмирала.

— Мысль стоящая, — сказал Болтон.

Хорнблауэр стряхнул навалившуюся после обильной трапезы апатию. Только бы отправили его! Мысль, что, возможно, скоро он начнет действовать, бодрила. Пульс участился — чем дольше он думал о своей идее, тем сильнее желал, чтобы выбор пал на него. Перспектива день за днем лавировать у мыса Паламос отнюдь его не прельщала. Конечно, если надо будет, он стерпит — двадцать лет на флоте приучили его ждать, — но как же не хочется терпеть!

— И кто это будет? — спросил Болтон. — Вы или я?

Хорнблауэр взял себя в руки.

— Вы — старший офицер на позиции, — сказал он. — Решать вам.

— Да, — задумчиво произнес Болтон. — Да.

Он оценивающе взглянул на Хорнблауэра.

— Вы отдали бы три пальца, чтобы отправиться самому, — сказал он вдруг, — и вы это знаете. Вам все так же неймется, как бывалоча на «Неустанном». Помнится, сек я вас за это — то ли в девяносто третьем, то ли в девяносто четвертом.

Хорнблауэр вспыхнул. Из памяти его и по сю пору не изгладилась унизительная экзекуция, когда лейтенант Болтон выпорол его, мичмана, перегнув через пушку. Но он проглотил обиду: не хотелось ссориться с Болтоном, особенно сейчас. Да и Болтон, в отличие от Хорнблауэра, не считал порку оскорблением.

— В девяносто третьем, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Я только что поступил на корабль.

— А теперь вы капитан, один из самых заметных в нижней половине списка, — заметил Болтон. — Господи, как время-то летит. Я бы отпустил вас, Хорнблауэр, в память о прошлом, если бы мне самому не хотелось так же сильно.

— Ох, — сказал Хорнблауэр.

От разочарования лицо его так комично вытянулось, что Болтон невольно рассмеялся.

— Поступим по-честному, — сказал он. — Бросим монетку. Идет?

— Да, сэр, — с жаром отозвался Хорнблауэр.

Лучше равные шансы, чем никаких.

— И вы не обидитесь, если выиграю я?

— Нет, сэр. Ничуть.

Медленно-медленно Болтон полез в карман и вытащил кошелек. Вынул гинею, положил на стол — Хорнблауэр ерзал на стуле от нетерпения — и также неспешно убрал кошелек в карман. Поднял гинею, положил на узловатые большой и указательный пальцы.

— Орел или решка? — спросил он, глядя на Хорнблауэра.

— Решка, — сказал Хорнблауэр, сглотнув.

Монета подпрыгнула в воздух, Болтон поймал ее и звонко шлепнул о стол.

— Решка, — объявил он, поднимая руку.

Вновь Болтон полез за кошельком, убрал монету, убрал кошелек в карман. Хорнблауэр наблюдал за его движениями, принуждая себя сидеть спокойно. Теперь, когда он знал, что скоро начнет действовать, это было уже не так трудно.

— Черт возьми, Хорнблауэр, — сказал Болтон, — а я рад, что выиграли вы. Сможете болтать с даго по-ихнему, чего о себе сказать никак не могу. Все складывается как нарочно для вас. Не задерживайтесь больше чем на три дня. Я все изложу письменно, честь по чести, на случай если их всемогущество изволят прибыть раньше. Хотя верится в это слабо. Удачи, Хорнблауэр. Подливайте себе еще.

Хорнблауэр наполнил бокал на две трети — если оставить на дне, он выпьет всего на полбокала больше, чем желал бы. Отхлебнул, откинулся на стуле, сдерживая нетерпение. И все же оно взяло верх. Хорнблауэр встал.

— Лопни моя селезенка! Вы что, уже уходите? — изумился Болтон. Он не верил своим глазам, хотя поведение Хорнблауэра было совершенно недвусмысленным.

— Если вы позволите, сэр, — сказал Хорнблауэр, — ветер попутный…

Он начал, запинаясь, выкладывать доводы. Ветер может перемениться: если отбывать, то лучше сразу, чтобы быстрее вернуться. Если «Сатерленд» доберется до берега в темноте, то, возможно, на рассвете захватит приз. Он излагал все мотивы, кроме одного — не может он сидеть спокойно, когда перед ним уже забрезжила перспектива действовать.

— Ладно, будь по-вашему, — проворчал Болтон. — Надо так надо. Вы бросаете меня с недопитой бутылкой. Должен ли я из этого заключить, что вам не понравился мой портвейн?

— Ни в коем разе, сэр, — поспешно отвечал Хорнблауэр.

— Тогда еще бокал, пока зовут ваших гребцов. Гичку капитана Хорнблауэра к спуску!

Последняя фраза была произнесена во весь голос и адресовалась закрытой двери, часовой тут же подхватил, и приказ побежал дальше по цепочке.

Боцманские дудки гудели, провожая Хорнблауэра с «Калигулы», офицеры стояли по стойке «смирно», фалрепные замерли в строю. Гичка на веслах летела по серебристой вечерней воде, рулевой Браун искоса поглядывал на капитана, пытаясь угадать, к чему этот поспешный отъезд. Тревожились и на «Сатерленде». Буш, Джерард, Кристел и Рейнер ждали Хорнблауэра на шканцах. Буша, надо думать, подняли с постели известием, что капитан возвращается.

Хорнблауэр оставил без внимания вопрошающие взгляды — он давно взял за правило ничего никому не объяснять. Разбуженное любопытство подчиненных приятно щекотало его гордость. Гичка еще качалась на талях, когда он уже распорядился обрасопить паруса фордевинд и развернуть корабль к испанскому побережью — к неведомым приключениям.

— «Калигула» сигналит, сэр, — доложил Винсент. — «Удачи».

— Подтвердите, — сказал Хорнблауэр.

Офицеры на шканцах переглянулись, гадая, с чего бы это коммодор пожелал им удачи. Хорнблауэр делал вид, будто не замечает этого обмена взглядами.

— Кхе-хм, — сказал он и с достоинством двинулся вниз — штудировать карты и продумывать кампанию. Древесина поскрипывала, легкий ветер нес корабль по безмятежно-гладкому морю.

Х

— Две склянки, сэр, — доложил Полвил, пробуждая Хорнблауэра от сладостных грез. — Ветер зюйд-тень-ост, курс норд-тень-ост, поставлены все паруса до бом-брамселей, сэр. Мистер Джерард сообщает, на левом траверзе видать землю.

При этих словах Хорнблауэр, не раздумывая, вскочил, стянул через голову рубашку и быстро оделся. Небритый и нечесаный, заспешил на шканцы. Было совсем светло, солнце наполовину выглянуло из-за горизонта на левом траверзе и озарило серые громады гор. То был мыс Креус, где отроги Пиренейских гор вдаются в Средиземное море, образуя восточную оконечность Испании.

— Вижу парус! — заорал впередсмотрящий. — Почти прямо по курсу. Бриг, сэр, идет от берега правым галсом.

Этого Хорнблауэр ждал, и курс задал, чтобы оказаться в этом самом месте в это самое время. Все каталонское побережье до Барселоны на юге и даже дальше захвачено французами. Французская армия — «Очерки современной войны в Испании», оценивая ее численность, сообщали примерно о восьмидесяти тысячах — намерена продвигаться дальше на юг и вглубь континента.

Но ей предстоит воевать не только с испанской армией, но и с испанскими дорогами. Наладить снабжение восьмидесятитысячного войска и большого гражданского населения через пиренейские перевалы невозможно, хотя непокорная Жерона и взята в прошлом декабре после долгой осады. Провиант, осадные материалы, боеприпасы везут морем небольшие каботажные суда — от одной береговой батареи до другой, через лагуны и мелководья от Лионского залива, мимо скалистых испанских мысов, до самой Барселоны.

С тех пор как отозвали Кокрейна, британцы их практически не трогали. Добравшись до мыса Паламос, Хорнблауэр поспешил укрыться за горизонтом, чтобы его не заметили с берега. Он надеялся, что за последнее время французы утратили бдительность. Ветер восточный, мыс Креус протянулся почти точно с запада на восток. Смело можно было ждать, что на заре здесь появится какое-нибудь грузовое судно. Чтобы обогнуть мыс, оно вынуждено будет отойти подальше от берега, оторваться от защиты береговых батарей, причем сделает это ранним утром — кто по своей воле отправится в опасный путь ночью? Расчет полностью оправдался.

— Поднимите флаг, мистер Джерард, — сказал Хорнблауэр. — Свистать всех наверх.

— Бриг повернул! — крикнул впередсмотрящий. — Идет на фордевинд.

— Правьте, чтобы отрезать его от берега, мистер Джерард. Поставьте стаксели.

С легким попутным ветром «Сатерленд» идет лучше всего, что естественно при его неглубокой осадке. В этих идеальных условиях он без труда нагонит тяжело нагруженный каботажный бриг.

— Эй, на палубе! — крикнул впередсмотрящий. — Бриг снова привелся к ветру. Он на прежнем курсе.

Очень странно. Линейный корабль может напрашиваться на поединок, но простой бриг, даже военный, должен устремиться под защиту береговых батарей. Может быть, это английский бриг.

— Сэвидж! Берите подзорную трубу. Скажете мне, что видите.

Сэвидж мигом вскарабкался по грот-вантам.

— Так и есть, сэр. Идет в бейдевинд на правом галсе. Мы пройдем у него с подветра. Несет французский государственный флаг. Бриг сигналит, сэр. Не могу прочесть флажки, сэр, ветер точно в его сторону.

Что за черт? Оставшись с наветренной стороны, бриг подписал себе смертный приговор; если б он повернул к берегу в ту же секунду, как с него заметили «Сатерленд», у французов оставался бы шанс спастись. Теперь это верный трофей — но зачем французский бриг сигналит британскому военному кораблю? Хорнблауэр вскочил на поручень — отсюда он видел на горизонте топсели брига. Тот по-прежнему шел круто к ветру.

— Могу прочесть сигнал, сэр. «MB».

— Что это, черт возьми, за «MB»? — спросил Хорнблауэр Винсента и тут же пожалел о сказанном. Хватило бы и взгляда.

— Не знаю, сэр, — ответил Винсент, перелистывая сигнальную книгу. — Такого кода нет.

— Узнаем скоро, — сказал Буш. — Мы живо его нагоним. Эге! Да он снова поворачивает. Увалился под ветер. Поздно, мусью. Попался. Это наши призовые денежки, ребята.

Возбужденный говорок на шканцах достигал ушей Хорнблауэра, не проникая в мозг. Теперь, когда француз обратился-таки в бегство, все встало на свои места. Буш, Джерард, Винсент и Кристел, увлеченные мыслями о призовых деньгах, и не пытались разобраться, что же произошло. А произошло следующее. Завидев «Сатерленд», бриг бросился наутек. Потом с него увидели красный военно-морской флаг и приняли за французский триколор. Такие ошибки и прежде случалось делать обеим воюющим сторонам — и в том и в другом флаге заметнее всего красный цвет.

Удачно, что Лейтон — адмирал Красного флага и «Сатерленд» несет его цвета. Удачно, что голландские корабелы закруглили «Сатерленду» нос, как почти у всех французских линейных кораблей и лишь у немногих английских. С брига приняли «Сатерленда» за французское судно и поспешили продолжить путь. Значит «MB» — французский опознавательный сигнал. Это стоит запомнить. Только когда «Сатерленд» не ответил, как положено, французский капитан осознал и попытался исправить ошибку. Но поздно — «Сатерленд» отрезал ему путь. Между кораблями было каких-то две мили, и расстояние это быстро уменьшалось. Бриг вновь повернул — теперь он шел круто к ветру на другом галсе. Все тщетно — «Сатерленд» быстро его настигал.

— Выстрелите поперек курса, — приказал Хорнблауэр.

После такого предупреждения французский капитан сдался. Бриг лег в дрейф, трехцветный флаг медленно пополз вниз. На главной палубе «Сатерленда» победно завопили.

— Молчать! — рявкнул Хорнблауэр. — Мистер Буш, берите шлюпку и высаживайтесь на бриг. Мистер Кларк, поручаю вам командовать призом. Возьмите шесть матросов. Отведете его в Маон.

Буш, когда вернулся, так и сиял.

— Бриг «Амелия», сэр. Шесть дней как из Марселя. Направляется в Барселону с припасами для армии. Двадцать пять тонн пороха. Сто двадцать пять тонн сухарей. Говядина и свинина в бочках. Коньяк. Адмиралтейский представитель в Маоне, как пить дать, купит судно со всеми припасами. — Буш потер руки. — А мы единственный корабль в пределах видимости!

Окажись рядом другой британский корабль, пришлось бы делить призовые деньги. Теперь же свою долю получат только адмиралы — командующий Средиземноморским флотом и Лейтон как командир эскадры. Им достанется одна треть, Хорнблауэру примерно две девятых — по меньшей мере несколько сот фунтов.

— Разверните корабль по ветру, — сказал он. Любой ценой надо не показать подчиненным, как обрадовали его эти несколько сот фунтов. — Нельзя терять время.

Он ушел вниз побриться. Соскребая со щеки пену и с неудовольствием разглядывая унылое лицо в зеркале он, в который раз думал о превосходстве моря над сушей. «Амелия», ничтожно малая по размеру, тем не менее перевозит двести-триста тонн груза — попытайся французы отправить его в Барселону сушей, пришлось бы собирать целый караван: более ста фургонов, сотни лошадей. Все это растянулось бы более чем на милю. Тысячные войска, чтобы обороняться от партизан. Лошадей и солдат надо кормить, значит еще и еще фургоны. По испанским дорогам караван полз бы со скорость миль этак по пятнадцать в день. Неудивительно, что французы предпочитают посылать припасы морем, невзирая на риск. Серьезным ударом для них будет обнаружить с фланга британскую эскадру, перерезавшую главный их путь снабжения.

Пока Хорнблауэр в сопровождении Полвила шел на бак, чтобы искупаться под помпой, его осенила новая мысль.

— Позовите парусного мастера, — приказал он.

Парусный мастер Поттер подошел и замер по стойке «смирно», пока Хорнблауэр поворачивался в струе морской воды.

— Мне нужен французский государственный флаг, Поттер, — сказал Хорнблауэр. — У нас на борту такого нет?

— Французского государственного флага, сэр? Нет, сэр.

— Тогда сшейте. Даю вам двадцать минут.

Хорнблауэр продолжал поворачиваться под струей, радуясь прикосновению освежающей влаги в нагретом утреннем воздухе. Весьма вероятно, что с мыса Креус не видели, как он захватил «Амелию», с других точек и подавно видеть не могли. Даже если кто-то и видел, пройдет много часов, прежде чем весть о британском линейном корабле облетит побережье. Один раз удалось захватить французов врасплох — теперь надо выжать из ситуации все возможное, не пренебрегая ничем, что могло бы сделать удар более ощутимым. Хорнблауэр вернулся в каюту, надел чистое белье, при этом не переставая прокручивать в голове планы, — расплывчатые вчера, они теперь вырисовывались все четче.

— Завтрак, сэр? — осторожно осведомился Полвил.

— Принесите на шканцы кофе, — бросил Хорнблауэр. Есть не хотелось, то ли от волнения, то ли после вчерашних гастрономических излишеств.

Со шканцев можно было различить мглистые голубые силуэты на горизонте — вершины Пиренеев. Между ними и морем идет дорога из Франции в Испанию. Помощник парусного мастера подбежал с большим свертком в руках.

— Мистер Винсент, — распорядился Хорнблауэр. — Поднимите этот флаг вместо нашего.

Офицеры на шканцах переводили взгляды с ползущего по флагштоку триколора на капитана и перешептывались — так близко от него, всего лишь у противоположного борта, они не решались говорить в полный голос. И волнение их, и приглушенный шепот Хорнблауэр рассматривал как свою победу.

— Сразу после завтрака пошлите матросов по местам, — сказал он. — Подготовьте корабль к бою, но порты пока не открывайте. Изготовьте к спуску баркасы номер один и номер два.

Матросы, галдя, доедали завтрак. Приказ готовить корабль к бою, триколор на флагштоке, испанские горы впереди, утренний успех — они были возбуждены до предела.

— Молчать на главной палубе! — заорал Хорнблауэр. — Можно подумать, это не корабль, а сумасшедший дом!

Гвалт утих, матросы присмирели, как дети в присутствии строгого отца. Переборки убрали, угли из камбуза выбросили за борт. Юнги бежали с порохом для орудий, сетки рядом с пушками наполнили черными чугунными шарами.

— Корабль к бою готов, сэр, — доложил Буш.

— Кхе-хм, — произнес Хорнблауэр. — Капитан Моррис, если я спущу баркасы, в каждом должно быть по двадцать морских пехотинцев. Велите своим людям приготовиться.

В подзорную трубу Хорнблауэр оглядел береговую полосу — она быстро приближалась. У подножия крутых обрывов, у самой кромки воды, вилась дорога — берег здесь, согласно карте, приглубый. Однако нелишне бросить лот. Он рискует, приближаясь к подветренному берегу, охраняемому тяжелыми батареями, — если они откроют огонь, то серьезно повредят «Сатерленд» еще до того, как он успеет отойти в море. Впрочем, Хорнблауэр рассчитывал не только на фальшивый флаг. Французы, скорее всего, не поверят, что англичане отважились на такой риск.

Появление французского линейного корабля они как-то для себя объяснят — то ли он идет из Тулона, то ли из Атлантики, а может, спасается с недавно захваченных британцами Ионических островов и после долгих странствий нуждается во временном убежище. Вряд ли они откроют огонь сразу, не подождав объяснений.

Хорнблауэр приказал править на север, на расстоянии примерно выстрела от берега. Легкий бриз дул с траверза. Солнце пекло, матросы молча стояли на боевых постах, офицеры толпились на шканцах. Хорнблауэр, истекая потом, разглядывал берег в поисках подходящей жертвы. Такелаж еле слышно шелестел, перестук блоков казался в наступившей тишине неестественно громким, необычно громко звучали и монотонные крики лотового. Вдруг Сэвидж с фор-салинга заорал:

— Много мелких судов на якоре за мысом, сэр! Я их только что увидел, сэр!

Темное пятнышко плясало в объективе подзорной трубы. Хорнблауэр опустил трубу, давая отдохнуть глазу, потом снова поднял. Пятнышко было на месте — это лениво хлопал на ветру трехцветный французский флаг. Хорнблауэр высмотрел, что хотел, — неприятельскую батарею на вершине обрыва. Сорокадвухфунтовки, надо полагать, установлены с умом и, скорее всего, снабжены печами для разогрева ядер — ни одному кораблю против них не устоять. Под обрывом сгрудилась небольшая каботажная флотилия, поспешившая укрыться при виде незнакомого корабля.

— Велите вашим людям лечь, — приказал Хорнблауэр Моррису. Красные мундиры пехотинцев выдали бы национальную принадлежность «Сатерленда».

Корабль продвигался вперед, серые обрывы вырисовывались все отчетливее. Всякий раз, стоило отвлечься от батареи, Хорнблауэр внезапно видел за обрывами горные пики. Теперь он уже различал в подзорную трубу парапеты и чуть ли не сами пушки. В любую минуту батарея может разразиться грохотом, пламенем и дымом — тогда он принужден будет позорно бежать. Сейчас пушки уже могли бы достать до «Сатерленда». Быть может, французы разгадали хитрость и ждут, когда он подойдет поближе. В таком случае минутой дольше идти вперед — значит минутой дольше отступать под огнем. Если упадет мачта, «Сатерленд» обречен.

— Мистер Винсент, — сказал Хорнблауэр, не спуская глаз с батареи. — Поднимите «MB».

При этих словах офицеры зашевелились. Они поняли, что задумал Хорнблауэр. Ложный сигнал увеличивает риск разоблачения, с другой стороны, в случае успеха дает им больше времени, чтобы подойти к батарее. Если «MB» — французский опознавательный сигнал и они поднимут его правильно, — что ж, хорошо и замечательно. Если нет — батарея не замедлит известить. У Хорнблауэра бешено колотилось сердце. Он решил, что, сигналя, в любом случае собьет французов с толку и те помедлят открывать огонь. Флажки побежали по фалам, батарея молчала. Теперь цепочка флажков распустилась на флагштоке батареи.

— Не могу прочесть, сэр, — сказал Винсент. — Тут один с раздвоенным хвостом, у нас таких нет.

Раз французы сигналят, они, по крайней мере, сомневаются в национальной принадлежности «Сатерленда» — если только не заманивают его ближе. Однако, если батарея промедлит еще немного, ей поздно будет открывать огонь.

— Мистер Буш, видите батарею?

— Да, сэр.

— Вы возьмете баркас номер один, мистер Рейнер — номер два. Высадитесь и захватите ее.

— Есть, сэр.

— Я прикажу, когда спускать шлюпки.

— Есть, сэр.

— Четверть до восьми, — крикнул лотовый.

Хорнблауэр машинально отмечал про себя результаты каждого замера. Теперь, когда начало мелеть, надо будет прислушиваться к возгласам лотового, продолжая внимательно разглядывать батарею. До нее оставалось четверть мили. Пора.

— Очень хорошо, мистер Буш. Приступайте.

— Есть, сэр.

— Обстените грот-марсель, мистер Джерард.

При этих словах спящий корабль очнулся, засвистели дудки, матросы побежали к шлюпочным талям. Сейчас должна оправдать себя утомительная муштра: чем быстрее шлюпки опустятся на воду, тем меньше риск и больше вероятность успеха. Баркасы коснулись воды.

— Сбросьте пушки с обрыва, мистер Буш. Если сможете, уничтожьте батарею. Но не задерживайтесь.

— Есть, сэр.

Шлюпки отвалили, матросы гребли как сумасшедшие.

— Руль под ветер! Мистер Джерард, положите корабль на другой галс! Да, и спустите этот флаг, поднимите наш. Ага!

Пушечное ядро разорвало воздух над головой. Корабль содрогнулся от могучего удара. Над батареей поднимался дым — она наконец-то открыла огонь. Слава богу, думал Хорнблауэр, что она стреляет по кораблю, — хорош бы он был, если бы ядро угодило в шлюпку. Он так обрадовался, что не подумал об опасности для себя лично.

— Мистер Джерард, посмотрите, не достанут ли наши пушки до батареи. Прикажите стрелять по амбразурам да проследите, чтобы целили хорошенько.

Еще залп с батареи, опять перелет, ядра просвистели над головой.

Малыш Лонгли, торжественно вышагивавший по шканцам с кортиком на боку, пригнулся было, потом искоса глянул на капитана и пошел дальше прямой, как шомпол. Хорнблауэр улыбнулся.

— Мистер Лонгли, прикажите немедленно сплеснить грот-стеньги-фал.

Пусть мальчик займется делом — ему будет не так страшно. Пушки правого борта нестройно начали стрелять — каждый канонир поджигал, как только наводил свою пушку. С обрыва посыпались камушки — большая часть ядер попала футов на тридцать ниже батареи. Но даже если ядро-другое угодит в амбразуру и убьет кого-нибудь из орудийной прислуги, это будет хорошо — помешает артиллеристам сосредоточиться. Еще залп. На сей раз стреляют по шлюпкам. Первый баркас почти исчез во вспененной навесным огнем воде, у Хорнблауэра перехватило дыхание. В следующий миг баркас появился — он неуклюже двигался боком, видимо, ядром разбило весла по одному борту. Но шлюпки были уже в безопасности — так близко к обрыву пушки их не достанут. Второй баркас вошел в прибойную полосу, первый нагонял. Матросы прыгали в воду и карабкались на берег.

На какое-то мгновение Хорнблауэру захотелось вопреки приличиям самому оказаться там и возглавить штурм — он испугался, что неорганизованная атака сведет на нет достигнутые преимущества. И тут же понял, что испугался зря — Буш не подведет. В подзорную трубу было видно, как тот выскочил на дорогу и обернулся к своему отряду. Вот он размахивает руками, отдавая приказы. Кто-то повел взвод матросов вправо — это Рейнер. Хорнблауэр, напрягая глаза, различал лысую голову и ссутуленную спину — ни с кем не спутаешь. Моррис вел красный прямоугольник морских пехотинцев влево. Остальных Буш построил посредине — Буш не теряет головы. На обрыве были три промоины, отмеченные редкой зеленью, — по ним взбираться легче всего. Как только фланговые отряды добежали до крайних промоин, Буш повел своих людей вверх — Хорнблауэр видел, как блеснула его шпага. Теперь все три отряда лезли по склону. До корабля донесся слабый боевой клич.

Одна-две пушки стреляли теперь получше. Дважды Хорнблауэру казалось, что земля сыплется из пораженной амбразуры. Это хорошо, но пора прекращать огонь, атакующие уже на склоне. Он дунул в свисток и велел прекратить огонь. Притихший корабль скользил по воде, все неотрывно следили за десантом — тот взбирался уже на вершину обрыва. Батарея вновь окуталась дымом, стреляли, скорее всего, картечью. От тех, кого застигнет железный шквал, останется мокрое место. На парапете поблескивали сабли, маленькие, с булавочную головку, дымки означали, что стреляют из ручного оружия. С левой стороны красные мундиры пехотинцев были уже на парапете, в середине размахивал руками одетый в белое матрос. Все прыгали на другую сторону, хотя и на парапете оставались неподвижные красные и белые пятна — убитые. Какую-то минуту ничего не было видно — она показалась часом. Потом трехцветный флаг медленно пополз с флагштока, матросы на главной палубе разразились радостными криками. Хорнблауэр со стуком сложил подзорную трубу.

— Мистер Джерард, поверните оверштаг. Пошлите дежурные шлюпки за этими судами.

В бухточке под батареей сгрудились четыре тартаны, фелука и два суденышка с оснасткой тендера — неплохой улов, особенно если они нагружены. Маленькие шлюпки отвалили от корабликов и гребли к берегу — команда спасалась от плена. Оно и к лучшему — пленные были бы обузой. Хорнблауэр и сам два года протомился в плену — он знал, что это такое.

Что-то скатилось с обрыва, увлекая за собой лавину камней, и грохнулось на дорогу в облаке пыли. То была сорокадвухфунтовая пушка, ее вручную перебросили через парапет. Бушу придется поторапливаться — если Буш жив. Через некоторое время скатилась еще пушка, потом еще.

Пленные суденышки — два буксировали за кормой дежурные шлюпки — лавировали к лежащему в дрейфе «Сатерленду»; наземный десант спускался с обрыва и выстраивался внизу. Кое-кто отстал — это несут раненых. Казалось, развязка не наступит никогда. Громоподобный раскат, облако пыли и дыма над батареей — на мгновение обрыв преобразился в вулкан наподобие тех, у подножия которых «Лидия» бросала якорь в прошлом походе. Взорвали пороховой погреб.

Наконец оба баркаса отвалили от берега, и Хорнблауэр, направив подзорную трубу, различил Буша — живого и, по-видимому, здорового. Тем не менее большим облегчением было видеть, как тот враскачку идет на шканцы, его обветренное лицо расплылось в улыбке.

— Лягушатники сбежали через заднюю дверь, — доложил Буш. — У них потерь почти никаких. У нас…

Хорнблауэр, стиснув зубы, выслушал скорбный перечень. Возбуждение схлынуло, он чувствовал слабость и дурноту, руки так и норовили задрожать. Он насилу выдавил улыбку, похвалил сперва тех, кого Буш специально отметил, потом всю команду, выстроившуюся на главной палубе. Уже несколько часов вышагивал он по шканцам, притворяясь невозмутимым, теперь наступила мучительная реакция. Оставив Буша разбираться с трофеями — надо было назначить на них сокращенную команду и направить в Маон, — Хорнблауэр без единого слова двинулся в каюту. Только тут он вспомнил, что корабль подготовлен к бою. Одиночество удалось обрести лишь в углу кормовой галереи, где его не видно было из окон кормовой каюты. Там он и сидел на парусиновом стульчике, пока матросы устанавливали переборки и закрепляли пушки. Он откинулся на спинку стула, свесил руки и закрыл глаза. Внизу плескала под кормовым подзором вода, рядом стонали рулевые крюки. Всякий раз, как Буш клал «Сатерленд» на другой галс, голова у Хорнблауэра переваливалась на другое плечо.

О чем вспоминать было совершенно невыносимо, так это о риске — при одной только этой мысли по спине и ногам пробегал холодок. Он опрометчиво подставил корабль под обстрел — ему невероятно повезло, что покалеченный «Сатерленд» не дрейфует сейчас к подветренному берегу, навстречу ликующим врагам. Так уж Хорнблауэр был устроен, что не ценил своих заслуг, словно и не рассчитал все точно, не предусмотрел вплоть до последних мелочей. Он обругал себя авантюристом, обругал свою привычку прежде лезть в самое пекло и лишь потом оценивать риск.

Стук тарелок в каюте напомнил, что его могут увидеть. Он выпрямился и сделал каменное лицо. Как раз вовремя — на галерею вышел Полвил.

— Я вам перекусить принес, сэр, — сказал он. — Вы не ели со вчерашнего дня.

Хорнблауэр вдруг ощутил волчий голод и тут же вспомнил: утром Полвил принес ему на шканцы чашку кофе. Там она, наверно, и стыла, пока Полвил ее не унес. С удовольствием предвкушая хороший обед, он встал и прошел в каюту. Полвил суетился, разыгрывал из себя няньку и даже, возможно, норовил превысить полномочия, но Хорнблауэра это почти не раздражало. Холодный язык был превосходен, и Полвил по наитию поставил на стол початую бутылку кларета. В одиночестве Хорнблауэр редко пил что-либо крепче воды, однако сегодня осушил три бокала, чувствуя, что вино как нельзя кстати.

Пища и вино подкрепили его, усталость прошла, в мозгу зашевелились новые планы. Неосознанно он начал продумывать, чем бы еще досадить неприятелю. Пока он пил кофе, новые мысли уже зарождались, но он еще этого не знал. Он ощущал только, что каюта вдруг сделалась тесной и душной, — его потянуло на свежий воздух, к свету. Полвил пришел убрать со стола и увидел через окно, что капитан расхаживает по кормовой галерее. Прослужив много лет у него под началом, вестовой научился делать выводы по наклону головы, по задумчивости, по тому, как сцепленные за спиной руки сжимаются и разжимаются в такт умозаключениям.

Из того, что рассказал Полвил, нижняя палуба узнала о близкой операции ровно за два часа до того, как Хорнблауэр поднялся на шканцы, дабы отдать предваряющие ее приказы.

XI

— Хорошо стреляют, сэр, — сказал Буш, когда ярдах в ста по правому траверзу на мгновение ожил фонтан брызг.

— А чего бы им плохо стрелять? — отозвался Джерард. — Сорокадвухфунтовки на стационарных лафетах, обрыв пятьдесят футов над водой, артиллеристы служат уже небось лет по десять.

— Все равно я видел, как с берега стреляют хуже, — заметил Кристел.

— До них мили полторы, если я не совсем ослеп, — предположил Буш.

— Больше, — возразил Кристел.

— От силы миля, — сказал Джерард.

— Чепуха, — отмахнулся Буш.

В перепалку вмешался Хорнблауэр.

— Попрошу внимания, джентльмены. Мне понадобятся еще Рейнер и Хукер. Эй, позовите мистера Рейнера и мистера Хукера! Поглядите внимательно на это место.

Офицеры, повернувшись спиной к догорающему закату, устремили подзорные трубы на Пор-Вандр. Позади города изумляла кажущейся высотой гора Канигу, слева отроги Пиренейских гор спускались в море, образуя мыс Сербер, за которым кончалась Испания и начиналась Франция. Посреди розовели в свете заката белые домики Пор-Вандра, сгрудившиеся у изгиба маленькой бухты. Перед ними покачивалось на якоре судно. Его защищали батареи по обоим берегам бухты — с них временами постреливали, надеясь с такой большой дистанции попасть в британский корабль, нагло подошедший к самым берегам Великой империи.

— Запомните, где левая батарея, мистер Джерард, — сказал Хорнблауэр. — Мистер Рейнер, видите правую батарею? Оттуда как раз стреляют. Запомните ее расположение, чтобы не было никаких ошибок. Мистер Хукер, видите, как изгибается бухта? Вам придется сегодня ночью провести шлюпку к тому вот кораблю.

— Есть, сэр, — отвечал Хукер.

Офицеры обменялись взглядами.

— Положите корабль на правый галс, мистер Буш. Мы отойдем подальше в море. Теперь, джентльмены, выслушайте приказы.

Поворачиваясь к каждому по очереди, Хорнблауэр коротко проинструктировал офицеров. Предстояло захватить укрывшееся в Пор-Вандре судно, завершив тем самым двадцатичетырехчасовую эпопею, начавшуюся пленением «Амелии» и продолжившуюся штурмом батареи в Льянсе.

— Луна встанет в час. На теперешнюю позицию мы вернемся в двенадцать, — сказал Хорнблауэр.

Если повезет, уведя «Сатерленд» из пределов видимости, он обманет бдительность гарнизона в Пор-Вандре, в темноте же вернется незамеченным. Часа полной темноты хватит, чтобы захватить противника врасплох, потом взойдет луна, в ее свете можно будет вывести из бухты пленное судно, а если атака окажется безуспешной — отступить.

— Мистер Буш остается командовать кораблем, — сказал Хорнблауэр.

— Сэр! — запротестовал Буш. — Прошу вас, сэр…

— Вы достаточно отличились сегодня, — отрезал Хорнблауэр.

Он решил лично возглавить атаку, зная, что не выдержит томительного ожидания в стороне от боя. Он уже и сейчас был как в лихорадке, хотя старался не подавать виду.

— На абордаж пойдут матросы, — продолжал Хорнблауэр. — Мистер Джерард и мистер Рейнер разделят между собой морских пехотинцев.

Слушатели понимающе закивали. Только опытные моряки сумеют поставить паруса на незнакомом судне.

— Вы понимаете, что от вас требуется? — спросил Хорнблауэр.

Они снова кивнули.

— Мистер Хукер, повторите мои инструкции.

Хукер повторил. Толковый офицер — Хорнблауэр знал это, когда по возвращении «Лидии» рекомендовал его в лейтенанты.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр. — Тогда, джентльмены, попрошу вас сверить часы с моими. Стрелки можно будет разглядеть в свете звезд. Что, мистер Хукер? Часов нет? Думаю, мистер Буш любезно одолжит вам свои.

По лицам офицеров Хорнблауэр видел, что сверка часов подействовала на них желаемым образом: лучше любых слов убедила точно следовать расписанию. Иначе они пропустили бы мимо ушей слова «пять минут» или «десять минут», а он, в отличие от них, понимал, что операция, проводимая в полной темноте, должна быть предельно точно выверена во времени.

— Вам все понятно? Тогда, возможно, вы все, джентльмены, за исключением вахтенного, согласитесь разделить со мной вечернюю трапезу.

Офицеры вновь переглянулись: еще один легендарный обед у Хорнблауэра перед началом боя. Сэвидж помнил, как на «Лидии» они обедали в преддверии стычки с «Нативидадом». Тогда с ним были Гэлбрейт, его дивизионный лейтенант, и Клэй, его ближайший друг. Гэлбрейт умер от гангрены в Тихом океане, Клэю оторвало голову пушечным ядром.

— Сегодня виста не будет. — Хорнблауэр улыбнулся, угадывая мысли Сэвиджа. — До полуночи еще многое надо сделать.

В прежние времена Хорнблауэр перед боем довольно часто усаживал своих офицеров за карты: взволнованные подчиненные путались, и он, критикуя их ошибки, благополучно скрывал собственное возбуждение. Сейчас, провожая их в каюту, он был улыбчив, благодушен, гостеприимен. От волнения он часто делался говорлив и сегодня, развлекая притихших гостей, вопреки обыкновению не старался это побороть. Он с улыбкой судачил о пустяках, офицеры смотрели и дивились. Они редко видели его таким — только перед решительной стычкой — и забыли, каким по-человечески обаятельным он может быть, если пожелает. Для него это был способ не думать о скором сражении — очаровывать гостей, не переступая, однако, той грани, которая отделяет капитана от подчиненных.

— Боюсь, — сказал Хорнблауэр, комкая салфетку и бросая ее на стол, — нам пора на палубу, джентльмены, как ни безумно жаль разбивать такую приятную компанию.

Из освещенной лампами каюты они вышли на темную палубу. Звезды мерцали на ночном небе и отражались в море, по которому крался призрачный «Сатерленд», паруса терялись во тьме, слышно было только пение такелажа да музыкальный плеск невидимых волн под водорезом. Матросы отдыхали на шкафуте, переговаривались шепотом, подчиняясь отданным вполголоса приказаниям, тихо перебирались к постам. Хорнблауэр вместе с Бушем проверил положение корабля и направил подзорную трубу на окутанный тьмой берег.

— Команду баркаса номер один сюда! — тихо позвал Джерард.

— Команду баркаса номер два сюда! — эхом откликнулся Рейнер.

Матросы тихо выстраивались по обеим сторонам грот-мачты.

Команда двух других шлюпок собиралась на шканцах. В вылазке примут участие двести пятьдесят человек — если она провалится, Бушу трудненько будет с оставшимися матросами дойти до мыса Паламос.

— Положите корабль в дрейф, мистер Буш, — приказал Хорнблауэр.

Одна за другой шлюпки на веслах отходили от корабля. Последним через борт перелез Хорнблауэр. Он опустился рядом с Брауном и Лонгли на корму гички, Браун вполголоса рявкнул на гребцов и те отвалили. Флотилия бесшумно двинулась прочь от корабля — лопасти весел, заблаговременно обмотанные тряпьем, не плескали. Тьма была непроницаемая и, как обычно, у воды казалась еще чернее, чем на палубе. Гичка медленно шла вперед, разошедшиеся в разные стороны баркасы быстро потерялись из виду. Весла неслышно входили в бархатистую черноту вод.

Хорнблауэр сидел неподвижно, опустив руку на рукоять шпаги ценой в пятьдесят гиней. Ему хотелось вертеться, ища глазами другие шлюпки; с каждой минутой волнение нарастало. Какой-нибудь дурак-пехотинец заденет ружейный замок, у кого-нибудь из гребцов выпалит пистолет, по беспечности не поставленный на предохранитель. Любой шум, долетевший до берега, сорвет операцию, погибнут сотни людей, а на его голову — если она останется цела — падет адмиральский гнев. Хорнблауэр сурово приказал себе выждать еще пять минут и лишь потом вытащил подзорную трубу.

Тогда наконец он различил еле видный серый обрыв. Он повернул румпель и направил шлюпку в устье.

— Суши весла, — выдохнул он.

Шлюпка тихо скользила под звездным небом. За кормой двумя сгустками темноты крались два тендера. Поднеся часы к самому носу, Хорнблауэр разобрал время. Надо выждать еще три минуты.

До ушей долетел отдаленный шум — плеск воды в гавани. Это ярдах в двухстах впереди: Хорнблауэру казалось, что он видит даже и всплески. Так он и знал: французы караулят свое драгоценное судно. Их капитану невдомек, что дозорная шлюпка с обмотанными веслами, медленно ползущая вокруг корабля, была бы куда большей помехой для нападающих. Хорнблауэр вновь глянул на часы.

— Весла, — прошептал он. Матросы приготовились грести. — Прямо по курсу — дозорная шлюпка. Помните, ребята, холодная сталь. Любого, кто выпалит прежде меня, застрелю на месте. Весла на воду!

Гичка понеслась вперед, к входу в бухту. Через несколько секунд она будет в перекрестии двух батарей, в точке, за которой непрерывно наблюдали дозорные, на которую с наступлением ночи направляют пушки. Первый же залп разнесет незваных посетителей в щепки. Какую-то ужасную секунду Хорнблауэр гадал, не заблудились ли во тьме баркасы.

Тут он услышал. Справа донесся громкий боевой клич, слева отозвались, и тут же крики потонули в треске ружейного огня. Рейнер и Джерард вели своих людей на батарею и оба, согласно приказу, производили адский шум, отвлекая артиллеристов в самый существенный момент.

Теперь Хорнблауэр точно видел всплески: команда дозорной шлюпки отвлеклась на шум и налегла на весла. Невидимая гичка бесшумно устремилась вперед. Между шлюпками оставалось меньше пятидесяти ярдов, когда французы наконец заметили атакующих.

— Qui va la?[25] — резко выкрикнул кто-то.

Раньше, чем мог бы последовать ответ, Хорнблауэр переложил румпель, и гичка с треском ударила о борт караульной шлюпки.

За секунду до столкновения он приказал убрать весла; гичка прошлась по веслам караульной шлюпки, опрокинув половину гребцов. Хорнблауэр загодя вытащил шпагу и, как только шлюпки столкнулись, прыгнул. От волнения перехватило дыхание. Он наступил обеими ногами на чье-то тело, соскочил, чудом удержав равновесие. Возле своего колена увидел чье-то лицо, пнул, больно ушиб ногу и в ту же секунду вонзил шпагу в чью-то голову. Почувствовал, как клинок входит в кость; шлюпка ужасающе раскачивалась под прыгающими в нее матросами. Кто-то выпрямился — в свете звезд Хорнблауэр различил черную полоску усов. Значит, не англичанин. Хорнблауэр сделал яростный выпад, шлюпка вновь накренилась, и он вместе с противником упал на лежащего человека. Когда он поднялся, все было кончено без единого выстрела. Французы были частью мертвы, частью за бортом, частью без сознания. На шее и на запястьях Хорнблауэр ощущал липкую влагу — кровь, очевидно, — но ему некогда было это осмысливать.

— В гичку, ребята, — приказал он. — Весла на воду.

Весь бой занял от силы несколько секунд. С батареи по-прежнему доносился шум сражения. Когда гичка отваливала от побежденной шлюпки, ружейные выстрелы загремели дальше в заливе. Тендеры добрались до стоящего на якоре судна, обогнув, согласно отданному прежде приказу, две сцепленные шлюпки. Хорнблауэр взял курс на ружейные вспышки. Видимо, с налета овладеть судном не удалось: стреляли из-за фальшборта, судя по тому, что вспышки возникали на одном уровне. Команда на ногах и успела натянуть абордажные сетки.

Малыш Лонгли от волнения подпрыгивал на месте.

— Сидеть смирно, — рявкнул на него Хорнблауэр. Он повернул румпель, гичка проскользнула под кормой корабля к другому борту, туда, где еще не стреляли.

— Убрать весла! — прошипел Хорнблауэр. — Баковый, цепляйся. Ну, все вместе, ребята! Ура!

Нелегко карабкаться вверх — абордажные сетки действительно натянуты. Хорнблауэр через сетку нащупал ногой фальшборт, опасно закачался над водой — сетки были закреплены за ноки реев и отвисали наружу. Он бился, как муха в паутине. Рядом так же безуспешно дергался Лонгли. Мальчик сжимал в зубах кортик — вероятно, наслушался матросских баек. Он так по-дурацки выглядел, болтаясь на сетке с тяжелым кортиком в зубах, что Хорнблауэр истерически хихикнул. Уцепившись одной рукой за сетку, он другой выхватил шпагу и принялся кромсать просмоленные тросы. Из шлюпки прыгали матросы, сетка содрогалась, норовя сбросить в воду.

Все дико вопили. Напав на неохраняемый борт, они должны посеять среди французов панику — те и так уже отбиваются от двух других шлюпок. Отличный клинок ценой в пятьдесят гиней рассекал трос за тросом. Вдруг что-то с треском порвалось, Хорнблауэр потерял равновесие и чуть не свалился в воду, судорожным усилием наклонился вперед, упал на четвереньки — шпага звякнула о палубу. К нему бежали французы, он видел перед собой наконечник пики. Ухватился за древко, откинулся назад, вырвал пику. Кто-то пнул его коленом в затылок и навалился сверху, чуть не свернув шею. Хорнблауэр высвободился, чудом нашарил шпагу и вскочил. Навстречу бежали черные фигуры.

У самого уха выстрелил пистолет, чуть не оглушив, и тут бегущие навстречу люди куда-то подевались. Теперь на их месте были англичане: они тоже бежали и кричали «ура!».

— Мистер Кристел!

— Сэр!

— Рубите канат! Мистер Хукер здесь?

— Здесь, сэр!

— Наверх с командой своей шлюпки, ставьте паруса.

Еще рано себя поздравлять. С берега могут подоспеть шлюпки с подкреплением для французов, гарнизон батарей мог отбиться от Джерарда и Рейнера, тогда уходить придется под огнем.

— Браун!

— Сэр!

— Запусти ракету!

— Есть, сэр!

Ракету Браун захватил по приказу Хорнблауэра, — увидев ее, Джерард и Рейнер поймут, что судно захвачено. Ветер с суши — он вынесет корабль из бухты. Хорнблауэр этого ждал — после жаркого дня неизбежно должен был задуть береговой бриз.

— Канат перерублен, сэр! — прокричал с бака Кристел.

Хукер отдал грот-марсель, корабль уже набирал скорость.

— Команда гички, команда первого тендера, к брасам! Бенскин! Ледли! К штурвалу! Руль круто направо!

Браун, сидя на корточках и загораживая спиной ветер, высек искру. Ракета взмыла к звездам и рассыпалась водопадом искр. Поставили фока-стаксель, корабль развернулся и с ветром на траверзе заскользил из бухты. Прямо по курсу вставала луна: ущербная, дрожащая, она еле-еле освещала Хорнблауэру путь между батареями. С берега донеслись свистки, прорезавшие еще не смолкшую ружейную пальбу, — Рейнер и Джерард звали своих людей в шлюпки.

У борта плеснула вода — раз, другой. Кто-то из французов, спасаясь от плена, вплавь добирался до берега. Закончилась хорошо спланированная операция.

XII

Лионский залив не обещал серьезной поживы — к такому выводу Хорнблауэр пришел, прочесывая подзорной трубой французское побережье. Залив мелководен, опасен, в шторм буен, он глубоко вдается в сушу — при северном, западном и южном ветрах кораблю угрожает подветренный берег. Богатые трофеи оправдали бы навигационный риск, но Хорнблауэр не видел подходящих жертв. От Пор-Вандра до самого Марселя, где кончается вотчина Прибрежной эскадры, вдоль пологого берега тянутся большие однообразные лагуны, отделенные от моря песчаными косами или полосками возделанной земли. На косах там и сям стоят форты или батареи, а города — Сет, Эг-Морт и другие — окружены средневековыми крепостными стенами, против которых Хорнблауэр ничего предпринять не может.

Но главным препятствием оставались все те же лагуны, еще римлянами объединенные в судоходный путь посредством каналов. По ним могли передвигаться суда водоизмещением до двух тонн — Хорнблауэр и сейчас видел в подзорную трубу грязновато-бурые паруса, которые, казалось, плыли по зеленым виноградникам. Входы в лагуну со стороны моря основательно укреплены: чтобы напасть на одно из этих суденышек, ему пришлось бы вести корабль в опасный пролив между песчаными отмелями, к тому же под обстрелом. Даже осуществив это, он вряд ли смог бы атаковать судно в лагуне.

Синее Средиземное море под ослепительно-голубым небом то зеленело, то даже желтело на мелководье, постоянно напоминая Хорнблауэру об опасности. На баке кипела корабельная жизнь. Буш, с часами в руках, гонял по реям пятьдесят человек марсовых — за последние девяносто минут они раз двенадцать ставили и убирали фор-брамсель, чем, надо думать, окончательно сбили с толку французских наблюдателей. На главной палубе восседал на низком табурете боцман Гаррисон, а вокруг него человек двадцать недавних новичков, сидя по-турецки, постигали премудрости сплесней и морских узлов. С нижней палубы доносился визг и грохот орудийных катков — это Джерард обучал желторотых артиллеристов обращаться с двадцатичетырехфунтовками. Джерард решил, что ему нужно по шесть опытных канониров на каждую пушку, и был еще очень далек от задуманного. На полуюте Кристел с секстаном терпеливо внушал мичманам начатки навигации — он бубнил и бубнил, нетерпеливые юнцы вертелись и переминались с ноги на ногу. Хорнблауэр им сочувствовал. Он с детства любил математику, в годы юного Лонгли щелкал логарифмы, как орехи, а задачкой из сферической тригонометрии наслаждался не меньше, чем некоторые из этих молодых людей — непонятной ему музыкой.

В недрах корабля монотонно стучали молотки — плотник с помощниками заканчивали латать большую пробоину, полученную вчера при штурме батареи в Льянсе, — трудно поверить, что это произошло только вчера. Перестук помп напоминал, что кто-то отбывает мелкие провинности, откачивая воду из трюма. «Сатерленд», недавно из дока, почти не течет, в спокойную погоду — меньше дюйма в день. Помпы работают всего по часу в день, каждое утро, и назначают на них матросов из черных списков Буша или Гаррисона — тех, кто последним поднялся по трапу или неправильно повесил гамак, кто нарочно или нечаянно совершил один из бесчисленных проступков, которые выводят из себя боцманов и первых лейтенантов. Однообразная и малопривлекательная работа на помпе — наказание куда более практичное, чем порка, и притом более действенное, что бы ни думал по этому поводу лейтенант Буш.

Из камбузной трубы шел дым, и даже на шканцах пахло готовкой. Сегодня матросы славно пообедают, с пудингом. Вчера их кормили одними сухарями и водой, поскольку за двадцать четыре часа корабль трижды участвовал в стычках.

Они не сетовали — главное, что им сопутствует успех. Удивительно, как благотворно победы сказываются на дисциплине. Потеряв убитыми одиннадцать и ранеными шестнадцать человек, отправив еще сорок два человека на трофейные суда и приобретя взамен лишь двоих, пленных, которые английской тюрьме предпочли службу в английском флоте, «Сатерленд» сегодня куда боевитее, нежели вчера при почти полной команде. Хорнблауэр со шканцев видел, что все довольны и веселы.

Он сам был доволен и весел. Суд совести временно безмолвствовал, вчерашние страхи забылись, а три успешные операции помогли вернуть самоуважение. Он стал на тысячу фунтов богаче — об этом и поразмыслить приятно. У него никогда еще не было тысячи фунтов. Он вспомнил, как леди Барбара тактично отвела глаза от латунных пряжек на его башмаках. В следующий раз, когда он придет в гости к леди Барбаре, на нем будут башмаки с тяжелыми золотыми пряжками — с бриллиантами, если он того пожелает. Как-нибудь ненавязчиво он сумеет привлечь к ним ее внимание. У Марии будут браслеты и кольца — зримые приметы его успеха.

Хорнблауэр с гордостью вспоминал, что вчера ночью в Пор-Вандре вовсе не испытывал страха, даже когда прыгал в караульную шлюпку, даже когда лихорадочно цеплялся за абордажную сетку. Он не только заполучил вожделенное богатство — он еще и убедился, к собственному изумлению, что обладает той самой отвагой, которой нередко завидовал в подчиненных. Что характерно, он и сейчас не придавал значения смелости моральной, организационным способностям, изобретательности — реальным своим заслугам. Он был исполнен оптимизма и уверенности в себе. В таком-то приподнятом настроении он вновь поглядел на мерзкий берег по левую руку и призадумался, чем бы насолить здесь. Внизу в каюте — трофейные французские карты, которыми снабдило его Адмиралтейство, надо думать, такие же имеются на «Плутоне» и на «Калигуле». Хорнблауэр спозаранку просидел над ними несколько часов. Сейчас, глядя на зеленый отмелый берег и коричневый песок, он припоминал подробности. Он подошел к берегу до опасного близко, однако вон до того паруса выстрел и еще полмили.

Налево Сет, высится на холме посреди гладкой низины. Хорнблауэру припомнился так же возвышающийся над болотами Ромни Рай[26], но Сет — мрачный городишко с преобладанием черных строений, Рай — зеленый с красным. И Сет окружен крепостной стеной, за ней гарнизон. Соваться туда бессмысленно. За Сетом — большая лагуна, Этан-де-То, главное звено в цепи внутриматериковых сообщений, укрывающей французские корабли на пути от Марселя и Роны к подножию Пиренеев. Сет, по всей видимости, неуязвим, равно как и корабли в Этан-де-То.

Самое слабое звено в цепочке лагун — короткий отрезок судоходного канала между Эг-Мортом и Этан-де-То, отделенный от моря всего лишь узкой косой. Если ударить, то только сюда; в эту самую секунду Хорнблауэр увидел, по кому нанести удар — грязновато-бурый парус в каких-то двух милях от «Сатерленда». Это, видимо, французское каботажное судно, снующее между Пор-Вандром и Марселем с грузом вина и масла. Безумие — замышлять что-то против него, и все же… все же… сегодня Хорнблауэр ощущал себя безумцем.

— Позовите старшину капитанской гички, — приказал он вахтенному мичману. Приказ передали по цепочке на главную палубу, и через две минуты запыхавшийся Браун уже ждал распоряжений.

— Плавать умеешь, Браун?

— Плавать, сэр? Да, сэр.

Хорнблауэр взглянул на кряжистые плечи и мощную шею Брауна. В разрез рубахи выглядывала густая черная растительность.

— Сколько человек из команды гички умеют плавать?

Браун взглянул направо, налево и только потом выдавил из себя позорное признание. Однако солгать Хорнблауэру он не посмел.

— Не знаю, сэр.

Хорнблауэр, удержавшийся от упрека, был куда более грозен, чем Хорнблауэр, сказавший бы: «Положено знать».

— Мне нужна команда в гичку, — сказал Хорнблауэр. — Все — хорошие пловцы, и все, как один, добровольцы. Для опасного дела, и попомни мои слова, Браун, настоящие добровольцы. Никакой вашей принудительной вербовки.

— Есть, сэр, — отвечал Браун, немного поколебавшись. — Все будут добровольцы. Трудновато будет их подобрать. А вы идете, сэр?

— Да. Пусть каждый возьмет абордажную саблю. И по зажигательному пакету.

— По зажигательному пакету, сэр?

— Да. Кремень и огниво. Пару фитилей, промасленное тряпье, немного быстрого огнепроводного шнура и непромокаемый пакет. Возьмешь у парусного мастера прокрашенной парусины. И тросовый талреп, чтобы привязать пакет, пока будем плыть.

— Есть, сэр.

— Передай мистеру Бушу мои приветствия и попроси его пройти сюда, а сам отправляйся собирать команду.

Буш, не скрывая волнения, двинулся к шканцам, но не успел еще до них дойти, как корабль загудел — матросы передавали друг другу самые дикие версии того, что задумал капитан. Все последующее утро они лишь одним глазом смотрели на свою работу — другой был устремлен на французское побережье.

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Я отправляюсь на берег поджечь вон то каботажное судно.

— Так точно, сэр. Вы отправляетесь лично, сэр?

— Да, — отрезал Хорнблауэр.

Он не мог объяснить Бушу, что в принципе неспособен отправить людей на такое дело, где требуются добровольцы, а сам с ними не пойти. Он с вызовом посмотрел на Буша, Буш посмотрел на него, открыл было рот, чтобы возразить, счел за лучшее воздержаться и сказал совсем другое:

— Баркасы номер один и два, сэр?

— Нет. Они сядут на мель в миле от берега.

Это очевидно: четыре пенные полосы на удалении от берега обозначали места, где разбиваются о мелководье волны.

— Я беру свою гичку и команду из добровольцев.

Выражением лица Хорнблауэр предупреждал Буша, что возражать бессмысленно, но тот все же нашелся, что сказать.

— Да, сэр. А нельзя отправиться мне, сэр?

— Нет.

Категоричный отказ исключал дальнейшие пререкания. Глядя Хорнблауэру в упрямые глаза, Буш не впервые испытал странное чувство, будто говорит со своенравным сыном — он любил капитана, как любил бы сына, будь у него сын.

— И запомните, Буш. Никаких спасательных операций. Если мы не вернулись, значит не вернулись. Вы поняли? Или мне изложить это в письменном виде?

— Не надо, сэр. Я понял.

Буш произнес это с тоской. Хорнблауэр хоть и высоко ценил его опыт, за умение своего первого лейтенанта планировать собственные операции не дал бы и ломаного гроша.

Страшно даже представить, что Буш высадится на французское побережье и будет губить незаменимых матросов в тщетной попытке его спасти.

— Очень хорошо. Положите корабль в дрейф, мистер Буш. Если все пойдет по плану, мы вернемся через полчаса. Ждите нас здесь.

Приказывая спустить гичку, Хорнблауэр надеялся, что на берегу не обратят внимания. Наблюдая, как Буш проводит парусные учения, французы наверняка уверились, что «Сатерленд» маневрирует без всякого толка, и вряд ли заметят, что на нем ненадолго обстенили грот. Хорнблауэр сел рядом с Брауном, матросы разобрали весла. Шлюпка легко заплясала на волнах; Хорнблауэр направил ее к берегу чуть впереди от бурого паруса над зеленой полосой, потом обернулся на «Сатерленд». Гичка мчалась прочь, и величественный корабль под пирамидой парусов уменьшался на глазах. Даже сейчас неутомимый мозг Хорнблауэра изучал обводы, наклон мачт, прикидывал, как улучшить мореходные качества.

Они прошли первую полосу бурунов — море так лениво било о мелководье, что их и бурунами-то трудно было назвать, — и понеслись к золотистому берегу. Через минуту шлюпка дернулась, проскребла дном о песок и встала.

— За мной, ребята, — крикнул Хорнблауэр.

Он перебросил ноги через борт и оказался по пояс в воде. Матросы, не мешкая, последовали за ним, ухватились за планширь и толкали полегчавшую шлюпку, пока не стало совсем мелко — вода еле доходила до щиколоток. Хорнблауэр чуть не побежал вперед, увлекая их за собой, но тут же опомнился.

— Абордажные сабли? — спросил он сурово. — Зажигательные пакеты?

Оглядев всех девятерых, убедился, что каждый вооружен и при пакете, и двинулся вперед. Нечего было и думать, чтобы пробежать всю косу и потом плыть. Песчаная отмель переходила в поросший девясилом галечный вал. Перемахнув через него, они оказались в зеленом винограднике. Ярдах в двадцати сгорбленный старик и две старухи мотыжили землю; они изумленно уставились на пришельцев. Те оживленно переговаривались, однако французы смотрели на них без единого звука. В четверти мили за виноградником виднелся бурый шпринтовый парус, за которым уже можно было разглядеть и маленькую бизань. Хорнблауэр выбрал тропинку, которая вела примерно в нужном направлении.

— Идем, ребята, — сказал он и побежал рысцой.

Увидев, что моряки топчут виноград, старик что-то закричал. Звуки чужой речи насмешили матросов — они никогда их прежде не слышали. Многие и виноградник видели впервые — Хорнблауэр слышал, как за спиной матросы удивленно обсуждают аккуратные ряды, казалось, бесполезных пеньков и маленькие неоформившиеся гроздья.

Они пересекли виноградник, дальше берег круто спускался к дороге. Лагуна была не больше двухсот ярдов в ширину, и фарватер, видимо, проходил совсем близко к дороге, — во всяком случае, цепочка бакенов в сотне ярдов от нее, скорее всего, отмечала мели. Каботажное суденышко ползло, не ведая об опасности. Матросы завопили и начали срывать одежду.

— Молчать, болваны, — рявкнул Хорнблауэр. Он отстегнул перевязь и снял сюртук.

Заслышав крики, команда каботажного судна высыпала на бак — трое мужчин, к которым вскоре присоединились две крепкие женщины. Все они из-под руки разглядывали берег. Тут одна из женщин сообразила, к чему раздеваются люди на дороге. Хорнблауэр, стягивая штаны, услышал ее визг и увидел, как она бежит на корму. Каботажное судно уже почти поравнялось с англичанами, когда большой шпринтовый парус стремительно пошел вниз и руль круто повернули. Но поздно: судно развернулось, прошло цепочку бакенов и рывком село на мель. Рулевой бросил штурвал и воззрился на англичан, остальные тесной кучкой столпились вокруг него. Хорнблауэр надел перевязь на голое тело. Браун, тоже голый, заткнул за пояс обнаженную саблю.

— Вперед, — приказал Хорнблауэр.

Чем быстрее, тем лучше. Сложив руки над головой, он рыбкой плюхнулся в лагуну; матросы прыгали следом, гикая и плеща водой. Она была теплая, как парное молоко — Хорнблауэр плыл медленно и по возможности ровно. Плавал он плохо, и каботажное судно в каких-то пятидесяти ярдах казалось недостижимым. Шпага болталась на перевязи и тянула вниз. Его обогнал Браун, шумно загребавший воду. В белых зубах он сжимал талреп зажигательного пакета, густые черные волосы намокли и прилипли к голове. Другие матросы тоже обогнали Хорнблауэра. Он только подплывал к кораблю, когда они уже выбрались на низкий шкафут, однако дисциплина возобладала: они дождались его и втащили на борт. Он выдернул из ножен шпагу и шагнул на бак. Французы стояли молча, и он на секунду задумался, как же быть с ними. Под ослепительным солнцем французы и англичане смотрели друг на друга, с голых тел лилась вода, но в эту напряженную минуту ни те ни другие не ощущали наготы. С облегчением Хорнблауэр вспомнил, что за суденышком тянется на буксире двойка, — он ткнул в нее пальцем и попытался припомнить французский.

— Au bateau, — сказал он. — Dans le bateau.

Французы колебались. Среди них были четверо мужчин и один старик, две немолодые женщины и одна старуха. Английские моряки, сгрудившиеся за спиной капитана, вытаскивали сабли.

— Entrez dans le bateau[27], — повторил Хорнблауэр. — Хобсон, подтяни-ка к борту двойку.

Одна из женщин разразилась визгливой бранью. Она размахивала руками, ее деревянные башмаки выбивали на палубе мелкую дробь.

— Я с ними управлюсь, сэр, — вмешался Браун. — А ну вали за борт!

Он схватил ближайшего француза за шиворот, и, размахивая саблей, поволок по палубе к борту. Тот покорился и перелез в шлюпку. Остальным недоставало только его примера. Браун отцепил фалинь, и перегруженная двойка поплыла по течению. Женщина продолжала сыпать каталанскими ругательствами.

— Подожгите корабль, — приказал Хорнблауэр. — Браун, возьми троих, идите вниз и гляньте, что можно сделать там.

Французы взялись за весла и теперь осторожно гребли к берегу. Двойка остановилась в дюйме от кромки воды. Хорнблауэр наблюдал, как французы выбираются на дорогу.

Его матросы орудовали тихо и ловко. Снизу доносился треск — Браун со своими людьми что-то крушил в трюме. Почти тут же из светового люка повалил дым — это полили маслом и подожгли сваленную в кучу мебель.

— Груз — масло в бочках и зерно в мешках, — доложил Браун. — Мы разбили часть бочек и развязали несколько мешков. Гореть будет. Смотрите, сэр.

Из грот-люка поднимался черный дымок, воздух над люком дрожал, отчего весь бак, казалось, плясал и плыл в солнечном свете. Перед люком горела уже и сухая древесина палубы. Она трещала и пылала, хотя на ярком свету огонь без дыма был почти невидим; на полубаке тоже горело, из-под двери в переборке валил дым, медленной волной накатывал на Хорнблауэра и матросов.

— Выломайте часть досок из палубы, — хрипло приказал Хорнблауэр.

Хруст досок, потом тишина. Нет, не тишина — Хорнблауэр различал приглушенный нестихающий гул. Это огонь пожирал груз — как только взломали палубу, увеличилась тяга, и пламя заплясало веселее.

— Ух ты! Здорово! — воскликнул Браун.

Весь шкафут, казалось, разверзся, пламя полыхало. Жар вдруг сделался невыносим.

— Можно возвращаться, — сказал Хорнблауэр. — За мной, ребята.

Он показал пример, первым нырнув в лагуну, и маленький голый отряд тихо поплыл к дороге. Матросы плыли медленно, вызванное атакой возбуждение схлынуло. Ужасное зрелище пылающей палубы протрезвило всех. Они плыли медленно, вровень со своим капитаном, а он устал и греб бестолково. Когда он ухватился наконец за прибрежный тростник, то почувствовал облегчение. Матросы выбрались на берег, Браун протянул ему мокрую руку и помог вылезти.

— Пресвятая Дева! — воскликнул один матрос. — Гляньте-ка на старую ведьму!

Они были в тридцати ярдах от того места, где оставили одежду и куда высадились французы. В эту самую минуту старуха бросала в лагуну последние штаны. Две уцелевшие рубахи, надутые воздухом, плыли по лагуне, все остальное ушло на дно.

— Для чего ты это сделала, чертовка?! — заорал Браун.

Матросы подбежали к французам и теперь, голые, размахивали руками и приплясывали от досады. Старуха указала на суденышко. Оно горело от носа до кормы, из бортов валил черный дым. Такелаж грот-мачты прогорел, мачта осела на бок, ее лизало еле заметное пламя.

— Я сплаваю вам за рубашкой, сэр, — сказал один из матросов, сбрасывая оцепенение.

— Нет. Идем, — отвечал Хорнблауэр.

— Сгодятся вам штаны с этого старика, сэр? — спросил Браун. — Он их живо у меня снимет, старый хрен. Не гоже…

— Нет! — снова сказал Хорнблауэр.

Голые, они вскарабкались по склону к винограднику. Обернувшись в последний раз, Хорнблауэр увидел, что две женщины плачут навзрыд, мужчина похлопывал одну из них по плечу. Остальные в горестном оцепенении наблюдали, как горит их судно — все их достояние. Хорнблауэр повел отряд через виноградник. К ним во весь опор мчался верховой — судя по синему мундиру и треуголке, бонапартистский жандарм. Он остановил лошадь перед самым отрядом, потянулся за саблей, но в то же время неуверенно крутанул головой — сперва направо, потом налево — высматривая подкрепление, которого нигде не было.

— Получай! — заорал Браун, бросаясь на него с тесаком.

Другие матросы тоже наступали с оружием в руках. Черноусый жандарм поспешно развернул лошадь и оскалился, обнажив белые зубы. Отряд побежал к берегу, Хорнблауэр, обернувшись, увидел, что жандарм спешился и пытается отвязать притороченный к седлу карабин. Лошадь беспокоилась, мешала. На берегу стояли давешние старик и две женщины; старик угрожающе размахивал мотыгой, женщины из-под опущенных ресниц поглядывали на голых мужчин и бесстыдно хихикали. Здесь же была гичка, а дальше — «Сатерленд». При виде корабля матросы разразились приветственными криками.

Они быстро вытолкнули шлюпку на воду, подождали, пока Хорнблауэр сядет, протащили дальше, попрыгали внутрь и ухватились за весла. Кто-то вскрикнул, занозивши голый зад о грубую банку; Хорнблауэр машинально улыбнулся, но пострадавший уже смолк, осаженный недовольным Брауном.

— Вот и он, сэр, — сказал загребной, указывая Хорнблауэру через плечо.

Тот обернулся: жандарм в высоких ботфортах неуклюже бежал к берегу, сжимая в руке карабин. Вот он опустился на одно колено, прицелился. На минуту Хорнблауэр с тоской подумал, неужели карьеру его оборвет жандармская пуля, но даже свиста ее не услышал, только увидел дымок над дулом карабина. Человек, который скакал во весь опор, потом бежал в тяжелых сапогах, вряд ли за двести ярдов попадет с первого выстрела в шлюпку.

За косой облаком клубился дым. Каботажное судно догорало. Ужасно, дико, что пришлось сжечь такое прекрасное судно, однако воевать и значит разрушать. Владельцы суденышка разорены, зато люди, которых за все эти годы война практически не затронула, исключая разве что рекрутские наборы, ощутили на себе, каково это, воевать с Англией. Мало того: власти, ответственные за оборону берега, будут тревожиться за тот самый отрезок Марсель — Испания, который прежде почитали неуязвимым. Чтобы защититься от дальнейших набегов, им придется отряжать войска, устанавливать пушки, растягивать и без того немногочисленные силы по двухсотмильному побережью. Этот жидкий заслон без труда сможет пробить, скажем, эскадра линейных кораблей. Если повести дело с умом, все побережье от Барселоны до Марселя будет жить в постоянном страхе. Это — способ истощить силы корсиканского колосса: в благоприятную погоду корабль движется в десять, в пятнадцать раз быстрее, чем войско на марше, так же быстро, как скачет гонец на хорошем скакуне.

Хорнблауэр ударил французам в центр, ударил в левый фланг. Теперь надо поспешить и на пути к месту встречи ударить в правый. Сидя на кормовой банке, Хорнблауэр то закидывал ногу за ногу, то снова снимал, нетерпеливо ожидая, когда же шлюпка доставит его на «Сатерленд».

Он отчетливо расслышал над водой голос Джерарда: «Что за черт?» — очевидно, Джерард только что разглядел, что они голые. Засвистели дудки, призывая вахту встречать капитана. Придется подниматься через входной порт в чем мать родила и отвечать на приветствия офицеров и морских пехотинцев; впрочем, увлеченный новыми планами, Хорнблауэр на время позабыл о своем достоинстве. Он взбежал на палубу в одной перевязи — этого было не миновать, а за двадцать лет флотской службы он научился безропотно принимать неизбежное. Лица фалрепных и морских пехотинцев напряглись от сдерживаемого хохота, но Хорнблауэру было все равно. Черное облако дыма над берегом без слов говорило о свершениях, какими не грех гордиться. Не удосужившись прикрыть наготу, он велел Бушу повернуть оверштаг — теперь они отправятся на юг, навстречу новым приключениям. При таком ветре «Сатерленд» еле-еле сможет идти зюйд-вест, и пока погода благоприятствует, Хорнблауэр не намеревался терять и секунды.

XIII

По пути на юго-запад они «Калигулу» не встретили — по счастью, ибо не исключено, что за прошлые двое суток «Плутон» добрался до места встречи. В таком случае приказы Болтона утратили бы силу и Хорнблауэр не смог использовать отпущенные ему три дня. Широту мыса Паламос «Сатерленд» пересек в темноте, и утро застало его далеко к северо-западу. На правой скуле уже синели горы Каталонии.

Хорнблауэр вышел на палубу с рассветом, за час до того, как с мачты увидели землю. Теперь он приказал развернуть корабль и идти в бейдевинд на северо-восток, сам же разглядывал гористую местность, пока она не предстала во всех подробностях. Буш и другие офицеры толклись на шканцах, Хорнблауэр, расхаживая взад и вперед, ощущал на себе их взгляды, но делал вид, будто не замечает, всецело занятый тем, что видит в подзорную трубу. Подчиненные убеждены, что он привел сюда корабль с определенной целью. Они ждут, когда им прикажут штурмовать батарею или захватывать неприятельские суда. В воображении они наделяют его дьявольской изобретательностью и чуть ли не провидческим даром. Что ж, он не будет их разочаровывать, не будет признаваться, что успехами своими обязан по большей части везению. Не станет признаваться и в том, что привел «Сатерленд» почти к самой Барселоне, полагаясь на общетактические соображения и в надежде: что-нибудь обязательно подвернется.

Пекло уже нестерпимо, синее небо на востоке отливало медью, оттуда же, со стороны Италии, дул жаркий ветер, который нимало не остудили четыре сотни миль Средиземного моря. Дышалось как возле печи для обжига кирпича. Уже через полчаса после купания под помпой Хорнблауэр взмок от пота. Берег, скользящий за левым бортом, казалось, совершенно вымер. Высокие серо-зеленые холмы венчались плоскими скалистыми выступами и спускались к морю серыми, иногда бурыми обрывами, то там, то сям поблескивали узкие песчаные пляжи. Между морем и горами шла главная дорога Каталонии, дорога из Барселоны во Францию. Хорнблауэр не сомневался, что рано или поздно кто-нибудь на ней появится. Десятью милями дальше от берега через горы шла другая дорога, но ясно было, что французы предпочтут хорошую. Хорнблауэр привел сюда корабль в том числе для того, чтобы согнать их с наезженной дороги в горы, где испанским партизанам — «герильеро» — легче будет атаковать обозы. Вероятно, для этого достаточно показаться на расстоянии выстрела от дороги, но он предпочел бы что-нибудь более впечатляющее. Ему не хотелось, чтобы его удар в правый фланг французов пришелся в пустоту.

Матросы мыли палубу и перебрасывались шутками. Приятно видеть их бодрыми, еще приятнее сознавать, что бодрость эта вызвана вчерашними успехами. Хорнблауэр возгордился было и тут же, в силу дурацкого своего характера, засомневался: сможет ли он и дальше поддерживать в команде дух. Беспросветная блокадная служба скоро вымотает всех. Нет, дудки, он не даст сомнениям себя одолеть. Пока все хорошо — все и дальше будет хорошо. С вероятностью сто против одного что-нибудь произойдет сегодня же. Удача еще от него не отвернулась. Сто против одного, нет, тысяча против одного, что сегодня выпадет новый случай отличиться.

На песчаном берегу виднелась кучка белых домишек. На пляже лежали днищами вверх лодки — вероятно, рыбачьи, испанские. Не стоит высаживать десант — не исключено, что в деревне стоит французский гарнизон. Возможно, эти лодки снабжают рыбой солдат, но это не повод их трогать. Несчастным рыбакам надо на что-то жить, и если Хорнблауэр захватит или сожжет их лодки, то настроит против своей страны испанцев, единственных ее союзников.

На берегу что-то зашевелилось. К воде тащили лодку. Возможно, приключения начнутся прямо сейчас: у Хорнблауэра пробудилась надежда, даже уверенность. Он сунул подзорную трубу под мышку, отвернулся и заходил по палубе, словно бы в глубоком раздумье, опустив голову и сцепив руки за спиной.

— От берега отошла лодка, сэр, — доложил Буш, козыряя.

— Да, — беспечно отвечал Хорнблауэр.

Он решил не выказывать и тени волнения. Надо надеяться, офицеры не знают, что он видел лодку, и теперь дивятся его выдержке — он ведь даже не повернулся в ее сторону.

— К нам гребут, сэр, — сказал Буш.

— Да, — бросил Хорнблауэр с тем же равнодушием.

Лодка подойдет не раньше чем через десять минут — а направляется она явно к ним, иначе зачем было бы так поспешно спускать ее на воду при появлении «Сатерленда»? Пусть другие офицеры разглядывают ее в подзорные трубы и наперебой гадают, что же нужно испанцам. Капитан Хорнблауэр будет шагать по палубе с олимпийским спокойствием, ожидая, когда с лодки подадут голос. Лишь он один знает, как колотится его сердце. Вот оно: пронзительный окрик разнесся над искрящейся водой.

— Положите корабль в дрейф, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр и с напускным безразличием подошел к борту, чтобы ответить.

Кричали на каталанском: испанский Хорнблауэр выучил в плену, спасаясь от безделья, французский помнил хорошо, поэтому сейчас понимал, что ему говорят, но отвечать на том же языке не мог. Он крикнул по-испански:

— Да! Это британский корабль!

На звук его голоса в лодке кто-то встал. Гребли каталонцы в оборванной гражданской одежде, этот же человек был в сверкающем желтом мундире и высокой шапке с плюмажем.

— Вы позволите мне подняться на борт? — закричал он по-испански. — У меня хорошие новости.

— С превеликим удовольствием, — сказал Хорнблауэр, потом Бушу: — На борт поднимется испанский офицер. Проследите, чтобы его встретили соответственно.

В человеке, который поднялся на борт под свист дудок и с любопытством разглядывал почетный караул, легко угадывался гусар. На нем был желтый доломан с черной оторочкой, желтые же штаны, отделанные широким золотым шнуром, на ногах — высокие сапоги с золотыми кисточками спереди и звенящими шпорами сзади. Серебристо-серый ментик с черной каракулевой опушкой переброшен через плечо, рукава болтаются, на голове гусарский кивер из черного каракуля со страусовым пером и серебристо-черным этишкетом, золотой шнур пропущен под подбородком, широкая изогнутая сабля волочится по палубе. Испанец подошел к Хорнблауэру.

— Добрый день, сударь, — произнес он с улыбкой. — Я Хосе Гонсалес де Вильена-и-Данвила, полковник гусарского Оливенского полка его католического величества.

— Очень приятно, — сказал Хорнблауэр. — Горацио Хорнблауэр, капитан корабля его британского величества «Сатерленд».

— Ваше превосходительство прекрасно говорит по-испански.

— Вы очень любезны, ваше превосходительство. Я счастлив, что знание испанского языка позволяет мне приветствовать вас на борту моего корабля.

— Благодарю. Нелегко было до вас добраться. Пришлось употребить власть, а не то рыбаки отказывались меня везти. Они боятся, как бы до французов не дошло, что они вступали в сношения с англичанами. Поглядите! Как они улепетывают!

— Значит, сейчас в деревне нет французского гарнизона?

— Нет, сударь.

При этих словах на лице Вильены появилось странное выражение. Он был молод, с оттопыренной габсбургской губой (возможно, это значит, что высоким званием он обязан грешку матери или бабки), кожа светлая, хотя и загорелая. Карие с тяжелыми веками глаза неотрывно следили за Хорнблауэром и словно молили не продолжать разговор, но Хорнблауэр оставил мольбу без внимания — ему нужна была информация.

— А испанские войска здесь? — спросил он.

— Нет, сударь.

— А ваше подразделение, полковник?

— Его здесь нет, капитан, — отвечал Вильена и торопливо продолжил: — Новость, которую я должен вам сообщить, такая. Французская армия — следовало бы сказать, итальянская армия — идет маршем по побережью в лиге к северу от нас.

— Ба! — сказал Хорнблауэр.

Новость действительно хорошая.

— Вчера вечером они были в Мальграте и двигались к Барселоне. Десять тысяч человек — итальянская армия под командованием Пино и Лекки.

— Откуда вы знаете?

— Знать — это мой долг как офицера легкой кавалерии, — с достоинством отвечал Вильена.

Хорнблауэр глядел на него и размышлял. Уже три года как бонапартистские войска заняли Каталонию. Они побеждали испанцев на поле боя, брали их крепости после упорной осады, но не покорили страну и были сейчас не ближе к своей цели, чем в день, когда предательски вторглись в ее пределы. Каталонцы не могли разбить в сражении даже тот разношерстный сброд, который направлял против них Бонапарт, — итальянцев, немцев, швейцарцев, поляков, отбросы французской армии, — и все же дрались отчаянно, черпая новые силы с каждого незавоеванного клочка своей земли, выматывали противника беспрестанными передислокациями. Однако это не объясняет, каким образом гусарский полковник оказался один-одинешенек на территории, которую вроде бы контролируют французы.

— Как вы тут очутились? — резко осведомился Хорнблауэр.

— Во исполнение воинского долга, сударь, — важно ответил Вильена.

— Очень сожалею, но я так и не понял, дон Хосе. Где ваш полк?

— Капитан…

— Где ваш полк?

— Не знаю, сударь.

Вся спесь слетела с молодого гусара. Он смотрел на Хорнблауэра большими молящими глазами, не в силах сразу сознаться в своем позоре.

— Когда вы видели его в последний раз?

— В Тордере. Мы… мы сражались с Пино.

— И были разбиты?

— Да. Вчера. Они шли маршем из Жероны, и мы спустились с гор, чтобы отрезать им путь. Их кирасиры разметали нас. Моя… моя лошадь пала здесь, в Аренс-де-Маре.

Слушая эти жалкие слова, Хорнблауэр в интуитивном озарении представил все: нерегулярные части бегут по горному склону, яростная контратака, беспорядочное отступление. Сейчас в каждой деревушке на мили вокруг полным-полно беглецов. У Вильены лошадь была получше, он ускакал дальше всех и, если бы не загнал ее до смерти, мчался бы, наверно, и сейчас. Чтобы собрать на побережье десять тысяч человек, французам пришлось оставить деревушки, вот почему Вильена не попал в плен, хоть и был между французской армией и Барселоной, местом ее основной дислокации.

Теперь, когда Хорнблауэр все понял, не стоило заострять внимание на злоключениях Вильены, — напротив, для пользы дела стоило его ободрить.

— Поражение рано или поздно выпадает на долю каждого воина. Будем надеяться, сегодня мы с вами отомстим за вчерашнее.

— К отмщению взывает не только вчерашнее, — сказал Вильена.

Он сунул руку во внутренний карман и вытащил сложенный лист бумаги, развернул — это оказалась отпечатанная прокламация — и протянул Хорнблауэру. Тот проглядел текст, и, насколько позволяло знание каталанского, прочел. Начиналась она так: «Мы, Лучано Гаэтано Пино, кавалер ордена Почетного легиона, кавалер ордена Железной короны Ломбардии, дивизионный генерал, командующий силами его императорского и королевского величества Наполеона, императора Французского и короля Итальянского, в провинции Жерона, сим постановляем…» Дальше шли пронумерованные параграфы, в которых перечислялись все мыслимые преступления против его императорского и королевского величества. Хорнблауэр быстро пробежал по листку глазами. Каждый параграф кончался словами: «будет расстрелян», «смертной казни», «будет повешен», «будет сожжена» — с некоторым облегчением Хорнблауэр обнаружил, что последнее относится к деревням, где дают пристанище мятежникам.

— Они сожгли все деревни в горах, — говорил Вильена. — Вдоль дороги от Жероны до Фигераса — десять лиг, сударь, — стоят виселицы, и на каждой качается труп.

— Ужасно! — сказал Хорнблауэр, но разговор поддерживать не стал. Только позволь испанцу заговорить о бедах своей страны, и его не остановишь. — Вы сказали, этот Пино идет маршем вдоль берега?

— Да.

— Есть ли возле берега достаточно глубокое место?

Испанец возмущенно поднял брови, и Хорнблауэр понял — едва ли справедливо спрашивать гусарского полковника о промерах глубин.

— Есть ли там батареи, защищающие дорогу со стороны моря? — спросил он.

— О да, — отвечал Вильена. — Я слышал, что есть.

— Где именно?

— Точно не знаю, сударь.

Хорнблауэр понял, что точных сведений от Вильены не получит, — да, собственно, чего и ждать от испанского кавалериста.

— Хорошо, посмотрим на месте, — сказал он.

XIV

Хорнблауэр кое-как отвязался от Вильены — молодой полковник, признавшись в своем поражении, впал в истерическую говорливость и самым жалким образом таскался за капитаном по пятам, опасаясь потерять его из виду. Чтобы не вертелся под ногами, Хорнблауэр устроил его на стуле у гакаборта, сам же удалился в каюту, где вновь принялся изучать карты. Батареи были отмечены, — вероятно, испанцы установили их во время войны с Англией для защиты каботажных перевозок и потому укрепляли главным образом мысы, где берег приглубый и имеется укрытие для кораблей в виде бухты, пригодной для якорной стоянки. Никому и в голову не приходило, что с моря можно обстрелять идущее вдоль берега войско, поэтому отрезки берега, лишенные таких бухт, — например, двадцать миль между Мальгратом и Аренс-де-Маром, — вполне могли остаться без прикрытия. После Кокрейна, который был здесь на «Императрице» больше года назад, ни один британский корабль не тревожил французов в этих краях, и те, за другими заботами, вряд ли помышляли о возможных, но пока не насущных угрозах. Весьма вероятно, они не потрудились защитить дорогу, да и не хватило бы у них тяжелых пушек и опытных артиллеристов, чтобы взять под защиту все побережье. Теперь оставалось отыскать место не менее чем в полутора милях от ближайшей батареи и достаточно глубокое, чтобы подойти к берегу на расстояние пушечного выстрела. Одну батарею они уже миновали, — кстати, она отмечена на карте, других на этом отрезке не показано. Вряд ли с тех пор, как обновляли карты, французы тут что-нибудь построили. Если колонна Пино вышла из Мальграта на заре, «Сатерленд» вот-вот с ней поравняется. Хорнблауэр отметил на карте место, которое интуитивно приглянулось ему больше других, и выбежал на палубу, чтобы направить «Сатерленд» туда.

Вильена при виде капитана поспешно вскочил со стула и зазвенел шпорами навстречу, но Хорнблауэр притворился, будто не замечает его, всецело поглощенный разговором с Бушем.

— Пожалуйста, зарядите и выдвиньте пушки, мистер Буш.

— Есть, сэр, — отвечал Буш.

Он смотрел на капитана с мольбой. Последний приказ, означавший, что вскоре предстоит бой, переполнил чашу его любопытства. К тому же на борту этот полковник-даго. Зачем они здесь и что Хорнблауэр замыслил — Буш не мог даже и гадать. Хорнблауэр всегда держал свои планы при себе, чтобы в случае чего подчиненные не могли оценить истинных размеров провала. Временами Буш чувствовал, что скрытность капитана укорачивает ему, Бушу, жизнь. Он был приятно изумлен, когда Хорнблауэр снизошел до разъяснений: он так никогда и не узнал, что внезапная откровенность была лишь способом отвязаться от Вильены.

— По этой дороге должна пройти французская колонна, — сказал Хорнблауэр. — Посмотрим, не удастся ли нам пальнуть по ней разок-другой.

— Есть, сэр.

— Поставьте на руслене надежного матроса с лотом.

— Есть, сэр.

Теперь, когда Хорнблауэр желал поговорить, у него не получалось — почти три года он пресекал любые лишние разговоры и действительно отвык; не способствовали беседе и неуклонные «есть, сэр» Буша. Чтобы не говорить с Вильеной, Хорнблауэр припал глазом к подзорной трубе и сосредоточенно уставился на берег. Здесь крутые зеленовато-серые склоны подходили почти к самой воде, у подножия вилась дорога, то поднимаясь на сотню футов, то спускаясь до десяти.

На дороге впереди Хорнблауэр приметил черную точку. Вгляделся, дал глазу передохнуть и посмотрел снова. По направлению к ним ехал всадник. Через мгновение Хорнблауэр увидел чуть дальше какое-то поблескивание и, присмотревшись, различил кавалерийский отряд — вероятно, авангард армии Пино. Вскоре «Сатерленд» окажется напротив него. Хорнблауэр прикинул расстояние от корабля до берега. Полмили, может чуть больше, — уже хорошо, но он предпочел бы подойти еще ближе.

— Отметка девять! — прокричал лотовый.

Здесь можно будет пройти ближе к берегу, если, преследуя Пино на противоположном галсе, они досюда доберутся. Стоит запомнить. «Сатерленд» двигался навстречу приближающемуся войску, Хорнблауэр примечал ориентиры на берегу и соответствующие им замеры глубин. Он уже отчетливо видел кавалерийский эскадрон: всадники внимательно озирались по сторонам, сабли держали наголо. Неудивительно: здесь, в Испании, за каждым камнем укрывается партизан, готовый застрелить хотя бы одного врага.

На некотором отдалении от передового отряда Хорнблауэр различил кавалерийское подразделение побольше, а за ним длинную-предлинную череду белых пятнышек, которая поначалу озадачила его странным сходством с перебирающей лапками сороконожкой. Тут он улыбнулся. То были белые штаны идущей в ногу пехотной колонны: по какому-то капризу оптики синие мундиры еще сливались с серым фоном.

— И десять с половиной! — кричал лотовый.

Здесь «Сатерленд» можно подвести ближе к берегу, но пока лучше оставаться на полвыстрела — с такого расстояния корабль не будет казаться угрожающим. Хорнблауэр напряженно размышлял, как воспримет неприятель появление «Сатерленда», — довольно многое можно было заключить по тому, что передовые кавалеристы, которые как раз поравнялись с кораблем, приветственно махали шляпами. Ни Пино, ни его людей не обстреливали с моря, им пока невдомек, какова разрушительная мощь хорошо направленного бортового залпа. Красавец-корабль под пирамидой парусов — зрелище для них новое. Поставь перед ними войско, и они сразу оценят его возможности, но то войско, не корабль. Хорнблауэр читал, что бонапартистские генералы не дорожат жизнью солдат. Чтобы избежать обстрела со стороны «Сатерленда», Пино пришлось бы немало потрудиться: шагать обратно в Мальграт, выбираться на горную дорогу либо идти к ней прямиком через горы. Он где-то в конце этой длинной колонны, разглядывает «Сатерленд» в подзорную трубу. Вероятно, он предпочел идти вперед, рассудив, что «Сатерленд» большого ущерба не причинит. В таком случае он сильно просчитался.

Теперь с кораблем поравнялся второй кавалерийский отряд. Он вспыхивал и переливался на солнце, словно огненная река.

— Кирасиры! — вскричал Вильена рядом с Хорнблауэром. Он размахивал руками. — Почему вы не стреляете, капитан?

Хорнблауэр сообразил, что Вильена уже с полчаса что-то вещает по-испански, — он все пропустил мимо ушей. Он не будет обстреливать кавалерию, которая быстро ускачет прочь. Первый, самый внезапный бортовой залп надо поберечь для медлительной пехоты.

— Мистер Буш, отправьте людей к пушкам, — приказал он, вновь начисто забыв про Вильену, потом рулевому: — Один румб вправо.

— И девять с половиной! — крикнул лотовый.

«Сатерленд» двинулся к берегу.

— Мистер Джерард! — крикнул Хорнблауэр. — Направьте пушки на дорогу. Стрелять будете, когда я подам сигнал.

За кирасирами следовала полевая артиллерия — шестифунтовые пушки подпрыгивали и раскачивались из стороны в сторону, доказывая, как плоха одна из лучших испанских дорог. Ехавшие на передках канониры дружелюбно махали приближающемуся кораблю.

— Отметка шесть! — Это лотовый. Дальше идти опасно.

— Один румб вправо! Так держать!

Корабль неторопливо полз по воде, команда стояла у пушек не шевелясь, молча, лишь слабо и нежно пел в такелаже ветер, да плескали о борт волны. Теперь мимо них проходила пехотная колонна, длинная плотная масса солдат в синих мундирах и белых рейтузах. В пыльной дымке они казались какими-то ненастоящими. Над синими мундирами белела полоса лиц — все как один смотрели на изящный кораблик, ползущий по эмалево-синему морю. Приятное разнообразие в утомительном переходе на войне, которая из таких переходов главным образом и состоит. Джерард пока не приказал менять угол подъема пушек — на протяжении почти мили дорога шла ровно, футах в пятидесяти над морем. Хорнблауэр поднес к губам серебряный свисток. Джерард это видел: не успел Хорнблауэр дунуть, как центральная пушка главной палубы изрыгнула огонь, следом оглушительно выпалили остальные. В горьком белом дыму «Сатерленд» накренился от отдачи.

— Господи, поглядите только! — воскликнул Буш.

Залп — сорок одно ядро из пушек и каронад — накрыл дорогу от обочины до обочины. На протяжении пятидесяти ярдов колонна зияла дырой. Целые шеренги были сметены; уцелевшие солдаты стояли в полной растерянности. Взревели пушечные катки — это вновь заряжали пушки. «Сатерленд» содрогнулся от второго залпа. В колонне образовалась новая брешь, сразу за первой.

— Задай им еще, ребята! — орал Джерард.

Колонна отупело замерла в ожидании следующего бортового залпа; пороховой дым несло к берегу, и он кольцами повисал между камней.

— И четверть до девяти! — кричал лотовый.

Здесь глубже, можно ближе подойти к берегу. Видя, как неумолимо надвигается корабль, солдаты побежали в панике.

— Картечь, мистер Джерард! — прокричал Хорнблауэр. — Один румб вправо.

Еще дальше колонна застыла на месте. Стоящие и бегущие образовали затор, кишащую человеческую массу. «Сатерленд» по приказу капитана неуклонно надвигался на них, затем остановился, навел пушки, и шквал картечи метлой прошелся по дороге.

— Разрази меня гром! — орал Буш. — Что, попробовали?

Вильена прищелкивал пальцами и приплясывал на палубе, как клоун, ментик развевался, перья трепыхались, шпоры звенели.

— Глубже семи! — прокричал лотовый, но Хорнблауэр различил у кромки воды что-то вроде маленького острого мысика, почти наверняка означающего, что на его продолжении в море торчит зазубренный риф.

— К повороту оверштаг! — прогремел Хорнблауэр.

Мозг работал лихорадочно быстро — глубина большая, но мысик явно указывает на риф — скалистый гребень, не размытый морем, подводный капкан, в который «Сатерленд» может угодить между двумя бросками лота. Он велел привести корабль к ветру и отойти от берега. За кормой был виден участок берега, который они только что обстреляли. Груды убитых и раненых, между которыми стоят в растерянности два-три человека, кто-то склонился над товарищами, но большинство уцелевших уже бежит по крутым склонам прочь от дороги, хорошо различимые в белых рейтузах на фоне травы и камней.

Хорнблауэр внимательно разглядывал берег. За мысиком должно быть опять глубоко.

— Мы снова повернем оверштаг, мистер Буш, — сказал он.

При виде надвигающегося «Сатерленда» пехота врассыпную побежала по склону вверх, но артиллерия не могла последовать ее примеру. На какое-то время погонщики и прислуга растерялись, потом офицер с развевающимся плюмажем подскакал галопом и замахал руками. Погонщики, понукая лошадей, развернули орудия поперек дороги, канониры отцепляли хоботы лафетов и наклонялись над орудиями, готовя их к бою. Однако может ли полевая девятифунтовая батарея противостоять бортовому залпу с «Сатерленда»?

— Поберегите огонь для батареи, мистер Джерард, — закричал Хорнблауэр.

