Ульяна Соболева

Маленькая лгунья для большого полковника

О романе

Это необычная для меня история. Здесь нет жести как таковой по отношению героя к героине, но здесь есть властный и жесткий мужчина, здесь есть большущая разница в возрасте, война характеров, менталитета и запретные чувства свекра и невестки.

Наглая, смелая, вредная, огненная и в то же время милая героиня-мажорка.

Отставной полковник армии США (индеец), вредный, с физическим недостатком, жесткий и властный.

Чужой ребенок, которого надо любить, кормить и никому не отдавать.

И мааааааленькая-большая ложь, которая отравит жизнь всем, кто с ней соприкоснется.

Где-то будет забавно, где-то больно, где-то страшно. Но в основном тут бегают розовые единороги и нет никаких душераздирающих в клочья страстей. С этой книгой можно отдохнуть. Не совсем я. Но и такое настроение тоже бывает. Ловите розовых слоников.

Это история однотомник. Я обещаю вам ХЭ.

Глава 1

— Это платье красное, а я хотела бордовое. Бордовое, понимаешь? Или ты дальтоник?

Кейтлин с треском содрала с себя новое платье и швырнула в лицо модистке.

— Папа заплатит за порванную ткань. Чтоб до завтра сшила мне новое, или твоего салона просто не станет. Пыф, и он исчезнет.

Зеленые глаза девушки сверкали злостью, идеально-ровные брови сошлись на тонкой переносице, а пухлые, по-детски изогнутые сердечком губы капризно поджались. На вид клиентке лет восемнадцать, не больше. Но это не имело значение. Создалось впечатление, что все, кто находились рядом, прижали уши и хвосты, которых у них не было. И это совершенно естественно, ведь перед ними дочка Уильяма Гранта. Одного из самых богатых людей Америки. Только его имя заставляло людей судорожно сглатывать слюну и трястись от зависти, восхищения и страха.

— Я не успею до завтра. — возразила модистка, сжимая порванное платье в подрагивающих руках. Она не смотрела девушке в глаза. — И вы точно просили ярко-алый цвет. Вы сказали — цвета крови.

— Разве кровь ярко-алая? Я имела в виду бордовый. А не успеешь — значит, увольняй свой персонал и готовь бумаги о закрытии частного бизнеса. Дай подумать…почему его могут закрыть? — девушка осмотрелась по сторонам. — Нарушение мер безопасности? Ааа, нет, антисанитария… или еще лучше — неуплата налогов. Как думаешь, тебя просто оштрафуют или конфискуют все имущество?

Эстер опустила взгляд, сжимая ткань все сильнее. Никто и никогда не смел с ней так разговаривать. Она — одна из самых востребованных модисток современности с целой свитой преданных собачек, уважаемая многими знаменитостями, трепетала перед молодой девчонкой. Потому что знала — дочь магната Гранта способна на что угодно, и самое ужасное, что это «что угодно» сойдет ей с рук.

— Завтра и ни днем позже… и еще. Хотя бы раз услышу или узнаю, что ты кокетничала с моим отцом, я лично сожгу твою богадельню. И никто, слышишь, никто тебе не поможет. Ни актеришки твои, ни сенаторы, никто. Мой отец никогда с тобой не будет, ясно?

Перепуганные помощницы самой Эстер Каро бегали вокруг ценной клиентки, помогали надеть обратно ее наряд, который она небрежно скинула возле гримерной, застегнуть туфли, поправляли ее роскошную львиную гриву темно-каштановых волос. Никто из них и слова не промолвил. Все учтиво молчали и услужливо бросались на помощь. Если бы они могли — они бы вынесли Кейтлин на руках и целовали ее следы на асфальте. На сегодняшний день степень уважения и обожания измеряется только денежным эквивалентом и наличием иных материальных благ.

Юная Грант вышла из салона, на ходу набирая номер в своем сотовом самой последней модели маленьким пальчиком с длинным, острым ноготком перламутрово-розового цвета.

— Да. Я только что поставила эту ведьму на место. Она больше не посмеет приближаться к отцу. Нашла, на ком отрабатывать свои чары. Селедка дохлая.

— Ты выцарапала ей глаза?

— К сожалению, нет. Но, думаю, она мой визит запомнит надолго.

— А тебе не кажется, что твоему отцу одиноко, что ему нужно устраивать свою личную жизнь. Он молодой, красивый.

— У него есть мама…точнее, память о ней. Прошло слишком мало времени.

— Прошло пять лет. Более чем достаточно для того, чтобы…

— Давай сменим тему. Хорошо? Папе никто не нужен. Нам с ним прекрасно вдвоем.

— Ок. Тогда поговорим о приятном. Сегодня вечеринка в кампусе. Роджер устраивает крутую, охрененную движуху.