Джерард махнул шляпой, показывая, что понял. «Сатерленд» тяжело и медленно повернул. Одна пушка выстрелила слишком рано — Хорнблауэр с удовлетворением отметил, что Джерард видел и запомнил провинившихся. И вот дружно грянул бортовой залп, как раз когда итальянские артиллеристы прибойниками досылали картузы. Клубы дыма закрыли берег; они еще не рассеялись, а пара расчетов поопытнее уже вновь с грохотом выдвигали пушки. Когда дым развеялся на ветру, видна стала изрядно побитая батарея. У одной пушки было разбито колесо, она, как пьяная, осела набок; другой ядро угодило в самое жерло, она слетела с лафета и стояла теперь торчком. Вокруг пушек лежали убитые, живые стояли, ошалев от обрушившегося на них железного шквала. Верховой офицер спрыгнул с лошади и подбежал к ближайшей пушке. Он замахал руками, созывая людей, чтобы хоть одним выстрелом да ответить грозному неприятелю.

— Всыпь им еще, ребята! — закричал Джерард, и «Сатерленд» вновь накренился от отдачи.

К тому времени, как дым рассеялся, батарея осталась позади. Еще одна пушка слетела с лафета, ни одной живой души, — по крайней мере, ни одного человека на ногах — возле нее не было. «Сатерленд» тем временем поравнялся со следующей пехотной колонной — солдаты в панике разбегались с дороги. Хорнблауэр наблюдал, как они рассеиваются по склонам. Он знал, что для армии это не менее губительно, чем потери в живой силе, и не стал бы обстреливать несчастных, если бы не матросы. Тех куда больше порадуют зримые потери среди врагов, чем моральный ущерб, которого они не в состоянии уразуметь.

На холме над дорогой Хорнблауэр различил группу всадников в разноцветных, блещущих золотом мундирах и киверах с разнообразными плюмажами. Должно быть, это штаб — неплохая цель в отсутствие идущих правильным строем войск. Хорнблауэр показал Джерарду на всадников. Тот согласно махнул рукой. Двое мичманов побежали вниз, показать новую цель офицерам на нижней орудийной палубе. Джерард в рупор приказал канонирам визировать цель, сам склонился над ближайшей пушкой, сощурился, потом отступил от пушки и дернул шнур. Следом выпалили остальные.

Ядра настигли всадников. Кони и люди падали, — кажется, в седле не усидел никто. Разрушение было настолько всеобщим, что Хорнблауэр догадался: сразу под почвой скала, и выбитый ядрами щебень полетел, как картечь. Он гадал, был ли среди всадников Пино, и с удивлением обнаружил, что желает Пино остаться без обеих ног. Он напомнил себе, что сегодня утром впервые услышал это имя, и устыдился слепой ненависти к человеку, лично ему ничем не досадившему.

Какой-то офицер чуть дальше на дороге не позволил своим людям разбежаться. Мало пользы принесла им дисциплина. Хорнблауэр развернул корабль так, чтобы пушки указывали на дорогу, и новым бортовым залпом смял упорный взвод. В клубах дыма он услышал, как что-то ударило в поручень под его рукой. То была ружейная пуля — кто-то сумел попасть в корабль издалека, ярдов с двухсот, не меньше. Пуля ударила на излете — она наполовину ушла в дерево и не сплющилась. Хорнблауэр коснулся ее — пуля была еще совсем горячая. Он обмотал пальцы носовым платком, вытащил ее и в задумчивости несколько раз подбросил на ладони. Ему вспомнилось: мальчиком он точно так же подбрасывал на ладони горячие каштаны.

Дым рассеялся, и Хорнблауэр увидел результат: скошенные шеренги, груды убитых; ему показалось, что до корабля доносятся даже крики раненых. Он порадовался, что войска разбежались и стрелять больше не по кому: его мутило от этой кровавой бойни. Впрочем, другие не испытывали подобных чувств. Буш все так же чертыхался от возбуждения, Вильена по-прежнему прыгал на палубе рядом с ним. Колонна скоро кончится — от авангарда до арьергарда войско не могло растянуться больше чем на восемь-девять миль. Тут Хорнблауэр увидел, что дальше дорога забита фургонами, — вероятно, то был армейский обоз, — и ему пришло в голову новое соображение. Приземистые возы, запряженные четверкой лошадей, — это зарядные ящики, дальше идут деревенские колымаги, запряженные шестью невозмутимыми бурыми мулами каждая, рядом, на всю ширину дороги, еще мулы, несоразмерно маленькие под огромной поклажей. Людей рядом с ними не было — погонщики, побросав животных, едва различимыми пятнышками карабкались по склонам.

«Очерки современной войны в Испании», которые Хорнблауэр прилежно штудировал, особо подчеркивали, как трудно в Испании с гужевым транспортом. Мул или лошадь ценятся так же — да нет, гораздо больше, — чем солдат. Хорнблауэр сурово нахмурился.

— Мистер Джерард! — крикнул он. — Зарядите картечью. Надо убить этих вьючных животных.

При этих словах матросы у пушек тихонько взвыли. Сентиментальные глупцы — они кричали «ура!», убивая людей, но не хотят лишать жизни животных. Только дай такую возможность, и половина сознательно промахнется.

— Стрельба на меткость. По одной пушке, — крикнул Хорнблауэр Джерарду.

Животные, в отличие от хозяев, будут покорно стоять, и канониры не смогут промахнуться. «Сатерленд» медленно дрейфовал вдоль берега, пушки палили одна за другой, выбрасывая по несколько пригоршней картечи каждая. Лошади и мулы падали, бились, брыкали ногами. Два вьючных мула, обезумев от страха, исхитрились вспрыгнуть на обрыв у дороги и теперь, роняя поклажу, лезли по склону вверх. Шесть запряженных в телегу волов были убиты разом. Удерживаемые хомутами, они стояли на животах и коленях, уложив на землю головы и вытянув шеи, как на молитве. Матросы, видя результат удачного выстрела, горестно зашушукались.

— Молчать! — заорал Джерард, который понимал важность происходящего.

Буш потянул капитана за рукав — ему потребовалась немалая решимость, чтобы отвлечь Хорнблауэра от размышлений и предложить:

— Прошу вас, сэр. Если бы я высадился на берег с командой баркаса, я бы поджег эти фургоны.

Хорнблауэр мотнул головой. В этом весь Буш — не видит дальше своего носа. Враг бежит от обстрела, на который не может ответить, но десанту, окажись он на берегу, даст яростный отпор — тем более яростный, чем больше недавние потери. Одно дело — неожиданно штурмовать батарею с пятьюдесятью артиллеристами, другое — отправлять небольшой отряд против десятитысячной армии. Слова, которыми Хорнблауэр попытался смягчить отказ, потонули в грохоте шканцевой каронады, а когда он вновь открыл рот, чтобы продолжить, его отвлекло то, что он увидел на берегу.

С повозки, которой предстояло стать следующей жертвой, кто-то размахивал носовым платком. Хорнблауэр поглядел в подзорную трубу: махал офицер в синем мундире с красными эполетами. Ему бы следовало знать, что капитуляция, которая не может быть осуществлена, не принимается. Пусть не ждет пощады. Офицер, кажется, это понял. Он шагнул назад и, по-прежнему размахивая платком, приподнял кого-то, лежавшего у его ног. Хорнблауэр видел, как этот кто-то обвис у офицера на руках: голова и одна рука у него были замотаны белыми тряпками. Хорнблауэр вдруг понял, что в повозке — больные и раненые. Офицер с носовым платком, должно быть, врач.

— Прекратить огонь! — заорал Хорнблауэр и пронзительно дунул в свисток.

Он опоздал, пушка успела выстрелить, но, к счастью, плохо нацеленное ядро угодило в обрыв, подняв облако пыли. Глупо щадить лошадей из страха попасть в раненых, которые могут со временем выздороветь и встать в строй, но таковы военные соглашения, нелепые, как сама война.

Арьергард, следовавший за обозом, уже разбежался — не стоит тратить на него ядра и порох. Пора вновь побеспокоить главную колонну.

— Поверните оверштаг, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр. — Мы еще раз пройдем вдоль берега.

На противоположном курсе все было не так просто. Прежде ветер дул «Сатерленду» с раковины, теперь — со скулы; чтобы идти параллельно берегу, приходилось держаться в самый крутой бейдевинд. Огибая небольшие мыски, надо было всякий раз поворачивать оверштаг; кроме того, ветер гнал корабль к берегу, создавая большую опасность и требуя соответствующей бдительности. Однако надо было сделать все возможное, чтобы итальянцы навсегда и думать забыли про эту дорогу. Буш, судя по яростному блеску в глазах, ликовал, что капитан упорно продолжает начатое, а не приказал идти прочь, лишь раз продефилировав вдоль колонны; матросы у пушек правого борта, наклоняясь над простаивавшими доселе орудиями, в предвкушении пальбы довольно потирали руки.

Прошло некоторое время, прежде чем «Сатерленд» повернул оверштаг и обратил к дороге орудия правого борта. Хорнблауэр удовлетворенно отметил, что выстроившиеся было полки при этой угрозе вновь рассыпались по склонам. Однако так круто к ветру «Сатерленд» едва делал три узла относительно берега: прибавив шагу, войско может идти с той же скоростью, оставаясь в безопасности. Скоро итальянцы это поймут. Надо успеть, что возможно.

— Мистер Джерард! — прокричал Хорнблауэр.

Джерард подбежал на зов и запрокинул голову, чтобы выслушать приказ со шканцев.

— Стреляйте одиночными выстрелами по достаточно большим, на ваше усмотрение, скоплениям людей. Следите, чтобы целили как следует.

— Есть, сэр.

Человек сто итальянцев как раз сгрудились на противоположном склоне. Джерард сам навел пушку и оценил расстояние, присел на корточки, чтобы поглядеть в прицел поднятой на максимальный угол пушки. Ядро ударило в скалу перед солдатами и рикошетом отлетело прямо в них, как бы водоворот образовался в толпе, которая тут же отпрянула в разные стороны, оставив лежать две фигурки в белых штанах. Команда радостно завопила. Джерард послал за артиллеристом Маршем, чтобы и тот принял участие в высокоточной стрельбе; ядро из пушки, которую направил Марш, убило нескольких солдат из следующей группы, над которой поблескивало что-то на древке — Хорнблауэр, напрягая вооруженный подзорной трубой глаз, решил, что это имперский орел, один из тех, которых так часто упоминают бонапартистские реляции и так часто высмеивают британские карикатуристы.

«Сатерленд» медленно двигался вдоль берега, раз за разом гремели орудия правого борта. Команда радостно вопила всякий раз, как ядро настигало кого-нибудь из карабкающихся по склону лилипутов; после неудачного выстрела наступало гробовое молчание. Канонирам полезно своими глазами убедиться, как важно метко целить и точно оценивать расстояние. Обычно от них требовалось лишь перезаряжать и стрелять как можно чаще — когда линейные корабли сходятся борт к борту, меткость уже не нужна.

Теперь, когда его не оглушал грохот бортового залпа, Хорнблауэр слышал после каждого выстрела раскатистое горное эхо, странно искаженное нагретым воздухом. А жарило и впрямь нестерпимо. Наблюдая, как матросы по очереди жадно пьют из лагуна, Хорнблауэр гадал, страдают ли от жажды несчастные итальянцы на каменистых склонах. Сам он пить не хотел — слишком напряженно прислушивался к выкрикам лотового, слишком занят был наблюдениями за стрельбой, за берегом, за ветром.

Кто бы ни командовал сильно побитой полевой батарей дальше на дороге, он свое дело знал. Мичман Сэвидж с фор-салинга криком привлек внимание Хорнблауэра к тому, что три уцелевшие пушки развернули диагонально к дороге и направили на корабль. Они выстрелили в тот самый миг, когда Хорнблауэр навел на них подзорную трубу. Ззз-ззз-ззз. Одно ядро пролетело у него над головой, и в грот-марселе «Сатерленда» образовалась дыра. В то же время треск на баке возвестил, что еще одно ядро попало в цель. Пройдет минут десять, пока «Сатерленд» сможет навести на батарею бортовые пушки.

— Мистер Марш, — сказал Хорнблауэр. — Направьте на батарею погонные орудия правого борта.

— Есть, сэр.

— Продолжайте стрельбу на меткость, мистер Джерард.

— Есть, сэр.

Люди должны превратиться в боевые машины, и для этого, кроме всего прочего, невероятно полезно упражняться в меткости под вражеским обстрелом — никто лучше Хорнблауэра не знал, как велика разница, стреляют по тебе или нет. Он подумал даже, что небольшие потери — один-два человека — в таких обстоятельствах пошли бы команде на пользу, и ужаснулся, поняв: он легкомысленно обрекает на смерть или увечье кого-то из своих людей, а может, и себя самого. Нестерпимо легко абстрагироваться от реальной крови и смерти, даже когда воюешь сам. Его матросам кажется, что по склонам бегут в синих мундирах не усталые изнуренные жарой и жаждой люди, что на дороге лежат не изувеченные тела бывших отцов и возлюбленных, а что-то вроде оловянных солдатиков. Невероятно, но сейчас, изнывая от жары, в грохоте пушек, Хорнблауэр вдруг вспомнил леди Барбару и ее сапфировый кулон, вспомнил Марию, уже, наверно, подурневшую от беременности. Он тут же отогнал эти мысли — пока они его занимали, батарея выстрелила еще раз, но результата он не заметил.

Погонные орудия палили по батарее — огонь заставит итальянских канониров понервничать. Тем временем бортовым пушкам стрелять было уже не по кому — солдаты рассеялись по холмам, некоторые взобрались на самую вершину, черные фигурки на фоне синего неба. Офицерам нелегко будет их собрать, и всякий, кто пожелает дезертировать — а «Очерки современной войны в Испании» особо подчеркивали склонность к этому итальянцев, — получит сегодня отличную возможность.

Треск и вскрик под палубой возвестили, что команда потеряла по крайней мере одного из тех двух-трех человек, которыми капитан готов был пожертвовать. Вскрик был пронзительный, — похоже, убило или ранило кого-то из корабельных юнг; Хорнблауэр, сжав зубы, прикидывал, как скоро смогут выстрелить его пушки. За это время неприятель успеет дать еще два залпа; самую малость трудновато их дожидаться. Вот оно: ядра пронеслись над головой, жужжа, словно гигантский рой спешащих за добычей пчел. Очевидно, канониры недооценили, как быстро приближается корабль. С треском лопнул грот-стень-фордун, Буш махнул рукой, и матросы полезли наложить на него сплесень. Сейчас «Сатерленду» придется развернуться, чтобы обойти мысик и подводный риф.

— Мистер Джерард! Сейчас я поверну оверштаг. Приготовьтесь обстрелять батарею, как только сможете навести пушки.

— Есть, сэр.

Буш послал матросов к брасам. Хукер на баке расставлял людей у шкотов кливера. Руль положили на борт, «Сатерленд» красиво привелся к ветру. Хорнблауэр в подзорную трубу наблюдал за полевой батареей — до нее оставалось меньше четверти мили. Канониры-итальянцы видели, как «Сатерленд» разворачивается, они видели это уже не раз и знали, что сейчас последует шквал ядер. Сперва один отбежал от пушек, потом еще несколько опрометью бросились в горы. Другие упали ничком, только офицер остался стоять, ярясь и размахивая руками. «Сатерленд» накренился от отдачи, клубы горького дыма скрыли от глаз батарею. Хорнблауэр не увидел ее и после того, как дым рассеялся, только обломки — разбитые колеса, торчащие вверх оси, разбросанные по земле пушки. Хорошо нацеленный бортовой залп, матросы молодцы, даром что много новичков.

За рифом Хорнблауэр вновь подвел корабль к берегу. Впереди на дороге можно было видеть хвост пехотной колонны; пока «Сатерленд» разбирался с арьергардом, передовые полки успели выстроиться. Теперь они быстро шли по дороге, окутанные тяжелыми облаками пыли.

— Мистер Буш! Попробуйте их догнать.

— Есть, сэр.

Но «Сатерленд» в бейдевинд еле полз, и всякий раз, как он почти настигал колонну, приходилось огибать очередной мысик. Иногда он подходил к спешащей колонне так близко, что Хорнблауэр в подзорную трубу видел над мундирами белые лица солдат, когда те оборачивались через плечо. Многие отставали — одни сидели на обочине, уронив голову на руки, другие в изнеможении опирались на ружья, не сводя глаз с проходящего мимо корабля, иные ничком лежали там, где подкосили их жара и усталость.

Буш рвал и метал, бегая по кораблю в тщетных попытках выжать из него еще немного скорости. Он послал всех незанятых перетаскивать сетки с ядрами на наветренную сторону, обрасопил паруса с невероятной точностью и ругался на чем свет стоит всякий раз, как расстояние от корабля до колонны увеличивалось.

Однако Хорнблауэр был доволен. Пехотный полк, который понес большие потери, потом, преследуемый неумолимым врагом, несколько миль бежал в панике, десятками теряя изнемогших людей, получит такой мощный удар по самоуважению, что ослабеет, как после недели боевых действий. Еще до того, как они приблизились к береговой батарее в Аренс-де-Маре, он приказал прекратить преследование — не хотел, чтобы бегущий неприятель приободрился, видя, как большие пушки заставляют «Сатерленд» повернуть, огибать же батарею было бы слишком долго, ночь спустилась бы прежде, чем они вернулись к берегу.

— Очень хорошо, мистер Буш. Положите корабль на правый галс и закрепите пушки.

«Сатерленд» встал на ровный киль и вновь накренился уже на другом галсе.

— Трижды ура капитану! — крикнул кто-то на главной палубе, — если бы Хорнблауэр знал кто, приказал бы наказать.

Он пытался призвать к тишине, но голос его тонул в ликующих возгласах. Матросы орали, пока не выдохлись, широкими улыбками приветствуя капитана, который за последние три дня привел их к победе пять раз. Буш тоже улыбался, и Джерард. Малыш Лонгли приплясывал и вопил, напрочь позабыв про офицерское достоинство. Позже, возможно, Хорнблауэр порадуется, вспоминая эти чистосердечные изъявления любви, но сейчас они его только раздражали.

Когда возгласы стихли, слышен стал голос лотового.

— Дна нет! Дна нет!

Он по-прежнему исполнял, что велено, и продолжал бы бросать лот, пока ему не скажут отдохнуть, — живой пример флотской дисциплины.

— Немедленно прикажите ему уйти с русленя, мистер Буш! — бросил Хорнблауэр, раздосадованный таким упущением.

— Есть, сэр, — отвечал Буш, убитый своей оплошностью.

Солнце тонуло в багрянце над горами Испании; от буйства красок у Хорнблауэра перехватило дыхание. Теперь, после нескольких часов напряженной умственной работы, наступила реакция — он отупел настолько, что даже не ощущал усталости. Однако надо подождать, пока доложит доктор. Сегодня кого-то убило или ранило — Хорнблауэр явственно помнил треск и крики, последовавшие за выстрелом полевой батареи.

Кают-компанейский вестовой подошел и козырнул Джерарду.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Том Крибб убит.

— Что?

— Убит, сэр. Ядром оторвало башку. Страсть смотреть, сэр.

— Что ты сказал? — вмешался Хорнблауэр. Он не помнил никого по имени Том Крибб, кроме чемпиона Англии в тяжелом весе, и не понимал, почему о потерях докладывает кают-компанейский вестовой лейтенанту.

— Том Крибб убит, сэр, — пояснил вестовой. — А Миссис Сиддонс ранило щепкой в… в задницу, прошу прощения, сэр. Вы небось слышали, как она визжала.

— Слышал, — сказал Хорнблауэр.

Он с облегчением осознал, что Том Крибб и Миссис Сиддонс — кают-компанейские свиньи. Последнюю нарекли в честь знаменитой трагической актрисы.

— Она уже оклемалась. Кок приляпал ей на задницу смолы.

Явился доктор и доложил, что потерь не было.

— Только среди свиней, сэр, — добавил Уолш заискивающим тоном человека, который приглашает старшего по званию посмеяться.

— Мне только что об этом доложили, — сказал Хорнблауэр.

Джерард говорил с вестовым.

— Ладно! — объявил он. — Требуху мы зажарим. А филей запеки. И смотри, чтобы получилась хрустящая корочка. Будет подметка, как в прошлый раз, лишу грога. Лук и чеснок есть, да, кстати, и яблок немного осталось. Соус из яблок, лука и чеснока — и заруби себе на носу, Лоутон, никакой гвоздики. Что бы ни говорили другие офицеры, я гвоздики не потерплю. В яблочном пироге — ладно, но не в жареной свинине. Приступай немедленно. Один окорок отнеси унтер-офицерам с моими приветствиями, а другой запечешь и холодным подашь на завтрак.

Говоря, Джерард для большей выразительности щелкал пальцами правой руки по ладони левой, глаза его сверкали. Похоже, когда поблизости нет женщин, Джерард все свободные от пушек мысли устремляет на свой желудок. Человек, у которого в палящий июльский полдень в Средиземном море глаза блестят при мысли о жареной требухе и запеченной свинине, и который с энтузиазмом предвкушает холодный свиной окорок на следующее утро, по справедливости сам должен быть толстым, как боров. Однако Джерард подтянут, элегантен и хорош собой. Хорнблауэр, вспомнив свое намечающееся брюшко, испытал мгновенную зависть.

Полковник Вильена бродил по палубе как потерянный. Ему явно не терпится заговорить — а Хорнблауэр единственный на борту понимает по-испански. Мало того, как полковник он по чину равен капитану и вправе рассчитывать на его гостеприимство. Хорнблауэр решил, что лучше переесть жареной свинины, чем выслушивать болтовню Вильены.

— Похоже, вы затеваете сегодня вечером пиршество, мистер Джерард, — сказал он.

— Да, сэр.

— Не стеснит ли вас мое общество?

— Что вы, сэр. Ничуть, сэр. Мы будем очень рады, если вы окажете нам такую честь, сэр.

Джерард от души обрадовался перспективе принимать капитана. Лицо его осветилось. Хорнблауэр был искренно растроган, несмотря на укоры совести, напоминавшей, из-за чего, собственно, он напросился на обед.

— Благодарю вас, мистер Джерард. Тогда мы с полковником Вильеной будем сегодня вашими гостями.

Если повезет, Вильену посадят далеко, разговаривать с ним не придется.

Тамбур-сержант морской пехоты собрал весь корабельный оркестр — четырех своих трубачей и четырех барабанщиков. Они расхаживали взад и вперед по шкафуту, оглушительно лупили в барабаны, в то время как трубы бодро выводили веселый мотив.

Могучи наши корабли, И просмолены наши парни… —

неслось к далекому горизонту.

Разухабистые слова и внятные чувства были по душе матросам, хотя любой из них разъярился бы, назови его кто «просмоленным парнем».

Взад-вперед двигались красные мундиры, мерный барабанный бой завораживал, заставляя позабыть про изнуряющую жару. На западе дивно горело закатное небо, хотя на востоке над лиловым морем уже сгущалась ночная тьма.

XV

— Восемь склянок, сэр, — сказал Полвил.

Хорнблауэр вздрогнул и проснулся. Хотя он спал больше часа, ему казалось, что прошло от силы минут пять. Он лежал на койке в ночной рубашке — ночью так парило, что он сбросил покрывало, — голова болела, во рту было гадко. Он ушел спать в полночь, но — спасибо жареной свинине — часа два-три ворочался с боку на бок в одуряющей духоте, а теперь его будят в четыре часа утра, чтобы он успел составить рапорт капитану Болтону или адмиралу. Застонав от усталости, Хорнблауэр спустил на палубу ватные ноги. Глаза опухли и слипались — он потер их и почувствовал резь.

Он бы снова застонал, если бы не стоял рядом Полвил, в глазах которого надо выглядеть человеком без слабостей. Вспомнив про это, Хорнблауэр рывком встал, делая вид, будто окончательно проснулся. После того как он искупался под помпой и побрился, это стало почти правдой, а когда заря забрезжила над мглистым горизонтом, он сел за стол, заточил новое перо, задумчиво облизнул кончик, обмакнул в чернила и начал писать:

Честь имею доложить, что, в соответствии с полученными от капитана Болтона приказами, 20-го числа сего месяца я проследовал…

Полвил принес завтрак, и Хорнблауэр потянулся к дымящемуся кофе, надеясь подкрепить уже иссякающие силы. Чтобы освежить в памяти подробности захвата «Амелии», пришлось перелистать вахтенный журнал — за три таких бурных дня многое успело позабыться. Писать надо было простым языком, без выспренних оборотов и гиббонианских антитез, однако Хорнблауэр избегал употреблять и канцелярские выражения, обычные у других капитанов. Так, перечисляя захваченные возле батареи в Льянсе суда, он старательно вывел «поименованные ниже», а не «нижепереименованные» — флотский штамп, вошедший в обращение с легкой руки безграмотных капитанов времен «войны за ухо Дженкинса»[28]. Он вынужден был писать «проследовал» — во флотских донесениях корабли не идут, не держат курс, не выходят в море, не поднимают якоря, а исключительно следуют в соответствии с приказами, подобно тому как и капитаны никогда не советуют, не подсказывают, не рекомендуют, а лишь почтительнейше предполагают. Вот и Хорнблауэр почтительнейше предполагал, что, пока французы не восстановят батарею в Льянсе, прибрежное сообщение между Францией и Испанией на отрезке от Пор-Вандра до залива Росас будет весьма уязвимо.

Пока он мучительно подбирал слова, чтобы описать вылазку в Этан-де-То возле Сета, в дверь постучали, и на его «войдите» вошел Лонгли.

— Меня послал мистер Джерард, сэр. На правой скуле видна эскадра.

— Флагман там?

— Да, сэр.

— Хорошо. Передайте мистеру Джерарду мои приветствия и попросите его взять курс на эскадру.

— Есть, сэр.

Значит, донесение надо адресовать адмиралу, а не капитану Болтону, и закончить в оставшиеся полчаса. Хорнблауэр обмакнул перо в чернильницу и лихорадочно застрочил, описывая расстрел армии Пино и Лекки на прибрежной дороге между Мальгратом и Аренс-де-Маром. Его самого поразило, когда он подсчитал: итальянцы должны были потерять убитыми и ранеными пятьсот-шестьсот человек, не считая тех, кто сбежал или заблудился. Излагать это надо было осторожно, дабы не попасть под подозрение в похвальбе — провинности, с точки зрения начальства, неизвинимой. Вчера пятьсот или шестьсот человек были убиты или искалечены из-за того лишь, что он — деятельный и предприимчивый офицер. Созерцая мысленным взором вчерашние свои свершения, Хорнблауэр видел их как бы двояко: с одной стороны — трупы, вдовы и сироты, мучения и боль, с другой — неподвижные фигурки в белых штанах, рассыпанные оловянные солдатики, цифры на бумаге. Он проклинал свой аналитический ум, как проклинал жару и лежащий перед ним рапорт. Он даже осознавал отчасти, что теперешнее подавленное состояние духа напрямую связано с недавними успехами.

Хорнблауэр подмахнул донесение и крикнул Полвилу, чтобы принес свечу и натопил воску для печати, пока сам он посыпает свежие чернила песком. От жары пальцы липли к размякшей бумаге. Когда он начал подписывать «контр-адмиралу сэру П. Г. Лейтону, К. Б.», чернила расплылись на влажном листе, как на промокашке. По крайней мере, с донесением покончено. Хорнблауэр поднялся на палубу, где пекло уже невыносимо. Металлический блеск неба, заметный еще вчера, сделался сегодня отчетливее: барометр в каюте падал вот уже три дня. Без сомнения, надвигается шторм, мало того — столь долго ожидаемый шторм будет тем более свирепым. Хорнблауэр повернулся к Джерарду и приказал следить за погодой, а при первых признаках ненастья убавить парусов.

— Есть, сэр, — отвечал Джерард.

Два других корабля эскадры покачивались на волнах в отдалении — «Плутон» с тремя рядами орудийных портов и красным военно-морским флагом на крюйс-стеньге, указывающим на присутствие контр-адмирала Красного флага, «Калигула» в кильватере.

— Позовите мистера Марша салютовать адмиральскому флагу, — приказал Хорнблауэр.

После обмена приветствиями по фалам «Плутона» побежали флажки.

— Позывные «Сатерленда», — читал Винсент. — «Занять позицию в кильватере».

— Подтвердите.

Новая цепочка флажков.

— Позывные «Сатерленда», — снова прочел Винсент. — «Флагман капитану. Явиться на борт и доложить».

— Подтвердите. Мистер Джерард, спустите мою гичку. Где полковник Вильена?

— Не видел его с утра, сэр.

— Эй, мистер Сэвидж, мистер Лонгли. Бегите вниз и вытащите полковника Вильену из постели. Он должен быть здесь одетым к тому времени, как спустят мою гичку.

— Есть, сэр.

Через две с половиной минуты капитанская гичка покачивалась на волнах, а Хорнблауэр сидел на кормовой банке. Вильена появился у борта в последнюю секунду и вид имел преплачевный, чему не приходилось удивляться, — два бесцеремонных мичмана, не знающие ни слова по-испански, впопыхах выволокли его из постели и кое-как помогли напялить одежду. Кивер сполз набок, доломан был застегнут криво, перевязь и саблю Вильена держал в руках. Нетерпеливые матросы затащили его в шлюпку — никому не хотелось ронять репутацию своего корабля, заставляя адмирала ждать из-за какого-то испанца.

Вильена плюхнулся рядом с Хорнблауэром. Он был небрит и встрепан, глаза опухшие, как у Хорнблауэра при пробуждении. Испанец бормотал и ворчал со сна, осоловело поправлял одежду, а тем временем гичка, подгоняемая усилиями гребцов, стрелой неслась по воде. Только возле флагмана Вильена окончательно продрал глаза и заговорил, но в недолгое оставшееся время Хорнблауэру уже не пришлось изощряться в вежливости. Он надеялся, что адмирал оставит Вильену у себя, дабы порасспросить о ситуации на берегу.

У борта Хорнблауэра приветствовал капитан Эллиот.

— Рад видеть вас, Хорнблауэр, — сказал он.

Хорнблауэр представил Вильену, Эллиот пробормотал нечто невразумительное и в изумлении уставился на яркий мундир и небритые щеки. Когда с формальностями было покончено, Эллиот с явным облегчением вновь заговорил с Хорнблауэром.

— Адмирал у себя в каюте. Прошу сюда, джентльмены.

В каюте, кроме адмирала, находился его флаг-адъютант, молодой Сильвестр, о котором Хорнблауэру приходилось слышать как о способном офицере, хотя и он, разумеется, принадлежал к знати. Сам Лейтон был в то утро неповоротлив и говорил медленно — в жаркой каюте по его полным щекам ручьями катился пот. Они с Сильвестром мужественно постарались приветить Вильену. Оба сносно говорили по-французски, плохо по-итальянски и, припомнив остатки школьной латыни, кое-как объяснялись на смеси трех языков, но разговор шел туго. С явным облегчением Лейтон повернулся к Хорнблауэру.

— Я хотел бы выслушать ваше донесение, Хорнблауэр.

— Вот оно в письменном виде.

— Спасибо. Но давайте немного послушаем вас самого. Капитан Болтон сказал мне, что вы захватили призы. Где вы были?

Хорнблауэр начал перечислять. Сказать надо было так много, что он смог счастливо опустить обстоятельства, при которых расстался с ост-индским конвоем. Он рассказал, как захватил «Амелию» и флотилию мелких судов у Льянсы. Тяжелое лицо адмирала оживилось при вести, что он стал на тысячу фунтов богаче. Лейтон сочувственно закивал, когда Хорнблауэр объяснил, что вынужден был сжечь последний трофей — каботажное судно около Сета. Хорнблауэр осторожно предположил, что эскадра могла бы с успехом приглядывать за побережьем между Пор-Вандром и Росасом, где после уничтожения батареи в Льянсе негде укрыться французским судам. При этих словах меж адмиральских бровей пролегла чуть заметная морщина, и Хорнблауэр поспешно оставил эту тему. Лейтон явно не любит, чтобы подчиненные ему советовали.

Хорнблауэр торопливо перешел к событиям следующего дня на юго-востоке.

— Минуточку, капитан, — перебил его Лейтон. — Вы хотите сказать, что прошлой ночью двигались на юг?

— Да, сэр.

— Место встречи вы, вероятно, прошли в темноте?

— Да, сэр.

— И вы не потрудились узнать, вернулся ли флагман?

— Я приказал впередсмотрящим наблюдать особо тщательно.

Морщина между бровей Лейтона сделалась отчетливее. Капитаны, особенно на блокадной службе, изрядно досаждают адмиралам тем, что рвутся действовать независимо — хотя бы ради призовых денег — и постоянно изыскивают для этого предлоги. Лейтон явно намеревался пресекать такие попытки в зародыше, мало того, он догадался, что Хорнблауэр, миновав место встречи ночью, действовал с умыслом.

— Я чрезвычайно недоволен вашим поведением, капитан Хорнблауэр. Я уже выговорил капитану Болтону за то, что он вас отпустил, а теперь узнаю, что позапрошлой ночью вы были в десяти милях отсюда. Я затрудняюсь выразить вам степень своего неудовольствия. Так случилось, что до места встречи я добрался утром того же дня, и по вашей милости два линейных корабля его величества бездействовали сорок восемь часов, пока вы не соизволили вернуться. Прошу понять, капитан Хорнблауэр, что я глубоко раздосадован, о чем не премину известить в своем рапорте адмирала, командующего Средиземноморским флотом, дабы тот принял, какие сочтет нужными, меры.

— Да, сэр, — отвечал Хорнблауэр, изображая на лице глубокое раскаяние. Впрочем, он успел рассудить, что трибуналом тут не пахнет — приказы Болтона полностью его оправдывают — и вообще, вряд ли Лейтон осуществит свою угрозу и сообщит адмиралу.

— Прошу продолжать, — сказал Лейтон.

Хорнблауэр начал рассказывать про итальянцев. По выражению адмиральского лица он видел, как мало значения тот придает достигнутому моральному воздействию, что ему не хватает воображения представить позорно бегущие от неуязвимого врага полки и то, как скажется это на них в дальнейшем. Когда Хорнблауэр предположил, что итальянцы потеряли не менее пятисот человек, Лейтон заерзал и обменялся с Сильвестром взглядами — он явно не поверил. Хорнблауэр решил воздержаться от замечания, что еще не менее пятисот человек отстали или дезертировали.

— Очень интересно, — сказал Лейтон фальшиво.

К счастью, в дверь постучал Эллиот.

— Погода портится, сэр, — доложил он. — Я полагаю, что если капитан Хорнблауэр хочет вернуться на свой корабль…

— Да, конечно, — сказал Лейтон, вставая.

С палубы Хорнблауэр увидел, что с подветренной стороны горизонт быстро заволакивается черными тучами.

— Еле-еле успеете, — сказал Эллиот, провожая его к шлюпке и поглядывая на небо.

— Да, конечно, — отвечал Хорнблауэр.

Он торопился отвалить, пока никто не заметил, что он оставил Вильену, — позабытый всеми, тот замешкался на шканцах, не понимая, о чем говорят между собой англичане.

— Весла на воду! — приказал Хорнблауэр, еще не сев, и гичка понеслась прочь.

Даже на трехпалубном корабле места маловато, особенно если там разместился адмирал со своим штабом. Чтобы устроить испанского полковника, придется потеснить какого-то несчастного лейтенанта. Хорнблауэр скрепя сердце решил, что не будет переживать из-за неведомого младшего офицера.

XVI

Когда Хорнблауэр поднялся на борт «Сатерленда», нагретый воздух был по-прежнему недвижим, хотя вдалеке уже глухо громыхало. Черные тучи заволокли почти все небо, а проглядывающая кое-где голубизна отливала сталью.

— Сейчас налетит, сэр, — сказал Буш, самодовольно поглядывая наверх, — по его приказу на «Сатерленде» убрали все паруса, кроме марселей, да и на тех матросы торопливо брали рифы. — А вот с какой стороны, бог его знает.

Хорнблауэр вытер вспотевший лоб. Парило нестерпимо, стояло безветрие, и «Сатерленд» мучительно кренился на волнах. Громко стучали, задевая один о другой, блоки.

— Да уж поскорее бы, черт его дери, — проворчал Буш.

Жаркий, как из топки, порыв ветра налетел на них, «Сатерленд» на мгновение выровнялся. Вот и следующий порыв, еще сильнее, еще жарче.

— Вот оно! — Буш указал пальцем.

Черное небо разорвала ослепительная вспышка, оглушительно громыхнул гром. Шквал несся на них, фронт его, четко очерченный на серой воде, стремительно надвигался. Ветер ударил почти точно в лоб, «Сатерленд» содрогнулся и начал опускать нос. По приказу Хорнблауэра рулевой дал ему увалиться. Ревущий ветер принес град — градины размером с вишню били по голове, по лицу, ослепляли, громко лупили по палубе, взбивали море в дрожжевую пену, и ее шипение доносилось сквозь все другие шумы. Буш прикрывал лицо воротником, надвигал на глаза зюйдвестку, но Хорнблауэр так обрадовался свежему ветру, что не обращал внимания на град. Прибежал Полвил с дождевиком и зюйдвесткой, заговорил — Хорнблауэр не услышал. Чтобы он оделся, Полвилу пришлось дергать его за локоть.

«Плутон» дрейфовал в двух кабельтовых на левой скуле — большой, трехпалубный, он еще хуже слушался руля, и ветром его сносило сильнее. Хорнблауэр смотрел на него и гадал, как там Вильена, задраенный в стонущей утробе судна. Небось поручает себя святым угодникам. «Калигула» под зарифленными марселями держался мористее, вымпел его застыл на ветру прямой, как палка. «Калигулу» строили с расчетом на шторма — в отличие от «Плутона», ему не расширяли поперечное сечение, не увеличивали длину, не перегружали артиллерией: британские корабелы не жертвовали его мореходными качествами ради малой осадки, не то что голландские строители «Сатерленда».

Ветер поменял направление на полных четыре румба, «Сатерленд» кренился, штормовые паруса хлопали, словно стреляющие пушки, пока корабль вновь не увалился под ветер. Град сменился ливнем. Ревущий ветер бросал водяные струи в лицо, волны вздыбились, «Сатерленд» неуклюже подпрыгивал и раскачивался. «Плутону» ветер ударил почти в лоб, но Эллиот вовремя приказал увалиться. Лучше командовать старым плоскодонным «Сатерлендом», чем громоздким трехпалубником с его девяносто восемью тридцатидвухфунтовыми пушками, хотя жалованья за это платят больше.

Ветер завыл еще яростнее, срывая с Хорнблауэра дождевик. «Сатерленд» шатался, как корова на льду. Буш что-то орал. Хорнблауэр разобрал слова «вспомогательные тали» и кивнул, Буш юркнул вниз. Как бы ни буйствовал «Сатерленд», четверо рулевых смогут, наверно, удерживать штурвальное колесо могучими рычагами рукоятей, однако тросы рулевого привода напряжены непомерно — в качестве меры предосторожности следует поставить человек шесть-восемь у вспомогательных талей в констапельской, чтобы поберечь и рулевых, и тросы рулевого привода. Возле ближайшего к штурвалу решетчатого люка надо поставить унтер-офицера, чтобы тот выкрикивал указания матросам у вспомогательных талей, опытнейшим морякам, — хорошо, что Хорнблауэр так решительно повел себя с остиндийцами.

Небо с наветренной стороны стало перламутровым, с подветренной облака разошлись, открывая взору зазубренную череду гор. Где-то там — залив Росас, ненадежное укрытие от штормового зюйд-веста, куда британцам вход заказан, ощетинившаяся пушками крепость Росас, год назад взятая французами после продолжительной осады, что и дало Кокрейну случай отличиться. С севера залив ограничен мысом Креус, тем самым, возле которого «Сатерленд» захватил в плен «Амелию». За мысом берег вновь поворачивает к северу, и здесь, на достаточном удалении от подветренного берега, можно переждать непогоду — яростные средиземноморские шторма выдыхаются быстро.

— Флагман сигналит, сэр, — завопил вахтенный мичман. — Номер тридцать пять. «Поднять паруса соответственно погоде».

На «Плутоне», кроме зарифленных марселей, подняли еще и штормовые стаксели — адмирал счел за лучшее лавировать против ветра, подальше от опасного мыса Креус. Разумная предосторожность. Хорнблауэр приказал взять тот же курс. Четверо рулевых и матросы у вспомогательных талей едва смогли выполнить приказ. Орудийная прислуга крепила пушки двойными брюками, другие качали две кеттенс-помпы. Пока вода прибывала не быстро, но Хорнблауэр предпочитал держать льяло сухим на случай, если придется откачивать всерьез. «Калигула» был далеко на ветре — Болтон сполна использовал отличные мореходные качества своего корабля и держался подальше от берега. Но и «Сатерленд» с «Плутоном» в относительной безопасности — если не произойдет ничего непредвиденного. Сломанная мачта, сорвавшаяся пушка могут в корне изменить ситуацию, но пока все идет нормально.

Гром гремел без передышки, и Хорнблауэр уже перестал его замечать. В черных тучах завораживающе играли молнии. Этот шторм ненадолго — скоро равновесие воздушных масс восстановится. Однако будут еще сильные порывы. Ветер взбаламутил мелководное море — по палубе «Сатерленда» то и дело перекатывалась вода. После удушающей жары ветер бодрил, бодрили даже брызги и дождь, натянутый такелаж пел, и музыка эта была Хорнблауэру по сердцу. Подошел Полвил сказать, что обед готов (увы, холодный, поскольку огонь на камбузе погасили с началом шторма), и Хорнблауэр удивился, что прошло столько времени.

После обеда он снова вышел на палубу. Ветер заметно ослабел, с наветренной стороны кое-где проглядывало зеленовато-голубое небо, дождь перестал, но волны бушевали пуще прежнего.

— Ненадолго его хватило, сэр, — заметил Буш.

— Да, — отвечал Хорнблауэр, но про себя отметил, что перед затишьем небо бывает голубее. Он не помнил, чтобы хоть один средиземноморский шторм улегся, не показав себя напоследок. А мыс Креус по-прежнему близко — с подветренной стороны на горизонте. Хорнблауэр внимательно огляделся: «Плутон» под ветром, окутанный пеленой брызг, «Калигула» далеко на ветре, его паруса едва различаются над серым пенистым морем.

И тут это произошло — налетел ревущий шквал, накренил «Сатерленд» и в мгновение ока поменял направление.

Хорнблауэр, цепляясь за бизань-ванты, выкрикивал приказы. В какую-то секунду ему показалось, что «Сатерленд» не выровняется, и тут ветер ударил в лоб и поволок упирающийся корабль кормой вперед. Он визжал и ревел с невиданной прежде силой. Не сразу удалось привести корабль к ветру и положить в дрейф: волны сделались круче и беспорядочней, «Сатерленд» мотало из стороны в сторону, и даже бывалые моряки с трудом держались на ногах. Но ни один рей не сломался, не лопнул ни один трос — плимутские докеры потрудились на славу, Буш и Гаррисон тоже не зря ели свой хлеб.

Буш снова что-то кричал, указывая за корму. Хорнблауэр повернулся туда. «Плутон» исчез — на мгновение Хорнблауэр подумал, что он затонул со всей командой. Потом волна отхлынула: «Плутон» лежал на боку, серые волны перехлестывали через обнажившееся днище, реи торчали к небу, паруса и такелаж чернели под взбитой пеной.

— Силы небесные! — возопил Буш. — Их смыло!

— Поставить грота-стаксель! — заорал Хорнблауэр.

«Плутон» еще не затонул — наверняка кто-то жив, кто-то уцелел в бушующем море и успеет ухватиться за спущенный с «Сатерленда» трос; если волны прежде не разобьют людей о борт, их, возможно, удастся втянуть на палубу. Надо попытаться, как ни малы шансы, спасти хотя бы одного из тысячи. Хорнблауэр медленно вел «Сатерленд» к «Плутону». Тот еще держался на плаву, волны разбивались о него, как о торчащий из воды риф. Можно вообразить, что там творится: палубы стоят торчком, все, что могло сорваться, сорвалось и покатилось, не разбирая дороги. Пушки наветренного борта повисли на брюках — еще чуть-чуть, и они оторвутся, пробьют дыры в противоположном борту, и корабль затонет. В темноте под палубами карабкаются люди, на главной палубе все, кого еще не смыло, висят, цепляясь, как мухи на оконном стекле, под сокрушительными ударами волн.

В подзорную трубу Хорнблауэр различил какое-то пятнышко на верхней, обнажившейся стороне «Плутона», живое пятнышко, уцелевшее в разъяренной стихии. А вот и другие пятнышки, быстрое, осмысленное шевеление. Какой-то смельчак повел людей рубить наветренные ванты; когда «Сатерленд» приблизился, перерублены были уже ванты грот и фок-мачты. «Плутон» содрогнулся и вынырнул, как кит, вода хлестала из шпигатов, а когда он накренился к «Сатерленду», упала и бизань-мачта, уже на другой борт. Избавившись от рангоута и такелажа, «Плутон» выровнялся — за то недолгое время, что корабль лежал на боку, флотская дисциплина и отвага подарили ему малый шанс на спасение. Матросы еще рубили последние ванты, удерживающие обломки мачт.

Но дела их были плохи. Короткие обрубки торчали на месте мачт, бушприт исчез совсем. Голый остов качался, как пьяный, то показывая медную обшивку правого борта, то переваливаясь на другую сторону с амплитудой больше девяноста градусов, и все это за несколько секунд. Удивительно еще, что он не перекатывается, как деревянная кегля. Тот ад, что творится внутри корабля, не привидится и сумасшедшему в страшном сне. И все же корабль жил, по крайней мере часть команды осталась цела. Над головой прокатился завершающим раскатом гром, на западе, под ветром, тучи разошлись и сквозь них проглянуло яркое испанское солнце. Ветер дул крепкий, но не более того. Бед натворил последний ураганный порыв стихающего шторма.

Однако длился этот порыв дольше, чем Хорнблауэру показалось. Мыс Креус на горизонте заметно увеличился, и ветер гнал к нему оба корабля. Через час-два лишенный мачт остов выбросит на мели у подножия мыса, где его добьют если не волны, так французские пушки.

— Мистер Винсент, — сказал Хорнблауэр. — Поднимите сигнал: «„Сатерленд“ — флагману. Иду на помощь».

При этих словах Буш подпрыгнул. В кипящем море, вблизи подветренного берега почти невозможно помочь вдвое более тяжелому кораблю без единой мачты. Хорнблауэр повернулся к первому лейтенанту.

— Мистер Буш, пропустите носовой шпринг в кормовой порт. Побыстрее, пожалуйста. Я возьму флагман на буксир.

Свое возмущение Буш мог выразить только взглядом — возразить открыто он бы не посмел. Но все видели, что Хорнблауэр рискует неимоверно и, главное, зазря. Затея практически неосуществима — хотя бы потому, что не удастся перебросить буксирный конец на беспорядочно кренящийся в подошве волны «Плутон». Тем не менее Буш исчез раньше, чем Хорнблауэр успел бы ответить на его недовольный взгляд. Ветер гнал их к берегу, нельзя было терять ни секунды.

При плоском днище и подставленном ветру рангоуте «Сатерленд» будет дрейфовать быстрее «Плутона». Прежде чем обстенить паруса и лечь в дрейф, придется в бейдевинд лавировать против крепкого ветра. Малейший недочет, малейшая неприятность с парусом или реем могут оказаться гибельными. На пронизывающем ветру, под дождем, марсовые тем не менее скоро вспотели — капитан требовал то наполнить, то обстенить паруса, то привести к ветру, то повернуть оверштаг. Они обходили покалеченный «Плутон», как чайка, которая кружит над обломками кораблекрушения. А мыс Креус все приближался. Снизу доносился топот ног и скрежет тяжелого двадцатидюймового каната: руководимые Бушем матросы, надрываясь, волокли по нижней палубе упирающийся шпринг.

Теперь Хорнблауэр тщательно прикидывал расстояние между кораблями и направление ветра. Он не надеялся отбуксировать «Плутон» дальше в море — «Сатерленд» и один еле-еле смог бы идти в бейдевинд, — только оттащить в сторону от мыса, сразу увеличив расстояние до берега. Оттянуть крушение — это уже хорошо. А там, глядишь, ветер уляжется или поменяет направление, команда «Плутона» успеет поставить временную мачту и хоть отчасти взять судно под контроль. Мыс Креус на западе, ветер с востока и чуть-чуть с севера. Исходя из этого, легче буксировать «Плутон» на юг, и шансы обогнуть мыс больше. Однако на юге — залив Росас, и ветер вынесет их аккурат под французские пушки. В Росасе наверняка есть и канонерские шлюпки — нет, это уже верная гибель. На севере — Льянса, батарею восстановить еще не могли, да и в любом случае до оконечности мыса Льянса будет больше двадцати миль. На севере опасность меньше — если только удастся миновать мыс Креус. На основе явно недостаточных данных Хорнблауэр лихорадочно пытался рассчитать: как быстро ветер будет сносить два сцепленных вместе корабля и как далеко «Сатерленд» успеет отбуксировать покалеченный трехпалубник в отпущенное ему для этого время. Почти все параметры уравнения были ему неизвестны, и, как всегда в таких случаях, приходилось полагаться на интуицию. Он окончательно решил, что пойдет на север, когда на шканцы взбежал запыхавшийся матросик.

— Мистер Буш говорит, канат будет готов через несколько минут, сэр, — доложил он.

— Отлично, — сказал Хорнблауэр. — Мистер Винсент, сигнальте флагману: «Приготовьтесь принять буксирный конец». Мистер Моркелл, позовите старшину моей гички.

Буксирный конец! Офицеры на шканцах переглянулись. «Плутон» беспорядочно переваливался с боку на бок и с носа на корму, то показывая медную обшивку днища, то уходя под воду белой полосой между орудийными портами, попеременно зарываясь носом и кормой, словно окончательно сбрендил. Приближаться к нему — все равно что в сильную качку ловить на палубе непривязанную пушку. Если корабли столкнутся, оба пойдут ко дну.

Хорнблауэр окинул взглядом мускулистые плечи молодого старшины.

— Браун, — сказал он. — Я хочу поручить тебе, когда мы будем проходить мимо флагмана, перебросить на него трос. Знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог бы сделать это лучше? Отвечай честно.

— Нет, сэр. Не знаю, сэр.

Бодрая самоуверенность Брауна заражала.

— Как ты это сделаешь?

— С вашего позволения, сэр, привяжу кофель-нагель к лотлиню.

Молодчина Браун — принимает решения мгновенно.

— Тогда готовься. Я подойду кормой по возможности ближе к носу флагмана.

«Сатерленд» под штормовым кливером и узко зарифленными марселями был в двухстах ярдах на ветре от «Плутона». Хорнблауэр с упорством счетной машины просчитывал относительный ветровой снос, давление ветра на паруса, вероятность встречной волны, пьяные метания «Плутона». Пришлось выждать целых две минуты.

— Мистер Джерард, — сказал Хорнблауэр наконец — он был так занят расчетами, что не испытывал страха. — Обстените грот-марсель.

«Сатерленд» погасил и так небольшую скорость. Теперь ветер гнал его к «Плутону», полоска серой воды с бородатыми гребнями волн суживалась. К счастью, «Плутон» не уваливался под ветер, только дергался взад-вперед под ударами волн. Браун картинно стоял на гакаборте, ни за что не держась. Через руку он пропустил лотлинь, который одним концом тянулся к бухте на палубе, на другом болтался кофель-нагель — им Браун небрежно помахивал взад-вперед, как маятником. Он был великолепен на фоне неба, когда без тени волнения наблюдал за сходящимися кораблями. На какую-то секунду Хорнблауэр позавидовал его физической силе и уверенности. «Сатерленд» приближался, на перехлестываемом волнами полубаке «Плутона» готовились принять линь. Хорнблауэр поглядел на матросов рядом с Брауном, убедился, что они готовы привязать к лотлиню конец покрепче.

— Получится, клянусь Богом! — сказал Джерард Кристелу.

Джерард ошибался — сейчас «Сатерленд» снесет ветром, и он пройдет от «Плутона» на десять ярдов дальше, чем Браун может перебросить кофель-нагель с привязанным к нему линем.

— Мистер Джерард, — холодно сказал Хорнблауэр, — обстените крюйсель.

Матросы мгновенно исполнили приказ. Теперь «Сатерленд» приобрел слабый задний ход, и расстояние между кораблями сокращалось еще быстрее. Взмывший на волне нос «Плутона» был прямо напротив них. Джерард и Кристел непроизвольно чертыхались вполголоса. Хорнблауэру вдруг стало холодно. Он хотел бы крикнуть «Кидай!» и лишь с трудом сдерживался. Брауну виднее. И тут он кинул — как раз когда корма «Сатерленда» поднялась на волне. Кофель-нагель с привязанным линем просвистел в воздухе, долетел до бикхеда «Плутона» и зацепился за уцелевший стоячий такелаж бушприта. Ободранный матрос упал на него всем телом, через мгновение и матроса, и кофель-нагель накрыла вода, но он удержал и передал товарищам линь.

— Получилось! — завопил Джерард. — Получилось, получилось, получилось!

— Мистер Джерард, — сказал Хорнблауэр. — Обрасопьте крюйсель круто к ветру.

«Плутон» относило от «Сатерленда», линь быстро разматывался, скоро за ним побежал и трос покрепче. Но время торопило: из-за разной скорости дрейфа Хорнблауэр не мог сохранять неизменное расстояние между кораблями — это было бы опасно, да и просто невозможно. Пока «Сатерленд» лежал в дрейфе, его сносило быстрее, чем «Плутон»; теперь он рванул в бейдевинд, и надо было, учитывая оба фактора, добиться, чтобы корабли расходились возможно медленнее. Занятная алгебраическая задачка, которую предстоит перевести в арифметическую и решить в уме.

Когда «Плутон» ни с того ни с сего устремился к «Сатерленду» и все затаили дыхание, думая, что сейчас корабли столкнутся, Хорнблауэру пришлось спешно перестраивать расчеты. Джерард выстраивал матросов с запасными реями у борта, чтобы те уперлись ими в приближающийся «Плутон», как ни мала была надежда совладать с громадой весом в три тысячи тонн. По его же приказу другие матросы перебросили через борт кранец из набитого гамаками старого паруса. На полубаке «Плутона» тоже суетились, но в последнюю секунду под шквал проклятий трехпалубник откачнулся назад, и все вздохнули облегченно — только не Хорнблауэр. Если «Плутон» так устремился к «Сатерленду», он так же устремится прочь и наверняка разорвет привязанный к двадцатитрехдюймовому канату линь, тогда все придется начинать сначала, а мыс Креус все ближе и ближе.

— «Калигула» сигналит, сэр, — доложил Винсент. — «Чем могу помочь?»

— Ответьте «Ждите», — бросил Хорнблауэр через плечо — он и позабыл про «Калигулу». Болтон будет дураком, если без необходимости подойдет так близко к подветренному берегу.

За кормой громко плеснула вода — Буш потравил канат на случай, если «Плутон» потащит его слишком резко. Тут легко переборщить — пеньковый канат тонет в воде и под его тяжестью может порваться линь. Хорнблауэр перегнулся через гакаборт.

— Мистер Буш! — заорал он.

— Сэр! — донесся в открытый порт голос Буша.

— Стой травить!

— Есть, сэр.

Линь вновь натянулся, канат гигантским морским червем медленно полз к «Плутону». Вот червь выпрямился — тут опять нужны тщательность и расчет. Хорнблауэр приказывал Бушу, когда травить, когда ждать, следил за кораблями, за морем, за ветром. В канате двести ярдов, но пятьдесят из них приходятся на длину «Сатерленда», — надо успеть до того, как корабли разойдутся на сто пятьдесят ярдов. Хорнблауэр вздохнул, лишь когда канат вполз на нос «Плутона» и оттуда замахали флажками, сообщая, что буксирный конец закреплен.

Хорнблауэр взглянул на близкий уже берег, прикинул направление ветра на щеке. Он рассчитал верно — даже если на этом галсе они обогнут мыс, их вынесет в залив Росас.

— Мистер Винсент, — сказал он. — Сигнальте флагману: «Готовлюсь сменить галс».

Джерард взглянул недоуменно. Ему казалось, что Хорнблауэр понапрасну рискует обоими кораблями. Джерард не видит дальше мыса Креус, только враждебную землю и спасительное море. Инстинкт моряка подсказывает ему держаться на расстоянии от берега, дальше он не загадывает. Он видит небо, чувствует море и реагирует безотчетно.

— Мистер Джерард, — сказал Хорнблауэр, — идите к рулю. Как только канат натянется…

Джерарду не надо было объяснять. Ни одному из рулевых не приходилось править кораблем, который тащит за кормой три тысячи тонн; никто не знает, как поведет себя при этом «Сатерленд». Чтобы он не приводился к ветру, наверняка потребуются какие-то неожиданные и решительные меры.

Канат натягивался, медленно вылезая из моря, выпрямлялся, как палка, отряхиваясь от брызг. Захрустели, принимая напряжение, битенги. Потом канат немного провис, хруст прекратился, — это «Плутон» набирал скорость. С каждым ярдом он бежал все быстрее, и его все меньше сносило ветром. Как только он начнет слушаться руля, рулевым на «Сатерленде» станет полегче.

Буш, закончив с канатом, поднялся на шканцы.

— Мистер Буш, сейчас вы будете поворачивать оверштаг.

— Есть, сэр, — сказал Буш. Он поглядел на землю, оценил направление ветра и подумал в точности, что перед тем Джерард, — только Буш знал: не его это ума дело. В вопросах судовождения Хорнблауэр всегда прав, и подчиняться надо, не рассуждая.

— Поставьте матросов к брасам, мистер Буш. Когда я скомандую, все должно произойти молниеносно.

— Есть, сэр.

«Плутон» набирал скорость, и теперь каждый ярд, пройденный на юг, работал против них.

— Обстенить крюйсель, — приказал Хорнблауэр.

«Сатерленд» погасил скорость, «Плутон» неотвратимо надвигался на него. Хорнблауэр увидел капитана Эллиота — тот бежал на бак своими глазами убедиться, что происходит. Намерений Хорнблауэра он угадать не мог.

— Приготовьтесь поднять сигнал «Поворот оверштаг», мистер Винсент.

«Плутон» приближался.

— Обрасопьте крюйсель, мистер Буш.

Надо повернуть до того, как буксирный канат натянется, — они только-только успеют разогнаться. Хорнблауэр наблюдал за канатом и оценивал скорость.

— Ну, мистер Буш! Мистер Винсент, сигнальте!

Руль положили на борт, паруса перебрасопили, Рейнер на баке раздернул фок-стеньги-стаксель. Корабль пересекал линию ветра, паруса заполоскали, на борту «Плутона» прочли сигнал и догадались тоже повернуть руль. Инерция позволила остову развернуться, облегчая Хорнблауэру маневр. Теперь «Сатерленд» набирал скорость на новом галсе, однако «Плутон» развернулся лишь наполовину. Сейчас рывком натянется буксирный канат. Он вставал из воды, распрямлялся, распрямлялся…

— Приготовьтесь, мистер Джерард!

«Сатерленд» содрогнулся от рывка. Натяжение каната выделывало с ним что-то невообразимое. Джерард выкрикивал приказы рулевым у штурвала, матросам у вспомогательных талей. В какую-то мучительную секунду показалось, что их потащит назад и развернет против ветра, но Джерард у штурвала, Буш у брасов и Рейнер на баке тянули его зубами и когтями. Дергаясь, «Сатерленд» уваливался под ветер, таща за собой «Плутон». И наконец оба корабля новым галсом двинулись на север, к относительной безопасности Лионского залива.

Хорнблауэр глядел на зеленоватые склоны мыса Креус чуть впереди левого траверза. Путь предстоял рискованный — «Сатерленд» теперь не только сносило ветром, но и тянуло инерцией «Плутона», та же инерция замедляла скорость. В реве ветра Хорнблауэр просчитывал дрейф и расстояния. Он оглянулся — «Плутон» набрал скорость и раскачивался уже не так ужасающе. Буксирный канат шел не прямо по удлинению «Сатерленда», но под углом, под углом к канату располагался и «Плутон». Эллиот делает все, что может, и тем не менее нагрузка на «Сатерленд» огромная. Надо бы увеличить скорость, но опасно прибавлять парусов на таком крепком ветру. Если лопнет парус или оторвется рей, они охнуть не успеют, как окажутся на прибрежной мели.

Хорнблауэр вновь поглядел на берег, оценивая быстро убывающее расстояние, и тут в кабельтове от них грозно взметнулся водяной столб. Шести футов высотой, он возник на гребне волны и так же загадочно исчез. Хорнблауэр не верил своим глазам, однако нарочито бесстрастные лица Кристела и Буша убеждали, что ему не примерещилось. Это плеснуло о воду пушечное ядро, хотя на ветру они не слышали выстрела и не видели клубов дыма на берегу. Стреляли с мыса Креус, и расстояние уже небольшое. Скоро над ними засвистят сорокадвухфунтовые ядра.

— Флагман сигналит, сэр, — доложил Винсент.

На «Плутоне» ухитрились приладить блок к останцу грот-мачты и подняли сигнал, со шканцев «Сатерленда» можно было невооруженным глазом прочесть трепещущие флажки.

— «Флагман — „Сатерленду“, — читал Винсент. — „Отцепите… буксир… если сочтете нужным“».

— Ответьте: «Полагаю ненужным».

Надо прибавить скорость, теперь это уже не вызывало сомнений. Интересная задачка из теории вероятности, но скорее для игрока в кости, чем для игрока в вист. Прибавить парусов значит увеличить риск для обоих кораблей и одновременно увеличить шансы на благоприятный исход. Даже потеряв рей, он сумеет увести «Сатерленд» от опасности, «Плутону» же придется не хуже, чем если позорно отцепить его прямо сейчас.

— Мистер Буш, отдайте рифы на фор-марселе.

— Есть, сэр. — Буш предвидел такую возможность и догадался, что капитан изберет более смелый путь. Молодец Буш, не всякий в его годы учился бы так быстро.

Марсовые побежали по вантам и по ножным пертам вдоль фор-марса-рея, цепляясь за рей локтями, в реве ветра отдали риф-сезни. Парус с треском расправился, под его усилившейся тягой «Сатерленд» накренился круче. Хорнблауэр увидел, что слабо изогнутый канат натянулся сильнее — однако пенька держала. Крен усилился, но рулевым у штурвала стало даже легче — несущая сила большого марселя отчасти гасила обратную тягу буксирного каната.

Хорнблауэр взглянул на берег — над мысом Креус клубился на ветру дым. Свиста ядер он не слышал и не видел, куда они упали, — бурное море поглотило всплески. Но раз батарея стреляет, значит она почти на расстоянии выстрела — они идут по лезвию. Тем не менее «Сатерленд» ускорился, на «Плутоне» готовились закрепить временную грот-мачту. Даже клочок паруса, поднятый на «Плутоне», неимоверно облегчит «Сатерленду» задачу. С мачтой управятся за час. А через час стемнеет, их станет не видно с батареи. Через час их судьба так или иначе решится.

Солнце пробилось через облака на западе и позолотило серые испанские холмы. Хорнблауэр убеждал себя, что надо продержаться еще час, и час они продержались. Они миновали мыс Креус — теперь до берега было не полторы, а все пятнадцать миль. К ночи корабли были спасены, а Хорнблауэр безмерно устал.

XVII

— Десантом будет командовать капитан Хорнблауэр, — сказал в заключение адмирал Лейтон.

Эллиот и Болтон — они сидели за круглым столом в большой каюте «Плутона» — одобрительно кивнули.

Только капитан может командовать десантом в шестьсот человек, собранным с трех линейных кораблей, и Хорнблауэр, как никто, годился на эту роль. Чего-то похожего ждали с тех самых пор, как из Маона вернулся после починки «Плутон» и Лейтон перебрался на него с «Калигулы». Частые отлучки полковника Вильены — он так и сновал между берегом и флагманом — тоже наводили на мысль. Три недели «Сатерленд» и «Калигула» курсировали вдоль берегов Каталонии. «Плутон», вернувшись, привез долгожданную свежую провизию, часть команды «Сатерленда», отправленную прежде с призами, и даже по двенадцать человек пополнения на каждый корабль. С такой командой можно нанести решительный удар, и предполагаемый захват Росаса, если удастся его осуществить, без сомнения смешает французам все карты.

— Замечания? — спросил адмирал. — Капитан Хорнблауэр?

Хорнблауэр оглядел большую каюту, подушки на рундуках, столовое серебро, сытые лица Эллиота и Болтона; Сильвестр не расставался с бумагами и чернильницей, Вильена в ярко-желтом мундире лениво озирался по сторонам, пропуская мимо ушей непонятный ему английский разговор. На противоположной переборке висел изумительно похожий портрет леди Барбары, Хорнблауэру казалось, что сейчас он услышит голос. Интересно, куда девают картину на время боя? С усилием Хорнблауэр оторвал мысли от леди Барбары и постарался как можно тактичнее объяснить, что ему не нравится план в целом.

— Я думаю, — медленно произнес он, — что неразумно всецело полагаться на испанскую армию.

— Их семь тысяч, и они готовы выйти в поход, — сказал Лейтон. — Между Олотом и Росасом всего тридцать миль.

— Но им предстоит миновать Жерону.

— Полковник Вильена заверил меня, что войско без артиллерии легко пройдет окольными дорогами. Сам он проделал этот путь четыре раза.

— Да, — сказал Хорнблауэр. Один всадник на горной дороге — это еще отнюдь не семитысячное войско. — Можем ли мы быть уверены, что там пройдут семь тысяч человек? И что они дойдут?

— Для осады хватит четырех тысяч, — сказал Лейтон, — и генерал Ровира определенно пообещал выступить.

— И все же они могут не дойти, — настаивал Хорнблауэр.

Он понимал: бессмысленно спорить с человеком, который не знает цены испанским обещаниям и которому не хватает воображения представить два войска, разделенные тридцатью милями гор, и все сложности взаимодействия между ними. Между бровями Лейтона пролегла выразительная морщина.

— Вы хотите предложить что-то иное? — спросил он с явным нетерпением.

— Я предложил бы, чтобы эскадра опиралась только на собственные силы и не зависела от испанской армии. Батарею в Льянсе восстановили. Почему бы снова ее не взять? Шестисот человек хватило бы.

— Мне предписано, — важно произнес Лейтон, — действовать в теснейшем сотрудничестве с испанскими силами. В Росасе гарнизон менее двух тысяч человек, у Ровиры семь тысяч в каких-то тридцати милях. Главная часть семи французских корпусов стоит южнее Барселоны — у нас в запасе по меньшей мере неделя. Эскадра предоставит тяжелые пушки, артиллеристов и отряд, который первым пойдет в пролом. Мне это представляется исключительно удачной возможностью провести совместную операцию, и я затрудняюсь понять ваши возражения, капитан Хорнблауэр. Но, может быть, они не так и бесспорны?

— Я всего лишь высказал их по вашей просьбе, сэр.

— Я просил вас не возражать, а сформулировать свои замечания или полезные соображения. Я ждал от вас большей преданности, капитан Хорнблауэр.

Это лишало спор всякого смысла. Если Лейтон хочет, чтобы ему поддакивали, не о чем и говорить. Он явно уверен в успехе предприятия. Хорнблауэр сознавал, что его возражения скорее интуитивны, чем рассудочны, а капитану не следует ссылаться перед адмиралом на свой более богатый опыт.

— Заверяю вас в своей преданности, сэр.

— Очень хорошо. Капитан Болтон? Капитан Эллиот? Никаких замечаний? Тогда мы можем немедленно приступить к подготовке. Мистер Сильвестр составит для вас приказы в письменном виде. Надеюсь, что мы с вами стоим на пороге величайших свершений.

Действительно, взять Росас было бы величайшим свершением. Город связан с морем и при поддержке сильной британской эскадры выдержит долгую осаду. Он будет постоянно угрожать французским коммуникациям. Отсюда можно будет перебросить испанскую армию в любое место на побережье, так что семи корпусам придется не завоевывать Каталонию, а осаждать Росас. Но о том, что поблизости французов нет, известно от испанцев, испанец Ровира обещался привести из Олота войско, он же посулил найти тягловый скот, чтобы перетащить осадную артиллерию.

Однако Лейтон решился, и оставалось только взяться за дело со всем возможным рвением. Если все пойдет гладко, они одержат крупную победу. Хотя Хорнблауэр и не слышал, чтобы какая-нибудь совместная операция прошла без сучка, без задоринки, он мог по крайней мере надеяться и ради этой надежды продумывать, как выгрузит на берег тяжелые пушки.

Двумя днями позже эскадра в ранних сумерках скользила по воде, обрывы полуострова Креус маячили в отдалении. Якорь бросили в бухте возле Сильвы-де-Мара, которую еще раньше сочли наиболее удобной для высадки. В четырех милях к западу располагалась батарея в Льянсе, в пяти милях к востоку — батарея на мысе Креус, в пяти милях к югу, за хребтом, тянущимся к мысу Креус, лежал Росас.

— Удачи, сэр, — сказал из темноты Буш, когда Хорнблауэр спускался в шлюпку.

— Спасибо, Буш.

В неофициальном разговоре можно иногда пропустить неизменное «мистер». Буш большой шершавой ладонью нашел в темноте и сжал его руку — надо же, Буш серьезно встревожен предстоящей операцией.

Гичка быстро неслась по воде, в которой отражались бесчисленные звезды; вскоре тихий плеск волн о песчаный пляж стал слышнее, чем осторожный шум грузящегося в шлюпки войска. С берега окликнули — по-испански. Хорошо — значит, на берегу не французы; может быть, даже это обещанные герильеро. Хорнблауэр спрыгнул на берег, из темноты выступили несколько человек в плащах.

— Английский капитан? — спросил один по-испански.

— Капитан Горацио Хорнблауэр, к вашим услугам.

— Полковник Хуан Кларос, третья терция каталонского ополчения. Приветствую вас от имени генерала Ровиры.

— Спасибо. Сколько у вас людей?

— Моя терция. Тысяча человек.

— Сколько вьючных животных?

— Пятьдесят лошадей и сто мулов.

Вильена обещал, что на берег сгонят вьючных животных со всей Северной Каталонии. До Росаса четыре мили по горной дороге и миля по равнине — чтобы тащить одну двадцатичетырехфунтовую пушку весом в две с половиной тонны по плохой дороге, нужно пятьдесят лошадей. Если бы животных оказалось меньше, Хорнблауэр не тронулся бы с места.

— Отведите гичку обратно, — сказал Хорнблауэр Лонгли. — Пусть высадка продолжается.

Потом вновь повернулся к Кларосу.

— Где генерал Ровира?

— За Кастельоном, идет на Росас.

— Сколько с ним людей?

— Все способные носить оружие испанцы Северной Каталонии, исключая мою терцию. Не менее семи тысяч человек.

— Хм.

Все пока идет, как обещано. Войско должно быть под стенами на заре, осадную артиллерию надо перетащить максимально быстро и сразу начать обстрел. Росас надо взять до того, как подоспеет французская армия из Барселоны, и времени совсем немного. Испанцы держат слово, Хорнблауэр должен сдержать свое.

— Наблюдают ли ваши люди за Росасом? — спросил он.

— Кавалерийский эскадрон поднимет тревогу в случае вылазки.

— Превосходно.

До зари он пушки далеко от берега не утащит, за это время Ровира должен взять Росас в кольцо, о любой вылазке доложат кавалеристы. Хорошо продумано. Похоже, он недооценивал испанцев, или просто каталонские ополченцы воюют лучше регулярной испанской армии — что весьма правдоподобно.

У берега плескали веслами все новые шлюпки, из первых матросы уже с шумом выпрыгивали в слабо фосфоресцирующую воду. Красные мундиры пехотинцев в сумерках казались черными, и на них ярко выделялись белые перекрестия портупей.

— Майор Лайрд!

— Сэр!

— Поднимитесь со своими людьми на вершину обрыва. Поставьте пикеты, где сочтете нужным. Помните ваши приказы. Не отпускайте никого дальше, чем на расстояние окрика.

Не доверяя бдительности испанских дозорных, Хорнблауэр хотел установить прочный заслон на случай внезапного нападения, но так, чтобы не получилось никаких накладок — а это нелегко, когда в темноте звучат три разных языка: английский, испанский и каталанский. Такого рода мелкие технические затруднения вряд ли предвидел не обремененный большим жизненным опытом адмирал. Баркасы с пушками встали на мель далеко от берега. Матросы уже вытаскивали понтон, по распоряжению Хорнблауэра составленный из связанных в плоты рангоутных дерев и бочек. Кавендиш, первый лейтенант с «Плутона», работал толково и не беспокоил Хорнблауэра вопросами.

— Где лошади и мулы, полковник?

— Наверху.

— Спускайте их вниз.

Груз перетащат на берег в несколько минут, хотя тысяча ядер для двадцатичетырехфунтовых пушек — боезапас на день — весят более десяти тонн. Триста дисциплинированных матросов и триста морских пехотинцев выгрузят десять тонн ядер, пороховые бочонки, солонину и сухари на день — глазом не успеешь моргнуть. Больше всего мороки будет с пушками. Первую из десяти двадцатичетырехфунтовок только что уложили на понтон — перед этим пришлось отвязать найтовы, крепившие ее к планширю, вкатить с банки на короткую наклонную сходню и уже со сходни на сам понтон — тот просел под ее весом, так что вода перехлестывала через бревна. Двести человек по пояс в воде тянули привязанные к пушке тросы, спотыкались, плескали водой, оскользались на мягком песчаном дне, но все же постепенно подтаскивали ее к берегу.

Как любая пушка, она сопротивлялась с упорством борова, в которого вселились адские силы и потешаются над несчастными людьми. Хотя по приказу Хорнблауэра ее снабдили огромными колесами, она вновь и вновь застревала между бревен. Тогда в темноте Кавендиш и его люди подсовывали под нее ломы и прави́ла. Тут злокозненная махина разворачивалась, норовя съехать с понтона в воду, Кавендиш орал: «Стой!» — только выровняв ее, можно было снова тянуть за тросы. Десять пушек, размышлял Хорнблауэр, каждую тащить четыре мили вверх и вниз по дороге.

Там, где песок сменялся каменистым основанием уступа, понтон соединили с берегом деревянными плотами. Погонщики, настолько оборванные, что это было видно даже в темноте, привели лошадей и мулов, но, естественно, не подумали запастись упряжью.

Хорнблауэр обернулся к стоящим в ожидании матросам:

— Эй, вы. Здесь лежат лини. Сделайте из них хомуты и запрягите лошадей в пушку. Если поищете, найдете парусину.

— Есть, сэр.

Поразительно, как сноровисто моряки берутся за любое дело — они рьяно принялись вязать узлы и запрягать лошадей. Они говорили с испанскими лошадьми по-своему, и те, хотя вряд ли понимали английскую речь, послушно вставали, куда нужно. Погонщики, тараторя по-каталански, толкали и тянули лошадей, так что суеты от них было больше, чем пользы. Двенадцать фонарей тускло освещали сцену: лошади ржали, били копытами, не понимая, чего от них хотят. Их выстраивали в цепочку, накидывали им на шеи хомуты из обмотанной парусиной веревки. В огоны на лафете пушки продели веревочные постромки.

— Отставить! — заорал один из матросов, когда постромки начали натягиваться. — У савраски за ногу по правому борту захлестнул трос.

К тому времени, как вторую пушку подтащили к кромке воды, первую приготовились тянуть. Бичи щелкали, матросы орали. Лошади оступались на песке, но пушка ползла, сходни скрипели и трещали под колесами. Двигалась она судорожно, рывками, а у подножия крутого склона застопорилась совсем. Двадцать худосочных испанских лошадок не могли сдвинуть ее с места.

— Мистер Мур, — раздраженно сказал Хорнблауэр. — Проследите, чтобы пушку втащили.

— Есть, сэр.

Сто человек с помощью двадцати кляч втащили-таки чугунную громадину на склон. Еще матросы сзади подсовывали под колеса ломы, чтобы перетащить их через камни там, где уже не справлялись ни люди, ни лошади. Когда в свете брезжащей над морем зари Хорнблауэр увидел на вершине склона аккуратный ряд из десяти пушек и гору боеприпасов, он почувствовал, что не зря провел ночь.

Светало. На золотистом пляже внизу суетились матросы, дальше на синей водной глади покачивалась эскадра. Вровень с тем местом, где Хорнблауэр стоял, протянулось неровное каменистое плато, направо оно переходило в столовую возвышенность, а на юг, по всей видимости к Росасу, вилась меж земляничных деревьев узкая тропа. В свете дня оказалось, что Кларос худ, загорел до черноты, что у него длинные черные усы, а под ними — ряд превосходных зубов, которые он обнажил в улыбке.

— У меня есть для вас лошадь, капитан.

— Спасибо, полковник. Вы очень любезны.

Между камней уныло слонялись оборванные личности. Когда солнце осветило расселины, оттуда принялись выползать другие оборванные личности, сонные, — по-прежнему кутаясь в одеяла, они бесцельно бродили туда-сюда. Хорнблауэр глядел на союзников с неприязнью, переходящей в отвращение. Да, нечто похожее он предвидел, но не сделался от этого снисходительнее. Бессонная ночь тоже не прибавляла симпатии к испанцам.

— Не будете ли вы так любезны, — сказал он, — послать к генералу Ровире гонца и сообщить, что мы выступаем к Росасу? Я надеюсь к полудню быть там хотя бы с частью пушек.

— Конечно, капитан.

— И я попрошу, чтобы ваши люди помогли тащить пушки и припасы.

Кларос отнесся к этому без восторга. Еще меньше порадовало его известие, что четыреста его человек потащат пушки, а еще четыреста — понесут к Росасу двадцатичетырехфунтовые ядра, по ядру каждый. Он попытался было возразить, но Хорнблауэр довольно резко его оборвал.

— А затем, полковник, они вернутся за остальными. Мне пообещали достаточное количество вьючных животных. Раз вы не нашли четвероногих, придется удовольствоваться двуногими. Теперь, с вашего позволения, тронемся.

Десять лошадей или мулов на каждую пушку. Сто человек у постромок. Сто человек впереди готовят дорогу, убирают камни и засыпают ямы. Четыреста человек несут ядра, некоторые при этом ведут в поводу нагруженных пороховыми бочонками мулов. Кларос еще сильнее скривил лицо, узнав, что задействовать придется каждого человека из его терции, в то время как двести своих пехотинцев Хорнблауэр предполагает работой не загружать.

— Я намерен поступить именно так. Если вам не нравится, полковник, вы можете поискать испанскую осадную артиллерию.

Хорнблауэр хотел на случай непредвиденных обстоятельств иметь под рукой крупный дисциплинированный отряд, и решимость его была столь очевидна, что Кларос не посмел более возражать.

Позади, там, где грузили мулов, раздались сердитые крики. Хорнблауэр зашагал туда, Кларос за ним. Они увидели, что испанский офицер вытащил шпагу и угрожает Грею, а за спиной у него оборванные герильеро заряжают ружья.

— Что такое? Что тут происходит? — спросил Хорнблауэр сперва на английском, потом на испанском.

Все повернулись к нему и заговорили разом, словно школьники, поссорившиеся на большой перемене. Темпераментную каталанскую речь офицера Хорнблауэр разобрать не мог и повернулся к Грею.

— Дело было так, сэр, — начал подштурман, предъявляя горящую сигару. — Этот даго, сэр, он закурил, когда навьючивал мула. Я сказал ему очень вежливо, сэр: «Около пороха не курят, сэр», но он не обратил внимания, может, не понял. Тогда я сказал ему, сказал, значит: «Но курито около порохо, сеньор», а он просто выдохнул дым и повернулся ко мне спиной. Тогда я отобрал у него сигару, и он вытащил шпагу, сэр.

Кларос тем временем выслушал своего офицера. Хорнблауэр с Кларосом повернулись друг к другу.

— Ваш моряк оскорбил моего офицера, — объявил Кларос.

— Ваш офицер вел себя как дурак, — сказал Хорнблауэр.

Казалось, это тупик.

— Поглядите, сэр, — сказал вдруг Грей.

На боку невозмутимого мула покачивался бочонок, доски чуть-чуть разошлись, и в щель черной струйкой сыпался порох. Он был уже на боку у мула, на земле. Даже каталонцы не могли не видеть, как опасен сейчас открытый огонь. Кларос чуть-чуть улыбнулся.

— Мой моряк действовал сгоряча, — сказал Хорнблауэр, — но я думаю, вы согласитесь, полковник, что он отчасти прав. Он принесет самые искренние извинения, и тогда, возможно, вы строго запретите курить возле пороха.

— Очень хорошо, — согласился Кларос.

Хорнблауэр повернулся к Грею.

— Скажите этому офицеру: «Боже, храни нашего милостивого короля, сеньор». Скажите это почтительно.

Грей взглянул изумленно.

— Говорите же, — велел Хорнблауэр резко.

— Боже, храни нашего милостивого короля, сеньор, — сказал Грей если не почтительно, то, по крайней мере, сконфуженно.

— Мой моряк извиняется перед вами за свою грубость, — объяснил Хорнблауэр офицеру.

Кларос удовлетворенно кивнул, коротко о чем-то распорядился и пошел прочь. Кризис разрешился, ничьи чувства не пострадали. Моряки улыбались и шутили, гордые каталонцы поглядывали на легкомысленных варваров свысока.

XVIII

Капитан Хорнблауэр въехал на очередной пригорок и натянул поводья. Над головой сияло августовское солнце, бесчисленные мухи осаждали и его, и лошадь, и спутников. Рядом ехал Кларос, позади неуверенно тряслись на тощих каталонских росинантах Лонгли и Браун в компании трех испанских адъютантов. Дальше по дороге сомкнутым строем двигались передовые части морской пехоты под предводительством майора Лайрда, там и сям на серо-зеленых склонах алели пикеты, расставленные им на случай внезапной атаки. Дальше гусеницей ползли обнаженные по пояс люди, расчищавшие дорогу, а еще дальше извивалась гусеница потолще и заканчивалась пушкой. За пять часов удалось покрыть чуть больше трех миль. Хорнблауэр, глядя на солнце, решил, что в запасе у него не больше полутора часов — за это время нужно протащить пушки еще милю по горам и милю по равнине. Он со стыдом подумал, что наверняка и намного опоздает, и уже точно не откроет огонь до пяти или даже до шести часов вечера.

Внизу лежал Росас: горный воздух скрадывал расстояния, и казалось — до города не больше мили. Хорнблауэр узнавал на местности то, что прежде видел на карте. Справа — цитадель, серый пятиугольник крепостных стен, за ней — море, в центре — сам город, одна-единственная длинная улица протянулась вдоль моря, со стороны суши ее отгораживал земляной вал, налево — громада форта Тринидад. Самое уязвимое звено — сам город, но захватывать его бессмысленно: цитадель и форт Тринидад смогут обороняться независимо. Лучше всего взять быка за рога: штурмовать цитадель с берега. Следом за цитаделью падет и город, хотя форт Тринидад, вероятно, еще подержится.

Хорнблауэр так увлекся составлением диспозиции, что сперва не обратил внимания, какая пасторально-идиллическая картина предстала его глазам. Трехцветные флаги лениво хлопали над цитаделью и фортом, и лишь они одни хоть чем-то напоминали о войне. Никаких признаков осады. Не позднее чем через несколько часов в крепости узнают, что всего в двух милях от них движется плохо охраняемый конвой с пушками.

— Где армия Каталонии? — сердито спросил Хорнблауэр у Клароса.

Тот только пожал плечами:

— Не знаю, капитан.

Хорнблауэр понял, что его драгоценные пушки и его еще более драгоценные моряки вот-вот станут легкой добычей для солдат из Росаса.

— Вы сказали мне, что генерал Ровира вышел к Росасу вчера!

— Значит, что-то его задержало.

— Но гонец — тот, которого вы послали на заре, — вернулся?

Кларос, подняв брови, переадресовал вопрос адъютанту.

— Он не выезжал, — ответил тот.

— Что? — переспросил Хорнблауэр по-английски. Только оправившись от изумления и приведя в порядок свои чувства, смог он снова перейти на испанский. — Почему так?

— Офицеру пришлось бы утруждать себя без всякой надобности, — пояснил адъютант. — Если генерал Ровира придет, он придет. Если нет, никакой наш гонец не заставит его прийти.

Хорнблауэр указал направо, где в овраге стояли рядком около пятидесяти лошадей и сидели кучками люди — то был кавалерийский эскадрон, наблюдавший за Росасом со вчерашнего дня.

— Почему они не доложили, что генерал Ровира не прибыл? — спросил он.

— Я приказал командиру доложить, когда генерал Ровира прибудет, — отвечал Кларос.

Он и бровью не повел, когда англичанин презрительно скривился. Чтобы не рассориться вконец, Хорнблауэр на время сдержал ярость.

— Мы здесь в большой опасности, — сказал он.

Кларос вновь пожал плечами — похоже, удивился, что англичанин такого робкого десятка.

— Мои люди привычны к горам. Если гарнизон нападет, мы уйдем козьими тропами, — сказал он, указывая на крутые склоны месы[29]. — Преследовать нас они не посмеют, а посмеют — не догонят.

— Но мои пушки? Мои люди?

— Воевать вообще опасно, — высокомерно отвечал Кларос.

Хорнблауэр обернулся к Лонгли.

— Скачите обратно, — приказал он. — Задержите пушки. Задержите носильщиков. Задержите всех. Без моего приказа никто не тронется с места.

— Есть, сэр.

Лонгли развернул лошадь и поскакал прочь, — видимо, он научился ездить верхом до того, как попал на флот. Кларос, адъютанты, Хорнблауэр и Браун провожали его взглядами, затем повернулись друг к другу. Испанцы догадались, что за приказ отдан.

— Ни одна моя пушка, ни один мой человек не двинутся, — сказал Хорнблауэр, — пока я не увижу армию генерала Ровиры. Будете ли вы так любезны послать гонца теперь?

Кларос потянул себя за длинный ус и что-то сказал адъютантам; двое младших некоторое время пререкались, потом один взял написанную старшим записку и поскакал прочь. По лицу его было видно, что ему совсем не хочется ехать по жаре неизвестно как далеко.

— Пора обедать, — сказал Кларос. — Вы не распорядитесь, чтобы моих людей покормили, капитан?

У Хорнблауэра отвисла челюсть. Он думал, что его уже ничем не удивишь, но, оказывается, ошибался. Бронзовое лицо Клароса не выражало и тени сомнения. Он думает, что тысячу его людей будут кормить припасами, выгруженными с кораблей. У Хорнблауэра язык чесался отказать наотрез, однако он поостерегся. Если испанцев не покормить, они разбредутся в поисках пищи — а пока оставалась слабая надежда, что Ровира дойдет и осада начнется скоро. Ради этого шанса стоило пойти на уступку и протянуть несколько часов, пока их не заметили из крепости.

— Распоряжусь, — сказал Хорнблауэр.

Бесстрастно-самоуверенно полковник высказал свою необычную просьбу, так же бесстрастно-самоуверенно он выслушал, что англичанин, с которым он за минуту до того едва не разругался, удовлетворит его притязания.

Вскоре моряки и каталонцы уже дружно работали челюстями. Даже дозорные кавалеристы учуяли издалека запах пищи и, словно стервятники, слетелись на пиршество, оставив лишь четверых несчастных наблюдать за Росасом. Кларос и его адъютанты сидели в кружок, ординарцы прислуживали. Как Хорнблауэр ожидал, за комидой[30] последовала сиеста, — наевшись, испанцы разлеглись в узкой тени кустов и захрапели, лежа на спине, с южной стойкостью не замечая мух, вьющихся над приоткрытыми ртами.

Хорнблауэр не ел и не спал. Он спешился, лошадь поручил Брауну и, кипя злобой, заходил взад-вперед по гребню, глядя на Росас. Он написал адмиралу записку, где старательно объяснял причину задержки — тем более старательно, что не хотел показаться офицером, которому всюду мерещится опасность. Ответ его взбесил. Нельзя ли, спрашивал Лейтон, штурмовать крепость с имеющимися пятью сотнями людей? Где генерал Ровира? Вопрос подразумевал, что Хорнблауэр каким-то образом виновен в том, что Ровиры нет. Лейтон напоминал, что необходимо теснейшим образом сотрудничать с испанцами. Эскадра не сможет долго снабжать союзников провиантом. Хорнблауэру предписывалось тактично намекнуть полковнику Кларосу, чтобы тот изыскал способ кормить своих людей сам. Высадка десанта должна достичь поставленной цели, однако ни в коем случае не следует предпринимать рискованных действий. В теперешних обстоятельствах записка Лейтона была пустой писаниной, однако трибунал вполне может счесть ее исключительно здравой и разумной.

— Прошу прощения, сэр, — внезапно сказал Браун. — Лягушатники вышли из города.

Вздрогнув, Хорнблауэр взглянул на Росас. Из крепости выползали три длинные змеи, три войсковые колонны разворачивались на равнине, по одной из города, цитадели и форта Тринидад. Хриплый крик испанских дозорных возвестил, что и они увидели: маленький отряд, бросив наблюдательный пост, во весь опор мчался к рассыпанному по плато испанскому войску. Хорнблауэр целых две минуты не мог оторвать взгляд от города: колонны не кончались, но всё вытягивались и вытягивались. Две направлялись к ним, третья, та, что из цитадели, сворачивала направо, с явным намерением отрезать испанцам путь вглубь материка. Хорнблауэр различал блеск ружей. Колонны все не кончались — в каждой должно быть не меньше тысячи солдат. Испанцы, сообщившие, что гарнизон насчитывает едва ли две тысячи человек, обманули, как и во всем остальном.

Подскакал Кларос с адъютантами и взглянул на равнину. Ему хватило минуты: его спутники тут же указали пальцами на огибающую с фланга колонну. Он развернул лошадь и поскакал прочь. На мгновение они с Хорнблауэром встретились взглядами — хотя англичанин, как и прежде, не прочел ничего в испанских глазах, намерение он угадал. Если Кларос поспешит в горы, бросив британцев, он успеет скрыться — именно это он и выбрал. Даже если каталонцы могут сдержать трехтысячное французское войско, они не станут прикрывать отступление — бессмысленно и просить.

Десанту придется полагаться на собственные силы, и времени в обрез. Хорнблауэр вскарабкался на лошадь и поскакал за Кларосом — головы французских колонн уже выползли далеко на равнину и готовились штурмовать крутые склоны возвышенности. Поравнявшись с пехотинцами, которых майор Лайрд уже построил в шеренги, Хорнблауэр перешел на рысь. Нельзя обнаруживать тревогу или поспешность — это только напугает людей.

Предстояло нелегкое решение. Очевидно, разумнее бросить всё — пушки, припасы — и вести людей к берегу. Потерю десяти двадцатичетырехфунтовых пушек, боеприпасов и провианта восполнить легче, чем потерю даже нескольких опытных моряков. Подчинись Хорнблауэр здравому смыслу, он бы погрузил своих людей на корабли раньше, чем подоспеют французы. Однако практические соображения часто приходится отодвигать на второй план. Бегство к кораблям, брошенные пушки — это необратимо подорвет в команде боевой дух, отступление с боем при малых потерях — напротив, поднимет. Утвердившись в принятом решении, Хорнблауэр остановил лошадь рядом с майором Лайрдом.

— Через час тут будут три тысячи французов, Лайрд, — сказал он тихо. — Вы должны сдержать их, пока мы загрузим пушки и боеприпасы.

Лайрд кивнул. Он был рыжий, как многие шотландцы, полноватый и краснолицый, треуголка сползла на затылок, он поминутно утирал с лица пот жуткого цвета лиловым шелковым платком, как нарочно подобранным к алому мундиру и перевязи.

— Так точно, — сказал он. — Сдержим.

Хорнблауэр последний раз окинул взглядом двойной строй пехотинцев, простые загорелые лица под киверами, белые перекрестья портупей. Спокойные, дисциплинированные — эти ребята не подведут. Он пришпорил тощую лошаденку и рысью поскакал по дороге. Вот и Лонгли, едет навстречу.

— Поезжайте на берег, Лонгли. Скажите адмиралу, что придется грузить людей и припасы. Попросите его приготовить шлюпки.

Испанцы уже в беспорядке двигались по тропе вглубь материка. Испанские унтер-офицеры собирали отстающих, британские унтер-офицеры в растерянности наблюдали, как те отвязывают лошадей.

— Прекратить! — заорал Хорнблауэр, судорожно подыскивая испанские слова. — Лошади останутся нам. Эй, Шелдон, Дрейк, привяжите лошадей обратно. Браун, скачи дальше. Скажи всем офицерам, чтобы испанцев не задерживать, но ни мула, ни лошади им не отдавать.

Испанцы угрюмо переглянулись. В разграбленной французами Каталонии вьючные и гужевые животные на вес золота. Последний из испанских партизан знает, что, лишившись лошадей и мулов, будет голодать в следующем походе. Однако британские моряки уступать не собирались — они уже вытаскивали пистолеты и сабли. Испанцы, видя, что французская колонна скоро отрежет им путь, смирились и отступили. Хорнблауэр пришпорил усталую лошадь и поехал дальше. По его приказу пушки, которые с таким трудом втащили наверх, теперь разворачивали обратно. Он доехал до устья узкой расщелины и спустился к берегу. Тихое послеполуденное море отливало лазурью, вдалеке три корабля мирно покачивались на якорях, шлюпки огромными жуками ползли по эмалевой глади к полоске золотистого песка.

Оглушительно стрекотали кузнечики. На берегу матросы грузили бочки с солониной и мешки с сухарями. С этим отлично справится Кавендиш. Хорнблауэр развернул лошадь и поскакал наверх. На краю обрыва уже собирались матросы с вьючными мулами. Хорнблауэр распорядился разгружать и вести мулов обратно к пушкам, сам же поскакал дальше.

Уже в полумиле от расщелины он наткнулся на первую пушку. Эти полмили дорога имела довольно крутой уклон от берега, люди и лошади с усилием тащили вверх чугунную махину. При виде Хорнблауэра матросы закричали «ура!»; он помахал шляпой и постарался выпрямиться в седле, как заправский ездок. Хорошо хоть, Браун сидит в седле еще хуже, по сравнению с ним любой покажется наездником. Вдалеке щелкали выстрелы, неестественно громкие в нагретом воздухе, — это Лайрд отстреливался от наступающих французов.

Хорнблауэр поехал дальше, Браун и Лонгли за ним, мимо моряков, волокущих по крутым склонам тяжелые пушки, туда, где стреляли. В одном месте он увидел брошенные испанцами ядра. До корабля их не дотащить — придется оставить. Неожиданно для себя он оказался на месте боевых действий. Здесь каменистое нагорье состояло из череды бугров и западин, густо заросших кустарником. Несмотря на стрельбу, кузнечики стрекотали все так же громко. Лайрд построил своих людей за невысокой грядой, сам же стоял на каменной глыбе. В одной руке у него был лиловый носовой платок, в другой — обнаженная шпага. Кругом свистели пули, тем не менее вид у Лайрда был самый что ни на есть довольный, и на Хорнблауэра он поглядел словно художник, которого отвлекли от создания шедевра.

— Все в порядке? — спросил Хорнблауэр.

— Так точно, — отвечал Лайрд и нехотя добавил: — Посмотрите сами.

Хорнблауэр слез с лошади, вскарабкался на глыбу и осторожно утвердился на скользком камне рядом с майором.

— Мы имеем возможность наблюдать, — наставительно сообщил Лайрд, — что на пересеченной местности организованному войску следует держаться дороги. Разрозненные отряды быстро теряют направление, а колючая растительность как нельзя лучше препятствует перемещениям.

С глыбы Хорнблауэр видел зеленое море — почти непроходимые средиземноморские маки́[31], среди которых еле-еле угадывались алые мундиры морских пехотинцев. То там, то сям плыли по воздуху дымки от выстрелов. На противоположном склоне кусты шевелились и тоже плыли дымки. Хорнблауэр видел белые лица, синие мундиры, а временами и белые штаны продиравшихся сквозь заросли французов. Дальше была дорога, и по ней двигалась пехотная колонна. Над головой у Хорнблауэра просвистели две-три ружейные пули.

— Мы здесь в полной безопасности, — продолжал Лайрд, — пока неприятель не обошел нас с фланга. Поглядев направо, мы можем видеть, что по параллельной дороге наступает французский полк. Как только он дойдет вот до того тернового куста, мы должны будем отступить на другую позицию. К счастью, дорога эта представляет собой всего лишь козью тропу неопределенного направления. Возможно, она вовсе и не выведет к этому терновому кусту.

Хорнблауэр взглянул туда, куда указывал Лайрд, и увидел цепочку движущихся киверов. Цепочка изгибалась, подтверждая слова Лайрда, что там не дорога, а всего лишь узкая тропинка. Мимо опять просвистела пуля.

— Французы, — заметил Лайрд, — стреляют еще хуже, чем под Маидой[32], где я имел честь служить под началом сэра Джона Стюарта. Они вот уже полчаса безуспешно пытаются в меня попасть и явно не попадут. Однако теперь, когда нас двое, их шансы удвоились. Я бы посоветовал вам, сэр, слезть с камня и проследить, чтобы колонна двигалась побыстрее.

Они скрестили взгляды. Хорнблауэр отлично знал, что прикрывать отступление — дело Лайрда, и, поскольку тот отлично справляется, нечего ему мешать. Не слезал же он потому, что боялся показаться трусом. Тут пуля чуть не сбила с него треуголку — он еле успел подхватить.

— Та колонна, — спокойно заметил Лайрд, — приближается к терновому кусту. Должен официально просить вас, сэр, — он растянул длинное слово, так что получилось «офиссиа-а-ально», — вернуться на дорогу до того, как я скомандую отступать. Передислокация будет происходить по необходимости поспешно.

— Очень хорошо, майор. — Хорнблауэр против воли улыбнулся и по возможности достойно сполз с камня. Он сел на лошадь и рысью поскакал по дороге. Сняв треуголку, он не без гордости обнаружил, что пуля пробила золотой позумент и прошла в двух дюймах от головы — а ведь он ничуть не испугался.

Там, где дорога взбиралась на очередной перевал, он вновь натянул поводья — выстрелы за спиной щелкали чаще.

Он подождал. На дороге появились бегущие пехотинцы с капитаном Моррисом во главе. Не обращая на Хорнблауэра внимания, они рассыпались в кустах по сторонам дороги, ища, откуда удобнее будет прикрывать отступление товарищей. Затрещали выстрелы, и на дороге появились остальные пехотинцы, впереди майор Лайрд, позади молодой лейтенант и еще человек шесть сдерживали французов предупредительными выстрелами.

Убедившись, что отступление прикрыто надежно, Хорнблауэр поехал туда, где у подножия склона застряла последняя пушка. Усталые лошади оступались на каменистой почве, копыта скользили. Матросы и понукали, и сами тянули, но их было всего шестеро, а не пятьдесят, как на пути сюда. Пришлось им подсунуть под колеса ломы и так фут за футом выталкивать пушку. Напряженные голые спины — рубахи скинули почти все — лоснились от пота. Хорнблауэр ломал голову, что бы им такое сказать.

— Давай, налегай, ребята. У Бони нет таких славных пушечек. Не позволим, чтобы из-за даго они достались ему в подарок на день рождения.

Испанская колонна длинным червем взбиралась по крутому склону столовой возвышенности. Хорнблауэр провожал их ненавидящим взглядом. Испанцы! Гордый народ, которому гордость не мешает выпрашивать подачки, который люто ненавидит чужестранцев и почти так же — соотечественников. Этот народ невежествен, доведен до нищеты дурными правителями, промотавшими богатства, которыми щедро одарила природа этот благодатный край. Такая Испания неизбежно привлекает завоевателей, и если французы еще не покорили ее, за это надо благодарить англичан. Со временем распри между либералами и консерваторами разорвут страну на куски, и в это смутное время европейские державы, сговорившись, поспешат расхватать, что плохо лежит. Столетия гражданских войн и вторжения извне ждут Испанию, если испанцы не наведут порядок в собственном доме.

Хорнблауэр с трудом оторвался от абстрактных рассуждений и постарался вернуться к более насущным задачам. Надо было отослать освободившихся вьючных мулов к пушкам, перераспределить усталых людей, быстрее перетащить оставшийся груз: беспорядочная стрельба позади напоминала, что его люди несут потери, чтобы этот самый груз не достался неприятелю. Решительно запретив себе сомневаться — а стоит ли игра свеч, — Хорнблауэр ударом шпор погнал по дороге обессиленную лошадь.

По крайней мере половина пушек была уже на берегу — спустить их по расщелине на песок будет уже не так трудно, — остальные быстро приближались к устью расщелины, с берега все припасы перегрузили в шлюпки, и первую пушку затаскивали на понтон. Распоряжавшийся работой Кавендиш повернулся к Хорнблауэру.

— Как быть с лошадьми и мулами, сэр?

Перевезти в шлюпках сто пятьдесят животных не легче, чем перевезти пушки, да и на борту с ними хлопот не оберешься. Однако нельзя допустить, чтобы они достались французам — сейчас в Испании это самый дорогой трофей. Разумнее всего было бы заколоть их на берегу. Однако ценность их слишком велика. Если погрузить животных на корабли, можно позднее передать их испанцам. А жуткая бойня на берегу подействовала бы на матросов хуже, чем беспорядочное бегство. Кормить животных можно сухарями — судя по их виду, им и это покажется отличной кормежкой. Проблема питьевой воды тоже разрешима. Лайрд надежно прикрывает отступление, солнце быстро садится за столовой возвышенностью.

— Пошлите их на борт с другими припасами, — сказал Хорнблауэр, помолчав.

— Есть, сэр, — отозвался Кавендиш, не подавая виду, о чем думает — думать же он мог только о том, что легче затащить в шлюпки и поднять на борт пушки, чем мулов.

Погрузка продолжалась. Одна из пушек, со свойственной ее племени злокозненностью, по пути через расщелину свалилась с лафета, но матросы не растерялись — ломами столкнули железную махину на песок и покатили, как бочку, на понтон и дальше в баркас. Корабельными талями ее можно будет без труда уложить на лафет. Хорнблауэр слез с лошади, и матросы повели ее к шлюпке, сам же пешком поднялся на вершину обрыва, выбрал место, откуда видел и берег, и устье расщелины, где укрепился Лайрд.

— Беги к майору Лайрду, — приказал он Брауну, — и скажи: все уже на берегу.

Тут все начало меняться очень быстро. Видимо, когда Браун подбежал к пехотинцам, те уже отступали, торопясь занять позицию на краю обрыва, примерно там же, где стоял сам Хорнблауэр. Французы следовали по пятам — Хорнблауэр видел, как мельтешат в кустах синие мундиры. Выстрелы гремели, не умолкая.

— Берегитесь, сэр! — вдруг закричал Лонгли.

Он сильно толкнул капитана вбок, так что тот, чуть не упав, спрыгнул с большого плоского камня. Над головой у него просвистели две или три пули. В то же мгновение он увидел, что человек пятьдесят французов бегут к нему: они были между ним и ближайшими морскими пехотинцами. Единственный путь к отступлению лежал через обрыв, и решаться надо было немедленно.

— Сюда, сэр! — завопил Лонгли. — Вниз!

Он спрыгнул на узкий карнизик и замахал Хорнблауэру руками. Двое солдат бежали со штыками наперевес, один что-то выкрикивал, но что, Хорнблауэр не разобрал. Он прыгнул вслед за Лонгли на узкую приступочку футах в десяти под обрывом, едва не промахнулся и с трудом устоял над стофутовой пропастью. Лонгли поймал его за руку и, отклонившись назад, принялся сосредоточенно и до жути спокойно разглядывать предстоящий спуск.

— Лучше сюда, сэр, видите тот куст? Если до него доберемся, значит спустимся. Оттуда идет что-то вроде расщелины вон к той, побольше. Можно я первый, сэр?

— Да, — сказал Хорнблауэр.

Над головой прогремел выстрел. Пуля пролетела так близко, что щеку обдало ветром — французы стреляли, перегнувшись через край обрыва. Лонгли собрался с духом и прыгнул, проехался в облаке пыли вместе с лавиной щебня и уцепился за куст, на который показывал Хорнблауэру. Осторожно нащупав опору для ног, он вновь позвал капитана. Хорнблауэр уговаривал себя, что надо прыгать, и никак не мог решиться. Еще пуля — на сей раз она ударила в карниз у его ног. Повернувшись лицом к обрыву, Хорнблауэр тяжело сполз с карниза и заскользил вниз, чувствуя, как рвется о камни одежда. Он въехал в куст, с треском ломая ветки, и судорожно вцепился, ища, на что бы встать.

— Сюда, сэр. Хватайтесь рукой за этот камень. Ногу ставьте в трещину. Нет! Не эту ногу! Другую!

От волнения голос у Лонгли срывался на писк, как у летучей мыши, он сам полз по склону и одновременно советовал капитану, куда перехватывать руки и переставлять ноги. Хорнблауэр висел на обрыве, как муха на оконном стекле. Руки и ноги ныли от напряжения после бессонной ночи и трудного дня. Пуля попала в камень между ним и мичманом, отскочивший камешек больно ударил в колено. Хорнблауэр поглядел вниз: голова у него закружилась. Сейчас бы отпустить руки и падать, падать навстречу скорой смерти.

— Сюда, сэр! — звал Лонгли. — Осталось немного, сэр. Не смотрите вниз!

Хорнблауэр с трудом очнулся. Следуя советам Лонгли, он перехватил руки, нащупал ногой следующую зацепку. Дюйм за дюймом они карабкались вниз.

— Минуточку, — сказал Лонгли. — Можете стоять, сэр? Тогда подождите здесь, пока я разведаю.

Хорнблауэр припал лицом к обрыву и замер, изнемогая от усталости и страха. Тут Лонгли снова позвал:

— Все в порядке, сэр. Только один нехороший кусок. Поставьте ногу на этот уступчик, сэр, где трава.

Предстояло миновать выпирающий из стены камень; в какую-то ужасную секунду Хорнблауэр не нашел опоры и вынужден был, стоя на одной ноге и цепляясь правой рукой, перехватывать левую.

— Они нас здесь не видят, сэр. Можно немного отдохнуть, если хотите, — заботливо сказал Лонгли.

Хорнблауэр лежал в узкой ложбинке на склоне, ощущая блаженную расслабленность. И вдруг он вспомнил все: свое достоинство, кипящую на берегу работу, бой на вершине обрыва. Он сел и поглядел вниз: карниз был довольно широкий, и он мог глядеть, не боясь, что закружится голова. Вечер сгущался, пушек на берегу не было, в шлюпки загружали последних мулов. Пальба наверху стихла: то ли французы отчаялись, то ли собирают силы для нового наступления.

— Вперед, — резко сказал Хорнблауэр.

Дальше спускаться было легко. Они то съезжали, то карабкались вниз, пока не ощутили под ногами долгожданный песок. Неизвестно откуда возник встревоженный Браун и, увидев капитана, просиял. Кавендиш наблюдал за отправкой последнего тендера.

— Очень хорошо, мистер Кавендиш. Можете грузить матросов. Прислали шлюпки для прикрытия?

— Да, сэр.

Почти стемнело. В сумерках морские пехотинцы спускались по расщелине на песок. Последними в этот день стреляли погонные четырехфунтовые пушки с баркасов, которые стояли, уткнувшись носами в песок, пока остатки солдат бежали к ним по воде. Длинные алые языки пламени озарили высыпавших на берег французов, картечь ударила в плотную человеческую массу, закричали, падая, люди, и слышать это было отрадно.

— Очень удовлетворительная операция, — произнес майор Лайрд — он сидел на кормовом сиденье баркаса рядом с Хорнблауэром.

Отупевший от усталости Хорнблауэр склонен был согласиться, хотя и дрожал от холода. Он промок, пока залезал в баркас, руки саднило от царапин и ссадин, а другие части тела так натерло седлом, что казалось, он сидит на горящих угольях. Матросы гребли к кораблю, от которого доносилось непривычное конское ржание и пахло конюшней.

Хорнблауэр, спотыкаясь, поднялся на борт. Державший фонарь боцманмат удивленно уставился на порванную одежду и белое от усталости лицо. Глядя перед собой невидящими глазами, капитан прошел мимо лошадей и мулов, привязанных за головы и ноги к рымболтам, к себе в каюту. Надо написать рапорт адмиралу — нет, он сделает это утром. Палуба, казалось, ритмично вздымалась и падала под ногами. Полвил был в каюте, на освещенном свечами столе ждала еда, но Хорнблауэр потом не вспомнил, чтобы что-нибудь ел. Он смутно припоминал, что Полвил помог ему раздеться, но вот что отпечаталось в памяти совершенно отчетливо, так это слова Полвила, спорившего за закрытой дверью с часовым. «Хорни не виноват», — наставительно внушал Полвил. И тут Хорнблауэр провалился в сон. Спал он крепко, хотя даже во сне не отпускали саднящая боль, ломота во всем теле и память о пережитых испытаний. Хуже всего был мучительный страх на обрыве.

XIX

Бурные воды Лионского залива пестрели белыми барашками, под серым небом «Сатерленд» переваливался с боку на бок. Капитан стоял на кренящихся шканцах, с удовольствием подставив лицо холодным порывам ветра. Мистраль свистел и завывал в ушах. Со времени кошмарной авантюры под Росасом прошло три недели, две недели назад удалось избавиться от лошадей и мулов, запах конюшни почти выветрился, палубы вновь сияли чистотой. Что гораздо важнее, «Сатерленд» отрядили наблюдать за французским побережьем вплоть до Тулона; избавившись от обременительной власти адмирала, Хорнблауэр вдыхал свежий воздух с радостью отпущенного на свободу раба. Муж леди Барбары — не тот человек, под началом которого приятно служить.

Вся команда словно заразилась этим ощущением свободы, а может — устала после жаркого затишья и теперь радовалась перемене. Подошел Буш, потирая руки и улыбаясь, как горгулья.

— Задул ветерок-то, сэр, — сказал Буш, — и еще разойдется.

— Похоже на то, — сказал Хорнблауэр.

Он тоже улыбался. Жизнь в нем кипела и била ключом. Как прекрасно нестись против свежего ветра и сознавать, что от ближайшего адмирала тебя отделяет по меньшей мере сотня миль. В Южной Франции ворчат и жалуются, французы кутаются в плащи, но здесь, в море, ветер радует и бодрит.

— Займите матросов по вашему усмотрению, мистер Буш, — великодушно сказал Хорнблауэр. В нем вдруг проснулась бдительность, и он поспешил выпутаться из соблазнительных тенет пустого разговора.

— Есть, сэр.

Юный Лонгли прошел на корму со склянками, чтобы приступить к ежечасному бросанию лага. Мальчик держится уверенно, приказы отдает без усилия. Он единственный из всех мичманов определяет счисление пути без принципиальных огрехов, а события на обрыве показали, что соображает он быстро и решительно. В конце плавания, если представится такая возможность, надо назначить его исполняющим обязанности лейтенанта. Наблюдая, как мальчик отмечает на курсовой доске пройденный за час путь, Хорнблауэр гадал: не будущий ли это Нельсон, которому предстоит со временем командовать сорока линейными кораблями.

У Лонгли было некрасивое, почти обезьянье личико, жесткие торчащие волосы, но вместе с тем он чем-то неотразимо располагал к себе. Если бы маленький Горацио не умер от оспы в Саутси и вырос таким, Хорнблауэр бы им гордился. Может быть, так бы оно и было — но столь замечательным утром не следует вгонять себя в меланхолию мыслями о маленьком мальчике, которого любил. Когда он вернется домой, у него будет еще ребенок. Хорнблауэр надеялся, что мальчик, и был почти уверен, что Мария хочет того же. Конечно, никакой маленький мальчик не заменит ему Горацио — на Хорнблауэра вновь навалилась тоска: он вспомнил, как Горацио, заболевая, звал: «Папа! Хочу к папе!» — и потом прижался личиком к его плечу. Он постарался отогнать печальные воспоминания. Когда он вернется в Англию — даже если ничего непредвиденного не произойдет, — ребенок будет ползать по полу с детским бестолковым усердием. Может быть, он будет немного говорить и заробеет в присутствии незнакомого папы, так что Хорнблауэру придется завоевывать его доверие и любовь… Это приятная задача.

Мария хочет пригласить леди Барбару в крестные — хорошо бы леди Барбара согласилась. За будущее ребенка, которому покровительствуют Уэлсли, можно не волноваться. Несомненно, именно покровительству Уэлсли обязан нынешним своим положением во главе эскадры злополучный Лейтон. Благодаря тому же покровительству Хорнблауэр оказался в эскадре, не проведя на половинном жалованье и дня, — тут двух мнений быть не может. Он по-прежнему не знал, что при этом двигало леди Барбарой, но таким чудесным утром почти отваживался думать, что она сделала это из любви к нему. Ведь не из-за одного же уважения к его профессиональным качествам! А может быть, она снисходительно облагодетельствовала забавного воздыхателя, который неизмеримо ниже ее.

Мысль эта его задела. Когда-то она была в его власти. Он целовал ее, держал в объятиях. Не важно, что он побоялся ее взять — он не будет сейчас об этом думать, — она предложила, и он отказался. Он ее отверг — после этого она не имеет права держаться патронессой! Он сердито топнул ногой. Но сердитой ясности в мыслях хватило ненадолго. Образ хладнокровной, сдержанной леди Барбары, идеальной хозяйки дома, адмиральской супруги, заслонила другая леди Барбара: нежная, влюбленная, такая красивая, что захватывает дух. Сердце разрывалось от страстного желания, от одиночества, от тоски, его до боли влекло к ней: несказанно нежной, отзывчивой и доброй, какой она ему сейчас представлялась. Он вспомнил сапфировый кулон у нее на груди и вместе с мальчишеским обожанием почувствовал неодолимое, животное вожделение.

— Вижу парус! — закричал впередсмотрящий, и мечтания как рукой сняло.

— Где?

— Точно на ветре, сэр, и быстро приближается.

Порывистый норд-ост идеально благоприятствует французским судам, вздумай кто из них прорвать блокаду Марселя или Тулона. Британская эскадра вынуждена сместиться под ветер, французам же попутный мистраль поможет выбраться из гавани после заката и за ночь покрыть большое расстояние. Если это так, французское судно не уйдет от «Сатерленда», который от него под ветром. Пока в независимых операциях Хорнблауэру везло, — может быть, это приближается еще один его будущий трофей.

— Так держать, — сказал Хорнблауэр на вопросительный взгляд Буша. — И свистать всех наверх, пожалуйста, мистер Буш.

— Эй, на палубе! — крикнул впередсмотрящий. — Это фрегат, похоже, британский.

Обидно. Пятьдесят против одного, что присутствие здесь британского фрегата не обещает стычки с врагом. Со шканцев уже можно было различить марсели, белые на фоне серого неба.

— Прошу прощения, сэр, — сказал заряжающий одной из левых шканцевых каронад. — Стеббинс говорит, он знает, что это за корабль.

Стеббинс был одним из тех, кого завербовали с ост-индийского каравана, — пожилой моряк с проседью в бороде.

— Похоже на «Кассандру», тридцать две пушки. Она нас провожала в прошлом рейсе.

— Капитан Фредерик Кук, сэр, — добавил Винсент, перелистав страницы.

— Запросите позывные и убедитесь, — приказал Хорнблауэр.

Кук стал капитаном на шесть месяцев позже него, в случае совместных действий Хорнблауэр будет старшим.

— Да, «Кассандра» и есть, сэр, — сказал Винсент, читая в подзорную трубу взмывшие на фор-марса-рее флажки.

— У них шкоты пущены по ветру, — не без волнения в голосе произнес Буш. — Странно мне это, сэр.

В незапамятные времена, до изобретения флажковой азбуки, шкоты пускали по ветру, чтобы предупредить всех и каждого о приближении флота — в таком значении сигнал сохранился и по сю пору.

— Она снова сигналит, сэр, — сказал Винсент. — Трудно прочесть — флажки относит прямо от нас.

— Черт, — взъярился Буш. — Разуй глаза и не оправдывайся.

— Числительные: «четыре». Буквенные: «семнадцать» — «за кормой… на ветре… курс… зюйд-вест», — переводил Лонгли по сигнальной книге.

— Корабль к бою, мистер Буш. И курс фордевинд.

Не дело «Сатерленду» в одиночку сражаться с четырьмя французами. Если их преследуют британцы, он преградит противнику путь и покалечит по крайней мере два корабля, но пока ситуация не прояснилась, лучше держаться подальше.

— Спросите: есть ли близко британские суда? — сказал Хорнблауэр Винсенту. Тем временем «Сатерленд» накренился и вновь выровнялся, уже с полным ветром.

— Ответ отрицательный, сэр, — сказал Винсент через минуту. Голос его тонул в грохоте убираемых переборок.

Все, как Хорнблауэр и предполагал. Британскую эскадру снесло под ветер, и четыре французских линейных корабля выскользнули ночью из Тулона. Заметила их только «Кассандра», фрегат-наблюдатель, и понеслась впереди, чтобы не упустить из виду.

— Спросите: где неприятель? — сказал Хорнблауэр. Занятное упражнение — вспоминать сигнальную книгу и формулировать вопросы так, чтобы использовать минимум флажков.

— «Шесть… миль… за кормой… направление… норд-ост», — расшифровывал Лонгли числа, которые читал Винсент.

Значит, французы несутся по ветру. Возможно, они просто хотят подальше оторваться от блокадной эскадры, однако раз тот, кто у них за главного, это делает, значит курс отвечает его планам. Таким образом, начисто исключаются Сицилия, Адриатика и Восточное Средиземноморье, остается испанское побережье возле Барселоны и все, что за Гибралтарским проливом.

Хорнблауэр на шканцах пытался поставить себя на место Бонапарта в Тюильри. За Гибралтарским проливом — Атлантический океан и весь мир. Однако что делать там французским линейным кораблям? Французская Вест-Индия в руках англичан, мыс Горн тоже, Маврикий скоро падет. Быть может, эскадра движется наперехват торговому каравану, но в таком случае дешевле и надежнее было бы отрядить четыре фрегата. Нет, это не похоже на Бонапарта. С другой стороны, со времени появления Лейтона у берегов Каталонии прошло как раз столько времени, чтобы успели доложить в Тюильри и принять ответные меры.

Меры в духе Бонапарта. Три британских корабля у берегов Каталонии? Послать против них четыре французских. Команду снять с гниющих в Тулоне судов. Погрузить припасы, которых не хватает в Барселоне, уничтожить британскую эскадру, если удастся, и вернуться, если все пойдет хорошо. Через неделю корабли, целые и невредимые, будут в Тулоне, а если нет — что ж, не разбив яиц, не приготовить омлет.

Это, скорее всего, и замыслили французы. Хорнблауэр готов был поручиться головой, что разгадал их планы. Теперь главное, как эти планы спутать. Для начала он должен держаться между французами и местом их назначения — тут двух мнений быть не может. Во-вторых, желательно, чтобы французы как можно дольше его не замечали: когда они неожиданно обнаружат на своем пути, кроме фрегата, еще и мощный линейный корабль, бой будет наполовину выигран. Это значит, что его первое интуитивное движение оказалось верным и нынешний курс «Сатерленда» отвечает обеим поставленным целям, — Хорнблауэр гадал, неужто его разум неосознанно в один миг получил результат, к которому рассуждения привели только сейчас. Оставалось известить «Плутон» и «Калигулу». Три британских линейных корабля и фрегат сильнее четырех французских линейных кораблей, что бы ни думал по этому поводу Бонапарт.

— Корабль к бою готов, — доложил, козыряя, Буш.

Глаза его горели предвкушением боя. Хорнблауэр жалел, что не принадлежит к этому типу людей — к тем, кого схватка влечет сама по себе, кто любит опасность ради опасности, кого не смущает численный перевес противника.

— Отпустите подвахтенных, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

Бой еще не скоро, и незачем томить людей на постах. Лицо у Буша сразу поскучнело. Значит, «Сатерленд» не собирается сию минуту в одиночку бросаться на четверых.

— Есть, сэр, — отвечал Буш без энтузиазма.

Надо сказать, что Буш был по-своему прав. При должной сноровке «Сатерленд» успеет сбить мачты у двух или трех французов, так что раньше или позже те достанутся в добычу британцам. Сегодня ветер попутный, завтра он встречный. Если известить «Плутон» и «Калигулу», они еще могут подоспеть.

— Дайте мне сигнальную книгу, — сказал Хорнблауэр Лонгли.

Он перелистал страницы, освежая в памяти сигналы. Когда посылаешь длинное сообщение, всегда есть риск, что тебя неправильно поймут. Однако, составляя текст, Хорнблауэр теребил подбородок не по одной названной выше причине. Как любой британский офицер, отступая, он рисковал быть понятым неверно. Конечно, даже привыкшая к победам британская публика не осудит капитана, отказавшегося в одиночку биться с четырьмя французами, однако, если что-нибудь пойдет не так, Уэлсли, возможно, захотят свалить вину на него — приказ, который он сейчас отдаст, приведет к победе или к поражению, к трибуналу или к одобрению парламента.

— Пошлите это, — коротко велел он Винсенту.

Цепочка за цепочкой вползали на мачту флажки. «Кассандре» предписывалось поднять все паруса соответственно погоде, повернуть на запад, разыскать «Плутон» и «Калигулу» — где именно они находятся, Хорнблауэр сообщить не мог, — и привести их к Барселоне. Фразу за фразой «Кассандра» подтверждала сигналы. Затем после паузы Винсент доложил.

— «Кассандра» сигналит, сэр. «Полагаю…»

Впервые это слово обращали к Хорнблауэру. Он так привык предварять им свои послания адмиралам и старшим капитанам, так часто употреблял в донесениях, и вот другой офицер сигналит ему: «полагаю». Это — ощутимый знак его растущего старшинства. У Хорнблауэра по телу пробежала дрожь — он не испытывал такого трепета даже тогда, когда впервые поднялся на борт капитаном и услышал приветственный свист дудок. Однако за словом «полагаю», естественно, последовали возражения. Кук нимало не желал, чтобы его отослали с арены боевых действий. Он полагал, что «Кассандра» могла бы оставаться на расстоянии видимости от французских кораблей.

— Сигнальте: «Действуйте в соответствии с подтвержденными приказами», — сказал Хорнблауэр резко.

Кук не прав, он сам — прав: возражения Кука помогли ему определиться. Назначение фрегата — поддерживать связь между линейными кораблями. Их для этого и строят. Любой из французов уничтожит «Кассандру» первым же бортовым залпом, однако она может привести «Плутон» и «Калигулу», стократ более мощные. Сердце Хорнблауэру согревала мысль, что он не только прав, но и может настоять на правильном решении. Кук, которого произвели в капитаны на шесть месяцев позже, подчинится сейчас и будет подчиняться всю жизнь. Если они оба когда-нибудь станут адмиралами, Кук будет младшим, Хорнблауэр — старшим. На «Кассандре» отдали рифы, и фрегат устремился на запад — сейчас его пятиузловое превосходство в скорости используется наилучшим образом.

— Убавьте паруса, мистер Буш, — сказал Хорнблауэр.

Французы увидят, что «Кассандра» исчезла за горизонтом; остается шанс, что «Сатерленд» сможет незаметно держать их под наблюдением. Хорнблауэр сложил подзорную трубу, сунул в карман и степенно, с некоторым даже усилием полез на бизань-ванты. Он рисковал достоинством — любой другой человек на корабле лазал на мачту быстрее, — однако нужно было самому взглянуть на неприятеля. Корабль тяжело кренился на волнах, ветер свистел. Хорнблауэр лез, не останавливаясь, делая вид, будто ничуть не устал и не боится, а просто не торопится в силу важности своего положения.

Наконец он надежно укрепился на крюйс-стень-салинге и направил подзорную трубу к колеблющемуся горизонту. Когда убрали грот-марсель, «Сатерленд» существенно замедлился — скоро появятся французы. И впрямь — из-за горизонта вынырнул белый прямоугольник, за ним другой, потом еще два.

— Мистер Буш, — закричал Хорнблауэр. — Поставьте пожалуйста, грот-марсель. И пришлите сюда мистера Сэвиджа.

Четыре французских корабля шли развернутым строем, по обычной французской расхлябанности растянувшись так, что между кораблями получалось более полумили, — а может, французские капитаны избегают идти ближе из опасения столкнуться. Сто против одного, что их впередсмотрящие не заметили белого пятнышка на горизонте.

На салинг вскарабкался нимало не запыхавшийся Сэвидж.

— Берите подзорную трубу, — сказал Хорнблауэр. — Видите французскую эскадру? Немедленно сообщите, если они изменят курс или начнут нас догонять.

— Есть, сэр, — отвечал Сэвидж.

Все, что от него требовалось, Хорнблауэр сделал. Оставалось спокойно ждать следующего утра. Завтра будет бой, равный или безнадежный, а если боя не будет, значит он упустил французов и предстанет перед трибуналом. Он тщательно сохранял невозмутимый вид. В соответствии со старой традицией сейчас следовало бы пригласить офицеров на ужин с вистом.

XX

Диспозиция отбила бы сон у доброго большинства капитанов: надо не потерять из виду четыре неприятельских линейных корабля на ветре, а в голове то подспудно, то осознанно прокручивается: какова вероятность, что «Кассандра» успеет предупредить Лейтона, и если успеет, то какова вероятность, что Лейтон вовремя перережет французам путь. Погода неустойчивая — вечером штормило, к полуночи ветер стих, потом усилился, потом, с обычной средиземноморской непредсказуемостью, вновь начал слабеть.

Хорнблауэр не надеялся, что уснет. Он был слишком возбужден, слишком напряженно думал. Когда меняли вахту, он прилег отдохнуть и, твердо уверенный, что не заснет, провалился в тяжелый, без сновидений, сон, такой крепкий, что в двенадцать Полвил еле его добудился. Он вышел на палубу. Возле нактоуза стоял Буш.

— Темно, ничего не видать, сэр, — сказал тот и, не в силах перебороть волнение, ворчливо добавил: — Темно, как в карцере.

— Неприятеля видели?

— Кажется, да, сэр, полчаса назад, но точно не уверен. А ветер стихает.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

Как часто случается на море, оставалось терпеливо ждать. Два прикрытых шторками фонаря покачивались над главной палубой, вахтенные лежали у пушек, ветер перебирал ванты, корабль вздымался и падал на волнах с изяществом, какого никто не заподозрил бы, видя его идущим галфвинд. Итак, надо ждать. На палубе он будет только изводиться, обнаруживая перед всеми свою нервозность. С тем же успехом можно ждать внизу, где его волнение скроют висящие вместо переборок занавески.

— Увидите неприятеля, немедленно пошлите за мной, — сказал Хорнблауэр с напускной беспечностью и пошел вниз.

Он лег, продолжая напряженно думать и зная, что теперь уже точно не заснет. Таким твердым было это убеждение, что сон застиг его врасплох, навалился, пока он размышлял о «Кассандре», так что показалось — и двух минут не прошло, а как бы из другого мира донеслись слова Полвила:

— Мистер Джерард шлет свои приветствия, сэр, и сообщает, что становится светлее, сэр.

Хорнблауэр не без труда проснулся: только начав сонно переставлять ноги, он сообразил, что действительно спал и Полвилу пришлось его будить. Это хорошо. Можно представить, как Полвил рассказывает своим дружкам: такие, мол, у капитана железные нервы — спал себе преспокойно, когда весь корабль бурлил в ожидании боя.

— Есть что доложить, мистер Джерард? — спросил Хорнблауэр, выходя на шканцы.

— Нет, сэр. В две склянки задуло сильнее, и я вынужден был на час взять марсели в рифы. Однако теперь ветер стихает и поворачивает к зюйд-осту.

— Хм, — сказал Хорнблауэр.

Мглистое небо над горизонтом чуть-чуть посветлело, но видимость была еще не больше кабельтова. Ветер с зюйд-оста — почти встречный для идущих к Барселоне французов; для «Плутона» и «Калигулы» — лобовой.

— До того как начало светать, я, кажется, разглядел землю, — сказал Джерард.

— Да, — отозвался Хорнблауэр.

На этом курсе они должны были пройти мимо недоброй памяти мыса Креус. Хорнблауэр взял лежащую у нактоуза доску и по ежечасным замерам скорости вычислил, что сейчас до мыса миль пятнадцать. Если французы шли тем же курсом, они скоро окажутся на ветре от залива Росас, где в случае чего и укроются. Если нет, если они изменили курс, и ночью он их потерял… но о последствиях такого поворота событий невыносимо было даже думать.

Светало быстро. Облака на востоке начали редеть. Да, так и есть, редеют: на мгновение они разошлись, и там, где сходилось с небом испещренное барашками море, блеснула золотистая искорка. Длинный солнечный луч засиял над самыми волнами.

— Земля! — заорал впередсмотрящий.

На западе из-за изгиба земной поверхности выглядывали синеватые вершины испанских гор.

Джерард встревоженно взглянул на капитана, прошелся по палубе раз, другой, покусал костяшки пальцев и, не в силах больше сдерживаться, окликнул:

— Эй, на мачте! Неприятеля видите?

Казалось, прошли годы, прежде чем впередсмотрящий откликнулся:

— Нет, сэр. Ничего не видать, окромя земли по левому траверзу.

Джерард с новой тревогой взглянул на капитана, но Хорнблауэр, пока ждал ответа, успел сделать каменное лицо. Буш вышел на палубу, явно вне себя от волнения. Если четыре линейных корабля ушли без боя, значит капитана до конца жизни спишут в запас, если не хуже. Хорнблауэр сохранял бесстрастное выражение: он гордился, что это ему удается.

— Пожалуйста, мистер Джерард, положите корабль на правый галс.

Возможно, французы ночью изменили курс и давно затерялись в Западном Средиземноморье, однако Хорнблауэр в это не верил. Его офицеры не могут и вообразить, как расхлябанны и неумелы французы. Если Джерард вынужден был взять рифы, они вполне могли лечь в дрейф. И Буш, и Джерард не в меру ревностны — за ночь «Сатерленд», возможно, оторвался миль на двадцать. Хорнблауэр не сомневался, что, вернувшись, увидит неприятеля.

Вернее, не сомневался в той мере, в какой это касалось его математического ума. Не в его власти было совладать с тошнотворной пустотой в груди, с участившимся пульсом, он мог только прятать их под маской невозмутимости, стоять, не шелохнувшись, хотя волнение гнало расхаживать взад-вперед. Тут он придумал занятие, которое поможет отвлечься и вместе с тем не выдаст его переживаний.

— Позовите моего вестового, — сказал он.

Руки почти не дрожали, так что он смог побриться, а искупавшись под холодной струей из помпы, даже приободрился по-настоящему. Он надел чистое белье, тщательно расчесал на пробор редеющие волосы, даже слишком тщательно: еще под помпой он сказал себе, что французов увидят, пока он заканчивает туалет. Однако с пробором было покончено, ни малейших предлогов тянуть у зеркала не оставалось, а известий о неприятеле по-прежнему никаких. Хорнблауэр чувствовал себя жестоко обманутым. И вот, когда, надев сюртук, он уже ступил на трап, мичман Паркер звонко завопил:

— Вижу парус! Два… три паруса, сэр! Четыре! Это неприятель!

Хорнблауэр поднялся, не взбежал, по трапу. Он надеялся, что матросы это видят. Буш был уже на середине вант, Джерард быстрым шагом расхаживал по шканцам и только что не пританцовывал от радости. Глядя на них, Хорнблауэр самодовольно подумал, что и минуты не сомневался в своих выкладках.

— Поворот через фордевинд, мистер Буш. Положите корабль на левый галс.

Словоохотливый капитан не преминул бы объяснить, что нужно оставаться между Испанией и неприятелем, однако Хорнблауэр вовремя удержался от ненужных слов.

— Ветер по-прежнему поворачивает к зюйду, — сказал Джерард.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

«А с течением дня еще и ослабеет», — подумал он.

Солнце пробилось сквозь облака, обещая теплый денек — осенний средиземноморский денек, когда барометр ползет вверх и ветра почти нет. Гамаки укладывали в сетки, те из вахтенных, кто не был занят у брасов и шкотов, стучали по палубе ведрами и кусками пемзы, флотская жизнь шла своим заведенным чередом. Палубы надо драить, даже если их сегодня же обагрит кровь. Матросы перебрасывались шуточками — Хорнблауэр, не без гордости наблюдая за ними, вспомнил угрюмых обреченных людей, с которыми выходил в плавание. Сознание реальных заслуг — вот единственное, наверно, что принесла ему неблагодарная служба. Оно помогало забыть, что сегодня или завтра — во всяком случае, скоро — он в водовороте боя вновь испытает тошнотворный физический страх, которого так невыносимо стыдится.

Солнце поднималось выше, ветер стихал, по-прежнему становясь южнее, Испания делалась ближе и отчетливее. Хорнблауэр, сколько мог, поворачивал реи, ловя малейшие перемены ветра, потом все-таки лег в дрейф. Французская эскадра медленно приближалась. Теперь, когда ветер изменился, они потеряли преимущества наветренного положения: если они попробуют его атаковать, он двинется на север, так что, преследуя его, они будут приближаться к «Плутону» и «Калигуле» — жаль только, что надеяться на это почти не приходится. Французы прорвали блокаду не для того, чтобы лезть в драку, какая бы заманчивая наживка перед ними ни маячила. При таком ветре они могут идти к Барселоне и, если им не помешать, вряд ли откажутся от своего намерения! Что ж, коли помощь не подоспеет, он будет держаться в пределах видимости, а ночью кто-нибудь из них непременно отстанет, и «Сатерленд» его атакует.

— Они много сигналят, сэр, — доложил Буш.

Он давно разглядывал французов в подзорную трубу. Кстати, сигналили они весь день — началось это, когда они впервые увидели «Сатерленд». Им невдомек, что к этому времени он наблюдал за ними уже пятнадцать часов. Французы и в море не теряют природной разговорчивости, а французскому капитану жизнь не мила, если он поминутно не сигналит спутникам.

«Сатерленд» миновал мыс Креус, с траверза открылся залив Росас. В этих самых водах, но в иных погодных условиях они буксировали покалеченный «Плутон», на этих самых зеленых склонах потерпела поражение атака на Росас — в подзорную трубу Хорнблауэр различал даже обрывистые склоны месы, в которую Кларос увел своих каталонцев. Если ветер будет и дальше поворачивать к югу, французы успеют укрыться под пушками Росаса. Собственно, для них это убежище более надежное, чем Барселона, — пока британцы не сумеют провести в залив брандеры или начиненные взрывчаткой суда.

Хорнблауэр взглянул на вымпел: ветер по-прежнему поворачивал против часовой стрелки. Сомнительно, чтобы французы обошли мыс Паламос на этом курсе — скоро надо ложиться на другой галс и пристраиваться в их кильватере. Переменчивая погода лишила его всех недавних преимуществ. Ветер налетал слабыми порывами — скоро уляжется совсем. Хорнблауэр обратил подзорную трубу на французов: что-то поделывают они? И увидел бегущие по далеким реям флажки.

— Эй, на палубе! — завопил с нока мачты Сэвидж.

Наступило молчание. Сэвидж, видимо, сомневался в том, что увидел.

— Что там, мистер Сэвидж?

— Мне показалось, сэр, что я увидел еще один парус, прямо на горизонте, позади неприятельского траверза, только точно не уверен, сэр.

Еще парус! Это может быть купеческое судно. Если нет, это «Плутон», «Калигула» или «Кассандра».

— Не спускайте с него глаз, мистер Сэвидж.

Долее ждать было невыносимо. Хорнблауэр уцепился за выбленки и полез вверх, долез, встал рядом с Сэвиджем и направил подзорную трубу туда, куда тот показывал. На секунду в поле зрения заплясала французская эскадра.

— Чуть-чуть левее, сэр. Вроде так, сэр.

Крохотный белый отблеск, однако не гребень волны и несколько иного оттенка, чем плывущие по синему небу облака. Хорнблауэр чуть не заговорил, однако сдержался и ограничился привычным «кхе-хм».

— Приближается к нам, сэр, — сказал Сэвидж, не отрываясь от подзорной трубы. — Я бы сказал, сэр, что это фор-бом-брамсель.

Сомневаться уже не приходилось. Какой-то корабль под всеми парусами несся к французской эскадре.

— Кхе-хм, — произнес Хорнблауэр и полез вниз.

Буш бегом спустился на главную палубу, чтобы встретить его у самой мачты; Джерард и Кристел взволнованно смотрели со шканцев.

— «Кассандра», — сказал Хорнблауэр. — Направляется к нам.

Желая похвалиться хорошим зрением, он рисковал достоинством. Никто бы не узнал «Кассандру» по одному бом-брамселю. Однако ни одно другое судно не могло идти этим курсом — или он очень сильно ошибается. Если это не «Кассандра», он выставил себя на посмешище, но уж больно велик был соблазн притвориться, будто он узнал фрегат, когда Сэвидж еще гадал: корабль это или облако.

Что значит появление «Кассандры», мигом поняли все.

— Где флагман и «Калигула»? — спросил Буш, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Может, тоже приближаются? — сказал Джерард.

— Если так, лягушатникам придется несладко, — заметил Кристел.

Ветер порывистый, встречный, мыс Паламос близко, и, если «Плутон» и «Калигула» отрежут французов от моря, а «Сатерленд» — от берега, то без боя они не уйдут. Все глаза устремились на французскую эскадру: корабли были видны уже целиком и в крутой бейдевинд шли курсом зюйд-тень-вест, впереди трехпалубник, в кильватере два двухпалубника. На фок-мачтах первого и третьего реяли адмиральские флаги. Ясно видны были уже и широкие белые полосы на бортах. Если «Плутон» и «Калигула» далеко отстали от «Кассандры», то французы их еще не видят — тогда понятно, почему они не поворачивают.

— Эй, на палубе! — крикнул Сэвидж. — Это «Кассандра». Я вижу ее марсели, сэр.

Буш, Джерард и Кристел взглянули на Хорнблауэра уважительно: ради этого стоило рискнуть.

Паруса внезапно захлопали: дунув разок посильнее, ветер совсем ослабел и еще повернул к зюйду. Буш приказал круче обрасопить паруса, остальные во все глаза смотрели на французов.

— Поворачивают! — громко сказал Джерард.

Так и есть: на этом курсе французы обойдут мыс Паламос, однако сейчас они неуклонно сближаются с британской эскадрой — если там есть британская эскадра.

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр, — поворот оверштаг, пожалуйста.

— «Кассандра» сигналит флагману, сэр! — завопил Сэвидж.

— Бегом наверх! — приказал Хорнблауэр Винсенту и Лонгли.

Один с подзорной трубой, другой с сигнальной книгой, мичманы побежали по вантам, остальные встревоженно провожали их взглядами.

Значит, Лейтон за горизонтом, и французы, судя по всему, его не видят. Бонапарт мог приказать четырем французским линейным кораблям сразиться с тремя английскими, но французский адмирал, который лучше императора знает свою команду, до последнего будет уклоняться от боя.

— Эй, на мачте, что сигналит «Кассандра»? — крикнул Хорнблауэр.

— Далеко, плохо видно, но я думаю, сообщает новый курс неприятеля.

Еще час на таком курсе, и французы обречены, отрезаны от Росаса и не успеют добраться до Барселоны.

— Черт, опять поворачивают! — сказал вдруг Джерард.

Безмолвно они наблюдали, как четыре французских корабля привелись к ветру и увалились на другой галс. Они поворачивали, пока у всех четырех мачты не слились, — теперь они шли прямо на «Сатерленд».

— Кхе-хм, — произнес Хорнблауэр, глядя, как надвигается его рок, и снова: — Кхе-хм.

Французские впередсмотрящие заметили верхушки лейтоновских мачт. До Росаса — шесть миль с попутным ветром, до Барселоны — сто и ветер почти встречный; французский адмирал, завидев незнакомые паруса, без долгих размышлений устремился к убежищу. Путь ему преграждает один-единственный линейный корабль — француз постарается обойти его или уничтожить.

У Хорнблауэра упало сердце, однако мысли неслись стремительно и четко. Французам надо пройти шесть миль с попутным ветром. Где Лейтон — по-прежнему неясно, но не ближе, чем милях в двадцати. В лучшем случае ветер дует ему с траверза, в худшем — с левой скулы. Если ветер будет поворачивать и дальше, через два часа он станет для Лейтона встречным. Двадцать против одного, что адмирал не догонит французов и те успеют укрыться под пушками Росаса. Помешать этому могут лишь непредвиденные порывы ветра, и то если «Сатерленд» успеет сбить достаточно неприятельских мачт перед тем, как его уничтожат. Так напряженно Хорнблауэр вычислял, что, лишь закончив, вспомнил: «Сатерленд» — его корабль и решать ему.

Докладывал бледный от волнения Лонгли — он соскользнул по фордуну аж с топа стеньги.

— Винсент велел сказать, сэр. «Кассандра» сигналит, и он думает, это «Флагман „Сатерленду“ номер двадцать один». Номер двадцать один — «вступить в бой», сэр. Но флажки прочесть трудно.

— Очень хорошо. Подтвердите.

По крайней мере, Лейтон взял на себя моральную ответственность бросить один корабль против четырех. В этом смысле он достоин руки леди Барбары.

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр, — сейчас без четверти час. Проследите, чтобы за эти пятнадцать минут матросов покормили.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр глядел на медленно приближающиеся корабли. Ему их не остановить; все, что он может, — преследовать их до Росаса. Корабль или корабли, у которых он собьет мачты, достанутся Лейтону; остальные надо покалечить так основательно, чтобы их не починили в убогом росаском доке. Тогда они будут гнить в гавани, пока их разрушение не довершат брандеры, шлюпочная экспедиция или правильно организованная атака на крепость с суши. Хорнблауэр думал, что справится с задачей, но не находил в себе сил представить, что будет с «Сатерлендом». Он тяжело сглотнул и стал продумывать план первой стычки. Восемьдесят пушек первого французского корабля, уже выдвинутые, ухмылялись в открытые порты, над каждым из трех кораблей хвастливо реяли по четыре трехцветных флага. Хорнблауэр поднял глаза к синему небу, где трепался на ветру выцветший флаг красной эскадры, и вернулся к окружающей действительности.

— Команду к брасам, мистер Буш. И чтобы, когда время придет, повернули с быстротой молнии. Мистер Джерард! Канониров, которые выпалят раньше, чем пушка будет наведена, выпорю завтра всех до единого.

Матросы у пушек улыбались. Капитан знает: они и без угроз сделают для него все, что в их силах.

«Сатерленд» шел носом на приближающийся восьмидесятипушечный корабль, на самый его бушприт. Если оба капитана не изменят курс, корабли столкнутся и, вероятно, потонут. Хорнблауэр глядел на неприятельский корабль, ожидая, когда у его капитана дрогнут нервы, — «Сатерленд» шел в самый крутой бейдевинд, паруса самую малость не хлопали. Если французскому капитану хватит ума привестись к ветру, «Сатерленд» не сможет причинить ему серьезного вреда, но все за то, что он будет тянуть с маневром до последнего, а потом, не полагаясь на неопытную команду, инстинктивно увалится под ветер. Когда расстояние между кораблями сократилось до полумили, над носом француза заклубился дым, и у британцев над головами просвистело ядро. Стреляли из погонных орудий. Нет нужды говорить Джерарду, чтобы тот не отвечал, — он отлично знает цену первого, без спешки заряженного и наведенного бортового залпа. Корабли сближались. Две дыры появились в грот-марселе «Сатерленда» — Хорнблауэр так напряженно следил за неприятелем, что не слышал, как пролетели ядра.

— Куда он повернет? — спрашивал Буш, прихлопывая руками. — Куда повернет? Я не думал, что он продержится так долго.

Чем дольше, тем лучше: чем торопливее француз будет поворачивать, тем беспомощнее окажется. Бушприты разделяла уже какая-то сотня ярдов, и Хорнблауэр стиснул зубы, чтобы инстинктивно не скомандовать: «Руль на борт!» Тут по палубе француза забегали, засуетились, и бушприт развернулся — по ветру!

— Не стрелять! — крикнул Хорнблауэр Джерарду, опасаясь, что тот выстрелит слишком рано.

Джерард ослепительно улыбнулся и махнул шляпой. Корабли поравнялись, между ними не было и тридцати футов, пушки француза указывали на «Сатерленд». В ярком солнечном свете Хорнблауэр видел, как блестят на французских офицерах эполеты, как наводчики баковых каронад, пригнувшись, визируют цель. Пора.

— Руль на ветер, помалу, — приказал Хорнблауэр рулевому.

Бушу, который предугадал маневр, хватило взгляда. «Сатерленд» начал медленно поворачивать через фордевинд, чтобы поравняться с кормой противника раньше, чем корабли сойдутся борт к борту. Буш командовал матросам у шкотов и брасов передних парусов, и тут, в дыму и грохоте, француз разразился первым бортовым залпом. «Сатерленд» задрожал, над головой у Хорнблауэра тренькнула, разорвавшись, бизань-ванта, из дыры в фальшборте полетели щепки. Однако нос «Сатерленда» почти касался неприятельской кормы. Французы заметались по шканцам.

— Так держать! — крикнул Хорнблауэр рулевому.

Один за другим гремели выстрелы: «Сатерленд» проходил у неприятеля за кормой, и пушка за пушкой стреляли каждая в свой черед, и каждый раз корабль кренился от отдачи, и каждое ядро прокладывало путь от неприятельской кормы до самого бака. Джерард одним прыжком очутился на шканцах — он пробежал всю главную палубу, останавливаясь у каждой стреляющей пушки, — склонился над ближайшей шканцевой каронадой, чуть изменил угол наклона, дернул шнур и махнул рукой, приказывая остальным канонирам повторить за ним. Каронады гремели, ядра с картечью косили вражеские шканцы. Французские офицеры падали, как оловянные солдатики. Большое кормовое окно исчезло, будто сдернули занавеску.

— Ну, угостили мы их на славу, — сказал Буш.

Такими бортовыми залпами выигрывают сражения. Вероятно, они вывели из строя половину команды, убили или ранили человек сто, сбили с лафета десяток пушек. В одиночном поединке француз спустил бы флаг меньше чем через полчаса. Но теперь он удаляется, а их нагоняет другой француз, под контр-адмиральским флагом. «Сатерленд» заканчивал поворот, неприятельский корабль под всеми прямыми парусами подходил к его корме с наветренной стороны; через несколько минут он обстреляет «Сатерленд» продольным огнем, как тот обстрелял его товарища.

— Право руля! — скомандовал Хорнблауэр рулевому. — Приготовиться у пушек левого борта!

В наступившей после залпа тишине голос его прозвучал неестественно громко.

Француз надвигался, не отказываясь от поединка, но и не тщась маневрировать — это отняло бы время, он же торопился укрыться в Росасе, к тому же знал, что противник — маневреннее. Он шел наперерез «Сатерленду». Слышно было, как французские офицеры взволнованно выкрикивают приказы, сдерживая рвущихся в бой канониров.

Это им не вполне удалось. Сперва одна, потом другая пушка выстрелили раньше времени — бог весть, куда угодили ядра. Хорнблауэр развернул «Сатерленд» почти параллельно противнику и махнул Джерарду. Оба корабля дали залп с интервалом не более полсекунды; «Сатерленд», накренившийся от отдачи, еще сильнее накренился от ударивших в него ядер. В ушах стоял треск ломающейся древесины, вопли и крики раненых.

— Стреляй, ребята! Стреляй, как зарядите! — орал Джерард.

Не зря он столько гонял матросов на учениях. Банники вошли в дымящиеся жерла, порох, прибойники и ядра не заставили себя ждать. Почти хором загремели по палубе катки, почти хором взревели пушки. На сей раз между залпом с «Сатерленда» и нестройным ответом противника получился некоторый разрыв. Слабый ветер не мог разогнать дым, и Хорнблауэр видел артиллеристов главной палубы, словно в густом тумане, но мачты и паруса француза, как ни в чем не бывало, торчали на фоне синего неба. Третий залп с «Сатерленда» последовал сразу за вторым с француза.

— Три на два, обычное дело, — хладнокровно заметил Буш. Ядро попало в кнехт бизань-мачты и осыпало палубу щепками. — А он по-прежнему нас перегоняет, сэр.

Ужасающий грохот мешал сосредоточиться. Кругом гибли люди. Капитан Моррис и его пехотинцы с переходного мостика стреляли по вражеской палубе из ружей: расстояние между кораблями было меньше ружейного выстрела. Теперь и «Сатерленд» палил нестройно, более опытные расчеты заряжали и выдвигали быстрее. Иногда несколько пушек выстреливали одновременно, и тогда грохот получался еще оглушительнее — так четверка лошадей на каменистой дороге выстукивает копытами то в унисон, то снова вразнобой.

— Кажись, пореже стреляют, — сказал Буш. — И неудивительно.

Убитых на главной палубе не так много, «Сатерленд» еще поборется.

— Гляньте на их грот-мачту, сэр! — завопил Буш.

На французском корабле грот-стеньга медленно и важно наклонилась к носу, брам-стеньга тоже клонилась, еще под бо́льшим углом. Потом в дыму грот-мачта откачнулась к корме. Тут рушащаяся масса реев и парусов утратила всякую важность, на долю секунды зависла в воздухе S-образно и устремилась вниз, таща за собой фок- и крюйс-стеньги. Хорнблауэр с мрачным удовольствием думал, что в Росасе не удастся разыскать запасную мачту. Команда «Сатерленда», победно вопя, торопилась последний раз обстрелять противника — корабли быстро расходились. Через минуту пальба стихла, ветер унес дым, над обезображенной палубой засияло солнце.

За кормой недавний противник дрейфовал, волоча у борта сломанные мачты с парусами; на второй орудийной палубе погонное орудие торчало из порта под немыслимым углом — оно уж точно больше не выстрелит. В четверти мили впереди первый противник под всеми парусами мчался к Росасу, по французскому обыкновению бросив товарищей на произвол судьбы. Дальше над горизонтом вздымались бездушные испанские горы, над золотистым пляжем белели крыши Росаса. «Сатерленд» был уже почти у входа в залив, на полпути между ним и Росасом чернели на водной глади два гигантских жука — канонерские шлюпки шли на веслах из Росаса.

Со стороны покалеченного неприятеля приближались два других корабля: трехпалубник под вице-адмиральским флагом, двухпалубник в его кильватере. Надо было решаться.

— Эй, на мачте! — крикнул Хорнблауэр. — Флагман видите?

— Нет, сэр, только «Кассандру».

Ее жемчужно-белые марсели Хорнблауэр и сам видел на горизонте. Значит, «Плутон» и «Калигула» милях в двадцати и, похоже, заштилели. Легкий ветерок, который подгоняет «Сатерленд» к заливу, всего лишь морской бриз — день достаточно жаркий. Лейтон, скорее всего, не успеет на место сражения. Хорнблауэр может повернуть оверштаг и устремиться к безопасности, обойдя французов, если те попробуют ему помешать, а может преградить им путь. С каждой секундой они ближе к Росасу — решать надо быстро. Если он выберет бой, Лейтон, возможно, еще подоспеет — но шансы исчезающе малы.

«Сатерленд» разнесут в щепки, но достанется и неприятелю: французы не смогут выйти из Росаса в ближайшие дни или даже недели. В противном случае, пока британцы будут готовить атаку, они могут ускользнуть из Росаса, как ускользнули из Тулона — по крайней мере трое.

Хорнблауэр мысленно прикидывал, разумно ли жертвовать одним семидесятичетырехпушечным британским кораблем, чтобы наверняка уничтожить четыре французских. И тут понял, что это не важно. Уклонись он от боя, и до конца жизни будет подозревать себя в трусости — ему отчетливо представились годы и годы невыносимых угрызений. Он будет драться, разумно это или нет. И тут же понял, что да, разумно. Еще секунду он помедлил, глядя на голубое небо, которое любил, и судорожно сглотнул, собирая себя в кулак.

— Положите корабль на левый галс, мистер Буш, — сказал он.

Команда закричала «ура!»; несчастные глупцы, они радуются, что снова вот-вот сойдутся с неприятелем, хотя для половины из них это верная смерть. Хорнблауэр жалел — или презирал? — ослепленных жаждой славы матросов. Буш, судя по тому, как осветилось его лицо, недалеко ушел от остальных. Он хочет убивать французов, потому что они французы; его не страшит перспектива остаться безногим калекой, если прежде он успеет покалечить нескольких лягушатников.

Ветер нес к ним изуродованный двухпалубник под контр-адмиральским флагом — и его, и всех, кого удастся покалечить, вынесет в залив, под защиту пушек. На палубе француза матросы вяло разбирали обломки. Увидев, что пушки «Сатерленда» направляются на них, они побросали работу и бросились врассыпную. Прежде чем корабли разминулись, «Сатерленд» дал три бортовых залпа, в ответ выстрелила лишь одна пушка. Еще полсотни убитых французов для Буша, зло подумалось Хорнблауэру, когда смолк грохот катков и притихшие матросы замерли в ожидании приказов. Вот и трехпалубник, прекрасный под пирамидой парусов, грозный с рядами выдвинутых пушек. Даже сейчас Хорнблауэр с профессиональным интересом отметил заметный завал бортов — англичане такого не делают.

— Чуть под ветер, помалу, — сказал он рулевому.

Сейчас он повиснет на французе, как бульдог. Медленно-медленно поворачивал «Сатерленд». Хорнблауэр видел, что его последний маневр будет выполнен так безукоризненно, как только можно желать. «Сатерленд» шел теперь в точности тем же курсом, что и противник. Корабли сближались. Их пушки, в ста ярдах друг от друга, одновременно оказались наведены и одновременно окутались дымом.

В предыдущих стычках время текло замедленно. Теперь оно ускорилось, адский грохот бортовых залпов не смолкал ни на секунду, бегущие в дыму люди, казалось, мечутся с невероятной быстротой.

— Ближе к неприятелю, — приказал Хорнблауэр рулевому.

Последний приказ отдан, можно больше не думать, раствориться в безумии происходящего. Ядра взламывали палубу вокруг, доски разлетались в щепки. Как в страшном сне Хорнблауэр видел: Бушу оторвало ступню, он падает, заливая палубу кровью. Двое матросов пытаются поднять его и унести вниз.

— Оставьте меня! — кричал Буш. — Пустите меня, сволочи!

— Унесите его, — приказал Хорнблауэр. Резкость его голоса вписывалась в общее безумие — на самом деле он радовался, что может отправить Буша вниз, где тот, возможно, останется живым.

Рухнула бизань-мачта — реи, блоки и тали падали рядом с Хорнблауэром, такие же смертоносные, как летящие извне ядра, но он был еще жив. Фор-марса-рей сорвался с боргов — сквозь дым Хорнблауэр видел, как Хукер с матросами лезет по вантам привесить его на место. Боковым зрением он видел: в дыму надвигается нечто огромное, непонятное. Это четвертый французский корабль приближался с другого борта, по которому еще не стреляли. Хорнблауэр понял, что машет шляпой и выкрикивает какую-то чепуху, матросы с криками «ура!» выдвигают пушки правого борта. Дым стал гуще, грохот оглушительнее, стреляли все орудия до одного, корабль сотрясался от отдачи.

Малыш Лонгли, чудом уцелевший после падения с крюйс-салинга, оказался рядом.

— Я не боюсь, я не боюсь, — повторял он трясущимися губами. Бушлат был порван на груди, и мальчик обеими руками стягивал прореху. Слезы в глазах опровергали его слова.

— Конечно, сынок, конечно ты не боишься, — сказал Хорнблауэр.

И тут Лонгли не стало, только кровавое месиво на месте туловища и рук. Хорнблауэр отвернулся и увидел, что пушка на главной палубе не выдвинута. Он хотел было привлечь к этому внимание, но увидел — убитый расчет лежит рядом, и позвать больше некого. Скоро смолкнут и другие пушки. Ближайшую каронаду обслуживали всего трое — и следующую, и следующую за следующей тоже. На главной палубе морские пехотинцы разносили порох и ядра, — наверно, Джерард распорядился, и, наверно, юнг почти всех поубивало. Если бы только прекратился этот адский шум, если бы только он мог думать!

Казалось, грохот, напротив, усилился. Фок- и грот-мачты рухнули с оглушительным треском, перекрывшим на время даже звуки канонады. Паруса закрыли правый борт, теперь пушки здесь стрелять не могли. Хорнблауэр побежал на бак, где Хукер с прислугой закрытых парусами пушек рубил тросы. Грот-мачта в падении разбила лафет и смела орудийный расчет. Ядра с двухпалубника косили работающих людей, парусина загорелась от пушек и уже дымилась. Хорнблауэр выхватил из рук убитого топор и вместе с другими набросился на сплетение тросов. Когда разрублен был последний штаг и сползла за борт тлеющая масса, когда быстрый взгляд убедил Хорнблауэра, что дерево не загорелось, тогда только он вытер лоб и оглядел свой корабль.

На палубе грудами лежали мертвые тела и отдельные их части. Штурвала не было, мачты и фальшборты сбило до основания, на месте комингсов торчали одни щепки. Но те пушки, у которых оставалось хотя бы по несколько матросов, стреляли. По обоим бортам сквозь дым можно было разглядеть противника, однако трехпалубник лишился двух стеньг, двухпалубник — бизань-мачты; у обоих вместо парусов — клочья, такелаж изорван. Пальба не прекращалась. Под орудийный грохот Хорнблауэр дошел до шканцев, дивясь, как его не убило.

Порыв ветра смещал корабли, гнал трехпалубник к «Сатерленду». Хорнблауэр уже бежал на бак, чувствуя, что ноги налились свинцовой тяжестью и едва двигаются. Правая скула трехпалубника со скрежетом врезалась в левую скулу «Сатерленда». Французы сгрудились у борта, готовые прыгать. Хорнблауэр на бегу выхватил шпагу.

— Абордаж! — кричал он. — Всем отражать атаку! Эй, Кристел, Хукер! Отталкивайте неприятельское судно!

Трехпалубник навис над головой. Из-за фальшборта стреляли, пули ударяли о палубу рядом с Хорнблауэром. Люди с пиками и саблями карабкались по борту вниз, другие лезли из орудийных портов прямо на переходный мостик «Сатерленда». Хорнблауэра увлекла за собой волна британских моряков с тесаками и пиками, прибойниками и прави́лами. Все были голые по пояс, все почернели от порохового дыма, все толкались, сталкивались, спотыкались. Его бросило на французского лейтенантика в щеголевато заломленной треуголке. В тесноте Хорнблауэр не мог двинуть рукой, а француз уже вырвал из-за пояса пистолет.

— Rends-toi![33] — крикнул он, наставляя дуло, но Хорнблауэр ударил его коленом в подбородок — француз от боли запрокинул голову и выронил пистолет.

Хукер и Кристел с матросами упирались в борт трехпалубника запасными реями, ветер тоже гнал его прочь. Корабли расходились. Кто-то из французов успел перепрыгнуть на свой корабль, кто-то прыгнул в море. Остальные — человек пять или шесть — бросали оружие. Один не успел — пика вонзилась ему в живот. Ветер гнал французские корабли от изувеченного «Сатерленда», уносил дым. Солнце засияло над обезображенной палубой, грохот пальбы стих, как по волшебству.

Хорнблауэр стоял со шпагой в руке. Матросы загоняли пленных в люк. Шум стих, но яснее в голове не стало, — напротив, он ничего не соображал от усталости. Ветер вынес их в залив, «Плутон» и «Калигула» так и не появились — только «Кассандра» на горизонте беспомощно наблюдала за схваткой. Два французских корабля, почти такие же неуправляемые, как «Сатерленд», дрейфовали неподалеку. На борту трехпалубника Хорнблауэр различил черные разводы — это сочилась из шпигатов человеческая кровь.

Двухпалубник все разворачивался: вместо продырявленного борта Хорнблауэр увидел сперва корму, потом другой борт. Он тупо следил глазами, не задумываясь, что это значит. И тут оглушительно взревели пушки, и на «Сатерленд» обрушился бортовой залп. Щепки полетели от останца фок-мачты, рядом с Хорнблауэром колоколом бухнула пораженная ядром пушка.

— Довольно! — бормотал Хорнблауэр. — Бога ради!

Обессилевшие моряки кое-как вставали к пушкам. Джерарда нигде не было, но Хукер — молодец мальчик! — распределял оставшихся людей. Однако навести орудия не было никакой возможности, а люди валились от усталости. Еще бортовой залп — ядра прочесывали палубу, круша все на своем пути. Хорнблауэр слышал как бы тихий подголосок к грохоту неприятельских орудий — это стонали по всему кораблю сваленные где попало раненые. Канонерские лодки на веслах осторожно подбирались к корме. Скоро они начнут стрелять в ватерлинию сорокадвухфунтовыми ядрами. Солнце, синее небо, синее море, зеленовато-серые испанские холмы, золотой песок и белые домишки Росаса — Хорнблауэр смотрел, и смотреть ему было больно.

Еще бортовой залп — рядом с Хукером убило двоих.

— Флаг, — сказал Хорнблауэр сам себе. — Мы должны спустить флаг.

Но на «Сатерленде» не осталось флага, нечего было спускать, и Хорнблауэр по пути на шканцы напряженно думал, как тут выкрутиться. Громко ухнула сорокадвухфунтовка одной из канонерок, палуба под Хорнблауэром содрогнулась. Хукер был на шканцах, с ним Кристел и плотник Хауэлл.

— Четыре фута воды в льяле, — сказал последний. — Помпы разбиты все.

— Да, — сказал Хорнблауэр без всякого выражения. — Я капитулирую.

Он прочел одобрение на серых лицах своих офицеров, но больше ни слова не произнес. Если бы «Сатерленд» затонул вместе с ними, это решило бы все проблемы, однако надеяться на такой простой исход не приходилось. Под безжалостным обстрелом он будет постепенно, палуба за палубой, наполняться водой. Может быть, они будут тонуть сутки — тогда их раньше внесет под пушки Росаса. Остается капитулировать. Хорнблауэр вспомнил других британских капитанов в сходных обстоятельствах. Томпсон на «Леандре», капитан «Свифтшура» и тот несчастный из эскадры Сомареса в Альхесирасском заливе — все они спустили флаг после долгого и неравного сражения[34].

С двухпалубника что-то кричали — слов Хорнблауэр не разобрал. Наверно, предлагают сдаваться.

— Oui! — закричал он. — Oui!

Вместо ответа громыхнул новый бортовой залп. Снизу донеслись треск древесины, крики.

— О господи! — сказал Хукер.

Хорнблауэр понял, что его спрашивали о чем-то другом, и тут же его осенило. На негнущихся ногах он сбежал вниз, в неописуемый хаос того, что осталось от его каюты. Матросы у пушек отупело смотрели, как он разгребает обломки. Наконец он нашел, что искал, и выбежал на палубу с охапкой пестрой материи.

— Вот, — сказал он, отдавая ее Кристелу и Хауэллу. — Перебросьте через борт.

То был трехцветный французский флаг, изготовленный по его приказу, чтобы обмануть гарнизон Льянсы. При виде флага матросы в канонерских лодках взялись за весла и двинулись к борту. Хорнблауэр ждал с непокрытой головой. Они заберут у него наградную шпагу. А другая наградная шпага заложена в лавке у Дуддингстона — он никогда ее не выкупит. Карьера его кончена. Разбитый остов «Сатерленда» с триумфом отбуксируют в Росас — когда еще Средиземноморский флот соберется за него отомстить, отбить у врага или сжечь вместе с искалеченными победителями на огромном погребальном костре? Впереди долгие годы плена — увидит ли он когда-нибудь ребенка, которого родит ему Мария? Леди Барбара прочтет в газетах, что он сдался на милость неприятеля, — что подумает она? Но солнце пекло голову, и он очень, очень устал.

Дурной самаритянин[35]

Рассказ

Это случилось, когда двухпалубный семидесятичетырехпушечный корабль его величества «Сатерленд» под командованием капитана Горацио Хорнблауэра проходил к северу от Гибралтара по пути к месту встречи в западной части Средиземного моря.

С левого борта тянулось испанское побережье, справа на горизонте еле-еле проступали горы одного из Балеарских островов, Ибицы.

Испания сейчас была союзницей Англии, и в задачи «Сатерленда» не входило чинить помехи ее торговле или топить ее военные корабли. Противник Англии, Франция, в своем захвате Испании еще не продвинулся так далеко на юг.

Именно для поддержки союзников в Каталонии, где сейчас шли бои, «Сатерленд» и отправили на север, — по крайней мере, так подозревал Хорнблауэр.

Покамест же ему почти не о чем было заботиться: полная команда, исправный корабль и никаких особых дел, пока «Сатерленд» не прибудет в назначенное место. Очередной период перехода от одного служебного долга к другому, и Хорнблауэр от всей души наслаждался кратковременной свободой.

Дул свежий восточный ветер, и «Сатерленд», накренясь тяжелым корпусом, летел на север. Хорнблауэр, расхаживая по шканцам, вбирал морской воздух и целительный солнечный свет.

Его приятные раздумья прервал дозорный на фок-мачте:

— Эй, на палубе! Простите, сэр, там что-то дрейфует прямо по курсу, может, просто какой обломок, сэр, отсюда не видать толком.

— Прямо по курсу?

— Так точно, сэр. Мы ровнехонько на него идем. Может быть, плот, сэр. Вроде там человека видать — или даже двух, сэр.

Казалось бы, сомневаться не в чем: это люди с какого-то потопленного в бою корабля, и «Сатерленд» может приблизиться к непонятному предмету без всякой опаски.

Однако у Хорнблауэра в голове шевельнулось неприятное чувство. Он вспомнил многочисленных изобретателей, предлагавших уничтожать корабли при помощи начиненных порохом лодок, которые будут взрываться от удара о борт. Если им когда-нибудь удастся воплотить свои замыслы в жизнь, неуязвимости больших военных кораблей придет конец: они уже не смогут бесстрашно и гордо бороздить морские просторы, а к непонятным предметам надо будет приближаться крайне осторожно.

Впрочем, это была полная чепуха, и, думая о ней, Хорнблауэр просто коротал время в ожидании, когда непонятный предмет можно будет увидеть с палубы.

— Точно плот, сэр, — объявил лейтенант Буш, глядя в подзорную трубу на рябящее от солнца море. — Один человек машет рукой, и вроде бы есть еще один.

Он повернулся к капитану, ожидая распоряжений.

— Когда окажемся от них на ветре, положите корабль в дрейф, — приказал Хорнблауэр.

Буш подвел корабль к непонятному предмету и обстенил паруса.

— Странный какой-то плот, — заметил он, пока «Сатерленд» по инерции скользил к загадочному плавучему средству.

Это были всего лишь два бревна, кое-как связанные вместе; волны перехлестывали через них, так что двое людей на плоту постоянно были хотя отчасти под водой. Один из них стоял на коленях, работая грубым подобием весла, другой лежал, хотя волны то и дело заливали его с головой. Оба были голые и очень смуглые, почти черные. Их можно было бы принять за индейцев, если бы не густые бороды.

— Бросьте им конец, — приказал Хорнблауэр.

Однако даже тот, что был с веслом, настолько обессилел, что не смог удержать в руках брошенный ему трос. Пришлось спускать ялик и поднимать обоих в боцманской беседке.

Они лежали на палубе, голые и черные, словно индейцы из Сан-Сальвадора. Оба были истощены до предела, сквозь продубленную кожу выпирали все кости. С длинных волос и бород ручьями текла вода.

Один лежал без движения, другой поднял слабую руку и, захрипев, указал на свое горло.

— Пить хочет, бедолага, — сказал Буш.

Хорнблауэр еще раньше сделал матросу знак принести воду.

Спасенные пили жадно, и Хорнблауэр с Бушем наблюдали, как на их глазах происходит чудо, почти что воскрешение мертвых. Несчастные оживали, словно по волшебству. Тот, что лежал без движения — его пришлось поддерживать за голову и вливать воду в рот, — сел. Улыбка на исхудалом лице напоминала ухмылку черепа.

— Думаю, они и поесть не откажутся, — сказал Буш.

Хорнблауэру довольно было кивнуть, и кто-то из матросов побежал за едой.

— Кто вы? — спросил Хорнблауэр.

— Франсуа, — ответил тот, что был покрепче. Его голубые глаза составляли неестественный контраст почти черной коже.

— Французы! — воскликнул Буш.

— Откуда вы? — спросил Хорнблауэр и, увидев, что его не понимают, кое-как повторил вопрос по-французски.

Голубоглазый указал исхудалой рукой на Балеарские острова.

— Кабрера, — сказал он. — Мы пленные.

Хорнблауэр с Бушем обменялись взглядами, и Буш присвистнул. Он понял хотя бы жест и первое слово. На Кабрере, прежде необитаемом островке, был сейчас испанский лагерь для военнопленных.

Второй из спасенных, темноглазый, заговорил быстро и хрипло:

— Вы ведь не отправите нас назад, мсье? Лучше мы будем в плену у вас. Мы не…

От усталости и волнения он сбился на невнятное бормотание.

Буш, как всегда наблюдательный, удивленно повернулся к Хорнблауэру.

— Я понимаю, что они хотят пить. Но они не могли так исхудать по пути от Кабреры. Тут даже если без ветра, а только грести, от силы дня два.

— Когда вы отплыли с Кабреры? — спросил Хорнблауэр.

— Вчера.

Хорнблауэр перевел Бушу.

— Этому загару несколько месяцев, — сказал Буш. — Они не первую неделю ходят без штанов. Веселенькие дела творятся там на Кабрере.

— Скажите мне, — обратился Хорнблауэр к спасенным, — как вы стали… такими?

Рассказ получился долгим, тем более что французы прерывались на еду и питье, а Хорнблауэр время от времени переводил Бушу самые впечатляющие куски.

Пленных было двадцать тысяч — бо́льшую часть составляла армия, взятая в окружение при Байлене[36], но к ним прибавились и другие, захваченные в бесчисленных мелких стычках. На материке они доставляли испанцам уйму хлопот непрекращающимися попытками сбежать. Наконец все двадцать тысяч перевезли на Кабреру — каменистый остров милю длиной и две мили шириной. Пленных не охраняли — британское господство на море исключало появление у Балеар французских судов, а лодки строить там было не из чего.

Уже два года двадцать тысяч пленных жили на острове, укрываясь от летнего зноя и зимних штормов в норах, которые копали своими руками.

— Там всего два колодца, — сказал голубоглазый. — Иногда они пересыхают. Но дожди идут часто.

Математический ум Хорнблауэра попытался решить задачу о том, как напоить двадцать тысяч человек из двух колодцев, даже если те не пересыхают. Получалось, что каждый пленный пил от силы раз в сутки.

Конечно, дров на острове нет. Два года никто из двадцати тысяч не видел огня, а вся их одежда сносилась и истлела.

Провизию, которую иногда завозят испанцы, едят сырой.

— Еды все время не хватает, мсье, — продолжал француз, и Хорнблауэр, знавший испанские порядки, легко в это поверил. — А иногда ее не завозят вовсе. Если ветер восточный. Когда ветер с востока, мы голодаем.

Буш заглянул в карту и лоции.

— Все верно, сэр, — сказал он. — Место для высадки одно, на восточном берегу, и когда дует ост, туда не подойти. Еще тут сказано про два колодца и отсутствие дров.

— Еду должны завозить дважды в неделю, мсье, — продолжал француз. — Но иногда ее не выгружают на берег по три недели кряду.

— Три недели!

— Да, мсье.

— Но… но…

— Те из нас, кто поумнее, прячут часть еды в камнях, как раз на такие случаи. Разумеется, эти запасы приходится оборонять. А прочие… у них еды всегда хватает. Определенного рода. Нас уже не двадцать тысяч, мсье.

Хорнблауэр глянул через окно каюты на смутную полоску островов, где и сегодня, в просвещенном девятнадцатом веке, процветает каннибализм.

— Господи Боже милостивый! — проговорил Буш.

— Ко вчерашнему дню, когда мы сбежали, еды не было уже неделю, мсье. Однако восточный ветер приносит не только голод, но и плавник. Мы с Марселем нашли эти два бревна. Многие хотели бы сбежать, но мы были сильнее. Сильнее большинства на острове.

Француз почти самодовольно глянул на свои иссохшие руки.

— Да, — подхватил Марсель. — Даже если бы ваш корабль нас не подобрал, мы бы добрались до Испании. Ведь наш император уже захватил ее всю?

— Нет, — коротко ответил Хорнблауэр. Он не готов был объяснять в подробностях, что сейчас творится на охваченном войной полуострове, поэтому сказал только: — Испанцы по-прежнему удерживают Валенсию, так что с берега вас бы отправили обратно на Кабреру.

Французы переглянулись. Они уже готовы были заговорить, когда Хорнблауэр резко их оборвал.

— Попытайтесь уснуть, — сказал он и вышел из каюты.

Свежий воздух отчасти помог прогнать отвратительные картины, которые вызвал в воображении рассказ французов. Хорнблауэр ненавидел человеческие страдания. Он ходил по шканцам, терзаемый мыслями о голодающих французах на Кабрере.

Левантиец, как зовут в этих краях сильный восточный ветер, обещал дуть еще по меньшей мере неделю — если Хорнблауэр не ошибся, оценивая приметы. А он полагал, что не ошибся.

Не его дело думать, что творится с французами в испанском плену. Кабрера лежит в стороне от курса «Сатерленда». Казенные припасы на борту предназначены исключительно для его собственного корабля. И если он попытается хоть как-то помочь несчастным, то должен будет выдержать очень долгое и очень неприятное объяснение с адмиралом.

Любой разумный человек пожал бы плечами и постарался бы забыть весь этот омерзительный кошмар, забыть, что на Кабрере французы пожирают трупы товарищей.

И все же, если сейчас развернуть «Сатерленд» в самый крутой бейдевинд, они как раз подойдут к острову, а если еще промедлить, придется долго возвращаться галсами. Хорнблауэр прошел на другую сторону шканцев и отдал приказ, так глянув при этом на своих лейтенантов, что те не посмели ничего спросить.

Затем он вновь заходил по шканцам — взад и вперед, взад и вперед — продумывая, как выгрузить припасы через полосу высокого прибоя.

Его математический ум работал в полную силу, оперируя целым рядом баллистических формул. Артиллерийская наука пребывала в младенчестве: лишь за несколько лет до того начальство вулвичского арсенала начало серию опытов с целью численно описать поведение пушки.

Однако и в этих опытах главное внимание уделялось большим корабельным пушкам, а не шлюпочным шестифунтовкам, о которых думал Хорнблауэр. Кроме того, то применение шестифунтовке, которое он измыслил, не приходило в голову вулвичскому начальству, да и, насколько он знал, никому другому.

Еще никто не пробовал с помощью пушки натянуть веревочный мост. Если этот план не сработает, придется выдумывать другой, однако попробовать все же стоит.

Хорнблауэр на время прервал череду раздумий и отдал озадаченным подчиненным несколько распоряжений. Кузнецу он велел сковать железный стержень с проушиной на конце, а затем обмотать его веревками и паклей по размеру пушечного жерла.

Боцманматы должны были найти сто морских саженей самого тонкого пенькового линя, какой есть на судне, растянуть каждый его дюйм кофель-нагелями для большей эластичности и безупречно ровной бухтой уложить линь в деревянное пожарное ведро.

Купору и его подручным велено было вскрыть бочки с солониной и, вынув половину содержимого, надежно закупорить их обратно.

Боцманматы получили указания взять необходимое число матросов и связать подготовленные бочки в длинную цепь, наподобие бус, где каждая бусина — бочка с двумя английскими центнерами солонины, соединенная с другими шестьюдесятью ярдами каната.

Любой наблюдатель крайне бы удивился, увидев палубу «Сатерленда», когда там начались эти работы. Сам же корабль в сгущающихся сумерках, накренясь под ветром, продолжал путь к острову.

К рассвету они уже осторожно двигались вдоль берега. Даже отсюда, хотя ветер дул в противоположную сторону, различался громовой рокот прибоя.

— Ставлю гинею, что это испанское провиантское судно, — сказал Буш, глядя в подзорную трубу.

У самого горизонта лежал в дрейфе маленький бриг.

— Да, — сказал Хорнблауэр; более подробного ответа эти слова не заслуживали.

Сам он внимательно изучал в подзорную трубу скалистый берег острова, на котором испанцы сочли возможным поселить двадцать тысяч человек. Это был скалистый кряж, торчащий из моря, словно одинокий зуб, без единого пятнышка зелени на серых склонах.

У их подножия взметались белые фонтаны брызг. Волны взлетали футов на двадцать-тридцать, исключая одно-единственное место в центре, где белая пена отмечала пологий берег с его бурунами. Выглядело это все вполне устрашающе.

— Понимаю испанцев, которые не выгружают здесь провиант при восточном ветре, — заметил Буш, и на сей раз вообще не получил ответа. Наблюдение было настолько очевидным, что смахивало на попытку завязать светский разговор, а Хорнблауэр твердо держался правила: никаких светских разговоров. К тому же он был слишком занят предстоящей задачей.

— Спустите баркас, — рявкнул он, не желая мелкой вежливостью покупать себе сочувствие подчиненных на случай провала.

Боцманматы засвистели в дудки, Гаррисон, боцман, во всю свою могучую глотку повторил команду, матросы основали тали, баркас подняли с кильблоков и спустили за борт. Гребцы крюками отталкивались от качающегося на волнах «Сатерленда».

— Я сам отправлюсь в баркасе, — коротко сказал Хорнблауэр Бушу.

Он ухватился за фал и неуклюже повис в воздухе. Матросы, сталкиваясь друг с другом, бросились его подхватить. Хорнблауэра неизменно бесило, что последний марсовый на корабле лучше него спускается по веревке. Он не совсем точно рассчитал относительные движения корабля и баркаса, так что последние фута три пролетел по воздуху, но в целом получилось более или менее сносно, без слишком большого урона для достоинства. Кто-то из матросов поднял упавшую треуголку, и Хорнблауэр нахлобучил ее на голову.

— Отваливай! — приказал он, и баркас на веслах устремился к далекому берегу.

Теперь Хорнблауэр различил в подзорную трубу крохотные фигурки, спешащие к воде. Все эти люди были голые, как те двое, которых он подобрал вчера. Хорнблауэр попытался вообразить, каково нагишом карабкаться по скальным обрывам Кабреры или укрываться от зимних штормов в щелях между камней.

Ему сделалось дурно при мысли об ужасах и страданиях, которые этот островок видел за последние два года. Хорошо, что он решил хоть чем-то помочь несчастным.

Хорнблауэр положил подзорную трубу и между рядами гребцов прошел к шестифунтовому орудию на носу баркаса. Там по его команде один из матросов вскрыл бумажный картуз, высыпал порох в пушку и забил пыж. Другой привязал линь к странному снаряду, изготовленному кузнецом. Хорнблауэр знал, что такие практические мелочи лучше поручать тем, кто и впрямь умело и ловко вяжет узлы; он со своими чисто теоретическими познаниями справился бы куда хуже.

Подготовленный стержень Хорнблауэр вставил в пушку и хорошенько забил. Баркас был на краю прибойной полосы; старшина-рулевой, бросая короткие команды гребцам, удерживал его практически на одном месте.

Хорнблауэр повернул подъемный винт, клин выскользнул из-под казенной части, пушка застыла в самом крутом положении. Он прикинул силу ветра и оглянулся на корму, стараясь предугадать движение шлюпки на волнах. Затем еще раз посмотрел на ведро, убеждаясь, что линь смотан идеально, и дернул шнур. Пушка громыхнула.

Линь стремительно завертелся, вытягиваясь из ведра. Дым рассеялся, и Хорнблауэр успел увидеть веревочную дугу за мгновения до того, как снаряд рухнул в прибрежные волны и утащил ее за собой.

Гребцы тихо взвыли; они с детским увлечением наблюдали за новой для себя операцией; вполне понятное чувство в людях, уставших от монотонности повседневной службы.

— Смотайте линь обратно, — приказал Хорнблауэр, садясь на банку. — Кладите витки идеально ровно.

Из практики артиллерийской науки он вынес один утешительный вывод: первый промах вовсе не означает, что двенадцатый выстрел не попадет в цель.

Теперь линь будет мокрый, а значит, более тяжелый; вероятность, что лодка на волнах наклонится ровно под тем же углом к горизонту, близка к нулю, и в любом случае пристрелочный выстрел показал, что с учетом ветра надо еще чуть-чуть сместиться вдоль берега.

Он приказал забить в пушку двойной пыж, чтобы мокрый снаряд не промочил порох, пока баркас сдвинется на несколько ярдов к северу вдоль полосы прибоя.

Секунду после второго выстрела казалось, что на этот раз все получилось, однако снаряд ушел под воду в десяти ярдах от толпы на берегу, а в данном случае десять ярдов были ничуть не лучше ста.

Третий, четвертый и пятый выстрелы дали еще больший недолет. Хорнблауэр все сильнее подозревал, что беда в недостаточной начальной скорости: возможно, разматывающийся линь тормозил снаряд сильнее, чем учитывали его расчеты.

Можно было увеличить заряд пороха, но в данном случае это означало двойной риск, что пушка взорвется и что линь лопнет, и снаряд убьет кого-нибудь в толпе.

Однако, когда шестой и седьмой выстрелы по-прежнему закончились неудачей, Хорнблауэр решил рискнуть. Он всыпал в пушку полуторный заряд пороха и как следует забил, потом велел всей команде шлюпки пересесть как можно дальше к корме: если уж пушка взорвется, пусть ущерб для людей будет наименьшим. Вполне логично, на его взгляд, было остаться в самом опасном месте и самому дернуть шнур, а не поручать это кому-нибудь другому.

Бесполезно было кричать людям на берегу, чтобы они отошли подальше: голод сделал толпу неуправляемой, да его бы в любом случае не поняли.

Хорнблауэр последний раз глянул на линь и выстрелил. Пушка взревела. Отдача отбросила шлюпку назад, а сама пушка с лязгом подпрыгнула на лафете. Однако снаряд, описав дугу, перелетел через кромку воды и упал в толпе.

Связь была установлена и тут же оказалась под угрозой, потому что безумцы на берегу, ухватив линь, тут же принялись за него тянуть. Хорнблауэр ругал себя за то, что не предусмотрел такой поворот событий. Он схватил рупор и принялся судорожно искать в памяти французское слово, которое означало бы «отставить!» или «брось тянуть!».

— Doucement! Doucement![37] — заорал он.

Он лихорадочно замахал руками и запрыгал на носу шлюпки. То ли ветер донес его слова до берега, то ли жесты возымели действие; так или иначе, кто-то взял дело в свои руки. Может быть, это был генерал, но, когда все голые, воинский чин не определишь.

В толпе произошло движение, и линь перестал разматываться. Хорнблауэр приказал осторожно повернуть баркас и медленно грести к «Сатерленду», вытравливая линь. Ближе к кораблю он дал знак, чтобы за ним выслали гичку, и, вернувшись на корабль, принялся за следующую часть операции.

Огромную цепь из бочек спустили в море, вторая корабельная шлюпка взяла их на буксир и медленно потащила к баркасу. Полупустые бочки прыгали на воде. Если французы будут тянуть достаточно быстро, можно надеяться, что хотя бы часть бочек не разобьется и достигнет берега вместе с содержимым. А если они и разобьются, содержимое скоро вынесет на берег волнами. Мясо, полгода лежавшее в рассоле, не станет хуже от морской воды, да, кстати, его все равно придется вымачивать, чтобы откусить.

Он на гичке вернулся к баркасу и приступил к последнему этапу операции. К линю привязали канат, Хорнблауэр снова встал и поднял рупор.

— Tirez! Tirez![38] — заорал он и замахал рупором.

Французы поняли и начали тянуть. Канат заскользил вслед за линем, за ним двинулась цепочка тяжелых бочек. Хорнблауэр напряженно смотрел, как они, черные на белой пене под ослепительным солнцем, ползут к берегу.

Однако, даже не глядя на бочки, он мог бы догадаться, что они благополучно добрались до места, поскольку вокруг каждой тут же возникал людской водоворот; оголодавшие узники разбивали бочки камнями и дрались за их содержимое.

Хорнблауэр не стал досматривать до конца. Он не хотел больше думать о мерзости и страданиях, поэтому велел грести обратно к кораблю и поднять шлюпки. Он даже не обернулся на остров, когда «Сатерленд», развернув паруса, заспешил прочь.

Навстречу им под всеми парусами двигалось испанское провиантское судно. Оно прошло близко от кормы «Сатерленда», и офицер гневно выкрикнул в рупор:

— Как это понимать, сударь? Кто позволил вам вмешиваться? Кабрера — наша земля, вам сюда подходить нельзя!

— Мерзавцы! — произнес Буш. — Пальнуть по ним, сэр?

После увиденного сегодня команда вполне одобрила бы такое поведение, но Хорнблауэр чувствовал, что и без того спровоцировал инцидент между Англией и ее нынешней союзницей.

Он поднес ладонь к уху, показывая, что не слышит. Офицер повторил раз, другой, третий, чертыхаясь и приплясывая от злости, — у Хорнблауэра даже мелькнула надежда, что сейчас испанца хватит удар.

Мальчишеский трюк, но матросы и офицеры «Сатерленда» разразились хохотом, а этого Хорнблауэр и добивался. В мрачные времена войны и напряжения между союзниками смех — хорошая штука.

Он погрузился в мелочные каждодневные заботы, надеясь, что они помогут забыть увиденный ужас. И тут же на него нахлынуло новое гнетущее осознание. Помощь Кабрере обошлась «Сатерленду» в сотни саженей линя, сотни саженей каната, двадцать бочек солонины и целый день задержки в пути.