— Я все еще под домашним арестом после прошлой вечеринки. Так что…

Подруга рассмеялась, а Кейтлин Грант села в машину, не обращая внимание на услужливого водителя, который придержал для нее дверцу лимузина. Ее изящная, стройная ножка в туфле на высоком прозрачном каблуке исчезла в салоне автомобиля. Дорогая дизайнерская сумочка блеснула мелкими стразами.

— Ты обязана попасть на эту вечеринку. Там будет Эл Джей со своей группой. Целый бассейн шампанского и стриптизеры.

— Если удастся улизнуть от отца, то я приеду. Но если папарацци заснимут мою физиономию снова — меня лишат наследства и сошлют к троюродной тетке.

— И Эшли там будет тоже.

Кейтлин переложила сотовый с одной руки в другую, зазвенели тонкие золотые браслеты.

— Мне плевать на этого мерзавца.

— Зато тебе вряд ли будет плевать на его новую сучку — Салли Форд.

— Значит-таки с ней теперь мутит. Ненавижу эту тварь! Ладно. Если отец не вернется из Нью-Джерси, я попробую улизнуть из дома.

— Как твои пробы в Ти фор ю?

— Позвали на четыре кастинга. Пока думаю. Отец против моей карьеры модели. Он хочет, чтобы я училась на юриста, а потом работала в его компании.

— Завидую я тебе, Кейт. Сучка ты везучая. И модель, и отец тебя обожает, и парни с ума сходят.

— Не завидуй. А то сглазишь. О, Мэл. Скажи, что там насчет следующего года? Вы все же переедете во Францию?

— Не знаю. Мама тащит нас в эту дурацкую французскую провинцию. Говорит, там прекрасные возможности для продолжения бизнеса ее деда.

— Ммм, да, помню. Вино Ла Роше. А как же учеба?

— Да, вино. Но папа там скорее сопьется, чем поставит этот бизнес на ноги. Никак. Учиться буду в Париже.

Отец Мелани злоупотреблял алкоголем и несколько раз лечился от зависимости в разных дорогих клиниках.

— А Йель? Мы же хотели вместе! Ты же поступила!

— Не знаю, Ки. Не напоминай. Для меня эта поездка — смерть всех моих планов. Давай оторвемся перед моим отъездом по полной. Твой дядя приехал?

Черт. Кейтлин совершенно забыла про дядю. И ни черта у них сегодня не получится. Никакой вечеринки, потому что они ужинают в «Акватории».

* * *

За обеденным столом восседал Уильям Грант. Высокий, рыжеволосый, с крупным веснушчатым лицом, которое выдавало ирландские корни его матери Маргарет Грант, в то время, как прямая спина, длинные пальцы и презрительно изогнутые губы — английскую чопорность отца. Ему так же приписывали родство с русским графом Воронцовым и французским родом Валуа, все также по отцовской линии. Говорят, прабабка Гранта сбежала из России, будучи замужем, и родила дочь от французского герцога.

Грант наблюдал, как официант накладывает в его тарелку батат с фасолью и говядиной, он не смотрел в сторону дочери.

— Ты опоздала к обеду, Кейт? Где ты была?

— Ездила к модистке. К Эстер Каро, если ты ее знаешь.

Нагло заявила девушка и уселась за стол.

Конечно, он ее знал. И не только благодаря ее знаменитому салону, но и потому, что с недавних пор они стали любовниками. Но дочери об этом знать не обязательно. Она слишком болезненно пережила смерть матери и пока что не готова была принять даже возможность того, что у отца могла появиться другая женщина. Грант тщательно скрывал свою связь с Эстер и тратил на это немало средств. К сожалению, рано или поздно все тайное становится явным.

— Собери волосы, они лезут в тарелку.

Сделал вид, что не услышал ее слов о модистке.

— Не лезут, а даже если и лезут, это моя тарелка, а не твоя.

Официант поднес к столу блюдо, накрытое блестящей крышкой.

— Что здесь? — презрительно спросила Кейтлин, не упустив из вида того, что отец проигнорировал ее ответ.

— Королевская запеканка, крем суп с креветками.

— Какими креветками?

Девушка заглянула в блюдо и яростно опустила крышку.

— Я ем только тигровые креветки! А это что? Уноси немедленно, и если через пять минут мне не подадут мой обед, я прикажу уволить всех, включая тебя!

Грант со звоном бросил вилку на стол и повернулся к дочери.

— Кто дал тебе право кого-то увольнять в этом доме? Только потому, что тебе принесли не то блюдо? Ты сама хоть раз пробовала готовить? Помыла хотя бы одну тарелку?

Кейтлин вскочила со своего места.

— Значит, это правда? Да? Ты и эта…эта уродливая, худая селёдка спите вместе? Ты променял маму на нее? На эту жалкую выскочку Каро, разноцветную, как павлин?

Уильям тут же выпрямился в кресле, и его ярко-бирюзовые, истинно ирландские глаза сверкнули яростью.

— Я ни на кого не менял твою мать. Она мертва. И ее память свято чтится в этом доме!