И за все придется отчитываться. Предстояло написать по меньшей мере десяток писем и рапортов, причем Хорнблауэр знал, что это только начало. Их сиятельства лорды Адмиралтейства, получив рапорты, затребуют объяснений, и объяснений к объяснениям, и так до бесконечности.

Тут он заметил на главной палубе двух пленных французов. Они были одеты, выбриты и выглядели новыми людьми, но их вид не доставил Хорнблауэру радости: сейчас это были не живые люди, а напоминание о еще одной бесконечной череде писем и рапортов.

Расхаживая по шканцам и вдыхая свежий морской воздух, он на какое-то мгновение почти пожалел, что встретил этих двоих. Пусть бы они погибли на своем плоту, зато «Сатерленд» продолжил бы путь, не ведая о несчастных французах на Кабрере. В следующий миг Хорнблауэр устыдился этой мысли и ужаснулся собственному жестокосердию.

И все равно сегодняшнее доброе дело сулило ему чертову уйму неприятностей.

Под стягом победным

Роман

I

Капитан Горацио Хорнблауэр расхаживал взад-вперед по крепостному валу Росаса, как разрешил ему комендант: от одного часового с заряженным ружьем до другого. В синем южном небе над головой висело южное солнце, по-осеннему ярко вспыхивая на южной синеве залива Росас. Синеву окаймляли полоски белой пены — там ленивые волны разбивались о золотистый прибрежный песок и серо-зеленые обрывы. Черный в свете солнца, хлопал на ветру французский триколор, возвещая миру, что Росас — в руках французов, а Хорнблауэр — военнопленный. Меньше чем в полумиле покоился остов его бывшего корабля — «Сатерленд» выбросили на мель, иначе бы он затонул, — а на одной линии с ним покачивались четыре его недавних противника. Хорнблауэр щурился на них, сожалея об утрате подзорной трубы. Даже и так он видел, что корабли не готовы выйти в море и вряд ли будут готовы. Двухпалубник, который не потерял в бою ни мачты, и тот еле-еле держался на плаву — помпы на нем работали каждые два часа. На трех других не установили еще ни одной мачты взамен сбитых. Французы ведут себя, как ленивые салаги, что неудивительно — семнадцать лет их бьют на море, шесть лет держат в жесткой блокаде.

Они на французский манер расшаркивались перед ним, превозносили его «героическую оборону» после «мужественного решения» броситься между Росасом и спешившими укрыться там четырьмя линейными кораблями. Они выражали живейшую радость, что он вышел целым из сражения, в котором потерял убитыми и ранеными две трети команды. Но они набросились на добычу с алчностью, снискавшей Имперской армии ненависть всей Европы. Они обшарили карманы даже у раненых, когда, стонущих, грудами увозили их с «Сатерленда». При встрече с Хорнблауэром французский адмирал удивился, не видя шпаги, которую отослал своему пленнику в знак восхищения его отвагой; когда Хорнблауэр ответил, что никакой шпаги не получал, адмирал велел разобраться. Шпага отыскалась на французском флагмане, выброшенная за ненадобностью: гордая надпись, как и прежде, украшала лезвие, но золото с эфеса и ножен исчезло. Адмирал лишь рассмеялся и вора искать не стал. Сейчас награда Патриотического фонда висела у Хорнблауэра на боку, голая рукоять сиротливо торчала из ножен, от жемчуга, золота и слоновой кости остались одни воспоминания.

С равной жадностью французские солдаты и матросы накинулись на «Сатерленд» и ободрали все, вплоть до медяшек. Они в один присест смолотили жалкую провизию — не зря говорят, что Бонапарт держит своих людей на голодном пайке. Однако пьяным не напился почти никто, хотя рома было вдоволь. Девять из десяти британских моряков перед лицом подобного искушения (какому никогда бы не подставил их британский офицер) упились бы до беспамятства или до пьяной свары. Французские офицеры обратились к пленным с обычным призывом перейти на их сторону, суля хорошее обращение и щедрое жалованье. Сейчас Хорнблауэр с гордостью вспоминал, что ни один из его людей не поддался на уговоры.

Теперь те немногие, кто чудом не получил ранений, томились под замком — их загнали в душный склад, лишив табака, рома и свежего воздуха, что для большинства и составляло разницу между раем и адом. Раненых — сто сорок пять человек — бросили в сырой каземат, умирать от гангрены и лихорадки. Руководство нищей армии, которое и для своих-то людей мало что могло сделать, сочло неразумным тратить силы и медикаменты на раненых, с которыми, выживи они, не оберешься хлопот.

Хорнблауэр тихо застонал на ходу. Ему предоставили комнату, слугу, право гулять на свежем воздухе и греться на солнце, а несчастные, которыми он командовал, заживо гниют взаперти — даже тех двух-трех офицеров, которые не ранены, поместили в городскую тюрьму. Правда, он подозревал, что его берегут для иной участи. В те славные дни, когда он, сам того не ведая, заслужил прозвище «Гроза Средиземноморья», ему случилось подойти к батарее в Льянсе под французским флагом и взять ее штурмом. То была законная ruse de guerre, военная хитрость, подобных которой немало насчитывается в истории, но французское правительство явно намеревалось истолковать ее как нарушение воинских соглашений. С первым же конвоем его отправят во Францию или в Барселону, а там — военно-полевой суд и, вполне вероятно, расстрел. Бонапарт мстителен и к тому же стремится убедить Европу в подлости и двуличности англичан. Хорнблауэру казалось, что именно это он читает в глазах тюремщиков.

За время, прошедшее с пленения «Сатерленда», курьер наверняка успел доскакать до Парижа с новостями и вернуться с распоряжениями Бонапарта. «Монитор юниверсель», надо думать, захлебывается от восторга, расписывая всему континенту славную победу над линейным кораблем, неопровержимо доказывающую, что Англия, подобно древнему Карфагену, вот-вот падет; через месяц-два та же газета сообщит, что бесчестный прислужник вероломного Альбиона заслуженно расстрелян в Венсенском замке или Монжуи.

Хорнблауэр прочистил горло. Удивительное дело — он не чувствовал и тени боязни. Мысль о скором и неминуемом конце пугала его куда меньше, чем расплывчатые страхи перед началом боя. Мало того — он почти с облегчением сознавал, что смерть избавит его от треволнений. Не надо думать о Марии, которая скоро родит, мучиться ревностью и томиться по леди Барбаре, жене адмирала Лейтона. В глазах Англии он будет мучеником, чья вдова заслуживает пенсии. Это достойный мужчины конец, а для такого человека, как Хорнблауэр, — мнительного, вечно мучимого страхом провала или бесчестья, — даже желанный.

Это будет окончанием плена. Хорнблауэр два года протомился в Ферроле, но время притупило горькие воспоминания, и лишь сейчас они нахлынули с новой силой. А ведь тогда он не знал, что такое свобода и каково оно — ходить по палубе капитаном, самым свободным из смертных. Быть пленником — пытка, даже если можешь смотреть на небо и солнце. Наверно, так чувствует себя запертый в клетке лев. Хорнблауэр физически ощущал, как давит на него заточение. Он сжал кулаки и с трудом сдержался, чтобы не воздеть их к небу в жесте отчаяния.

И тут же овладел собой, внутренне презирая себя за детскую слабость. Чтобы отвлечься, он стал глядеть на такое любимое синее небо, на черных бакланов над обрывами, на кружащих в синеве чаек. Милях в пяти от Росаса белели марсели — фрегат его британского величества «Кассандра» неусыпно следил за четырьмя линейными кораблями в заливе, а еще дальше Хорнблауэр различал бом-брамсели «Плутона» и «Калигулы» — адмирал Лейтон, недостойный муж обожаемой леди Барбары, по-прежнему командует эскадрой, но сейчас лучше из-за этого не огорчаться. Эскадра ждет, когда Средиземноморский флот пришлет подкрепление, чтобы уничтожить его победителей. Британия отомстит за «Сатерленд». Как ни мощны пушки Росаса, Мартин, вице-адмирал, возглавляющий блокаду Тулона, проследит, чтобы Лейтон не сел в лужу.

Хорнблауэр перенес взор на крепостной вал с громадами двадцатичетырехфунтовок. На угловых бастионах стоят и вовсе исполины — сорокадвухфунтовые пушки. Он перегнулся через парапет и поглядел вниз; уступ высотой в двадцать пять футов, затем ров, а по дну рва вьется крепкий частокол, который не прорвать иначе, как подойдя вплотную. С налету Росас не взять. Десятка два часовых, подобно самому Хорнблауэру, расхаживали по стене, напротив высились массивные ворота с крытой галереей, на которой укрывались еще человек сто, готовые отразить атаку, если ее не заметят первые двадцать.

Во дворе под стеной маршировало пехотное подразделение — до Хорнблауэра отчетливо долетали итальянские команды. Бонапарт завоевывает Каталонию силами своих сателлитов — здесь воюют итальянцы, неаполитанцы, немцы, швейцарцы, поляки. Мундиры на солдатах не лучше, чем их строй: лохмотья, да и те разномастные — белые, серые, коричневые, в зависимости от того, что нашлось на складе. К тому же они голодают, бедолаги. Из пяти-шести тысяч расквартированных в Росасе солдат этот полк единственный занят строевой подготовкой — остальные рыщут по окрестностям в поисках пропитания. Бонапарт не намерен кормить людей, чьими руками завоевывает мир, да и платит им от случая к случаю, с опозданием годика этак на два. Хорнблауэр дивился, как эта прогнившая империя еще не рухнула. Вероятно, потому, что ее соперники, европейские короли и князьки, являют собой полнейшее ничтожество. В эту самую минуту на другом конце Пиренейского полуострова ей преградил путь настоящий военачальник с армией, которая знает, что такое дисциплина. Это противостояние решит судьбу Европы. Хорнблауэр не сомневался, что победят красные мундиры Веллингтона — он был бы в этом уверен, даже не будь Веллингтон братом обожаемой леди Барбары.

Тут он пожал плечами. Даже Веллингтон не победит Французскую империю так быстро, чтобы спасти его от суда и расстрела. Мало того, время, отпущенное ему для прогулки, истекало. Следующий пункт небогатой программы — посетить раненых в каземате, потом — пленных в здании склада. Комендант любезно разрешил ему проводить там и там по десять минут, после чего его вновь запирали — читать и перечитывать пяток книг (больше в Росасе не нашлось), или ходить взад-вперед по комнате, три шага туда, три шага обратно, или лежать на кровати ничком, думая о Марии, о ребенке, который родится под Новый год. И еще мучительнее — о леди Барбаре.

II

Хорнблауэр проснулся ночью и с минуту гадал, что же его разбудило. Потом звук повторился, и он понял. То был глухой артиллерийский раскат. Стреляли пушки с крепостного вала над его комнатой. Он рывком сел — сердце отчаянно колотилось — и еще не коснулся ступнями пола, как вся крепость пришла в движение. Над головой палили пушки. Где-то далеко, вне крепости, тоже звучала канонада — сотни выстрелов сливались в многоголосом хоре. В небе вспыхивали зарницы, их слабые отсветы проникали в комнату сквозь зарешеченное окно. Сразу за дверью били барабаны и гудели горны, призывая гарнизон к оружию. Во дворе стучали по булыжнику кованые сапоги.

Чудовищная канонада могла означать только одно: под покровом тьмы в бухту проскользнула эскадра и теперь бортовыми залпами разносит стоящие на якоре корабли. В полумиле от него разыгрывается величайшее морское сражение, а он не видит — это сводило его с ума. Он попробовал было зажечь свечу. Дрожащие пальцы не справились с кремнем и огнивом — он бросил трутницу на пол, нашарил в темноте и надел сюртук, штаны, башмаки, и тут же яростно заколотил в дверь. Он знал, что часовой за дверью — итальянец, сам же он по-итальянски не говорил, только бегло по-испански и чуть-чуть по-французски.

— Officier! Officier! — кричал Хорнблауэр.

Наконец он услышал, как часовой зовет сержанта, а затем и различил унтер-офицерскую поступь. Лязг и топот во дворе уже стихли.

— Что вам нужно? — спросил сержант. По крайней мере, так Хорнблауэр догадался — слов он не понял.

— Officier! Officier! — не унимался Хорнблауэр, продолжая молотить по тяжелой двери.

Залпы гремели без перерыва. Хорнблауэр что есть силы лупил кулаками в дверь, пока не услышал, как в замке повернулся ключ. Дверь распахнулась, свет фонаря ослепил Хорнблауэра, он заморгал. Перед дверью стояли часовой, сержант и молодой субалтерн в ладном белом мундире.

— Кес-ке мсье дезир? — спросил офицер. По крайней мере, он говорил по-французски, хотя и весьма посредственно.

— Я хочу видеть! — Хорнблауэр с трудом подбирал слова. — Я хочу видеть сражение! Выпустите меня на крепостной вал!

Молодой офицер нехотя помотал головой: как и остальные, он сочувствовал английскому капитану. Говорят, того скоро отвезут в Париж и расстреляют.

— Это запрещено, — сказал он.

— Я не сбегу. — От волнения у Хорнблауэра развязался язык. — Даю слово чести… клянусь! Пойдите со мной, только выпустите меня! Я хочу видеть!

Офицер заколебался.

— Я не могу оставить свой пост, — сказал он.

— Тогда выпустите меня одного. Клянусь, я не уйду со стены. Я не попытаюсь бежать.

— Слово чести? — спросил субалтерн.

— Слово чести. Спасибо, сударь.

Субалтерн посторонился, Хорнблауэр пулей вылетел из комнаты, пробежал по короткому коридорчику во двор и дальше по пандусу на выходящий к морю бастион. Как раз когда он оказался наверху, оглушительно выпалили сорокадвухфунтовые пушки. Языки оранжевого пламени ослепили его. В темноте клубился горький пороховой дым. Не замеченный никем из артиллеристов, Хорнблауэр бегом спустился по крутым ступенькам на куртину меж бастионов — здесь вспышки не ослепляли и можно было видеть.

Залив Росас освещали выстрелы. Потом, пять раз подряд, громыхнули бортовые залпы, и каждый озарил величавый корабль в безупречном кильватерном строю. Эскадра скользила мимо стоящих на якоре французских судов, и каждый корабль палил в свой черед. Хорнблауэр различил «Плутон» — английский военно-морской флаг на грот-мачте, адмиральский флаг на бизань-мачте, марсели расправлены, остальные паруса взяты на гитовы. Там Лейтон, ходит по шканцам, может быть — думает о леди Барбаре. За «Плутоном» шел «Калигула». Болтон тяжело ступает по палубе, упиваясь грохотом бортовых залпов. «Калигула» стрелял быстро и четко: Болтон — хороший капитан, хотя и плохо образованный человек. Изречение императора Калигулы «Oderunt dum metuant» — «Пусть ненавидят, лишь бы боялись», выложенное золотыми буквами на корме его корабля, не значило для Болтона ничего, пока Хорнблауэр не перевел и не разъяснил смысл. Быть может, сейчас французские ядра бьют по этим самым буквам.

Однако французские корабли стреляли плохо и нерегулярно. Борта их не озарялись единым залпом, только случайными неравномерными вспышками. Пушки стреляют по одной — ночью, при внезапном нападении неприятеля, Хорнблауэр не доверил бы стрелять независимо даже британским канонирам. Интересно, какая часть расчетов целит как следует? Наверно, даже не каждый десятый. Что до больших пушек на бастионах, они не только не помогали товарищам в заливе, но скорее вредили. Стреляя в темноте на полмили, даже с твердой опоры и даже из большой пушки, рискуешь попасть как в чужих, так и в своих. Адмирал Мартин хорошо сделал, что, презрев навигационные опасности, послал Лейтона именно в такую безлунную ночь. Хорнблауэр, дрожа от волнения, представлял, что творится на английских кораблях — лотовые заученно выкрикивают глубину, корабль кренится от отдачи, фонари освещают дымные палубы, визжат и грохочут орудийные катки, офицеры уверенно руководят стрельбой, капитан тихо отдает указания рулевому. Он перегнулся через парапет, вглядываясь во тьму.

Ноздри защекотал запах горящего дерева, не похожий на плывущий от пушек пороховой дым. Это затопили печи для разогрева ядер, однако комендант будет дураком, если прикажет стрелять калеными ядрами в таких условиях. Французские корабли горят не хуже английских, а вероятность попасть что в тех, что в других совершенно одинакова. Тут Хорнблауэр с силой сжал каменный парапет и до боли в глазах стал вглядываться в привлекший его внимание отсвет, далекое, еле заметное зарево. В кильватере боевых кораблей британцы привели брандеры. Эскадра на якоре — идеальная цель для брандеров, и атаку Мартин продумал хорошо — идущие впереди линейные корабли потопили караульные шлюпки, отвлекли внимание французов, ослабили их огневую мощь. Отсвет ширился, огонь разгорался, озаряя корпус и мачты небольшого брига, вот вспыхнуло еще ярче — это смельчаки на борту открыли люки и орудийные порты, чтобы увеличить тягу. Хорнблауэр с крепостного вала видел даже языки пламени и в их свете — силуэт «Турени», того самого французского корабля, который вышел из боя с неповрежденными мачтами. Молодой офицер там на брандере хладнокровен и решителен — он выбрал наилучшую цель.

Огонь побежал по такелажу «Турени», очертив ее силуэт, словно праздничная иллюминация. Иногда пламя взвивалось ввысь — это вспыхивали на палубе картузы с порохом. Внезапно весь иллюминированный корабль развернулся и двинулся по ветру — перегорели якорные канаты.

Упала, сыпля искрами и отражаясь в воде, мачта. На других французских кораблях перестали стрелять — матросов отозвали от пушек, чтобы в случае чего оттолкнуть пылающую громаду. Озаренные пламенем силуэты кораблей двигались, — вероятно, напуганные близостью «Турени» офицеры приказали обрубить якоря.

Тут Хорнблауэр отвлекся: огонь разгорался ближе к берегу, там, где лежал выброшенный на мель «Сатерленд». Он тоже пылал. Какие-то смелые британцы высадились на него и подожгли, чтобы не оставлять французам и такой жалкий трофей. Дальше в заливе засветились три красные точки. У Хорнблауэра от волнения сперло дыхание — он подумал, что загорелся английский корабль. Но нет, это сигнал, три красных фонаря, видимо заранее условленный, потому что пальба сразу стихла. Горящие корабли озаряли ползалива, и в их свете Хорнблауэр отчетливо видел: еще три корабля, лишенные мачт и якорей, дрейфуют к берегу. Тут зарево осветило весь залив, над водой прокатился оглушительный грохот — огонь добрался до порохового погреба «Турени». Взорвались двадцать тонн пороха. Несколько секунд Хорнблауэр ничего не видел и не соображал: даже здесь, на бастионе, взрыв тряхнул его, как сердитая нянька — расшалившееся дитя.

Начало светать, вокруг проступили очертания крепостных стен, пылающий «Сатерленд» несколько поблек. Далеко в заливе, недосягаемые для городских пушек, стройной кильватерной колонной уходили в море пять британских линейных кораблей. Что-то было не так с «Плутоном» — только со второго взгляда Хорнблауэр понял, что флагман лишился грот-стеньги. По крайней мере одно французское ядро в цель угодило. Другие британские корабли, видимо, не пострадали в этой операции — одной из самых блестящих в истории британского флота. Хорнблауэр оторвал взгляд от удаляющихся друзей и оглядел арену сражения. «Турень» и брандер сгинули, на месте «Сатерленда» догорали черные уголья да вился над водой серый дымок. Два из трех линейных кораблей выбросило на камни к западу от крепости — не французам их починить. Уцелел только трехпалубник, — побитый, без единой мачты, он качался на якоре у самой кромки прибоя. Первый же шторм выбросит на берег и его. Британскому Средиземноморскому флоту не придется больше следить за заливом Росас.

Появился генерал Видаль, комендант крепости, — он вместе со штабными офицерами делал обход и спас Хорнблауэра от приступа отчаяния, в которое тот чуть было не впал, провожая глазами удаляющихся друзей.

При виде Хорнблауэра генерал остановился.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, однако за внешней суровостью угадывалось жалостливое участие — его Хорнблауэр замечал с тех пор, как пошли разговоры о расстреле.

— Меня выпустил караульный офицер, — объяснил Хорнблауэр на ломаном французском. — Я дал ему слово чести, что не сделаю попытки бежать. Если хотите, я повторю это в вашем присутствии.

— Он не имел права вас отпускать, — буркнул комендант, однако в речи его сквозило все то же роковое участие. — Полагаю, вы хотели видеть сражение?

— Да, генерал.

— Ваши соотечественники провели блестящую операцию. — Генерал печально покачал головой. — Боюсь, капитан, после этих событий вы не выиграли в глазах парижского правительства.

Хорнблауэр пожал плечами — за несколько дней общения с французами он успел подцепить эту привычку. Дивясь своему равнодушию, он отметил, что комендант впервые открыто намекнул на исходящую из Парижа угрозу.

— Мне нечего страшиться за свои поступки.

— Да-да, конечно, — сказал комендант торопливо и несколько смущенно, будто убеждал ребенка, что лекарство не горькое.

Он огляделся, ища, на что бы перевести разговор, — к счастью, повод отыскался сразу. Из недр крепости донеслись приглушенные крики «ура!» — английские, не итальянские.

— Должно быть, это ваши люди, капитан, — сказал генерал, снова улыбаясь. — Полагаю, новый пленный рассказывает им о сегодняшнем сражении.

— Новый пленный? — переспросил Хорнблауэр.

— Да-да. Человек, который упал за борт адмиральского корабля — «Плутона», кажется? — и выплыл на берег. Вам, наверно, интересно с ним поговорить, капитан? Так поговорите. Дюпон, проводи капитана в тюрьму.

Хорнблауэр так торопился выслушать новоприбывшего, что едва нашел время поблагодарить коменданта. За две недели в плену он приобрел неодолимую тягу к новостям. Он сбежал по пандусу впереди отдувающегося Дюпона, бегом пересек брусчатый дворик. Провожатый велел часовому открыть дверь, и по темной лестнице они спустились еще к одной двери, окованной железом. Здесь дежурили двое часовых. Они, гремя ключами, отворили дверь, и Хорнблауэр вошел в камеру.

Большое и низкое складское помещение освещалось и проветривалось двумя зарешеченными отверстиями, выходящими в крепостной ров. Оно пахло человеческим телом, а в данную минуту еще и гудело от голосов. Уцелевшие матросы с «Сатерленда» забрасывали вопросами человека, скрытого в середине толпы. При появлении Хорнблауэра толпа раздалась, и новый пленник вышел вперед — матрос в одних только холщовых штанах и с длинной косицей за спиной.

— Кто такой? — спросил Хорнблауэр.

— Филлипс, сэр. Грот-марсовый на «Плутоне».

Честные голубые глаза смотрели на Хорнблауэра без тени смущения. Не дезертир и не шпион — обе эти возможности Хорнблауэр учитывал.

— Как сюда попал?

— Мы ставили паруса, сэр, собирались, значит, выйти из залива. «Сатерленд» только что загорелся. Капитан Эллиот сказал, сэр, сказал, значит: «Пора, ребята. Брамсели и бом-брамсели». Мы, значит, полезли наверх, сэр. И вот я, значит, отдаю сезень грот-бом-брамселя, и тут, значит, стеньга как сломается, сэр, и я, вестимо, лечу в воду. Нас много попадало, сэр, но остальных, видать, убило, потому как ихний корабль, ну, горел который, его, значит, понесло ветром прямо на нас, сэр. По крайности, выплыл я один, сэр, я вижу: «Плутона» нет, я тогда поплыл к берегу, сэр, а там уже уйма французишек, думаю, с ихнего корабля, который горел, спаслись вплавь, и они отвели меня к солдатам, а солдаты сюда, сэр. Тут ихний офицер стал меня расспрашивать — вы бы обхохотались, сэр, как он лопочет по-нашему, — но я ничего не сказал. Я сейчас как раз говорил про сражение. «Плутон», сэр, и «Калигула», и…

— Я видел, — оборвал его Хорнблауэр. — На «Плутоне» упала стеньга. А так он сильно пострадал?

— Да сохрани вас бог, сэр, ничуть. В нас ядер пять всего и попало, и то, можно сказать, не задели почти, только адмирала ранило.

— Адмирала! — Хорнблауэр пошатнулся, словно его ударили. — Адмирала Лейтона?

— Адмирала Лейтона, сэр.

— Его… его сильно ранило?

— Не знаю, сэр. Сам не видел, сэр, я был на главной палубе, вестимо. Помощник парусного мастера, значит, сказал мне, сэр, мол, адмирала ранило куском дерева. А ему сказал помощник купора, сэр, он помогал нести адмирала вниз.

Хорнблауэр на время потерял дар речи и только смотрел на добродушное туповатое лицо моряка. Однако даже сейчас он отметил про себя, что матрос нимало не огорчен происшедшим. Гибель Нельсона оплакивал весь флот, и есть десятки других адмиралов, о чьей смерти или ранении подчиненные рассказывали бы со слезами. Будь Лейтон одним из них, моряк сообщил бы о его ранении прежде, чем расписывать собственные злоключения. Хорнблауэр и раньше знал, что Лейтона недолюбливают офицеры, теперь увидел, что и матросы не питают к нему приязни. Однако, может быть, леди Барбара его любит. По крайней мере, она вышла за него замуж. Хорнблауэр, стараясь говорить естественно, выдавил:

— Ясно. — Потом огляделся, ища глазами старшину своей гички. — Что-нибудь новое, Браун?

— Ничего. Все в порядке, сэр.

Хорнблауэр постучал, чтобы его выпустили и проводили обратно в комнату, где можно будет походить от стены до стены, три шага туда, три шага обратно. Голова раскалывалась как в огне. Он узнал очень мало, но достаточно, чтобы вышибить его из колеи. Лейтон ранен, однако это не значит, что он умрет. Рана от щепки может быть серьезной или пустяковой. Однако его унесли вниз. Ни один адмирал, пока он в силах сопротивляться, не позволил бы сделать с собой такое — по крайней мере, в пылу сражения. Может быть, ему разорвало лицо или вспороло живот — Хорнблауэр содрогнулся и поспешил отогнать воспоминания об ужасных ранах, которых навидался за двадцать военных лет. Однако, безотносительно к чувствам, вполне вероятно, что Лейтон умрет — Хорнблауэр в своей жизни подписал немало скорбных списков, и знал, как невелики шансы у раненого.

Если Лейтон умрет, леди Барбара будет свободна. Но что ему до того — ему, женатому человеку, который скоро вновь станет отцом? Пока жива Мария, леди Барбара для него недоступна. Однако, если она овдовеет, это уймет его ревность. Но она может вторично выйти замуж, и ему придется заново переживать муки, как и тогда, когда он услышал о ее браке с Лейтоном. Если так, пусть лучше Лейтон живет — искалеченный или утративший мужские способности. Последнее соображение увлекло его в такой водоворот горячечных мыслей, что он еле выкарабкался.

Теперь в голове прояснилось, он зло и холодно обозвал себя глупцом. Он в плену у человека, чья империя протянулась от Балтики до Гибралтара. Он выйдет на свободу стариком, когда их с Марией ребенок вырастет. И вдруг Хорнблауэр вздрогнул, вспомнив: его расстреляют. За нарушение воинских соглашений. Странно, как он забыл. Он зло сказал себе, что трусливо исключает возможность смерти из своих расчетов, потому что страшится о ней думать.

И еще кое о чем он давно не вспоминал. О трибунале, перед которым он предстанет, если не будет расстрелян и выйдет на свободу. О трибунале, который будет судить его за сданный неприятелю «Сатерленд». Его могут приговорить к смерти или ославить — британская публика не спустит человеку, сдавшему британский линейный корабль, каким бы ни был численный перевес противника. Хорошо бы спросить Филлипса, матроса с «Плутона», что говорят флотские, оправдывает или осуждает его молва. Но, конечно, это невозможно: капитан не может спрашивать матроса, что думает о нем флот, тем более что правды он все равно не услышит. Его обступали неопределенности: сколько продлится плен, будут ли французы его судить, выживет ли Лейтон. Даже с Марией все неопределенно — родит она мальчика или девочку, увидит ли он ребенка, шевельнет ли кто-нибудь пальцем, чтобы ей помочь, сумеет ли она без его поддержки дать ребенку образование?

Плен душил его, душила невыносимая тоска по свободе, по Барбаре и по Марии.

III

На следующий день Хорнблауэр опять ходил по крепостному валу. Отведенный ему отрезок, как всегда, охраняли двое часовых с заряженными ружьями, приставленный для охраны субалтерн скромно сидел на парапете, словно не хотел мешать погруженному в глубокую задумчивость пленнику. Однако Хорнблауэр устал мыслить. Весь вчерашний день и почти всю вчерашнюю ночь он в смятении рассудка мерил шагами комнату — три шага туда, три шага обратно, — и теперь пришла спасительная усталость, думы отступили.

Он радовался всякому разнообразию. Вот какая-та суета у ворот, часовые забегали, отпирая запоры, въехала, дребезжа, карета, запряженная шестеркой великолепных коней. Карету сопровождали пятьдесят верховых в треуголках и синих с красным мундирах бонапартистской жандармерии. С живым интересом затворника Хорнблауэр разглядывал жандармов, слуг и кучера на козлах. Один из офицеров торопливо спешился, чтобы распахнуть дверцу. Явно приехал кто-то важный. Хорнблауэр даже огорчился немного, когда вместо маршала в парадном мундире с плюмажами из кареты вылез еще один жандармский офицер — молодой человек с яйцевидной головой, которую он обнажил, пролезая в низкую дверцу. На груди — орден Почетного легиона, на ногах — высокие сапоги со шпорами. От нечего делать Хорнблауэр гадал, почему жандармский полковник, явно не калека, приехал в карете, а не в седле. Звеня шпорами, полковник направился к комендантскому штабу, Хорнблауэр провожал его взглядом.

Отпущенное для прогулки время уже заканчивалось, когда на стену поднялся молодой адъютант из комендантской свиты и отдал Хорнблауэру честь.

— Его превосходительство шлет вам свои приветствия, сударь, и просит уделить ему несколько минут, когда сочтете удобным.

Обращенные к пленнику, эти слова могли бы с тем же успехом звучать: «явиться немедленно».

— Я с превеликим удовольствием отправлюсь прямо сейчас, — отвечал Хорнблауэр в духе того же мрачного фарса.

В штабе коменданта давешний жандармский полковник беседовал с его превосходительством с глазу на глаз. Лицо у коменданта было расстроенное.

— Честь имею представить вам, капитан, — сказал он, поворачиваясь к Хорнблауэру, — полковника Жан-Батиста Кайяра, кавалера Большого орла, ордена Почетного легиона, одного из личных адъютантов его императорского величества. Полковник, это капитан флота его британского величества Горацио Хорнблауэр.

Комендант был встревожен и опечален. Руки его подрагивали, голос чуть прерывался, а попытка правильно произнести «Горацио» и «Хорнблауэр» явно не удалась. Хорнблауэр поклонился, но, поскольку полковник даже не нагнул головы, застыл, как солдат на параде. Он сразу раскусил этого человека — приближенный деспота, который подражает даже не деспоту, а тому, как, по его мнению, деспот должен себя вести, — из кожи вон лезет, чтобы стать бо́льшим иродом, чем сам Ирод. Может быть, это внешнее — вполне вероятно, он добрый муж и любящий отец, — но от этого не легче. Люди, оказавшиеся во власти этого человека, будут страдать от его усилий доказать — не только окружающим, но и себе, — что он еще суровее, еще непреклоннее, а значит — еще лучше для дела, чем его патрон.

Полковник взглядом смерил Хорнблауэра с головы до пят и холодно осведомился у коменданта:

— Почему он при шпаге?

— Адмирал в тот же день вернул ее капитану Хорнблауэру, — поспешил объяснить комендант. — Он сказал…

— Не важно, что он сказал, — оборвал Кайяр. — Преступникам не оставляют оружие. Шпага — символ воинской чести, которой он не обладает. Отцепите шпагу, сударь.

Хорнблауэр стоял потрясенный, с трудом веря своим ушам. Кайяр говорил с кривой усмешкой, обнажая белые зубы под черными, словно рассекшими бронзовое лицо, усами.

— Отцепите шпагу, — повторил Кайяр.

Хорнблауэр не шевельнулся.

— Если ваше превосходительство позволит позвать жандарма, шпагу снимут силой.

После такой угрозы Хорнблауэр расстегнул перевязь. Шпага упала на пол, металлический звон прокатился в наступившей тишине. Наградная шпага, врученная ему Патриотическим фондом за мужество, проявленное при захвате «Кастилии», лежала, до половины выпав из ножен. Эфес без гарды и ободранные ножны вопияли об алчности имперских солдат.

— Хорошо! — сказал Кайяр. — Я попрошу ваше превосходительство известить его о скором отбытии.

— Полковник Кайяр, — сказал комендант, — приехал, чтобы забрать вас и мистера… мистэра Буша в Париж.

— Буша? — Слова коменданта сразили Хорнблауэра так, как не сразила утрата шпаги. — Буша? Это невозможно. Лейтенант Буш тяжело ранен. Переезд может окончиться для него смертельно.

— Переезд в любом случае окончится для него смертельно, — сказал Кайяр с той же недоброй усмешкой.

Комендант всплеснул руками.

— Не говорите так, полковник. Этих господ будут судить. Трибунал еще не вынес вердикта.

— Эти господа, как вы, ваше превосходительство, их назвали, собственным свидетельством скрепили свой приговор.

Хорнблауэр вспомнил: адмирал, готовя донесение, задавал вопросы, и он, отвечая, не стал отрицать, что командовал «Сатерлендом» при взятии батареи в Льянсе, когда на его корабле подняли французский флаг. Хорнблауэр знал, что уловка была в достаточной мере законная, однако недооценил решимости французского императора парой показательных расстрелов убедить Европу в английском вероломстве. Что до вины — сам факт расстрела послужит ее доказательством.

— Полковник Кайяр приехал в карете, — сказал комендант. — Не сомневайтесь, что в дороге мистэру Бушу будет обеспечен весь возможный комфорт. Пожалуйста, скажите, кого из ваших людей вы хотите взять с собой в качестве слуги. И если я могу быть вам чем-нибудь полезен, я сделаю это с величайшим удовольствием.

Хорнблауэр задумался, кого взять. Полвил, который служил ему много лет, — в каземате, среди раненых. Нет, он все равно бы не взял Полвила, это не тот человек, на которого можно рассчитывать в решительную минуту, а такая минута еще может подвернуться. Латюд[39] бежал из Бастилии. Что, если Хорнблауэр убежит из Венсенского замка? Он вспомнил рельефные мускулы и бодрую преданность Брауна.

— Если позволите, я возьму старшину моей гички Брауна.

— Конечно. Я пошлю за ним, а ваш теперешний слуга уложит пока вещи. А касательно ваших нужд в дороге?

— Мне ничего не надо, — сказал Хорнблауэр и в ту же секунду проклял свою гордость. Чтобы спасти себя и Буша от расстрела, потребуется золото.

— Нет, я не могу вас так отпустить, — запротестовал комендант. — Деньги могут немного скрасить вам путь. Кроме того, не лишайте меня удовольствия хоть чем-то помочь мужественному человеку. Умоляю вас принять мой кошелек. Сделайте одолжение.

Хорнблауэр поборол гордость и принял протянутое портмоне. Оно оказалось на удивление тяжелым и музыкально звякнуло в руке.

— Глубоко признателен вам за доброту, — сказал он, — и за ласковое обращение, пока я был вашим пленником.

— Мне это было в удовольствие, как я уже говорил, — отвечал комендант. — Желаю вам… желаю всенепременной удачи в Париже.

— Довольно, — сказал Кайяр. — Его величество велел поторапливаться. Раненый во дворе?

Комендант повел их на улицу, и вокруг Хорнблауэра сразу сомкнулись жандармы. Буш лежал на носилках, непривычно бледный и осунувшийся. Дрожащей рукой он закрывал от света глаза. Хорнблауэр подбежал и встал на колени рядом с носилками.

— Буш, нас повезут в Париж, — сказал он.

— Как, вас и меня, сэр?

— Да.

— Я часто мечтал побывать в этом городе.

Лекарь-итальянец, который ампутировал Бушу ногу, дергал Хорнблауэра за рукав и тряс какими-то бумажками. Это инструкции, объяснял он на смеси французского с итальянским, как быть с раненым дальше. Любой французский врач их разберет. Как только освободятся лигатуры, рана заживет. На дорогу он положит в карету пакет с перевязочными материалами. Хорнблауэр начал благодарить, но тут жандармы стали заталкивать носилки в карету, и лекарь должен был ими руководить. Карета была длинная, носилки как раз поместились вдоль, концами на противоположных сиденьях.

Браун был уже тут с капитанским саквояжем. Кучер показал, как пристроить багаж. Жандарм открыл дверцу и ждал, пока Хорнблауэр сядет. Тот глядел на исполинский крепостной вал: какие-то полчаса назад он ходил там наверху, раздираемый сомнениями. Теперь, по крайней мере, стало одним сомнением меньше. Недели через две его расстреляют, покончив и с остальными. При этой мысли в душе закопошился страх, сводя на нет первое, почти радостное ощущение. Он не хотел в Париж умирать, он хотел сопротивляться. Тут пришла новая мысль: сопротивляться будет и тщетно, и унизительно. Надеясь, что никто не заметил его колебаний, он полез в карету.

Один из жандармов указал Брауну на дверцу, и тот с виноватым видом сел, явно робея в присутствии офицеров. Кайяр садился на крупного вороного жеребца, который нетерпеливо грыз удила и злобно косился по сторонам. Утвердившись в седле, он подал команду, лошади застучали копытами, карета запрыгала по брусчатке, проехала в ворота и дальше на дорогу, которая вилась под пушками крепости. Верховые жандармы сомкнулись вокруг кареты и двинулись медленной рысью под скрип седел, звон сбруи и цокот лошадиных копыт.

Хорнблауэру хотелось поглядеть в окно на домики Росаса — после трех недель заточения все новое его подстегивало, — но прежде следовало позаботиться о раненом лейтенанте.

— Как вы, мистер Буш? — спросил он, нагибаясь к носилкам.

— Очень хорошо, спасибо, сэр, — сказал Буш.

Солнечный свет лился в окна кареты, кружевная тень придорожных деревьев скользила по лицу раненого. От лихорадки и потери крови кожа у Буша разгладилась, обтянула скулы, так что он казался удивительным образом помолодевшим. Хорнблауэру странно было видеть бледным обычно загорелого дочерна лейтенанта. Когда карета прыгала на ухабах, по лицу Буша пробегала чуть заметная гримаса боли.

— Могу я что-нибудь для вас сделать? — спросил Хорнблауэр, стараясь не выдать голосом своей беспомощности.

— Ничего, спасибо, сэр, — прошептал Буш.

— Попытайтесь уснуть, — сказал Хорнблауэр.

Рука, лежащая на одеяле, неуверенно потянулась к Хорнблауэру, тот взял ее и ощутил легкое пожатие. Какую-то секунду Буш гладил его руку, слабо, нежно, как женскую. Глаза у Буша были закрыты, изможденное лицо светилось слабой улыбкой. Они столько прослужили вместе и лишь сейчас позволили себе хоть как-то обнаружить взаимную приязнь. Буш повернулся щекой к подушке и затих. Хорнблауэр не решался двигаться, чтобы его не побеспокоить.

Карета ехала медленно — наверно, преодолевала долгий подъем на хребет, слагающий мыс Креус. Однако и при таком черепашьем шаге она трясла и моталась немилосердно: дорога, надо думать, пребывала в полнейшем небрежении. Судя по звонкому цокоту копыт, ехали они по камням, а судя по нестройности этого цокота, лошадям приходилось то и дело обходить ямы. В обрамлении окна Хорнблауэр видел, как в такт подпрыгиваниям кареты подпрыгивают синие мундиры и треуголки жандармов. Пятьдесят жандармов к ним приставили вовсе не потому, что они с Бушем такие уж важные птицы, просто здесь, в каких-то двадцати милях от Франции, дорога все равно небезопасна для маленького отряда — за каждым холмом укрываются испанские герильеро.

Есть надежда, что на дорогу из Пиренейского укрытия выскочат Кларос или Ровира с тысячью ополченцев. В любую минуту их могут освободить. У Хорнблауэра участился пульс. Он беспокойно то закидывал ногу на ногу, то снимал, однако так, чтобы не побеспокоить Буша. Он не хочет в Париж на шутовской суд. Он не хочет умирать. Его уже лихорадило от волнения, когда рассудок взял верх и побудил искать защиты в стоической отрешенности.

Браун сидел, сложа руки на груди, прямой, как шомпол. Хорнблауэр еле сдержал сочувственную улыбку. Брауну явно не по себе. Он никогда не оказывался так близко к офицерам. Конечно, ему неловко сидеть рядом с капитаном и первым лейтенантом. Кстати, можно поручиться, что Браун и в карете-то никогда не бывал, не сидел на кожаной обивке, не ставил ноги на ковер. Не случалось ему и прислуживать важным господам, обязанности его как старшины были главным образом дисциплинарными и распорядительными. Занятно было наблюдать Брауна, как он с вошедшей в пословицу способностью британского моряка справиться в любой ситуации корчит из себя барского слугу, каким его представляет, и сидит себе, ну только венчика над головой не хватает.

Карету снова тряхнуло, лошади перешли с шага на рысь. Наверно, подъем они преодолели, дальше пойдет спуск, который выведет их на побережье к Льянсе, к той самой батарее, которую Хорнблауэр штурмовал под трехцветным французским флагом. Он всегда гордился этим подвигом, да, кстати, и последние события его не переубедили. Чего он не думал, так это что история с флагом приведет его к расстрелу в Париже. Со стороны Буша за окном уходили ввысь Пиренейские горы, в другое окно, когда карета поворачивала, Хорнблауэр различил море далеко внизу. Оно искрилось в лучах вечернего солнца. Изгибая шею, Хорнблауэр смотрел на стихию, которая так часто подло шутила с ним и которую он любил. При мысли, что он видит море в последний раз, к горлу подступил комок. Сегодня ночью они пересекут границу, завтра будут во Франции, через неделю-две его закопают во дворе Венсенского замка. Жаль расставаться с жизнью, со всеми ее сомнениями и тревогами, с Марией и ребенком, с леди Барбарой…

За окном мелькали белые домики; со стороны моря, на зеленом обрыве взгляду предстала батарея. Это Льянса. Хорнблауэр видел часового в синем с белым мундире, а пригнувшись и подняв глаза, разглядел французский флаг над батареей — несколько недель назад Буш спустил этот самый флаг. Кучер щелкнул бичом, лошади побежали быстрее — до границы миль восемь, и Кайяр торопится пересечь ее засветло. Почему Кларос или Ровира не спешат на выручку? Каждый поворот дороги представлялся идеальным для засады. Скоро они будут во Франции, и тогда прощай, надежда. Хорнблауэр с трудом сохранял невозмутимость. Казалось, как только они пересекут границу, рок станет окончательным и неотвратимым.

Быстро смеркалось, — наверно, они уже у самой границы. Хорнблауэр пытался воскресить перед глазами карты, которые так часто изучал, и припомнить название пограничного городка, однако мешало волнение. Карета встала. Хорнблауэр услышал шаги, потом металлический голос Кайяра произнес: «Именем императора!» — и незнакомый голос ответил: «Проезжайте, проезжайте, мсье». Карета рывком тронулась с места: они въехали во Францию. Конские копыта стучали по булыжнику. За обоими окнами мелькали дома, одно-два окошка горели. На улицах попадались солдаты в разноцветных мундирах, спешили по делам редкие женщины в чепцах и платьях. До кареты долетали смех и шутки. Внезапно лошади свернули направо и въехали во двор гостиницы. Замелькали фонари. Кто-то открыл дверцу кареты и откинул ступеньку.

IV

Хорнблауэр оглядел комнату, куда их с Брауном провели хозяин и сержант, и с радостью увидел, что очаг топится — от долгого сидения в карете он совсем задубел. У стены стояла низенькая складная кровать, уже застеленная бельем. В двери, ступая тяжело и неуверенно, появился жандарм — он вместе с товарищем нес носилки, — огляделся, куда их опустить, повернулся слишком резко и задел ношей о косяк.

— Осторожно с носилками! — заорал Хорнблауэр, потом вспомнил, что надо говорить по-французски. — Attention! Mettez le brancard la doucement![40]

Браун склонился над носилками.

— Как называется это место? — спросил Хорнблауэр у хозяина.

— Сербер, трактир «Йена», мсье, — отвечал хозяин, теребя кожаный фартук.

— Этому господину запрещено вступать в разговоры, — вмешался сержант. — Будете его обслуживать, но молча. Свои пожелания он может высказать часовому у двери. Другой часовой будет стоять за окном. — Жандарм указал на треуголку и ружейное дуло, едва различимые за темным окном.

— Вы чересчур любезны, мсье, — сказал Хорнблауэр.

— Я подчиняюсь приказам. Ужин будет через полчаса.

— Полковник Кайяр чрезвычайно меня обяжет, если немедленно пошлет за врачом для лейтенанта Буша.

— Я скажу ему, сударь, — пообещал сержант, выпроваживая хозяина из комнаты.

Хорнблауэр склонился над Бушем. Тот даже посвежел с утра. На щеках проступил слабый румянец, движения немного окрепли.

— Могу ли я быть чем-нибудь полезен? — спросил Хорнблауэр.

— Да…

Буш объяснил, в чем состоят потребности больного. Хорнблауэр взглянул на Брауна несколько беспомощно.

— Боюсь, тут одному не справиться, сэр, я довольно тяжелый, — сказал Буш виновато.

Этот виноватый тон и подстегнул Хорнблауэра.

— Конечно, — объявил он с напускной бодростью. — Давай, Браун. Берись с другой стороны.

Когда с этим было покончено — Буш лишь раз чуть слышно простонал сквозь зубы, — Браун в очередной раз продемонстрировал изумительную гибкость британского моряка.

— Что, если я вымою вас, сэр? И вы ведь не брились сегодня, сэр?

Хорнблауэр сидел и с беспомощным восхищением наблюдал, как плечистый старшина ловко моет и бреет первого лейтенанта. Он так расстелил полотенца, что на одеяло не попало ни капли воды.

— Большое спасибо, Браун, — сказал Буш, откидываясь на подушку.

Дверь открылась, и вошел маленький бородатый человечек в полувоенном платье и с чемоданчиком.

— Добрый вечер, господа, — произнес он с несколько необычным выговором — позже Хорнблауэр узнал, что так говорят в Южной Франции. — Я, с вашего позволения, врач. Это раненый офицер? А это записки моего коллеги из Росаса? Да, именно. Как самочувствие, сударь?

Хорнблауэр сбивчиво переводил вопросы лекаря и ответы Буша. Врач попросил показать язык, пощупал пульс и, сунув руку под рубашку, определил температуру.

— Так, — сказал он, — теперь осмотрим конечность. Вы не подержите свечу, сударь?

Отвернув одеяло, лекарь обнажил корзинку, защищавшую обрубок, снял ее и начал разматывать бинты.

— Скажите ему, сэр, — попросил Буш, — что нога, которой нет, ужасно чешется, а я не знаю, как ее потереть.

Перевод потребовал от Хорнблауэра неимоверных усилий, однако лекарь выслушал сочувственно.

— Это в порядке вещей, — сказал он, — со временем пройдет само. А вот и культя. Отличная культя. Дивная культя.

Хорнблауэр заставил себя взглянуть. Больше всего это походило на жареную баранью ногу — клочья мяса, стянутые полузажившими рубцами. Из шва висели две черные нитки.

— Когда мсье лейтенант снова начнет ходить, — пояснил лекарь, — он порадуется, что на конце культи осталась прокладка из мяса. Кость не будет тереться…

— Да, конечно, — сказал Хорнблауэр, перебарывая тошноту.

— Чудесно сработано, — продолжал лекарь. — Пока все быстро заживает, гангрены нет. На этой стадии при постановке диагноза врач должен прибегнуть к помощи обоняния.

Подтверждая свои слова, лекарь обнюхал бинты и культю.

— Понюхайте, мсье, — сказал он, поднося бинты Хорнблауэру под нос.

Хорнблауэр ощутил слабый запах тления.

— Ведь правда, замечательно пахнет? — спросил лекарь. — Дивная, здоровая рана, и по всем признакам лигатуры скоро отойдут.

Хорнблауэр понял, что две черные нитки — это привязанные к двум главным артериям лигатуры: когда концы артерий разложатся и нитки отойдут, рана сможет затянуться. Вопрос, что произойдет быстрее — перегниют артерии или возникнет гангрена?

— Я проверю, не свободны ли еще лигатуры. Предупредите вашего друга, что сейчас ему будет больно.

Хорнблауэр взглянул Бушу в лицо, чтобы перевести, и вздрогнул, увидев, что оно перекошено страхом.

— Я знаю, — сказал Буш. — Я знаю, что он будет делать… сэр.

Он добавил «сэр» чуть запоздало — явный знак внутреннего напряжения. Руки его вцепились в одеяло, губы были сжаты, глаза — закрыты.

— Я готов, — произнес он сквозь зубы.

Лекарь сильно потянул за нить, Буш дернулся. Лекарь потянул за вторую.

— А-а-а… — выдохнул Буш. Лицо его покрылось потом.

— Почти свободны, — заключил лекарь. — Ваш друг скоро поправится. Сейчас мы его опять забинтуем. Так. Так.

Ловкими короткими пальцами он перевязал обрубок, надел на место корзинку и прикрыл одеялом.

— Спасибо, господа, — сказал он, вставая и обтирая руки одна о другую. — Я зайду утром. — И вышел.

— Может, вам лучше сесть, сэр?

Голос Брауна доносился как бы издалека. Комната плыла. Хорнблауэр сел. Туман перед глазами начал рассеиваться. Хорнблауэр увидел, что Буш, откинувшись на подушку, пытается улыбнуться, а честное лицо Брауна выражает крайнюю озабоченность.

— Ужас как вы выглядели, сэр. Небось проголодались, сэр, еще бы, не ели с самого утра.

Браун тактично приписал его обморок голоду, а не постыдной боязни ран и страданий.

— Похоже, ужин несут, — прохрипел с носилок Буш, словно тоже участвовал в заговоре.

Звеня шпорами, вошел сержант, за ним две служанки с подносами. Не поднимая глаз, женщины накрыли на стол и так же с опущенными глазами вышли. Впрочем, когда Браун многозначительно кашлянул, одна легонько улыбнулась, но сержант уже сердито замахал рукой. Обозрев напоследок комнату, он захлопнул дверь и загремел ключами в запорах.

— Суп, — сказал Хорнблауэр, заглядывая в супницу, от которой поднимался дразнящий дымок. — А тут, я полагаю, тушеное мясо.

Подтверждалась его догадка, что французы питаются исключительно супом и тушеным мясом, — вульгарному мифу о лягушках и улитках он не доверял.

— Бульона поедите, Буш? — спросил Хорнблауэр, стараясь за разговорчивостью скрыть накатившее отчаяние. — Бокал вина? Наклейки нет, но будем надеяться на лучшее.

— Небось их поносный кларет, — проворчал Буш.

За восемнадцать лет войны с Францией большинство англичан уверилось, что пить можно только портвейн, херес и мадеру, а французы употребляют исключительно кларет, от которого у человека непривычного случается несварение желудка.

— Посмотрим, — сказал Хорнблауэр бодро. — Давайте сперва немного вас приподнимем.

Он подсунул руки под плечи Бушу, потянул на себя и беспомощно огляделся. К счастью, Браун уже снял с постели подушку. Вдвоем они устроили Буша полусидя-полулежа и подвязали ему салфетку, Хорнблауэр принес тарелку супа и кусок хлеба.

— Мм, — сказал Буш, пробуя. — Могло быть хуже. Прошу вас, сэр, ешьте, пока не остыло.

Браун придвинул к столу стул и вытянулся за спинкой по стойке «смирно»: хотя прибора было два, сразу стало ясно, как далек он от мысли сесть с капитаном. Хорнблауэр ел, сперва через силу, потом с растущим аппетитом.

— Еще супа, Браун, — сказал Буш. — И вина, пожалуйста.

Тушеная говядина оказалась превосходной даже на вкус человека, привыкшего, что мясо надо жевать.

— Лопни моя селезенка, — объявил Буш. — А тушеного мяса мне можно, сэр? Что-то я с дороги проголодался.

Хорнблауэр задумался. Когда человека лихорадит, ему лучше есть поменьше, но признаков лихорадки он не видел. К тому же Бушу надо оправляться после потери крови. Все решило голодное выражение на лице лейтенанта.

— Немного вам не повредит, — сказал Хорнблауэр. — Браун, передай мистеру Бушу тарелку.

На «Сатерленде» кормили однообразно, в Росасе — скудно. Теперь они вкусно поели, выпили хорошего вина, обогрелись и даже немного разговорились. Однако ни один не мог преодолеть некую невидимую преграду. Аура могущества, окружающая капитана на линейном корабле, сохранялась и после гибели корабля; мало того, беседе препятствовала та дистанция, которую всегда сохранял Хорнблауэр. А для Брауна первый лейтенант был почти так же недосягаемо высок, как и капитан. В присутствии офицеров он испытывал благоговейный ужас, хотя личина старого слуги помогала преодолеть неловкость. Хорнблауэр доедал сыр. Наступил момент, которого Браун страшился.

— Ну, Браун, — сказал Хорнблауэр, вставая. — Сядь и поешь, пока не остыло.

Семнадцать из своих двадцати восьми лет Браун служил его британскому величеству на флоте его величества и за эти годы пользовался за едой исключительно ножом и пальцами, ни разу не ел с фарфоровой тарелки, никогда не пил из бокала. Он запаниковал — ему казалось, что офицеры вылупили на него огромные, как плошки, глаза. Он нервно схватил ложку и приступил к незнакомой задаче. Хорнблауэр внезапно увидел его смущение так, словно заглянул внутрь. У Брауна железные мускулы и нервы, которым Хорнблауэр нередко завидовал, в бою он храбр той храбростью, какая Хорнблауэру и не снилась. Он умеет вязать узлы и сплесни, брать рифы, убирать паруса, править, бросать лот и грести — все это много лучше, чем его капитан. Он, не задумываясь, полез бы на мачту ночью, в ревущий шторм, однако при виде ножа и вилки руки его задрожали. Хорнблауэр подумал, что Гиббон смог бы афористично вывести мораль в двух ярких антитезах.

Унижение никому не идет на пользу — Хорнблауэр отлично знал это по себе. Он взял стул, поставил возле носилок, сел лицом к Бушу и постарался вовлечь его в разговор. За спиной ложка скребла по фарфору.

— Переберетесь в постель? — спросил он первое, что пришло в голову.

— Нет, сэр, спасибо, — ответил Буш. — Я уже две недели сплю на носилках. Мне тут удобно сэр, да и больно было бы перебираться, даже если бы… если…

Бушу не хватало слов выразить безусловную решимость не ложиться вместо капитана в единственную постель.

— Зачем мы едем в Париж, сэр? — спросил он.

— Бог его знает, — отвечал Хорнблауэр. — Думаю, Бони хочет о чем-то нас порасспросить.

Вопроса он ждал и ответ приготовил несколько часов назад: Бушу в его состоянии лучше не знать о предстоящем расстреле.

— Много ему будет проку от наших ответов, — сказал Буш мрачно. — Может, пригласит нас в Тюильри выпить чайку с Марией-Луизой.

— Может, — согласился Хорнблауэр. — А может, решил поучиться у вас навигации. Я слышал, он в математике слабоват.

Буш улыбнулся. Считал он туго, и простейшая задачка из сферической тригонометрии оборачивалась для него пыткой. Чутким слухом Хорнблауэр уловил, как скрипнул под Брауном стул, — видимо, трапеза продвигалась успешно.

— Налей себе вина, Браун, — сказал Хорнблауэр, не оборачиваясь.

На столе оставалась непочатая бутылка и еще немного в другой. Сейчас можно проверить, как у Брауна с тягой к спиртному. Хорнблауэр упорно не поворачивался к нему лицом и кое-как поддерживал затухающий разговор. Пятью минутами позже стул под Брауном скрипнул более определенно, и Хорнблауэр обернулся.

— Поел, Браун?

— Так точно, сэр. Отличный ужин.

Супница и судок опустели, от хлеба осталась одна горбушка, от сыра — последний ломтик. Однако в бутылке убыло всего на треть — Браун удовольствовался от силы полбутылкой. По тому, что он выпил не больше и не меньше, можно заключить, что он не пьяница.

— Тогда дерни звонок.

Вдалеке зазвенело, потом в двери повернулся ключ, вошел сержант с двумя служанками: женщины принялись убирать со стола, сержант присматривал.

— Надо раздобыть тебе какую-нибудь постель, Браун, — сказал Хорнблауэр.

— Я могу спать на полу, сэр.

— Нет, не можешь.

Молодым офицером Хорнблауэру случалось спать на голых палубных досках, и он помнил, как это неудобно.

— Моему слуге нужна постель, — обратился он к сержанту.

— На полу поспит, — отозвался тот.

— Ничего подобного. Найдите ему постель.

Хорнблауэр к собственному удивлению обнаружил, что бойко объясняется по-французски. Сообразительность помогала максимально использовать небольшой набор выражений, цепкая память хранила все когда-либо слышанные слова — при необходимости они сами оказывались на языке.

Сержант пожал плечами и грубо повернулся спиной.

— Завтра утром я доложу полковнику Кайяру о вашей наглости, — сказал Хорнблауэр в сердцах. — Немедленно принесите матрац.

На сержанта подействовала не столько угроза, сколько вошедшая в плоть и кровь привычка к повиновению. Даже сержант французской жандармерии был научен уважать золотой позумент, эполеты и властный голос. Может быть, его смягчило и явное недовольство служанок, возмущенных тем, что такой красавчик будет спать на полу. Он позвал часового и велел принести с конюшни матрац. Это оказался всего-навсего соломенный тюфяк, однако несравненно более удобный, чем голые доски. Браун взглянул на Хорнблауэра с благодарностью.

— Время отбоя, — объявил Хорнблауэр, оставляя без внимания этот взгляд. — Сперва, Буш, устроим поудобнее вас.

Из какой-то непонятной гордости Хорнблауэр отыскал в саквояже вышитую ночную рубашку, над которой любовно потрудились заботливые Мариины пальцы. Он взял ее из Англии на случай, если придется ночевать у губернатора или у адмирала. За всю бытность свою капитаном он ни с кем, кроме Марии, комнаты не делил, и теперь стыдился готовиться ко сну на глазах у Брауна и Буша. Он до смешного стеснялся их, хотя Буш уже откинулся на подушку и закрыл глаза, а Браун, скромно потупившись, скинул штаны, завернулся в плащ, который Хорнблауэр всучил ему чуть не насильно, и свернулся на тюфяке, ни разу на капитана не взглянув.

Хорнблауэр залез в постель.

— Все? — спросил он и задул свечу; дрова в камине прогорели, красные уголья слабо озаряли комнату. Начиналась бессонная ночь, чье приближение Хорнблауэр научился угадывать заранее. Задув свечу и опустив голову на подушку, он уже знал, что не заснет почти до зари. Будь это на корабле, он вышел бы на палубу или на кормовую галерею, здесь ему оставалось только лежать неподвижно. Иногда по шороху соломы он догадывался, что Браун повернулся на своем тюфяке, раз или два простонал в нездоровом забытьи Буш.

Сегодня среда. Шестнадцать дней назад Хорнблауэр командовал семидесятичетырехпушечным кораблем и неограниченно распоряжался судьбами пяти сотен моряков. Малейшее его слово приводило в движение исполинскую боевую машину, от ударов, которые он наносил, содрогались троны. Он с тоской вспоминал ночь на корабле, скрип древесины и пение такелажа, бесстрастного рулевого в свете нактоуза, мерную походку вахтенного офицера на шканцах…

Теперь он никто. Человек, который расписывал по минутам жизнь пяти сотен подчиненных, выпрашивает один-единственный матрац для своего единственного старшины. Жандармский сержант безнаказанно его оскорбляет, он должен покоряться презренному временщику. Хуже того — при одном воспоминании к щекам прихлынула горячая кровь — его везут в Париж как преступника. Очень скоро холодным утром его выведут в ров Венсенского замка, чтобы поставить к стенке. А потом смерть. Живое воображение ясно рисовало касание пули. Интересно, долго ли длится боль до того, как наступает забытье? Он убеждал себя, что страшится не забытья — оно будет избавлением от тоски, почти желанным, — но окончательности, необратимости смерти.

Нет, даже не это. Скорее, он инстинктивно боялся перемены, перехода к чему-то совершенно неведомому. Он вспомнил, как мальчиком ночевал в гостинице в Эндовере — на следующий день ему предстояло взойти на корабль и окунуться в совершенно незнакомую флотскую жизнь. Наверно, точнее сравнения не подберешь: он был тогда напуган, так напуган, что не мог спать, и все же «напуган» — слишком сильное слово, чтобы описать состояние человека, полностью смирившегося с будущим, который не виноват, что сердце колотится и по всему телу выступает пот!

В ночной тишине громко застонал Буш. Хорнблауэр отвлекся от анализа своих страхов. Они расстреляют и Буша. Наверно, привяжут к столбу — удивительно, как легко приказать солдатам стрелять в стоящего, даже совершенно беспомощного человека, и как трудно — в простертого на носилках. Это будет чудовищным преступлением. Пусть даже капитан виноват, Буш только исполнял приказы. Но Бонапарт пойдет и на это. Необходимость сплотить Европу в борьбе против Англии подстегивает его все сильнее. Блокада душит Французскую империю, как душил Антея Геракл. Вынужденные союзники Бонапарта, то есть вся Европа, исключая Португалию и Сицилию, беспокоится и подумывает о переходе в другой стан. Сами французы, догадывался Хорнблауэр, подобно лафонтеновским лягушкам, не в восторге от короля-аиста, которого сами же выпросили себе на голову. Бонапарту мало сказать, что британский флот — преступное орудие вероломной тирании, он говорил это десятки раз. Объявить, что британский флотский офицер нарушил воинские соглашения, тоже будет пустым сотрясением воздуха. А вот судить и расстрелять парочку офицеров — куда убедительнее. Франция, даже Европа, вполне может поверить превратно изложенным фактам — еще год-два враждебности к англичанам Бонапарту обеспечено.

Только жаль, что жертвами будут он и Буш. За последние несколько лет в руки Бонапарту попали десятки британских капитанов, против половины из них он мог бы сфабриковать обвинения. Вероятно, на Хорнблауэра и Буша пал выбор судьбы. Хорнблауэр убеждал себя, что двадцать лет ходил под угрозой внезапной насильственной смерти. И вот она перед ним, неминуемая, неотвратимая. Он надеялся, что встретит ее смело, пойдет на дно под развевающимися флагами, однако он не доверял слабому телу. Он боялся, что лицо побелеет и зубы будут стучать, хуже того, что подведет сердце, и он упадет в обморок. «Монитор юниверсель» не преминет напечатать пару язвительных строк — отличное чтение для леди Барбары и Марии.

Будь он в комнате один, он бы громко стонал и ворочался с боку на бок. А так он лежал неподвижно, молча. Если его подчиненные проснутся, они не догадаются, что капитан бодрствует. Он стал думать, как бы отвлечься от будущего расстрела, и мысли не замедлили нахлынуть. Жив ли адмирал Лейтон или убит, а если убит, чаще ли леди Барбара Лейтон будет вспоминать Хорнблауэра, своего воздыхателя, как развивается беременность Марии, как английская публика расценивает капитуляцию «Сатерленда» и в особенности как расценивает ее леди Барбара, — сомнения и тревоги перемешивались, как плавучий мусор в водовороте его сознания. На конюшне били копытами лошади, каждые два часа сменялись часовые за дверью и за окном.

V

Заря только брезжила, наполняя комнату серым утренним светом, когда звон ключей и топот подошв возвестили о появлении жандармского сержанта.

— Карета тронется через час, — объявил он, — лекарь будет через полчаса. Попрошу господ приготовиться.

Буша заметно лихорадило — Хорнблауэр увидел это сразу, когда, еще не сменив вышитую ночную рубашку на мундир, склонился над носилками.

— У меня все хорошо, сэр, — сказал Буш, однако лицо его горело, руки стискивали одеяло. Хорнблауэр подозревал, что даже то сотрясение пола, которое производят они с Брауном при ходьбе, причиняет Бушу боль.

— Я готов помочь вам, чем могу, — сказал Хорнблауэр.

— Нет, сэр. Если вы не против, давайте подождем врача.

Хорнблауэр умылся и побрился холодной водой — теплой ему не давали с самого «Сатерленда». Больше всего хотелось искупаться под холодной струей из помпы, при одной этой мысли по коже побежали мурашки. Мерзко было мыться намыленной рукавичкой, по несколько дюймов в один прием. Браун одевался в уголке и, когда капитан умылся, бесшумно проскользнул к умывальнику. Вошел лекарь с чемоданчиком.

— Как сегодня раненый? — спросил он поспешно. Хорнблауэру показалось, что врач с явной тревогой разглядывает горячечное лицо Буша.

Лекарь встал на колени, Хорнблауэр опустился рядом. Лекарь размотал бинты — обрубок задергался в крепких докторских пальцах. Лекарь взял руку Хорнблауэра и положил ее на кожу над раной.

— Тепловато, — сказал лекарь. Хорнблауэру нога показалась совсем горячей. — Это может быть хорошим знаком. Сейчас проверим.

Он ухватил лигатуру пальцами и потянул. Нить змейкой выскользнула из раны.

— Отлично! — сказал лекарь. — Превосходно!

Он внимательной разглядывал клочья плоти на узелке, потом наклонился обозреть тонкую струйку гноя, вытекшую из раны на месте выдернутой лигатуры.

— Превосходно! — повторил лекарь.

Хорнблауэр поворошил в памяти, вспоминая многочисленные письменные рапорты и устные комментарии корабельных врачей. Из подсознания всплыли слова «доброкачественный гной» — это было важное отличие между дренированием стремящейся исцелиться раны и зловонным соком отравленной плоти. Судя по замечаниям лекаря, гной был именно доброкачественный.

— Теперь другую, — сказал лекарь. Он потянул за оставшуюся лигатуру, но исторг только вопль боли (полоснувший Хорнблауэра по сердцу) да конвульсивные подергивания истерзанного тела.

— Не готова, — сказал лекарь. — Однако, полагаю, речь идет о нескольких часах. Ваш друг намерен сегодня продолжить путь?

— Мой друг не распоряжается собой, — сказал Хорнблауэр на нескладном французском. — Вы считаете, что продолжать путь было бы неразумно?

— Весьма неразумно, — сказал лекарь. — Дорога причинит больному большие страдания и поставит выздоровление под угрозу.

Он пощупал Бушу пульс и задержал руку на лбу.

— Весьма неразумно, — повторил он.

Дверь отворилась, и вошел сержант.

— Карета готова, — объявил он.

— Я еще не перевязал рану. Выйдите, — произнес доктор резко.

— Я поговорю с полковником, — сказал Хорнблауэр.

Он проскользнул мимо сержанта, который запоздало попытался преградить ему путь, выбежал в коридор и дальше во двор гостиницы, где стояла карета. Лошадей уже запрягли, чуть дальше седлали своих скакунов жандармы. Полковник Кайяр в сине-красном мундире, начищенных сапогах и с подпрыгивающим при ходьбе орденом Почетного легиона как раз пересекал двор.

— Сударь, — обратился к нему Хорнблауэр.

— Что такое?

— Лейтенанта Буша везти нельзя. Рана тяжелая, и приближается кризис.

Ломаные французские слова несвязно слетали с языка.

— Я не нарушу приказа, — сказал Кайяр. Глаза его были холодны, рот сжат.

— Вам не приказано его убивать.

— Мне приказано доставить его в Париж как можно быстрее. Мы тронемся через пять минут.

— Но, сударь… Неужели нельзя подождать хотя бы день…

— Даже пираты должны знать, что приказы выполняются неукоснительно.

— Я протестую против этих приказов во имя человечности…

Фраза получилась мелодраматическая, но мелодраматической была и сама минута, к тому же из-за плохого знания французского Хорнблауэру не приходилось выбирать слова. Ушей его достиг сочувственный шепот, и, обернувшись, он увидел двух служанок в фартуках и хозяина — они слышали разговор и явно не одобряли Кайяра. Они поспешили укрыться на кухне, стоило тому бросить на них яростный взгляд, но Хорнблауэру на минуту приоткрылось, как смотрит простонародье на имперскую жестокость.

— Сержант, — распорядился Кайяр, — поместите пленных в карету.

Противиться было бессмысленно. Жандармы вынесли носилки с Бушем и поставили их в карету. Хорнблауэр и Браун бегали вокруг, следя, чтобы не трясли без надобности. Лекарь торопливо дописывал что-то на листке, который вручил Хорнблауэру его росасский коллега. Служанка, стуча башмаками, выскочила во двор с дымящимся подносом, который передала Хорнблауэру в открытое окно. На подносе были хлеб и три чашки с черной бурдой — позже Хорнблауэр узнал, что такой в блокадной Франции кофе. Вкусом кофе напоминал отвар из сухарей, который Хорнблауэру случалось пить на борту в долгих плаваниях без захода в порт, однако была горячая и бодрила.

— Сахара у нас нет, — сказала служанка виновато.

— Не важно, — отвечал Хорнблауэр, жадно прихлебывая.

— Какая жалость, что бедненького раненого офицера увозят, — продолжила девушка. — Эти войны вообще такие ужасные.

У нее был курносый носик, большой рот и большие карие глаза — никто бы не назвал ее хорошенькой, но сочувствие в ее голосе растрогало бы любого арестанта. Браун приподнял Буша за плечи и поднес чашку к его губам. Тот два раза глотнул и отвернулся. Карета вздрогнула — кучер и жандарм влезли на козлы.

— Эй, отойди! — заорал сержант.

Карета дернулась и покатилась по дороге, копыта зацокали по булыжникам. Последнее, что Хорнблауэр увидел, было отчаянное лицо служанки, когда та увидела карету, уезжающую вместе с подносом.

Судя по тому, как мотало карету, дорога была плохая, на одном ухабе Буш с шумом потянул воздух. Раздувшемуся, воспаленному обрубку тряска, должно быть, причиняла нестерпимую боль. Хорнблауэр подсел и взял Буша за руку.

— Не тревожьтесь, сэр, — сказал Буш, — со мной все хорошо.

Карету опять тряхнуло, Буш сильнее сжал его руку.

— Мне очень жаль, Буш, — вот и все, что Хорнблауэр мог сказать: капитану трудно говорить с лейтенантом о таких личных вещах, как жалость и сопереживание.

— Мы тут ничего не можем поделать, — сказал Буш, пытаясь изобразить улыбку.

Полнейшее бессилие угнетало больше всего. Хорнблауэр обнаружил, что ему нечего говорить, нечего делать. Пахнущая кожей внутренность кареты давила на него. Он с ужасом осознал, что им предстоит провести в этой тряской тюрьме еще дней двадцать. Он начал беспокоиться, и, наверно, состояние это передалось Бушу — тот мягко отнял руку и повернулся на подушке, чтобы капитан мог хотя бы шевелиться в тесном пространстве кареты.

Иногда за окном проглядывало море, с другой стороны тянулись Пиренеи. Высунув голову, Хорнблауэр заметил, что сопровождающих поубавилось. Два жандарма ехали впереди, остальные четверо — позади кареты, сразу за Кайяром. Теперь они во Франции, значит вероятность побега гораздо меньше. Стоять, неловко высунув голову в окно, было не так томительно, как сидеть в духоте. Они проезжали мимо виноградников и сжатых полей, горы отступали. Хорнблауэр видел людей, главным образом женщин — те лишь ненадолго поднимали глаза от своих мотыг, чтобы взглянуть на карету и верховых. Раз они проехали мимо отряда солдат. Хорнблауэр догадался, что это на пути в Каталонию новобранцы и выздоровевшие после ранения. Они брели, похожие больше на овечье стадо, чем на солдат. Молодой офицер отсалютовал Кайяру, не сводя с кареты любопытных глаз.

Необычные арестанты проезжали по этой дороге. Альварес, мужественный защитник Жероны[41], скончавшийся в темнице на тачке — другой постели ему не нашлось, Туссен-Лувертюр[42], чернокожий гаитянский герой, которого похитили с его солнечного острова и отправили в Юрские горы умирать в крепости от неизбежного воспаления легких, Палафокс из Сарагосы[43], юный Мина из Наварры[44] — всех их убила мстительность корсиканского тирана. Их с Бушем имена лишь дополнят этот славный список. Герцог Энгиенский, которого расстреляли в Венсенском замке шесть лет назад, принадлежал к королевскому роду, и смерть его потрясла всю Европу, но Бонапарт уничтожил и многих других. Мысль о предыдущих жертвах заставила Хорнблауэра пристальнее вглядываться в пейзаж за окном, глубже вдыхать свежий воздух.

Они остановились на почтовой станции сменить лошадей — отсюда еще было видно море, и гора Канигу по-прежнему высилась в отдалении. Запрягли новую упряжку, Кайяр и жандармы пересели на свежих лошадей и меньше чем через четверть часа опять тронулись в путь, с новой силой преодолевая крутой подъем. К Хорнблауэру вернулась способность считать — он прикинул, что они делают миль по шесть в час. Сколько еще до Парижа, он не знал, но догадывался, что пятьсот или шестьсот. Семьдесят-девяносто часов пути, и они в столице; а они могут ехать в день по восемь, двенадцать, пятнадцать часов. Может быть, они доберутся до Парижа за пять, может быть — за двенадцать дней. Может быть, его не будет на свете через неделю, а может — спустя три недели он еще будет жив. Еще жив! Произнеся про себя эти слова, Хорнблауэр понял, как хочет жить. Это была одна из редких минут, когда Хорнблауэр, которого он изучал отстраненно и немного брезгливо, сливался с тем Хорнблауэром, которым был он сам, самый важный и значительный человек в мире. Он завидовал старому сгорбленному пастуху в рваной одежде, что брел, опираясь на палку, по склону холма.

Они въезжали в город — земляной вал, хмурая цитадель, величавый собор. Проехали ворота. Карета пробиралась по узким улочкам, копыта звонко цокали по мостовой. Здесь тоже было много солдат: улицы пестрели разномастными мундирами. Должно быть, это Перпиньян, французский перевалочный пункт для переброски войск в Каталонию. Карета резко остановилась на улице пошире, дальше за полосой деревьев виднелись каменная набережная и речушка. Подняв глаза, Хорнблауэр прочел табличку: «Почтовая станция Педпикс. Государственный тракт № 9. Париж — 849». Сменили лошадей, Брауну и Хорнблауэру неохотно разрешили выйти и размять ноги перед тем, как заняться потребностями Буша — их у последнего в теперешнем состоянии было немного. Кайяр и жандармы наскоро перекусили — полковник в дальней комнате, солдаты у окна. Арестантам принесли на подносе ломтики холодного мяса, хлеб, вино, сыр. Еду только передали в карету, а жандармы уже вскочили на коней и кучер щелкнул бичом. Мотаясь из стороны в сторону, как корабль в море, карета переехала сперва один горбатый мостик, потом другой, и лошади рысью тронулись по обсаженной тополями дороге.

— Времени не теряют, — мрачно заметил Хорнблауэр.

— Уж это точно, сэр, — отозвался Браун.

Буш ничего не ел и, когда ему предложили мясо и хлеб, только слабо помотал головой. Единственно, что они могли сделать, это смочить вином его воспаленные, растрескавшиеся губы. Хорнблауэр строго наказал себе на следующей же станции попросить воды — он переживал, что позабыл такую очевидную вещь. Они с Брауном ели руками и пили по очереди из одной бутылки — Браун, отхлебнув, всякий раз виновато вытирал горлышко салфеткой. Покончив с едой, Хорнблауэр сразу встал к окну, высунулся и стал разглядывать бегущий мимо пейзаж. Пошел холодный дождик, волосы и лицо намокли, за шиворот бежали струйки, но он стоял, глядя на волю.

Ночевать они остановились в трактире под вывеской: «Почтовая станция Сижан. Государственный тракт № 9. Париж — 805. Перпиньян — 44». Сижан оказался большой деревней, растянувшейся на милю вдоль тракта, а гостиница — крохотным домишком, меньше даже конюшен по трем другим углам двора. Лестница наверх была такой узкой, что втащить по ней носилки не представлялось никакой возможности, и лишь с трудом удалось внести их в гостиную, которую нехотя предоставил арестантам хозяин. Когда носилки задели о косяк, Буша передернуло от боли.

— Лейтенанту немедленно нужен врач, — сказал Хорнблауэр.

— Я спрошу хозяина, — ответил сержант.

Хозяин был мрачный косоглазый детина, он злился, что пришлось вытаскивать из лучшей гостиной ветхую мебель, устраивать Хорнблауэру и Брауну постели, приносить разные мелочи, которые они просили для Буша. Ни ламп, ни восковых свечей у него не было, только вонючие сальные.

— Как нога? — спросил Хорнблауэр, наклоняясь над Бушем.

— Отлично, сэр, — упрямо отвечал тот, но его так явно лихорадило и он так явно страдал, что Хорнблауэр встревожился.

Когда сержант провел в комнату служанку с ужином, Хорнблауэр резко спросил:

— Где врач?

— В деревне нет врача.

— Нет врача? Лейтенанту очень плохо. Есть ли здесь… есть ли аптекарь?

Не вспомнив французского слова, Хорнблауэр употребил английское.

— Ветеринар ушел в другую деревню и сегодня не вернется. Звать некого.

Сержант вышел. Хорнблауэр объяснил Бушу ситуацию.

— Очень хорошо, — сказал последний, слабо поворачиваясь на подушке.

Хорнблауэру больно было смотреть. Он набирался решимости.

— Я сам перебинтую вам рану, — сказал он наконец. — Мы можем приложить к ней холодного уксуса, как это делают на кораблях.

— Чего-нибудь холодного, сэр, — с надеждой откликнулся Буш.

Хорнблауэр дернул звонок и, когда появились наконец служанка с сержантом, попросил уксуса. Уксус принесли. Никто из троих не вспомнил про стынущий на столе ужин.

— Ну, — сказал Хорнблауэр.

Он поставил блюдечко с уксусом на пол, смочил в нем корпию, приготовил бинты, которыми снабдил его в Росасе гарнизонный лекарь. Отвернул одеяло. Культя подергивалась, пока он разматывал бинты. Она оказалась красной, раздувшейся и воспаленной, на ощупь горячей.

— Здесь тоже здорово опухло, сэр, — прошептал Буш. Лимфатические узлы у него в паху раздулись.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

В свете свечи, которую держал Браун, он осмотрел обрубок и бинты. Из того места, где утром вытащили лигатуру, немного сочился гной, в остальном рубец выглядел здоровым. Значит, вся беда во второй лигатуре — Хорнблауэр знал, что опасно оставлять ее после того, как она готова отойти. Он осторожно потянул шелковую нить. Пальцы чувствовали, что она вроде бы свободна. Он вытащил ее на четверть дюйма, Буш лежал спокойно. Хорнблауэр сжал зубы, потянул — нить поддавалась неохотно, однако она явно была свободна и не тащила за собой артерию. Хорнблауэр тянул. Лигатура медленно выскользнула из раны вся, вместе с узелком. Тонкой струйкой потек окрашенный кровью гной. Дело было сделано.

Артерия не порвалась, и теперь, после удаления лигатуры, ране явно требовалось открытое дренирование.

— Я думаю, теперь вы начнете поправляться, — сказал Хорнблауэр громко и по возможности бодро. — Как оно?

— Лучше, — сказал Буш. — Вроде лучше, сэр.

Хорнблауэр приложил смоченную уксусом корпию к рубцу. Руки дрожали, однако он перевязал рану — это оказалось не просто, но все же осуществимо, — приладил на место плетеную сетку, прикрыл одеялом и встал. Дрожь в руках усилилась, его мутило.

— Ужин, сэр? — спросил Браун. — Мистера Буша я покормлю.

При мысли о еде Хорнблауэру стало совсем тошно. Он хотел отказаться, но это значило бы обнаружить слабость перед подчиненным.

— Когда вымою руки, — сказал он величаво.

Он заставил себя сесть, а дальше пошло легче, чем он предполагал. Правда, куски застревали в горле, но он кое-как создал видимость, что поужинал плотно. С каждой минутой воспоминания о сделанном теряли остроту. Буш сильно сдал со вчерашнего вечера — он был вял и есть не хотел, явно из-за лихорадки. Но теперь, когда рана дренируется открыто, можно надеяться на скорое выздоровление. Хорнблауэр устал, и после бессонной ночи его мысли были в полном беспорядке; сегодня заснуть было легче. Временами он просыпался, слушал, как дышит Буш, и вновь засыпал, умиротворенный ровным, спокойным звуком.

VI

Дальше детали путешествия стали менее отчетливыми и мешались в голове — до того дня, когда окружающая местность приобрела неестественную предгрозовую четкость. Оглядываясь на предыдущие дни, легче всего было вспомнить, что Буш выздоравливал. С той ночи, когда из раны вынули лигатуру, он уверенно шел на поправку. Силы возвращались с быстротой, удивившей бы всякого, не знакомого с его здоровьем и спартанским образом жизни. Вскоре лейтенанта уже не надо было поддерживать под плечи, чтобы напоить, он садился сам.

Эти подробности Хорнблауэр мог при желании вспомнить, но все остальное смешалось в кучу. Он помнил, что долгие часы стоял у окна, и почти все время на голову капал дождь. То были часы глубокого душевного упадка. Позже Хорнблауэр вспоминал их, как выздоравливающий вспоминает канувшие в горячке дни. Трактиры, где они останавливались, и лекари, которые навещали Буша, перепутались в памяти. Он помнил неумолимую череду табличек на почтовых станциях, настойчиво напоминавших, что до Парижа остается все меньше километров: Париж — 525, Париж — 383, Париж — 287; где-то после этого они съехали с государственного тракта № 9 на государственный тракт № 7. Каждый день приближал их к Парижу и смерти, с каждым днем Хорнблауэр все больше впадал в уныние. Иссуар, Клермон-Ферран, Мулен — он читал названия городов и тут же забывал.

Осень осталась за Пиренеями. Началась зима. Холодные ветры тоскливо раскачивали облетевшие деревья, поля лежали бурые и безлюдные. По ночам Хорнблауэра мучили кошмары, которых он не мог вспомнить по утрам, дни он проводил, стоя у окна и вперив невидящий взгляд в скучные, мокрые от дождя равнины. Казалось, он провел годы в спертом, пахнущем кожей воздухе, под стук конских подков, постоянно видя краем глаза Кайяра с эскортом чуть позади кареты.

В один из самых тоскливых вечеров его не вывела из оцепенения даже неожиданная остановка, которая вполне могла бы развеять дорожную арестантскую скуку. Хорнблауэр тупо наблюдал, как Кайяр проехал вперед узнать причину задержки, так же тупо понял из разговора, что одна лошадь потеряла подкову и захромала. Он отрешенно смотрел, как распрягают несчастную лошадь, без любопытства слушал, как проезжий торговец на вьючном муле отвечает Кайяру на вопрос о ближайшей кузнице. Два жандарма черепашьим шагом двинулись по боковой дороге, ведя охромевшую лошадь в поводу, запряженная тройкой карета двинулась к Парижу.

Ехала она медленно. До того им редко случалось путешествовать в темноте, но теперь ночь грозила застигнуть их далеко от города. Буш и Браун оживленно обсуждали это экстраординарное происшествие — Хорнблауэр слышал их шуточки, но не воспринимал умом, как живущий у водопада человек не замечает шума воды. Тьма сгущалась, хотя было еще совсем не поздно. Небо заволокли черные тучи, ветер угрожающе шумел в облетевших кронах.

Даже безразличный ко всему Хорнблауэр это приметил, а вскоре обнаружил и другое: бьющий в лицо дождь сменился серой крупой, а затем и снегом; большие снежинки холодили ему губы, и он потрогал их языком. Жандарм зажег фонарь на козлах; снег на его плаще тускло искрился в темноте. Копыта стучали приглушеннее, колеса скользили почти беззвучно, карета двигалась все медленнее, увязая в снегу. Кучер безжалостно нахлестывал усталых лошадей — ветер дул им прямо в морду, они то и дело норовили уклониться с пути.

Хорнблауэр обернулся к подчиненным — сквозь переднее окошко проникало совсем немного света от фонаря, так что он еле различал, где они есть. Буш лежал, укрытый одеялами, Браун кутался в плащ, и Хорнблауэр вдруг понял, что очень холодно. Он молча закрыл окно, оставшись в пахнущем кожей тесном пространстве. Он не заметил, когда отпустило оцепенение.

— Храни Господь тех, кто в море в такую ночь, — сказал он бодро.

В темноте его спутники рассмеялись. По их смеху он понял, что они заметили его уныние, жалели его эти несколько дней и теперь радуются первым признакам выздоровления. Интересно, чего они от него ждут? В отличие от него они не знают, что в Париже двоих должны расстрелять. Что толку ломать себе голову, если их стерегут Кайяр и шесть жандармов? Если Буш — беспомощный калека, разве им убежать? Они не знают, что мысль оставить Буша и бежать вдвоем Хорнблауэр отмел с порога. Положим даже, это бы ему удалось. Что ж, он вернется в Англию и объявит, мол, лейтенанта я бросил на верную смерть? Как на это посмотрят? Может быть, посочувствуют, пожалеют, поймут — нет, лучше пусть его расстреляют рядом с Бушем, пусть он никогда больше не увидит леди Барбару, не увидит новорожденного. И лучше провести оставшиеся дни в апатии, чем изводиться несбыточными планами. И все же перемена погоды его раззадорила. Он смеялся и болтал, чего не было с ним после Безьера.

Карета ползла во тьме, ветер ревел. На окна налип мокрый снег и не таял — слишком холодно было внутри. Не раз и не два карета останавливалась, и Хорнблауэр, высунувшись наружу, видел, как кучер и жандарм очищают конские копыта от смерзшегося снега.

— Если до ближайшей почтовой станции больше двух миль, — объявил он, опускаясь на сиденье, — мы доберемся до нее через неделю.

Теперь они, судя по всему, въехали на горку, лошади пошли быстрее, почти побежали, карету мотало из стороны в сторону. Вдруг снаружи донеслись яростные крики:

— Эй! Стой! Тпру!

Карета развернулась и встала, опасно наклонясь на бок. Хорнблауэр бросился к окну и выглянул. Карета остановилась на самом берегу реки: прямо под колесами струилась черная вода. В двух ярдах от Хорнблауэра моталась привязанная к колышку лодка. Другой берег терялся в темноте. Жандарм бежал к лошадям, чтобы взять их под уздцы; они пятились и фыркали, напуганные близостью воды.

Где-то в темноте карета свернула с тракта на проселочную дорогу, кучер еле-еле успел натянуть поводья, не то бы они свалились в реку. Кайяр сидел на лошади и злопыхал.

— Ну, кучер! Ну, мастер! Что б тебе заехать прямо в реку — избавить меня от необходимости писать на тебя докладную! Эй, чего стоите? Хотите здесь ночевать? Вытаскивайте карету на дорогу, болваны.

Снег валил, снежные хлопья с шипением таяли на горячих фонарях. Кучер успокоил лошадей, жандармы отошли в сторону, щелкнул бич. Лошади дернулись, оступаясь, нащупывая копытами опору, карета задрожала, но не тронулась с места.

— Эй! — заорал Кайяр. — Сержант и ты, Пеллатон, берите лошадей. Остальные, толкайте колеса. Ну, разом! Толкай! Толкай!

Карета проехала ярд и опять встала. Кайяр ругался на чем свет стоит.

— Если бы господа вышли из кареты и помогли, — предложил жандарм, — может, мы бы ее и сдвинули.

— Пусть помогут, если не хотят ночевать в снегу, — отвечал Кайяр, не снисходя до того, чтобы лично обратиться к Хорнблауэру.

Тот сперва решил было, что пошлет Кайяра ко всем чертям — это было бы приятно. С другой стороны, он не хотел ради мелочного удовлетворения обрекать Буша на ночевку в холодной карете.

— Идем, Браун, — сказал он, проглатывая обиду, открыл дверцу и выпрыгнул на снег.

Теперь карета стала легче, и на спицы давили пять человек, но сдвинуть все равно не могли. На крутой берег намело снега, усталые лошади беспомощно барахтались.

— Черт, что за калеки! — орал Кайяр. — Кучер, сколько до Невера?

— Шесть километров, сударь.

— То есть, по-твоему, шесть. Десять минут назад ты был уверен, что едешь по тракту. Сержант, скачите в Невер за помощью. Найдите мэра. Именем императора приведите сюда всех здоровых мужчин. Рамель, поезжай с сержантом до тракта, там останешься и будешь ждать, иначе они нас не найдут. Скачите, сержант, чего вы ждете? Остальные, привяжите лошадей. Накройте им спины своими плащами. Согреетесь, разгребая с берега снег. Кучер, слезай с козел и помоги им.

Темень сгустилась. В двух ярдах от горящего фонаря было не видно ни зги, ветер оглушительно свистел, заглушая возню жандармов, которые разгребали снег чуть поодаль. Чтобы согреться, Хорнблауэр притоптывал и хлопал себя руками. Однако снег и холодный ветер бодрили, в карету лезть не хотелось. Он очередной раз взмахнул руками, когда в голове блеснула идея. Он замер с поднятыми руками, потом из нелепого страха, что мысли его прочтут, принялся притоптывать и охлопываться еще более ожесточенно. К лицу прихлынула горячая кровь, как всегда, когда он продумывал смелое решение — когда сражался с «Нативидадом» или буксировал «Плутон» в шторм у мыса Креус.

Чтобы бежать, нужен способ тащить беспомощного калеку. Теперь в двадцати футах от них качалось на воде идеальное средство передвижения — привязанная к колышку лодка. В такую ночь легко сбиться с пути — но только не на реке, достаточно отталкиваться от берегов, и течение понесет их быстрее скачущей лошади. Несмотря на это, план был совершенно отчаянный. Сколько дней они пробудут во Франции на свободе, двое здоровых мужчин и один безногий? Они замерзнут, умрут от голода, утонут, наконец. Однако это шанс, иначе им расстрела не избежать. С интересом Хорнблауэр отметил, что теперь, когда он принял решение, горячка пошла на убыль. Он сообразил, что лицо его сведено грозной решимостью, ему стало смешно, и он снова улыбнулся. В качестве героя он всегда казался себе немного комичным.

Браун топтался возле кареты. Хорнблауэр заговорил, стараясь, чтобы голос его звучал тихо и обыденно.

— Мы убежим в этой лодке, Браун, — сказал он.

— Есть, сэр, — отвечал Браун таким тоном, словно Хорнблауэр пожаловался на холод, и повернулся к почти невидимому Кайяру — тот мерил шагами снег за каретой.

— Надо заткнуть ему рот, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр. — Браун секунду помедлил. — Лучше, если это сделаю я, сэр.

— Очень хорошо.

— Сейчас, сэр?

— Да.

Браун сделал два шага к ничего не подозревающему Кайяру.

— Эй, — позвал он. — Эй!

Кайяр повернулся и тут же получил мощный удар в челюсть, удар, в который Браун вложил все свои четырнадцать стоунов веса. Кайяр упал на снег, Браун, как тигр напрыгнул на него сверху, Хорнблауэр был уже рядом.

— Завяжи его в плащ, — приказал Хорнблауэр. — Держи за горло, пока я расстегну пуговицы. Жди. Вот лента. Замотай пока голову.

Лента Почетного легиона несколько раз обвила голову несчастного. Браун перевернул извивающееся тело и, прижимая коленом загривок, связал Кайяру руки шейным платком. Носовой платок Хорнблауэра стянул тугим узлом лодыжки. Согнув тело вдвое, они обмотали его плащом и связали перевязью. Буш, лежа на носилках в темноте, услышал, что дверца открылась и на пол плюхнулось что-то тяжелое.

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр — формальное «мистер» пришло само собой, как только он начал действовать. — Мы бежим в лодке.

— Удачи, сэр, — сказал Буш.

— Вы отправляетесь с нами. Браун, берись за этот край. Подымай. Право руля. Так держать.

Буш вместе с носилками оказался снаружи. Его несли к реке.

— Подтащи лодку, — командовал Хорнблауэр. — Обрежь трос. Ну, Буш, дайте я закутаю вас в одеяло. Вот мой плащ, накройтесь им. Делайте, что приказано, мистер Буш. Берись с другого края, Браун. Клади на кормовую банку. Опускай. Садись на переднюю банку. Весла. Хорошо. Отваливай. Весла на воду.