— Чтится? В этот дом ты приведешь свою…эту…Она будет спать в маминой спальне? Ты выкинешь мамины вещи из шкафов и…, — Кейтлин вдруг попятилась назад и отрицательно покачала головой. — я… я не верю. Ты уже это сделал, да? Избавился от ее вещей?

— Кейтлин!

— Я не хочу сидеть с тобой за одним столом.

Сильный кулак Гранта обрушился на стол, и все приборы со звоном подскочили.

— Сядь! Сегодня вечером мы едем на ужин. Твой дядя Фрэнк приехал из Африки.

— Плевать я хотела на этого дядю!

— Не вынуждай меня отправить тебя к тетке!

— Я сама с удовольствием туда уеду!

Кейтлин бросилась прочь из зала, стуча тонкими каблуками.

— Без копейки! Без машины! На поезде поедешь!

— Пешком пойду!

— Так тому и быть!

Глава 2

Размазывая слезы, Кейтлин быстро собирала чемодан, запихивая туда все, что попадается под руку. Ни секунды не останется здесь, ни мгновения. Она не собирается смотреть, как эта дрянь Каро войдет в их дом и начнет здесь хозяйничать. Мерзкая сучка. Так вот что она задумала. Выйти замуж за Уильяма Гранта. Ей мало просто быть его любовницей, мало забирать его у Кейтлин, заставлять лгать и изворачиваться. Она хочет абсолютно все.

Пусть отец выбирает: или дочь, или эта…дрянь с глазами змеи.

В ярости распахнула дверь родительской спальни. Отец уже давно не спал здесь. Переехал в правое крыло дома…а в этой комнате все сохранилось так, будто мама все еще жива, и сама своими нежными руками поставила букеты полевых цветов в вазы на подоконниках. На глаза опять навернулись слезы и потекли по щекам. Прошло пять лет, а казалось, всего несколько дней. Смириться с утратой не получалось. Не помогали психологи, антидепрессанты и даже любимое хобби. Точнее, любимое хобби мамы, которым она увлеклась после ее смерти. Искусственные цветы, которые ни в чем не уступали настоящим. Вот они стоят в вазах…на двух окнах те, что сделала мама, и на одном цветы, сделанные самой Кейтлин.

Девушка открыла ящики прикроватной тумбочки, забрала бархатную шкатулку с маминым кольцом и сережками, забрала так же маленький портрет и икону.

Когда выходила из дома, отец смотрел на нее через окно своего кабинета. И не подумал остановить. Надменно задрал голову и сложил руки за спиной, провожая ее тяжелым взглядом. Значит выбрал.

Но за территорию ее не выпустили, ворота оказались открыты. Девушка бросилась в гараж, села за руль своей машины. Но ключ в зажигании проворачивался вхолостую. Выскочила на улицу и схватила за рукав первого из охранников.

— Что с моей машиной? Почему она не заводится?

— Вам запрещено выезжать самостоятельно. Вы можете выйти за периметр в сопровождении Фреда или Майло.

— Что? Еще чего! Немедленно завел мою машину и пошел вон с дороги!

Она привыкла, что обычно ее приказы выполняются беспрекословно.

— Обратитесь к вашему отцу.

Значит, вот как? Значит, все ей назло! Решил держать ее в этом доме насильно?

Кейтлин забралась в машину и начала давить на педаль газа так, что рев разносился по всему дому. Никто не реагировал. Все привыкли к ее выходкам. Хорошо, если она не может уехать на этой машине — она ее сломает. Выбралась из-за руля, подняла капот и скривилась, когда увидела под ним пыль, растопырила тонкие пальчики и зарычала от злости. Кейтлин патологически брезглива. Ее тошнит от любой грязи и нечистоплотности.

Через час ей надоело сидеть в гараже, и она вышла на улицу, а потом вернулась в дом. Отец ждал ее в кабинете за столом, потягивая кофе из маленькой черной чашечки с золотыми китайскими иероглифами. Терпкий аромат разносился по всему помещению.

— По какому праву ты запер меня здесь?

— Чтоб ты не наделала глупостей.

— Это ты…ты делаешь глупости. Ты связался с этой шавкой!

— Я не стану обсуждать с тобой Эстер. И запрещаю тебе оскорблять ее.

— Значит, уже Эстер? А как ты ее называешь в спальне? Эстиии? Эс? Как задница? Моя маленькая попочка?

Отец замахнулся, но ударить не смог, сжал пальцы в кулак. Упрямая девчонка умела вывести его из себя, но у него никогда не поднималась рука на нее. Слишком сильно эти зеленые глаза напоминали глаза покойной жены.

— Собирайся на ужин. Потом поговорим.

* * *

Они молчали почти всю дорогу, и Грант смотрел на профиль дочери, так напоминающий покойную Софию. Маленький вздернутый нос, длинные пушистые ресницы и цвет волос, будто смешали его рыжую шевелюру с темными косами покойной жены, и получился медно-коричневый оттенок, переливающийся на солнце, в сочетании с ярко-зелеными глазами, с белой кожей с мелкими веснушками, ее внешность казалась экзотически яркой.