С зарождения идеи прошло шесть минут. Теперь они, свободные, несутся по черной реке, а связанный Кайяр с кляпом во рту валяется на дне кареты. На какую-то секунду Хорнблауэр задумался, не задохнется ли Кайяр прежде, чем его обнаружат, и тут же понял, что ему это безразлично. Личные адъютанты Бонапарта, в особенности если они полковники жандармерии, должны знать, что их грязная работа сопряжена с определенным риском. Хорнблауэру и без Кайяра было о чем подумать.

— Суши весла, — сказал он Брауну. — Пусть плывет по течению.

Было темно, хоть глаз выколи, — с кормовой банки Хорнблауэр не различал даже поверхность воды. Кстати, он не знает, что это за река. Но все реки впадают в море! Море! При воспоминании о свежем бризе и кренящейся палубе Хорнблауэра охватила жгучая ностальгия, и он заерзал на банке. В Средиземное или в Атлантическое, неизвестно, но если очень повезет, река вынесет их в море, а моря принадлежат Англии. Он доберется до дома, живой, свободный, он увидит леди Барбару, Марию, ребенка.

Ветер завывал, наталкивал за шиворот снега (банки и дно лодки уже покрывал густой белый слой), разворачивал лодку и дул Хорнблауэру уже не в щеку, а в лицо.

— Разверни ее носом к ветру, — приказал он Брауну, — и легонько греби.

Чтобы течение несло их быстрее, нужно уравновесить действие ветра, иначе он погонит их к берегу или даже вверх по реке, в такой тьме ничего не разберешь.

— Удобно вам, мистер Буш? — спросил Хорнблауэр.

— Так точно, сэр.

Буша было еле видно. Серые одеяла уже занесло снегом.

— Хотите лечь?

— Спасибо, сэр, я лучше посижу.

Волнение схлынуло, и Хорнблауэр начал мерзнуть. Он уже собирался сказать Брауну, что возьмет весло, когда Буш снова заговорил:

— Простите, сэр, но вы ничего не слышите?

Браун перестал грести, все трое прислушались. В шуме ветра угадывался далекий монотонный рев.

— Хм, — сказал Хорнблауэр встревоженно.

Рев нарастал, и внезапно они различили шум бегущей воды. Что-то возникло во тьме совсем рядом с лодкой — то был полускрытый водой камень, различимый лишь по кипению белой пены вокруг. Он возник и тут же скрылся за кормой, подтверждая, что лодка и впрямь несется стремительно.

— Черт! — выговорил Браун.

Лодка закружилась, задергалась. Вся вода вокруг была белая, стремнина оглушительно ревела. Они сидели, вцепившись в банки, бессильные что-либо сделать. Лодка бешено раскачивалась. Хорнблауэр сбросил с себя оцепенение — ему казалось, что оно длилось полчаса, не меньше, хотя, вероятно, не прошло и двух секунд.

— Дай мне весло, — приказал он Брауну. — Будешь отталкиваться по левому борту, я — по правому.

Он протянул руку и нашел в темноте весло; лодка повернулась, замедлилась, вновь понеслась вперед. Кругом ревели перекаты. Правый борт зацепился за камень, ледяная вода хлынула Хорнблауэру на ноги. Он уже тыкал в камень веслом, яростно, почти вслепую. Лодка повернулась, он толкнул еще. В следующую секунду они миновали камень. Воды налилось по самые банки, лодка лениво раскачивалась. Еще один камень со свистом пронесся мимо, но рев воды уже стихал.

— Тысяча чертей! — ругнулся Буш почти ласково. — Проскочили!

— Не знаешь, Браун, есть ли в лодке черпак?

— Да, сэр, когда я садился, он был у меня под ногами.

— Отыщи его и вычерпай воду. Дай мне другое весло.

Жалко было слышать, как Браун ищет в ледяной воде плавающую деревянную плошку.

— Нашел, сэр, — доложил он, и за борт мерно заплескала вода.

Миновав перекаты, они вновь ощутили ветер. Хорнблауэр развернул лодку носом к нему и легонько налег на весла — предыдущие события показали, что так они действительно помогают течению уносить лодку от погони. Судя по тому, как быстро они миновали перекаты, течение стремительное — нечего удивляться, ведь несколько дней шел дождь, и реки вздулись. Хорнблауэр рассеянно думал, что же это за река, здесь, в самом сердце Франции. Из тех, что он знал, подходила одна Рона, но Рона, наверное, миль на пятьдесят восточнее. Вероятно, река, по которой они идут, берет начало в Севеннских горах, чьи подножия карета огибала последние два дня. В таком случае она течет на север, а потом, вероятно, поворачивает на запад, — возможно, это Луара или ее приток. А Луара впадает в Бискайский залив у Нанта милях в четырехстах отсюда. Хорнблауэр попытался вообразить реку в четыреста миль длиной, и каково оно будет — пройти ее от истоков до устья в середине зимы.

Неприятный, неизвестно откуда взявшийся звук вернул его на землю. Пока он пытался понять, что это, звук повторился, на этот раз более отчетливо, лодка дернулась и замедлилась. Они проскребли дном о скрытый под водой камень, торчащий, как нарочно, на такой глубине, чтобы задеть киль. Еще один камень, покрытый белой пеной, пронесся совсем рядом, параллельно лодке, подсказав Хорнблауэру то, о чем иначе бы он в темноте не догадался: на этом отрезке река течет на запад, потому что ветер с востока, а он греб против него.

— Сейчас опять начнется, сэр, — сказал Буш.

Они уже слышали нарастающий рев воды.

— Бери весло и следи за левой стороной, Браун, — сказал Хорнблауэр, вставая.

— Есть, сэр, — сказал Браун и сообщил, забирая весло: — Я почти все вычерпал.

Лодка снова закачалась, пританцовывая на стремительной воде. Нос пошел вверх, потом вниз — они преодолели небольшой порог, Хорнблауэра тряхнуло, вода на дне плескала у щиколоток. Перекат ревел оглушительно, по обеим сторонам кипела белая пена. Лодка вертелась и раскачивалась. Что-то с треском ударило в левый борт. Браун безуспешно пытался оттолкнуться, Хорнблауэр пришел ему на помощь, и вдвоем они вытолкнули лодку. Она вновь понеслась, качаясь и подпрыгивая. Хорнблауэр в темноте ощупал планширь, но, по-видимому, пострадала лишь пара досок наружной обшивки — легко отделались. Теперь зацепило киль — лодка опасно накренилась, Буш и Хорнблауэр упали, но она освободилась сама и понеслась дальше по ревущей стремнине. Грохот стихал — перекат остался позади.

— Я вычерпаю, сэр? — предложил Браун.

— Да. Передай весло.

— Свет справа по курсу! — вмешался Буш.

Хорнблауэр оглянулся через плечо. Несомненно, то был огонек, за ним другой, дальше светились еще огни, едва различимые сквозь метель. Прибрежная деревня или город — в последнем случае это Невер, до которого, если верить кучеру, оставалось шесть километров. Они проделали уже четыре мили.

— Тихо, — прошипел Хорнблауэр. — Браун, не вычерпывай пока.

Удивительно, как быстро он вновь почувствовал себя хозяином своей судьбы — стоило увидеть во тьме путеводные огоньки, неподвижные ориентиры в бредовом неустойчивом мире. Он опять знал, куда течет река, — ветер дул по течению. Веслами он развернул лодку туда же — ветер и течение понесли ее, огоньки быстро скользили мимо. Снег бил в лицо — едва ли кто-нибудь выйдет на улицу в такую ночь, так что их почти наверняка не заметят. И уж конечно лодка несется быстрее, чем плетутся верховые жандармы, которых отправил в город Кайяр. До ушей вновь долетел рев воды, но не такой, как у переката. Хорнблауэр обернулся через плечо и увидел мост, белый под снегом на фоне ночной тьмы. Он начал лихорадочно грести, сначала одним веслом, потом двумя, правя в середину пролета. Нос лодки пошел вниз, корма задралась — вода, подпруженная мостом, неслась в пролет, вниз. Хорнблауэр торопился разогнать лодку, чтобы проскочить водоворот, который — подсказывал ему инстинкт моряка — сразу за мостом. Край арки задел склоненную над веслами голову — так высоко поднялась вода. Под каменным сводом странно отдавалось эхо бегущей воды, но слышали они его не больше секунды — лодку вынесло наружу. Хорнблауэр что есть силы налегал на весла.

Мелькнул последний огонек на берегу, и они вновь остались без ориентиров в кромешной тьме.

Хорнблауэр перестал грести.

— Черт! — сказал Буш, на сей раз с полной серьезностью.

Ветер ревел, снег слепил. С бака донесся призрачный смешок.

— Храни Господь тех, кто в море в такую ночь, — сказал Браун.

— Вычерпывай, Браун, а шутки прибереги на потом, — рявкнул Хорнблауэр.

Однако он захихикал, правда слегка задетый тем, что матросская кость отпускает шуточки в присутствии капитана и первого лейтенанта. Истерический смех часто нападал на него в трудные или опасные минуты, и теперь он хихикал, налегая на весла и сражаясь с ветром, — по тому, как входили в воду лопасти, он чувствовал, что лодку сносит. Он перестал смеяться, только сообразив, что пожелал спасения морякам не более двух часов назад. Казалось, недели две миновали с тех пор, как он дышал спертым воздухом кареты.

Лодка заскребла по гальке, застряла, проехала по дну еще немного и замерла. Сколько Хорнблауэр ни толкал веслами, она не трогалась с места.

— Будем выталкивать, — сказал он, кладя весла.

Он ступил в ледяную воду, оскользаясь на камнях, рядом заплескал Браун. Вдвоем они легко столкнули лодку, забрались обратно, и Хорнблауэр торопливо схватил весла, чтобы развернуть ее носом к ветру. Однако через несколько секунд они вновь сели на мель. Это было началом кошмара. В темноте Хорнблауэр не мог понять, из-за чего это происходит — то ли ветер гнал их к берегу, то ли река поворачивала, то ли они заплыли в мелкое боковое русло. Во всяком случае, им раз за разом приходилось вылезать и толкать лодку. Они спотыкались и скользили на невидимых камнях, проваливались по пояс в невидимые ямы, их било и царапало в этой дикой игре в жмурки с коварной рекой. Холод пробирал до костей, борта лодки обмерзли. Внезапно Хорнблауэр испугался за Буша, который, в плаще и одеялах, сидел на корме.

— Как вы там, Буш? — спросил он.

— Отлично, сэр, — отозвался Буш.

— Не замерзли?

— Ничуть, сэр. Вы же знаете, сэр, я теперь могу промочить только одну ногу.

Хорнблауэр, по щиколотку в воде выталкивая лодку с бесконечной невидимой мели, подумал, что Буш, наверно, бодрится через силу. Даже в одеяле он наверняка окоченел от холода, да и промок, вероятно. А ведь ему надо лежать в постели. Буш может умереть в эту же ночь.

Лодка соскользнула с мели, Хорнблауэр провалился по пояс в ледяную воду. Он полез через качающийся планширь, Браун, который, видимо, ушел под воду с головой, барахтался с другого борта. Оказавшись в лодке, оба жадно схватились за весла, торопясь согреться, пока совсем не промерзли на ветру.

Течение вновь несло лодку. В следующий раз их прибило к прибрежным деревьям — ивам, догадался Хорнблауэр в темноте. Ветки, за которые они задевали, осыпали снегом, царапали, хлестали по лицам, удерживали лодку — приходилось шарить во тьме, находить и убирать преграду. К тому времени, как они миновали ивы, Хорнблауэр решил, что перекаты лучше, и захихикал, стуча от холода зубами. Разумеется, перекаты не заставили себя ждать — скальные берега сблизились, и река, бурля, устремилась через небольшие пороги.

Хорнблауэр постепенно уяснил себе, что представляет из себя река: долгие быстрые протоки, чередующиеся с каменистыми стремнинами, разбросанными там и сям в соответствии с особенностями ландшафта. Лодку, вероятно, построили примерно там же, где они ее нашли, и держали для перевоза. Наверно, хозяева ее были крестьяне, и, скорее всего, она редко удалялась от дома больше чем на полмили. Хорнблауэр, отталкиваясь от камня, прикидывал ее шансы пережить нынешнее путешествие.

После перекатов они долго шли спокойно — как долго, Хорнблауэр оценить не мог. Они научились различать покрытый снегом берег за ярд или больше и держаться на расстоянии. Всякий раз берег помогал им определить направление течения относительно ветра, после чего, если в фарватере не было камней, можно было приналечь на весла, не опасаясь, что сядут на мель. Снег почти перестал, и те хлопья, что летели по ветру, очевидно, сдувало с берега. Теплее не стало: лодка обмерзла уже целиком, доски стали скользкими, только под ступнями оставалась проталина.

За десять минут они покрыли не меньше мили. Хорнблауэр не знал, сколько времени они в лодке. Но ясно, что, пока вся местность покрыта снегом, их не нагонят, а чем длиннее окажется этот замечательный отрезок реки, тем в большей безопасности они будут. Он приналег на весло. Браун отвечал гребком на гребок.

— Пороги впереди, — сказал Буш через какое-то время.

Перестав грести, Хорнблауэр услышал далеко впереди знакомый шум бегущей по камням воды. Предыдущий отрезок пути был слишком хорош, чтобы тянуться долго, сейчас их снова понесет, мотая и раскачивая.

— Браун, приготовься отталкивать по левому борту, — приказал он.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр сидел с веслом наготове; вода за бортом была черная и маслянисто поблескивала. Лодка вильнула. Течение увлекало ее вбок, и Хорнблауэр решил, что это хорошо: там, куда устремляется основная масса воды, больше вероятность проскочить порог. Грохот усиливался.

Хорнблауэр встал, чтобы взглянуть вперед.

— Господи! — выдохнул он.

Слишком поздно уловил он разницу в звуке. Перед ними были не перекаты, вроде пройденных, но нечто гораздо худшее. Перед ними была запруда — возможно, естественная преграда, у которой застревали камни, или некое искусственное сооружение. Обо всем этом Хорнблауэр думал, когда их уже вынесло на гребень. По всей длине вода переливалась через запруду, маслянистая на перегибе, и устремлялась к пенному хаосу внизу. Лодку увлекало в мощную широкую воронку, она ужасающе накренилась и пулей понеслась под уклон. Вода, в которую они врезались, была плотная, как кирпичная стена.

Водопад еще гремел у Хорнблауэра в ушах, мысли еще неслись лихорадочно, а вода уже сомкнулась над ним. Его тащило по каменистому дну, он не мог ничего поделать. Легкие разрывались. Это была смерть. На мгновение голова оказалась над водой — он вдохнул, воздух обжег горло, и тут его снова поволокло вниз, на каменистое дно. Грудь разрывалась невыносимо. Еще глоток воздуха — дышать было больнее, чем задыхаться. На поверхность, опять на дно — голова шла кругом, в ушах гудело. Его тащило по подводным камням с грохотом, какого он не слышал ни в одну грозу. Еще глоток воздуха — он ждал его почти со страхом, но заставил себя вдохнуть — казалось, легче не делать этого, легче сдаться на милость раздирающей грудь боли.

Опять на дно, к грохоту и мучениям. Мысли проносились четко и ясно — он понимал, что с ним происходит. Он попал в воронку за плотиной, его выбросило на поверхность дальше по течению, увлекло возвратным потоком, опять потащило на дно, выбросило наружу, подарив возможность вдохнуть, и доволокло обратно. Теперь он был готов, когда его в следующий раз вынесет на поверхность, отплыть вбок — он едва успел сделать несколько движений руками, а его уже вновь потащило вниз. На сей раз боль в груди была еще невыносимее, и к ней прибавилась другая — боль в коченеющих руках и ногах. Потребовалась вся сила воли, чтобы в следующий раз снова вдохнуть и, жалко барахтаясь, проплыть чуть-чуть вбок. Его снова потащило вниз, на этот раз он был готов умереть, хотел умереть, лишь бы унялась боль. Под руку попалась сломанная доска с торчащими гвоздями, — наверно, останки разбитой лодки раз за разом, бесконечно, крутятся вместе с ним в водовороте. Тут решимость на мгновение вернулась. Его вынесло на поверхность, он глотнул воздуха и поплыл, с ужасом ожидая, когда его снова потащит вниз. Удивительное дело — он успел вдохнуть во второй раз, в третий. Теперь он хотел жить — так упоительны были эти, не причиняющие боли, вдохи. Только он очень устал и очень хотел спать. Он встал на дно, упал — ноги не держали — заплескал в испуге, на четвереньках выбираясь из воды. Встав, сделал два шага и повалился лицом в снег, ногами в бушующую воду.

Поднял его человеческий голос, звучавший будто в самом ухе. Подняв лицо, Хорнблауэр увидел еле различимую фигуру в ярде или двух, которая голосом Брауна орала:

— Эй! Капитан! Капитан! Эй! Капитан!

— Я здесь, — простонал Хорнблауэр.

Браун склонился над ним.

— Слава богу, сэр, — сказал он, потом громче: — Мистер Буш, капитан здесь.

— Хорошо, — отозвался слабый голос ярдах в пяти.

Хорнблауэр поборол омерзительную слабость и сел. Раз Буш жив, о нем надо позаботиться немедленно. Он, раздетый и мокрый, сидит на снегу под ледяным ветром. Хорнблауэр, пошатываясь, встал и ухватился за Брауна. Перед глазами плыло.

— Там свет, сэр, — хрипло сказал Браун. — Я уж собрался туда идти, если бы вы не откликнулись.

— Свет?

Хорнблауэр провел рукой по глазам и поглядел вверх. Ярдах в ста действительно мерцал огонек. Идти туда значит сдаться — вот первое, о чем он подумал. Остаться здесь значит умереть. Даже если они чудом разожгут костер и переживут ночь, их поймают утром — а Буш, безусловно, умрет. Когда Хорнблауэр замышлял побег, какие-то шансы у них были, теперь не осталось ни одного.

— Мистера Буша мы понесем, — сказал он.

— Есть, сэр.

Они побрели по снегу туда, где лежал Буш.

— Там на берегу дом. Мы понесем вас.

Хорнблауэр удивлялся, как при теперешней слабости может думать и говорить — это казалось фантастическим.

— Есть, сэр.

Они наклонились и подняли Буша, сцепив руки у него под коленями и за спиной; когда его поднимали, с ночной рубашки потекла вода. Буш обхватил руками их плечи, и они, по колено в снегу, побрели вверх, к далекому огоньку.

Они спотыкались о скрытые под снегом валуны и кочки. Они скользили. Один раз проехались по склону и упали. Буш вскрикнул.

— Ушиблись, сэр? — спросил Браун.

— Только задел культю. Капитан, оставьте меня здесь и попросите в доме, чтоб вам помогли.

Хорнблауэр сохранил способность думать. Без Буша они доберутся до дома быстрее, но легко вообразить, что начнется потом: расспросы, его неловкие ответы на ломаном французском, колебания. Тем временем Буш, мокрый и раздетый, будет сидеть на снегу. Полчаса-час его убьют, а может пройти и больше. И в доме совсем не обязательно найдутся помощники.

— Нет, — сказал Хорнблауэр бодро. — Уже немного. Подымай, Браун.

Они, шатаясь, двинулись к огоньку. Нести Буша было тяжело — голова у Хорнблауэра кружилась от усталости, руки, казалось, выдергивались из суставов. Однако под скорлупой усталости мозг работал быстро и неутомимо.

— Как вы выбрались из реки? — спросил он, удивляясь звуку собственного голоса.

— Течение прибило меня к берегу, — сказал Буш с некоторым удивлением. — Я только успел сбросить одеяло, как задел о камень, и тут же Браун меня вытащил.

— Ясно, — сказал Хорнблауэр.

Причуды реки могут быть совершенно фантастическими: они оказались в воде на расстоянии какого-то ярда, но его утащило на дно, а их благополучно выбросило на берег. Буш и Браун не догадываются о его отчаянной борьбе за жизнь. И никогда не узнают — он не сможет им рассказать. Дыхание вырывалось тяжело, и казалось — он отдал бы все, лишь бы положить свою ношу на снег и отдохнуть пару минут, но гордость не позволяла, и они брели, спотыкаясь о скрытые под снегом неровности почвы. Огонек приближался. Тихо залаяла собака.

— Окрикни их, Браун, — сказал Хорнблауэр.

— Эй, — заорал Браун. — Эй, в доме!

Уже две собаки разразились оглушительным лаем.

— Эй! — снова заорал Браун, и они двинулись дальше.

Загорелось еще окно. Видимо, они были в саду — Хорнблауэр чувствовал под ногами ломающиеся стебли, розовый куст зацепил его за штанину, она порвалась. Собаки яростно лаяли. Вдруг из темного нижнего окошка раздался голос.

— Кто там? — спросил он по-французски.

Хорнблауэр напряг усталые мозги в поисках ответа.

— Трое, — сказал он. — Раненые.

Ничего лучшего он не придумал.

— Подойдите, — сказал голос.

Они прошли вперед, скользя на невидимом уклоне, и остановились в квадрате света из большого окна на первом этаже, двое оборванцев и Буш в ночной рубашке у них на руках.

— Кто вы?

— Военнопленные, — ответил Хорнблауэр.

— Пожалуйста, подождите, — вежливо сказал голос.

Они дрожали на снегу, пока рядом с освещенным окном не открылась дверь. В прямоугольнике света стоял человек.

— Входите, господа, — произнес вежливый голос.

VII

Дверь открывалась в мощенный каменными плитами вестибюль. На пороге стоял высокий сухопарый господин в синем сюртуке с ослепительно-белым галстуком, а рядом — молодая женщина в декольтированном платье. Еще троих — кажется, дворецкого и двух служанок — Хорнблауэр приметил краем глаза, когда, шатаясь под своей ношей, вступил в дом. На боковом столике поблескивали слоновой костью рукояти двух пистолетов, — видимо, хозяин отложил их, сочтя ночных посетителей безобидными. Хорнблауэр и Браун стояли, ободранные, всклокоченные, запорошенные снегом, с их одежды капала на пол вода, у Буша из-под фланелевой ночной рубашки торчал один серый шерстяной носок. На Хорнблауэра накатила обычная его слабость, и он еле-еле сдержал нервный смешок, гадая, как эти люди объясняют явление раздетого инвалида из кромешной ночи.

По крайней мере, хозяину хватило выдержки скрыть изумление.

— Входите, входите, — сказал он, взялся рукой за дверь, потом передумал. — В гостиной недостаточно тепло. Феликс, проводи господ на кухню. Надеюсь, вы извините, что я приму вас там? Сюда, господа. Стулья, Феликс, и попроси служанок выйти.

Кухня была низкая, с каменным, как и в вестибюле, полом. Ее наполняло райское тепло — в очаге поблескивал догорающий огонь, весело вспыхивая на кухонной утвари по углам. Женщина, ничего не говоря, подбросила дров и принялась раздувать огонь мехами. Ее шелковое платье мерцало, зачесанные наверх золотистые волосы отливали медью.

— Мари, дорогая, может быть, этим займется Феликс? Ладно, очень хорошо, как тебе угодно, — сказал хозяин. — Прошу садиться, господа. Вина, Феликс.

Хорнблауэр и Браун опустили Буша на стул перед огнем. Он валился от усталости, пришлось его поддерживать. Хозяин сочувственно прищелкнул языком.

— Поторопись, Феликс, тебе еще надо приготовить постели. Бокал вина, сударь? А вы, сударь? Позвольте мне.

Женщина, которую он назвал Мари, встала с колен и неслышно удалилась. Огонь весело потрескивал под батареей вертелов и котлов. Однако мокрого до нитки Хорнблауэра колотила дрожь. Его не согрел даже бокал вина. Рука, которую он держал у Буша на плече, дрожала, как лист.

— Вам надо переодеться в сухое, — сказал хозяин. — Если позволите…

Вошли дворецкий с Мари, неся одежду и одеяла.

— Прекрасно! — воскликнул хозяин. — Феликс, помоги господам. Идем, дорогая.

Пока Хорнблауэр и Браун раздевали и насухо вытирали Буша, дворецкий согревал у огня шелковую ночную рубашку.

— Думал, я уже никогда не согреюсь, — сказал Буш, когда его голова появилась над воротом. — А вы, сэр? Зря вы обо мне беспокоитесь. Может, вы лучше переоденетесь сами? Я себя прекрасно чувствую.

— Сперва мы устроим вас поудобнее, — сказал Хорнблауэр. Была противоестественная радость в том, чтобы заниматься Бушем, отрешась от себя. — Ну-ка посмотрим на вашу ногу.

Зашитая культя выглядела на редкость здоровой. Хорнблауэр потрогал — ни намека на воспаление, из рубцов не сочится гной. Феликс протянул материю для перевязки. Пока Хорнблауэр заматывал обрубок, Браун накинул на Буша одеяло.

— Подымай, Браун. Мы отнесем его в постель.

В вестибюле они остановились, не зная, куда идти. Слева открылась дверь и вошла Мари.

— Сюда. — Она говорила резким контральто. — Раненому я велела постелить на первом этаже. Я подумала, так будет удобнее.

Старая служанка только что вынула из постели грелку на длинной рукоятке, другая укладывала под одеяло бутылки с горячей водой. Хорнблауэра восхитила заботливая предусмотрительность Мари. Укладывая Буша в постель, он пытался выразить по-французски свою благодарность.

— Господи, как же хорошо, спасибо, сэр, — сказал Буш.

Они оставили ему горящую свечу и вышли. Теперь Хорнблауэр хотел одного — побыстрее снять мокрую одежду перед жарко пышущим очагом. Он вытерся теплым полотенцем и натянул теплую шерстяную сорочку; согревая перед огнем голые ноги, выпил еще вина. Усталость и холод отпустили, на смену им пришла восторженная, пьянящая легкость. Феликс, согнувшись, держал штаны — Хорнблауэр шагнул в них. Феликс заправил ему сорочку в штаны, застегнул пуговицы. Хорнблауэр не сопротивлялся… Последний раз штаны на него надевали в детстве, но сейчас это казалось как нельзя более естественным. Феликс опустился на колени, чтобы надеть ему чулки и башмаки, встал, чтобы застегнуть булавку на галстуке, помог с жилетом и сюртуком.

— Мсье граф и мадам виконтесса ждут господина в гостиной, — сказал Феликс.

Удивительно, как он без малейшего намека понял, что Браун принадлежит к низшему сословию. Это было видно даже по одежде, которую он принес.

— Располагайся поудобнее, Браун, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр, — отозвался тот, вытягиваясь по стойке «смирно». Черные всклокоченные волосы стояли копной — гребень был один, и причесаться успел только Хорнблауэр.

Он зашел взглянуть на Буша. Тот уже спал, хрипло дыша ртом. Похоже, купание и холод ему не повредили — двадцать пять лет в море закалили его могучее тело. Хорнблауэр задул свечу, тихонько прикрыл дверь и сделал дворецкому знак идти вперед. В дверях гостиной Феликс спросил, как его объявить, — со странным удовольствием Хорнблауэр услышал, как Феликс коверкает его имя и фамилию. Хоть в этом безупречный дворецкий оказался простым смертным.

Хозяева сидели у огня в дальнем конце гостиной. Граф встал.

— Сожалею, — сказал он, — что не расслышал имени, которое назвал мой мажордом.

— Горацио Хорнблауэр, капитан корабля его британского величества «Сатерленд», — сказал Хорнблауэр.

— Чрезвычайно рад познакомиться, капитан, — отвечал граф, избегая трудных в произношении слов с легкостью, естественной в представителе старого режима. — Меня зовут Люсьен Антуан де Ладон, граф де Грасай.

Они обменялись поклонами.

— Позвольте представить вас моей невестке. Мадам виконтесса де Грасай.

— Ваш слуга, мэм.

Хорнблауэр снова поклонился и тут же почувствовал себя неотесанным болваном: как только дело дошло до знакомства, английский оборот сам подвернулся на язык. Он принялся торопливо выискивать французский эквивалент и наконец, позорно промямлил «enchanté»[45].

У виконтессы были темные глаза в умопомрачительном контрасте с золотистыми волосами. Лет тридцати на вид, она была крепкого, чуть ли не жилистого сложения и одета в черное шелковое платье, оставлявшее открытыми белые, сильные плечи. Она сделала реверанс и ласково улыбнулась.

— А как зовут раненого господина, которого мы имеем честь принимать? — спросила она; даже Хорнблауэр различил, что виконтесса говорит по-французски иначе, чем граф.

— Буш, — отвечал Хорнблауэр, с трудом угадывая смысл вопроса. — Первый лейтенант моего корабля. Слугу, Брауна, я оставил на кухне.

— Феликс о нем позаботится, — вмешался граф. — Чего бы вы хотели, капитан? Поесть? Бокал вина?

— Ничего, спасибо, — сказал Хорнблауэр.

В этом безумном мире есть не хотелось, хотя обедал он полдня назад.

— После такого утомительно пути?

Трудно было бы деликатнее намекнуть на то, что Хорнблауэр недавно явился из снежной ночи, мокрый и оборванный.

— Ничего, спасибо, — повторил Хорнблауэр.

— Вы не присядете, капитан? — спросила виконтесса.

Все трое сели.

— Надеюсь, вы извините нас, — сказал граф, — если мы дальше будем говорить по-французски. Я уже десять лет не имел случая беседовать на английском языке, в котором и прежде был не силен, моя же невестка не знает его совсем.

— Буш, — повторила виконтесса, — Браун. Это я произнести могу. Но ваша фамилия, капитан, очень трудная. Облор… нет, не могу выговорить.

— Буш! Оренблор! — воскликнул граф, словно о чем-то вспомнив. — Вероятно, капитан, вы знаете, что в последнее время писали про вас французские газеты?

— Нет, — сказал Хорнблауэр, — но желал бы знать.

— Тогда извините меня.

Граф взял свечу и вышел. Вернулся он довольно быстро, так что Хорнблауэр не успел окончательно смутиться наступившим молчанием.

— Вот последние номера «Монитора», — сказал граф. — Заранее приношу извинения, капитан, за то, что здесь написано.

Он передал Хорнблауэру газеты, указав несколько столбцов. В первом кратко излагалось сообщение, переданное перпиньянской семафорной станцией на имя министра флота, согласно которому в Росасе захвачен британский военный корабль. Следующий номер газеты дополнял предыдущий. Ликованию газетчиков не было конца. Детально расписывалось, как тулонская эскадра под руководством адмирала Космао[46] захватила стопушечный корабль «Сатерленд», тем самым положив конец творимым в Средиземном море разбоям. Застигнутые врасплох англичане «малодушно спустили флаг вероломного Альбиона, под которым совершили столько отвратительных злодеяний». Французов уверяли, что англичане «практически не оказали сопротивления». Для вящей убедительности сообщалось, что в ходе незначительной перестрелки один французский корабль лишился стеньги. Операция прошла на глазах у тысяч простых испанцев и послужит наглядным уроком для тех немногих, кто, обманутый английской ложью или купленный английским золотом, упорствует в неповиновении законному королю Жозефу.

В другой заметке сообщалось, что на милость победителя «Сатерленд» сдали подлый капитан Хорнблауэр и его равно бесчестный лейтенант Буш (последний в числе немногих получил ранение). Миролюбивые французские граждане, пострадавшие от их пиратских набегов, могут не сомневаться, что названные лица предстанут перед скорым и справедливым судом. Слишком долго новый Карфаген безнаказанно творил злодеяния руками своих наймитов! Мир увидит правду и сумеет отличить ее от лжи, которой без устали потчуют его нанятые Каннингом[47] продажные писаки.

Еще одна статья объявляла, что в результате выдающейся победы адмирала Космао над «Сатерлендом» остановлены действия британского флота у берегов Испании, вследствие чего британская армия под командованием Веллингтона серьезно страдает от нехватки продовольствия. Потеряв одно орудие в лице презренного Хорнблауэра, коварный Альбион вскоре лишится и другого в лице Веллингтона, чья капитуляция теперь неизбежна.

Хорнблауэр читал, задыхаясь от бессильной ярости. «Стопушечный корабль»! Это при том, что «Сатерленд» со своими семьюдесятью четырьмя пушками был едва ли не самым маленьким из линейных кораблей! «Почти не оказал сопротивления»! «Один корабль лишился стеньги»! «Сатерленд» вывел из строя три превосходящие его размерами корабля и серьезно повредил четвертый! «Немногие получили ранения»! Две трети команды «Сатерленда» лишились жизни или искалечены, а он своими глазами видел, как из шпигатов французского флагмана лилась кровь! «Действия британского флота остановлены»! Ни полслова о том, что после захвата «Сатерленда» вся французская эскадра уничтожена ночной атакой на Росас.

Его профессиональная честь замарана. Ложь подана на редкость убедительно — чего стоит одно упоминание о сломанной стеньге! Европа поверит, что он не только пират, но и трус, а у него нет ни малейшей возможности оправдаться. Могут поверить даже в Англии — английские газеты перепечатывают реляции из «Монитора», особенно те, которые касаются флота. Леди Барбара, Мария, его собратья капитаны — все сейчас гадают, насколько правдивы сообщения французской печати. Да, Бонапарт склонен преувеличивать свои успехи, это известно всем, однако людям трудно будет поверить, что эти статьи лгут во всем, кроме самого факта капитуляции. Когда Хорнблауэр поднял глаза от газеты, руки у него подрагивали от гнева, щеки горели. Ярость мешала подбирать французские слова.

— Лжец! — выговорил он наконец. — Он меня опозорил!

— Он опозорил всех, — сказал граф тихо.

— Но это… но это… — Хорнблауэр отчаялся выразить свою мысль по-французски. Он напомнил себе, что уже в Росасе знал о победных реляциях, которыми разразится Бонапарт. Постыдная слабость — впасть в исступление только из-за того, что увидел их воочию.

— Вы извините меня, мсье, — сказал граф, — если я сменю тему и задам несколько личных вопросов?

— Да, конечно.

— Я полагаю, вы убежали по пути в Париж?

— Да.

— Где это было?

Хорнблауэр попытался объяснить, что это произошло на проселочной дороге у реки, в шести километрах выше Невера. Путаясь в словах, он рассказал, как они туда попали, как связали Кайяра и как в темноте шли по реке на лодке.

— Я полагаю, это было около шести часов вечера? — спросил граф.

— Да.

— А сейчас полночь, и вы проплыли двадцать километров. Ваша охрана никак не могла добраться досюда. Это я и хотел знать. Сегодня ночью вы можете спать спокойно, капитан.

Хорнблауэр с изумлением понял: он и не сомневался, что будет спокойно спать этой ночью, — дружественная атмосфера дома не позволяла помыслить об ином. Теперь, как бы от противного, пробудились сомнения.

— Вы… вы скажете полиции, что мы здесь? — спросил он. Чертовски трудно было сформулировать такого рода вопрос на чужом языке и не обидеть хозяина.

— Напротив, — отвечал граф, — если меня спросят, я скажу, что вас здесь нет. Прошу вас, считайте, что вы среди друзей, капитан, и оставайтесь у нас столько, сколько сочтете нужным…

— Спасибо, сударь. Спасибо большое, — пробормотал Хорнблауэр.

— Могу добавить, — продолжал граф, — что по причинам, излагать которые было бы слишком долго, власти не усомнятся в моих словах. Не говоря уже о том, что я имею честь быть здешним мэром, то есть представителем правительства, хотя всю работу и делают мои заместители.

Хорнблауэр заметил, что при слове «честь» граф сухо усмехнулся. Он пробормотал что-то соответствующее, граф любезно выслушал. Чем дольше Хорнблауэр об этом думал, тем больше удивлялся, что случай вывел его к дому, где их приветили, обогрели и спрятали от погони, к дому, где можно спать спокойно. При мысли о сне он понял, что, несмотря на возбуждение, смертельно устал. По бесстрастному лицу графа и приветливому — его невестки нельзя было угадать, насколько устали они. Какую-то минуту Хорнблауэр мучился вопросом, неизбежно возникающим, когда впервые ночуешь в чужом доме, — надо ли гостю самому намекнуть, что он хочет лечь, или ждать, пока намекнет хозяин. Он решился и встал.

— Вы утомились, — сказала виконтесса.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— Я покажу вам вашу комнату, сударь. Позвать вашего слугу? Нет? — спросил граф.

Хорнблауэр поклонился виконтессе и пожелал спокойной ночи. Они вышли в вестибюль. Указывая на пистолеты, которые все еще лежали на столике, граф вежливо спросил:

— Не хотите ли вы взять их с собой? Быть может, с ними вы будете чувствовать себя безопаснее?

Предложение звучало соблазнительно, однако Хорнблауэр, подумав, отказался. Если придет полиция, пистолеты его не спасут.

— Как хотите, — сказал граф и пошел вперед со свечой. — Я зарядил их, когда услышал, что вы приближаетесь. Я подумал, что это, возможно, шайка refractaires — молодых людей, уклоняющихся от воинской повинности. Их число значительно выросло после нового декрета о призыве на военную службу. Однако я быстро понял, что грабители не стали бы оповещать о себе криками. Вот ваша комната, сударь. Надеюсь, вы найдете здесь все необходимое. Наряд этот сидит на вас так хорошо, что, возможно, вы наденете его и завтра? Тогда желаю спокойной ночи.

Хорнблауэр нырнул в постель и задвинул полог. Под одеялом было восхитительно тепло. Мысли приятно мешались; тревожную память о падении с длинного черного водопада, об отчаянной схватке с водоворотом заслонили другие образы: длинное, подвижное лицо графа, замотанный в плащ Кайяр на полу кареты. Спокойно Хорнблауэр не спал, но не мог бы сказать, что спал плохо.

VIII

Хорнблауэр еще дремал, когда Феликс принес завтрак и раздвинул полог над кроватью. Следом появился Браун и, пока Феликс устраивал поднос на столике, принялся складывать одежду, которую Хорнблауэр сбросил перед сном. Держался он с невозмутимой почтительностью барского слуги. Хорнблауэр с удовольствием отхлебнул дымящегося кофе, откусил хлеба; Браун вспомнил еще одну обязанность и торопливо отдернул занавеси на окнах.

— Шторм улегся, сэр, — доложил он. — Думаю, ветер стал немного южнее, так что надо ждать оттепели.

Сквозь глубокий оконный проем Хорнблауэр с постели видел ослепительно-белый берег, полого спускающийся к реке, которая чернела, словно выписанная на белом листе бумаги. Ветер сдул снег с деревьев, обнажив четкие голые ветви, и только стоящие по колено в темной воде ивы венчались нежными куполами. Хорнблауэру казалось, что он различает журчание воды. Во всяком случае, шум водопада он слышал отчетливо, хотя самого водопада не видел, только завихрение воды у его подножия за изгибом берега. На другом берегу торчали заснеженные крыши деревенских домишек.

— Я заходил к мистеру Бушу, сэр, — сказал Браун. Хорнблауэру стало совестно, что он, увлекшись пейзажем, забыл про своего лейтенанта. — Он чувствует себя хорошо и просил засвидетельствовать вам свое почтение, сэр. Когда вы закончите одеваться, сэр, я пойду его побрею.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр.

Он чувствовал приятную истому. Вставать не хотелось. Сейчас он был на перепутье между ужасным вчера и неизвестным сегодня и хотел, чтобы эти минуты тянулись вечно: чтобы время остановилось и преследователи застыли, обратившись в неподвижные статуи, пока он нежится в постели, чуждый опасностям и ответственности. Даже кофе утолял жажду, но не подстегивал энергию. Немудрено, что Хорнблауэр впал в приятную полудрему, однако неумолимый Браун топтался возле постели, вежливым шарканьем напоминая, что пора вставать.

— Ладно, — сказал Хорнблауэр, покоряясь неизбежному.

Он сбросил одеяло и встал. Суровый обыденный мир сомкнулся вокруг, дремота растаяла, словно краски тропического восхода. Бреясь и умываясь из нелепого маленького тазика в углу, он с тоской думал, что придется долго говорить с хозяевами по-французски. Утруждаться не хотелось ужасно. Хорошо Бушу, который говорит только по-английски. Эгоистичный рассудок свое нежелание напрягаться раздувал до размеров трагедии, сопоставимой с реальной угрозой расстрела. Хорнблауэр рассеянно слушал болтовню Буша и ни словом не удовлетворил его любопытство касательно гостеприимных хозяев или их дальнейших планов. От этого ему веселее не стало, — напротив, теперь вдобавок к плохому настроению он жалел и презирал себя, что отыгрывается на безобидном лейтенанте. Высидев, сколько требовали приличия и ни минутой больше, он сбежал от Буша и пошел в гостиную искать хозяев.

Там была одна виконтесса, и она приветствовала его улыбкой.

— Господин де Грасай работает у себя в кабинете, — объяснила она. — Сегодня утром вам придется довольствоваться моим обществом.

Даже самые простые французские слова требовали от Хорнблауэра усилий, но он кое-как соорудил подходящий ответ, который дама с улыбкой приняла. И все равно разговор не клеился: Хорнблауэру приходилось заранее строить предложения и не сбиваться на испанский, который подстерегал его, стоило задуматься на иностранном языке. Тем не менее из первых фраз о вчерашней буре, снеге на полях и паводке Хорнблауэр почерпнул любопытный факт: река, чей рев до него доносится, — Луара, за четыреста с лишним миль отсюда впадающая в Бискайский залив. В нескольких милях выше по течению расположен город Невер, чуть ниже в реку впадает большой приток, Алье, но в ту сторону на двадцать миль жилья нет почти до Пуильи, деревни, где вырастили виноград, вино из которого они пили вчера вечером.

— Река только зимой такая полноводная, — сказала виконтесса. — Летом она мелеет. В некоторых местах ее можно перейти вброд. Тогда она синяя, а берега золотые, но сейчас она черная и безобразная.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

Слова ее напомнили ему события предыдущего вечера, падение с водопада и смертельную схватку с потоком, и он ощутил странное покалывание в икрах. Он, Буш и Браун могли бы сейчас окоченевшими трупами катиться по каменистому дну, чтобы позже всплыть, раздувшимися, на поверхность.

— Я не поблагодарил вас и господина графа за гостеприимство, — сказал Хорнблауэр, тщательно выбирая слова. — Мсье де Грасай очень добр.

— Добр? Да он добрейший человек в мире. Не могу выразить, какой он хороший.

Графская невестка безусловно говорила искренно: ее крупный выразительный рот приоткрылся, темные глаза сияли.

— Правда? — спросил Хорнблауэр. Теперь, когда разговор оживился, слово «vraiment» само пришло на язык.

— Да, правда. Он хороший во всем. Он ласковый и добрый от природы, а не… а не потому, что таким его сделала жизнь. Он мне ни разу ничего не сказал, ни слова о том, как я его разочаровала.

— Вы, мадам?

— Да. Разве это не видно? Я не знатная дама — Марсель не должен был на мне жениться. Мой отец — крестьянин в Нормандии, у него свой надел, но все равно он крестьянин, а Ладоны, графы де Грасай, были при… при Людовике Святом или раньше. Марсель сказал мне, что графа разочаровала его женитьба, а иначе бы я и не узнала. Мсье де Грасай не показал мне этого ни словом, ни поступком. Марсель был тогда старшим сыном, потому что Антуана убили при Аустерлице. Потом умер и Марсель — его ранили при Асперне, — а у меня нет сына, вообще нет детей, но граф ни разу не упрекнул меня, ни разу.

Хорнблауэр постарался издать сочувственный звук.

— А недавно умер Луи-Мари. В Испании, от лихорадки. Он был третий сын, и теперь мсье де Грасай — последний Ладон. Мне кажется, сердце его разбито, но он никогда об этом не говорит.

— Все три сына погибли? — сказал Хорнблауэр.

— Да, как я вам рассказала. Господин де Грасай был в эмиграции — жил у вас в Лондоне вместе с детьми после революции. Потом его дети выросли и услышали про императора — он был тогда первым консулом. Они захотели сражаться за славу Франции. Они радовались, когда граф воспользовался амнистией и вернулся сюда — это все, что осталось после революции от его поместий. Он ни разу не ездил в Париж — не хотел иметь ничего общего с императором. Но он позволил сыновьям поступить в армию, и теперь они мертвы: Антуан, Марсель и Луи-Мари. Марсель женился на мне, когда его полк стоял в нашей деревне, а двое других так и не успели жениться. Луи-Мари было восемнадцать, когда он умер.

— Terrible![48] — проговорил Хорнблауэр.

Банальное слово не соответствовало трагическому рассказу, но другого он подобрать не сумел. Теперь стали понятны вчерашние слова графа, что власти поверят ему на слово во всем, что касается беглецов. Знатного вельможу, чьи сыновья погибли за империю, не заподозрят в укрывательстве военнопленных.

— Поймите, — продолжала виконтесса. — Он приютил вас не из ненависти к императору. Просто он добр, а вы нуждаетесь в помощи, — не помню, чтобы он хоть раз отказался кому-нибудь помочь. Трудно объяснить, но, думаю, вы поняли.

— Я понял, — сказал Хорнблауэр мягко.

Он проникался к виконтессе все большей приязнью. Наверно, она одинока и несчастлива, она по-крестьянски сурова, но первым ее движением было рассказать чужаку о доброте и благородстве свекра. Почти рыжеволосая, темноглазая, она была очень хороша собой, что особенно подчеркивалось белизной кожи; если бы не легкая неправильность черт и не большой рот, ее можно было бы назвать ослепительной красавицей. Неудивительно, что юный гусарский поручик — Хорнблауэр не сомневался, что покойный виконт де Грасай был именно гусарским поручиком, — влюбился в нее во время нудных учений и настоял на женитьбе вопреки недовольству отца. Хорнблауэр и сам бы легко в нее влюбился, если бы рассудок не удерживал от подобного безумия под кровом графа, в чьих руках его жизнь.

— А вы, — спросила виконтесса. — У вас есть в Англии жена? Дети?

— Жена, — сказал Хорнблауэр.

Даже на родном языке он затруднился бы говорить о Марии с незнакомыми. Он сказал только, что она маленького роста и волосы у нее темные. Что она полная, что у нее красные руки, что она предана ему до безумия и что его это раздражает — он не смел говорить о ней подробней, боясь обнаружить то, чего еще не обнаруживал ни перед кем: что не любит жену.

— Значит, у вас тоже нет детей? — спросила виконтесса.

— Сейчас нет, — ответил Хорнблауэр.

Это была пытка. Он рассказал, как маленький Горацио и маленькая Мария умерли от оспы в Саутси, и, проглотив ставший в горле ком, добавил, что еще ребенок должен родиться в январе.

— Будем надеяться, что к тому времени вы вернетесь к жене, — сказала виконтесса. — Сегодня вы сможете поговорить с моим свекром, как это устроить.

При последних словах в комнату вошел граф, словно вызванный этим упоминанием.

— Извините, что прерываю вас, — сказал он, возвращая Хорнблауэру поклон, — но из окна кабинета я только что видел, как от едущего берегом отряда отделился жандарм и направляется к дому. Я не слишком побеспокою вас просьбой пройти в комнату мсье Буша? Вашего слугу я пришлю туда же, а вы, если вас не затруднит, запритесь изнутри. Я сам поговорю с жандармом и не задержу вас больше, чем на несколько минут.

Жандарм! Хорнблауэр вылетел из комнаты и оказался у дверей Буша раньше, чем окончилась эта длинная речь. Господин де Грасай сопровождал его, невозмутимый, вежливый, неторопливый в словах.

Буш сидел на кровати и уже открыл было рот, но Хорнблауэр махнул рукой, призывая к молчанию. Через минуту постучал Браун. Хорнблауэр впустил его и тщательно запер дверь.

— Что случилось, сэр? — прошептал Буш.

Хорнблауэр шепотом объяснил, не снимая руки с дверной ручки и прислушиваясь.

Он слышал стук во входную дверь, звяканье открываемой цепочки, однако, как ни вслушивался в разговор, ничего разобрать не мог. Жандарм говорил почтительно, Феликс — ровным бесстрастным голосом образцового дворецкого. Потом застучали сапоги, зазвенели шпоры — это жандарма провели в прихожую. Дальше дверь за ним затворилась и все смолкло. Минуты тянулись часами. Чувствуя нарастающую нервозность, Хорнблауэр повернулся к остальным — они сидели, навострив уши, — и улыбнулся.

Ждать пришлось долго. Постепенно они расслабились и обменялись улыбками — уже не натужными, как сперва у Хорнблауэра, а вполне искренними. Шум в прихожей возобновился, они встрепенулись, напряглись. Так они и сидели скованно, вслушиваясь в доносящиеся из-за двери голоса. Потом стукнула входная дверь, голоса стихли. Однако прошло довольно много времени — пять минут, десять минут, — прежде чем стук в дверь заставил их вздрогнуть не хуже выстрела.

— Разрешите войти, капитан? — спросил граф из-за двери.

Хорнблауэр поспешно отпер замок и впустил его. Пришлось стоять и с лихорадочным спокойствием переводить извинения графа: не побеспокоил ли он мсье Буша, как здоровье лейтенанта и хорошо ли он спал.

— Пожалуйста, ответьте ему, что я спал отлично, сэр, — ответил Буш.

— Приятно слышать, — сказал граф. — Теперь что касается жандарма…

Чтобы не подумали, будто он от волнения позабыл про приличия, Хорнблауэр придвинул графу стул.

— Спасибо, капитан, спасибо. Вы уверены, что я не обременю вас своим присутствием? Вы очень любезны. Жандарм сказал мне…

Разговор замедляла необходимость переводить Бушу и Брауну. Оказалось, что жандарм из Невера. Перед самой полуночью разъяренный полковник Кайяр поднял на ноги город и всех, кого можно, отправил на поимку беглецов. В темноте они ничего сделать не могли, но с рассветом Кайяр начал систематически прочесывать оба берега, ища следы пленников и расспрашивая о них в каждом доме. Сюда жандарм зашел для проформы — спросил, не видели ли беглых англичан, и предупредил, что они могут быть поблизости. Граф заверил, что никого не видел, и жандарм полностью этим удовлетворился. Кстати, он и не рассчитывал отыскать англичан живыми. На берегу возле Бек-д’Оль нашли одеяло, одно из тех, которыми укрывался раненый англичанин, из чего заключили, что лодка, скорее всего, перевернулась. Если так, беглецы, несомненно, утонули, в ближайшие несколько дней тела их обнаружат ниже по течению. Жандарм считал, что лодка перевернулась меньше чем через милю, на первом же перекате, такое бурное было течение.

— Надеюсь, капитан, вы согласны, что эти сведения на редкость благоприятны? — добавил граф.

— Благоприятны! — воскликнул Хорнблауэр. — Да лучше и не может быть!

Если французы сочтут его мертвым, то скоро прекратят поиски. Он повернулся к остальным и разъяснил ситуацию на английском. Буш и Браун поблагодарили графа кивками и улыбками.

— Быть может, Бонапарт в Париже не удовлетворится таким простым объяснением, — сказал граф. — Я даже уверен, что не удовлетворится и снарядит новые розыски. Однако нас они не побеспокоят.

Хорнблауэр поблагодарил, граф отмахнулся.

— Остается решить, — сказал он, — как вам поступить в будущем. Не будет ли назойливостью с моей стороны заметить, что, пока лейтенант Буш нездоров, дальнейшее путешествие представляется мне неразумным?

— Что он сказал, сэр? — встрепенулся Буш — при звуке его имени все глаза устремились на лейтенанта.

Хорнблауэр объяснил.

— Скажите его милости, сэр, — сказал Буш, — что мне пара пустяков — соорудить себе деревянную ногу, и через неделю я буду ходить не хуже него.

— Отлично! — сказал граф, когда ему перевели и разъяснили. — И все же я сомневаюсь, чтобы искусственная нога разрешила ваши трудности. Вы можете отрастить бороды или сменить платье. Я подумал, что в продолжение пути вы могли бы изображать немецких офицеров на императорской службе, что извинило бы незнание французского. Но отсутствие ноги скрыть невозможно. Много месяцев появление одноногого иностранца будет напоминать подозрительной полиции о раненом англичанине, который бежал из плена и, по официальной версии, утонул.

— Да, — сказал Хорнблауэр, — разве что мы сумеем избежать столкновений с полицией.

— Это невозможно, — уверенно возразил граф. — Французская империя кишит полицейскими офицерами. В путешествии вам понадобятся лошади, вероятно даже карета. Проехав сто миль верхом или в карете, вы непременно столкнетесь с полицией. На дороге паспорта проверяют едва ли не через каждые десять миль.

Граф задумчиво потянул себя за подбородок; глубокие складки в углах подвижного рта сделались заметнее.

— Какая жалость, — сказал Хорнблауэр, — что наша лодка разбита. Возможно, на реке…

Он понял, как им надо бежать, сразу, во всех подробностях, и поднял на графа глаза. Взгляды их встретились — и опять Хорнблауэр ощутил между собой и графом странное понимание. Граф думал в точности о том же самом — это явление Хорнблауэр наблюдал не впервые.

— Конечно! — сказал граф. — Река! Как я не подумал! До Орлеана она не судоходна, из-за частых паводков берега малонаселены, города расположены редко, и вы сможете миновать их ночью, как Невер.

— Не судоходна, сударь?

— Торгового сообщения нет. Лодками пользуются рыбаки и рабочие, которые вычерпывают со дна песок, больше никто. Бонапарт пытался расширить реку от Орлеана до Нанта, чтобы по ней могли ходить баржи, но, насколько мне известно, не преуспел. За Бриаром суда ходят новым поперечным каналом, так что река заброшена.

— Но сможем ли мы по ней спуститься, сударь? — спросил Хорнблауэр.

— О да, — отвечал граф задумчиво. — Летом, в маленькой гребной лодке. Во многих местах река будет труднопроходима, но не опасна.

— Летом! — воскликнул Хорнблауэр.

— Да, конечно. Вам нужно подождать, пока лейтенант поправится, построить лодку — полагаю, моряки могут построить себе лодку? На это уйдет некоторое время. В январе река замерзает, в феврале начинается разлив и длится до марта. В это время ничто живое не удержится на ее поверхности, не говоря уже о том, что вам было бы холодно и сыро. Думаю, вам придется гостить у нас до апреля, капитан.

Это было совершенно неожиданно. Ждать четыре месяца! Хорнблауэр растерялся. Он рассчитывал двинуться к Англии через несколько дней, в крайнем случае — через три-четыре недели. За последние десять лет ему не случалось провести в одном месте четыре месяца кряду, — кстати, за эти десять лет он и в общей сложности не провел на берегу четырех месяцев. Он тщетно искал выход. Ехать по дороге — значит связаться с лошадьми, с каретой, встречаться с людьми самого разного толка. Он не сможет провезти Буша и Брауна с собой. А если спускаться по реке, то, несомненно, надо ждать. За четыре месяца Буш встанет на ноги, летом не придется ночевать в трактирах, спать можно будет на берегу, избегая общения с французами, плыть по течению до самого моря.

— Если взять с собой удочки, — добавил граф, — городские жители сочтут вас отдыхающими любителями рыбной ловли. По причинам, которые я не могу вполне уяснить, рыболова невозможно заподозрить в дурных намерениях — разве что по отношению к рыбе.

Хорнблауэр кивнул. Странно, что за секунду до того он тоже представил, как течение несет лодку с торчащими из нее удочками мимо безразличных обывателей. Более безопасного способа пересечь Францию нельзя и вообразить.

И все же апрель?.. Ребенок родится. Леди Барбара, возможно, вообще позабудет о его существовании.

— Мне кажется чудовищным обременять вас на протяжении всей зимы, — сказал он.

— Уверяю вас, капитан, и госпоже виконтессе, и мне ваше присутствие доставит величайшую радость.

Оставалось покориться.

IX

Лейтенант Буш следил, как Браун пристегивает последним ремешком его новую деревянную ногу, а Хорнблауэр из другого угла комнаты наблюдал за обоими.

— Стой тянуть, — сказал Буш. — Закрепляй.

Буш сел на край кровати и на пробу повел ногой.

— Хорошо, — объявил он. — Подставь-ка плечо. Ну, тяни, чтобы небу стало жарко.

Буш встал, цепляясь за мощное плечо Брауна; Хорнблауэр, следивший за своим лейтенантом, увидел, как на его лице проступило болезненное изумление.

— Господи! — слабо выговорил Буш. — Палубу-то качает!

У него закружилась голова — неудивительно, столько времени пролежать или просидеть! Очевидно, ему казалось, будто пол под ногами вздымается и падает, а судя по движениям, стены еще и вращались. Браун спокойно стоял, пока Буш осознавал это неожиданное явление. Наконец Буш стиснул зубы, перебарывая слабость. Лицо его ожесточилось.

— Прямо руль, — скомандовал он Брауну. — Курс на капитана.

Браун медленно пошел к Хорнблауэру, Буш цеплялся за его плечо, кожаный кружок на конце деревяшки со стуком опускался на пол при каждой попытке сделать шаг — Буш слишком высоко заносил ногу, а другое, здоровое, колено подгибалось от слабости.

— Господи! — повторил Буш. — Помалу! Помалу!

Хорнблауэр успел вскочить, подхватить Буша и опустить его в кресло. Тот тяжело отдувался. Крупное лицо, побледневшее от долгого затворничества, стало совсем белым. Хорнблауэр с тоской вспомнил прежнего Буша, могучего, уверенного в себе, с лицом, словно вырубленным из цельного куска дерева. Тот Буш ничего не страшился и был готов ко всему. Теперешний Буш испугался своей слабости. Ему и в голову не шло, что придется заново учиться ходить, и что делать это на деревяшке — вообще отдельная история.

— Отдохните, прежде чем начинать снова, — сказал Хорнблауэр.

При том, как Буш устал от своей беспомощности, как рвался он быть деятельным, в следующие несколько недель Хорнблауэру порой приходилось ободрять его в желании двигаться. Препона вставала за препоной, всякий раз неожиданная и всякий раз огорчала Буша непропорционально своему масштабу. Лишь через несколько дней он превозмог слабость и головокружение и, как только смог опираться на деревяшку, обнаружил — с ней все решительно не так. Трудно было подобрать подходящую длину, к тому же выяснилась удивительная вещь — важно расположить кожаный кружок под строго определенным углом к черенку. Браун и Хорнблауэр на верстаке в конюшне раз пять переделывали протез. Колено, на которое Буш опирался при ходьбе, распухло и воспалилось, пришлось изготовить прокладку для коленной чашечки, не раз и не два переделывать выемку на верхнем конце деревяшки, а Бушу — упражняться помаленьку, чтобы кожа на колене загрубела. А когда он падал — это случалось часто, — то всякий раз ударялся культей, которой ушибы причиняли невообразимую боль. С другой стороны, уроки ходьбы помогали скоротать долгие зимние дни.

Однажды по приказу Бонапарта всех новобранцев со всей округи вновь подняли на поиски канувших как в воду англичан. Они пришли в проливной дождь, десяток дрожащих от холода мальчишек и сержант, мокрые до нитки, и едва сделали вид, будто обыскивают дом и пристройки — Хорнблауэр, Буш и Браун в это время благополучно лежали под сеном на неприметном чердачке. Рекрутов покормили на кухне по-царски, и они, наевшись досыта впервые за долгое время, отправились искать беглецов в другом месте — осмотрены были все дома и деревни на мили вокруг.

Следующим событием в однообразной жизни замка де Грасай стало опубликованное бонапартистской печатью сообщение, что английские капитан и лейтенант, Хорнблауэр и Буш, утонули в Луаре при попытке бежать от охраны, которой поручено было отвезти их в суд. Поделом им (замечал бюллетень), смерть спасла негодяев от расстрела, несомненно ожидавшего их за наглые пиратские действия в Средиземном море.

Хорнблауэр со смешанным чувством прочел сообщение, которое граф ему показал, — не всякому выпадает честь увидеть собственный некролог. Сперва он даже порадовался: теперь, когда полиция их больше не ищет, бежать будет значительно легче. Но радость была недолгой — ее вытеснили другие чувства. Мария в Англии сочтет себя вдовой в то самое время, когда должен родиться ребенок. Как она это перенесет? Хорнблауэр знал, знал вопреки желанию, что Мария любит его всем сердцем, любит до безумия. Бог весть, как она себя поведет, узнав о его смерти. Это станет для нее крушением. И все же у нее будет пенсия, средства к существованию, дитя, которым утешатся. Быть может, неосознанно она начнет строить для себя новую жизнь. Хорнблауэр мысленным взором видел Марию в глубоком трауре, ее обреченное лицо, мокрые от слез красные щеки, обветренные руки сжимаются и разжимаются. Такой она была в тот летний день, когда маленького Горацио и маленькую Марию похоронили в общей могилке.

Хорнблауэр поспешил отделаться от тягостных воспоминаний. По крайней мере, нуждаться Мария не будет — британская пресса позаботится, чтобы правительство выполнило свой долг. Он догадывался, какие статьи появятся в ответ на сообщение Бонапарта: яростное негодование, что британского офицера обвинили в пиратстве, нескрываемые подозрения, что он хладнокровно умерщвлен, а не погиб при попытке к бегству, призывы к ответным мерам. До сего дня британская пресса редко писала о Бонапарте, не вспомнив другого британского капитана, Райта, который якобы покончил с собой в парижской тюрьме. В Англии были уверены, что Райта убили по приказу Бонапарта — то же подумают и о нем. Занятно, что самые действенные нападки на тирана основаны на действиях с его стороны пустячных либо приписанных ему. Британский пропагандистский гений давно обнаружил, что легче раздуть пустяк, чем обсуждать общие политические принципы: газеты отведут больше места обвинениям Бонапарта в гибели одного-единственного флотского офицера, чем преступной природе, скажем, вторжения в Испанию, в ходе которого перебиты сотни тысяч невинных людей.

Леди Барбара тоже прочтет о его смерти. Она опечалится — в это Хорнблауэр готов был поверить, но глубока ли будет ее печаль? Эта мысль пробудила к жизни целый поток догадок и сомнений, которые он в последнее время пытался позабыть, — вспоминает ли она о нем, пережил ее муж ранение или нет и на что он, Хорнблауэр, может надеяться при любом исходе.

— Мне жаль, что это сообщение так сильно вас огорчило, — сказал граф, и Хорнблауэр понял, что все это время за ним внимательно наблюдали. Его захватили врасплох, что с ним случалось редко, но он уже взял себя в руки и выдавил улыбку.

— Это значительно облегчит нам путешествие по Франции, — сказал он.

— Да. Я подумал о том же, как только прочитал. Поздравляю вас, капитан.

— Спасибо, — сказал Хорнблауэр.

Однако лицо у графа было встревоженное — он хотел что-то сказать и не решался.

— О чем вы думаете, сударь? — спросил Хорнблауэр.

— Всего лишь о том, что в некотором смысле ваше положение стало теперь более опасным. Вас объявило погибшим правительство, которое не сознается в ошибках — не может себе этого позволить. Боюсь, что оказал вам медвежью услугу, столь эгоистично навязав вам свое гостеприимство. Если вас поймают, вы будете мертвы; правительство позаботится, чтобы вы умерли, не привлекая к себе дальнейшего внимания.

Хорнблауэр с непоказным безразличием пожал плечами.

— Так и так бы меня расстреляли. Разница невелика.

Он переваривал сообщение, что современное правительство балуется тайными убийствами, и даже готов был счесть это напраслиной — он бы поверил, скажи ему такое о турках, даже о сицилийцах, но не о Бонапарте. Он немного ужаснулся, поняв, что тут нет ничего невозможного — человек, обладающий безграничной властью и поставивший на карту все, окруженный сатрапами, в чьем молчании уверен, не станет выставлять себя на посмешище, если может обойтись простым убийством. Мысль была отрезвляющая, но Хорнблауэр заставил себя бодро улыбнуться.

— Ответ, достойный представителя мужественного народа, — сказал граф. — Однако о вашей смерти узнают в Англии. Боюсь, мадам Оренблор будет опечалена?

— Боюсь, что так.

— Я бы изыскал способ отправить письмо — моим банкирам можно доверять. Другой вопрос, разумно ли это.

Если в Англии узнают, что он жив, узнают и во Франции — его снова начнут искать, на сей раз еще тщательнее. Мало пользы Марии узнать, что он жив, если в результате его убьют.

— Думаю, это было бы неразумно, — ответил Хорнблауэр.

Он ощущал странную двойственность: Хорнблауэр, для которого он так хладнокровно планировал будущее, чьи шансы выжить оценивал так математически точно, был марионеткой в сравнении с живым Хорнблауэром из плоти и крови, чье лицо он видел в зеркале, бреясь сегодня утром. Он знал по опыту, что эти двое сливаются лишь в самые опасные минуты — так было, когда он плыл в водовороте, спасая свою жизнь, или ходил по шканцам в разгар боя — и в эти минуты приходит страх.

— Надеюсь, капитан, — спросил граф, — новости не слишком вас огорчили?

— Ничуть, сударь, — ответил Хорнблауэр.

— Чрезвычайно рад слышать. Возможно, вы с мистером Бушем не откажете мне и госпоже виконтессе в удовольствии видеть вас сегодня вечером за карточным столом?

Вист был обычным вечерним времяпровождением. Граф любил игру, и эта общая черта тоже связывала его с Хорнблауэром. Однако, в отличие от Хорнблауэра, он основывался не на просчете вероятностей, а на чутье, на некой инстинктивной тактической системе. Удивительно, как он иногда первым же заходом попадал партнеру в короткую масть и забирал у противников верные взятки, как часто в сомнительной ситуации интуитивно угадывал выигрышный ход. Иногда эта способность покидала его, и он весь вечер сидел с горькой усмешкой, проигрывая роббер за роббером безжалостно точным Хорнблауэру и невестке. Но обыкновенно сверхъестественная способность к телепатии приносила ему победу — это бесило Хорнблауэра, если они были противниками, или донельзя радовало, когда они играли вместе, — бесило, что его мучительные расчеты шли прахом, или радовало, что они полностью оправдались.

Виконтесса играла грамотно, но без особого блеска и, как подозревал Хорнблауэр, игрой интересовалась исключительно из любви к свекру. Кому вечерний вист был истинным наказанием, так это Бушу. Он вообще не любил карточные игры, даже скромное «двадцать одно», а в тонкостях виста терялся совершенно. Хорнблауэр отучил его от самых скверных привычек — например, спрашивать «а козыри кто?» посередь каждой партии, заставил считать вышедшие карты и запомнить, с чего обычно ходят и что сбрасывают, сделав из него партнера, чье присутствие трое искусных игроков могут вытерпеть, чтобы не отказываться от вечернего развлечения. Однако для Буша эти вечера были одной нескончаемой пыткой: он сосредоточенно сопел, ошибался от волнения, мучительно извинялся — страдания еще усиливались тем, что разговор велся на французском, которым Буш так и не смог сносно овладеть. Он мысленно относил французский язык, вист и сферическую тригонометрию к разряду наук, в которых ему поздно совершенствоваться и которые, дай ему волю, полностью перепоручил бы своему обожаемому капитану.

Ибо Хорнблауэр говорил по-французски все лучше. Отсутствие слуха мешало ему освоить произношение — он знал, что всегда будет говорить как иностранец, — но словарь расширялся, грамматика улучшалась, а идиомы приходили на ум с легкостью, неоднократно вызывавшей лестные похвалы хозяина. Гордость Хорнблауэра сдерживало удивительное открытие: Браун в людской быстро приобретал ту же бойкость в разговоре. Он и общался главным образом с французами — с Феликсом и его женой, ключницей, их дочерью Луизой, горничной, и с семейством Бертрана, которое обитало за конюшней. Бертран был братом Феликса и кучером, его жена — кухаркой, две дочери помогали матери на кухне, а из младших сыновей один был лакеем под началом у Феликса, двое других работали с отцом в конюшне.

Хорнблауэр как-то осмелился намекнуть графу, что кто-нибудь из слуг может выдать их присутствие властям, но граф со спокойной уверенностью покачал головой.

— Они не выдадут меня, — сказал он с таким убеждением, что Хорнблауэр сразу поверил. Чем ближе он узнавал графа, тем яснее видел — такого человека невозможно предать. А граф добавил с невеселой усмешкой: — Вы, вероятно, забыли, капитан, что я и есть здешняя власть.

После этого Хорнблауэр вновь погрузился в спокойствие и праздность — спокойствие такого фантастического свойства, что смахивало на кошмарный сон. Он не привык так долго томиться в четырех стенах, ему не хватало безбрежных горизонтов и переменчиво-непостоянного моря. За неимением шканцев он по утрам мерил шагами конюшню, где Бертран и его сыновья болтали за работой, словно матросы за мытьем палубы. Запах конюшни и проникающие за высокие стены сухопутные ветры слабо заменяли холодную морскую свежесть. Часами он просиживал у окна в башенке с подзорной трубой, которую отыскал ему граф. Он созерцал опустелые зимние виноградники, далекий Невер — узорный шпиль собора и готические башенки герцогского дворца, — стремительную черную реку с полузатопленными ивами — в январе ее сковал лед и трижды снег засыпал черные склоны; зима привносила в скучный ландшафт желанное разнообразие. Можно было разглядывать далекие холмы и близкие склоны, вьющуюся в неизвестность пойму Луары и бегущую к ней навстречу долину Алье — человеку сухопутному вид с башенки казался бы восхитительным даже и в частые ливни, но моряку и пленнику внушал отвращение. Душа требовала морских неизъяснимых чар, таинственной, волшебной и свободной стихии. Буш и Браун, видя, каким мрачным капитан спускается после сидения у окна, недоумевали, зачем он туда ходит. Он и сам не знал зачем, но не мог одолеть эту странную тягу. Особенно подавлен он бывал, когда граф с невесткой уезжали на верховую прогулку и возвращались раскрасневшиеся, счастливые, проскакав несколько миль на свободе, куда он так рвался. Хорнблауэр сердито убеждал себя, что завидовать глупо, и все равно завидовал.

Он завидовал даже той радости, с какой Буш и Браун строили лодку. Он был неловок, и после того, как конструкцию лодки согласовали — пятнадцать футов в длину, шесть в ширину, днище плоское, — мог участвовать только в самой черной работе. Его подчиненные куда ловчее орудовали рубанком, пилой и сверлом и, соответственно, получали от работы куда большее удовольствие. Хорнблауэра раздражала детская радость Буша, что его руки, разнежившиеся от долгого безделья, обретают былую грубость. Он завидовал простой радости созидания, с какой подчиненные наблюдали растущую под их руками лодку, и еще больше — точному глазу Брауна, когда тот криволинейным стругом обрабатывал весла без шаблонов, лекал и натянутых бечевок, которые потребовались бы Хорнблауэру.

То были черные дни, дни долгого зимнего заточения. Пришел январь, а с ним день, когда должен родиться ребенок; неопределенность, тревога за Марию и за ребенка, мысль, что леди Барбара считает его мертвым и скоро забудет, доводили Хорнблауэра почти до умопомешательства. Его раздражал даже мягкий нрав хозяина, неизменная любезность казалась приторной. Он отдал бы год жизни, чтобы услышать ехидную колкость в ответ на несвязное бормотание Буша; соблазн нагрубить графу, затеять с ним ссору был почти непреодолимый, вопреки — и даже, может быть, благодаря — сознанию, что граф спас ему жизнь. Усилия, требовавшиеся, чтобы противостоять соблазну, увеличивали озлобление. Он устал от неизменной доброты графа, даже от того, как временами совпадали их мысли: странным, почти сверхъестественным было видеть в графе как бы свое отражение. Еще более дикой была мысль, что подобная духовная связь возникала у него с одним из величайших злодеев своего времени — с Эль-Супремо в Центральной Америке.

Эль-Супремо за свои преступления казнен на эшафоте в Панаме, Хорнблауэра частенько тревожила мысль, что граф ради друга рискует гильотиной. Только умоисступленный мог предполагать что-либо общее в судьбе Эль-Супремо и графа, но Хорнблауэр был близок к умоисступлению. Он слишком много думал и слишком мало действовал, его неутомимый мозг буйствовал, не находя себе применения. Безумие — предаваться мистическим спекуляциям о духовном родстве между собой, графом и Эль-Супремо, и Хорнблауэр это знал. Он убеждал себя, что требуются лишь спокойствие и выдержка, дабы пережить последние недели, но спокойствие было на исходе, и он устал держать себя в руках.

Плоть спасла, когда изнемог дух. Как-то вечером, спускаясь с башни после долгого, исступленного сидения с подзорной трубой, Хорнблауэр встретил виконтессу на верхней галерее, у дверей ее будуара. Она с улыбкой обернулась. Голова у него закружилась. Что-то — тоска, беспокойство — толкнуло его к ней, он протянул руки, рискуя быть осаженным, рискуя всем в попытке обрести участие, хоть немного разрядить невыносимое напряжение. Все так же улыбаясь, она взяла его за руки, и тут он утратил над собой власть. Они были в комнате, дверь закрылась. Он сжимал нежное, здоровое, цветущее тело. Тут не было места сомнениям, неопределенности, мистической игре ума, им двигали слепой инстинкт, истомленная многомесячным воздержанием плоть. Ее губы были упруги и податливы, грудь, которую он прижимал к себе, дышала сладостью. Он ощущал слабый, пьянящий аромат женственности.

За будуаром была спальня; они были там, и Мари не противилась. Как другой упивается вином, притупляет рассудок скотским опьянением, так Хорнблауэр упивался чувственной страстью. Он забыл все, он ни о чем не думал в этом освобождении от себя самого.

И она понимала его побуждения, что странно, и не обижалась, что еще страннее. Когда схлынуло бурное желание и он увидел ее лицо ясно, оно было нежным, отрешенным и почти материнским. Она знала, что он несчастен и что его влечет ее цветущее тело. И она отдала ему свое тело, потому что он не мог без этого жить, как напоила бы умирающего от жажды. Теперь она прижимала его голову к своей груди, гладила его волосы, укачивала, как ребенка, шептала нежные, ласковые слова. Слеза скатилась по ее щеке на его затылок. Она полюбила этого англичанина, но знала, что не любовь толкнула его в ее объятия. Она знала, что в Англии у него жена и ребенок, и догадывалась о существовании другой женщины, которую он любит. Не из-за них выступили на ее глазах слезы, а из-за того, что ей нет места в его настоящей жизни, что эта остановка на берегу Луары призрачна для него, как сон, как временная помеха на пути к морю, к безумной жизни, которая для него единственно нормальна, где каждый день приносит тяготы и опасности. Он целует ее, но это ничто в сравнении с делом его жизни — войной, войной, убившей ее юного мужа, бессмысленной, разрушительной, гнусной бойней, которая наполнила Европу вдовами, спалила деревни, вытоптала поля. Он целовал ее, как другой за важной деловой беседой треплет по голове собаку.

Хорнблауэр поднял лицо и прочел горе в глазах Мари. Слезы ее тронули его неимоверно. Он погладил ее щеку.

— Милая, — сказал он по-английски и тут же стал подбирать французские слова, чтобы выразить свои чувства. Нежность переполняла его. Во внезапном прозрении он понял, что она его любит, понял, что толкнуло ее в его объятия. Он целовал ее в губы, отбрасывал прекрасные рыжие волосы с молящих глаз. Нежность вновь пробудила страсть, и под его ласками рухнула ее последняя оборона.

— Я люблю тебя! — выдохнула Мари, обвивая его руками. Она не хотела сознаваться в этом ни ему, ни себе. Она знала, что он не любит ее, не любит даже сейчас, когда слепое вожделение в его глазах сменилось нежностью. Он разобьет ей сердце, если она позволит себе его полюбить. Еще секунду она сознавала все это ясно, отчетливо, прежде чем поддаться самообольщению, которое со временем, она знала, не захочет признать самообольщением. Однако искушение поверить, что он ее любит, было необоримо. И она поверила.

Х

Любовная связь подействовала, на Хорнблауэра по крайней мере, как живительная гроза после душного затишья. Мистические домыслы улетучились, уступив место более определенным заботам, ласки Мари умиротворяли, а размякнуть не давали укоры совести, напоминавшей, что он соблазнил невестку своего благодетеля под его же кровом. Опасения, что граф телепатически проникнет в их с Мари тайну, страх, что кто-нибудь перехватит взгляд или правильно истолкует жест, — все это держало мозг в здоровом напряжении.

Разворачиваясь, роман приносил с собой странную, неожиданную радость. Мари как любовница обладала всем, о чем он мог мечтать. Аристократическая фамилия льстила его стремлению к знати, а крестьянское происхождение избавляло от благоговейного страха. Она умела быть нежной и страстной, заботливой и покорной, разумной и романтичной; она любила его всем сердцем, но твердо знала, что он ее покинет, и готова была всячески этому помогать. С каждым днем он привязывался к ней все сильнее.

Отъезд близился — по совпадению он из отдаленного превратился в ожидаемый всего лишь через день-два после того, как Хорнблауэр столкнулся с Мари на верхней галерее. Лодка была закончена. Она лежала, покрашенная и снаряженная, на чердаке, Браун налил в нее воды из колодца и с гордостью объявил, что она не течет. Планы побега обретали четкость. Толстая кухарка Жанна пекла сухари — тут Хорнблауэр вновь оказался на высоте, поскольку выяснилось: он единственный в доме знает, как печь флотские галеты, и Жанна трудилась под его руководством.

Хорнблауэр с графом сошлись, что неразумно без крайней нужды покупать пищу в дороге; Жанна испекла пятьдесят фунтов сухарей (для них в лодке имелся специальный ящик), то есть по фунту хлеба на человека на семнадцать дней, в кладовой лежали мешок картошки и мешок сухого гороха, длинные тонкие арльские колбаски (сухие, как палки, и, по мнению Хорнблауэра, настолько же съедобные, зато долго не портящиеся), сушеная треска, которую Хорнблауэр впервые попробовал в феррольском плену, копченый окорок — таким образом, указывал Хорнблауэр скептически настроенному графу, путешествуя по Луаре, они будут питаться гораздо лучше, чем на кораблях его величества короля Георга. Хорнблауэр, привыкший снаряжаться в море, не уставал дивиться, как просто решается на реке проблема с водой: за бортом у них будет неограниченный запас пресной воды для питья и умывания, воды гораздо лучшей — опять-таки заметил он графу, — чем вонючая, кишащая зеленой живностью бурда, которую выдают по четыре пинты на брата в день и которой довольствуются моряки.

Он не предвидел трудностей на пути к морю. Опасности начнутся там, где сменяются прилив и отлив. Он знал, что все побережье напичкано гарнизонами и таможнями, — лейтенантом под началом Пелью он как-то высаживал лазутчика на солончаках Бурнефа. Красть рыбачью лодку и выходить в море придется под самым носом неприятеля. А прибрежные воды охраняются особо бдительно — для подкрепления континентальной блокады, из страха перед английскими набегами, для защиты от лазутчиков. Но Хорнблауэр предпочитал довериться удаче — трудно было бы предусмотреть все неожиданные повороты; кроме того, от прибрежных опасностей его отделяли несколько недель, и удовлетворенный мозг ленился загадывать так далеко вперед. А чем сильнее Хорнблауэр привязывался к Мари, тем труднее было думать о том, что их разлучит, — настолько он прилепился к ней сердцем.

Самую полезную мысль высказал не кто иной, как граф.

— Если позволите, — сказал он как-то вечером, — у меня есть соображения, как облегчить ваше пребывание в Нанте.

— Я выслушаю их с величайшим удовольствием, — ответил Хорнблауэр — старомодное вежество графа было заразительно.

— Прошу не думать, что я хоть в малой мере посягаю на вмешательство в планы, которые вы вынашиваете, — продолжил граф, — но мне представляется, что вы были бы в гораздо большей безопасности, если бы разыграли роль высокопоставленных таможенных чиновников.

— Думаю, да, сударь, — сказал Хорнблауэр терпеливо, — но не представляю, как бы это было возможно.

— Вы могли бы в случае надобности представиться голландцем, — сказал граф. — Теперь, когда Голландия аннексирована Францией и король Луи Бонапарт бежал, предполагается, что ее чиновники перейдут на императорскую службу. Я думаю, покажется самым что ни на есть правдоподобным, если, скажем, полковник голландской таможни посетит Нант для лучшего ознакомления со своими обязанностями, тем более что именно из-за ужесточения таможенных правил Бонапарт и поссорился со своим братом. Ваш великолепный французский будет звучать вполне естественно для голландского офицера, хотя, прошу извинить мою откровенность, вы говорите не как природный француз.

— Но… но… — пробормотал Хорнблауэр. Ему казалось, что графу изменил обычный здравый смысл. — Это будет трудно…

— Трудно? — улыбнулся граф. — Это, возможно, будет опасно, но, если вы извините, что я так прямо вам противоречу, ни в коем случае не трудно. В демократической Англии вы, вероятно, не имели случая наблюдать, какое уважение мундир и уверенная манера вызывают в стране, только что перешедшей от абсолютной монархии к всевластию чиновников. Таможенный полковник на берегу может идти, куда ему вздумается, приказывать, что его душа пожелает. Ему не надо давать отчета в своих поступках — все сделает за него мундир.

— Но у меня нет мундира, сударь, — начал Хорнблауэр и, еще не договорив фразы, понял, что ответит граф.

— У нас в доме шесть швей, — улыбнулся тот, — от Мари до маленькой кухаркиной Кристины. Странно, если они все вместе не сумеют изготовить мундиры для вас и ваших спутников. Должен добавить, что прискорбное ранение мистера Буша в случае, если вы примете этот план, даст большое преимущество. Очень похоже на Бонапарта пристроить на таможенную службу раненного в боях офицера. Присутствие мистера Буша сделает ваше появление — как бы это сказать? — более убедительным.

Граф легонько поклонился Бушу, извиняясь, что упомянул о его увечье, Буш со своего стула неуклюже поклонился в ответ. Из сказанного он понял не больше трети.

Хорнблауэр сразу сообразил, какие возможности открывает перед ними эта идея. Несколько следующих дней женская половина дома кроила, шила и примеряла, до того самого вечера, когда все трое выстроились перед графом в новых синих мундирах с бело-красным галуном и в залихватских кепи (чтобы изготовить их, Мари пришлось пустить в ход всю свою изобретательность, поскольку кепи лишь недавно вошли в обиход французских служащих). На воротнике у Хорнблауэра сверкали восьмиконечные полковничьи звезды, кепи украшала розетка из золотого шнура; все трое медленно поворачивались перед графом, пока тот не кивнул одобрительно.

— Превосходно, — сказал он, потом замялся. — Для полного правдоподобия не хватает одного. Извините меня ненадолго.

Он вышел из кабинета. Остальные в изумлении переглянулись, но граф вернулся почти сразу с маленьким кожаным футляром, который немедля и открыл. На шелковой подушке лежал сверкающий, инкрустированный эмалью крест, увенчанный золотой короной и с золотым медальоном в центре.

— Позвольте приколоть его вам, — сказал граф. — Нельзя стать полковником, не имея ордена Почетного легиона.

— Отец! — вскричала Мари — она очень редко обращалась к нему так. — Но это орден Луи-Мари!

— Знаю, дорогая, знаю. Но речь идет об успехе капитана Хорнблауэра или… или неуспехе.

Однако руки его немного дрожали, когда он прикалывал алую ленту Хорнблауэру на сюртук.

— Сударь… сударь… вы слишком добры, — запротестовал Хорнблауэр.

Длинное подвижное лицо графа было печально, однако губы на мгновение сложились в обычную невеселую усмешку.

— Бонапарт прислал мне этот орден, — сказал он, — после… после смерти моего сына в Испании. Это посмертная награда. Конечно, для меня она ничто — погремушки тирана безразличны кавалеру Святого Духа. Но из-за воспоминаний, связанных с этим орденом, я был бы вам благодарен, если бы вы сохранили его в целости и вернули после окончания войны.

— Я не могу принять его, сударь, — сказал Хорнблауэр, отстегивая орден, но граф остановил его.

— Прошу вас, капитан, носите его ради меня. Мне это доставит радость.

Хорнблауэр нехотя согласился. Много раз после этого совесть укоряла его, что он соблазнил невестку своего спасителя, а разговор, который произошел у них вечером того же дня с глазу на глаз, еще усилил чувство вины.

Они сидели в гостиной.

— Теперь, когда ваше пребывание у нас близится к концу, — сказал граф, — я понимаю, как сильно мне будет вас недоставать. Ваше общество приносило мне величайшую радость.

— Не думаю, чтобы она сравнилась с признательностью, которую я к вам испытываю, — ответил Хорнблауэр.

Граф отмахнулся от благодарностей, которые Хорнблауэр так неловко попытался выразить.

— Некоторое время назад мы упомянули окончание войны. Возможно, когда-нибудь она кончится, и, хотя я стар, не исключено, что я до этого доживу. Вспомните ли вы тогда меня и этот домик на берегу Луары?

— Конечно, сударь, — проговорил Хорнблауэр с чувством. — Я не смогу забыть.

Он оглядел знакомую гостиную, серебряные канделябры, старинную обстановку в стиле Людовика Шестнадцатого, худощавую фигуру графа в синем фраке.

— Я никогда не забуду вас, сударь, — повторил Хорнблауэр.

— Три моих сына погибли молодыми, — сказал граф. — Они были еще мальчики, и, возможно, вырасти они, я не мог бы ими гордиться. Однако, уходя служить Бонапарту, они уже смотрели на меня как на отжившего свой век реакционера, чье мнение можно выслушать и тут же забыть. Возможно, переживи они войну, мы сумели бы поладить. Но их нет, и я последний Ладон. Я одинок, капитан, одинок при нынешнем режиме, но боюсь, когда Бонапарт падет и к власти придут реакционеры, я буду все так же одинок. Впрочем, этой зимой мне не было одиноко, капитан.

Хорнблауэр всей душой тянулся к худощавому пожилому человеку с морщинистым лицом, который сидел напротив него в удобном кресле.

— Но довольно обо мне, — продолжил граф, — я собирался сообщить вам последние новости, и все очень важные. Вчерашний салют, как мы и полагали, был дан в честь рождения у Бонапарта наследника. Теперь есть король Римский, как называет его Бонапарт, опора имперского трона. Будет ли он и впрямь опорой, сомневаюсь — многие бонапартисты, полагаю, не желали бы сохранения власти в руках исключительно этой династии. А падение Голландии несомненно — произошли настоящие бои между войсками Луи Бонапарта и Наполеона Бонапарта из-за спора об ужесточении таможенных правил. Франция распространилась до Балтики: Гамбург и Любек — французские города, подобно Амстердаму, Триесту и Ливорно.

Хорнблауэр вспомнил карикатуры в английских газетах: Бонапарт в виде лягушки, которая раздувается, надеясь превратиться в вола.

— Я считаю это признаком слабости, — сказал граф. — Может быть, вы со мной не согласны? Согласны? Рад, что мои подозрения находят поддержку. Мало того: будет война с Россией. Войска уже перебрасывают на восток, и декрет о новом призыве в армию опубликован одновременно с провозглашением короля Римского. Скоро в стране будет разбойничать еще больше уклоняющихся от воинской повинности молодых людей. Возможно, схлестнувшись с Россией, Бонапарт обнаружит, что начал рубить дерево не по себе.

— Возможно, так, — сказал Хорнблауэр. Сам он был невысокого мнения о русских как о солдатах.

— А вот еще более важные новости, — продолжил граф. — Наконец опубликовано сообщение о португальской армии. Оно передано из Альмейды.

Хорнблауэру потребовалась секунда или две, чтобы осознать, что это подразумевает. Постепенно истина забрезжила перед ним вместе со всеми бесконечными следствиями.

— Это значит, — сказал граф, — что ваш Веллингтон разбил маршала Массена. Попытка завоевать Португалию провалилась, и вся испанская кампания вновь в состоянии неопределенности. На краю империи Бонапарта открылась незаживающая рана, которая тянет из нее силы, — а чего это будет стоить бедной Франции, я не берусь даже вообразить. Но, конечно, капитан, вы можете более уверенно судить о военной ситуации, и я беру на себя излишнюю смелость, отпуская замечания по этому поводу. Однако, в отличие от меня, вы не имеете возможности оценить моральное воздействие этих известий. Веллингтон разбил Жюно, Виктора и Сульта. Теперь он разбил Массена, величайшего из всех. Лишь одного человека европейское общественное мнение может противопоставить ему как равного, и это Бонапарта. Для тирана плохо иметь соперника во славе. Сколько лет мы прочили Бонапарту? Двадцать? Думаю, так. Теперь, в тысяча восемьсот одиннадцатом, мы считаем по-иному. Мы думаем, десять. В тысяча восемьсот двенадцатом мы скажем пять. Сам я не верю, что империя, как она есть, просуществует дольше тысяча восемьсот четырнадцатого года — скорость падения империй возрастает в геометрической прогрессии, — и эту империю обрушит ваш Веллингтон.

— Искренне надеюсь, что вы правы, сударь, — сказал Хорнблауэр.

Граф не знал, какое беспокойство причиняет собеседнику, упоминая о Веллингтоне, не догадывался, что Хорнблауэр каждодневно мучается сомнениями, овдовела ли сестра Веллингтона, вспоминает ли хоть иногда леди Барбара Лейтон, урожденная Уэлсли, о флотском капитане, которого считают погибшим. Успехи брата могут заслонить от нее все остальное, и Хорнблауэр опасался, что к его возвращению она будет слишком высокой особой, чтобы обращать на него внимание. Мысль эта раздражала.

Он пошел спать странно отрезвленный, прокручивая в голове множество самых разных мыслей — от возможного крушения французской империи до того, как организовать побег по Луаре. Лежа без сна, сильно за полночь, он услышал, как тихо отворяется дверь спальни; Хорнблауэр напрягся от неприятного напоминания о постыдной интрижке, которую завел под гостеприимным кровом. Тихо-тихо раздвинулся полог над кроватью, и сквозь полуприкрытые глаза он увидел в темноте склонившуюся над ним призрачную фигуру. Нежная рука нашла его щеку и погладила, он не мог дольше притворяться спящим и сделал вид, что пробудился внезапно.

— Орацио, это Мари, — произнес ласковый голос.

— Да, — отвечал Хорнблауэр.

Он не знал, что говорить и что делать, — он даже не знал, чего хочет. Главное, что он сознавал: Мари нельзя было приходить к нему, рискуя, что их разоблачат, рискуя всем. Чтобы выиграть время, он закрыл глаза, будто не до конца проснулся, — рука с его щеки убралась. Он выждал еще секунду или две и с изумлением услышал легкое щелканье задвижки. Он резко сел. Мари ушла так же тихо, как появилась. Хорнблауэр сидел в растерянности, но поделать ничего не мог. Он не собирался рисковать, идя к Мари за объяснениями; он откинулся на подушку, чтобы все обдумать, и сон, непредсказуемый, как обычно, сморил его на середине размышлений. Он спал крепко и проснулся, только когда Браун принес утренний кофе.

Пол-утра он набирался духа для разговора, который обещал быть весьма щекотливым, и только оторвавшись от последнего осмотра лодки с Брауном и Бушем поднялся к будуару Мари и постучал. Она сказала: «Войдите». Хорнблауэр вошел и остановился посреди комнаты, которая о стольком напоминала, — золотые стулья с овальными спинками и розово-белой обивкой, окна, выходящие на залитую солнцем Луару, Мари с шитьем у окна. Она молчала.

— Я хотел пожелать вам доброго утра, — сказал он наконец.

— Доброе утро, — ответила Мари. Она склонилась над шитьем — свет из окна озарял ее прекрасные волосы — и говорила, не поднимая глаз: — «Доброе утро» — сегодня; «прощай» — завтра.

— Да, — сказал Хорнблауэр, не зная, что ответить.

— Если бы ты меня любил, — проговорила Мари, — мне было бы больно тебя отпускать — надолго, а может быть, навсегда. Но ты меня не любишь, и я рада, что ты возвращаешься к жене и ребенку, к своим кораблям и сражениям. Это то, чего ты хочешь, и я рада, что это у тебя будет.

— Спасибо, — сказал Хорнблауэр.

Она не подняла головы.

— В таких, как ты, женщины легко влюбляются. Не думаю, что я последняя. Не думаю, что ты когда-нибудь кого-нибудь полюбишь или хотя бы поймешь, что это такое.

Хорнблауэр и по-английски не нашел бы, что ответить на эти два ошеломляющих заявления, на французском вовсе был совершенно беспомощен. Он пробормотал нечто невнятное.

— Прощайте, — сказала Мари.

— Прощайте, мадам, — отвечал Хорнблауэр покорно.

Щеки его горели, и не столько от унижения. Он понимал, что вел себя жалко и что ему указали на дверь. Но его озадачило в словах Мари другое. Ему никогда не приходило в голову, что женщины легко в него влюбляются. Мария — какое странное сходство имен, Мария и Мари, — Мария любит его, он это знал и находил несколько утомительным. Барбара предложила ему себя, но он не осмеливался верить, что она его любит — разве она не вышла за другого? А Мари его любит. Хорнблауэр виновато вспомнил, как несколько дней назад Мари в его объятиях жарко прошептала: «Скажи, что ты меня любишь», и он с не требующей усилий добротой отозвался: «Я люблю тебя, милая». — «Тогда я счастлива» — отвечала Мари. Хорошо, что Мари знает: он солгал — и не удерживает его. Другая женщина одним словом отправила бы его и Буша в тюрьму — такие есть.