«Красавица. Наша дочь невероятная красавица, Уил. Береги ее. Если приведешь в дом другую женщину после моей смерти, позаботься о том, чтоб она любила мою Кэйти».

Он дал слово. Не мог не дать. Ни деньги, ни связи, ни все блага этого мира не смогли спасти Софию от смерти. Ее болезнь прогрессировала настолько быстро, что врачи лишь разводили руками и тяжело вздыхали. Последние дни она провела в больнице и до самой смерти просила ничего не говорить Кейти.

Для дочери смерть Софии стала жутким ударом. И Уильям боялся, что потеряет и ее тоже. Дочь отказывалась от еды, проводила все свободное время в спальне матери и перестала разговаривать. Ни дорогущие психологи, ни обновки и подарки не возвращали блеск ее глазам и улыбку ее губам.

Она замкнулась в себе и начала усиленно учиться. Маниакально изучая каждый предмет на отлично. С такой же маниакальностью она занималась своей внешностью. Ухаживала за волосами, кожей, ресницами, ногтями. Заявилась в офис отца и сказала, что собирается стать юристом и заниматься бизнесом вместе с ним. Поступила в Йель и закончила подкурсы по праву в специализированном колледже. Психолог сказал Уильяму, что это способ полностью контролировать свою жизнь и жизнь отца.

Иногда он находил ее в спальне матери, свернувшуюся калачиком на ковре в обнимку с вещами покойной.

— Кейти, давай поговорим и обсудим это прямо сейчас…твоя мама…

— Не хочу! Я просто не хочу тебя слышать! Ты мне противен! И я тебя ненавижу!

— Кейти…

Когда со встречной полосы на их сторону вылетел семитрейлер, Грант схватил дочь и прижал к себе обеими руками. Машина подскочила в воздух, как мяч. Перевернулась несколько раз и покатилась с обочины вниз к реке. Все это время он держал дочь обеими руками и смотрел ей в глаза, а в ушах звучал голос брата:

«Ты должен заключить эту сделку, Уил. Мы не можем отказаться. Это вопрос жизни и смерти. Не забывай, что я владею тридцатью процентами акций и…»

Машина уже давно замерла, и они висели вниз головой над оврагом, удерживаемые ремнями безопасности. Грудь Уильяма словно стянуло железными тисками, и дышать становилось все труднее. По лицу стекал пот…Тогда он думал, что это пот.

— Беги…котенок. Бегииии. Он найдет и убьет тебя.

— Кто? Папа, кто найдет? Нет! Я тебя не оставлю. Я…я освобожу тебя, мы выберемся и… — она отрицательно качает головой. Ей уже удалось освободиться от ремня. Она уцелела. Он это видел, и сердце, сдавленное проскочившей в окно огромной веткой, пробившей ему грудную клетку, дернулось в радостном облегчении. Самое главное — это его маленькая Кейти. Его котенок. Ради нее все. Ради нее он жил. Ради нее работал. Ради нее создал целую империю Грантов.

— Беги…беги так далеко, как только сможешь. Третья ячейка…Канзас…третья ячейка, код…, — и он понимает, что это не пот течет по его лицу и подбородку. Слова клокочут в горле, мешая говорить, — Кей. ти…я…люб…лю…тебя.

— И я люблю тебя, папочка…прости меня…прости меня, пожалуйста. Я выберусь и приведу помощь.

— Бегииии…

Последнее, что он видел — это ее глаза, наполненные слезами, они приближались, все ближе и ближе, зрачки превращались в глубокие тоннели, а потом снова отдалялись, и он летел внутри них, пока не увидел совсем другое любимое лицо…оказалось, что это глаза Софии, и она, улыбаясь, тянет к нему руки.

— Я ждала тебя, Уил…

* * *

Я смотрела в одну точку, сложив руки на счесанных коленях. В ушах звучал громкий, оглушительный звук взрыва и эхом голос отца. Я не знала, куда еду и зачем. Вскочила в поезд и просто ехала. Мне надо было ехать. Бежать от самой себя, от кошмара, который начался так внезапно и разодрал мою жизнь на до и после. Перед глазами лицо единственного по-настоящему близкого человека, в голове гул голосов, последнее, о чем мы говорили — ссора, злые слова, брошенные мною в порыве гнева.

Это просто ужасный сон. Ведь так не может быть, что водитель и отец были мертвы, а я отделалась парой царапин. я должна была умереть вместе с ними. Тогда не было бы настолько оглушительно больно, тогда не пульсировало бы в ушах и не давило грудную клетку от тяжести…как будто я держу руками надгробный камень, и он вот-вот задавит меня саму.

«Кейти, всегда садись сзади справа от водителя. Это самое безопасное место».

Большие руки, обхватившие мое лицо, страх в расширенных зрачках и последние мысли только обо мне. Никто и никогда не будет меня любить, как папа.

Нужно ехать домой. Нужно выйти на первой же станции, купить билет обратно. Дядя…он уже обо всем знает. Он устроит похороны. Я должна рассказать ему о последних словах отца. О ком-то, кого надо остерегаться. Это не несчастный случай. Отца кто-то убил, и я, Кейти, должна найти эту тварь. Да, надо возвращаться домой.

— Мисс, это конечная станция. Вам нужно освободить вагон. — кто-то тихонько тормошил меня за плечо. — У вас что-то случилось? Позвать на помощь?

— Ннет…я уже выхожу.

Дернулась, чтоб молодой мужчина не прикасался ко мне, потому что заметила грязное пятно на манжете его рубашки. Ноги казались ватными и не слушались, в голове гудело, звенело. Мне казалось, что я больна и у меня высокая температура. Щеки и тело горят, как в огне, и в то же время мне ужасно холодно. Зуб на зуб не попадает. На перроне практически безлюдно, я прошла в здание вокзала. Долго умывалась в туалете, опасаясь взглянуть в зеркало. В карманах кофты свернутые как попало деньги, я не помнила, как они там оказались. Я сейчас мало что помнила вообще.

Вышла из туалета и села на железную скамейку, закрыла глаза. Если бы у меня был сотовый телефон, я бы позвонила дяде Фрэнку, и он забрал бы меня отсюда на личном самолете отца. От мыслей об отце свело судорогой горло и захотелось громко закричать, но я лишь закрыла лицо руками, стараясь успокоиться. Дышать глубже, как учила меня психолог. Вдох и очень медленный выдох, пока не отпустит, пока сердце не начнет биться ровно и дышать не станет легче.

— Не знаю. Я не могу. Я там задыхаюсь. Мне просто необходимо уехать…Я… я ее не хотела. Все эти месяцы были ужасными. Я впервые чувствую себя свободной. Я жить хочу, а не…а не выносить горшки из-под лежачего инвалида. Да, я ужасный человек…Пусть Бог меня потом накажет!

Я слышала женский голос, но не видела девушку. Моя голова была настолько тяжелой, как будто свинцовой. Хотелось лечь на скамейку, свернуться калачиком и не вставать.

— Да…он гонял на своем моте и врезался в тачку. Обдолбанный, как всегда. Я не могу туда поехать…Не могу, и все. Его отец приехал и забрал. Не знаю. Куда-то в Техас. Я его никогда не видела…Джона перевезли в Сан-Антонио на военном вертолете. Я все равно туда не поеду…я не решусь, Сара, пойми. Это все не мое, не я. Не для меня. Что, Кейти!? Да, я Кейти! Черт! Садится сотовый. Курить хочу ужасно. Столько месяцев не курила. И, как назло, ливень начался… Я без куртки, без кофты. Все там оставила.

Я подумала о том, что была бы счастлива, если бы отец остался жив после аварии, если бы спасся и даже стал инвалидом. Как угодно, но был бы со мной. Пусть даже в коме. А эта девушка…Папааааа…истерика наваливалась снова тяжестью и паникой.

— Сидит здесь одна…странная. Разодета, как с обложки журнала. Волосы шикарные. То ли обдолбанная, то ли больная. — донесся шепот, но хорошо слышный, — Попрошу у нее кофту шерстяную, а то моя джинсовая тряпка ничего не греет. Эй, простите!

Девушка потормошила меня за плечо. И я, как сквозь туман, посмотрела на нее.

— Можно одолжить у вас кофту, там начался дождь, а я хочу выйти покурить. Не бойтесь — верну. Мои вещи здесь останутся.

Я рассеянно кивнула, и девушка подхватила мою кофту со скамейки.

— Мой сотовый здесь стоит на зарядке и рюкзак. Присмотри. Я покурю и вернусь.

Мне было все равно, я снова закрыла глаза. Хотелось ничего не слышать, ничего не чувствовать. Оледенеть навечно. Из оцепенения вывели дикие крики с перрона, беготня охранников и полицейских. Я вскочила со скамейки, оглянулась по сторонам — девушки рядом не оказалось. Только сотовый на зарядке и потертый лоскутный рюкзак, набитый до состояния — вот-вот лопнет.

Хотела оставить все и уйти, но что-то остановило. Я взяла дешевый китайский смартфон, рюкзак и пошла в сторону офиса с табличкой «информация». Девушка за стеклом оживленно болтала по телефону и размахивала руками.

— Ты не представляешь, что здесь творится, какую-то несчастную переехал поезд. Курила на перроне и упала на рельсы. Жуть какая. Ей отрезало голову. Говорят, от лица одна каша осталась.

— Простите! — я постучала в стекло.

— О Боже, вон ее несут. — администратор даже не обратила на меня внимание, она смотрела куда-то за мою спину, широко распахнув глаза и округлив пухлый рот.