А что до того, будто он никого не любил, — конечно, Мари ошиблась. Она не знает о мучительном влечении к леди Барбаре, как сильно он ее желал и как сильно желает до сих пор. При этой мысли он засомневался, виновато гадая, столь ли сильно это желание, чтобы пережить свое исполнение? Мысль была настолько неприятна, что он почти в панике поспешил от нее отделаться. Если Мари мстительно хотела вывести его из равновесия, она своего добилась; с другой стороны, если она хотела его вернуть, то была очень близка к успеху. Измученный сожалениями и внезапной тревогой, Хорнблауэр вернулся бы к ней, шевельни она пальцем, но Мари этого не сделала.

За обедом она была юна и беспечна: глаза ее сияли, лицо светилось. Даже когда граф предложил выпить «за счастливое возвращение на родину», она с жаром подняла бокал. Хорнблауэр был мрачен под напускной веселостью. Только сейчас, перед самой дорогой, он понял, что во взвешенном состоянии последних месяцев были свои светлые стороны. Завтра он оставит эту определенность, устойчивость, бездумную пустоту. Его ждет физическая опасность, о которой он думал почти спокойно, лишь с легким напряжением в горле — сильнее тревожило грядущее разрешение сомнений и неопределенностей.

Он вдруг понял: ему вовсе не хочется, чтобы сомнения разрешились. Сейчас можно по крайней мере тешить себя надеждой. А если надежды его не оправдаются? Если Лейтон объявит, что капитан Хорнблауэр действовал в Росасе вопреки его приказам, если трибунал сочтет, что «Сатерленд» сражался не до последнего, — кто знает, чем может обернуться трибунал? — если… если… если… И приторно-нежная Мария, и неутолимое влечение к леди Барбаре — все это так непохоже на здешнюю размеренную жизнь, неизменную предупредительность графа, здоровую чувственность Мари. Он улыбался, поднимая бокал, но улыбался вымученно.

XI

Большая зеленая Луара обмелела. Хорнблауэр видел ее разливы, видел полузатопленные ивы по берегам, теперь она вернулась в русло, обнажив золотисто-бурые галечные отмели. Муть осела, быстрая зеленая вода очистилась, стала прозрачной, а вдали под лазурным небом прелестно голубела в изумрудно-зеленой долине, обрамленная золотыми отмелями.

С первыми проблесками зари два невозмутимых вола подтащили к воде салазки, Браун и Хорнблауэр шли рядом, следя, чтобы не пострадала качающаяся на деревянных полозьях бесценная лодка. За ними выстукивал деревяшкой запыхавшийся Буш. Лодка легко соскользнула на воду, под руководством Буша конюхи загрузили ее припасами, которые принесли на себе. Легкая утренняя мгла еще лежала в долине и плыла над поверхностью воды, ожидая, пока ее растопит утреннее солнце. Наилучшее время для отплытия: дымка скроет их от любопытствующих, которых, несомненно, удивило бы это зрелище. Все прощальные слова были сказаны еще в доме. Граф, как всегда, держался невозмутимо, словно подняться с постели в пять утра — самое обычное для него дело. Мари спокойно улыбалась. На заднем дворе и на кухне лились слезы — все женщины оплакивали отъезд Брауна: рыдали без стеснения и в то же время смеялись сквозь слезы, когда он отпускал шуточки на бойком французском и шлепал их по широким задам. Хорнблауэр гадал, скольких Браун соблазнил за зиму и сколько англо-французских ребятишек родится этой осенью в результате.

— Помните, что вы обещали вернуться после войны, — сказал граф. — Мы с Мари будем одинаково рады вас видеть.

Улыбка его не несла никакого скрытого намека — но догадывается ли он? знает ли? Хорнблауэр, вспомнив, тяжело сглотнул.

— Отваливай, — приказал он резко. — Браун, бери весла.

Лодка проскребла по гальке и поплыла, подхваченная течением, прочь от кучки конюхов и двух неподвижных волов, уже слабо различимых в тумане. Уключины заскрипели, лодка закачалась под взмахами весел, Хорнблауэр слышал звуки, ощущал присутствие Буша у себя за спиной, однако несколько секунд молчал. Туман, застилавший ему глаза, был куда гуще реального.

Туман в сознании и туман вокруг рассеялись одновременно. Солнце всходило, грея спину. Плодовые деревья на крутом противоположном берегу, куда Хорнблауэр так часто глядел из окна, были дивно хороши в густом весеннем цвету. Оглянувшись, он увидел озаренный солнцем замок. Башенки по углам, он знал, пристроил лет пятьдесят назад граф де Грасай со свойственным эпохе рококо вкусом к старине, но с такого расстояния они казались и впрямь древними. В жемчужном утреннем свете замок вставал сказочным замком грез — месяцы, проведенные там, тоже казались грезой, сном, от которого он с сожалением пробуждался.

— Мистер Буш, — сказал Хорнблауэр резко. — Потрудитесь достать удочку и сделайте вид, будто ловите рыбу. Греби помедленнее, Браун.

Их несла величественная река, голубая вдалеке и зеленая вблизи, чистая и прозрачная, так что они видели дно, над которым скользили. Через несколько минут добрались до впадения большого, почти с саму Луару, Алье — дальше объединенная река раскинулась широко, саженей на сто пятьдесят от берега до берега. Они шли на расстоянии дальнего ружейного выстрела от прибрежных отмелей, однако положение их было даже безопаснее, чем предполагают эти слова, ибо вдоль обоих берегов тянулась широкая полоса песка, заросшая ивами и затопляемая в разлив, а потому незастроенная — сюда забредали разве что рыболовы да прачки.

Туман рассеялся, солнце пекло, обещая прекрасный весенний день, какими они бывают в Центральной Франции. Хорнблауэр устроился поудобнее. На его новом судне наблюдался явный перекос в сторону командного состава. Соотношение один матрос, один лейтенант и один капитан — нечто доселе невиданное. Придется проявить немалый такт, чтобы все остались довольны: с одной стороны, не взваливать всю работу на Брауна, с другой — не подрывать дисциплину излишне демократическим разделением обязанностей. В лодке длиной пятнадцать футов сложно сохранять приличествующую капитану важность.

— Браун, — сказал он, — пока я очень тобой доволен. Держись молодцом и дальше, а я уж позабочусь, чтобы в Англии тебя как следует наградили. Захочешь, будешь подштурманом.

— Спасибо, сэр. Спасибо большое. Но мне и так хорошо, прошу прощения, сэр.

Может быть, он хотел сказать, что ему хорошо и старшиной, но голос выразил больше. Хорнблауэр глядел на Брауна — тот сидел, подставив лицо солнцу, и медленно греб. Улыбка его выражала блаженство — этот человек бесконечно счастлив. Он хорошо ел, мягко спал на протяжении нескольких месяцев, женщин было вдоволь, работа необременительна, тягот и лишений никаких. Ему еще долго предстоит питаться лучше, чем случалось прежде, и лениво грести, не ожидая, что его в ревущей ночи погонят брать рифы на марселях. Двадцать лет на флоте его величества короля Георга кого угодно научили бы жить сегодняшним днем. Завтра может принести порку, опасности, болезни или смерть, тяготы наверняка и голод возможно, при полном бессилии им противостоять, ибо любая попытка защитить себя сделала бы кару еще более неотвратимой. Двадцать лет во власти непредсказуемого не только в главном, но и в мелочах должны были сделать фаталиста из человека, их пережившего. На мгновение Хорнблауэра кольнула легкая зависть к Брауну, не ведающему томительного бессилия или постыдных колебаний.

Впереди то и дело вставали островки, окаймленные полосками золотистой гальки, — тогда Хорнблауэру предстояло выбрать более судоходную протоку, что оказалось совсем не так просто. Мели таинственным образом возникали в самой середине того, что недавно представлялось фарватером, чистая зеленая вода бежала по гальке все стремительнее и быстро мелела; лодка начинала скрести днищем гальку. Иногда мель резко обрывалась, так что секунду назад под ними было шесть дюймов стремительной воды, в следующую — шесть футов прозрачной зеленой, однако не раз и не два лодка застревала. Тогда Хорнблауэр и Браун, закатав по колено штаны, вылезали и тащили ее по чуть прикрытой водой гальке футов иногда до ста, прежде чем вода доходила им хотя бы до икр. Хорнблауэр благодарил звезды, что остановил свой выбор на плоскодонке, — киль доставил бы немало неприятных минут.

Они уперлись в запруду, наподобие той, что едва не погубила их в ночь бегства. Она была наполовину естественная, наполовину искусственная, груда наваленных поперек реки валунов, в промежутки между которыми с яростным ревом устремлялась вода.

— Греби к берегу, Браун, — скомандовал Хорнблауэр ждавшему приказов старшине.

Они вытащили лодку на галечную отмель, Хорнблауэр пошел поглядеть вниз. За плотиной он увидел ярдов сто бушующей воды — придется обносить берегом. Хорнблауэру с Брауном потребовались три ходки, чтобы перетащить припасы к месту, от которого Хорнблауэр намеревался тронуться дальше, — Буш на деревянной ноге и без груза еле-еле преодолел неровный путь. Теперь надо было нести лодку. Хорнблауэр несколько минут мрачно собирался с духом, потом наклонился и ухватил лодку под днище.

— Берись с другой стороны, Браун. Подымай!

Вдвоем они с трудом оторвали лодку от земли, шатаясь, пронесли ярд, потом руки у Хорнблауэра разжались. Избегая глядеть на Брауна, он в досаде наклонился снова.

— Подымай!

Так нести тяжелую лодку было невозможно. Не успел Хорнблауэр поднять, как снова выронил.

— Не пойдет, сэр, — мягко заметил Браун. — Придется нам нести ее на спине, сэр. Иначе никак.

Хорнблауэр слышал почтительный шепот как бы издалека.

— Если бы вы понесли бак, сэр, я бы управился с кормой, если позволите, сэр. Берите здесь, сэр, переворачиваем. Держите, сэр, пока я подлезу под корму. Так, сэр. Готово. Подымаем!

Они взвалили лодку на спины, согнувшись в три погибели под ее весом. Хорнблауэр, державший более легкий нос, вспомнил, что Браун несет более тяжелую корму, и про себя поклялся не просить передышки первым. Через пять секунд он пожалел о своем зароке. Дышать было трудно, грудь разрывалась. С каждым шагом все труднее становилось выбирать путь, он оступался на камнях. За месяцы в замке де Грасай он изнежился, потерял форму, так что последние ярды думал лишь о невыносимой тяжести на плечах и загривке, о том, как больно дышать. Сзади донесся грубовато-добродушный голос Буша.

— Все, сэр. Дайте я подержу пока, сэр.

Благодарный Бушу даже за эту небольшую помощь, Хорнблауэр с трудом выбрался из-под лодки и опустил ее на землю. Браун стоял возле кормы, часто дыша и утирая рукой взмокшее лицо. Он открыл было рот, намереваясь, наверно, высказаться по поводу веса лодки, и прикусил язык, вспомнив, что он опять человек подневольный, которому дисциплина не позволяет заговаривать первому. Однако та же дисциплина требовала, чтобы Хорнблауэр не обнаруживал слабости перед подчиненными, — скверно уже то, что пришлось принять от Брауна совет, как нести лодку.

— Берись, Браун, спустим ее на воду, — сказал он, стараясь не задыхаться.

Они столкнули лодку, загрузили припасы. У Хорнблауэра от натуги плыло перед глазами — он мечтал удобно устроиться на кормовой банке и тут же отбросил эту мысль.

— Я возьму весла, Браун, — сказал он.

Браун открыл и снова закрыл рот — он не мог перечить приказу. Лодка заплясала на воде, Хорнблауэр греб в приятном заблуждении, что доказал: капитан королевского флота не уступит в физической силе любому старшине, каким бы тот ни был Геркулесом.

Раз или два лодка садилась на мель посреди фарватера, и ее не удавалось стащить, пока все не вылезали наружу. Когда Хорнблауэр и Браун, по щиколотку в воде, больше не могли тащить ее, Буш вылезал и, увязая в песке деревяшкой, ковылял к краю мели. Один раз он стоял, держа мешок с хлебом и скатанные одеяла, пока они тащили лодку. Потом им пришлось отстегнуть протез, усадить Буша в лодку и вытаскивать деревяшку из песка, так глубоко ее засосало. Один раз опять пришлось обносить лодку по берегу, но, к счастью, не так далеко. В целом путешествие было настолько занятным, что ничуть не наскучило.

Казалось, они плывут через неоткрытый материк. За весь день им не встретилось почти ни души. Один раз миновали причаленную к берегу лодочку, вероятно используемую для перевоза, другой раз паромную переправу — большую плоскодонку, которая за счет течения должна была ходить от берега к берегу на длинных канатах. Раз проплыли мимо лодочки, с которой двое загорелых рабочих черпали песок — ручными драгами на длинных палках скребли дно и вываливали песок в лодку. Англичанам пришлось пережить несколько тревожных секунд: Буш и Браун застыли с декоративными удочками в руках, Хорнблауэр уговаривал себя грести не торопясь, только чтобы удерживаться в фарватере. Он подумал было приказать Брауну и Бушу, чтобы готовы были утихомирить рабочих, если те что-нибудь заподозрят, однако сдержался. Они будут действовать быстро и без его слов, а проявив излишнее беспокойство, он лишь уронит свое достоинство.

Но беспокоился он зря. Рабочие глядели без любопытства, а поздоровались даже приветливо.

— Bonjour, — сказали Хорнблауэр и Браун.

Бушу хватило ума не произнести приветствие, которое тут же выдало бы его с головой. Он сделал вид, будто увлечен поплавком. Видимо, лодки с рыболовами были на Луаре не в диковинку; мало того, мистическая невинность рыбной ловли как занятия, подмеченная Хорнблауэром и графом уже давно, защищала от любых подозрений. Никто бы и не помыслил, что маленькая лодочка в центре Франции вмещает беглых военнопленных.

Чаще всего они видели женщин — те стирали, иногда по одиночке, иногда компаниями, и тогда их болтовня отчетливо разносилась над рекой. Англичане издали слышали «хлоп-хлоп-хлоп» вальков по растянутой на досках мокрой одежде, видели, как женщины, стоя на коленях, полощут белье в реке; большей частью женщины поднимали глаза и провожали их взглядом, но не долго и не всегда. Во время войны и смуты столько найдется причин, почему женщины могут не знать людей в лодке, что их это и не тревожило.

Они не встретили перекатов, вроде тех, на которых чуть не погибли в первую ночь. По-видимому, их и не было после впадения Алье и окончания паводка. На месте зимних порогов остались усыпанные камнями песчаные валы, но их было куда проще преодолевать, или, вернее, огибать. Вообще, трудностей не было никаких. Погода баловала. День стоял ясный, теплый, солнце освещало меняющуюся сине-зеленую с золотом панораму. Браун млел на солнце без всякого стеснения, и даже закаленный боями Буш расслабился, убаюканный ленивым спокойствием: согласно суровой философии Буша, человечество — по крайней мере, флотское человечество — рождается в мир для скорбей, опасностей и лишений, подарки же судьбы следует принимать с опаской и не радоваться чрез меру, дабы не пришлось потом расплачиваться с процентами. Слишком хороша для реальности была эта прогулка по реке, утро, плавно переходящее в полдень, долгое сонное время после полудня с холодным пирогом (прощальным даром толстухи Жанны) и бутылкой вина на обед.

Городки или, вернее, деревни, мимо которых они проходили, лепились на незатопляемых в паводок речных террасах. Хорнблауэр, выучивший назубок табличку городов и расстояний, составленную для него графом, знал, что первый мост впереди будет в Бриаре и доберутся они туда не раньше вечера. Он намеревался дождаться темноты и миновать город ночью, но время шло, и решение не ждать постепенно крепло. Он сам не понимал, что им движет. Прежде такого с ним не случалось — идти на риск, пусть даже небольшой, когда к тому не понуждают ни долг, ни желание отличиться. Единственное, что они выиграют, — это час или два времени. Нельсоновская традиция «не терять ни часу» глубоко укоренилась в нем, однако сейчас не она гнала его вперед.

Частично это была его строптивость. Все шло просто великолепно. Побег от Кайяра граничил с чудом, случай, приведший их в замок де Грасай, единственное место, где они могли укрыться, с еще большим правом мог называться чудесным. Теперешнее путешествие по реке обещало легкий успех. На эту противоестественную благодать Хорнблауэр инстинктивно откликался желанием самому напроситься на неприятности — в его жизни было столько неприятностей, что без них он чувствовал себя неуютно.

Частично же его подзуживал злой дух. Он был мрачен и сварлив. Мари осталась позади — с каждым разделяющим их ярдом он сожалел об этом все сильнее. Хорнблауэр терзался мыслью о своей недостойной роли, с тоской вспоминал проведенные вместе часы, он томился по ней невыносимо. А впереди Англия, где его считают мертвым, где Мария уже смирилась с утратой и будет вдвойне и мучительно рада его возвращению, где Барбара его позабыла, где ждет трибунал и придется отвечать за свои поступки. Наверно, всем было бы лучше, если бы он и вправду погиб. При мысли об Англии он сжимался, как иной сжимается перед прыжком в холодную воду, как сжимался бы он сам перед лицом близкой и неминуемой опасности. Этот-то страх и побуждал его торопиться. Он всегда смотрел опасности в лицо, смело шел ей навстречу, готов был без колебаний проглотить любую горькую пилюлю из тех, что преподносит судьба, ибо знал — презрение к себе еще горше. Так и теперь, он не принимал оправданий медлить.

Бриар был уже виден вдалеке, церковный шпиль четко вырисовывался на вечернем небе, длинный изломанный мост над серебристой рекой казался черным. Хорнблауэр обернулся и увидел, что все подчиненные смотрели на него вопросительно.

— Возьми весла, Браун, — бросил он.

Они поменялись местами, Буш с удивленным видом уступил Хорнблауэру румпель — он знал, что города с мостами они собирались проходить ночью. Ниже по течению ползли две черные баржи — их тянули из бокового канала по правому берегу к бриарскому каналу по левому, для этой цели участок русла был углублен. Хорнблауэр глядел вперед, лодка быстро продвигалась под сильными взмахами Брауна. Хорнблауэр выбрал пролет и сумел миновать буксирные концы барж — их тянули поперек течения конной тягой, лошади шли по мосту и по берегу, черные на фоне предзакатного неба.

С моста на лодку смотрели прохожие. Между баржами был промежуток, достаточный, чтобы не останавливаться и не вступать в разговоры.

— Греби, — приказал Хорнблауэр, и лодка, наклонясь носом, устремилась вперед.

Они проскочили под мостом, ловко обогнув корму одной из барж. Кряжистый старик у румпеля и его маленький внук с любопытством следили за проносящейся лодкой. Хорнблауэр весело махнул мальчику рукой — волнение всегда приятно пьянило его — и улыбнулся зевакам на мосту. Вскоре те остались позади, как и город Бриар.

— Легко проскочили, сэр, — заметил Буш.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

Если б они ехали по дороге, их бы остановили и спросили паспорта, на несудоходной реке это никому не пришло в голову. Солнце садилось, сияя прямо в глаза, через час должно было стемнеть. Хорнблауэр присматривал место для ночевки. Он пропустил один длинный остров, потом увидел, что искал, — высокий, заросший ивами островок с поляной посередине, окаймленный золотисто-бурой галькой.

— Мы пристанем здесь, — объявил он. — Шабаш. Правая на воду. Обе на воду. Шабаш.

Пристали они не то чтобы успешно. Хорнблауэр, несмотря на безусловное умение править большим кораблем, должен был еще учиться и учиться тому, как ведет себя плоскодонка между речными мелями. Их развернуло встречным течением — лодка едва коснулась днищем гальки, как ее понесло обратно. Браун, спрыгнув с носа, оказался по пояс в воде и вынужден был, схватив фалинь, с усилием удерживать лодку против течения. Вежливое молчание ощущалось почти физически. Браун тащил лодку к берегу. Раздосадованный Хорнблауэр услышал ерзанье Буша и представил взбучку, которая ждала бы допустившего подобную оплошность мичмана. Он улыбнулся, представив, как его первый лейтенант давит в себе раздражение, и улыбка помогла забыть досаду.

Он вылез на мелководье и помог Брауну тащить полегчавшую лодку к берегу, остановив Буша, который тоже собрался было вылезти, — лейтенант все еще не привык сложа руки смотреть, как трудится капитан. Он позволил Бушу вылезти, когда воды осталось по щиколотку, — они тащили лодку, сколько могли, потом Браун привязал фалинь к прочно забитому колышку, чтобы ее не унесло внезапным паводком. Солнце садилось на пылающем западе, быстро темнело.

— Ужин, — сказал Хорнблауэр. — Что будем есть?

Строгий ревнитель дисциплины просто объявил бы, что готовить, и не пригласил подчиненных к обсуждению, но Хорнблауэр прекрасно осознавал перекосы в команде и не собирался до такой степени сохранять видимость обычного распорядка. Однако Буш и Браун привыкли повиноваться и не смели советовать капитану. Они стояли, молчаливые и смущенные, пока Хорнблауэр не остановил выбор на остатках холодного пирога и вареной картошке. Только распоряжение прозвучало, Буш, как и пристало хорошему первому лейтенанту, стал претворять его в жизнь.

— Я разведу костер, — сказал он. — Браун, на берегу должен быть плавник. Да, и мне понадобятся рогатины, чтобы подвесить котелок. Срежь мне три штуки с этого дерева.

Буш нутром чуял, что Хорнблауэр замыслил поучаствовать в приготовлении ужина, и противился этому всем естеством. Он посмотрел на капитана полупросительно, полупредостерегающе. Капитану не только противопоказано марать руки черной работой, ему еще положено пребывать в гордом одиночестве, затворенному в таинственных недрах своей каюты. Хорнблауэр смирился и пошел прогуляться по острову, оглядывая далекие берега и редкие домишки, быстро исчезающие в сумерках. Он быстро сделал неприятное открытие: заманчивая зелень, которую он издали принял за траву, оказалась крапивой, несмотря на раннюю весну, вымахавшей уже по колено. Судя по выражениям, которые употреблял Браун на другом конце острова, тот, выйдя босиком на поиски дров, тоже это обнаружил.

Хорнблауэр некоторое время ходил по галечной отмели, а вернувшись, увидел идиллическую картину. Браун подбрасывал ветки в пылающий под котелком на треноге костерок, Буш, выставив вперед деревянную ногу, дочищал последнюю картофелину. Явно Буш рассудил, что первый лейтенант может без ущерба для дисциплины разделить низменные обязанности с единственным членом команды. Они ели вместе, молча, по-братски, возле угасающего костерка. Даже холодный вечерний ветер не остудил ощущения дружества, которое каждый по-своему испытывал.

— Выставить вахту, сэр? — спросил Буш, когда они поели.

— Нет, — ответил Хорнблауэр.

Если бодрствовать по очереди, ночлег будет чуть безопаснее, зато всем троим придется недосыпать по четыре часа каждую ночь — не стоит оно того.

Буш и Браун спали в плаще и одеяле на голой земле и, вероятно, в большом неудобстве. Хорнблауэру Браун нарезал и набил в лодочный чехол крапивы, вероятно, сильно при этом нажегшись, а получившийся матрац расстелил на самом ровном участке галечной отмели. Хорнблауэр спал на нем мирно, роса выпала на лицо, ущербный месяц сиял в звездном небе прямо над ним. Засыпая, он со смутной тревогой припоминал истории о великих воителях — Карле XII Шведском в особенности, — которые делили с солдатами грубую пищу и спали, подобно им, на голой земле. Секунду или две он со страхом думал, не должен ли поступить так же, но здравый смысл взял верх и подсказал, что Браун и Буш любят его и без театральных жестов.

XII

Эти дни на Луаре были радостны, и каждый следующий радовал больше предыдущего. Хорнблауэр наслаждался не только и не столько ленивым двухнедельным пикником, сколько деятельным дружеством этих дней. Десять лет он служил капитаном, и природная робость, подкрепленная необходимостью держать дистанцию, заставляла его все глубже замыкаться в себе, так что он перестал замечать, как остро нуждается в товарищах. Здесь, в маленькой лодке, где беда одного становилась общей бедой, он познал счастье. Он лучше прежнего оценил, какое сокровище Буш, — тот втайне горевал об утрате ноги и вынужденной бездеятельности, тревожась, чего калеке ждать от будущего.

— Я добьюсь, чтобы вас назначили капитаном, — сказал Хорнблауэр, когда Буш один-единственный раз намекнул ему на свои сомнения, — даже если это будет последнее, что я успею сделать в жизни.

Он думал, что сумеет сдержать обещание, даже если суд признает его виновным. Леди Барбара должна помнить Буша по «Лидии», она не хуже Хорнблауэра знает о его достоинствах. Призыв к ней, написанный в нужных выражениях — пусть и от человека, осужденного трибуналом, — должен возыметь действие и привести в движение скрытый механизм протекции. Буш заслуживает капитанского звания больше, чем половина знакомых ему капитанов.

И здесь же был неизменно бодрый Браун. Никто лучше Хорнблауэра не мог оценить, как трудно Брауну жить в тесной близости с двумя офицерами. Однако Браун всегда находил верное соотношение между дружественностью и почтением. Он от души хохотал, когда поскользнулся на круглом камне и сел с размаху в Луару; сочувственно улыбнулся, когда то же случилось с Хорнблауэром. Он брался за любую работу и ни разу, даже спустя десять дней, когда у них сложилось нечто вроде привычного распорядка, не показал, что ждет от офицеров помощи. Хорнблауэр предвидел большое будущее для Брауна при разумной поддержке сверху. Он может легко дойти до капитана — Дарби и Уэсткотт тоже начинали на нижней палубе. Даже если Хорнблауэра осудит трибунал, он сумеет помочь Брауну. По крайней мере, Болтон и Эллиот не отвернутся от него окончательно и возьмут Брауна мичманом, если их попросить.

Придумывая, как помочь друзьям, Хорнблауэр убедил себя смириться с окончанием путешествия и неминуемым трибуналом, в остальном же этими золотыми днями сумел избежать мыслей о том, что будет после их окончания. То было не омраченное ничем путешествие. Мысли о постыдном обращении с Мари остались в прошлом, неприятности ждали где-то далеко в будущем; в кои-то веки можно было наслаждаться блаженным настоящим.

Продвижение вперед наполняли мелкие события — пустяковые сами по себе, они были в данную минуту очень значительны. Выбрать курс между золотистыми отмелями, вылезать наружу и тащить лодку, если ошибся, найти одинокий островок для ночлега и приготовить ужин, пройти мимо лодок, черпающих песок, или редких рыболовов, миновать город, не возбуждая подозрений, — забот хватало. Две ночи шел дождь, и они спали рядом под натянутым между ив одеялом — забавно, какой радостью было, проснувшись, услышать рядом сопение Буша и обнаружить на себе его заботливую руку.

Пышной процессией проходили виды — Жьен со средневековым замком на высоком обрыве, Сюлли с большими полукруглыми бастионами, Шато-неф-сюр-Луар, Жаржо. Много миль подряд они видели огромные узорные шпили Орлеанского собора — Орлеан оказался одним из немногих городов, раскинувшихся на самом берегу реки, пришлось с особой тщательностью пробираться под его трудными мостами. Только скрылся из глаз Орлеан, как начался Божанси с его бесконечным многоарочным мостом и странной квадратной крепостью. Река синела, золотилась и зеленела. Галечные отмели, сменившие в среднем течении перекаты Невера, теперь уступили место золотистым песчаным отмелям посреди искрящейся речной голубизны, зеленой за бортом лодки. Разнообразная зелень радовала глаз — зелень нескончаемых ив, виноградников, полей и лугов.

В Блуа они прошли под горбатым мостом с обелиском и надписью, что мост сей возвел малолетний Людовик Пятнадцатый, миновали Шомон и Амбуаз с высящимися над рекой дворцами, Тур (он, как и Орлеан, раскинулся вдоль самой реки), Ланже. Река и ее многочисленные островки чаще были безлюдны, но в отдалении высились замки, дворцы и церкви. За Ланже Луара соединилась с полноводной, медлительной Вьенной. Теперь она стала шире, прямее, мели встречались все реже и реже. После Сомюра и бесчисленных островов Ле-Пон-де-Се к ней присоединилась еще более полноводная Майенна, и река окончательно утратила своеобразие, с которым они успели сродниться. Она стала глубже, медлительнее, и впервые они увидели успехи в речном сообщении — выше по течению им часто встречались следы неудавшихся прожектов Бонапарта.

За впадением Майенны волнорезы и дамбы уже могли противостоять паводкам и постоянному размыву: вдоль них нанесло золотистого песку, и фарватер был достаточно глубок для барж — лодка миновала не одну на пути из Анже в Нант. Обычно их тянули мулы, но одна-две шли с западным ветром под гафельными гротами. Хорнблауэр жадно смотрел на эти, первые за много месяцев, паруса, но от мысли украсть баржу отказался сразу. Достаточно было взглянуть на неуклюжие обводы, чтобы убедиться — выходить на ней в море будет куда опаснее, чем даже на теперешней их плоскодонке.

Подгонявший баржи западный ветер принес с собой и кое-что еще. Браун, усердно налегая на весла, вдруг потянул носом.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Я чую море.

Они принюхались к ветру, все трое.

— Господи, ты прав, Браун! — воскликнул Буш.

Хорнблауэр не сказал ничего. Он тоже уловил запах соли, пробудивший бурю смешанных чувств, от которых на время лишился дара речи. Этим вечером на стоянке — пустынных островков, несмотря на изменившийся характер реки, было по-прежнему предостаточно — он заметил, что уровень воды заметно поднялся после того, как они вытащили лодку. То не был паводок, как в ночь после сильного дождя, когда лодку чуть не унесло. Дождей не было уже дня три. Хорнблауэр наблюдал, как вода почти на глазах прибывает, наблюдал, как она дошла до наивысшего уровня, подержалась немного и начала спадать. То был прилив. Ниже, у Пембефа, перепад между приливом и отливом составляет футов десять-двенадцать, в Нанте — четыре-шесть, здесь Хорнблауэр видел последние усилия зажатого берегами моря обратить реку вспять.

Мысль эта пробудила странные чувства. Вот он и добрался до приливно-отливных вод, на которых провел больше половины жизни. Они проделали путь от моря до моря, от Средиземного до того, что уже можно в некотором роде назвать Атлантикой, — прилив, за которым он сейчас следил, накатывает на берега Англии, где живут Барбара, Мария, неведомое дитя и лорды Адмиралтейства. Мало того, окончился беспечный пикник на Луаре. В этих водах им уже не двигаться так привольно: незнакомцев будут проверять пристрастно и подозрительно. В следующие сорок восемь часов решится, достигнет ли он Англии, чтобы предстать перед трибуналом, или вновь попадет в плен и будет расстрелян. Хорнблауэр ощутил признаки волнения, которое называл страхом, — сердце забилось чаще, ладони вспотели, по ногам пробежал холодок. Пришлось взять себя в руки, прежде чем идти к остальным и сообщить о своих наблюдениях.

— Наивысший прилив полчаса назад, сэр? — переспросил Буш.

— Да.

— Мм, — сказал Буш.

Браун знал свое место и потому смолчал, однако и его лицо выразило ту же сосредоточенную задумчивость. Оба они впитывали услышанное на моряцкий манер. Хорнблауэр знал, что с этой минуты они, взглянув на солнце и даже необязательно на реку, без запинки ответят, в какой стадии прилив, опираясь на приобретенную за долгие годы в море привычку. Он и сам мог это сделать — разница была в том, что его это явление занимало, их же оставляло равнодушными, если вообще осознавалось.

XIII

Перед самым Нантом Хорнблауэр счел, что пора надеть таможенные мундиры. Решение это далось ему после долгих и тревожных раздумий, тщательного просчета вероятностей. Если они появятся в гражданском, то едва ли избегнут расспросов и в таком случае наверняка не смогут объяснить отсутствие документов и паспортов. Людей в форме могут вообще ни о чем не спросить, а и спросят, выручит надменный уверенный вид. Однако, чтобы изображать таможенника, Хорнблауэру придется до предела напрячь актерские способности, а он опасался за себя — не за умение притворяться, а за нервы. Он безжалостно напоминал себе, что много лет актерствовал, изображая невозмутимость, совершенно ему чуждую. Неужели он не может несколько минут изображать человека, которого распирает высокомерное чванство, даже если при этом придется говорить по-французски? Наконец он решился, наперекор сомнениям, надел новенький мундир и приколол к груди сверкающий орден Почетного легиона.

Как всегда, особенно тяжело дались первые минуты, когда надо было сесть на кормовую банку и взяться за румпель. Он был в таком напряжении, что знал — расслабься на секунду, и рука на румпеле начнет дрожать, голос, отдающий Брауну приказы, сорвется. Потому он держался суровым и собранным, каким его привыкли видеть в бою, и говорил с обычной для трудных минут резкостью.

Браун опустил весла на воду, и река заскользила мимо. Нант приближался. Домики по берегам стояли теснее. Потом река начала делиться на рукава. Хорнблауэр угадал главную протоку между островами по следам торговой деятельности на берегах — следам прошлого, ибо Нант умирал в тисках британской блокады. Праздношатающиеся бездельники на набережной, брошенные склады — все подтверждало, что война сгубила французскую торговлю.

Они прошли под двумя мостами, миновали громаду герцогского замка по правому борту. Хорнблауэр принуждал себя сидеть с беззаботным видом, словно не ищет внимания, но и не избегает его. Орден Почетного легиона на груди качался и позвякивал. Искоса взглянув на Буша, Хорнблауэр внезапно испытал дивное, ни с чем не сравнимое облегчение.

Буш сидел с таким невозмутимо-каменным лицом, что сразу стало ясно — ему в высшей степени не по себе. Буш шел бы в бой или ждал неприятельских бортовых залпов с искренним презрением к опасности, но не мог так же спокойно выдержать взгляды тысяч французских глаз, когда под угрозой смерти и плена надо сидеть сложа руки. Зрелище это ободрило Хорнблауэра. Тревоги отпустили, сменившись радостной, бесшабашной отвагой.

За следующим мостом начался морской порт. Сперва стали попадаться рыбачьи лодки — Хорнблауэр разглядывал их пристально, так как намеревался одну украсть. К счастью, он многое узнал об этих лодках, служа под началом у Пелью в блокадной эскадре. Они промышляли сардин у бретонских островов и везли в Нант продавать. Втроем — он, Браун и Буш — легко смогут управлять такой лодкой, при этом маленькие суденышки достаточно мореходны, чтобы добраться до блокадной эскадры, а если понадобится, то и до Англии. Хорнблауэр был почти уверен, что остановится на этом плане, поэтому велел Брауну грести помедленней, сам же внимательно разглядывал лодки.

За рыбачьими суденышками у пристани стояли два американских корабля под звездно-полосатыми флагами. Внимание Хорнблауэра привлекло унылое звяканье цепей — на разгрузке работали арестанты, каждый, согнувшись вдвое, нес на спине мешок с зерном. Хорнблауэр заинтересовался и взглянул пристальнее. Арестантов охраняли солдаты — он видел кивера и ружейные дула. Он догадался, кто эти бедняги в цепях, — дезертиры, солдаты, уснувшие на посту, все мелкие нарушители уставов из всех армий Бонапарта. Их приговорили «к галерам», но поскольку галер во французском флоте не осталось, то использовали на любых тяжелых работах в порту. Когда Хорнблауэр был лейтенантом у Пелью, «Неустанный» раза два подбирал каторжников, бежавших из Нанта примерно так же, как намеревался бежать он.

А дальше у пирса, за американскими судами, они увидели нечто такое, от чего как сидели, так и замерли, — трехцветный французский флаг кичливо плескал над выцветшим британским.

— «Аэндорская волшебница», десятипушечный тендер, — выговорил Буш хрипло. — В прошлом году французский фрегат захватил ее у Нуармутье. Господи, кто бы, кроме французов, додумался? Одиннадцать месяцев прошло, а у нее все еще их флаг над нашим.

Кораблик был невероятно хорош — даже отсюда они видели совершенство обводов, на которых, казалось, было написано: ходкость и маневренность.

— Как я погляжу, лягушатники не навесили на нее своих огромных парусов, — продолжил Буш.

Корабль был снаряжен к отплытию, и они наметанным глазом оценили площадь свернутых марселя и кливера. Тендер слегка качался у пристани, изящная мачта еле заметно кивала. Казалось, пленница взывает о помощи, в подтверждение скорбной повести встряхивая триколор над синим военно-морским флагом. Под влиянием порыва Хорнблауэр крутанул румпель.

— Подведи нас к пристани, — приказал он Брауну.

Достаточно было несколько раз взмахнуть веслами — прилив недавно начался, и они двигались против течения. Браун ухватился за кольцо и быстро закрепил фалинь. Сперва Хорнблауэр, неловко ступая затекшими ногами, потом Буш, с трудом, поднялись по каменным ступенькам на набережную.

— Suivez-nous[49], — сказал Хорнблауэр Брауну, в последний момент вспомнив, что надо говорить по-французски.

Он принудил себя высоко держать голову и ступать важно, пистолеты в карманах успокоительно задевали бока, шпага ударяла по ноге. Буш шел сзади, мерно стуча деревяшкой по каменным плитам. Идущие мимо солдаты отсалютовали мундиру, Хорнблауэр ответил без тени волнения, удивляясь новообретенному хладнокровию. Сердце колотилось, но он знал, что не боится, и это было упоительно. Стоило пойти на риск, чтобы испытать такую беззаветную удаль.

Они остановились и поглядели на «Аэндорскую волшебницу». Палубы не сверкали белизной, как у английского первого лейтенанта, стоячий такелаж был натянут с плачевной неряшливостью. Два человека лениво работали на палубе под присмотром третьего.

— Якорная вахта, — пробормотал Буш. — Два матроса и подштурман.

Он говорил, не шевеля губами, как проказливый школьник, чтобы случайный наблюдатель не разглядел по мимике, что речь не французская.

— Остальные прохлаждаются на берегу, — продолжил Буш.

Хорнблауэр стоял на пристани, ветер свистел в ушах, солдаты, матросы и гражданские проходили мимо, поодаль шумно шла разгрузка американских кораблей. Они с Бушем думали об одном и том же. Буш знал, что Хорнблауэра подмывает увести «Аэндорскую волшебницу» и вернуться на ней в Англию — Буш никогда не додумался бы до этого сам. Он, прослужив с Хорнблауэром много лет, готов был ловить на лету его мысли, сколь угодно фантастические.

Фантастические, иначе не скажешь. Большими тендерами управляет команда в пятьдесят человек, тали и тросы на них устроены соответственно. Трое — из них один калека — не смогут даже поставить большой марсель, хотя вести такой корабль под парусами в хорошую погоду, вероятно, смогли бы. Эта возможность и навела Хорнблауэра на мысль. С другой стороны, между ними и морем коварное устье Луары. Опасаясь англичан, французы убрали все навигационные знаки и буи. Без лоцмана им не миновать растянувшиеся на тридцать пять километров песчаные отмели, а выход из устья сторожат батареи Пембефа и Сен-Назера. Вывести тендер в море невозможно, и думать об этом — только себя тешить.

Хорнблауэр повернулся, подошел к американскому судну и стал с интересом наблюдать, как несчастные каторжники, шатаясь, бредут по сходням с мешками на спине. Смотреть на них было больно, на командовавшего ими сержанта — мерзко. Вот где может против Бонапарта вспыхнуть мятеж, которого ждут не дождутся в Англии. Нужен только решительный вожак — об этом стоит доложить правительству, когда они вернутся домой.

В порт с приливом входил еще один корабль, под развернутыми круто к ветру черными против солнца парусами и звездно-полосатым флагом. Опять американец. Хорнблауэр испытал бессильную досаду, памятную ему по годам службы у Пелью. Что толку брать берег в блокаду, переносить тяготы и лишения, если нейтральным судам не запретишь беспрепятственно сновать туда-сюда? Пшеница, которую они везут, официально не считается контрабандой, но Бонапарту нужна ничуть не меньше пеньки, смолы и прочих запрещенных к ввозу товаров, — чем больше пшеницы он закупит, тем больше солдат сможет прокормить. Хорнблауэр почувствовал, что его увлекает к вечному спору: на чью сторону, английскую или французскую, встанет Америка, когда ей прискучит унизительный нейтралитет: она уже повоевала с Францией, и в ее интересах устранить имперский деспотизм, с другой стороны, очень уж велик соблазн прищемить хвост британскому льву.

Новый корабль довольно ловко подошел к пристани и, обстенив марсели, погасил скорость. Перлини заскрипели на швартовых тумбах. Хорнблауэр, стоя бок о бок с Бушем и Брауном, рассеянно наблюдал. С корабля на пристань перекинули сходни, и на них вышел плотный человечек в штатском. У него было круглое розовое лицо и смешные, загнутые вверх усы. По тому, как они с капитаном пожимали друг другу руки, по обрывочным фразам, которыми они обменялись, Хорнблауэр угадал лоцмана.

Лоцман! В ту же секунду в голове у Хорнблауэра закипела работа. Меньше чем через час стемнеет, луна в первой четверти — он уже видел прозрачный серп высоко над садящимся солнцем. Ясная ночь, близкий отлив, ветер слабый, южный и чуть-чуть восточный. Лоцман — в двух шагах, команда тоже. Тут Хорнблауэр заколебался. План граничит с безумием, нет, просто безумен. Это опрометчивость. Он вновь прокрутил в голове всю схему, но волна бесшабашности уже увлекала его. Вернулась забытая с детства радость, когда отбросишь осторожность ко всем чертям. За те секунды, что лоцман спускался по сходням и шел к нему, Хорнблауэр решился. Незаметно тронув локтями спутников, он шагнул вперед и обратился к толстенькому французу, который уже собирался пройти мимо.

— Мсье, — сказал он. — У меня к вам несколько вопросов. Не будете ли вы так любезны проследовать со мной на мое судно?

Лоцман заметил мундир, звезду Почетного легиона на груди, уверенную повадку.

— Да, безусловно, — сказал он. На совести его, конечно, были грешки против континентальной блокады, но исключительно мелкие. Он повернулся и затрусил за Хорнблауэром. — Если не ошибаюсь, полковник, вы у нас недавно?

— Меня вчера перевели сюда из Амстердама, — коротко отвечал Хорнблауэр.

Браун шагал по другую руку от лоцмана; Буш держался в арьергарде, мужественно стараясь не отставать, его деревяшка выстукивала по мостовой. Они дошли до «Аэндорской волшебницы» и по сходням поднялись на палубу. Офицер с любопытством поднял на них глаза. Но он знал лоцмана и знал таможенную форму.

— Мне надо посмотреть у вас карту, — сказал Хорнблауэр. — Вы не проводите нас в каюту?

Офицер ничего не заподозрил. Он велел матросам работать дальше, а сам повел гостей по короткому трапу в кормовую каюту. Офицер вошел, Хорнблауэр вежливо пропустил лоцмана вперед. Каюта была маленькая, но вместительная. Хорнблауэр остановился в дверях и вытащил пистолеты.

— Одно слово, — произнес он, скаля от волнения зубы, — и я вас убью.

Они стояли и смотрели на него. Лоцман открыл было рот — так неистребима была в нем потребность говорить.

— Молчать! — рявкнул Хорнблауэр.

Он прошел вперед, освобождая Брауну и Бушу место войти.

— Свяжите их, — приказал он.

В ход пошли пояса, носовые и шейные платки. Вскоре оба француза лежали на полу связанные, с кляпами во рту.

— Запихните их под стол, — сказал Хорнблауэр. — Ну, приготовьтесь, сейчас я приведу матросов.

Он выбежал на палубу.

— Эй, вы! — крикнул он. — Мне надо вас кое о чем спросить. Спускайтесь.

Оставив работу, они покорно пошли за ним в каюту, где два пистолета живо заткнули им глотки. Браун приволок с палубы изрядный запас веревок, так что вскоре оба матроса были связаны, а лоцман и подштурман — принайтовлены надежнее прежнего. Теперь Буш и Браун — оба с начала операции не произнесли ни слова — посмотрели на Хорнблауэра в ожидании приказов.

— Следите за ними, — сказал Хорнблауэр. — Через пять минут я приведу команду. Приготовьтесь, еще по меньшей мере одного человека придется связать.

Он вышел на причал и зашагал туда, где собрались после разгрузки усталые каторжники. Они потухшими глазами смотрели на него, почти безучастно гадая, что за новые муки готовит им лощеный полковник, который говорит с их сержантом.

— Отведите этих людей на мой корабль, — сказал он. — Там надо кое-что сделать.

— Есть, — отозвался сержант.

Он отрывисто приказал усталым людям следовать за Хорнблауэром. Босые ноги ступали бесшумно, но цепь, протянувшаяся от туловища к туловищу, ритмично звякала при ходьбе.

— Проводите их на палубу, — сказал Хорнблауэр, — и спуститесь в каюту за приказами.

Все было легко благодаря мундиру и звезде. Хорнблауэр с трудом сдерживал смех, глядя на ошалелое лицо сержанта, когда того разоружали и связывали. Довольно было выразительно повести пистолетом, и сержант показал, в каком кармане ключи.

— Пожалуйста, мистер Буш, запихните их всех под стол, — сказал Хорнблауэр, — кроме лоцмана. Он нужен мне на палубе.

Сержанта, подштурмана и двух матросов без церемоний уложили под стол. Хорнблауэр вышел на палубу, следом Буш и Браун выволокли лоцмана. Было уже почти темно, только светила луна. Каторжники сидели на корточках, отрешенно глядя перед собой. Хорнблауэр тихо обратился к ним. Несмотря на трудности с языком, его волнение передавалось по воздуху.

— Я могу вас освободить, — говорил он. — Вас больше не будут бить и мучить тяжелой работой, если вы сделаете, как я скажу. Я английский офицер и поведу этот корабль в Англию. Кто из вас этого не хочет?

Ответом был общий удивленный вздох, словно каторжники не верили своим ушам, — вероятно, они и впрямь не верили.

— В Англии, — продолжал Хорнблауэр, — вы получите награду. Вас ждет новая жизнь.

До них начало доходить, что их привели на тендер не для изнурительных трудов и у них есть шанс обрести свободу.

— Да, сударь, — ответил кто-то.

— Я разомкну цепь, — сказал Хорнблауэр. — Никакого шума. Сидите тихо, пока я не прикажу, что делать.

Он в темноте нашарил висячий замок, повернул ключ и откинул дужку. Несчастный каторжник заученно поднял руки — он привык, что его заковывают и расковывают ежедневно, как зверя. Хорнблауэр освободил всех по очереди, цепь с легким звоном опустилась на палубу. Он отступил, держа пальцы на спусковых крючках, однако каторжники и не думали сопротивляться. Они стояли огорошенные — переход от рабства к свободе занял не более трех минут.

Тендер под ногами Хорнблауэра поворачивал с переменой ветра, мягко ударяясь о кранцы. Взгляд за борт подтвердил, что отлив еще не начался. Оставалось выждать еще несколько минут, и Хорнблауэр повернулся к Брауну, который в нетерпении стоял за грот-мачтой рядом с понуро сидящим лоцманом.

— Браун, — сказал Хорнблауэр тихо, — сбегай в лодку и принеси сверток с моей одеждой. Чего ждешь? Беги.

Браун нехотя подчинился. Его ужаснуло, что капитан ради одежды тратит бесценные минуты и вообще помнит о такой ерунде. Однако Хорнблауэр был вовсе не так безумен, как представлялось его старшине. Они все равно не могли отплыть до начала отлива, и Брауну, чем изводиться тревогой, можно было с тем же успехом сбегать за мундиром. Раз в жизни Хорнблауэр вовсе не рисовался перед подчиненными. Несмотря на волнение, мыслил он четко.

— Спасибо, — сказал он запыхавшемуся Брауну, когда тот вернулся с полотняным мешком. — Достань мой форменный сюртук.

Он сбросил полковничий мундир. Браун подержал сюртук, Хорнблауэр сунул руки в рукава и застегнулся, с приятной дрожью в пальцах касаясь знакомых якорей и корон на пуговицах. Сюртук был как жеваный, золотой позумент порвался, но это был его мундир, которого он не надевал с тех пор, как потерпел крушение на Луаре. Теперь, когда он в мундире, его нельзя назвать шпионом, и, даже если побег не увенчается успехом, мундир защитит и его самого, и подчиненных. Поймать их могут — он не обольщался на этот счет, а вот тайно умертвить — уже нет. Похищение тендера наделает шуму, после чего убийство станет невозможным. Он уже выиграл — его не расстреляют как шпиона, не удавят тайком в тюрьме. Если их поймают, то будут судить лишь по старому обвинению в нарушении воинских соглашений, причем весьма вероятно, что после недавних подвигов он предстанет в глазах людей героем, убивать которого Бонапарт сочтет не дипломатичным.

Пора было действовать. Хорнблауэр вытащил из борта кофель-нагель и, задумчиво взвешивая на руке увесистое орудие, неторопливо подошел к лоцману.

— Мсье, — сказал он, — вы поможете нам выйти в море.

Лоцман вытаращился на него в лунном свете.

— Я не могу, — прошептал он. — Моя профессиональная честь… Мой долг…

Хорнблауэр угрожающе поднял кофель-нагель.

— Мы отплываем немедленно, — сказал он. — Вы даете указания или нет, как хотите. Но вот что, мсье. В ту секунду, как судно сядет на мель, я вот этим сделаю из вашей головы крошево.

Хорнблауэр смотрел на белое лицо француза. Пока того вязали, усы потеряли форму и смотрелись теперь комично. Лоцман не сводил глаз с кофель-нагеля, которым Хорнблауэр постукивал по ладони. Хорнблауэр ощутил победную дрожь. Угроза пустить пулю в голову не подействовала бы на впечатлительного южанина достаточно сильно. Теперь же тот воображает прикосновение кофель-нагеля к черепу, зверские удары, которыми его забивают до смерти, — словом, выбранный Хорнблауэром аргумент оказался наиболее доходчивым.

— Я согласен, мсье, — слабо выговорил лоцман.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр. — Браун, привяжи его к поручню, вот здесь. Потом можно отплывать. Мистер Буш, встаньте, пожалуйста, к румпелю.

Приготовления не заняли много времени: каторжников поставили к фалам, вложили им в руки тросы и велели тянуть, когда будет приказ. Хорнблауэру и Брауну прежде часто случалось расставлять на палубе новобранцев, доставленных вездесущими британскими вербовщиками; к тому же Браун, беря с Хорнблауэра пример, бойко командовал по-французски.

— Обрубим швартовые концы? — предложил Буш.

— Нет, отдадим, — сказал Хорнблауэр.

Обрезанные тросы на швартовых тумбах сразу наведут на мысль о поспешном и, вероятно, незаконном отбытии, отвязать их значит хоть на несколько минут, но оттянуть преследование, а при теперешней неопределенности даже минуты могут сыграть роль. Отлив уже начался, тросы натянулись, так что отойти от пристани не составит труда. Косые паруса, в отличие от прямого парусного вооружения, не потребуют от капитана исключительного мастерства, а от команды — исключительных усилий, ветер от пристани и течение требуют одной-единственной предосторожности — отцепить носовой швартов прежде кормового. Браун понимал это не хуже Хорнблауэра. Так оно и вышло само собой, поскольку Хорнблауэр нащупывал в темноте и распутывал завязанный каким-то французом выбленочный узел, когда Браун давно покончил со своим. Отлив гнал кораблик от пристани. Хорнблауэр в полумраке рассчитывал, когда ставить паруса. Надо было учесть неопытность команды, завихрение воды у пристани, отливное течение и ветер.

— Пошел фалы, — сказал Хорнблауэр, потом французам: — Tirez[50].

Под перестук блоков грот и кливер расправились, захлопали, надулись, снова захлопали и, наконец, вновь надулись, так что Буш у румпеля почувствовал устойчивое давление. «Волшебница» набирала скорость: только что она была мертва и вот ожила. Она накренилась под слабым ветром, тихо заскрипел такелаж, из-под форштевня донесся тихий мелодичный смешок запенившейся воды. Хорнблауэр взял кофель-нагель и в три шага оказался рядом с лоцманом, держа оружие навесу.

— Направо, мсье, — выговорил несчастный. — Держите правее.

— Лево румпель, мистер Буш. Мы пойдем правым фарватером, — сказал Хорнблауэр, и, переводя торопливые указания лоцмана, продолжил: — Одерживай! Так держать!

В слабом лунном свете «Волшебница» скользила по воде. С берега она должна была смотреться великолепно — никто бы и не заподозрил ее в незаконных намерениях.

Лоцман говорил что-то еще. Хорнблауэр наклонился, чтобы лучше слышать. Оказалось, тот советует поставить на руслене матроса с лотом, но об этом не могло быть и речи. Лот способны бросать только Браун или сам Хорнблауэр, а они оба нужны на случай, если придется поворачивать оверштаг, — кроме того, обязательно бы вышла неразбериха с метрами и саженями.

— Нет, — сказал Хорнблауэр, — вам придется обойтись без этого. И мое обещание остается в силе.

Он постучал кофель-нагелем по ладони и расхохотался. Смех удивил его самого, такой получился кровожадный. Слыша этот смех, всякий бы подумал, что, если они сядут на мель, он обязательно размозжит лоцману голову. Хорнблауэр спрашивал себя, притворство ли это, и с изумлением обнаружил, что не знает ответа на свой вопрос. Он не мог вообразить себя убивающим беззащитного человека, однако кто знает? Неукротимая, безжалостная решимость, которая его обуяла, как всегда, казалась чувством совершенно новым. Всякий раз, начав действовать, он не останавливался ни перед чем и тем не менее упорно считал себя фаталистом, человеком, который плывет по течению. Всегда удивительно было обнаруживать в себе качества, которыми он восхищался в других. Впрочем, главное сейчас, что лоцман уверен: если «Волшебница» сядет на мель, его убьют самым пренеприятным образом.

Через полмили пришлось сместиться левее — занятно, что широкое устье повторяло в увеличенном масштабе особенности верховьев: фарватер вился от берега к берегу между песчаными отмелями. По слову лоцмана Хорнблауэр приготовил горе-команду к возможному повороту оверштаг, но предосторожность оказалась излишней. В бейдевинд тендер скользил поперек отлива, Хорнблауэр и Браун управлялись со шкотами, Буш — с румпелем: он в очередной раз показал себя первоклассным моряком. Хорнблауэр прикинул направление ветра, взглянул на призрачные паруса и вновь развернул «Волшебницу» в бакштаг.

— Мсье, — взмолился лоцман, — мсье, веревки очень тугие.

Хорнблауэр вновь страшно расхохотался.

— Зато не заснете, — сказал он.

Ответить так подсказало природное чутье. Лучше не делать послаблений человеку, в чьей власти их погубить. Чем безусловнее лоцман убежден в жестокости англичан, тем меньше вероятность, что он их одурачит. Пусть лучше помучается от тугих веревок, чем три человека попадут в плен и будут расстреляны. Тут Хорнблауэр вспомнил, что еще четверо — сержант, подштурман и два матроса — лежат в каюте связанные, с кляпами во рту. Ничего не попишешь. Из англичан ни один не может отвлекаться на пленников. Пусть лежат, пока до них не дойдут руки.

Он почувствовал мгновенную жалость к связанным людям внизу, и тут же отбросил ее. Флотские анналы переполнены историями о трофейных кораблях, где пленные возобладали над немногочисленной командой. С ним такого не случится. При этой мысли лицо его помимо воли приобрело жесткое выражение, губы сжались. Он отметил это про себя, как отметил и другое обстоятельство: нежелание возвращаться к прежним проблемам и платить за все не ослабляло, но усиливало решимость довести начатое до конца. Он не хотел проигрывать. Мысль, что провал послужит желанным избавлением от ответственности, только укрепляла его в твердом намерении избежать провала.

— Я ослаблю веревки, — сказал он лоцману, — когда мы минуем Нуармутье. Не раньше.

XIV

Нуармутье миновали на исходе ночи, с последними порывами бриза. Серый рассвет принес безветрие. Легкая туманная дымка клочьями плыла над морем, чтобы растаять с первыми лучами солнца. Хорнблауэр глядел вокруг, видя постепенно проступающие подробности. Каторжники спали вповалку, сбившись для тепла в плотную кучу, Браун сидел рядом на корточках, подперев рукой подбородок. Буш стоял у румпеля, и по нему нельзя было сказать, устал ли он после бессонной ночи; румпель он прижимал к боку, а деревянную ногу для устойчивости продел в рымболт. Лоцман обвис на привязанных к поручню веревках: лицо его, круглое и розовое вчера, осунулось от усталости и боли.

Слегка содрогнувшись от отвращения, Хорнблауэр разрезал веревки.

— Я держу обещания, — сказал он, но лоцман только повалился на палубу. Лицо его исказила боль, и через минуту он взвыл: начало восстанавливаться кровообращение.

Грот захлопал, и грота-гик со стуком пошел назад.

— Не могу держать курс, сэр, — сказал Буш.

— Очень хорошо, — отозвался Хорнблауэр.

Этого следовало ждать. Легкий ночной ветер, который вынес их из устья, на заре должен был улечься. Однако, додержись он лишних полчаса, они сделали бы еще пару миль и были бы сейчас в относительной безопасности. Налево лежал Нуармутье, материк остался за кормой, сквозь рваную дымку проступали исполинские очертания семафорной станции на берегу — когда-то Хорнблауэр по приказу Пелью сжег очень похожую. С тех времен гарнизоны на островах усилили, подкрепили большими пушками, и все из-за непрекращающихся английских набегов.

Хорнблауэр на глаз прикинул расстояние до Нуармутье — пока они вне досягаемости для больших пушек, но отлив несет их к островам. Мало того, насколько он помнил характер здешних отливных течений, их может вынести в залив Бернеф.

— Браун! — резко позвал Хорнблауэр. — Разбуди их, и пускай гребут.

Рядом с каждой пушкой было по уключине, всего шесть с каждого борта. Браун погнал заспанную команду по местам и показал, как укрепить большие весла, связанные за вальки тросом.

— Раз, два, взяли! — скомандовал он.

Они налегли на весла, лопасти бесполезно вспенили гладкую воду.

— Раз, два, взяли! Раз, два, взяли!

Браун так и кипел энергией, он размахивал руками, перебегал от гребца к гребцу, всем телом показывая, как нужно двигаться. Постепенно тендер набирал скорость.

— Раз, два, взяли!

Браун командовал по-английски, но это было не важно, так выразительно двигалось его мощное тело.

— Навались!

Каторжники уперлись ногами в палубу. Энтузиазм Брауна передался им — кто-то, откидываясь назад с веслом, хрипло выкрикнул «ура!». Тендер заметно продвигался вперед. Буш повернул румпель, убедился, что «Волшебница» слушается руля, и вновь выровнял ее на курсе. Под перестук блоков она вздымалась и падала на волнах.

Хорнблауэр перевел взгляд с гребцов на маслянистое море. Если б им повезло, они бы встретили недалеко от берега корабль блокадной эскадры, — дразня Бонапарта, те нередко подходили к самым островам. Однако сегодня не видно было ни паруса. Хорнблауэр разглядывал мрачные склоны острова, ища признаки жизни. Тут исполинская виселица семафора ожила, крылья поползли вверх и застыли, словно по стойке «смирно». Хорнблауэр догадался, что телеграфист сигналит о готовности принять сообщение от невидимой семафорной станции дальше на материке. Он почти наверняка знал, что это будет за сообщение. Крылья судорожно задвигались в синем небе, передавая короткую ответную фразу, остановились ненадолго, потом повернули к Хорнблауэру — до того он видел их почти в профиль. Он машинально взглянул на Нуармутье. Крошечный флаг пополз вниз по флагштоку и вновь поднялся, подтверждая, что сигнал замечен и на острове готовы принять сообщение с берега. Крылья семафора закрутились, после каждой фразы флаг утвердительно шел вниз.

У основания флагштока возник белый дымок, быстро округлившийся в шар; ядро запрыгало над водой, оставив по себе четыре фонтанчика брызг, послышался грохот. До ближайшего фонтанчика было не меньше полумили, так что тендер пока оставался вне досягаемости.

— Пусть пошевеливаются, — крикнул Хорнблауэр Брауну.

Он догадывался, что последует дальше. На веслах тендер делает меньше мили в час, значит весь день они будут в опасности, если только не задует ветер. Он напряженно вглядывался в морскую поверхность, в яркую голубизну утреннего неба, но не видел и намека на приближающийся бриз. С минуты на минуту вдогонку им устремятся лодки, полные вооруженными людьми, — а лодки пойдут на веслах куда быстрее тендера. В каждой будет человек по пятьдесят и, вероятно, пушка. Три человека с сомнительной помощью десятка каторжников не смогут им противостоять.

— Нет, я смогу, черт побери, — сказал Хорнблауэр себе.

Он уже начал действовать, когда из-за острова появились лодки, крохотные черные точки на водной глади. Видимо, гарнизон подняли и посадили на весла сразу, как пришло сообщение с берега.

— Навались! — орал Браун.

Весла стонали в уключинах, тендер раскачивался. Хорнблауэр снял найтовы с кормовой шестифунтовки левого борта. Ядра он нашел в ящике под ограждением, но пороха там не оказалось.

— Не давай им расслабляться, Браун, — сказал Хорнблауэр, — и присмотри за лоцманом.

— Есть, сэр, — отозвался Браун.

Он протянул крепкую ручищу и схватил лоцмана за ворот. Хорнблауэр юркнул в каюту. Один из пленников выкатился к основанию трапа — Хорнблауэр в спешке наступил на него. Выругавшись, он оттащил связанное тело с прохода; как и следовало ожидать, здесь оказался люк в кладовую под ахтерпиком. Хорнблауэр рывком открыл люк и нырнул вниз. Там было темно, только немного солнца проникало через световой люк в каюту и дальше через открытый входной люк. Хорнблауэр раза два споткнулся о наваленные на палубе припасы. Он взял себя в руки: торопиться надо, но паниковать ни к чему. Он подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Над головой слышался голос Брауна и скрип весел. В переборке перед собой Хорнблауэр увидел, что искал: низкую дверь со стеклянным окошком. За ней должен быть пороховой погреб: артиллерист обычно работает при свете фонаря, который горит снаружи.

Обливаясь потом от волнения и усилий, Хорнблауэр раскидал с прохода наваленные припасы и распахнул дверь. Шаря руками в тесном помещении, согнувшись почти вдвое, нащупал четыре пороховых бочонка. Под ногами скрипел порох — от любого его движения может возникнуть искра, и весь корабль взлетит на воздух. Похоже на французов — так неосторожно просыпать на палубу взрывчатое вещество. Он облегченно вздохнул, нащупав пальцами бумажные оболочки картузов. Готовых зарядов могло и не оказаться, а ему совсем не улыбалось отмерять порох черпаком. Нагрузившись картузами, он поднялся в каюту, а оттуда на палубу, в ясный солнечный свет.

Преследователи нагоняли: это были уже не черные точки, но действительно лодки. Похожие на жуков, они ползли к тендеру — три лодки, все более и более близкие. Хорнблауэр положил картузы на палубу. Сердце колотилось и от натуги, и от волнения; чем настойчивее он старался взять себя в руки, тем меньше было от этого толку. Одно дело — планировать и направлять, говорить «поди туда» или «сделай это», и совсем другое — полагаться на сноровистость пальцев и меткость глаза.

Ощущение было примерно то же, что после лишнего бокала вина, — знаешь, что надо делать, но руки и ноги отказываются это выполнять. Основывая наводящие тали пушки, он несколько раз не попадал тросом в огон.

Это привело его в чувство. Хорнблауэр выпрямился другим человеком, стряхивая неуверенность, как стряхнул бремя греха беньяновский Христианин[51]. Он был теперь спокоен и собран.

— Эй, иди сюда, — приказал он лоцману.

Тот забормотал было, что не может направлять пушку на соотечественников, но, взглянув на изменившееся лицо Хорнблауэра, тут же покорился. Хорнблауэр и не знал, что яростно блеснул глазами, только ощутил мгновенную досаду, что его не послушались сразу. Лоцман же подумал, что, помедли он еще секунду, англичанин прибьет его на месте, — и, возможно, не ошибся. Вдвоем они выдвинули пушку, Хорнблауэр вытащил дульную пробку. Он вращал подъемный винт, пока не счел, что при большем угле они пушку не выдвинут, взвел затвор и, загораживая собой солнце, дернул спусковой шнур. Искра была хорошая.

Он разорвал картуз, высыпал порох в дуло, следом запихнул бумагу и дослал бумажный пыж гибким прибойником. Лодки были еще далеко, так что можно было не торопиться. Несколько секунд он рылся в ящике, выбирая два-три ядра покруглее, потом подошел к ящику на правом борту и выбрал еще несколько там. Ядра, которые стукаются о канал ствола и потом летят, куда им вздумается, непригодны для стрельбы из шестифунтовой пушки на дальнее расстояние. Он забил ядро, которое приглянулось ему больше других, — второй пыж при таком угле возвышения не требовался, — и, разорвав новый картуз, всыпал затравку.

— Allons![52] — рявкнул он лоцману, и они вдвоем выдвинули пушку. Два человека — минимальный расчет для шестифунтовки, но, подстегиваемое мозгом, длинное худое тело Хорнблауэра обретало порой небывалую силу.

Прави́лом он до упора развернул пушку назад. Даже так нельзя было навести ее на ближайшую лодку позади траверза, — чтобы стрелять по ней, тендеру придется отклониться от курса. Хорнблауэр выпрямился. Солнце сияло, ближайшее к корме весло двигалось, чуть не задевая его за локоть, под самым ухом Браун хрипло отсчитывал темп, но Хорнблауэр ничего этого не замечал. Отклониться от курса значит уменьшить разрыв. Требуется оценить, оправдывает ли эту безусловную потерю довольно гипотетическая вероятность с расстояния в двести ярдов поразить лодку шестифунтовым ядром. Пока не оправдывает: надо подождать, чтобы расстояние сократилось. Однако задачка любопытная, хотя и не имеет точного решения, поскольку включает неизвестный параметр — вероятность, что поднимется ветер.

Пока на это было непохоже, как ни искал Хорнблауэр хоть малейших признаков ветра, как ни вглядывался в стеклянную морскую гладь. Обернувшись, он поймал на себе напряженный взгляд Буша — тот ждал, когда ему прикажут изменить курс. Хорнблауэр улыбнулся и мотнул головой, подытоживая то, что дали наблюдения за горизонтом, островами, безмятежной поверхностью моря, за которой лежит свобода. В синем небе над головой кружила и жалобно кричала ослепительно-белая чайка. Тендер качался на легкой зыби.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Браун в самое ухо. — Прошу прощения, сэр. Навались! Они долго не протянут, сэр. Гляньте на этого, по правому борту, сэр. Навались!

Сомневаться не приходилось — гребцов мотало от усталости. Браун держал в руке кусок завязанной узлами веревки: очевидно, понуждая каторжников работать, он уже прибег к самому понятному доводу.

— Им бы чуток отдохнуть, пожевать чего-нибудь да воды выпить, они еще погребут, сэр. Навались, сукины дети! Они не завтракали, сэр, да и не ужинали вчера.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр. — Пусть отдохнут и поедят. Мистер Буш, поворачивайте помаленьку.

Он склонился над пушкой, не слыша стука вынимаемых весел, не думая, что сам со вчерашнего дня не ел, не пил и не спал. Тендер скользил по инерции, медленно поворачиваясь. В развилке прицела возникла черная лодка. Хорнблауэр махнул Бушу. Лодка исчезла из поля зрения, вновь появилась — это Буш румпелем остановил поворот. Хорнблауэр прави́лом развернул пушку, чтобы лодка оказалась точно в середине прицела, выпрямился и отступил вбок, держа шнур. В расстоянии он был уверен куда меньше, чем в направлении, поэтому важно было видеть, куда упадет ядро. Он проследил, как качается судно, выждал, пока корма поднимется на волне, и дернул. Пушка вздрогнула и прокатилась мимо него, он отпрыгнул, чтобы дым не мешал видеть. Четыре секунды, пока летело ядро, показались вечностью, и вот наконец взметнулся фонтанчик. Двести ярдов недолет и сто вправо. Никуда не годится.

Он пробанил и перезарядил пушку, жестом подозвал лоцмана. Они вновь выдвинули. Хорнблауэр знал, что должен приноровиться к орудию, поэтому не стал менять угол, навел в точности, как прежде, и дернул шнур практически при том же крене. На этот раз оказалось, что угол возвышения вроде верный — ядро упало дальше лодки, но опять правее, ярдах в пятидесяти, не меньше. Похоже, пушка закашивала вправо. Он чуть-чуть развернул ее влево и, опять-таки не меняя наклона, выстрелил. На сей раз получилось далеко влево и ярдов двести недолет.

Хорнблауэр убеждал себя, что разброс в двести ярдов при стрельбе из шестифунтовой пушки, поднятой на максимальный угол, вполне в порядке вещей. Он знал, что это так, но утешения было мало. Количество пороха в картузах неодинаково, ядра недостаточно круглые, плюс еще влияют атмосферные условия и температура пушки. Он сжал зубы, прицелился и выстрелил снова. Недолет и немного влево. Ему казалось, что он сойдет с ума.

— Завтрак, сэр, — сказал Браун совсем рядом.

Хорнблауэр резко обернулся. Браун протягивал на подносе миску с сухарями, бутылку вина, кувшин с водой и кружку. Хорнблауэр внезапно понял, что страшно голоден и хочет пить.

— А вы? — спросил Хорнблауэр.

— Мы отлично, сэр, — сказал Браун.

Каторжники, сидя на корточках, жадно поглощали хлеб и воду, Буш у румпеля был занят тем же. Хорнблауэр ощутил сухость в гортани и на языке, руки дрожали, пока он разбавлял вино и нес кружку ко рту. Возле светового люка каюты лежали четверо пленных, которых он оставил связанными. Теперь руки их были свободны, хотя на ногах веревки остались. Сержант и один из матросов были бледны.

— Я позволил себе вытащить их оттуда, сэр, — сказал Браун. — Эти двое чуть не задохлись от кляпов, но, думаю, скоро очухаются, сэр.

Бессмысленной жестокостью было держать их связанными, но разве за прошедшую ночь была хоть минута отвлекаться на пленных? Война вообще жестока.

— Эти молодцы, — Браун указал на каторжников, — чуть не выкинули своего солдатика за борт.

Он широко улыбнулся, словно сообщил нечто очень смешное. Замечание открывало простор для мыслей о тягостной жизни каторжников, о зверском обращении конвоиров.

— Да, — сказал Хорнблауэр, запивая сухарь. — Пусть лучше гребут.

— Есть, сэр. Я тоже так подумал, сэр. Тогда мы сможем сделать две вахты.

— Делайте, что хотите, — сказал Хорнблауэр, поворачиваясь к пушке.

Первая лодка заметно приблизилась, Хорнблауэр немного уменьшил угол возвышения. На сей раз ядро упало рядом с лодкой, едва не задев весла.

— Прекрасно, сэр! — воскликнул Буш.

Кожу щипало от пота и порохового дыма. Хорнблауэр снял расшитый золотом сюртук и, почувствовав, какой тот тяжелый, вспомнил про пистолеты в карманах. Он протянул их Бушу, но тот улыбнулся и указал на короткоствольное ружье с раструбом, которое лежало рядом с ним на палубе. Если горе-команда взбунтуется, это оружие будет куда более действенным. Одну томительную секунду Хорнблауэр гадал, что делать с пистолетами, наконец положил их в шпигат и принялся банить пушку. Следующее ядро опять упало близко от лодки, — вероятно, незначительное уменьшение в расстоянии сильно повлияло на меткость стрельбы. Фонтанчик взвился у самого носа лодки. Если он попадет с такого расстояния, то по чистой случайности — любая пушка дает разброс не меньше пятидесяти ярдов.

— Гребцы готовы, сэр, — доложил Браун.

— Очень хорошо. Мистер Буш, пожалуйста, держите так, чтобы я мог стрелять.

Браун был по-прежнему на высоте. На сей раз он ограничился шестью передними веслами, и гребли, соответственно, только шестеро. Остальных он согнал на бак, чтобы сменять гребцов, когда те устанут. Шесть весел едва обеспечивали минимальную скорость, при которой тендер слушался руля, но медленное неуклонное движение всегда лучше быстрого с перерывами. Хорнблауэр предпочел не выяснять, как Браун убедил пленных взяться за весла, — теперь они, по-прежнему со связанными ногами, гребли, откидываясь назад, а Браун расхаживал между гребцами с линьком в руке и отсчитывал темп.

Тендер вновь двинулся по синей воде, выстукивая блоками при каждом взмахе весел. Чтобы растянуть погоню, надо было бы повернуться к преследователям кормой, а не раковиной, как сейчас. Но Хорнблауэр счел, что возможность попасть в лодку перевешивает потерю в скорости. Это смелое решение ему предстояло оправдать. Он склонился над пушкой, тщательно прицелился. Опять недолет. Он был в отчаянии. Его подмывало поменяться с Бушем местами — пусть выстрелит тот, — но он поборол искушение. Если говорить без дураков и не брать в расчет ложную скромность, он стреляет лучше Буша.

— Tirez! — рявкнул он лоцману, и они вновь выдвинули пушку.

Обстрел не напугал преследователей. Весла двигались размеренно, лодки шли таким курсом, чтобы через милю отрезать «Аэндорской волшебнице» путь. Лодки большие, в них человек сто пятьдесят, не меньше, — чтобы захватить «Волшебницу», достанет и одной. Хорнблауэр выстрелил еще раз и еще, упрямо перебарывая горькую обиду после каждого промаха. Расстояние было уже около тысячи ярдов, в официальном донесении он бы написал «дистанция дальнего выстрела». Он ненавидел эти лодки, ползущие неуклонно, чтобы отнять у него свободу и жизнь, ненавидел разболтанную пушку, неспособную сделать два одинаковых выстрела подряд. Потная рубашка липла к спине, частички пороха разъедали кожу.

Он выстрелил еще раз, но всплеска не последовало. Тут первая лодка развернулась под прямым углом, весла ее замерли.

— Попали, сэр, — сказал Буш.

В следующую секунду лодка двинулась прежним курсом, весла снова задвигались. Хорнблауэр почувствовал жгучую обиду. Трудно представить, чтобы корабельный баркас пережил бы прямое попадание из шестифунтовой пушки, но возможность такая действительно существовала. Хорнблауэр впервые почувствовал близость поражения. Если так трудно давшееся попадание не причинило вреда, какой смысл бороться дальше? Тем не менее он упрямо склонился над казенной частью, визируя цель с учетом правой погрешности пушки. Так в прицел он и увидел, что первая лодка вновь перестала грести. Она дернулась и повернулась, гребцы замахали другим лодкам. Хорнблауэр направил пушку, выстрелил, промахнулся; однако он видел, что лодка явно глубже осела в воде. Две другие подошли к бортам, чтобы забрать команду.

— Один румб влево, мистер Буш! — заорал Хорнблауэр.

Три лодки отстали уже сильно, однако грех было не выстрелить по такой заманчивой цели. Лоцман всхлипнул, помогая выдвигать пушку, но Хорнблауэру было не до его патриотических чувств. Он прицелился тщательно, выстрелил — опять никакого всплеска. Однако попал он, видимо, в уже разбитую лодку, поскольку две другие вскоре отошли от полузатонувшей товарки и возобновили преследование.

Браун поменял людей на веслах — Хорнблауэр вспомнил, что, когда ядро попало, слышал его хриплое «ура!». Даже сейчас Хорнблауэр нашел время восхититься, как мастерски Браун управляется с людьми, что с пленными, что с беглыми каторжниками. Восхититься, не позавидовать — на последнее времени уже не хватило. Преследователи изменили тактику — одна лодка двигалась теперь прямо на них, другая по-прежнему шла наперерез. Причина вскоре стала понятна: нос первой лодки окутался дымом, ядро плеснуло возле кормы тендера и рикошетом пролетело мимо раковины.

Хорнблауэр пожал плечами — трехфунтовая пушка, стреляя с основания еще более шаткого, чем палуба «Аэндорской волшебницы», вряд ли может причинить вред, а каждый выстрел тормозит продвижение лодки. Он развернул пушку к той, которая двигалась наперерез, выстрелил, промазал. Он еще целил, когда грохот второго выстрела с лодки достиг его ушей; он даже не поднял головы взглянуть, куда упало ядро. Сам он на этот раз почти попал — расстояние сократилось, он приноровился к пушке и ритму качавшей «Волшебницу» атлантической зыби. Три раза ядро зарывалось в воду так близко к лодке, что брызги, наверно, задевали гребцов. Каждый выстрел заслуживал стать попаданием, однако неопределимая погрешность вычислений, связанная с переменным количеством пороха, формой ядра и особенностями пушки, давала разброс в пятьдесят ярдов, как бы хорошо он ни целил. Один-два бортовых залпа из десяти умело направленных пушек, и он потопил бы лодку, однако в одиночку с десятью пушками ему не совладать.

Впереди что-то затрещало, от пиллерса полетели щепки. Ядро вспороло палубу наискосок.

— Ни с места! — заорал Браун и одним прыжком оказался на баке. — Гребите, черти!

Он за шиворот волок обратно перепуганного каторжника — тот от страха выронил весло. Наверное, ядро пролетело меньше чем в ярде от него.

— Навались! — орал Браун.

Он был великолепен — мощный, с линьком в руке, похожий на укротителя в клетке со львами. Одна вахта в изнеможении лежала на палубе, другая, обливаясь потом, налегала на весла, Хорнблауэр понял, что ни в нем самом, ни в его пистолетах надобности нет, и склонился над пушкой. На сей раз он в самом деле позавидовал Брауну.

Лодка, которая стреляла по ним, не приблизилась — скорее отстала, — но другая заметно сократила разрыв. Хорнблауэр уже различал человеческие фигуры, темные волосы, загорелые плечи. Весла ненадолго замерли, в лодке произошло какое-то движение, потом она вновь двинулась вперед, еще быстрее. Теперь на каждой банке гребли по двое. Командир, подойдя близко, решил одним рывком покрыть последний, самый опасный отрезок и бросил на это всю прежде тщательно сберегаемую энергию подчиненных.

Хорнблауэр оценил быстро убывающее расстояние, повернул винт и выстрелил. Ядро коснулось воды в десяти ярдах от лодки и рикошетом пролетело над ней. Он пробанил, зарядил, дослал ядро — сейчас осечка погубила бы все. Он заставил себя проделать уже затверженные движения с прежней тщательностью. Прицел смотрел точно на лодку. Дальность прямого огня. Хорнблауэр дернул шнур и тут же бросился перезаряжать, не глядя, куда упало ядро. Надо полагать, оно пролетело над самыми головами гребцов, потому что в прицел он увидел лодку — она все так же шла на него. Он чуть уменьшил угол возвышения, отступил в сторону, дернул шнур и вновь налег на тали. Когда он поднял-таки голову, то увидел: нос лодки раскрылся веером. Что-то черное промелькнуло в воздухе — водорез, наверно, мячом взмывший над форштевнем, разбитым прямым попаданием. Нос лодки приподнялся над волной, доски разошлись, потом нос погрузился, вода хлынула в пролом, заливая лодку по планширь, — видимо, ядро в полете разбило не только нос, но и днище.

Браун кричал «ура!», Буш, не выпуская румпеля, пританцовывал на своей деревяшке, кругленький французский лоцман со свистом втянул воздух. На синей воде шевелились черные точки — это барахтались, спасая свою жизнь, гребцы. Вода холодная, и те, кто не успеет ухватиться за разбитый корпус, потонут, однако подобрать их невозможно — на тендере и так слишком много пленных, да и медлить нельзя, догонит третья лодка.

— Пусть гребут! — крикнул Хорнблауэр хрипло и совершенно излишне, прежде чем вновь склониться над пушкой.

— Какой курс, сэр? — спросил Буш от румпеля. Он хотел знать, не надо ли повернуть, чтобы открыть огонь по последней лодке — та прекратила стрелять и быстро двигалась к пострадавшим.

— Держите как есть, — бросил Хорнблауэр.

Он знал, что последняя лодка не станет им досаждать. Она перегружена, командир напуган примером товарищей и предпочтет повернуть назад. Так и вышло. Подобрав уцелевших, лодка развернулась и устремилась к Нуармутье, провожаемая улюлюканьем Брауна.

Теперь Хорнблауэр мог оглядеться. Он прошел к гакаборту, туда, где стоял Буш, — удивительно, насколько естественнее он чувствовал себя здесь, чем у пушки. Он взглянул на горизонт. За время погони тендер далеко ушел на веслах. Берег терялся в туманной дымке, Нуармутье остался далеко позади. Однако бриз и не думал начинаться. Они по-прежнему в опасности: если лодки нападут в темноте, все будет совсем по-иному. Каждый ярд имеет значение — усталым каторжникам придется грести весь день, а возможно, и всю ночь.

Суставы ломило после тяжелой работы с пушкой и бессонной ночи. Кстати, Буш и Браун тоже не спали. Хорнблауэр чувствовал, что от него разит потом и порохом, кожу щипала пороховая пыль. Он жаждал отдохнуть, но машинально пошел к пушке, закрепил ее, убрал неиспользованные картузы и положил в карман пистолеты, которые, к своему стыду, только что обнаружил в шпигате.

XV

Только в полночь легкий ветерок зашелестел над поверхностью воды. Сперва грот лишь чуть встрепенулся, такелаж зашуршал, но постепенно бриз усилился, паруса наполнились, надулись в темноте, и Хорнблауэр наконец разрешил усталым гребцам отложить весла. «Волшебница» скользила незаметно, так медленно, что вода почти не пенилась под водорезом, однако куда быстрее, чем могли бы нести ее весла. С востока налетел порыв, слабый, но устойчивый: Хорнблауэр, выбирая грота-шкот, почти не ощущал противодействия, однако огромный парус гнал изящный кораблик по невидимой глади, словно во сне.

Это и впрямь походило на сон. Усталость, вторая ночь на ногах — Хорнблауэр двигался в густом нездешнем тумане, подобном мглистости смоляного моря за бортом. Каторжники и пленные спали — о них можно было не беспокоиться. Десять часов из последних двадцати они гребли, и к закату стерли ладони в кровь. Зато они могут спать — в отличие от него, Брауна и Буша. Отдавая команды, Хорнблауэр слышал себя как бы со стороны и не узнавал, словно это кто-то другой, незнакомый, говорит за стеной. Даже руки, которыми он держал шкот, казались чужими, будто зазор образовался между мозгом, который старается думать, и телом, которое нехотя, словно из одолжения, подчиняется.

Где-то на северо-западе несет неусыпный дозор британская эскадра. Хорнблауэр задал курс норд-вест, в бакштаг. Если он не найдет Ла-Маншский флот, то обогнет Уэссан и доберется до Англии. Он знал это и, как во сне, не верил. Воспоминание о будуаре Мари де Грасай, о смертельной схватке с Луарой были куда реальнее, чем прочная палуба под ногами или грота-шкот, который он тянул. Он задал Бушу курс, словно играл с ребенком в морские приключения. Он убеждал себя, что явление это ему знакомо, — он и прежде часто замечал, что легко выдерживает одну бессонную ночь, а на вторую воображение начинает шутить с ним шутки, — однако осознание этого не помогало рассеять мысленный туман.

Хорнблауэр подошел к Бушу, чье лицо еле-еле различал в свете нактоуза. Чтобы хоть как-то зацепиться за реальность, он готов был даже побеседовать.

— Устали, мистер Буш?

— Нет, сэр. Ничуть, сэр. А вы, сэр?

Буш видел капитана во многих сражениях и не переоценивал его выносливость.

— Неплохо, спасибо.

— Если ветер подержится, — сказал Буш, осознав, что в кои-то веки капитан приглашает его к разговору, — мы к утру доберемся до эскадры.

— Надеюсь, — ответил Хорнблауэр.

— Господи, сэр, — сказал Буш. — Представляете, что скажут в Англии?

Буш ликовал. Он грезил о славе, о повышении, равно для себя и для капитана.

— В Англии? — повторил Хорнблауэр отрешенно.

Ему самому недосуг было грезить, воображать, как чувствительная британская публика примет капитана, который в одиночку освободил и привел в Англию плененное судно. Он захватил «Аэндорскую волшебницу», потому что подвернулся случай, да еще потому, что хотел нанести врагу чувствительный удар, потом был сперва слишком занят, потом слишком утомлен, чтобы глядеть на свой поступок со стороны. Недоверие к себе, неистребимый пессимизм во всем, что касается собственной карьеры, мешали ему вообразить себя героем дня. Прозаичный Буш видел открывающиеся возможности куда яснее.

— Да, сэр. — Буш внимательно следил за компасом, за ветром и румпелем, но тема была столь захватывающая, что он продолжил с жаром: — Представляете, как «Вестник» напишет про захват «Волшебницы»? Даже и «Морнинг кроникл», сэр.

«Морнинг кроникл» вечно норовила подпустить правительству шпильку: поставить под сомнение победу или раздуть поражение. Томясь в Росасе, Хорнблауэр нередко с тревогой думал, что пишет «Морнинг кроникл» о капитуляции «Сатерленда».

На душе сразу стало тоскливо. Мозг очнулся. Теперь Хорнблауэр убеждал себя, что в оцепенение впал из-за трусливого нежелания смотреть в глаза будущему. До сих пор все было неопределенно — их могли догнать, взять в плен, — теперь он точно, настолько точно, насколько это возможно в море, знал, что доберется до Англии. Его будут судить за сданный «Сатерленд», судить военным судом после восемнадцати лет службы. Трибунал может счесть, что он не сделал всего возможного перед лицом врага, а за это кара одна — смерть. Соответствующая статья Свода законов военного времени, в отличие от прочих, не заканчивается смягчающими словами «или иному наказанию по усмотрению трибунала». Пятьдесят лет назад Бинга[53] расстреляли на основании этой самой статьи.

Можно поставить под сомнение разумность его действий. Быть может, его обвинят в том, что он опрометчиво вступил в бой с многократно превосходящим противником. За это могут уволить со службы, обречь на нищету и всеобщее презрение, а могут ограничиться выговором, то есть всего лишь погубить его карьеру. Трибунал — непредсказуемое испытание, из которого мало кто выходил невредимым. Кокрейн, Сидней Смит и еще пяток блестящих капитанов пострадали от трибуналов. Никому не нужный капитан Хорнблауэр может оказаться следующим.

И трибунал — не единственное испытание, которое ему предстоит. Ребенку уже больше трех месяцев. До этой минуты он не думал о ребенке всерьез — девочка это или мальчик, здоровый или слабенький. Он тревожился о Марии, однако, если быть до конца честным, сознавал — он не хочет возвращаться к Марии. Не хочет. Их ребенок был зачат под влиянием дикой, сводящей с ума ревности к леди Барбаре, которая тогда как раз вышла замуж за Лейтона. Мария в Англии, Мари во Франции — совесть укоряла за обеих, и вопреки ее укорам исподволь закипало влечение к леди Барбаре; притихшее в водовороте событий, оно обещало перейти в неутолимую боль, раковую опухоль, стоит другим заботам отпустить — если это хоть когда-нибудь произойдет.

Буш у румпеля заливался соловьем. Хорнблауэр слышал слова и не понимал смысла.

— Кхе-хм, — произнес он. — Совершенно верно.

Простые радости Буша — дыхание моря, качание палубы под ногами — не трогали Хорнблауэра. В голове теснились горькие мысли. Резкость последней фразы остановила Буша в самый разгар безыскусной и непривычной болтовни. Лейтенант прикусил язык. Хорнблауэр дивился, как Буш любит его, несмотря на все обиды. Не желая — сейчас, по крайней мере, — верить в проницательность своего первого лейтенанта, Хорнблауэр с горечью говорил себе, что Буш, как пес, — бежит, виляя хвостом, к человеку, который его побил. Он ненавидел себя, шагая к грота-шкоту, чтобы надолго погрузиться в тот беспросветный ад, который сам для себя создал.

Только начинало светать, тьма только засеребрилась легчайшим перламутром, черная дымка лишь слегка посерела, когда к Хорнблауэру подошел Браун.

— Прошу прощения, сэр, но там вроде что-то вырисовывается. По левому борту, сэр, — вон там видите, сэр?

Хорнблауэр вгляделся во тьму и увидел маленький сгусток темноты, который возник на мгновение и тут же исчез, — глаза устали всматриваться.

— Что это, по-твоему?

— Когда я впервые увидел, мне показалось, что это корабль, но в таком тумане, сэр…

Это может быть французский военный корабль — с такой же степенью вероятности, с какой, заходя из-под туза сам-четвертый, рискуешь напороться на бланкового короля. Скорее всего, это английское военное судно или, на худой конец, купеческое. Безопаснее всего подойти к нему с подветренной стороны: тендер может идти круче к ветру, чем корабль под прямыми парусами, и в случае чего успеет спастись под покровом тумана, темноты и внезапности.

— Мистер Буш, похоже, под ветром корабль. Разверните на фордевинд и держите на него, пожалуйста. Приготовьтесь по моей команде повернуть оверштаг. Браун, пошел грота-шкот.

В голове мигом прояснилось. Пульс, правда, участился — неприятно, но в тревожную минуту это случалось всегда. Тендер выровнялся на новом курсе и с развернутым влево грота-гиком двинулся по мглистой воде. В какую-то секунду Хорнблауэр испугался, что Буш захочет пересечь линию ветра носом, и хотел его упредить, но он сдержался — Буш опытен и не станет рисковать в такую минуту. Хорнблауэр напряженно вглядывался в темноту, над водой плыл туман, но в том, что впереди корабль, сомневаться уже не приходилось. Поставлены одни марсели — значит, это почти наверняка английский корабль из тех, что следят за Брестом. Они вошли в новую полосу тумана, а когда вышли, корабль был гораздо ближе. Брезжил рассвет, паруса слабо серели в предутреннем свете.

Они были уже возле корабля.

Внезапно тьму разорвал окрик, высокий, пронзительный, почти не искаженный рупором, — кричал голос, окрепший в атлантических штормах.

— Эй, на тендере! Что за тендер?

При звуке английской речи у Хорнблауэра отлегло от сердца. Он расслабился: нет нужды поворачивать оверштаг, мчаться против ветра, искать убежища в тумане. С другой стороны, прежние смутные тревоги обретают реальность. Он тяжело сглотнул, не в силах произнести ни слова.

— Что за тендер? — нетерпеливо повторил голос.

Пусть будущее мрачно, он не спустит флагов до последнего, и, если его карьере суждено окончиться, пусть она окончится шуткой.

— Его британского величества вооруженный тендер «Аэндорская волшебница», капитан Горацио Хорнблауэр. Что за корабль?

— «Триумф», капитан сэр Томас Харди… как вы сказали?

Хорнблауэр рассмеялся про себя. Вахтенный офицер начал отвечать машинально и успел назвать корабль и капитана прежде, чем до него дошло: с тендера ответили нечто совершенно невероятное. «Аэндорская волшебница» захвачена французами больше года назад, капитана Хорнблауэра шесть месяцев как нет в живых.

Хорнблауэр повторил еще раз, Буш и Браун громко хихикали — шутка явно пришлась им по вкусу.

— Подойдите к подветренному борту, и без фокусов, не то я вас потоплю, — крикнул голос.

С тендера было видно, как на «Триумфе» выдвигали пушки. Легко вообразить, что творится сейчас на борту: будят матросов, зовут капитана — сэр Томас Харди, должно быть, флаг-капитан покойного Нельсона, бывший с ним при Трафальгаре, на два года старше Хорнблауэра в списке капитанов. Хорнблауэр знал его лейтенантом, хотя с тех пор дороги их почти не пересекались. Буш провел тендер под кормой двухпалубника и привел к ветру у другого борта. Быстро светало, можно было разглядеть корабль во всех подробностях — он лежал в дрейфе, мерно покачиваясь на волнах. У Хорнблауэра вырвался протяжный вздох. Суровая красота корабля, две желтые полосы по бортам, черные пушечные порты, вымпел на грот-мачте, матросы на палубе, красные мундиры пехотинцев, выкрики боцмана, подгоняющего зазевавшихся матросов, — знакомые картины и звуки означали конец плену и бегству.

С «Триумфа» спустили шлюпку, и она, приплясывая на волнах, побежала к тендеру. Через борт перемахнул молоденький мичман — на боку кортик, лицо заносчивое и недоверчивое, за спиной четверо матросов с пистолетами и абордажными саблями.

— Что все это значит? — Мичман оглядел палубу, пленников, которые терли заспанные глаза, одноногого штатского у румпеля и человека в королевском мундире с непокрытой головой.

— Обращайтесь ко мне «сэр», — рявкнул Хорнблауэр, как рявкал на мичманов с тех пор, как сделался лейтенантом.

Мичман посмотрел на мундир с золотым позументом и нашивками — явно перед ним капитан с более чем трехлетней выслугой, да и говорит властно.