Тело несли с перрона на носилках. Мне стало не по себе, хотела отвернуться, но рука мертвой девушки выскользнула из-под простыни, и я чуть не закричала. Я узнала свою кофту, бежевый манжет из мягкой шерсти. Хотела окрикнуть врачей, но не смогла. Голос пропал. Снова обернулась на девушку-администратора, но вместо нее увидела экран огромного плазменного телевизора, висящий на стене аэропорта. Посмотрела на сотовый в своих руках. Что если…что, если позвонить дяде Фрэнку. Этот кошмар закончится, и я окажусь дома. Просто дома. Но экран приковал внимание к себе. Звука не слышно, но внизу бежит строка, а камера показывает увеличенным кадром лицо дяди Фрэнка, он что-то говорит журналистам. Я не слышу, что именно… вижу только женщину рядом с ним. Женщину, которую он держит за руку — это Эстер Каро.

«Беги…это все он…он убьет тебя, Кейти! Бегиии!»

Попятилась назад, сдавливая телефон, чувствуя, как бешено бьется сердце, как от догадки немеют руки и ноги. Отрицательно качаю головой.

— Эй! Вы что-то хотели?

В громкоговоритель спросила администратор, но я ее уже не слышала. Я села на скамейку, глядя перед собой и сдавливая пальцами сотовый.

Дядя Фрэнк…это сделал он. Он и эта женщина. Они убили отца…и. О Боже! Я закрыла лицо руками, содрогаясь от ужаса, и эта девушка…она погибла, потому что надела моюююю кофту. Кто-то столкнул ее с перрона под поезд.

Мне больше некуда ехать…разве что к тетке, но та обязательно скажет дяде Фрэнку. И что ей теперь делать? Куда идти? В полицию бессмысленно! На сотовый девушки пришла смска:

«Это Дамиан. Отец Джона. Вот мой адрес. Можешь приехать. И сделаем вид, что ты никуда не уходила и никого не бросала».

Глава 3

Босоножки оказались на меня большими, и ремешок натер возле пяток. Дурацкая короткая джинсовая юбка и такая же дешевая, провонявшаяся куревом куртка дополняли идиотский образ, а короткий топ канареечного цвета с трудом скрывал большую грудь, казалось, она вывалится из декольте. Ничего более вульгарного я раньше не надевала. Волосы завязала в высокий хвост и спрятала под козырек бейсболки лицо. Теперь я сама себе на себя похожа не была.

Я постоянно дергала топ то вниз, то вверх, стараясь не замечать плотоядных взглядов мужчин в автобусе и затем на автовокзале. Мне казалось, что эта идиотская юбка вот-вот задерется, что босоножки уже стерли мои ноги до мяса, а песок и мелкие камни забились между пальцами.

Сотовый той девушки постоянно трезвонил, на него приходили смски. Вначале я игнорировала, а потом нагло начала отвечать. Если уж решила стать Кейт Джексон (да, то ли по насмешке судьбы, то ли черт его знает по чьей дьявольской насмешке ту девушку звали почти так же), то придется играть эту роль как можно дольше. Папа учил меня выживать при любых обстоятельствах, говорил, что я смелая, сильная и умная. Я смогу. Ради него. Смогу. Чтобы отомстить. Чтобы забрать то, что принадлежит мне…Пусть не сейчас. Пусть пройдет время. И если эта погибшая девушка заняла мое место на кладбище возле отца, то я займу место мисс Джексон в доме ее свекра.

Еще раз посмотрела на карте адрес и тихо выдохнула. Редкостное захолустье. Я даже про город такой не слышала. Эндрюс. Но, судя по всему, ранчо Керук находится в пригороде, на отшибе. Наверное, это к лучшему. Здесь меня не найдут, если даже и станут искать…Но, судя по новостям, дядя Фрэнк похоронил свою племянницу, оплакал и устроил из похорон спектакль, обещал поставить на моей могиле золотого ангела. Проклятый лицемер, ублюдок. И сука эта рядом с ним. Они были заодно. Она вскружила голову отцу, а сама была любовницей дяди.

От навалившейся дикой тоски снова заболело в груди, и я сильно зажмурила глаза, сдавила веки, считая про себя от ста в обратном порядке. Так учила меня психолог после смерти мамы бороться с паническими атаками. Автобус почти опустел, и я уныло смотрела в окно. Пустыня, кактусы, пучки травы. Никакой романтики, ковбоев и табуна лошадей.

Я никто, еду в никуда и неизвестно к кому изображать неизвестно кого.

Вышла почти последняя. Рюкзак давил на плечи, невыносимо хотелось пить и есть, и я понятия не имела, куда идти.

Поблизости ни одной машины. По песку катается чертополох, вихрями носятся маленькие песчаные смерчи. Я явно в аду, и выхода из этого ада точно нет.

— Эй, детка!

Рядом зачадил выхлопными газами облезлый старый джип с открытым верхом. За рулем сидит человек в клетчатой рубахе и в шляпе, во рту у него тлеет сигарета, а за поясом торчит рукоять пистолета. А вот и ковбои.

— Тебе куда?

Первым порывом было послать его к черту, как и всех тех, кто осмеливались мне посигналить на улице, но это было не лучшей идеей, особенно с натертыми ногами, ноющими мышцами и пересохшим от жажды горлом.

— На…на ранчо Керук.

Глаза рыжего мужика округлились, и выражение лица с плотоядного сменилось на более или менее сносное. По крайней мере желание ткнуть ему в рожу средний палец пропало.

— К Койоту, что ли?

— К кому?

— Койоту, детка, Койоту.

— К мистеру Керуку?

— Я ж и говорю, к Койоту. Прыгай в тачку, подкину. До ранчо пешком часа полтора плестись.

Его рожа по-прежнему мне ужасно не нравилась, но перспектива полтора часа идти по пескам и колючкам не нравилась еще больше. Я смертельно устала, мне было страшно, и ужасно хотелось пить. В машине у мужика валялась грязная бутылка с минеральной водой, но я скорее сдохла бы от жажды, чем взяла ее в руки. Поэтому я забралась в машину и отодвинулась подальше от водителя.

— Я — Фэрдинанд Сэмюэль Хэррисон. Для своих Фэр Воробей. Помощник местного шерифа.

Теперь глаза округлились у меня, потому что вот этот проходимец в кожаной куртке, грязной рубашке и с физиономией беглого преступника никак не мог быть помощником шерифа. И машина у него тоже не особо чистая. От одной мысли, что я сижу на этом грязном и вонючем сиденье своими голыми ногами, внутри стало неприятно и засосало под ложечкой.

— И что такая красавица забыла в нашем захолустье? Зачем тебе Койот? Или задолжал тебе пару сотенку долларов? У него на такую, как ты, всей зарплаты не хватит.

Снова плотоядная ухмылочка, и я интуитивно отпрянула подальше.

— Я… я его невестка.

Улыбка совершенно пропала с рябого лица Воробья, он даже весь подобрался, выровнял спину и сам отодвинулся на сколько мог, теперь он больше не глазел на мои ноги, а смотрел впереди себя.

— Сочувствую…то, что произошло с Джонни, ужасно.

— Спасибо.

Растерянно ответила я, потому что, что именно произошло с Джонни, я не знала, а разговор настоящей жены Керука младшего, к сожалению, помнила очень смутно.

— Полковник тот еще…непросто тебе с ним будет. Набирайся терпения, детка.

Где бы мне знаний набраться. Сейчас начнутся расспросы, а я ни черта не знаю ни о своем якобы муже, ни о том, когда поженились. Ничего. Пару вопросов, и мой обман раскроется в два счета, и вот этот помощник шерифа меня же и арестует, а потом передаст в руки дяди Фрэнка, а потом…потом меня просто убьют. Так, я не буду думать об этом сейчас, а подумаю об этом потом. Все проблемы надо решать по мере их поступления. Так всегда говорил папа. Папаааа…Всю силу воли в кулак, и, чтобы не расплакаться, щеку закусить сильно изнутри так, чтоб боль немного отрезвила.

На удивление Воробей сник и притих. Желание заигрывать у него явно пропало, и он держал от меня дистанцию, чем несказанно порадовал. Весь остаток пути он насвистывал какую-то кантри песенку или курил. Мне казалось, что я вся провонялась сигаретами.

— Ну вот, почти приехали. Видишь там — это ранчо твоего свекра. Целая гасиенда, как сказал бы наш Хуан-Карлос. Одна из самых старых построек в округе.

Вдалеке виднелось желтоватое одноэтажное здание с длинным корпусом и покатой крышей. Даже с такого расстояния было видно, что ничего шикарного в этой гасиенде, как выразился Воробей, нет. Нищебродская сетка рабица вместо забора, высокие ворота с пафосной надписью «Ранчо семьи Керук» широко распахнуты, чуть ниже прибита вывеска с черепом, и написано «не влезай — убьет», а еще ниже «осторожно, злая собака». Кейтлин вся поджалась, так как с детства боялась собак. Особенно больших. Джип въехал на территорию ранчо, и ей стало совсем плохо.

— Ты чего бледная такая? Койота испугалась? Да, он страшный чувак, его тут все боятся. Но к своим он сносно относится.

Сносно — это, конечно же, обнадеживает. Чем ближе мы подъезжали, тем меньше мне нравилось это старое ранчо. Воняло навозом, где-то кукарекали петухи и мычала корова. От едкого запаха меня начало подташнивать.

Где-то совсем рядом раздавался стук. Как будто кто-то что-то прибивал или наоборот — пытался разбить. Когда джип свернул за само здание, я увидела высокую лестницу и огромного лысого мужчину, стоящего на самой крайней перекладине и что-то забивающего в крышу.

— А вот и полковник.