— Да, сэр, — отвечал мичман несколько оторопело.

— У румпеля лейтенант Буш. Останетесь с матросами в его распоряжении, пока я поговорю с вашим капитаном.

— Есть, сэр, — отозвался мичман, вытягиваясь по стойке «смирно».

Шлюпка мигом доставила Хорнблауэра к «Триумфу». Старшина поднял четыре пальца, показывая, что прибыл капитан, но морские пехотинцы и фалрепные не встречали Хорнблауэра у борта — флот не может оказывать почести всяким самозванцам. Однако Харди был на палубе — громадный, на голову выше остальных. При виде Хорнблауэра его мясистое лицо осветилось изумлением.

— Господи, и впрямь Хорнблауэр, — сказал Харди, шагая вперед с протянутой рукой. — С возвращением, сэр. Как вы здесь оказались, сэр? Как отбили «Волшебницу»? Как…

Харди хотел сказать «как вернулись с того света?», но такой вопрос припахивал бы невежливостью. Хорнблауэр пожал протянутую руку и с удовольствием ощутил под ногами шканцы линейного корабля. Он не мог говорить то ли от полноты сердца, то ли просто от усталости. Во всяком случае, на вопросы Харди он не ответил.

— Идемте ко мне в каюту, — любезно предложил Харди. Флегматик по натуре, он тем не менее способен был понять чужие затруднения.

В каюте, на обитом мягкими подушками рундуке, под портретом Нельсона в переборке, Хорнблауэр немного пришел в себя. Вокруг поскрипывала древесина, за большим кормовым окном колыхалось море. Он рассказал о себе вкратце, несколькими сжатыми фразами; Харди, сам немногословный, слушал внимательно, тянул себя за ус и кивал после каждой фразы.

— Атаке на Росас был посвящен целый «Вестник», — сказал он. — Тело Лейтона привезли в Англию и похоронили в соборе Святого Павла.

У Хорнблауэра поплыло перед глазами, приветливое лицо и пышные усы Харди скрыл туман.

— Так он убит? — спросил Хорнблауэр.

— Умер от ран в Гибралтаре.

Значит, леди Барбара овдовела — овдовела шесть месяцев назад.

— Вы не слышали о моей жене? — спросил Хорнблауэр.

Харди, как ни мало интересовался женщинами, не удивился вопросу и не увидел его связи с предыдущим.

— Я читал, что правительство назначило ей содержание, когда пришло известие о… о вашей смерти.

— А больше ничего? Она должна была родить.

— Не знаю. Мы в море уже четыре месяца.

Хорнблауэр опустил голову. Весть о гибели Лейтона окончательно выбила его из равновесия. Он не знал, радоваться ему или печалиться. Леди Барбара по-прежнему для него недоступна и, возможно, вновь выйдет замуж.

— Ну, — сказал Харди. — Позавтракаете?

— Буш и старшина моей гички на тендере, — сказал Хорнблауэр. — Я прежде должен позаботиться о них.

XVI

Они завтракали, когда в каюту вошел мичман.

— С мачты заметили эскадру, сэр, — доложил он, обращаясь к Харди.

— Очень хорошо.

Мичман вышел, и Харди вновь повернулся к Хорнблауэру.

— Я должен доложить о вас его милости.

— Он еще командует? — изумился Хорнблауэр. Он не ожидал, что правительство даст адмиралу лорду Гамбиру дослужить его три года главнокомандующим после губительного бездействия на Баскском рейде[54].

— Он спускает флаг в следующем месяце, — мрачно отвечал Харди (большинство офицеров мрачнели, говоря о Тоскливом Джимми). — Трибунал оправдал его вчистую, так что его поневоле оставили до конца срока.

Тень смущения пробежала по лицу Харди — он упомянул о трибунале в присутствии человека, которому это испытание еще предстоит.

— Полагаю, ничего другого не оставалось, — ответил Хорнблауэр, думая о том же, что и его собрат. Захочет ли трибунал оправдать безвестного капитана?

Харди нарушил неловкое молчание.

— Подниметесь со мной на палубу? — спросил он.

Под ветром на горизонте возникла длинная колонна идущих в бейдевинд кораблей. Они шли ровным строем, словно скованные цепью. Ла-Маншский флот на маневрах — восемнадцать лет постоянных учений принесли ему безусловное превосходство над всеми флотами мира.

— «Виктория» впереди, — сказал Харди, передавая Хорнблауэру подзорную трубу. — Сигнальный мичман! «„Триумф“ — флагману. Имею на борту…»

Пока Харди диктовал, Хорнблауэр смотрел в подзорную трубу. Длинную-предлинную колонну возглавлял трехпалубник под адмиральским флагом на грот-мачте, широкие полосы по бортам сверкали на солнце. Флагман Джервиса при Сан-Висенти, Худа в Средиземном море, Нельсона при Трафальгаре. Теперь это флагман Тоскливого Джимми — так жестоко шутит судьба.

На сигнальном фале «Виктории» распустились флажки.

Харди диктовал ответ.

— Адмирал приглашает вас к себе, сэр, — сказал он, закончив и поворачиваясь к Хорнблауэру. — Надеюсь, вы сделаете мне честь, воспользовавшись моей гичкой?

Гичка «Триумфа» была покрашена лимонно-желтой краской с черной каймой, весла тоже; команда была в лимонных фуфайках с черными шейными платками. Хорнблауэр садился на кормовую банку — рука еще ныла от крепкого пожатия Харди — и мрачно думал, что никогда не имел средств наряжать команду своей гички. Это было его больное место. Харди, должно быть, богат — призовые деньги после Трафальгара и пенсион почетного полковника морской пехоты. Лучше не сравнивать. Харди — баронет, богатый, прославленный, а он сам — нищий, безвестный, в ожидании суда.

На борту «Виктории» его приветствовали честь по чести — морские пехотинцы взяли на караул, фалрепные в белых перчатках козыряли, боцманские дудки заливались свистом, капитан на шканцах с готовностью протянул руку — странно, ведь перед ним человек, которого вскорости будут судить.

— Я — Календер, капитан флота, — сказал он. — Его милость в каюте и ждет вас.

Он повел Хорнблауэра вниз, на удивление приветливый.

— Я был первым на «Амазонке», — напомнил он, — когда вы служили на «Неустанном». Помните меня?

— Да, — ответил Хорнблауэр. Он не сказал этого сам, боясь, что его поставят на место.

— Как сейчас помню — Пелью тогда о вас рассказывал.

Что бы ни говорил о нем Пелью, это могло быть только хорошее. Именно его горячей поддержке Хорнблауэр был обязан своим повышением. Со стороны Календера очень любезно заговорить об этом в трудную для Хорнблауэра минуту.

Лорд Гамбир, в отличие от Харди, не позаботился о пышном убранстве каюты — самым заметным ее украшением была огромная Библия в окованном медью переплете. Сам Гамбир, насупленный, с отвислыми щеками, сидел под большим кормовым окном и диктовал писарю, который при появлении двух капитанов поспешно ретировался.

— Доложите пока устно, сэр, — велел адмирал.

Хорнблауэр набрал в грудь воздуха и начал. Он вкратце обрисовал стратегическую ситуацию на момент, когда повел «Сатерленд» против французской эскадры у Росаса. Самой битве он уделил лишь одно или два предложения — эти люди сражались сами и легко восполнят пропущенное. Он рассказал, как изувеченные корабли дрейфовали в залив Росас, под пушки, и как подошли на веслах канонерские шлюпки.

— Сто семнадцать человек были убиты, — сказал Хорнблауэр. — Сто сорок пять ранены, из них сорок четыре умерли до того, как я покинул Росас.

— Господи! — воскликнул Календер. Его поразило не число умерших в госпитале — соотношение было вполне обычное, — но общее количество потерь. К моменту капитуляции из строя вышло больше половины команды. — Томпсон на «Леандре» потерял девяносто два человека из трехсот, милорд, — продолжил он.

Томпсон сдал «Леандр» французскому линейному кораблю у Крита после обороны, заслужившей восторг всей Англии.

— Мне это известно, — сказал Гамбир. — Пожалуйста, продолжайте, капитан.

Хорнблауэр поведал, как наблюдал за разгромом французской эскадры, как Кайяр повез его в Париж, как он бежал и чуть не утонул. О замке де Грасай и путешествии по Луаре он упомянул вскользь — это не адмиральского ума дело, — зато похищение «Аэндорской волшебницы» описал в красках. Тут подробности были важны, потому что британскому флоту в его разносторонней деятельности, возможно, пригодятся детальные сведения о жизни нантского порта и навигационных трудностях нижнего течения Луары.

— Фу-ты господи, — сказал Календер, — как же вы это преспокойно выкладываете. Неужели…

— Капитан Календер, — перебил его Гамбир, — я уже просил вас не поминать имя Господне всуе. Я буду очень недоволен, если это повторится. Будьте добры, продолжайте, капитан Хорнблауэр.

Оставалось рассказать только о перестрелке с лодками возле Нуармутье. Хорнблауэр продолжил так же официально, однако на сей раз его остановил сам Гамбир.

— Вы упомянули, что открыли огонь из шестифунтовой пушки, — сказал он. — Пленные гребли, и надо было вести корабль. Кто заряжал пушку?

— Я, милорд. Мне помогал французский лоцман.

— Мм. И вы их отпугнули?

Пришлось Хорнблауэру сознаться, что он потопил две из трех посланных в погоню лодок. Календер присвистнул удивленно и восхищенно, Гамбир только сильнее нахмурился.

— Да? — сказал он. — А потом?

— До полуночи мы шли на веслах, милорд, потом задул бриз. На заре мы встретили «Триумф».

В каюте наступило молчание, нарушаемое лишь шумом на палубе. Потом Гамбир шевельнулся.

— Полагаю, капитан, — сказал он, — вы не забыли возблагодарить Господа за ваше чудесное избавление. Во всем происшедшем усматривается перст Божий. Я поручу капеллану в сегодняшней вечерней молитве особо выразить вашу благодарность.

— Да, милорд.

— Теперь изложите ваше донесение письменно. Подготовьте его к обеду — надеюсь, вы доставите мне удовольствие, отобедав с нами? Тогда я смогу вложить ваш рапорт в пакет, который отправляю их сиятельствам.

— Да, милорд.

Гамбир глубоко задумался.

— «Аэндорская волшебница» может доставить депеши, — сказал он.

Подобно любому адмиралу в любой точке земного шара, он вечно терзался проблемой — как поддерживать связь, не ослабляя основную эскадру. Неожиданно свалившийся с неба тендер оказался для него подарком судьбы. Он все еще думал.

— Вашего лейтенанта, Буша, я назначу на нее капитан-лейтенантом, — объявил он наконец.

Хорнблауэр даже задохнулся. Если офицера назначают капитан-лейтенантом, это значит, что через год он почти наверняка станет капитаном. Это право повышать в звании и составляло самую ценимую из адмиральских милостей. Буш заслужил награду, однако удивительно, что Гамбир решил повысить именно его — у адмирала всегда найдется любимый лейтенант, или племянник, или сын старого друга, который ждет первой вакансии. Можно представить, как обрадуется Буш. Вот и он на пути к адмиральскому чину — теперь до собственного флага надо только дожить.

Однако это не все, далеко не все. Произвести первого лейтенанта в следующее звание значит поощрить его капитана. Своим решением Гамбир публично — а не просто в личной беседе — признал действия Хорнблауэра правильными.

— Спасибо, милорд, спасибо, — сказал Хорнблауэр.

— Конечно, она — ваш трофей, — продолжил Гамбир. — Правительство купит ее по возвращении в Англию.

Об этом Хорнблауэр не подумал. Еще не меньше тысячи фунтов в его кармане.

— Вот вашему старшине привалило, — хохотнул Календер. — Вся доля нижней палубы достанется ему.

Это тоже было верно. Браун получит четвертую часть платы за «Аэндорскую волшебницу». Он сможет купить домик с землей или открыть свое дело.

— «Аэндорская волшебница» подождет, пока вы приготовите донесение, — объявил Гамбир. — Я пришлю вам своего секретаря. Капитан Календер предоставит вам каюту и все необходимое. Надеюсь, вы пока погостите у меня — я отплываю в Портсмут на следующей неделе. Так, я полагаю, будет удобнее всего.

Последние слова тактично намекали на то, что занимало мысли Хорнблауэра с самого его прибытия на флагман и чего разговор еще ни разу не коснулся, — на предстоящий трибунал по делу о капитуляции «Сатерленда». До суда Хорнблауэр находится под арестом и, согласно старой традиции, на это время поручается присмотру равного по званию офицера — о том, чтобы отослать его домой на «Аэндорской волшебнице», не может быть и речи.

— Да, милорд, — сказал Хорнблауэр.

Пусть Гамбир держится с ним любезно, пусть Календер открыто высказывает свое восхищение, — при мысли о трибунале у Хорнблауэра комок подступил к горлу и во рту пересохло. Те же симптомы мешали ему диктовать донесение толковому молодому секретарю, который вскоре явился в каюту, куда проводил Хорнблауэра Календер.

— «Arma virumque cano»[55], — процитировал адмиральский секретарь после первых сбивчивых фраз Хорнблауэра — тот, естественно, начал с битвы у Росаса. — Вы начинаете in media res[56], сэр, как пристало хорошему эпическому повествованию.

— Это официальное донесение, — буркнул Хорнблауэр, — и продолжает мой последний рапорт адмиралу Лейтону.

Маленькая каюта позволяла сделать три шага вперед, три шага назад, и то согнувшись чуть не вдвое — какого-то несчастного лейтенанта выселили отсюда, чтобы освободить место Хорнблауэру. На флагмане, даже на большой трехпалубной «Виктории», спрос на каюты всегда превышает предложение — надо разместить адмирала, капитана флота, флаг-адъютанта, секретаря, капеллана и остальную свиту. Хорнблауэр сел на двенадцатифунтовую пушку возле койки.

— Продолжайте, пожалуйста, — велел он. — Учитывая сложившуюся обстановку, я…

Наконец Хорнблауэр продиктовал последние слова — в третий раз за это утро он пересказывал свои приключения, и они потеряли в его глазах всякую прелесть. Он был измотан до предела — примостившись на пушке, он уронил голову на грудь… и внезапно проснулся. Он действительно задремал сидя.

— Вы устали, сэр, — сказал секретарь.

— Да.

Он заставил себя очнуться. Секретарь смотрел на него сияющими от восторга глазами, прямо как на героя. От этого Хорнблауэру сделалось неуютно.

— Если вы подпишете здесь, сэр, я запечатаю и надпишу.

Секретарь соскользнул со стула, Хорнблауэр взял перо и подмахнул документ, на основании которого решится его участь.

— Спасибо, сэр, — сказал секретарь, собирая бумаги.

Хорнблауэру было не до него. Он ничком рухнул на койку, не думая, как это выглядит со стороны. Его стремительно повлекло вниз, в темноту, — он захрапел раньше, чем секретарь вышел, и не почувствовал касания одеяла, когда пять минут спустя секретарь на цыпочках вернулся его укрыть.

XVII

Что-то нестерпимо болезненное возвращало Хорнблауэра к жизни. Он не хотел возвращаться. Мучением было просыпаться, пыткой — отпускать ускользающее забытье. Хорнблауэр цеплялся за последние остатки сна, тщетно пытаясь их удержать, и наконец с сожалением отпустил. Кто-то мягко тряс его за плечо. Он резко пришел в сознание, заворочался и увидел склонившегося секретаря.

— Адмирал обедает через час, сэр, — сказал тот. — Капитан Календер подумал, что вам нужно будет время приготовиться.

— Да, — отвечал Хорнблауэр ворчливо. Он машинально потрогал щетину на подбородке. — Да.

Секретарь стоял очень скованно, и Хорнблауэр взглянул на него с любопытством. У секретаря было странное, напряженное лицо, за спиной он прятал газету.

— В чем дело? — спросил Хорнблауэр.

— Плохие вести для вас, сэр, — сказал секретарь.

— Какие вести?

Сердце у него упало. Может быть, Гамбир передумал. Может быть, его посадят под строгий арест, будут судить, приговорят и расстреляют. Может быть…

— Я вспомнил, что читал об этом в «Морнинг кроникл» три месяца назад, сэр, — сказал секретарь. — Я показал газету его милости и капитану Календеру. Они решили, что вам нужно прочесть как можно скорее. Его милость сказал…

— Где читать? — спросил Хорнблауэр, протягивая руку за газетой.

— Плохие новости, сэр, — нерешительно повторил секретарь.

— Показывайте, черт вас побери.

Секретарь протянул газету, пальцем указывая абзац.

— Бог дал. Бог взял, — произнес он. — Благословенно имя Господне.

Сообщение было кратко.

С прискорбием извещаем, что седьмого числа сего месяца скончалась от родов миссис Мария Хорнблауэр, вдова убитого Бонапартом капитана Горацио Хорнблауэра. Горестное событие произошло на квартире миссис Хорнблауэр в Саутси, и, как нам сообщили, ребенок, прелестный мальчик, здоров.

Хорнблауэр перечитал дважды и начал читать в третий раз. Мария умерла, Мария, нежная, любящая.

— Вы найдете утешение в молитве, сэр, — говорил секретарь, но Хорнблауэр его не слышал.

Марии нет. Она умерла в родах. Учитывая, в каких обстоятельствах он сделал ей этого ребенка, он все равно что убийца. Марии нет. Никто, решительно никто не встретит его в Англии. Мария стояла бы рядом на суде и не поверила бы в его вину, каков бы ни был вердикт. Хорнблауэр вспомнил слезы на ее грубых красных щеках, когда она, прощаясь, обнимала его в последний раз. Тогда его немного утомило это обязательное трогательное прощание. Теперь он свободен — осознание настигало его постепенно, как струя холодной воды в горячей ванне. Это нечестно! Нечестно по отношению к Марии! Он хотел свободы, но не такой же ценой! Она заслужила его внимание, его доброту, заслужила своей преданностью, и он безропотно лелеял бы ее до конца жизни. Сердце разрывалось от жалости.

— Его милость просил передать, — сказал секретарь, — что глубоко скорбит о вашей утрате. Он велел сказать, что не сочтет за обиду, если вы не пожелаете присоединиться к нему за обедом, но в тиши каюты обратитесь за утешением к религии.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

— Если я могу вам быть чем-нибудь полезен, сэр…

— Ничем.

Он сидел на краю койки, уронив голову на грудь. Секретарь переминался с ноги на ногу.

— Подите прочь, — сказал Хорнблауэр, не поднимая головы.

Он сидел долго, мысли мешались. Была печаль, боль почти физическая, но усталость, волнение, недостаток сна мешали мыслить ясно. Наконец он отчаянным усилием взял себя в руки. Ему казалось, что он задыхается в душной каюте, щетина и засохший пот раздражали невыносимо.

— Позовите моего слугу, — сказал он часовому у дверей.

Хорошо было сбрить грязную щетину, вымыться в холодной воде, переодеться в чистое. Он вышел наверх, полной грудью вобрал бодрящий морской воздух. Хорошо было ходить по палубе, взад-вперед, взад-вперед, между катками шканцевых каронад и рядом рымболтов в палубных досках, слышать привычные корабельные звуки, баюкающие усталый мозг. Взад-вперед он ходил, взад-вперед, как ходил когда-то часами, на «Неустанном», на «Лидии», на «Сатерленде». Никто ему не мешал — вахтенные офицеры собрались у другого борта и невзначай постреливали газами на человека, который только что узнал о смерти жены, который бежал из французского плена и теперь ждет трибунала, на капитана, который первый после Ферриса у Альхесираса[57] сдал неприятелю британский линейный корабль. Взад-вперед ходил он, погружаясь в блаженную, отупляющую усталость, пока ноги не сделались совсем ватными. Тогда он ушел вниз, уверенный, что заснет. Однако спал он тревожно — ему снилась Мария, и он бежал от этого сна, зная, что ее тело разлагается под землей. Ему снились тюрьма и смерть и неотступно за всеми ужасами далекая, смеющаяся леди Барбара.

В некотором роде смерть жены выручила его, подарила предлог оставаться молчаливым и неприступным во все дни ожидания. Не нарушая законов вежливости, он мог ходить по свободному участку палубы под теплыми солнечными лучами. Гамбир прохаживался с капитаном флота или флаг-капитаном, уорент-офицеры гуляли по двое, по трое, весело переговариваясь, но все избегали попадаться ему на пути, никто не обижался, что он сидит за обедом мрачнее тучи или держится особняком на адмиральских молитвенных собраниях.

В противном случае ему пришлось бы окунуться в бурную светскую жизнь флагмана, говорить с офицерами, которые бы вежливо обходили молчанием предстоящий трибунал. Он не хотел вступать в бесконечные разговоры о парусах и тросах, героически делая вид, будто тяжесть сданного «Сатерленда» не давит на его плечи. Как ни добры были окружающие, он чувствовал себя изгоем. Пусть Календер открыто восторгается его подвигами, пусть Гамбир держится уважительно, пусть молодые лейтенанты глядят на него круглыми от восхищения глазами — однако ни один из них не спускал флага перед неприятелем. Не раз и не два, гуляя по палубе, Хорнблауэр желал, чтобы его убило ядром на шканцах «Сатерленда». Он не нужен ни одной живой душе — маленький сын в Англии, на попечении безвестной кормилицы, возможно, с годами будет стыдиться своего имени.

Возомнив, что окружающие будут его сторониться, он сам с гордой горечью сторонился окружающих. Он один, без дружеской поддержки, пережил эти черные дни, на исходе которых Гамбир сдал командование прибывшему на «Британии» Худу, и «Виктория» под грохот салютов вошла в Портсмутскую гавань. Ее задержали противные ветра: семь долгих дней лавировала она в Ла-Манше, прежде чем достигла Спитхедского рейда и якорный канат загромыхал через клюз.

Хорнблауэр сидел в каюте, безразличный к зеленым холмам острова Уайт и людным портсмутским улочкам. В дверь постучали — не иначе как принесли распоряжения касательно трибунала.

— Войдите! — крикнул он, но вошел Буш, стуча деревянной ногой, расплывшийся в улыбке, с полной охапкой пакетов и свертков.

При виде родного лица тоска мигом улетучилась. Хорнблауэр заулыбался не хуже Буша, он тряс и тряс ему руку, усадил его на единственный стул, предложил послать за выпивкой, от радости позабыв обычные скованность и сдержанность.

— Со мной все отлично, сэр, — сказал Буш на расспросы Хорнблауэра. — Все не было случая выразить вам свою благодарность.

— Меня не за что благодарить, — сказал Хорнблауэр. В голосе его вновь проскользнула горечь. — Скажите спасибо его милости.

— Все равно я знаю, кому обязан, — упрямо отвечал Буш. — На следующей неделе меня производят в капитаны. Корабля не дадут — куда мне с деревяшкой-то, — но обещали место в ширнесском доке. Если бы не вы, не бывать мне капитаном.

— Чушь, — сказал Хорнблауэр. От этой трогательной признательности ему вновь стало не по себе.

— А вы как, сэр? — спросил Буш, глядя на капитана встревоженными голубыми глазами.

Хорнблауэр пожал плечами.

— Здоров и бодр, — отвечал он.

— Я очень огорчился, когда узнал про миссис Хорнблауэр, сэр, — сказал Буш.

Больше ничего и не надо было говорить — они слишком хорошо друг друга знали.

— Я взял на себя смелость привезти вам письма, сэр. — Буш торопился сменить тему. — Их скопилась целая куча.

— Да? — сказал Хорнблауэр.

— В этом большом свертке, полагаю, шпага, сэр. — Буш знал, что Хорнблауэра заинтересует.

— Раз так, давайте развяжем, — милостиво разрешил Хорнблауэр.

Это и впрямь оказалась шпага — в ножнах с золотыми накладками и с золотой рукоятью, витиеватая надпись на стальном лезвии тоже была золотая, — шпага ценой в сто гиней, дар Патриотического фонда за потопленный «Нативидад». Эту шпагу Хорнблауэр оставил в бакалейной лавке Дуддингстона под залог, когда снаряжал «Сатерленд».

«Понаписали-то, понаписали», — сетовал тогда Дуддингстон.

— Посмотрим, что сообщит нам Дуддингстон, — сказал Хорнблауэр, вскрывая приложенное к свертку письмо.

Сэр!

С глубочайшим воодушевлением прочитал, что вам удалось вырваться из когтей корсиканца, и не нахожу слов, чтобы выразить мое ликование. Сколь счастливы мы все, что весть о вашей преждевременной кончине не подтвердилась! Сколь восхищены вашими беспримерными подвигами! Совесть не позволяет мне долее удерживать шпагу офицера столь славного, посему отваживаюсь послать вам этот пакет в надежде, что впредь вы будете утверждать господство Британии над морями с этой шпагой на боку.

Остаюсь ваш покорнейший смиреннейший слуга

Дж. Дуддингстон.

— Фу-ты господи, — сказал Хорнблауэр.

Он дал Бушу прочитать письмо — Буш теперь капитан и ровня ему, к тому же друг, и может без ущерба для дисциплины узнать, как выкручивался капитан, снаряжаясь в море. Когда Буш прочитал письмо и поднял глаза, Хорнблауэр рассмеялся несколько смущенно.

— Глядите, как растрогался наш друг Дуддингстон, коли выпускает из рук залог пятидесяти гиней. — Хорнблауэр говорил грубовато, пряча гордость, но тронут был по-настоящему. Он еле сдержал слезы.

— Ничего удивительного, сэр, — сказал Буш, перебирая газеты. — Поглядите только сюда, сэр, и сюда. Это «Морнинг кроникл», а это «Таймс». Я их отложил для вас, надеялся, вам будет любопытно.

Хорнблауэр проглядел отмеченные столбцы. Как-то вышло, что суть он ухватил сразу, не читая. Британская пресса не жалела красок. Как и предвидел Буш, публику захватила весть, что британский капитан, якобы зверски умерщвленный корсиканским тираном, бежал, и не просто бежал, а прихватил с собой британский корабль, давний трофей корсиканца. Целые столбцы восхваляли дерзновение и талант Хорнблауэра. Абзац в «Таймс» привлек его внимание, и он прочитал его от начала до конца.

Капитану Хорнблауэру предстоит отвечать перед судом за капитуляцию «Сатерленда», но, как мы уже указывали, публикуя отчет о сражении в заливе Росас, он действовал столь продуманно и столь образцово, вне зависимости от того, следовал ли при этом указаниям покойного адмирала Лейтона или нет, что, хотя сейчас он находится под арестом до суда, мы, не колеблясь, предсказываем ему скорое назначение на новый корабль.

— А вот что пишет «Анти-галл», сэр, — сказал Буш.

«Анти-галл» писал в общем то же, что другие газеты; до Хорнблауэра начало доходить, что он знаменит. Ощущение было новое и не то чтобы приятное. Он смущенно рассмеялся. Он не обольщался насчет подоплеки всей этой газетной шумихи. В последнее время не осталось выдающегося морского офицера, которого бы все обожали, — Кокрейн сгубил себя скандалом после Баскского рейда, и Харди поцеловал умирающего Нельсона шесть лет назад, Коллингвуд мертв и Лейтон, кстати, тоже, — а толпа требует кумира. Подобно евреям в пустыне, она не хочет поклоняться невидимому. Случай сделал его кумиром толпы, вероятно, к радости правительства, которому всегда на руку внезапная популярность своего человека. Но Хорнблауэру это было не по душе — он не привык к славе, не доверял ей и с обычной своей застенчивостью воспринимал ее как нечто обманчивое.

— Надеюсь, вам приятно это читать? — спросил Буш, опасливо наблюдая за сменой выражения на его лице.

— Да. Кажется, да, — ответил Хорнблауэр.

— Вчера морское министерство купило «Аэндорскую волшебницу», — сказал Буш, судорожно придумывая, чем бы ободрить своего непостижимого капитана. — За четыре тысячи фунтов. А деньги за трофей, захваченный неполной командой, делятся по старинному правилу — я и не знал о таком, пока мне не сказали. Правило это установили, когда, помните, затонула «Белка», экипаж спасся в шлюпках, и команда одной из шлюпок захватила испанский корабль. В девяносто седьмом это было. Две трети вам, сэр, — две тысячи шестьсот фунтов, тысяча мне и четыре сотни Брауну.

— Хм, — сказал Хорнблауэр. Две тысячи шестьсот фунтов — деньги немалые. Куда более ощутимая награда, чем восторги переменчивой толпы.

— А вот еще письма и пакеты, — продолжил Буш, пользуясь минутой умиротворения.

Первый десяток писем оказался от людей, Хорнблауэру незнакомых, — все поздравляли его с успешным избавлением от плена. По меньшей мере двое из корреспондентов были сумасшедшие, зато двое — пэры Англии. Даже на Хорнблауэра произвели впечатление подписи и почтовая бумага с коронками. Буша, которому Хорнблауэр протянул письма, они впечатляли еще больше.

— Ведь это очень здорово, сэр, правда? — сказал он. — А здесь еще.

Хорнблауэр взглянул на кучу писем и выхватил одно — он с первого взгляда узнал почерк. Секунду он держал его в руке, медля открывать. Встревоженный Буш увидел, что губы у капитана сжались и щеки побелели, он наблюдал за чтением, но Хорнблауэр уже взял себя в руки, и выражение лица его больше не менялось.

Лондон

129, Бонд-стрит

3 июня 1811

Дорогой капитан Хорнблауэр!

Мне трудно писать это письмо, так переполняют меня изумление и радость. Мне только что сообщили из Адмиралтейства, что вы на свободе. Тороплюсь известить вас, что ваш сын находится на моем попечении. Когда он осиротел после прискорбной кончины вашей супруги, я вызвалась позаботиться о его воспитании. Мои братья, лорды Уэлсли и Веллингтон, согласились стать восприемниками при крещении, в ходе которого он получил имя Ричард Артур Горацио. Ричард — прелестный крепенький мальчуган, так похожий на отца, и полюбился мне настолько, что очень грустно будет с ним расставаться. Посему позвольте заверить вас, что я с радостью буду приглядывать за ним, пока вы уладите свои дела, которых вам, по возвращении в Англию, предстоит, как я понимаю, великое множество. Мы будем счастливы видеть вас, если вы надумаете навестить сына, который умнеет день ото дня. Этому порадуется не только Ричард, но и

Ваш верный друг

Барбара Лейтон.

Хорнблауэр нервно прочистил горло и перечитал письмо. Столько сведений обрушилось на него, что чувствам не осталось места. Ричард Артур Горацио, крестник двух Уэлсли, умнеет день ото дня. Может быть, его ждет великое будущее. До этой минуты Хорнблауэр не думал о ребенке — мысли о сыне, которого он в глаза не видел, не затрагивали его отцовских инстинктов; мало того, мысли эти замутнялись памятью о маленьком Горацио, умершем от оспы в Саутси. Но сейчас вдруг нахлынула нежность к неведомому мальцу, который где-то в Лондоне и — надо же — сумел полюбиться леди Барбаре.

И ведь Барбара взяла его на воспитание. Может быть, бездетная и вдовая, она просто искала подходящего сиротку, и все же вдруг она сделала это в память о капитане Хорнблауэре, который, как она думала, погиб от рук Бонапарта?

Дольше думать об этом было невыносимо. Сунув письмо в карман — предыдущие он бросал на палубу, — Хорнблауэр, не дрогнув ни единым мускулом, встретил взгляд Буша.

— Тут еще письма, сэр, — тактично заметил Буш.

То были письма от великих мира сего и от сумасшедших. Некий сумасбродный сквайр в знак восхищения и приязни вложил в послание понюшку табака. Внимание Хорнблауэра привлекло лишь одно, от поверенного с Ченсери-Лейн — имя Хорнблауэр видел впервые. Узнав, по-видимому, от леди Барбары Лейтон, что известие о гибели капитана Хорнблауэра не подтвердилось, поверенный сразу написал ему. Прежде он по поручению лордов Адмиралтейства управлял состоянием капитана Хорнблауэра и осуществлял контакты с призовыми агентами в Маоне. С согласия лорд-канцлера он по смерти умершей без завещания миссис Марии Хорнблауэр действовал как опекун наследника, Ричарда Артура Горацио Хорнблауэра, и вложил в государственные ценные бумаги средства от продажи захваченных капитаном Хорнблауэром трофеев за вычетом издержек. Как увидит капитан Хорнблауэр из прилагающегося отчета, итог составляет три тысячи сто девяносто один фунт, шесть шиллингов и четыре пенса, вложенных в Объединенный фонд, которые теперь переходят к самому Хорнблауэру. Поверенный почтительнейше ждет его указаний.

Прилагаемый счет, который Хорнблауэр собрался выбросить, помимо бесчисленных шиллингов и восьмипенсовиков, содержал графу, на которой Хорнблауэр невольно задержался взглядом — издержки на погребение миссис Хорнблауэр, могилу на кладбище при церкви Святого Томаса Бекета, надгробный камень и плату сторожам. От этого замогильного списка у Хорнблауэра похолодела кровь. Это было ужасно. Сильнее, чем что-либо иное, список напоминал, что Мария мертва, — если бы он поднялся сейчас на палубу, то увидел бы шпиль церкви, возле которой она похоронена.

Он боролся с тоской, которая грозила вновь подмять его под себя. По крайней мере, можно отвлечься на письмо поверенного, порассуждать о том, что теперь у него есть три с лишним тысячи фунтов стерлингов в ценных бумагах. Хорнблауэр и позабыл про призы, которые захватил в Средиземном море до прибытия Лейтона. Теперь он владел в общей сложности почти шестью тысячами фунтов — не бог весть какая сумма, иные капитаны сколотили куда большие состояния, но все же весьма приличная. Даже на половинное жалованье он сможет жить в комфорте, дать Ричарду Артуру Горацио достойное образование, занять свое скромное место в обществе.

— Капитанский список сильно изменился с тех пор, как мы видели его в последний раз, сэр, — сказал Буш, скорее угадывая мысли капитана, чем перебивая их.

— Вы его уже штудировали? — улыбнулся Хорнблауэр.

— Конечно, сэр.

От положения их имен в списке зависит, когда они станут адмиралами, — год за годом они будут карабкаться вверх по мере того, как смерть или повышение устраняет старших, и, если проживут достаточно долго, станут адмиралами, с адмиральским жалованьем и привилегиями.

— Больше всего изменилась как раз верхняя половина списка, сэр, — сказал Буш. — Лейтон убит, Болл умер на Мальте, Трубридж пропал в море — в Тихом океане, сэр, — и еще восьмерых не стало. Вы уже в верхней половине, сэр.

Хорнблауэр прослужил капитаном одиннадцать лет, но с каждым последующим годом он будет взбираться все медленнее, пропорционально тому, как убывает число фамилий наверху. Свой флаг он поднимет в 1825-м или около того. Граф де Грасай предсказывал, что война закончится к 1814-му — с наступлением мира продвижение вверх замедлится. А Буш на десять лет старше и только начал подъем. Вероятно, адмиралом ему не стать, но Буш, надо думать, удовольствуется и капитанским званием. Явно его амбиции не распространялись на большее. Счастливец.

— Мы оба — очень счастливые люди, Буш, — сказал Хорнблауэр.

— Да, сэр, — согласился Буш и, поколебавшись, добавил: — Я буду свидетельствовать перед трибуналом, сэр, но, конечно, вы знаете, что я скажу. Меня спрашивали в Уайтхолле и сказали, что мои слова соответствуют тому, что им известно. Вам не следует бояться трибунала, сэр.

XVIII

В следующие сорок восемь часов Хорнблауэр часто напоминал себе, что не должен бояться трибунала, однако чуть-чуть трудновато было ждать бестрепетно — слышать повторяющийся пересвист дудок и топот морских пехотинцев над головой, приветствия капитанам и адмиралам, которые поднимались на борт его судить, затем мертвую тишину, наступившую, как только синклит собрался, глухой пушечный раскат, возвестивший о начале трибунала, щелчок открываемой Календером дверной задвижки — это за ним.

Хорнблауэр не мог потом вспомнить подробности — в памяти остались лишь несколько ярких впечатлений. Он легко мог вызвать перед мысленным взором блеск золотого позумента на полукружие синих мундиров за столом в большой каюте «Виктории», тревожное, честное лицо Буша, когда тот объявил, что ни один капитан не сумел бы управлять кораблем искуснее и решительнее, чем Хорнблауэр в заливе Росас. «Товарищ» Хорнблауэра — офицер, которому Адмиралтейство поручило его защищать, — ловко задал вопрос, из ответа на который выяснилось, что Буш потерял ногу и был унесен вниз до капитуляции, а следовательно, не заинтересован выгораживать капитана. Другой офицер, явно подавленный величием момента, сбивчиво и невыразительно читал нескончаемые выдержки из официальных донесений. От волнения у него что-то случилось с дикцией, и временами нельзя было разобрать ни слова. Кончилось тем, что раздосадованный председатель вырвал у него из рук документ и гнусавым тенором зачитал утверждение адмирала Мартина, что действия «Сатерленда» облегчили разгром французской эскадры, мало того, по мнению адмирала, предопределили его. Неловкость вызвало обнаружившееся вдруг расхождение между сигнальными журналами «Плутона» и «Калигулы», но ее быстро обратил в шутку кто-то из капитанов, напомнив, что сигнальным мичманам свойственно порой ошибаться.

В перерыве к Хорнблауэру подошел с расспросами элегантный штатский господин в синем с голубым костюме и с безупречным белым галстуком. Он представился как Хукхем Фрир[58]. Хорнблауэр смутно помнил эту фамилию. Фрир был одним из авторов «Анти-галла», другом Каннинга и бывшим английским послом при патриотическом правительстве Испании. Хорнблауэра слегка заинтриговало присутствие человека, посвященного в министерские тайны, но мысли его были заняты предстоящим заседанием, так что он не смог уделить Фриру должного внимания или подробно ответить на его вопросы.

Еще тягостнее было после выступления свидетелей ждать вердикта. Они сидели с Календером в соседней каюте, и вот тут-то Хорнблауэру стало по-настоящему страшно. Минуты тянулись за минутами, он сидел с каменным лицом, ожидая вызова, пока рядом решалась его судьба. Сердце колотилось, когда он входил в дверь, и он знал, что бледен. Он вскинул голову и посмотрел судьям в глаза, но сине-золотое великолепие застилал туман, и лишь одно Хорнблауэр видел отчетливо — часть стола перед председательствующим и на столе — шпагу ценой в сто гиней, дар Патриотического фонда. Только ее Хорнблауэр и видел. Шпага, казалось, висела в воздухе — эфесом к нему. Невиновен.

— Капитан Хорнблауэр, — сказал председательствующий (гнусавый тенорок звучал ласково), — суд единогласно решил, что мужество, с коим вы повели корабль его величества «Сатерленд» против многократно превосходящего противника, заслуживает всяческих похвал страны в целом и собравшихся здесь в частности. Поведение ваше, равно как и офицеров, находившихся под вашим командованием, делает честь не только вам, но и всему нашему Отечеству. Посему вы с величайшим почетом оправданы.

Остальные судьи одобрительно загудели, в каюте стало шумно. Кто-то пристегивал Хорнблауэру стогинеевую шпагу, кто-то хлопал его по плечу. Хукхем Фрир был здесь и настойчиво требовал внимания.

— Поздравляю, сэр. Вы готовы ехать со мной в Лондон? Почтовая карета запряжена и ждет уже шесть часов.

Туман рассеивался медленно, перед глазами еще плыло, когда Хорнблауэр позволил увести себя на палубу и спустить в стоящий у борта катер. Кто-то кричал «ура!». Сотни голосов кричали «ура!». Команда «Виктории» облепила реи и орала до хрипоты. С других кораблей тоже вопили. Это была слава. Это был успех. Очень немногих капитанов приветствовала вот так вся эскадра.

— Я посоветовал бы вам снять шляпу, сэр, — раздался в ухе голос Фрира, — дабы показать, как вы тронуты.

Хорнблауэр снял шляпу и, немного потерянный, сидел на кормовом сиденье катера под полуденным солнцем. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой — он был ближе к слезам. Туман опять сомкнулся вокруг, многоголосый рев казался пронзительным детским писком.

Шлюпка проскрежетала о пристань. Здесь тоже кричали «ура!». Гребцы передали Хорнблауэра наверх, его хлопали по плечам, трясли ему руку, морские пехотинцы, чертыхаясь, расчищали им с Фриром дорогу к экипажу, где встревоженные шумом лошади нервно прядали ушами. Застучали копыта, заскрипели колеса, защелкал бичом форейтор, и они вылетели на дорогу.

— Весьма удовлетворительные изъявления чувств со стороны населения и вооруженных сил его величества, — сказал Фрир, утирая с лица пот.

Хорнблауэр вдруг вспомнил и резко выпрямился на сиденье.

— Останови у церкви! — закричал он форейтору.

— Однако, сэр, позвольте узнать для чего? Его королевское высочество[59] велел везти вас прямиком в Лондон.

— Здесь похоронена моя жена, — отрезал Хорнблауэр.

Но и на кладбище его не оставили в покое — Фрир следовал по пятам, мялся с ноги на ногу, нервничал, смотрел на часы. Хорнблауэр снял шляпу и склонил голову перед резным надгробием, но мысли разбегались. Он кое-как прочел молитву — Марии бы это понравилось, ее всегда огорчало его вольномыслие. Фрир изводился нетерпением.

— Ладно, идемте. — Хорнблауэр повернулся на каблуках и направился к экипажу.

Они выехали из города. Приятно зеленели деревья, дальше расстилались залитые солнцем величественные меловые холмы. У Хорнблауэра к горлу подступил комок. Это Англия, за которую он сражался восемнадцать долгих лет. Вдыхая ее воздух, глядя по сторонам, он понимал: Англия того стоит.

— Ваш побег — просто подарок для кабинета, — сказал Фрир. — Нам чертовски не хватало чего-нибудь в таком роде. Хоть Веллингтон и занял недавно Альмейду, толпа ропщет. Когда-то у нас было самое талантливое правительство, теперь самое бездарное. Ума не приложу, чего ради Каслри с Каннингом затеяли эту дуэль[60]. Она чуть нас не погубила. Потом Гамбир с его Баскским рейдом. Потом Кокрейн заварил кашу в палате лордов. А вы не думаете о том, что могли бы пройти в парламент? Ладно, об этом мы успеем поговорить на Даунинг-стрит. Пока довольно и того, что вы дали толпе повод покричать «ура!».

Мистер Фрир многое считал само собой разумеющимся — например, что Хорнблауэр всем сердцем на стороне правительства и сражался в заливе Росас или бежал из плена исключительно ради кучки дрожащих за свои кресла интриганов. Хорнблауэру стало тоскливо. Он сидел молча, вслушиваясь в перестук колес.

— От его высочества толку мало, — говорил Фрир. — Он не прогнал нас, когда стал регентом, но он нас недолюбливает — билль о регентстве ему, понимаете ли, пришелся не по душе[61]. Помните об этом, когда увидитесь с ним. И кстати, он падок на лесть. Если вы внушите ему, что на успехи вас вдохновил пример его высочества и мистера Спенсера Персиваля[62], вы попадете в самое яблочко. Это что? Хорндин?

Форейтор натянул поводья у трактира, конюхи выбежали со свежими лошадьми.

— Шестьдесят миль от Лондона, — заметил мистер Фрир. — Еле-еле успеваем.

Трактирные слуги наперебой расспрашивали форейтора, кучка зевак — загорелые дочерна селяне и бродячий лудильщик — присоединились к ним, во все глаза таращась на сверкающий мундир Хорнблауэра. Кто-то выскочил из трактира — судя по красному носу, шелковому галстуку и кожаным гетрам — местный сквайр.

— Оправдали, сэр? — спросил он.

— Само собой, сэр, — мигом отозвался Фрир. — Оправдали с величайшим почетом.

— Ура Хорнблауэру! — завопил лудильщик, подкидывая вверх шляпу.

Сквайр замахал руками и затопал от радости, селяне подхватили приветственный клич.

— Долой Бонапарта! — крикнул Фрир. — Поехали.

— Какой искренний интерес к вашей персоне, — сказал Фрир минутой позже, — хотя, естественно, на портсмутской дороге он живее всего.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

— Помню, — продолжал Фрир, — как после Синтры[63] толпа требовала, чтобы Веллингтона четвертовали. Я тогда думал, нам крышка. Но так обернулось, что нас выручил его трибунал, как теперь ваш. Помните Синтру?

— Я командовал тогда фрегатом в Тихом океане, — коротко отвечал Хорнблауэр.

Он чувствовал легкую досаду. Оказалось что ему равно неприятны восторги лудильщиков и лесть царедворцев.

— Все равно к лучшему, что Лейтона ранило в Росасе, — говорил Фрир. — Не то чтобы я желал ему зла, но это ослабило их шайку. Тут или они, или мы. Его друзья получили перевес в двадцать голосов. Я слышал, вы знакомы с его вдовой?

— Имел честь.

— Очаровательная женщина, хотя и на любителя. Весьма деятельно способствовала союзу своего покойного мужа с родственниками.

— Да, — сказал Хорнблауэр.

Всякая радость от успеха улетучилась. Даже яркий солнечный свет, казалось, померк.

— Питерсфилд вон за тем холмом, — сказал Фрир. — Полагаю, вас дожидается целая толпа народу.

Фрир угадал. Человек двадцать-тридцать толклось у «Красного льва», еще больше сбежалось узнать, чем же кончился трибунал. Услышав радостную весть, все дико завопили, а мистер Фрир не преминул ввернуть словечко в поддержку правительства.

— Это все газеты, — ворчал Фрир, когда они, сменив лошадей, тронулись дальше. — Жалко, мы не можем поучиться у Бони и пропускать в печать лишь то, что простонародью полезно. Католическая эмансипация[64]… реформы… дела флотские… Толпа желает участвовать во всем.

Даже дивная красота Дьяволовой чаши, мимо которой они проезжали, оставила Хорнблауэра безучастным. Жизнь утратила всякую сладость. Он мечтал вновь оказаться безвестным капитаном где-нибудь в бурной Атлантике. Каждый удар лошадиных копыт приближал его к Барбаре, а в душе закипало тоскливое, смутное желание вернуться к Марии, скучной, неинтересной, обыденной. Толпа, приветствовавшая его в Гилдфорде — там как раз кончался базарный день, — воняла пивом и потом. Хоть одно утешало: с приближением вечера Фрир умолк и оставил Хорнблауэра с его мыслями, пусть даже и невеселыми.

Когда они меняли лошадей в Ишере, уже смеркалось.

— Приятно сознавать, что мы можем не опасаться грабителей, — улыбнулся Фрир. — Довольно будет герою дня назваться, и разбойники не возьмут с нас ни гроша.

Однако никто на них не напал. Карета беспрепятственно проехала по мосту в Патни и двинулась сперва по дороге между все более частыми домами, затем по узким улочкам.

— Номер десять Даунинг-стрит, приятель, — велел форейтору Фрир.

Из встречи на Даунинг-стрит Хорнблауэр яснее всего запомнил невольно подслушанные слова Фрира — тот, едва войдя, шепнул Персивалю: «Обошлось». Разговор длился не более десяти минут, официальный с одной стороны, сдержанный с другой. Премьер-министр явно был сегодня не разговорчив, — по-видимому, он главным образом хотел взглянуть на человека, который может повредить ему в глазах принца-регента или общественности. Хорнблауэр не составил особо приятного впечатления ни о его уме, ни о его личном обаянии.

— Дальше Пэлл-Мэлл, Военное министерство, — сказал Фрир. — Господи, сколько нам приходится работать!

Лондон пах лошадьми, как всегда для человека, только что вернувшегося из плавания. Окна Уайтхолла ярко светились. В Военном министерстве его провели к молодому лорду, который понравился Хорнблауэру с первого взгляда. Его звали Пальмерстон, он был заместителем министра иностранных дел. Пальмерстон много и толково расспрашивал о состоянии общественного мнения во Франции, о последнем урожае, о том, как Хорнблауэру удалось бежать. Он одобрительно кивнул, когда Хорнблауэр замялся, не желая называть человека, у которого они нашли приют.

— Совершенно правильно, — сказал Пальмерстон. — Вы боитесь, что какой-нибудь кретин проболтается и вашего спасителя расстреляют. Кретин бы, наверно, и проболтался. Я попрошу вас назвать этого человека, если возникнет крайняя нужда, и тогда вы сможете на нас положиться. А что стало с каторжниками?

— Первый лейтенант «Триумфа» завербовал их на службу, сэр.

— Значит, последние три недели они служат матросами на королевском корабле? Я лично выбрал бы каторгу.

Хорнблауэр считал так же. Он порадовался, что хоть один высокопоставленный чиновник не питает иллюзий по поводу прелестей флотской службы.

— Я разыщу их и выпишу сюда, если удастся уговорить ваше адмиралтейское начальство. Я нашел бы им лучшее применение.

Лакей принес записку, Пальмерстон развернул и прочел.

— Его королевское высочество желает вас видеть, — объявил он. — Спасибо, капитан. Надеюсь, что буду иметь удовольствие встретиться с вами в самом скором будущем. Наша беседа оказалась весьма полезной. А луддиты крушат станки на севере, и Сэм Уитбред[65] рвет и мечет в палате общин, так что вы явились как нельзя кстати. Всего доброго, сэр.

Последние слова испортили все впечатление. Пальмерстон, планирующий новую кампанию против Бонапарта, завоевал уважение Хорнблауэра; Пальмерстон, вторящий Хукхему Фриру, — утратил.

— Зачем я понадобился его королевскому высочеству? — спросил Хорнблауэр Фрира, когда они вместе спускались по ступеням.

— Это будет для вас сюрпризом, — игриво отвечал Фрир. — Может быть, вы пробудете в неведении до утреннего приема. Об этот час принцуля редко бывает настолько трезв, чтобы заниматься делами. Может быть, он уже в стельку! Беседуя с ним, будьте поосторожней.

У Хорнблауэра голова шла кругом. Он вспомнил, что еще утром выслушивал свидетельские показания на трибунале. Сколько всего произошло за этот день! Он пресытился новыми впечатлениями. Ему было кисло и муторно. А леди Барбара и его сын совсем рядом, на Бонд-стрит, в какой-то четверти мили отсюда.

— Который час? — спросил он.

— Десять. Молодой Пальмерстончик засиживается в Военном министерстве допоздна. Пчелка наша трудолюбивая.

— Ох, — сказал Хорнблауэр.

Бог весть, когда удастся улизнуть из дворца. С визитом на Бонд-стрит придется повременить до утра. У дверей ждал экипаж, кучер и лакей щеголяли красными королевскими ливреями.

— Лорд-гофмейстер прислал, — объяснил Фрир. — Трогательная забота.

Он подсадил Хорнблауэра и залез сам.

— Встречались с его королевским высочеством?

— Нет.

— Но при дворе бывали?

— Дважды присутствовал на утренних приемах. Меня представляли королю Георгу в девяносто восьмом.

— А! Принцуля не то что его отец. А с Кларенсом[66] вы, я полагаю, знакомы?

— Да.

Экипаж остановился у ярко освещенного подъезда, двери распахнулись, лакеи помогли гостям. Вестибюль сверкал огнями, кто-то в ливрее, пудреном парике и с белым жезлом оглядел Хорнблауэра с головы до пят.

— Шляпу под мышку, — прошептал он. — Сюда, пожалуйста.

— Капитан Хорнблауэр, мистер Хукхем Фрир, — объявил кто-то.

Огромный зал ослепил светом свечей. В дальнем конце, за широкой паркетной гладью, сверкала золотом и драгоценностями небольшая кучка людей. Кто-то во флотском мундире шел навстречу — Хорнблауэр узнал шишковатую голову и выпученные глаза герцога Кларенса.

— А, Хорнблауэр, — сказал тот, протягивая руку. — С возвращением вас.

Хорнблауэр склонился над его рукой.

— Идемте, я вас представлю. Это капитан Хорнблауэр, сэр.

— Добрейший вечерок, капитан.

Тучный красавец, прожигатель жизни, изнеженный, хитрый, — вот последовательность впечатлений, которые Хорнблауэр составил, кланяясь принцу-регенту. Редеющие кудри, похоже, крашены, влажные глаза и красные отвислые щеки — сразу видно, что его королевское высочество плотно отобедали, чего про Хорнблауэра сказать было нельзя.

— Только о вас и разговору, капитан, с тех пор как ваш тендер — как его бишь? — вошел в Портсмут.

— Да? — Хорнблауэр стоял навытяжку.

— Да. И правильно, черт побери. Правильно, черт побери, говорят. Здорово вы это провернули, капитан, прямо как если бы я сам взялся. Эй, Коннингем, представьте.

Хорнблауэр поклонился леди Такой и леди Сякой, лорду Чего-то и лорду Джону Чего-то-еще. Дерзкие глаза и голые плечи, изысканные наряды и синие ленты ордена Подвязки — вот и все, что Хорнблауэр успел разглядеть. Он почувствовал, что сшитый на «Триумфе» мундир сидит кое-как.

— Давайте покончим с делом, — сказал принц. — Зовите этих.

Кто-то расстелил на полу ковер, кто-то другой внес подушку — на ней что-то сверкало и переливалось. Торжественно выступили трое в красных мантиях. Кто-то опустился на одно колено и протянул принцу меч.

— Преклоните колено, сэр, — сказал Хорнблауэру лорд Коннингем.

Хорнблауэр почувствовал прикосновение мечом плашмя и услышал слова, посвящающие его в рыцари. Однако, когда он встал, немного оглушенный, церемония отнюдь не закончилась. Ему перекинули через плечо ленту, прикололи орден, надели мантию. Он повторил клятву, после чего надо было еще расписаться в книге. Кто-то громогласно провозгласил его рыцарем досточтимейшего ордена Бани. Отныне он сэр Горацио Хорнблауэр и до конца жизни будет носить ленту со звездой. Наконец с него сняли мантию, и служители ордена удалились.

— Позвольте мне поздравить вас первым, сэр Горацио, — сказал герцог Кларенс, выходя вперед. Доброе дебильное лицо лучилось улыбкой.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр. Когда он кланялся, большая орденская звезда легонько ударила его по груди.

— Желаю вам всяких благ, полковник, — сказал принц-регент.

При этих словах все взгляды устремились на Хорнблауэра — только по этому он понял, что принц не оговорился.

— Сэр? — переспросил он, поскольку этого, видимо, от него ждали.

— Его королевское высочество, — объяснил герцог, — с радостью производит вас в полковники своей морской пехоты.

Полковник морской пехоты получал тысячу двести фунтов в год, не ударяя за это пальцем о палец. В этот почетный ранг возводили отличившихся капитанов, и он сохранялся за ними до назначения адмиралами. Теперь он будет получать тысячу двести фунтов в дополнение к пусть даже половинному жалованью. Наконец-то он обеспечен — впервые в жизни. У него есть титул, лента со звездой. У него есть все, о чем он мечтал.

— Бедняга ошалел, — громко и довольно рассмеялся регент.

— Я ошеломлен, сэр, — сказал Хорнблауэр, силясь вернуться к происходящему. — Не знаю, как и благодарить ваше королевское высочество.

— Отблагодарите меня, сыграв с нами в кости. Своим появлением вы прервали чертовски интересную игру. Позвоните в этот колокольчик, сэр Джон, пусть принесут вина. Сядьте рядом с леди Джен, капитан. Вы ведь сыграете? Да, да, я про вас помню, Хукхем. Вы хотите улизнуть и сообщить Джону Уолтеру, что я исполнил свой долг. Намекните ему заодно, что мне не худо бы повысить содержание, — видит бог, я довольно для этого тружусь. Но я не понимаю, зачем вам забирать капитана. Ну ладно, черт побери. Идите, куда хотите.

— Не думал, что вы играете в кости, — сказал Фрир, когда они вырвались из дворца и вновь ехали в экипаже. — Я бы не сел, особенно с принцулей, особенно когда тот играет своим набором костей. Ну, каково оно, быть сэром Горацио?

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр.

Он переваривал то, что регент сказал о Джоне Уолтере, издателе «Таймс». Все понятно. Вероятно, его посвящение в рыцари и производство в полковники морской пехоты — важная новость, и ее обнародование будет иметь некий политический эффект. Отсюда и спешка. Новость убедит маловеров, что флотские офицеры на службе британского правительства совершают великие деяния. В рыцари его посвятили из такого же политического расчета, из какого Бонапарт чуть было не расстрелял.

— Я взял на себя смелость снять вам комнату в «Золотом кресте», — сообщил Фрир. — Вас там ждут. Багаж ваш я уже туда отослал. Отвезти вас? Или прежде заглянете к Фладонгу?

Хорнблауэр хотел остаться один. Мысль посетить флотскую кофейню — впервые за пять лет — ничуть его не манила, тем более что он вдруг застеснялся ленты и звезды. Даже в гостинице было довольно мерзко: хозяин, лакеи и горничные, вставляя через слово елейно-почтительное «да, сэр Горацио», «нет, сэр Горацио», устроили из проводов его в комнату шествие со свечами, суетились вокруг, выспрашивали, чего бы он желал, когда желал он одного — чтобы его оставили в покое.

Однако покоя он не обрел даже в постели. Решительно выбросив из головы все воспоминания этого бурного дня, он не мог отделаться от мысли, что завтра увидит леди Барбару. Спал он плохо.

XIX

— Сэр Горацио Хорнблауэр, — объявил дворецкий, распахивая перед ним дверь.

Он не ждал увидеть леди Барбару в черном и немного оторопел — она всегда представлялась ему в голубом платье, как при последней встрече, в серовато-голубом, под цвет глаз. Конечно же, она в трауре, ведь со смерти Лейтона не минуло и года. Но и черное ей шло, оттеняя сливочную белизну лица. Хорнблауэр со странной тоской вспомнил золотистый загар на этих щеках в невозвратные дни «Лидии».

— Здравствуйте, — сказала она, протягивая ему руки. Они были гладкие, прохладные и нежные — он еще помнил их прикосновение. — Кормилица сейчас принесет Ричарда. Пока же позвольте сердечно поздравить вас с вашим успехом.

— Спасибо. Я исключительно удачлив, мэм, — сказал Хорнблауэр.

— Удачлив, как правило, тот, — сказала леди Барбара, — кто верно оценивает случай.

Пытаясь переварить услышанное, Хорнблауэр неловко смотрел на нее. Он позабыл, как она божественно-величава, как уверена в себе и неизменно добра, забыл, что рядом с ней чувствуешь себя неотесанным мальчишкой. Что́ ей его рыцарство — ей, дочери графа, сестре маркиза и виконта, который не сегодня завтра станет герцогом. Он вдруг понял, что не знает, куда девать руки.

От замешательства его спасло появление кормилицы, дородной, розовощекой, в чепце с лентами и с ребенком на руках. Она сделала книксен.

— Привет, сын, — сказал Хорнблауэр ласково.

Волосиков под чепчиком, похоже, еще совсем не наросло, однако на отца глядели два пронзительных карих глаза; нос, подбородок и лоб по-младенчески неопределенные, но глаза… глаза, безусловно, его.

— Привет, малыш, — ласково повторил Хорнблауэр. Он не знал, что в словах его сквозит нежность. Он обращался к Ричарду, как прежде обращался к маленьким Горацио и Марии. Он протянул к ребенку руки. — Иди к отцу.

Ричард не возражал. Хорнблауэр никак не думал, что этот комочек окажется таким крошечным и невесомым, — он помнил своих детей уже постарше. Однако ощущение быстро прошло.

— Ну, малыш, ну, — сказал Хорнблауэр.

Ричард выворачивался, тянулся ручонкой к сияющему золотому эполету.

— Красиво? — спросил Хорнблауэр.

— Па! — сказал Ричард, трогая золотой шнур.

— Настоящий мужчина! — восхитился Хорнблауэр.

Он не забыл, как играть с маленькими детьми. Ричард радостно гукал у него в руках, ангельски улыбался, брыкался крошечными, скрытыми под платьицем ножками. Добрый старый прием — наклонить голову и притвориться, будто сейчас укусит Ричарда в живот, — не подвел и на этот раз. Ричард самозабвенно булькал и махал ручонками.

— Как нам смешно! — говорил Хорнблауэр. — Ой, как нам смешно!

Он вдруг вспомнил про леди Барбару. Она смотрела на ребенка просветленно и улыбалась. Он подумал, что она любит Ричарда и растрогана. Ричард тоже ее заметил.

— Гу! — сказал он, показывая на нее. Она подошла. Ричард, вывернувшись, через плечо отца потрогал ее лицо.

— Чудный малыш, — сказал Хорнблауэр.

— Конечно чудный, — вмешалась кормилица, забирая у него ребенка.

Она привыкла, что богоподобные отцы в сверкающих мундирах снисходят до своих детей не больше чем на десять секунд кряду, а затем их надлежит спешно избавить от этой обузы.

— И пухленький какой, — добавила кормилица, заполучив ребенка обратно.

Он брыкался и переводил карие глазки с Хорнблауэра на леди Барбару.

— Скажи «пока». — Кормилица взяла пухленькую ручонку в свою и помахала. — «Пока».

— Не правда ли, он на вас похож? — спросила Барбара, когда дверь за кормилицей затворилась.

— Ну… — с сомнением улыбнулся Хорнблауэр.

Он был счастлив несколько секунд с ребенком, так счастлив, как не был уже долгое-долгое время. До сей минуты утро было одним сплошным отчаянием. Он получил все, чего желал. Он напоминал себе об этом, а кто-то изнутри отвечал, что не желает ничего. В утреннем свете лента и звезда предстали аляповатыми побрякушками. Он не умел гордиться собой, он находил что-то нелепое в сочетании «сэр Горацио Хорнблауэр», как всегда находил что-то нелепое в себе самом.

Он пытался успокоить себя мыслью о деньгах. Он богат, жизнь его обеспечена. Ему не придется больше закладывать наградную шпагу или стыдится в обществе латунных пряжек на башмаках. И все же будущая определенность его пугала. В ней была какая-то несвобода, какая-то безысходность, что-то, напоминавшее о томительных неделях в замке де Грасай, — он помнил, как рвался оттуда на волю. Бедность, такая мучительная прежде, теперь, как ни трудно в это поверить, представлялась почти желанной.

Он завидовал собратьям, о которых писали в газетах. Теперь он узнал, как быстро приедается известность. Бушу или Брауну он не станет любезнее от того, что «Таймс» расточает ему хвалы, а тех, кому станет от этого любезнее, сам же будет презирать — и он вполне обоснованно страшился зависти тех, кому любезнее не станет. Вчера толпа его превозносила, это не улучшило его мнения о толпе, только добавило горького презрения к сильным мира сего, которые этот толпой управляют. Он был оскорблен как боевой офицер и гуманист.

Счастье — плод Мертвого моря, который во рту обращается горечью и золой. Может быть, Хорнблауэр слишком смело обобщал свой личный жизненный опыт. Предвкушение, не обладание — вот что дает счастье, и, сделав это открытие, он не мог радоваться и предвкушению. Свобода, купленная смертью Марии, — не свобода. Почести, дарованные жалкими честолюбцами, не делают чести. Преуспеяние хуже бедности, ибо связывает по рукам и ногам. То, что жизнь дает одной рукой, она отнимает другой. Путь в политику, предмет давних его мечтаний, открывается для него, особенно с поддержкой влиятельных Уэлсли, — но как же часто он будет ненавидеть эту политику! Он провел тридцать счастливых секунд с сыном, однако, положа руку на сердце, хватит ли этого счастья на тридцать лет?

Он встретился с Барбарой глазами и понял, что она ждет лишь его слова. Тот, кто не знает и не понимает, кто думает, будто в его прозаичнейшей из жизней была романтика, сочтет, что наступает романтическая развязка. Барбара по-прежнему улыбалась, но губы ее дрожали. Он вспомнил: Мари назвала его человеком, в которого женщины легко влюбляются, и при этом напоминании ему стало неприятно.

Краткий морской словарь

Ахтерлюк — отверстие в палубе позади грот-мачты для погрузки грузов в кормовой трюм.

Ахтерпик — крайний отсек кормового трюма.

Бак — носовая часть палубы от форштевня до фок-мачты.

Бакштаг — 1. Одна из снастей стоячего такелажа, поддерживающих с боков рангоутные деревья. Бакштаги идут вбок и несколько назад. 2. Курс судна относительно ветра — ветер дует с кормы и в борт (диаметральная плоскость судна образует с линией ветра угол больше 90° и меньше 180°).

Банка — скамья на шлюпке.

Банник — цилиндрическая меховая щетка на длинном древке, которой тушили остатки тлеющего картуза и прочищали — банили — пушку.

Баркас — самая большая шлюпка, имеющая от 14 до 22 весел и парусное вооружение, служила для перевозки большого числа команды, тяжелых грузов и высадки десанта.

Баталер — начальник интендантской части.

Бизань — косой парус, ставящийся на бизань-мачте.

Бизань-мачта — задняя мачта у судов, имеющих три и более мачты.

Бимс — балка, соединяющая борта корабля и служащая основанием для палубы.

Бинд — курс парусного судна, образующий с направлением встречного ветра угол меньше 90°.

Битенг — полая чугунная тумба, прочно укрепленная на палубе. Назначение битенга — за счет трения умерять скорость движения якорной цепи, швартового или буксирного каната.

Блинд — парус, который ставили под бушпритом. Привязывался к блинда-рею.

Бом — слово, прибавляемое ко всем парусам, снастям, рангоутным деревьям и такелажу, принадлежащим бом-брам-стеньге.

Бом-брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх брам-стеньги.

Борг — цепь, прикрепляющая рей к мачте.

Боцман — старший унтер-офицер, ведающий судовыми работами.

Боцманмат — помощник боцмана.

Боцманская беседка (люлька) — доска либо ременная петля для подъема людей на борт.

Брамсель — прямой парус, поднимаемый на брам-стеньге над марселем.

Брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх стеньги.

Брандеры — старые, отслужившие свой век суда, которые наполняли горючим материалом и пускали с наветренной стороны на неприятельские суда.

Брасопить рей — поворачивать его в горизонтальной плоскости с помощью брасов.

Брасы — снасти бегучего такелажа, прикрепленные к нокам реев и служащие для поворота их, вместе с парусами, в горизонтальной плоскости.

Брать рифы — убавить парус, зарифить его.

Брашпиль — якорная машина с горизонтальным валом для подъема якорей.

Брейд-вымпел — короткий и широкий вымпел с косицами; в британском флоте поднимается на стеньге корабля, на котором находится коммодор.

Бриг — двухмачтовое парусное судно.

Бриз — ветер, дующий вследствие неравномерности нагревания суши и воды днем с моря на сушу, а ночью с суши на море.

Брюк — толстый трос, которым пушку крепили к боковым стенкам пушечных портов.

Булинь — снасть, которой растягивают середину наветренной стороны прямых парусов и вытягивают на ветер наветренную шкаторину. Этот маневр нужен, когда идут в крутой бейдевинд.

Бухта троса или снасти — трос или снасть, свернутые кругами.

Бушприт — горизонтальное или наклонное рангоутное дерево, выдающееся с носа судна.

Ванты — части стоячего такелажа, которыми укрепляются мачты, стеньги и брам-стеньги.

Ватерлиния — кривая, получаемая при пересечении поверхности корпуса судна горизонтальной плоскостью, соответствующей уровню воды.

Ватерштаг — толстые железные прутья или цепи, притягивающие бушприт к форштевню.

Верповать — тянуть судно посредством верпа, то есть небольшого вспомогательного якоря. Самый большой из верпов называется стоп-анкером.

Вестовой — матрос, прислуживающий в кают-компании или офицеру.

Ветер заходит — становится круче; отходит — становится попутнее.

Выбирать — тянуть, подтягивать.

Выбленки — ступеньки вант.

Вымбовка — деревянный рычаг, служащий для вращения шпиля.

Водорез — край носовой части судна, которым оно на ходу рассекает воду.

Гакаборт — верхняя закругленная часть кормы.

Галеон — большое морское судно, имевшее четыре больших и одну мощную наклонную мачту. Огромные, неуклюжие, тихоходные галеоны, перевозившие сокровища из Нового Света в Испанию, были лакомой добычей для англичан со времен Фрэнсиса Дрейка и Томаса Кавендиша.

Галс — 1. Курс судна относительно ветра. Если ветер дует в левый борт, судно идет левым галсом, если в правый, то правым. 2. Снасти, или тали, которые растягивают нижний угол паруса к наветренному борту. Косые паруса все имеют галсы, а из прямых галсы есть только у нижних парусов, то есть у тех, нижние углы которых не растягиваются по рею. Смотря по парусу, к которому галс прикреплен, он и получает свое название; так, например, фока-галс растягивает нижний наветренный угол фока. Садить галс значит тянуть галс.

Гардель — снасть для подъема нижних реев или гафелей.

Гафель — рангоутное дерево, подвешенное наклонно к мачте и упирающееся в нее сзади, к которому привязывались некоторые паруса.

Гик — горизонтальное рангоутное дерево, прикрепленное к мачте на небольшой высоте над палубой и обращенное свободным концом к корме судна. К гику пришнуровывается нижняя шкаторина косого паруса.

Гитовы — снасти бегучего такелажа, служащие для уборки парусов.

Гичка — командирская шлюпка.

Главная палуба — третья снизу палуба на больших кораблях.

Гондек — нижняя батарейная палуба на военных кораблях, где стоят орудия наибольшего калибра.

Гордень — снасть, проходящая через неподвижный одношкивный блок.

Грот — 1. Нижний прямой парус на грот-мачте. 2. Составная часть названий парусов, рангоута и такелажа, расположенных выше марса грот-мачты.

Грота — составная часть названий всех парусов, рангоута и такелажа, принадлежащих грот-мачте ниже марса.

Грот-мачта — вторая мачта, считая с носа.

Дифферент — разность углубления носом и кормой; если разность в сторону углубления кормой, говорят, что судно имеет дифферент на корму; в противном случае судно имеет дифферент на нос.

Дульная пробка — устройство, предохраняющее канал орудия от попадания брызг, пыли и тому подобного.

Загребной — гребец, сидящий на шлюпке первым от кормы; по нему равняются все остальные.

Запальное отверстие находится в казенной части пушки, через него зажигают порох при стрельбе.

Зарифить — уменьшить площадь паруса с помощью завязок (риф-сезней), расположенных рядами на парусах.

Кабаляринг — строп, сделанный из троса. Обносится (наматывается) на шпиль и к полученному таким образом бесконечному тросу присезневывают выбираемый якорный канат, не обнося его на шпиль.

Каботажное судно — судно, осуществляющее перевозки вдоль берега.

Казенная часть, казна — задняя часть ствола.

Камбуз — место для приготовления пищи на судне.

Канатный ящик — помещение, в котором на судне хранится якорный канат.

Капер — частное лицо, получившее от правительства патент на право вооружить судно и захватывать вражеские корабли и товары; капером назывался и сам корабль, и его капитан.

Каронада — короткая чугунная пушка.

Картуз — мешок с зарядом пороха для пушки.

Кат — тяга, которой якорь, показавшийся при подъеме его из-под воды, поднимается на крамбол — толстый короткий брус, выходящий за борт.

Кают-компания — общая каюта, где собираются офицеры.

Киль-блоки — две подставки из дерева, вырезанные по форме днища шлюпки. На них устанавливаются шлюпки.

Кильватер — струя, остающаяся за движущимся судном.

Кильватерный строй — строй, когда корабли идут один за другим.

Кливер — один из передних треугольных косых парусов, ставился впереди фок-мачты.

Клюз — сквозное отверстие, служащее для пропускания тросов и якорных канатов.

Кнехты — тумбы для крепления швартовых или буксирных концов.

Кокор — цилиндрический мешок или сосуд для подносов к орудиям картузов из погреба.

Кокпит — кормовая часть самой нижней палубы.

Колдунчик — флюгарка для определения направления ветра: матерчатый конус со вставленным в основание обручем либо пучок перьев на штоке.

Комингс — окаймление на палубе по периметру люка.

Констапельская — кормовая каюта гондека, где хранились артиллерийские припасы.

Корвет — трехмачтовое военное судно с открытой батареей. Носил ту же парусность, что и фрегат, предназначался для посылок и разведок.

Кофель-нагель — деревянный или металлический болт, на который навертывают снасти.

Кошка — 1. Металлический крюк на веревке. 2. Девятихвостая плеть для телесных наказаний.

Кранцы — крепкие кругляши из дерева, которые препятствуют непосредственному соприкосновению судна со стеной набережной и смягчают таким образом сильные удары.

Кренгельсы — небольшие стропы, сделанные из пряди троса на шкаторинах парусов.

Кренговать — класть судно набок для ремонта.

Крюйс — слово, означающее, что части рангоута, такелажа и паруса, перед названием которых оно стоит, принадлежат к бизань-мачте выше ее марса.

Крюйсель — парус, поднимаемый на крюйс-стеньге.

Купор — корабельный бочар.

Лаг — прибор для определения скорости судна. Он представляет собой доску треугольной формы (сектор) с привязанной к ней веревкой (линем, лаглинем) и грузом. На лине на одинаковом расстоянии друг от друга завязываются узлы. Доска выбрасывается за корму и пересчитывается количество узлов, ушедших за борт за определенное время (обычно 15 секунд или 1 минуту). Отсюда пошло измерение скорости судна в узлах, 1 узел численно равен 1 морской миле в час.

Лагун — бочонок для питьевой воды, установленный на палубе, обычно с краном.

Латинский парус — треугольный парус, который пришнуровывался своей верхней шкаториной к длинному составному рейку, поднимавшемуся наклонно, то есть его задний угол был высоко поднят, а передний опущен почти к палубе. Это один из древнейших видов парусов, дошедший до наших дней почти без изменения.

Леерное ограждение состоит из туго натянутого троса — леера, который проходит через отверстия в леерных стойках, укрепленных вертикально на палубе. Устанавливается па судне в местах, не имеющих фальшборта.

Лечь в дрейф — поставить паруса в такое положение, чтобы часть их давала тягу вперед, часть назад и судно удерживалось бы на месте.

Линейный корабль — трехмачтовое военное судно, несущее от 80 до 120 пушек и предназначенное для боя в кильватерном строю.

Линёк — короткая веревка, с палец толщиной, с узлом на конце, для наказания матросов.

Линь — тонкий трос.

Лисели — паруса, употребляемые в помощь прямым парусам при попутных ветрах; ставятся по бокам этих парусов на особых рангоутных деревьях — лисель-спиртах.

Лихтер — небольшое транспортное судно.

Лот — свинцовый груз, служащий для измерения глубины.

Льяло — помповый колодец.

Люгер — быстроходное двухмачтовое судно.

Люгерный парус — косой парус, поднимавшийся на выдвижной стеньге — рейке.

Люк — отверстие в палубе для спуска вниз.

Марс — площадка на мачте и месте ее соединения со стеньгой.

Марса — приставка, означающая принадлежность следующего за ней понятия к марселю или марса-рею.

Марса-рей — второй снизу рей, к которому привязывается марсель.

Марсель — прямой парус, ставящийся между марса-реем и нижним реем.

Мачта — вертикальное или слегка наклоненное к корме рангоутное дерево, установленное в диаметральной плоскости судна.

Найтовить — связывать, обвивая тросом, два или несколько предметов. Трос при этой связке называется найтов.

Нактоуз — деревянный шкафчик, на котором установлен компас.

Ноки — концы всех реев, задние концы гиков, верхние концы гафелей и др.

Обрасопить рей — повернуть его так, чтоб один нок пошел вперед, другой — назад.

Обстенить парус — положить его на стеньгу, то есть повернуть так, чтобы ветер дул в его переднюю сторону. При этом судно будет иметь задний ход.

Огон — постоянная петля на тросе, образованная путем переплетения прядей аналогично сплесню, а также кольцо из троса, сделанное на его середине или конце.

Оплетка — конец снасти, заплетенной особым способом для предотвращения его от развивки. Обычно оплетками разделываются концы всего бегучего такелажа; кроме того, оплетками покрывают сплесни на такелаже и стропах блоков, оплетают фалрепы и пр.

Отдать паруса — распустить сезни, которыми они были привязаны.

Орлопдек (кубрик) — нижняя палуба, расположенная под гондеком, первая подводная.

Отдать рифы — отвязать риф-сезни и увеличить парусность.

Отдать снасть — отвернуть снасть с кнехта или с нагеля, где она была завернута, или выпустить ее из рук, если она была в руке.

Отдать якорь — опустить якорь в воду.

Отпорный крюк — длинное древко с металлическим наконечником и загнутыми рогами; служит для подтягивания или отталкивания шлюпки.

Палы — откидные стопоры, насаживаемые на нижнюю часть баллера шпиля.

Пассаты — устойчивые ветры, дующие между тропиками весь год.

Переборка — всякая вертикальная перегородка на судне.

Перлинь — трос от 4 до 6 дюймов в окружности.

Перты — закрепленные под реями тросы, на которых стоят работающие на реях люди.

Планширь — брус, покрывающий верхние концы шпангоутов вдоль всей шлюпки, с гнездами для уключин.

Плашкоут — плоскодонная барка с высокими бортами.

Поворот через фордевинд — поворот судна, при котором оно пересекает линию ветра кормой.

Поворот оверштаг — поворот на парусном судне, при котором оно пересекает линию ветра носом.

Погонное орудие — артиллерийское орудие, могущее стрелять прямо по курсу.

Подволок — внутренняя сторона палубы или палубной обшивки, служащая потолоком в жилых и служебных помещениях судна.

Подштурман — помощник штурмана.

Полубак — надстройка в носовой части судна, идущая от форштевня.

Полупалуба — палуба, простирающаяся на половину длины судна.

Полуют — надстройка в кормовой части судна.

Порт — отверстие в борту судна.

Прави́ла — длинные рычаги, посредством которых можно было поднять казенную часть, чтоб подложить под нее деревянные подъемные клинья, а также производить незначительно боковое движение орудия.

Прибойник — цилиндрический поршень на длинном древке, которым досылали и уплотняли картуз.

Приводить к ветру — брать курс ближе к линии ветра, ближе к крутому бейдевинду. Если судно, изменяя свой курс, приближается к линии ветра, говорят, что оно приводится (идет круче, поднимается), а если его нос удаляется от этой линии — идет полнее, уваливается.

Приз — военная добыча, неприятельское судно или груз его, из которого победители получали свою долю, так называемые призовые деньги.

Путенс-ванты — связи, идущие от вант из-под марса к боковым его кромкам; служат для укрепления кромок марса и не дают ему выгибаться вверх от тяги стень-вант.

Раздернуть снасть — полностью отпустить, ослабить снасть.

Раковина — боковой срез в кормовой части палубы.

Рангоут — общее название всех деревянных приспособлений для несения парусов.

Рей — круглое рангоутное дерево, которое служит для несения парусов.

Решетчатый люк — решетчатая рама из брусков или реек, прикрывающая сверху люк.

Риф — горизонтальный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его поверхность. У марселей бывает их четыре ряда, у нижних парусов — два. Когда у паруса берут риф, его боковые шкаторины подтягиваются к рею риф-талями.

Ростр-блоки — подставки для установки шлюпок на борту судна.

Рубка — всякого рода закрытые помещения на верхней или на вышележащих палубах, не доходящие до бортов судна, с окнами в переборках (в том числе жилые).

Руль — вертикальная пластина, поворачивающаяся на оси в кормовой подводной части судна.

Румб — одно из тридцати двух делений компаса, равное 11,25°. Есть четыре основных румба: норд, ост, зюйд, вест, и четыре промежуточных: норд-ост, норд-вест, зюйд-сот и зюйд-вест. Чтобы обозначить румбы, отстоящие от основных на 11,25°, к ним добавляют слово «тень» и названия основного направления, к которому отклоняется румб.

Румпель — рычаг, насаженный на голове руля. С его помощью осуществляется перекладка руля.

Руслени — площадки по наружным бортам судна, служащие для отводки вант.

Рым — металлическое кольцо для закрепления тросов, блоков, стопоров, швартовных концов и тому подобного; рымболт — болт с металлическим кольцом.

Салинг — рама из продольных и поперечных брусьев, устанавливаемая на топе стеньги в месте соединения со следующей стеньгой.

Сезень — снасть в виде пояса для прихватывания парусов к реям.

Сей-тали — тали, основанные между двухшкивным и одношкивными блоками. Применяются для обтягивания стоячего такелажа и для подъема грузов.

Склянки — 1. Удары в колокол через получасовой интервал. Счет начинается с полудня: 12:30 один удар, 13:00 два удара и так до восьми ударов, тогда счет начинается сначала. 2. Песочные часы.

Скула судна — место наиболее крутого изгиба борта, переходящего либо в носовую часть (носовая скула), либо в кормовую часть (кормовая скула).

Собачья вахта — полувахта с 16:00 до 18:00 и с 18:00 до 20:00. Полувахты были введены для того, чтобы одно и то же лицо не стояло вахту в одно и то же время.

Сплеснить — соединить без узла два конца вместе, пропуская пряди одного в пряди другого.

Стень — сокращение от «стеньга», составная часть всех деталей, принадлежащих стеньге.

Стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением вверх мачты.

Суши весла! — команда, по которой на шлюпке вынимают весла из воды и держат параллельно последней, выровняв их лопасти.

Табанить — двигать весла в обратную сторону.

Такелаж — все снасти на судне. Делится на стоячий, который поддерживает рангоутное дерево, и бегучий, который служит для подъема и разворачивания рангоутных деревьев с привязанными к ним парусами.

Тали — система тросов и блоков для подъема тяжестей и натягивания снастей.

Талреп — трос, основанный между юферсами (круглыми деревянными блоками с тремя дырками, которые ввязывались в нижние части вант). Служит для обтягивания стоячего такелажа.

Твиндек — междупалубное пространство.

Тендер — относительно большое одномачтовое судно.

Траверз — направление, перпендикулярное курсу судна.

Травить — ослаблять снасть.

Трап — всякая лестница на судне.

Трисель — косой четырехугольный парус, верхней шкаториной шнурующийся к гафелю, а нижней — растягивающийся по гику.

Трос — общее название всякой веревки на корабле.

Трюм — самая нижняя часть внутреннего пространства судна, расположенная между днищем и нижней палубой.

Узел — единица скорости судна, соответствующая одной морской миле в час.

Уорент-офицер — категория командного состава между офицером и унтер-офицером.

Фал — снасть бегучего такелажа, служащая для подъема рангоутных деревьев (реев, гафелей), парусов, кормового флага и так далее.

Фалреп — тросы, заменяющие поручни у входных трапов судна.

Фалрепный — матрос из состава вахтенного отделения, назначаемый для встречи прибывающих на корабль начальствующих лиц и провода их.

Фальшборт — легкое ограждение открытой палубы.

Фок — нижний парус на первой от носа мачте.

Фока — слово, прибавляемое к наименованию всех снастей, парусов и рангоута, принадлежащих фок-мачте.

Фок-мачта — первая, считая от носа, мачта.

Фор — слово, прибавляемое к наименованию реев, парусов и такелажа, находящихся выше марса фок-мачты.

Фордевинд — ветер, дующий прямо в корму корабля; идти на фордевинд — идти с полным ветром.

Фордун — снасть стоячего такелажа, являющаяся креплением стеньг. Нижние концы фордунов крепятся к бортам судна, позади вант и бакштагов.

Форштевень — продолжение киля судна спереди, образующее нос корабля.

Фрегат — трехмачтовый военный корабль, второй по размеру после линейного. Был остойчивее линейного корабля, имел более высокие мачты, большую парусность и превосходил его по ходу, однако нес меньше артиллерии.

Цапфы — небольшие выступы цилиндрической формы на середине орудийного ствола, вставлявшиеся в цапфенные гнезда лафета.

Шабаш! — команда, по которой гребцы вынимают весла из уключин и кладут их в лодку.

Швартов — трос, которым судно привязывается к другому судну или к берегу.

Шканцы — часть верхней палубы между грот- и бизань-мачтами.

Шкафут — часть верхней палубы от фок- до грот-мачты.

Шкив — колесо, сидящее на валу, непосредственно принимающее или передающее усилие с помощью ремня или каната. Шкивы были деревянные.

Шкоты — снасти бегучего такелажа, которые растягивают нижние углы парусов или вытягивают назад шкотовые углы треугольных парусов.

Шлюп — маленькое судно, больше брига, но меньше корвета.

Шпангоут — криволинейная поперечная балка корпуса судна, подкрепляющая наружную обшивку и обеспечивающая прочность и устойчивость бортов и днища, «ребро» корабля.

Шпигаты — сквозные отверстия в борту или палубе судна для стока воды.

Шпиль — якорная машина с вертикальным валом, служащая для выбирания якорей. Шпили были деревянные и вращались вручную.

Шпор — нижний конец мачты или стеньги, ее «пятка».

Шпринг — трос, заведенный в скобу станового якоря или взятый за якорь-цепь, другим концом проведенный на корму, для удержания судна в заданном положении.

Штаг — снасть стоячего такелажа, поддерживающие в диаметральной плоскости вертикальные рангоутные деревья — мачты, стеньги и пр.

Штормовые паруса — специальные косые нижние паруса, которые ставятся во время шторма.

Шхуна — парусное судно, имеющее не менее двух мачт и несущее на всех мачтах косые паруса.

Эзельгофт — деревянная или металлическая соединительная обойма с двумя отверстиями. Одним отверстием надевается на топ мачты или стеньги, а во второе выстреливается (пропускается) стеньга или брам-стеньга.

Ют — кормовая часть верхней палубы судна.

Якорь плавучий — спущенный за борт парусиновый конус со стропами или парус, раскрепленный на длинном древке. Служит для уменьшения дрейфа.

Ял — небольшая служебная судовая шлюпка.

Таблица перевода мер

1 морская лига = 3 морских мили = 5,56 км

1 морская миля = 10 кабельтовых = 1,852 км

1 кабельтов = 10 морских саженей = 680 футов

1 морская сажень = 6 футов = 2 ярда = 1,83 м

1 сухопутная британская миля = 1760 ярдов = 5280 футов = 1609,3 м

1 ярд = 3 фута = 91,44 см

1 фут = 12 дюймов = 30,48 см

1 дюйм = 2,54 см

1 галлон = 4 кварты = 8 пинт = 4,546 л

1 кварта = 2 пинты = 1,14 л

1 пинта = 0,57 л

1 фунт = 453,59 г

1 узел = 1 миля в час, или 0,514 м/с

1 английский центнер = 50 кг

Послесловие

Сесил Скотт Форестер — литературный псевдоним. До двадцати одного года будущего писателя звали иначе — Сесил Льюис Траутон Смит. С жизнеописанием этого человека есть одно-единственное затруднение: почти все известное о нем известно из его автобиографических книг и статей, а по многим косвенным свидетельствам с фактами своей жизни Форестер обходился примерно так же, как с историческими фактами в романах: мог слегка изменить, если того требовала литературная достоверность. Собственно, он не особо это скрывал, и автобиографию «Задолго до сорока» закончил такими словами: «Если мне случится добавить к этому „Вскоре после семидесяти“, надеюсь до тех пор сочинить достаточно врак для приятной занимательности». Некоторые уточнения и дополнения вносят биографы: сын Джон в «Рассказчике и романисте» и многочисленных журнальных заметках, а также Сэнфорд Стернлихт, автор самой полной на сегодня книги о жизни и творчестве писателя — «С. С. Форестер и сага о Хорнблауэре», и члены Форестеровского общества в издаваемом им журнале.

Сесил Льюис Траутон Смит родился 27 августа 1899 года в Каире. В то время Египет был под протекторатом Великобритании. Отец Сесила, Джордж Фостер Смит (1863–1947), преподавал в школе, учрежденной британской администрацией для привилегированных египетских мальчиков; как везде в колониях, англичане старались привить местной верхушке свою культуру. Школа, по всей видимости, была хорошая: по крайней мере, один ученик Джорджа Смита стал премьер-министром Египта. Позже Джордж Смит преподавал в каирском педагогическом училище и написал английский букварь для египетских детей. Мать Сесила, Сара Траутон Смит (1867–1949), тоже была учительницей. После пятнадцати лет жизни в Египте она с пятью детьми, из которых младшему, Сесилу, было тогда два с половиной года, вернулась на родину.

Позже Форестер писал, что первое его детское воспоминание связано с этим путешествием: пароход сел в тумане на мель, и стюарды поили перепуганных женщин и детей чаем со сгущенкой.

Переезд обернулся для семьи финансовой катастрофой. Так случилось, что в это же самое время Джорджу Смиту урезали жалованье. Он должен был содержать два дома, в Каире и в Лондоне, и раз в год навещать детей, а денег решительно не хватало. Саре пришлось перебраться в бедный район Кэмберуэлл. Это были уже почти трущобы: многие соседские дети ходили в школу босиком. Для трехлетнего Сесила все тут было непривычно: шерстяная одежда, шарф на горле, февральский холод после каирской жары. Рабочие, делавшие в доме ремонт, почему-то не понимали по-арабски (маленький Сесил прекрасно говорил по-английски, но в его представлении люди этого социального слоя английского знать не могли), а вместо множества слуг за детьми присматривала одна-единственная девушка Мэгги. (Позже Форестер писал: «Помню, я случайно подслушал, как мама жаловалась, что пришлось увеличить ей жалованье с двенадцати до четырнадцати фунтов — с шестидесяти до семидесяти долларов — в год, а ведь она работала только с шести утра до десяти вечера».) Еще хуже, чем детям, приходилось Саре: пятнадцать лет она была женой колониального чиновника, присутствовала на светских раутах, каталась по Нилу на прогулочном корабле — и внезапно оказалась почти что на лондонском дне, одна, без поддержки мужа, которому не хватало денег даже приехать в отпуск. Соседи, считавшие подозрительным, что женщина приехала с пятью детьми без мужа, не здоровались с ней на улице — этого мальчик тогда не замечал, но видел, как она плачет.

К трем годам, когда Сесила отдали в муниципальную подготовительную школу, он уже умел читать и писать, и, разумеется, очень скучал, пока другие мучительно учились писать «палочки и крючочки». «И сразу я испытал чувство, которое потом узнал так хорошо и с каждым годом ненавидел все больше, — ощущение, что я не такой, как все, — написал он в „Задолго до сорока“. — Я был другим — не из-за красоты моего тела или души, а в силу обстоятельств. У меня не было дома отца (или „папаши“, или „старика“). Я родился в Египте, путешествовал на больших пароходах и смотрел в глаза верблюдам не только в зоологическом саду. Я был одет лучше большинства детей. Я был единственным Сесилом среди десятков Томми и Бертов и при всем желании не мог говорить на кокни, как они. Все это выделяло меня в глазах детей, в точности как умение читать и писать — в глазах учителей, хотя не помню, чтобы меня за это обижали». Вдобавок мать категорически запрещала ему дружить с другими учениками. Гулять его тоже не отпускали, чтобы он не завел себе неподобающих товарищей. Один раз Сесил выбрался из дома через окно второго этажа и провел на улице полдня, но дома ему так влетело, что больше он таких попыток не повторял.

Зато из-за того, что у Сары не хватило денег на мебель, у детей был целый свободный этаж для игр. Как-то им подарили картонную модель нельсоновского линейного корабля. Под руководством Джеффри, который был на десять лет старше Сесила, они наделали еще моделей и разыгрывали сражения между линейными кораблями, шлюпами и фрегатами; они вели войны, двигая оловянных солдатиков по карте Европы от Берлина до Москвы, писали приказы нельсоновским языком и армейские реестры.

И разумеется, было чтение. Читал Сесил очень быстро: «Еще до семи лет у меня выработалась привычка (которую я сохраняю до сих пор) прочитывать за день по меньшей мере одну книгу». Форестер утверждал, что научился читать по подшивкам детской газеты «Чамс», которую покупали старшим братьям. В газете печатали истории с продолжениями, и он особенно любил в них серии Сэмюэля Уолки (1871–1953), чрезвычайно плодовитого детского писателя. Позже Форестер вспоминал, что до сих пор помнит эти истории «про пиратов, испанцев и корабли с сокровищами»: «В одной истории герой понял, о чем шепчутся заговорщики, потому что учил испанский в Лейденском университете. Я не имел ни малейшего понятия, что такое Лейденский университет, но такой местный колорит совершенно меня убедил». Еще он читал обычные детские книги того времени — Генти, Баллантайна, Коллингвуда. «По легким ступеням С.Р. Крокетта и Райдера Хаггарда я поднялся на вершины Диккенса (который ужасно мне не понравился) и Теккерея (которого полюбил), миссис Генри Вуд, Шарлотты М. Янг, Джейн Остин, Дж. П. Р. Джеймса, Генри Джеймса и Герберта Уэллса». Пятьдесят лет спустя Форестер писал: «Маленький бледный мальчик, такой худой, что казался недокормленным, шагал по Пекхэм-роуд с большой стопкой книг. Он был младшим из пяти детей, а еще у него были отец и мать, так что мог брать в библиотеке книги сразу на семь читательских билетов. Нет, если припомнить, были отдельные билеты для художественной литературы и для нехудожественной, значит всего получалось четырнадцать. Почти каждый день я возвращал в библиотеку одну охапку книг и брал другую, чтобы читать долгими зачарованными вечерами, не замечая ничего вокруг. Ни один пьяница не уходил так глубоко в свой мир, как я во время этих запоев. Помню, как я упивался бесконечными томами „Истории упадка и разрушения Римской империи“ Гиббона, которые потом стали любимым чтением юного Горацио Хорнблауэра; помню просторы, открывавшиеся передо мной за каждым новым поворотом в волшебном саду литературы: Уэллс, Киплинг, Конрад; их красота еще усугублялась ощущением личного открытия, поскольку одинокому, замкнутому мальчику и в голову не приходило, что остальной мир тоже читает Киплинга и Уэллса. <…> Я прочел каждую книгу в библиотеке хотя бы по разу, а иные дважды и трижды; не дошел только до трудов по музыке и философии». Когда заканчивались другие книги, он читал энциклопедии; привычка читать энциклопедии подряд, просто для удовольствия, осталась с ним на всю жизнь и немало повлияла на его книги, в том числе на хорнблауэровский цикл.

Касательно первой части отрывка старший брат писателя, Джеффри Траутон Смит, заметил в своих мемуарах: «Неправда, будто Сесил брал себе книги на наши читательские билеты. Мы все постоянно ходили в библиотеку. Я часто говорю, что как писатель он лучше, чем как историк».

Впрочем, маленький Сесил интересовался не только чтением. Как-то он сумел купить в местной лавчонке «на три пенни пороха», насыпал его в деревянное гнездо для шеста, державшего бельевую веревку в огороде за домом одноклассника, и поджег самодельным бикфордовым шнуром (как сделать бикфордов шнур, он прочел в энциклопедии, хотя практическое осуществление потребовало многих дней проб и ошибок). Позже он описал этот «Большой взрыв» так: «Пороха под бельевым шестом было столько же, сколько во времена Нельсона заряжали в тридцатидвухфунтовую пушку». Раздался страшный грохот, шест перелетел через два участка, несколько окон вылетели, и явился полисмен…

В 1905-м конку сменили электрические трамваи, и маленький Сесил вместе с тысячами других мальчишек наблюдал великолепную церемонию открытия линии: на открытой крыше белого трамвая ехали принц Уэльский (впоследствии Георг V) с принцессой и пятью детьми (включая будущих Эдуарда VII и Георга VI). Маленькие члены королевской семьи в белых матросских костюмчиках явно были в восторге от поездки на трамвае, а их отец, в черном фраке, приподнимал блестящий шелковый цилиндр, приветствуя толпу.

За пенни, который Сесилу давали в субботу, можно было доехать на трамвае до Гринвича с его Морским музеем. Там мальчик разглядывал модели кораблей и нельсоновские реликвии. «Позже я бродил там, разглядывая те же самые модели и проверяя, какую часть палубы линейного корабля видел капитан Хорнблауэр со шканцев, — писал он. — Возможно, не ходи трамвай в Гринвич, я бы сейчас зарабатывал на жизнь честным трудом».

Муниципальная школа, в которой учились дети мистера и миссис Смит, была, видимо, неплохой, поскольку там (в отличие от других муниципальных школ) учили основательно. Для способных и трудолюбивых учеников был специальный класс; человек пять из него каждый год завоевывали бесплатные места в частных школах. «Мы, девяти-десятилетние дети (мне было только восемь), зубрили алгебру (вообразите, десятилетние дети решают квадратные уравнения!) и французский. Мы изучали сложности английской грамматики, писали сочинения в качестве домашних заданий, пересказывали большие куски из „Девы озера“ и мучительно штудировали Шекспира». Старший брат Сесила, Джеффри, получил место в ближайшей частной школе Аллейнс, другой брат, Хью, выиграл стипендию в очень престижную закрытую школу Крайстс Хоспитал. Следом за ним этот подвиг (действительно подвиг — учитывая невероятно большой конкурс) повторил и Сесил. Ему уже купили школьную форму, но тут выяснилось, что сейчас доходы Джорджа Смита несколько выше, чем были при поступлении Хью, и Сесил на бесплатное место претендовать не может. Мальчика решили отдать в Аллейнс. Директор охотно согласился взять блестящего ученика, но место в школе оставалось только одно, на несколько классов старше. Щуплый, тощий и очень умный одиннадцатилетний мальчик оказался среди ребят тринадцати-четырнадцати лет и сразу сделался мишенью для издевательств.

Лет с восьми Сесил начал носить очки. «Как они изменили мой мир! Сколько всего мне открылось прежде неведомого! На ратуше были часы, по которым и вправду можно узнавать время! У трамваев имелись таблички с названиями конечных станций; до тех пор я был убежден, что взрослые наделены особым умением угадывать, куда идет трамвай. Афиши содержали осмысленный текст — раньше я мог прочитать только буквы больше ярда высотой. А в школе я обнаружил, что уроки — вовсе не игра, в которой все притворяются, будто можно из-за парты прочесть буквы на доске; цепкая память и начитанность много лет позволяли мне учиться со всем классом так, что никто не заметил моей близорукости.

Очки изменили мой мир, и я изменился сам: может, это были причина и следствие, а может — совпадение. Прилежный заморыш превратился в долговязого подростка, который совмещал исключительную лень с талантом к изощренным проделкам, чем довольно быстро снискал себе славу первого бедокура школы».

С двенадцати до шестнадцати лет Сесил рос на пять дюймов (12 сантиметров) в год. Кроме того, он начал заниматься боксом. О своей тогдашней жизни Форестер на склоне лет рассказывал с большим удовольствием: «Селедка, прикрепленная кнопками к нижней поверхности учительского стола, вызвала проверку канализации, а когда источник вони все-таки отыскали, то и расследование. По счастью, уже начались каникулы, и злоумышленника не нашли. <…> Каждая семестровая запись в моем табеле начиналась со слов: „Если его поведение не исправится…“ Некое бурление духа пронизывало мои школьные дни — исключительно счастливые дни, поспешу добавить. Один несправедливый учительский поступок породил забавную ситуацию. То есть я тогда считал его несправедливым, хотя, видит бог, все было скорее наоборот. Кто-то из учителей, устав разбирать мои каракули, решил улучшить мой почерк и заставил меня переписывать упражнения в свободное время, что для самоуверенного пятнадцатилетнего подростка было не только обидно, но и унизительно. Я торжественно поклялся себе, что никогда больше не буду делать уроки вне школы.

Это обеспечило мне полную приключений жизнь. <…> Каждый день у нас начинался с пятнадцатиминутной молитвы, на которой все (за исключением немногочисленных католиков и евреев) стояли в актовом зале плечом к плечу. Мои друзья закрывали меня от учителей, и я строчил авторучкой в тетради латинское упражнение или работу о влиянии поэтов Озерной школы на викторианскую литературу. На большой перемене, в гаме, который поднимали восемьсот шумных мальчишек, я учил физику или химию. Однако бесценных минут не хватало», и математику, например, приходилось доучивать на французском. Однако этот опыт пригодился ему в жизни. Как он писал: «Профессиональному писателю не нужно долго искать предлога не работать. <…> Он может говорить, что тревожится из-за ребенка, или что вчера засиделся допоздна за бриджем, или что ему надо пойти постричься, — всегда что-нибудь будет мешать вдохновению, и он легко может обнаружить, что еще не дописал ни строчки к первой главе, начатой полгода назад. Возможно, что эта школьная глупость помогла молодому писателю работать, что бы ни происходило рядом».

В тот год, когда Сесилу исполнилось пятнадцать, началась Первая мировая война. Старших братьев — Джеффри, который к тому времени получил медицинский диплом, и Хью — призвали. Оба со временем стали капитанами, один в медицинских частях, другой — в пехоте. Отец служил в египетской береговой охране. Все двоюродные и троюродные братья ушли на фронт. А Сесила родители наконец-то смогли перевести в более престижную школу. Об английских закрытых учебных заведениях писали много, и рассказ Форестера похож на бесчисленные другие рассказы: «Младшие били друг друга, старшие — младших и друг друга, а учителя им помогали. <…> Сильнее всего меня поражало, как легко это воспринимается. Мальчишки мирились с унизительным наказанием, будто так и надо, по первому требованию вставали в нужную позу, а после еще шутили. Мне думалось, что, если такое случится со мной, я буду драться до последнего вздоха, но не сдамся. <…> При виде экзекуции мне всегда вспоминались слова Веллингтона, что едва ли хоть один английский солдат исполнил бы свой долг, если бы не страх немедленного телесного наказания. Веллингтон был не прав; вполне возможно, что и защитники телесных наказаний в школе так же не правы, и через сто лет мальчишки не будут знать, как болит иссеченная в кровь задница, а старшеклассники не будут состязаться между собой, кто может пороть сильнее. <…> Мне до сих пор горько думать, что всех этих мальчиков призвали как раз к третьей битве при Ипре». Для ненависти Хорнблауэра к телесным наказаниям у его автора были вполне личные причины.

Едва Сесилу исполнилось семнадцать, он отправился на призывной пункт. Несмотря на очки и худобу, юноша не сомневался, что его возьмут. «Медосмотр оказался долгим и занудным. Я-то думал, что на все хватит пяти минут. Однако врач приложил к моей груди стетоскоп, и ему что-то не понравилось. Он подозвал коллегу, тот тоже меня послушал, и они по телефону пригласили главного врача. Тот послушал меня и задал несколько вопросов, потом мне велели одеваться и идти в регистратуру, где будут мои документы. Когда я туда вошел, служащий красными чернилами писал в моем военном билете, что я негоден к военной службе. Я пробился обратно к врачу, и тот между осмотром двух новобранцев нашел время сказать, что в армию меня не возьмут точно и вообще непонятно, как я дожил до своих лет».

Это было чудовищное потрясение. До конца жизни Форестер переживал, что единственный из своих сверстников не побывал на фронте, не узнал, как поведет себя в минуту опасности. Однако делать было нечего, надо было выбирать карьеру. Вслед за старшим братом, гордостью семьи, Сесил поступил в Гайс-хоспитал. Профессия врача его не привлекала, но казалась не хуже любой другой. Учился он плохо. Для химии и физики хватало школьных знаний, для анатомии — нет, а поскольку занятиям Сесил предпочитал игру в бридж, на второй год его отчислили. Ему нравилась богемная жизнь, и он решил стать писателем — довольно смелое решение для молодого человека, у которого за плечами было только несколько стихотворений в студенческой газете. Напрасно семья убеждала его, что можно сперва выучиться на врача, а уже потом заняться литературой, как, например, Сомерсет Моэм; Сесил был непреклонен. В 1920-м, когда отец приехал в отпуск и узнал о желании сына стать писателем, он дал ему срок в полгода, чтобы начать зарабатывать, а до тех пор разрешил жить в доме, не внося денег на питание и арендную плату, однако полгода растянулись на семь лет. Как позже написал Джон Форестер: «Сесил продолжал жить за родительский счет до двадцати семи, когда наконец стал зарабатывать писательством».

Свою первую вещь объемом 6000 слов он написал в две недели. Его друг отпечатал рукопись и предложил псевдоним: Сесил Форестер (возможно, в честь миссис Сесил Форрестер из «Знака четырех» Конан Дойла). Сесил исправил это на С. С. Форестер и отправил рукопись издателю. Поначалу «С. С.» означало «Сесил Смит»; расшифровка Сесил Скотт появилась позднее.

«Воспоминание, которому теперь я могу улыбнуться, — писал он на шестом десятке. — Роман № 1, не опубликованный, был тогда недавно закончен. Роман № 2 (его напечатали позже, хоть он того не заслуживал) писался в такой лихорадке, что отправился к издателям раньше, чем пришли ответы по № 1. А № 3 был уже на очереди. Молодой человек, невероятно тощий и длинный, занес авторучку над бумагой в холодном пригородном доме как раз между Кэмберуэллом и Даличем. Время меняется, и мы тоже. Сейчас во мне так мало от того молодого человека, чье тощее тело не могло вместить всех бурливших внутри страстей, что мне легко писать о нем в третьем лице. Тут раздался двойной стук почтальона. Молодой человек открыл дверь, и в пустую комнату ворвался порыв ледяного ветра. Не надо было долго смотреть на бандероли, которые почтальон вложил в его безвольные руки: это были два романа, вернувшиеся одновременно от двух разных издателей. Молодой человек вошел в холодную комнату и написал первые страницы номера третьего.

Считать ли хеппи-эндом, что еще до окончания номера третьего номер второй приняли в печать? Утешает хотя бы, что № 1 так и канул в безвестность».

№ 3 назывался «Пешка среди королей» и повествовал о Наполеоне и его вымышленной любовнице, семнадцатилетней венгерке, подосланной к нему заклятым врагом. Все известные исторические эпизоды, когда Наполеон проявлял несвойственную ему медлительность, у Форестера оказывались связаны с прекрасной мадемуазель Мари. По ходу романа молодой писатель «вел армии на Москву (как когда-то мальчишкой), бросал кавалерийские эскадроны атаковать в пороховом дыму; я сжег Москву в точности как пять сотен романистов, от Толстого до Дж. А. Генти до меня, я гнал разбитые полки через заснеженные равнины, видя мысленным взором картины Верещагина».

Форестер чувствовал, что все три его романа дурны. Он с отвращением их перечитал и понял, что ничего не может поправить. Тогда-то он и выработал метод, которого придерживался всю оставшуюся жизнь: полностью выстроить весь сюжет в голове, а затем писать практически сразу набело.

«Пешка среди королей» понравилась издателю, и тот заказал молодому автору книгу про Наполеона, более того, сразу предложил аванс в двадцать пять фунтов. Форестер потратил аванс на новые ботинки взамен худых, в которых проходил всю зиму, и за две недели написал биографию в цветистом неоготическом стиле. Велико же было его удивление, когда критики приняли ее за серьезный исторический труд. Издатель тут же поручил ему написать биографию Жозефины и выдал еще аванс. Одновременно начали приходить роялти за первые две книги — сорок фунтов за шесть месяцев, пять пенсов с каждого проданного экземпляра, какой-никакой заработок. Историю Жозефины Форестер писал уже серьезнее, подолгу работая в Британском музее, и только ее из всех своих ранних творений впоследствии вспоминал без стыда. Тогда же он освоил пишущую машинку, такую неисправную, что ленту в ней приходилось двигать пальцами, зато «к концу восьмидесяти тысяч слов „Жозефины“ я печатал вполне профессионально».

В ту пору молодой писатель питался нормально, лишь когда сопровождал на танцы или в ресторан даму вдвое себя старше. В «Задолго до сорока» он очень тепло отозвался и о самой даме, и об их платонической дружбе. «Я не стыжусь этого, как вроде бы следовало. <…> Она была очень богата, и пять фунтов, в которые обходился вечер, не значили для нее практически ничего. Зато для меня эти вечера значили очень много — и благодаря ее приятному обществу, и благодаря непривычной роскоши. <…> В английском тогда не употреблялось слово „жиголо“, и я не думаю, что был хорошим примером этого типа. От пяти фунтов, выданных мне на вечер, часто оставалась сдача, и я возвращал ее до пенни. Дама этого не ждала, и я знал, что не ждет. Легко было бы убедить себя, что я вправе получить вознаграждение за вечер вдобавок к обеду и ужину. Но я всякий раз возвращал сдачу — не из гордости, а потому, что собирался стать писателем и очень щепетильно относился к моей профессии».

Следующей его книгой стал детективный роман «Возмездие в рассрочку» — очень мрачный, психологический, в духе Достоевского («как раз такая безрадостная книга, какую может написать безрадостный молодой человек»). Загадка состоит не в том, кто убийца, — это мы знаем с самого начала, более того, видим события глазами убийцы, — а в том, будет ли раскрыто и наказано преступление. Желающих печатать книгу не нашлось. Первые два романа принесли издателям одни убытки, и те считали, что автору удаются только биографии. Для заработка Форестер склепал еще две — Виктора-Эммануэля II и Людовика XIV («худшее из всего, что я написал»), а тем временем продолжал искать издателя для «Возмездия в рассрочку», сам обходя редакции, чтобы сэкономить на почтовых расходах.

Наконец нашелся издатель, который решил рискнуть. Книга была тепло встречена критиками, довольно скоро по ней поставили пьесу, а затем и сняли фильм. Форестер мог наконец оставить литературную поденщину, а равно попытки зарабатывать сочинением рекламных текстов (в рекламном агентстве он продержался месяц, потом его уволили). Теперь он мог писать то, что ему действительно хотелось. В том же 1926 году, когда вышло «Возмездие в рассрочку», он женился на Кейтлин Белчер, сестре своего бывшего одноклассника, которую знал с 13 лет. Они поженились тайно, поставив родителей перед фактом. Затем молодожены купили пятнадцатифутовую моторную лодку, которую назвали «Анни Марбл» в честь героини «Возмездия в рассрочку», и отправились путешествовать по Франции и Германии на аванс, полученный у издателя под будущую серию путевых заметок.

В 1929 году родился их первый сын, Джон. В том же году вышли три книги Форестера: «Браун на Резольюшн», «Нельсон» (биография) и «Путешествие „Анни Марбл“» (путевые заметки).

«Браун на Резольюшн», наверное, первая по-настоящему «форестеровская» книга. Ее действие происходит в Первую мировую войну на вымышленном острове Резольюшн (который, как и настоящий остров с таким именем, получил название в честь корабля Джеймса Кука «Резольюшн», что означает «решимость»). Здесь было все, что позже стало фирменным стилем военно-исторических романов Форестера: сложные характеры с проработанной предысторией, детальные реалистические описания военных действий, изображение войны как серии эпизодов, в которых судьбы мира определяет решимость и стойкость отдельного человека.

Форестер писал быстро: 1000–1100 слов, две страницы формата А4 убористым почерком каждое утро. Если перевести в более привычные нашему читателю единицы измерения, получится примерно четыре стандартных страницы, или пятая часть авторского листа, в день. Три месяца на роман в десять-двенадцать авторских листов, то есть небольшую книжку карманного формата. К тридцати годам, когда начался подлинный расцвет его творчества, он успел опубликовать пятнадцать книг, из них три детектива, две книги путевых заметок и пять биографий. Дальше его темпы несколько замедляются, и до конца жизни он писал примерно по книге в год.

В 1932–1933 годах вышли два романа о Пиренейской войне, «Смерть французам» и «Пушка», оба о «маленьких людях», чьи подвиги определяют исход войн, но остаются безвестными. Обе эти книги — очень тяжелая военно-историческая проза, совсем не похожая на хорнблауэровский цикл, вернее, похожая на самые мрачные его страницы — например, на те, что связаны с Эль-Супремо. В «Смерти французам» британский солдат Мэтью Додд в 1810 году оказывается отрезан от своих и становится вожаком партизанского отряда; в «Пушке» главная героиня — восемнадцатифунтовая бронзовая полевая пушка, брошенная испанской регулярной армией при отступлении и попавшая в руки партизан. (С первой из этих двух книг связан занятный исторический эпизод, который просто невозможно не рассказать. Уинстон Черчилль, большой поклонник Форестера, во время франко-американо-британской Бермудской конференции 1953 года не только увлеченно читал «Смерть французам», но и ухитрился оказаться на фотографиях для прессы с раскрытой книгой, на которой явственно читался заголовок. Учитывая, что у него были серьезные причины для недовольства французскими партнерами, намек выглядел вполне недвусмысленно.)

Следом за этими двумя книгами, в 1935–1936 годах, вышли «Королева Африки» и «Генерал», которые вместе с «Кораблем» (1943) и «Добрым пастырем» (1955) составляют четверку лучших нехорнблауэровских книг Форестера.

Действие «Королевы Африки» происходит во время Первой мировой войны. В книге всего два героя: Роуз Сейер, тридцатитрехлетняя старая дева, сестра английского миссионера в Центральной Африке, и Чарли Оллнат, механик катера «Королева Африки». Оллнат хочет только спасти свою шкуру, Роуз убеждена, что два человека на ржавой посудине могут нанести серьезный удар по немцам. Их долгое опасное путешествие по реке и любовь между этими столь разными людьми, которая была бы совершенно невозможна в обыденной мирной жизни, позже легла в основу легенды мирового кинематографа — фильма «Королева Африки» (1951) с Кэтрин Хепберн и Хамфри Богартом в главных ролях. Это тот редкий случай, когда книга и ее экранизация, при всем их несходстве (у них даже финал разный), в равной мере шедевры.

Главный герой «Генерала», Керзон, храбрый и беззаветно преданный Отечеству и армии офицер, но при этом тупой солдафон, продолжающий мыслить в реалиях Англо-бурской войны. Именно Керзон и подобные ему реальные полководцы виновны в том, что одноклассники Форестера не вернулись с фронта или вернулись калеками. Десятки тысяч людей — «больше, чем когда-либо находилось под командованием Мальборо или Веллингтона» — погибли потому, что офицеры из рабского следования традиции, из ложно понятой гордости не могли и не хотели приспособиться к новым условиям. Сухое бесстрастное изложение еще усиливает ощущение трагического абсурда:

— Майор Дюран вас поведет, — продолжал начальник оперативно-разведывательного отделения. — Поставьте пулеметы так, чтобы иметь хорошую зону обстрела, и как можно скорее ройте окопы.

— Очень хорошо, — ответил Керзон.

Он бы никогда не поверил, что Каррутерс будет говорить с кавалерийским полковником об окопах и пулеметах — Каррутерс, который еще этим летом горячо доказывал превосходство пики над шашкой. Керзона вновь охватило кошмарное ощущение нереальности. Из этого состояния его вывел генерал.

— Керзон, — сказал он тихо. — Мы последний резерв. Больше уже никто не подойдет. Мы отправляемся прямо на передовую. За нами никого нет. Ровным счетом никого. Если мы не устоим, война проиграна. Вам остается лишь держаться до последнего человека. Любой ценой, Керзон.

— Есть, сэр, — ответил Керзон. Туман, окутавший было его мозг, мгновенно рассеялся. Такого рода приказы он понимал.

— Хорошо. — Генерал повернулся к Каррутерсу. — Едем к драгунам.

— Ведите свой полк сюда, — сказал раненый штабной офицер и, увидев, что полковые офицеры все еще сидят в седлах, добавил: — Вам лошади не понадобятся. И вам тоже, сэр.

Уланы, уже утомленные долгой скачкой, двинулись по улице. Керзон скользнул взглядом по длинному строению, слегка похожему на здание лондонского парламента, и вот они уже вышли из города. Перед ними полого поднималось к горизонту длинное зеленое поле.

— А вот и суррейцы, — сказал штабной, указывая налево. — Вы встанете справа от них.

И с этих слов для Тридцать второго уланского полка началась Первая битва при Ипре.

<…>

Перед лицом смерти или позора даже кавалерия будет копать, пусть и без лопат, — особенно понуждаемая таким человеком, как Керзон, и тем более — в мягкой, податливой земле. Такую землю можно копать даже голыми руками — и они копали. Тридцать второй уланский уходил вглубь, словно оказавшийся на газоне крот. Самая небольшая ямка и бруствер вчетверо увеличивали шансы выжить.

Этой, по сути, антивоенной книге предстояла странная судьба. Она была мгновенно переведена на множество языков. В числе ее читателей оказался и Гитлер, который счел ее точным описанием психологии британского военного. На Рождество 1938 года он даже преподнес специально переплетенные экземпляры своим ближайшим соратникам. Во время Второй мировой войны «лорд Гав-Гав» — британский фашист Уильям Джойс, принявший немецкое гражданство, — в пропагандистских передачах на английском языке читал отрывки из «Генерала» в то самое время, когда британское радио передавало фрагменты из другого романа Форестера, «Корабль», дабы поднять патриотический дух войск. С другой стороны, когда в 1939-м Форестер был корреспондентом в Чехии, чешский генерал рассказывал ему, как под влиянием этой книги избавился от закоснелого мышления, и кто знает, на скольких британских военных она произвела такое же действие. Во всяком случае, «Генерал» до сих пор входит в рекомендованный список литературы многих военных академий мира.

В 1935-м, после успеха «Королевы Африки» и «Генерала», писателя пригласили в Голливуд, и там у него сразу все не заладилось. По заказу студии он написал сценарий пиратского фильма, но, когда сценарий был готов, другая студия выпустила «Капитана Блада» с Эрролом Флинном в главной роли, и проект решили свернуть. Затем Форестер недолгое время работал с одним из самых блистательных голливудских продюсеров — Ирвингом Тальбергом — над фильмом о Чарльзе Стюарте Парнелле — лидере ирландских националистов конца девятнадцатого века.

«На земле, наверное, не было двух людей, менее пригодных для совместной работы, чем Тальберг и я, и, возможно, дух Парнелла тоже усиливал наши личные разногласия, — писал Форестер позже. — И тут я между делом скользнул глазами по объявлению, что завтра из Сан-Педро выходит шведское судно „Маргарет Джонсон“, которое с грузом и пассажирами следует рейсом: центральноамериканские порты — Панамский канал — Англия. Прочел я его между делом, но оно произвело во мне мгновенную перемену. Я понял, что не желаю иметь ничего общего с Голливудом и вообще работать по чужой указке, что я хочу назад свою свободу и должен всенепременно снова увидеть Англию. (Считаю своим долгом прервать рассказ и упомянуть, что в следующие годы мне удавалось работать в Голливуде и не чувствовать себя несчастным.) Но тогда надо было действовать. За час я успел подать заявление об уходе, не дожидаясь, пока меня уволят, к вечеру купил билет и, что особенно примечательно, уладил дела с налоговой инспекцией. На следующий день я уже стоял на палубе „Маргарет Джонсон“ и смотрел, как Соединенные Штаты исчезают за горизонтом».

Джон Форестер добавляет к этому рассказу пикантную подробность про угрозу иска об установлении отцовства со стороны оперной певицы. Джон раскопал и еще один любопытный факт: продюсера фильма, над сценарием которого Форестер работал в Голливуде, звали Артур Хорнблоу, что для нас гораздо более интересно. Ибо кто бы там ни родился у оперной певицы, весной 1936 года на борту парохода «Маргарет Джонсон», идущего из Нового Света в Старый, родился Горацио Хорнблауэр.

Вернее так: с датой рождения Хорнблауэра есть некоторая неопределенность, зато дата его появления на свет как литературного героя известна точно, поскольку в «Спутнике Хорнблауэра» Форестер подробно описал весь процесс — от первого зародыша замысла до книги.

Формулируя свой писательский метод, он писал: «Есть две крайности в том, как сочиняются книги. Писатель может сперва придумать дело, которое предстоит совершить, а затем спросить себя, кто самый подходящий — и самый интересный — человек для этого дела. С другой стороны, писатель может сперва придумать персонажа, а затем спросить себя, что этот персонаж, вероятнее всего, может сделать и что из этого будет наиболее интересно. Невозможно вообразить, что Джонатан Свифт для начала сочинил образ Лемюэля Гулливера, а затем решил отправить его на остров, населенный человечками в шесть дюймов ростом. Наверняка Свифт сперва придумал лилипутов, а уже потом сконструировал персонажа, которого надо к ним отправить. <…> Без Гулливера „Путешествия“ были бы бессмысленной фантазией, Гулливер без „Путешествий“ остался бы значительной личностью, но тем не менее им он обязан своим рождением. <… Самый подходящий пример другого подхода, какой я могу вспомнить, — „Госпожа Бовари“. Я уверен, что Флобер много знал о ней прежде, чем придумал ее поступки. <…> История родилась благодаря госпоже Бовари, а не наоборот».

Хорнблауэр, подобно Гулливеру, родился из задач, которые ему предстояло выполнить, из ситуаций, в которые ему предстояло попасть, и думать об этих задачах автор начал задолго до того, как принялся конструировать героя. В 1927 году, собираясь вместе с женой отправиться по рекам Европы на моторной лодке, Форестер купил в букинистической лавке три тома «Военно-морской хроники» за 1790–1820 годы — по шесть переплетенных вместе выпусков журнала, в котором флотские офицеры писали для флотских офицеров. Три тома фактов, набранных убористым шрифтом, может быть, не самое обычное развлекательное чтение в дорогу, но очень во вкусе Форестера, который за свою жизнь несколько раз перечитал Британскую энциклопедию. За несколько месяцев на борту пятнадцатифутовой плоскодонки «Анни Марбл» писатель прочел «Военно-морскую хронику» от корки до корки и впитал ее атмосферу, дух и образ мыслей флотских офицеров того времени. В одном из томов содержался полный текст Гентского мирного договора, подписанного Англией и США в декабре 1814-го. Форестера завораживали сами формулировки документа, несущие в себе отпечаток давно ушедшей эпохи, и особенно статья вторая, где говорилось, когда юридически закончится война: в Северной Атлантике через двенадцать дней после ратификации договора, в Балтике — через сорок и так далее, вплоть до ста двадцати дней в дальних частях Тихого океана. Столько времени требовалось для передачи сообщений до того, как появился радиотелеграф.

Эти подробности разбудили творческую фантазию Форестера. «Если вы захватили корабль у побережья Явы через сто девятнадцать дней после ратификации договора, то он ваш, а если через сто двадцать один, то должны его вернуть. А если захват произошел на сто двадцатый день? А если это случилось по другую сторону линии смены дат? Какой простор для горьких разочарований! <…> Так или иначе, подсознание получило новый материал для раздумий о человеке, вынужденном принимать единоличные решения. У него могут быть помощники, даже друзья, но в критическую минуту он должен полагаться только на собственный выбор и в случае провала винить только себя. Пример такого одиночки — убийца, который никому не может открыться, а значит, не может просить совета. В те годы я был занят исключительно убийцей и его переживаниями[67], но определенно чувствовал, что о Человеке Одиноком еще много чего не сказано».

Помимо «Военно-морских хроник», Форестер читал в то время многотомную «Историю войны на Пиренейском полуострове» Чарльза Оумена, крупнейшего английского военного историка конца девятнадцатого — начала двадцатого столетия, сумевшего соединить кропотливую реконструкцию деталей с эмоциональностью изложения. «Смерть французам» (1932) и «Пушка» (1933) Форестера созданы не без влияния Оумена. Разумеется, большое место в «Истории войны на Пиренейском полуострове» занимал образ Веллингтона — тоже в своем роде Человека Одинокого.

«Маргарет Джонсон» шла с грузом и пассажирами в центральноамериканские порты, затем через Панамский канал и дальше в Англию. В «Спутнике Хорнблауэра» Форестер вспоминал эти шесть недель плавания как удивительно счастливое время: «Мы шли из бухты в бухту, забирая пятьдесят мешков кофе в одной, сто — в другой, и если старенький пирс или ржавый дебаркадер оказывались заняты, бросали якорь и ждали без всякого нетерпения».

Во время одной такой вынужденной стоянки в заливе Фонсека капитан решил проверить моторные спасательные шлюпки, и Форестер выпросил у него разрешение отправиться на моторке вглубь залива.

«Там были забытые деревушки, исхлестанные дождями, выжженные солнцем, где жалкая жизнь ползла со скоростью улитки, рыночные площади, где дряхлые старухи, сидя на корточках, предлагали весь свой товар — единственное яйцо на сморщенной ладони. А потом снова в море, где внезапно налетевшие штормы кренили „Маргарет Джонсон“ на бок, а ураганный ветер однажды подхватил меня и с расстояния двадцать футов швырнул о фальшборт, едва не выбросив в море. Палящее солнце, свет вулканов по ночам и Ложный Крест[68] над южным горизонтом…»

В эти шесть недель у Форестера начал складываться замысел будущего романа. Корабль шел вдоль побережья бывших испанских колоний, а в самой Испании разгоралась гражданская война. В воздухе висело предгрозовое напряжение. Позже Форестер рассказывал в письме: «Во время шторма у Азорских островов пришло известие, что Гитлер оккупировал Рейнскую область. Тогда я впервые по-настоящему понял, что будет война, и решил написать книгу о другом времени, когда Англия сражалась, припертая к стене, и море было ее защитой».

В том другом времени, о котором думал сейчас Форестер, Испания была союзницей бонапартистской Франции, и Англия по меньшей мере дважды пыталась поддержать сторонников независимости в тогдашних испанских колониях. Борьба за свободу в этих краях нередко приводила к власти тиранов. Так начал складываться образ Эль-Супремо — главный отрицательный герой книги появился на свет раньше главного положительного. Британия, разумеется, отправит ему поддержку, и, разумеется, ничем хорошим это не кончится. Сам Нельсон, тогда еще молодой капитан, едва не погиб, возглавляя подобную безумную операцию на Москитовом берегу[69].

Разумеется, вспоминая Нельсона, нельзя было не вспомнить о леди Гамильтон, а это в свою очередь напоминало о другом громком скандале, происшедшем чуть позже: в 1809 году леди Шарлотта Уэлсли, жена младшего брата герцога Веллингтона, бежала с кавалерийским генералом. Образ герцога давно занимал Форестера. Не было ли у того, помимо невестки, еще и сестры? В женском варианте этот характер был бы интереснее, а могущественный клан Уэлсли мог оказать заметное влияние на карьеру флотского офицера. Если такой сестры не существовало, ее необходимо было выдумать.

Вместе с Форестером на пароходе ехала фотограф Барбара Сатро; в архиве писателя сохранились две ее фотографии. Очень красивое лицо, которое, впрочем, в эпоху моды на кукольные черты могло показаться немного мужеподобным; нос если не веллингтоновский, то по крайней мере заметно крупнее среднего. Предполагается, что именно она стала прототипом леди Барбары Уэлсли; так или иначе, Форестер в «Спутнике Хорнблауэра» упоминает лишь, что это имя появилось раньше имени героя.

В то время когда «Маргарет Джонсон» выходила проливом Мона из Карибского моря в Атлантический океан, в развитии сюжета случился важный прорыв: Форестер вспомнил свои давние раздумья о трудностях связи в эпоху парусных кораблей. В Центральную Америку известия о заключении мира добирались особенно долго — несколько месяцев. Обычно соглашению предшествовали многомесячные переговоры, но иногда такие известия падали как снег на голову, например в 1808 году, когда в отношениях между Испанией и Англией случился неожиданный поворот. После того как Бонапарт обманом заманил к себе испанскую королевскую семью (якобы на переговоры, но фактически король и его близкие оказались пленниками) и попытался усадить на мадридский престол своего брата Жозефа, испанцы взбунтовались, и Верховная хунта (регентский совет, оставленный королем) заключила военный союз с Англией. Такое стремительное развитие событий означало, что британская экспедиция, отправленная в Центральную Америку, будет сперва сражаться на стороне повстанцев, затем — на стороне правительственных сил, а тиран на берегу залива Фонсека сумеет показать себя сперва в качестве союзника, потом — в качестве врага. И заодно появлялась возможность без особой натяжки объяснить появление леди Барбары на военном корабле. Разрозненные части головоломки разом сложились в единую картину.

Форестер описывал свое тогдашнее состояние так: «Я превратился в сумасшедшего; меня окружали вымышленные люди, куда более реальные, чем настоящие. Я жил обыденной корабельной жизнью машинально, сам того не замечая, мозг был полностью занят другим. Как будет получено известие о мире? Какие отношения между лейтенантами на корабле? Как лучше изобразить драматизм той или иной ситуации? Человек, сообщавший мне в полдень, какой путь проделал корабль, пугался моего равнодушия, почти глухоты, — возможно, он оторвал меня от беседы с Эль-Супремо. Я выглядел так, будто только что проснулся, хотя перед тем прохаживался по палубе, с виду совершенно нормальный. По крайней мере, я не бормотал свои безумные фантазии вслух, как персонаж „Элегии на сельском кладбище“ Грея. <…>

Ближе к Азорским островам Хорнблауэр начал обретать личность; в значительной мере ее уже определила сама история. Как в настоящей жизни нас формируют наследственность и опыт, так вымышленный персонаж должен обладать теми или иными качествами, чтобы выполнить назначенную ему роль. Другие черты добавляются, чтобы добавить герою правдоподобности, или потому что без них он не справится со своей задачей, или даже — и главным образом — потому что представляются уместными, подходящими и правильными.

Хорнблауэр должен был стать Человеком Одиноким».

Ему предстояло командовать фрегатом — не линейным кораблем, потому что тогдашняя военно-морская стратегия требовала, чтобы линейные корабли перемещались флотами, и не шлюпом, слишком маленьким для поставленной задачи. Он не мог быть аристократом — это упростило бы его отношения с леди Барбарой. Значит, до капитана он дослужился благодаря собственным заслугам, а не по чьей-то протекции, и довольно рано, чтобы подчеркнуть его незаурядность, но не меньше чем за три года до описываемых событий, иначе бы его не назначили командовать фрегатом. «Чтобы его продвижение получилось достаточно быстрым, ему должно было быть тридцать с небольшим — подходящий возраст для романа с леди Барбарой, чьему старшему брату было тогда тридцать девять. А еще подходящий потому, что я приближался к сорока и мог с олимпийской бесстрастностью взирать на тех, кто младше»[70].

Нескладность и долговязость Хорнблауэр тоже получил от своего автора — они должны были составить контраст острому уму и одновременно стать одним из поводов для постоянного недовольства собой. Зато Форестер наделил его математическими способностями, которыми не обладал сам. Чтобы герой мог общаться с Эль-Супремо без переводчика, ему следовало хорошо знать испанский — так появился эпизод из его прошлого, долгий испанский плен.

И разумеется, героя следовало сделать женатым, поскольку иначе ничто не препятствовало бы его отношениям с леди Барбарой. Его жена должна быть из простых, поскольку, будь она аристократкой, Хорнблауэр меньше смущался бы рядом с леди Барбарой. Так появилась Мария — некрасивая, глупая и бестактная.

Быть может, один из секретов писательского обаяния Форестера заключается в том, что он искренне любил своих героев. В первой книге о Хорнблауэре Марии нет — она только упоминается. Позже, решив писать продолжения, где она появляется и действует, он привязался к своей героине и начал ее жалеть. Ничто в жизни бедной Марии нельзя было изменить, нельзя было писательской волей подарить ей хоть чуточку счастья, но можно было самую малость сместить акценты. Мария «Отчаянного», «Атропы» и особенно «Кризиса» по-прежнему неумна и необразованна, однако наделена какой-то удивительной женской чуткостью, а значительная доля бестактности перешла ее матери, миссис Мейсон.

Рассказ Форестера о том, как Хорнблауэр стал Хорнблауэром, — рассказ литератора о секретах своего ремесла — подкупает обманчивой простотой и обыденностью логики: «Как никто не бывает героем для своего лакея, так Хорнблауэр не мог быть героем для самого себя. <…> Ему следовало обладать чуткостью и воображением, чтобы он видел то, что показано в книге его глазами. Его нельзя было сделать совсем бесстрашным: он должен был воспринимать опасность как опасность, чтобы мне, писателю, показать ее опасностью через его восприятие, а не прямым текстом».

Однако трогательнее всего, наверное, объяснение, как Хорнблауэр приобрел ту человеческую слабость, которой стыдился едва ли не больше других, — физиологическое отвращение к музыке: «Отец леди Барбары, первый лорд Морнингтон, любил музыку и даже сам ее сочинял; брат, лорд Веллингтон, играл на скрипке, пока не решил, что это мешает военной карьере. Леди Барбара, безусловно, тоже должна была быть очень музыкальна. А вот меня музыка обошла стороной. Я знал больше — куда больше — об этикете двора Габсбурга-Лотарингии, чем о звукоряде и контрапункте. Требовалось как-то не позволить Хорнблауэру и леди Барбаре найти общий интерес в музыке… и я решил вопрос кардинально, возможно даже сурово: Хорнблауэр будет начисто лишен способности воспринимать музыку. Заодно это позволит сделать его образ более человечным, несмотря на мощный интеллект. Я имел возможность наблюдать музыкальную глухоту в близком знакомом, которого терпеть не мог; впрочем, будь он моим другом, я бы извлек из его дефекта не меньше пользы».

«Маргарет Джонсон» уже входила в Ла-Манш, а герой по-прежнему был просто «он». Ему следовало придумать яркое, запоминающееся имя, может быть, чуточку гротескное, но, главное, такое, какое не спутаешь с другими. Рассказывая об этом в «Спутнике Хорнблауэра», Форестер делает замечание, которое хоть и не имеет прямого отношения к саге, наверняка позабавит русского читателя: «„Война и мир“, на мой вкус, почти что недотягивает до совершенства из-за того, что мне трудно узнавать героев по именам».

Форестер пишет, что имя «Горацио» пришло ему на ум первым, причем удивительным образом не из-за Нельсона, а из-за «Гамлета», но оно удачно подходило к эпохе — Нельсон был далеко не единственным Горацио в позднегеоргианское время. Вслед за именем по созвучию придумалась и фамилия (вернее, надо думать, всплыла в памяти — как мы помним, продюсера Форестера в Голливуде звали Артур Хорнблоу. Фамилия сценариста Нивена Буша, с которым Форестер работал в соавторстве, пригодилась для первого лейтенанта). К тому времени, как с палубы «Маргарет Джонсон» стал виден английский берег, роман был полностью готов — оставалось сесть и его записать.

Книга вышла в 1937 году — в английском издании она называлась «Благополучное возвращение», в американском — «Все по местам!». Так в жизнь миллионов читателей по всему миру вступил капитан Горацио Хорнблауэр, — пользуясь словами Сэнфорда Стернлихта, автора самой полной книги о жизни и творчестве Форестера, «первый вымышленный англичанин со времен Шерлока Холмса, который вышел из литературы и обрел „реальность“».

В том же 1937 году Форестер побывал в Испании. Он поехал туда в качестве корреспондента консервативной газеты и, видимо, должен был освещать события со стороны франкистов, но об этом периоде его жизни практически ничего не известно. В «Спутнике Хорнблауэра» он ограничился всего несколькими фразами: «По счастью, не надо входить в подробности того, что я там увидел. Довольно сказать, что это были крайне тяжелые дни, во время которых я не мог думать ни о чем, кроме происходящего вокруг. Все являло резкий и страшный контраст картонным драмам и наигранным страстям Голливуда; я вернулся в Англию глубоко потрясенный и морально выжатый».

Однако Испания, охваченная гражданской войной, живо воскресила в памяти события герильи 1808–1814 годов, о которых Форестер много читал, работая над «Смертью французам» и «Пушкой», вышедшими в 1932-м. Тогда испанцы не приняли Жозефа Бонапарта, которого Наполеон хотел сделать их королем, но начали партизанскую войну и при поддержке британской армии под командованием Веллингтона в конце концов победили. В определенной степени события на Пиренейском полуострове предвосхитили то, что позже произошло в России: Наполеон захватил столицы обеих стран, но не смог покорить народ. В 1937 году в Испании Форестер видел те героические черты испанского характера, из-за которого эта страна стала для Наполеона «кровоточащей язвой», видел множество аналогий между прошлым и настоящим и, разумеется, не мог не вспоминать о роли, которую сыграли в той давней войне британские армия и флот.

Тогда, в 1937 году, Форестера больше занимал флот. Оправившись от пережитых ужасов и вернувшись к нормальной жизни, он внезапно обнаружил, что у него придумалась целая череда разрозненных пока эпизодов с подвигами британского флота у побережья Испании. Он чувствовал, что из них может получиться книга. Но кто совершит эти подвиги, если не герой предыдущей книги, капитан Горацио Хорнблауэр? Даты как раз сходились — он успевал получить линейный корабль и отправиться в Испанию.

Один эпизод той войны особенно увлек Форестера. В 1808–1809 годах перед Бонапартом встала задача: как снабжать гарнизон Барселоны, практически осажденной повстанцами. По дорогам везти провиант было почти невозможно, и он отправил из Тулона эскадру под командованием адмирала Космао. Она была перехвачена британской эскадрой под командованием адмирала Мартина и уничтожена. Этот эпизод должен был стать кульминацией нового романа: французская эскадра прорывается к Барселоне, и Хорнблауэр на своем корабле преграждает ей путь и терпит героическое поражение. Форестер чувствовал, что герой не должен быть слишком удачливым: роману предстояло закончиться крахом его военной карьеры и разлукой — по крайней мере до конца войны — с Марией и Барбарой.

С радостным предвкушением писатель обнаруживал все новые и новые заманчивые перспективы будущей книги. «Надо будет ввести Марию; до сих пор она лишь упоминалась, теперь предстояло по намекам воссоздать живую личность, как палеонтолог по единственной кости восстанавливает в голове целого динозавра, — задача невероятно увлекательная в своей сложности. И Барбара — она обязательно должна появиться. Я нуждался в ней так же остро, как Хорнблауэр. И это можно было устроить довольно легко. Ничуть не удивительно, если Барбара, вернувшись в Англию, выйдет за адмирала. Точно так же не удивительно, если этот адмирал, при поддержке клана Уэлсли, получит место главнокомандующего эскадрой, которая отправится к берегам Испании. И вполне естественно, что Барбара обратит внимание мужа на таланты Хорнблауэра. Она их видела и наверняка сохранила к нему какие-то чувства, несмотря на все, что между ними произошло. Он только что вернулся из плавания, а тут как раз формируется эскадра для действий у испанского побережья — все складывалось. Я придумал телегу раньше лошади, но знал, что в романе лошадь без труда займет место впереди телеги».

Теперь, когда у романа было начало: Хорнблауэр снаряжает корабль, и финал: бой с французской эскадрой, остальные части головоломки без усилий встали на место. Это были придуманные раньше эпизоды: уничтожение конвоев, взрывы сигнальных станций, помощь испанским партизанам, расстрелы марширующих по берегу колонн, вылазки на побережье.

И тут случилась небольшая детективная история. Первую славу Форестер завоевал как автор психологических триллеров. «Возмездие в рассрочку» и «Чистое убийство» пользуются успехом до сих пор, а первый из них вошел в список девяноста девяти лучших детективов по версии «Санди таймс». После «Все по местам!» должен был выйти еще один криминальный роман; рукопись (как издатели по традиции называют машинописный экземпляр) лежала у английского и американского издателей, которые готовились вот-вот запустить ее в печать.

Когда Форестер понял, что возьмется за второй роман о Хорнблауэре, он написал издателям, что печатать эту книгу не надо, — он не хотел, чтобы между первым и вторым томом влезло что-то постороннее.

«Оглядываясь на то время, я дивлюсь собственному легкомыслию, — рассказывал Форестер позже в „Спутнике Хорнблауэра»“. — Издатели отнеслись к делу куда серьезнее. Помню длинную телеграмму из Бостона, где по пунктам излагались возражения, но она пришла, когда я уже сел писать „Линейный корабль“ и не мог вникать ни в какие практические вопросы. Я был в другом мире; как всегда в начале книги, она обещала быть несравненно лучше предыдущей — какая разница, что станется с каким-то ненужным и уже наполовину забытым романом? <…> Вполне возможно, что экземпляры сохранились и пылятся в Бостоне и Блумсбери; со временем кто-нибудь наткнется на них и мельком удивится, что это за кипы машинописных листов. Мне все равно — пусть мои литературные душеприказчики думают, что с ними делать»[71].

Так или иначе, чтобы успокоить издателей, Форестер пообещал закончить «Линейный корабль» быстро — к тому времени, когда планировалось выпустить детективный роман. Поэтому роман был написан в лихорадочной спешке — за три месяца, — во-первых, потому, что автор уже назвал издателям срок, во-вторых, потому, что ему самому не терпелось это написать. О том, с какими чувствами создавалась книга, свидетельствует следующий рассказ:

«Я обедал в армянском ресторане — усталость от работы еще не накрыла меня настолько, чтобы отбить вкус к еде, — и заказал шеш-кебаб. Его принесли: кусочки сладкого перца, баранины, грибов, лука — штук двадцать или больше на шампуре. Движение ножа — и все они оказались горкой у меня на тарелке. Покуда я сидел и смотрел на них, мне в голову пришла аналогия. Книга, которую я начал писать (и о которой невольно думал постоянно, чем бы ни занимался), будет примерно такой же. Шлюпочные экспедиции, битвы за конвои, высадки на берег станут перцем, луком и кусочками баранины. А что будет шампуром, удерживающим их вместе и придающим всему смысл? Корабль его величества „Сатерленд“ под командованием своего прославленного капитана. Думаю, в те минуты и начала складываться моя привязанность к этому кораблю: я понял, что должен буду сдерживаться в его описаниях, чтобы не впасть в сантименты. И даже сегодня, двадцать лет спустя, вид шеш-кебаба на шампуре неизменно вызывает перед моим мысленным взором трехмерную картину: синее небо, жаркое солнце, „Сатерленд“ под малыми парусами спешит к месту рандеву у мыса Паламос. Сантименты, шеш-кебаб и „Сатерленд“ для меня соединены нераздельно».

«Линейный корабль» был закончен в срок, отправлен издателям и вышел ровно через год после первого романа о Хорнблауэре.

Третья книга о капитане Хорнблауэре обязана своим появлением трем людям: Наполеону Бонапарту, сыну Форестера Джону и издателю Майклу Джозефу.

«Линейный корабль» был сдан и благополучно выброшен из памяти. Форестер наслаждался свободой и торопился наверстать три месяца, начисто выпавших из жизни. Впрочем, героя, которого он выпустил в мир, оказалось не так-то легко забыть. В это время писатель читал на сон грядущий письма Наполеона I, не вошедшие в официальное собрание, изданное Наполеоном III, и среди прочего наткнулся на письмо Жозефу Бонапарту в Испанию: «Пятерых или шестерых лиц, арестованных генералом Мерленом в Бильбао, казнить». А он оставил героя в руках у Бонапарта! Тот должен был ненавидеть Хорнблауэра от всей души, и… когда-то у берегов Испании Хорнблауэр поднял на своем корабле французский флаг. Законная военная хитрость, но Бонапарт едва ли упустит такой удачный повод удовлетворить свою жажду мести и заодно ославить британский флот на весь мир… Форестер поймал себя на том, что на ночь глядя придумывает сюжет, а это самый верный способ заработать бессонницу. Он отложил письма Наполеона, погасил свет и постарался уснуть, но через час вынужден был вскочить и отправиться на поиск какой-нибудь очень-очень скучной книги в качестве снотворного, чтобы прогнать одолевавшие его вопросы: может быть, Бонапарт решит разыграть целый спектакль: суд, расстрельный приговор, а затем, когда британец напуган до полусмерти, великодушное помилование напоказ всему миру? Или о помиловании будет умолять леди Барбара?

Это явно никуда не годилось. По всему выходило, что Хорнблауэр должен сбежать. Но в 1810-м значительная часть Европы находилась под властью Франции, что не оставляло ему шансов добраться до нейтральной страны. Значит, он должен как-то добраться до моря…

В «Спутнике Хорнблауэра» Форестер рассказывает, что решение пришло, когда он просматривал утреннюю почту — без всякой связи с каким-нибудь из писем. Хорнблауэр может добраться до моря по Луаре, на лодке! В конце двадцатых годов Форестер с молодой женой на деньги издателя отправился по рекам Европы на моторке, а после описал это годовое путешествие в двух книгах путевых заметок, так что Луару знал и помнил отлично. Помнил он и морские суда в Нанте. Картина захвата «Аэндорской волшебницы» возникла в один миг, живая и совершенно реальная. И разумеется, Хорнблауэр должен бежать вместе с Бушем и Брауном. Показать его капитаном двенадцатифутовой лодки вместо семидесятичетырехпушечного линейного корабля — об этом стоило по крайней мере подумать.

Примерно в это время пришли гранки «Линейного корабля». Форестер неоднократно писал в воспоминаниях, что ненавидел держать корректуру — собственные слова вызывали у него острое отвращение, — а делать это приходилось дважды: для американского издания и для английского. Он занимался ненавистной работой, когда девятилетний старший сын заглянул ему через плечо и сказал: «Скорее заканчивай эту книгу, папа, я хочу ее прочитать. Мне очень понравилась первая». Отцовская и писательская радость была так велика, что еще немного приблизила Форестера к решению написать следующий том.

Много лет спустя тот же старший сын в отцовской биографии привел свою версию того, как из одной книги о Хорнблауэре получилось десять: «Хорнблауэр с его рефлексией был Сесилом, каким Сесил хотел бы стать, если бы ему хватило мужества, и Сесил продолжал писать про него книгу за книгой».

Вероятно, Джон хотя бы отчасти прав. Хорнблауэр занимает в творчестве его отца совершенно особую роль. Ни про одного другого своего героя Форестер продолжений не писал. (Во время войны он сделал попытку создать «американского Хорнблауэра» — написал роман «Капитан из Коннектикута». Это увлекательная книга, но совершенно не запоминающаяся, и капитан Джосайя Пибоди не стал такой яркой личностью, как капитан Горацио Хорнблауэр, так что других романов о нем не последовало.) Очевидно, Хорнблауэр присутствовал в мыслях Форестера чуть ли не постоянно: в сказках, которые он рассказывал младшему сыну Джорджу за едой, фигурировал дракон по имени Горацио, страдающий морской болезнью. И безусловно, Форестер отдал ему куда больше собственных черт, чем другим героям, что сам неоднократно признавал; в статье «Хорнблауэр и я» (1957) сказал, что они с Хорнблауэром — сиамские близнецы, «и еще не изобретена операция, чтобы нас разделить». И все же такие простые объяснения не исчерпывают и десятой доли того литературного волшебства, которое делает героя особенным для автора и для читателей. Как сказал Стэнфорд Стернлихт: «Горацио Хорнблауэр отчасти — Горацио Нельсон, отчасти — С. С. Форестер, но главным образом — он сам и никто другой».

Последний необходимый толчок дал издатель Майкл Джозеф. Форестер рассказал ему о своих неопределенных планах написать — возможно — еще один роман о Хорнблауэре, и Джозеф спросил: «Вы хотите вернуть его под победным стягом?» Так будущая книга получила название и главную тему. Нет, не победу и громкий успех, которые имел в виду издатель. Форестер к этому времени и сам добился заметного успеха (его книги прекрасно продавались, переводились на другие языки, по двум — «Браун на Резольюшн» и «Возмездие в рассрочку» уже сняли фильмы). Однако этот успех был совсем не так сладок, как представлялось когда-то голодному начинающему литератору, который перебивался случайными заработками вплоть до продажи ковров на выставке. Хорнблауэру предстояло получить все: деньги, славу, почести — и понять, что они не приносят ему радости, только досаду.

«Оставалось принять одно последнее решение. Требовалось вынести смертный приговор — даже, на самом деле, два. Бедная миссис Хорнблауэр. Я обрек ее на смерть не без колебаний, не без тщетной жалости; она была мне не чужая. Однако места для нее просто не оставалось, а ее смерть должна была стать еще одной горькой примесью в чаше успеха, которую я готовил Хорнблауэру. Устроить это было несложно. В последнем романе она уже была беременна, а в те времена от родов умирали часто. В „Линейном корабле“ это нужно было, чтобы подчеркнуть определенный момент, и теперь оказалось очень кстати — как если бы я уже тогда задумывал продолжение. Могу со всей искренностью сказать, что не задумывал, хотя не исключаю, что уже тогда подсознательно планировал ее смерть. Что до адмирала Лейтона — мужа леди Барбары — убить его не составляло никакого труда. Несомненно, он должен отправиться в залив Росас — уничтожить корабли, которые Хорнблауэр вывел из строя. Я мог быть уверен, что о Лейтоне никто не заплачет — вероятно, даже Барбара».

До сих пор почти все военно-исторические романы Форестера («Смерть французам», «Браун на Резольюшн», первые две книги о Хорнблауэре) заканчивались тем, что герой исполняет свой долг до конца, но его подвиг остается неоцененным и невознагражденным. С появлением третьей книги история Хорнблауэра обретала некое подобие хеппи-энда — по крайней мере, горького хеппи-энда. Удивительно, насколько добрее к своему герою Форестер стал с годами. Много позже, в пятидесятых, он написал рассказ «Последняя встреча», в котором Хорнблауэр, в свои семьдесят два, наконец-то научился быть счастливым и радоваться жизни. Этот рассказ Форестер не опубликовал, а положил в сейф с указаниями отдать в печать после его смерти — трогательный посмертный подарок герою, который стал писателю другом и братом-близнецом.

В «Спутнике Хорнблауэра» есть эпизод, из которого видно, что сам процесс работы над книгой был цепью интеллектуальных приключений вполне в духе Хорнблауэра.

«Хорнблауэр узнал о судьбе Лейтона ровно столько, сколько требовалось, чтобы прожить следующие несколько месяцев в мучительной неопределенности. Прибыл полковник Кайяр с жандармами, чтобы увезти его, Буша и Брауна в Париж. Все шло прекрасно, пока меня не настиг шок, такой же внезапный и почти такой же болезненный, как бывает, когда в темноте налетишь на угол двери. Однажды утром, планируя работу на день, я почувствовал страшные сомнения и легкомысленно от них отмахнулся; на следующий день сомнения стали определенностью, и я понял, что произошла катастрофа.

Не могу понять, как это получилось, как я мог быть так непозволительно беспечен, так слеп, так невнимателен. Выстраивая сюжет, я нагло сказал себе: „Здесь они убегут“, и больше об этом не думал. Я оставил дыру, и мне нечем было ее заполнить. <…> Невозможно сбежать от двадцати жандармов в сердце Франции, притом что Бушу только что ампутировали ногу. <…> Стараясь придать делу Хорнблауэра побольше важности, я сам создал себе непреодолимые трудности, приставив к нему, помимо жандармов, одного из лучших полицейских офицеров Бонапарта. <…>

Я стыдился себя, меня грызли сомнения, гожусь ли я для выбранной профессии. <…> Работа встала совершенно. Из тупика, куда я себя загнал, не было выхода. Надо было вернуться и пойти другой дорогой, то есть заново выстроить весь сюжет, а затем переписать предыдущие пять глав. Неужто их и впрямь придется переписывать? Мое необъяснимое предубеждение, не позволяющее менять законченный текст, всколыхнулось настолько, что я впал в панику. Но как может человек, у которого только что отняли ногу, сбежать от двадцати жандармов?

Разумеется, в конечном счете он сбежал. Я обнаружил, что у моей профессии есть не только тяготы, но и привилегии, а удача была на моей стороне. Двое суток (кажется) напряженных раздумий, и я нашел решения. Два дня я безостановочно вышагивал по кабинету утром и лихорадочно метался по неприветливым улицам остальную часть дня и вечер. Не просто так Хорнблауэр получил свою привычку ходить по шканцам, когда ему требовалось решить сложную задачу. Думаю, в эти двое суток были мгновения, когда мои дети шарахались от меня в ужасе. <…>

Однако у писателя есть способности, которые раньше приписывались только ведьмам и чернокнижникам. Он может вызывать ветры и наводнения. По счастью, погода оказалась на моей стороне; бой в заливе Росас произошел осенью, а сейчас была зима, когда снежные бури не только возможны, но и вероятны. Снежная буря… река… лодка… наводнение… и все три моих героя сбежали, в чем может убедиться каждый, кто возьмет на себя труд прочесть шестую главу».

Зато путешествие по Луаре доставило Форестеру удовольствие, которого он прежде от письма не испытывал. Мирные, счастливые, спокойные дни… он жалел только, что Луара короче Амазонки и что творческий вкус не позволяет описывать эти дни слишком долго.

«Под стягом победным» вышел в 1938 году, а в 1939-м началась Вторая мировая война, и Форестеру надолго стало не до приключенческих романов. В Первую мировую его не взяли в армию из-за больного сердца, теперь он мог послужить Англии своим пером. Как многие британские писатели, кому возраст или здоровье не позволяли идти на фронт, Форестер начал работать в Министерстве информации — правительственном органе, который существовал в Британии с сентября 1939-го по март 1946-го. Его отправили в Соединенные Штаты писать статьи, рассказы и сценарии, которые поддерживали бы симпатии американцев к Англии. В это время в американских журналах «Кольерс» и «Аргози» выходят три рассказа о Хорнблауэре, которые недотягивают до остальной саги, но каждый по-своему любопытен для поклонников цикла. В «Руке судьбы» (1940) Форестер придумал сюжетный ход, который потом несравненно интереснее развил в «Лейтенанте Хорнблауэре». Этот рассказ (как и два других) не входит в «канон» и обычно не публикуется вместе с романами из-за хронологических неувязок, зато дает поклонникам повод спорить, за какую «Кастилию» Хорнблауэр получил наградную шпагу — за ту, что в «Руке судьбы», или за ту, что в «Лейтенанте». Действие «Дурного самаритянина» (1941, британский вариант названия — «Милосердное предложение») происходит, когда «Сатерленд» идет к месту встречи с «Калигулой» в июне 1810 года, то есть между восьмой и девятыми главами «Линейного корабля». Речь в нем идет о вопросе, крайне актуальном в годы войны: милости к пленным врагам. Занятно, что часть рассказа, которая выглядит совершенно неправдоподобной, — та, где Хорнблауэр стреляет из пушки стержнем с привязанным к нему тросом, чтобы навести веревочный мост, — основана на исторических фактах. Такого рода эксперименты — с примитивным ракетным устройством и с корабельной мортирой — действительно ставились в первом десятилетии девятнадцатого века и даже использовались для помощи потерпевшим крушение. В рассказе «Хорнблауэр и его величество» (1940) англо-американская война 1812–1815 годов чуть не заканчивается раньше, чем это произошло на самом деле; во всяком случае, Хорнблауэр успевает несколько раз подумать, как глупа и бессмысленна эта война.

Той же войне — вернее, тому, что лучше бы ее никогда не было, — посвящен и роман Форестера, вышедший в 1941 году, «Капитан из Коннектикута». Его герой, Джосайя Пибоди, очевидно, задумывался как «американский Хорнблауэр», но, в отличие от Хорнблауэра с его временами суровым реализмом, книга целиком приключенческая и заканчивается полноценным хеппи-эндом; все влюбленные пары женятся, и благородные враги — английский и американский капитаны — становятся не только друзьями, но и родственниками. Другими словами, это занимательное чтение на несколько вечеров, однако его нельзя поставить вровень с другими книгами Форестера.

Некоторое представление о его журналистских и писательских методах дает занятный эпизод, рассказанный Роальдом Далем. Даль в начале войны был летчиком-истребителем в Найроби, а в сорок втором его отправили в Вашингтон помощником военно-воздушного атташе британского посольства. «На третий день работы ко мне постучали. „Войдите“. В комнату робко вошел щуплый человек в очень толстых очках с металлической оправой. „Извините, что побеспокоил… меня зовут Форестер. С. С. Форестер“».

Посетитель объяснил Далю цель своего визита: «Я слишком стар, чтобы воевать. Единственное, чем я могу помочь Англии, — рассказывать о ней в американских газетах и журналах. Мы нуждаемся во всей помощи, какую способна дать нам Америка. Журнал „Сатердей ивнинг пост“ напечатает любой мой рассказ — у меня с ними контракт».

Форестер объяснил, что хочет узнать о самом примечательном, самом опасном событии из всех, что Далю-летчику пришлось пережить, а он сделает из этого рассказ для журнала. Даль предложил вместо устного интервью написать заметки, и Форестер за ланчем дал ему несколько советов: «Пожалуйста, сообщите мне как можно больше деталей. В нашем ремесле важны именно мелкие подробности, например, что у вас порвался шнурок на левом ботинке, или что вам на оправу очков села муха, или что у вашего собеседника был сломан передний зуб. Постарайтесь напрячься и вспомнить все».

Двадцатишестилетний сотрудник посольства сел и, буквально следуя указаниям писателя касательно мелких подробностей, набросал заметки. Результат был таков, что Форестер не стал их перерабатывать, а отправил в журнал под собственным именем Даля и со своей рекомендацией. Так «Сатердей ивнинг пост» получил рассказ под названием «Сбит над Ливией», а мир — писателя Роальда Даля.

Говоря о работе Форестера в годы войны, невозможно не упомянуть сверхсекретную миссию, о которой он не сообщил ни одной живой душе, кроме своего сына Джона, в то время еще подростка. «С. С. Ф. рассказал мне, что целый самолет с радарами для ночного боя и пилотами-испытателями вылетел из Британии в Лос-Анджелес. Он должен был дозаправиться в нескольких городах США, и на одной из этих дозаправок, где-то в середине Америки, застрял из-за поломки. С. С. Ф. срочно отправили туда обеспечить информационную дымовую завесу для проекта. Придуманная им легенда состояла в том, что все эти пилоты умеют видеть в темноте, поэтому им нельзя смотреть на свет и нужно есть много морковки, так как витамин А полезен для глаз. Отец провожал людей с повязками на глазах из самолета в гостиничные номера с плотно задернутыми шторами и закупал морковку целыми грузовиками. В итоге пресса не узнала о существовании самолетных приборов ночного видения». Как многие истории Форестера, эта байка вызывает большие сомнения, но, что удивительно, в ее основе лежит исторический факт: чтобы скрыть изобретение радаров, британское Министерство информации и впрямь распространяло через газеты и плакаты легенду, будто усиленное употребление моркови обеспечивает способность видеть в темноте. Дезинформационная кампания оказалась настолько успешной, что не только обманула немцев, но и уверила англичан в чудодейственных свойствах моркови.

Сверхсекретных миссий Форестер, возможно, не выполнял, а вот на военных кораблях как журналист бывал часто. Самая значительная его книга этого периода, «Корабль» (1943), основана на интервью с офицерами и командой британского легкого крейсера «Пенелопа», который в романе выведен под названием «Артемида». Действие книги укладывается в очень короткий промежуток времени — там описана всего одна операция. В каждой главе мы видим кого-нибудь из членов команды — от капитана досточтимого Майлса Эрнеста Траутона-Харрингтона-Йорка, сына седьмого графа Северна, до корабельного электрика. Все они винтики огромного боевого механизма, и при этом каждый — живой человек со своими мыслями, характером и прошлым, в которое нам на мгновение дают заглянуть. В мельчайших технических подробностях Форестер описывает историю одного-единственного снаряда, выпущенного «Артемидой». «Корабль» — книга о людях на войне, но «Артемида» — как «Королева Африки», как «Сатерленд» и многие другие придуманные Форестером суда — почти живой персонаж и полноценное действующее лицо.

О том, как тщательно Форестер работал с материалом, говорит предисловие к его рассказу «Рандеву», напечатанному в «Кольерсе» (герой служит на танкере-заправщике и почти весь рассказ состоит из описания ночной заправки): «История эта вымышленная, но ее пришлось показать цензору, и тот вырезал некоторые технические детали». Вряд ли каждый автор военной прозы вникал в соединение шлангов настолько, чтобы цензуре пришлось это вымарывать.

В том же 1943 году, когда вышел «Корабль», американское Адмиралтейство отправило Форестера на линкор «Теннесси» под командованием адмирала Кинкейда, который со своей эскадрой находился тогда вблизи Алеутских островов. Здесь, стоя на мостике линкора рядом с капитаном, писатель впервые ощутил сильную боль в ногах и поначалу решил, что от сырости и холода схватил ревматизм. Однако и после возвращения в Калифорнию боли только усиливались. Наконец Форестер обратился к врачам, и ему поставили диагноз — атеросклероз. «С кислой миной врачи предупредили, что очень скоро отрежут мне ступни, а затем и ноги, пока же посоветовали найти дом без лестниц, где меня можно будет возить в инвалидном кресле, — писал он тринадцатью годами позже. — Еще мне сказали, что если я вообще хочу жить, то должен превратиться в овощ: ничего не делать, ни из-за чего не волноваться и ни о чем не думать. Вполне естественно, я попытался исполнить медицинский совет. Разумеется, совсем не думать человек не может — я бы в этих обстоятельствах, скорее всего, думал бы о предстоящей ампутации. В любом случае мой темперамент решительно не годился для овощной жизни — все попытки себя к ней принудить оказывались той самой изнурительной работой, от которой мне велели воздерживаться.

Надо ли рассказывать, кто пришел мне на выручку? Хорнблауэр вкрался в мои мысли, простив годы забвения, и, как всегда, явился вместе с сюжетом, почти не требующим сознательной доработки. Вернулись авторучка с блокнотом, овощное существование было забыто, и к тому времени, как Хорнблауэр завершил свои подвиги в Балтике и слег с тифом, я привык к новому образу жизни — настолько, что еще до конца войны вновь оказался в море».

Последние изыскания Джона Форестера доказывают, что его отец не то чтобы уж совсем напрочь забыл Хорнблауэра на много лет и вспомнил о нем только во время болезни. В сорок втором С. С. Ф. писал своей жене Кейтлин: «Мне так не терпится закончить последний том о Хорнблауэре, что, боюсь, придется что-нибудь с этим сделать». В более позднем письме он еще более конкретен: «Когда я вернулся с Алеутских островов и заболел, врачи велели мне ничего не делать и вести овощную жизнь. Неделю или две я пытался, но понял, что просто не могу. Я стал искать работу полегче и нашел ее в „Коммодоре Хорнблауэре“. Еще в тридцать девятом я провел все необходимые изыскания и сочинил сюжет, но война не позволила взяться за книгу. Разумеется, меня привлекало совпадение — близкие параллели между 1812-м и 1941-м, упадок Французской империи и упадок империи Гитлера, роль Англии в тех и других событиях. Поразительно, как сюжет, придуманный мной в 1939-м, двумя годами позже воспроизвела жизнь».

Привыкнуть к новому образу жизни было тоже не так легко, как может показаться из вышеприведенных оптимистичных строк. Позже, в «Спутнике Хорнблауэра», Форестер рассказал чуть больше подробностей. «Раньше я не замечал, как часто во время работы встаю из-за стола и начинаю расхаживать по комнате — отчасти, чтобы размять ноги, отчасти, чтобы разрешить какое-нибудь мелкое затруднение. Передать мысли героя авторской речью или через его слова? Привести текст письменного приказа или пересказать? Чтобы решить эти вопросы, мне требовалось несколько раз пройтись по комнате, однако теперь ходить стало в сто раз труднее. За два часа работы я проходил расстояние, эквивалентное пятидесяти милям для здорового человека. Уже через день-два стало ясно, что так не годится. По счастью, методом проб и ошибок (по большей части бессознательно) удалось найти выход. Теперь я по многолетней привычке вставал, а потом должен был оценить, насколько серьезен вопрос: стоит ли ради него ходить, или нет. Обычно за это время он разрешался сам собой. В противном случае я стоял и смотрел в пространство, пока уже написанное не привлекало мое внимание. Тогда я садился и перечитывал готовые абзацы, а это само по себе помогало преодолеть затруднение; так лошадь, вставшая перед препятствием, возьмет его со второго раза, если позволить ей на него посмотреть и взять хороший разбег».

В 1944-м Форестер вернулся к работе журналиста, теперь на кораблях Тихоокеанского флота. Со всегдашней своей энергией он успевал писать не только пропагандистские статьи. На борту британского линкора у берегов Японии был закончен «Лорд Хорнблауэр», который вышел уже после конца войны — в 1946-м.

В 1947 году Форестер женился во второй раз (с Кейтлин они расстались несколькими годами раньше). С новой женой, Дороти, он благополучно прожил оставшиеся двадцать лет.

Хорнблауэр принес своему создателю всемирную славу и много денег. Миллионы читателей по всему миру требовали продолжений, каждую новую книгу Форестера сравнивали с Хорнблауэром. Два следующих романа — «Небо и лес» (1948) и «Рэндалл и река времени» (1950) (оба про Первую мировую войну) — публика приняла холодно. Свои отношения с Хорнблауэром в этот период Форестер описывает как дружбу-ненависть. «Когда писатель начинает новую книгу, он вступает на неизведанную территорию, создает нового персонажа, придумывает, как тот должен себя вести, — во всем этом есть свои радости. Я знал Хорнблауэра слишком хорошо — знал странности его характера и застарелые привычки. Временами он раздражал меня, как раздражает старый приятель, который слишком часто рассказывает одни и те же анекдоты. А были другие книги, которые мне хотелось писать, другая работа, которую мне хотелось делать».

И все-таки Хорнблауэр вернулся, на сей раз — совсем молодым человеком, что означало для писателя новую увлекательную задачу: придумать обстоятельства, которые сделали Хорнблауэра Хорнблауэром. Сознательно или нет, Форестер отдал молодому герою очень много своих юношеских черт, что еще больше их сблизило. Герой стал его постоянным спутником: «Вот я сегодняшний иду по улицам Далича, Кэмберуэлла и Пекхэма, и вот рядом со мной маленький щуплый мальчик, который то по-детски скачет впереди, то отстает, зарывшись носом в книжку. Это я сам пятьдесят лет назад. А порой за ним шагает другой: высокий молодой человек, чей взгляд, направленный по сторонам, преисполнен нетерпения и надежд. Пуговицы его блестят на солнце, поскольку он — флотский офицер. Его зовут Горацио Хорнблауэр».

С начала пятидесятых годов и до конца жизни Форестер написал девять книг, из них пять о Хорнблауэре: «Мичман Хорнблауэр», «Лейтенант Хорнблауэр», «Хорнблауэр и „Атропа“», «Адмирал Хорнблауэр в Вест-Индии», «Хорнблауэр и „Отчаянный“», — один исторический труд об англо-американской войне 1812–1815 годов («Эпоха парусных кораблей»), автобиографический «Спутник Хорнблауэра» (1964) и два не-хорнблауэровских романа: «Добрый пастырь» (1955) и «Охота на „Бисмарка“» (1959).

В «Добром пастыре» Форестер вновь вернулся к событиям Второй мировой войны. Герой, капитан второго ранга Джордж Краузе (американец немецкого происхождения), как и Хорнблауэр, Человек Одинокий, он так же (и даже более) строг к себе, но этим их сходство исчерпывается. Это человек, который со стороны должен казаться скучным и недалеким; с тех пор как ушла жена, у него нет в жизни никаких интересов, помимо службы. За двадцать с лишним лет на флоте он впервые принимает участие в боевых действиях: сопровождает конвой с продовольствием. Кроме его собственного эсминца, в состав эскорта входят польский эсминец и два сторожевых корабля, британский и канадский, — явно недостаточные силы, чтобы противостоять фашистским подлодкам, нападающим на конвой, словно волки на стадо. Бесконечные сорок восемь часов, от первой страницы до последней, Краузе борется за свой конвой, а поскольку жизнь для него неразрывно связана с верой, слова Писания прямо характеризуют все, что он видит и чувствует: «Отбившийся корабль торпедируют раньше, чем эскорт успеет прийти на выручку. Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить».

«Добрый пастырь» — один из лучших, если не лучший роман Форестера, чего не скажешь про «Охоту на „Бисмарка“» — историю прорыва немецкого линкора «Бисмарк» в Атлантику и охоту на него британских ВМС. Собственно, это не столько роман, сколько сценарий, подготовленный для фильма и расширенный для публикации. Однако и здесь Форестер, как всегда, прекрасен в описаниях морских сражений, и кинематографичность придает повествованию еще больший драматизм. Критика встретила «Бисмарка» довольно холодно (по большей части Форестера упрекали в недостаточных исторических изысканиях, особенно в том, что касалось немецкой стороны); публика приняла и книгу, и кинокартину на ура.

Всего по книгам Форестера при его жизни было снято шесть фильмов: «Рожденный для славы» (по «Браун на Резольюшн»), «Королева Африки», «Гордость и страсть» (по «Пушке»), «Возмездие в рассрочку», «Потопить „Бисмарк“!» и «Капитан Горацио Хорнблауэр». Бóльшая часть его книг переиздается по сей день, а в 1993–2003 годах по первым двум романам хорнблауэровской саги был снят телесериал с Йоаном Гриффитом в главной роли. В 2020-м вышел американский фильм «Грейхаунд», основанный на сюжете «Доброго пастыря». Роль капитана Краузе в нем сыграл Том Хэнкс. Выход фильма задумывался как большое международное событие, приуроченное ко Дню Победы, но из-за эпидемии ковида его выпустили на полгода позже и только в цифровом формате на видеосервисе.

В 1953 году английская королева предложила наградить Форестера орденом Британской империи, но тот отказался, заявив, что не заслужил такой чести. До конца жизни, несмотря на всю мыслимую славу, писатель по-прежнему не мог поверить, что она заработана честно. В 1958-м он признавался: «Были времена, когда я стоял на мостике линкора, когда королевские особы пожимали мне руку. У меня была исключительно счастливая жизнь — сомневаюсь, что кто-нибудь в двадцатом веке был счастливее меня, — но, быть может, я был бы еще счастливее, если бы в такие мгновения не чувствовал себя обманщиком».

До последних лет Форестер сохранял вкус к жизни и любовь к путешествиям. В 1963 году, заканчивая автобиографический «Спутник Хорнблауэра», он писал: «Через неделю я буду вести машину в Атласских горах, и, если надо объяснять, зачем это нужно пожилому и не очень здоровому джентльмену, должен сообщить, что сегодня второе марта и очень скоро Атласские горы покроются цветами».

В 1964-м Форестера частично парализовало после инсульта, и последний роман «Хорнблауэр и кризис» он уже диктовал. В 1967-м он скончался от сердечного приступа. После его смерти были изданы неоконченный «Хорнблауэр и кризис», автобиографическая повесть «Задолго до сорока», написанная в тридцать с небольшим, и рассказ «Последняя встреча» (автобиография и рассказ лежали в сейфе с указанием опубликовать их посмертно).

Влияние Форестера на приключенческую литературу огромно. В жанре морских и военно-исторических романов его последователей не перечесть, но наиболее заметны, безусловно, Патрик О’Брайан и Бернард Корнуэлл. О’Брайан в цикле о капитане Обри и докторе Матьюрине сумел, зачастую используя те же исторические эпизоды, нарисовать совершенно других персонажей. Корнуэлл, хоть и ставил целью в образе Шарпа изобразить «сухопутного Хорнблауэра», создал совершенно своего, но тоже очень популярного героя. В романе «Спасение стрелка Шарпа» даже появляется герой другой книги Форестера, оказавшей на Корнуэлла большое влияние, — Мэтью Додд из «Смерти французам». Сам Хорнблауэр или кто-нибудь из его потомков нет-нет да и мелькнет на страницах книг, в комиксах и компьютерных играх, а его идейные наследники уже не первое десятилетие покоряют последние рубежи космоса. Джин Родденберри, задумывая «Стартрек», говорил, что хочет создать «капитана Горацио Хорнблауэра космической эры», так что, пристально вглядевшись в капитанов Джеймса Т. Кирка и Жан-Люка Пикара, поклонники Форестера различат немало знакомых черт.

Е. Доброхотова-Майкова

Примечания

1

Так с XVI по XVIII в. называли южную часть Тихого океана. — Здесь и далее — примеч. перев.

2

Мятеж на британском корабле «Баунти», отправленном на Таити за саженцами хлебного дерева, произошел весной 1789 г. Матросы под предводительством первого помощника высадили капитана с немногими оставшимися верными ему членами команды в шлюпку, а сами вернулись на острова, где основали собственную колонию.

3

Джордж Ансон, 1-й барон Ансон (1697–1762) — британский адмирал, знаменитый своим кругосветным плаванием. В 1740 г. был послан в Южную Америку командующим эскадрой для атаки на испанцев в конфликте, известном как Война за ухо Дженкинса.

4

В 1806–1807 гг., когда Испания была в союзе с Францией, британцы дважды пытались завладеть испанскими колониями в Южной Америке. В 1806 г. адмирал Хоум Риггс Пофам (1762–1820) и генерал Уильям Карр Бересфорд (1768–1854) захватили Буэнос-Айрес и удерживали его 46 дней, но вынуждены были отступить. Второй попыткой вторжения в 1807 г. руководили адмирал сэр Чарльз Стерлинг (1760–1833) и генерал Джон Уайтлок (1757–1833); она тоже закончилась провалом.

5

Дарьенский перешеек — историческое название Панамского перешейка.

6

Квинтал — единица массы во многих странах Латинской Америки, в Испании и Португалии, равная 100 фунтам. В разных странах размер квинтала колеблется от 45 до 69 кг.

7

Тьерра темплада (Умеренные земли) — средний высотный лесной пояс в горах Центральной и Южной Америки; имеет умеренно теплую погоду на протяжении всего года.

8

Генри Морган (1635–1688) — английский пират, впоследствии губернатор Ямайки, захватил и разграбил Панаму в 1671 г. Жители города успели замазать побелкой и закрасить краской золотой алтарь в церкви Святого Иосифа и таким образом спасти его от пиратов.

9

Земля Ван Димена — первоначальное европейское название Тасмании.

10

Битва при Ассайе (Асаи) (23 сентября 1803 г.) — решающее сражение второй англо-маратхской войны, в котором армия Британской ост-индской компании под командованием генерал-майора Артура Уэлсли разбила армию Маратхской империи.

11

Джон Мур (1761–1809) — командующий британскими войсками во время Пиренейских войн, погиб при штурме французами Ла-Коруньи.

12

Черная рвота (исп.) — испанское название желтой лихорадки.

13

Кто будет стеречь сторожей? (лат.) Ювенал, сатира VI, 340.

14

«Песнь последнего менестреля» — раннее произведение Вальтера Скотта.

15

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — британская общественная деятельница, сестра милосердия, которая во время Крымской войны вместе с другими сестрами милосердия и монахинями отправилась работать в полевые госпитали.

16

Континентальная блокада — введенный Наполеоном запрет на торговлю с Англией, вызвавший экономический кризис не только в Англии, но и на всем Европейском континенте.

17

«Друа-де-л’ом» (фр. Droits de l’Homme — «Права человека») — семидесятичетырехпушечный линейный корабль французского революционного флота, уничтожен Пелью после тринадцатичасового боя в январе 1797 г.

18

Томас Кэмпбелл (1777–1844) — шотландский поэт, автор исторических баллад из английской и шотландской жизни.

19

Джеймс, барон де Сомарес (1757–1836) — британский адмирал, прославившийся исключительным личным мужеством и богатым эпистолярным наследием.

20

21 августа 1808 г. в битве при Вимейру английская армия Артура Уэлсли, усиленная португальскими ополченцами, одержала победу над французской армией маршала Жюно. В результате была подписана конвенция, по которой Жюно освобождал Португалию, а британцы взамен брали на себя обязательство перевезти его войска со всем оружием, знаменами и багажом во Францию. Мягкость условий вызвала бурю возмущения в Англии. Два британских военачальника, подписавших конвенцию, были признаны виновными, Уэлсли, настаивавший на более жестких условиях капитуляции, — оправдан.

21

Томас Кокрейн, 10-й граф Дандональд, маркиз Мараньян (1775–1860) — британский капитан, прославленный множеством дерзких операций. В апреле 1809 г. отряд брандеров под его командой успешно атаковал французскую эскадру на Баскском рейде. Кокрейн был награжден орденом Бани, но тем не менее потребовал трибунала над командующим флотом адмиралом Гамбиром за неоказание поддержки, утверждая, что в противном случае последствия для французов были бы еще более катастрофическими. Суд хотя и признал недостаточность поддержки, но в целом действия адмирала оправдал, и в результате Кокрейн приобрел множество недоброжелателей, что отразилось на его продвижении по службе. Не получив командования, он занялся политикой и, пройдя в парламент, примкнул к оппозиции.

22

Джон Боуэн (1780–1827) — британский морской офицер, основавший первое поселение европейцев на Земле Ван Димена (ныне Тасмания, Австралия), в период пребывания на Земле Ван Димена жил с четырнадцатилетней дочерью высланной в Австралию каторжанки, Мартой Хейз, которая родила ему двух дочерей.

23

До парламентской реформы 1832 г. крупный землевладелец практически назначал депутатов в парламент от принадлежащих ему «карманных округов», поскольку арендаторы голосовали так, как он скажет.

24

Томас Кранмер (1489–1586) — архиепископ Кентерберийский в правление Генриха VIII, один из отцов английской реформации, автор «Книги общих молитв». Сожжен на костре при Марии Кровавой.

25

Кто идет? (фр.)

26

Ромни Рай — небольшой приморский город в Восточном Сассексе.

27

Садитесь в лодку (фр.).

28

Война между Англией и Испанией в 1739–1741 гг., поводом для которой послужило представленное в палату общин капитаном Робертом Дженкинсом ухо, отрезанное у него испанским офицером при досмотре судна в Гаване.

29

Меса — столовая возвышенность, плато (исп.).

30

Комида — трапеза (исп.).

31

Маки́ — в средиземноморских странах густые колючие заросли, состоящие преимущественно из терновника, мирта, земляничного дерева и вереска.

32

Битва при Маиде (Неополитанское королевство) — сражение 4 июля 1806 г., в котором англо-сицилийские войска под командованием генерала Джона Стюарта одержали победу над франко-итальянско-польскими войсками под командованием Жан-Луи Ренье.

33

Сдавайся! (фр.)

34

Пятидесятипушечный британский корабль «Леандр» был захвачен в 1798 г. семидесятисорокапушечным французским кораблем после боя, в котором на «Леандре» 35 человек были убиты, а 57 (включая капитана) ранены. В 1799 г. русские отбили «Леандр» и вернули его британскому флоту. Семидесятичетырехпушечный линейный корабль «Свифтшур» капитулировал в 1801 г. после боя с французской эскадрой из четырех линейных кораблей и одного фрегата. «Свифтшур» оставался в составе французского флота, пока при Трафальгаре британцы не отбили его обратно. Семидесятичетырехпушечный линейный корабль «Ганнибал» под командованием капитана Соломона Ферриса, входивший в эскадру сэра Джеймса Сомареса, капитулировал во время Первой битвы при Альхесирасе в 1802 г. «Ганнибал» сел на мель и оказался под сильным огнем противника; 75 человек погибли, 62 были ранены, 6 пропали без вести.

35

Действие этого рассказа, опубликованного в 1941 г. в американском журнале «Аргози», происходит между восьмой и девятой главами романа «Линейный корабль».

36

В июле 1808 г. у Байлена, города на большой дороге из Мадрида в Кордову, испанские войска взяли в окружение дивизии французского генерала Дюпона, вынудив его капитулировать. В плену оказались более 17 000 человек.

37

Тихонько! (фр.)

38

Тяните! (фр.)

39

Жан-Анри Латюд (1725–1805) — знаменитый узник Бастилии, куда попал за то, что в надежде войти в расположение к маркизе де Помпадур инсценировал покушение на нее, которое сам же и разоблачил. Бежал один раз из Бастилии, дважды — из Венсенского замка, но его всякий раз ловили и возвращали в тюрьму.

40

Осторожно! Ставьте носилки сюда аккуратно! (фр.)

41

Бригадир Мариано Альварес де Кастро (1749–1810) — военный губернатор Жероны, много месяцев оборонял город от многократно превосходящих французских сил. Скончался в плену, по утверждению французов — от лихорадки, по утверждению испанцев — от яда.

42

Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803) — лидер Гаитянской революции. Бонапарт сперва поддержал созданную Туссеном республику, но затем отправил туда войска. В мае 1802 г. Туссен принял предложенное Францией перемирие, а уже в мае его арестовали и отправили во Францию.

43

Хосе Реболледо де Палафокс и Мельци, герцог Сарагосский (1776–1847) — испанский генерал и политический деятель, который в 1808 г. успешно оборонял Сарагосу от французов. В 1809 г. его, больного, взяли в плен и доставили в Париж.

44

Франсиско Хавьер Мина (1789–1817) — один из вождей испанской герильи, был схвачен французами в 1810 г.

45

Рад знакомству (фр.).

46

Жульен Мари Космао-Кержульен (1761–1825) — французский адмирал, герой Трафальгара.

47

Джордж Каннинг (1770–1827) — видный британский политик, министр иностранных дел в правительстве герцога Портлендского.

48

Ужасно! (фр.)

49

За нами (фр.).

50

Тяните (фр.).

51

В «Пути паломника» — аллегорической повести английского писателя и проповедника Джона Беньяна (1628–1688) — герой, которого зовут Христианин, бежит из Града Погибели, чтобы избавиться от тяжелой ноши греха, и на пути к Небесному Граду сбрасывает свое бремя.

52

Давайте! (фр.)

53

Джон Бинг (1704–1757) — британский адмирал. В мае 1754 г., командуя эскадрой, попытался освободить осажденный на Менорке британский гарнизон, но после того, как несколько его кораблей получили повреждения, отступил к Гибралтару. Военный трибунал, рассматривавший дело, снял с Бинга обвинение в личной трусости, но признал его виновным в том, что он, отказавшись от преследования более сильного французского флота, пытался сохранить свою эскадру и, таким образом, «не сделал всего, что от него зависело».

54

Джеймс, барон Гамбир (1756–1833) — британский адмирал, не отмеченный особыми заслугами; командовал Ла-Маншским флотом в 1809 г., когда лорду Кокрейну было поручено сжечь французскую эскадру на Баскском рейде. Гамбир не оказал помощи в операции. Последующие обвинения Кокрейна заставили Гамбира просить суда, на котором он был оправдан.

55

Битвы и мужа пою (лат.) — первая строка «Энеиды», перевод С. Ошерова.

56

В середину дела (лат.) — цитата из «Поэтического искусства» Горация, где он хвалит Гомера за то, что тот повествование свое не начинает «от яйца», а прямо приступает к делу.

57

Соломон Феррис (ок. 1748–1803) — капитан, сдавший неприятелю линейный корабль «Ганнибал» во время первой битвы при Альхесирасе. См. примеч. на с. 419.

58

Джон Хукхем Фрир (1769–1846) — английский дипломат, политик, писатель и переводчик.

59

В связи с душевной болезнью короля Георга III в последние годы его царствования страной управлял принц-регент, старший сын короля и будущий король Георг IV.

60

Роберт Стюарт, виконт Каслри (1769–1822) — британский политик, тори, военный министр в правительстве Питта, затем — герцога Портлендского, в котором Каннинг был министром иностранных дел. Каннинг считал, что главные военные усилия следует сосредоточить на Пиренейском полуострове, Каслри настаивал на вторжении в Нидерланды. В сентябре 1809 г. дело дошло до дуэли, в которой Каннинг был ранен, что вызвало министерский кризис.

61

Билль о регентстве сильно ограничивал права известного дурным поведением принца.

62

Спенсер Персиваль (1762–1812) — премьер-министр Великобритании в 1809–1812 гг., тори.

63

Синтра — город в Португалии, где в 1808 г. была заключена Конвенция в Синтре, предоставившая разгромленным французам слишком мягкие условия капитуляции. В числе подписавших был и Артур Уэлсли, будущий герцог Веллингтон, однако, поскольку он сделал это вопреки своей воле, по приказу вышестоящего офицера, последующий трибунал его оправдал. Генералов Беррарда и Далримпла, отдавших этот приказ, трибунал признал виновными и отстранил от командования.

64

Католическая эмансипация — движение за предоставление католикам равных прав с протестантами. Тори были ярыми противниками католической эмансипации, однако в итоге осуществило ее в 1829 г. именно правительство тори во главе с герцогом Веллингтоном.

65

Самюэль Уитбред (1758–1815) — британский политический деятель, ярый виг, защитник гражданских и религиозных свобод, противник рабства. Восхищался Наполеоном и его реформами, пытался добиться отзыва британских войск с континента.

66

Герцог Кларенс — третий сын короля Георга III, впоследствии король Вильгельм IV, в молодости служил на флоте; подобно отцу, под конец жизни страдал слабоумием на почве болезни щитовидной железы.

67

Речь о первом успешном романе Форестера — «Возмездие в рассрочку».

68

Ложный Крест — группа звезд из созвездий Парусов и Киля. Из-за сходства с Южным Крестом был в прошлом причиной навигационных ошибок.

69

В январе 1780 г. трехтысячная британская экспедиция высадилась в устье реки Сан-Хуан и взяла несколько испанских фортов. Во время осады одного из них Горацио Нельсон, которому тогда был двадцать один год, заболел лихорадкой и был отправлен на корабль. Из трех тысяч британцев на Ямайку вернулись меньше пятисот, причем больше всего людей погибло не от рук противника, а от болезней.

70

Год рождения Хорнблауэра — одна из нестыковок в цикле. В «Мичмане» сказано, что он родился 4 июля 1776 г. (в день провозглашения независимости США, — возможно, Форестер хотел сделать приятное американским читателям). Однако в романе «Все по местам!» говорится, что Хорнблауэр поступил на флот в семнадцать и к 1808 г. служил уже двадцать лет. В таком случае год его рождения — 1771-й, и в романе ему тридцать семь, то есть Форестер первоначально сделал его своим ровесником, что бы ни утверждал позже.

71

Роман нашелся через три четверти века. В 2002 г. на аукционе Кристи давний поклонник Форестера Лоуренс Брюер и соучредитель Форестеровского общества Колин Блогг приобрели всего за полторы тысячи фунтов старую рукопись Форестера и обнаружили, что это та самая пропавшая книга! В 2012 г., с семидесятичетырехлетним опозданием, она наконец вышла в свет.

Content

Сесил Скотт Форестер
Капитан Хорнблауэр. Под стягом победным
Пятый, шестой, седьмой романы и рассказ из цикла «Горацио Хорнблауэр»

Все по местам! Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

Линейный корабль Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Дурной самаритянин Рассказ

Под стягом победным Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Краткий морской словарь

Таблица перевода мер

Послесловие

Примечания