Я судорожно сглотнула и прилипла к сиденью. Это был не человек, а громила. Казалось, лестница под ним сейчас проломится, таким сильным и большим было его тело. Раздетый до половины он весь лоснился от пота, и его огромные, как вздутые шары, мышцы, перекатывались под потной, очень смуглой, красноватой кожей. Когда он поднимал руку с молотком, мышцы напрягались, и Я подумала о том, что его бицепс кажется размером с мою голову. Мужчина обернулся, и я вросла в сиденье. Он перестал стучать молотком и заслонил глаза от солнца широченной, огромной ладонью. Мне было плохо видно его лицо, но все черты грубые, крупные и глаза миндалевидные, яркие, очень темные сверкают белоснежными белками. Его брови сошлись на переносице, и меня опять затошнило от страха, а горло свело судорогой. Почему-то свекор представлялся мне худощавым старичком с седыми волосами и добрым лицом…а не вот этим вот огроменным утесо-человеком, внушающим религиозный ужас всем своим видом.

Воробей помахал ему шляпой.

— Ну все, детка, приехали. Удачи тебе с полковником. Если что, приезжай в город, у нас здесь отличное кафе с малиновыми пирогами.

Я выкарабкалась из машины, рюкзак оттянул руку вниз и вывалился на землю. Лысый громила полковник отвернулся и продолжил что-то там заколачивать, а я так и осталась стоять с рюкзаком, с натертыми ногами и совершенно растерянная. Потому что здороваться со мной и приглашать в дом никто не собирался.

Глава 4

— Простите!

Крикнула и сама заслонила лицо от солнца, пытаясь рассмотреть здоровяка с молотом в руке. Мелькнула мысль о том, что у него невероятно красивое тело, но я отогнала ее прочь, потому что хамство этой деревенщины зашкаливало. Он так и не позвал меня в дом.

— Эй! Я вообще-то тут стою уже минут десять! Вы там долго будете махать молотком? Я могу войти? Какого черта вы молчите?

Ноль эмоций. Стучит и дальше. Мышцы переливаются в солнечных лучах, перекатываются под смуглой кожей. Черт. И что мне здесь стоять до вечера? Пока он там не закончит прибивать свои сваи или что он там делает?

Я осмотрелась по сторонам и, когда где-то опять замычала корова, меня аж передернуло. Прекрасно, у него здесь коровник, может, еще и свинарник с конюшней. Через день я здесь просто задохнусь от вони. Переминаясь с ноги на ногу, я утонула каблуками в песке и траве, выругалась и попыталась выдернуть каблуки из мерзкой мякоти.

— Эй, ты, там наверху. Мистер, как вас там зовут! Я приехала после вашей смски, вы меня пригласили ваще-то. А! Алееее! Ой!

К ней приближался большой белый и напыщенный петух с красным гребнем, налитым словно кровью. Его борода телепалась, напоминая мне срамное место у мужчин, и оно подпрыгивало в такт быстрому шагу петуха, который явно был настроен по отношению ко мне более чем воинственно. Стало страшно, и я испуганно прижала руки к груди.

— Алеее. У вас тут…ой…он ко мне идет! Уберите его!

Взвизгнула и попятилась назад. Нахохрившись, петух пошел на меня еще более агрессивно. Он явно метил на золотистые пряжки на туфлях. Когда ему удалось нацелиться и клюнуть, я заорала и побежала прочь, подворачивая ноги.

— Ваш петух взбесился, уберите от меня эту зверину! Он меня сейчас сожрёт! Вы что, его не кормите?! Аааааааа! Уберите петуха!

Никто и не думал приходить мне на помощь. Я носилась по двору, петух за мной следом, пока не додумалась скинуть туфли, и тот не принялся клевать пряжки, а я в ужасе забралась на сложенные горкой дрова и стояла там, переминаясь с ноги на ногу, босая, взъерошенная и перепуганная. От одной мысли, что мои ноги перепачканы песком и, возможно, еще чем-то мерзким, делалось дурно.

— Ваш петух, как чокнутая псина. Он кидается на людей! Эй! Вы негостеприимный и отвратительный тип! Слышите меня? Я с вами говорю!

Свёкор… да, теперь он ей якобы свекор, спускался сверху, не оборачиваясь ко мне, как будто меня не существовало, и он меня совершенно не слышит. Мерзкий и гадкий придурок. Явно задрал нос и вообразил себя черт знает кем. Полковник. Можно подумать. А мой отец — нефтяной магнат и…И тут же прибило, тут же все сникло внутри от мысли об отце. Болью сдавило грудь. Я попыталась слезть с дровницы, но бревна подо мной скрипнули и чуть пошатнулись. Сделаю шаг, и вся эта конструкция рухнет вниз. Черт, черт, черт. Где-то вдалеке за продолговатым строением насмешливо заржал конь. Ну вот…здесь еще и кони.

— Ммм…мистер Керук!

Громила прошел по двору, привычно пнул петуха, пронес лестницу куда-то в сарай. Я проследила за ним взглядом полным растерянности и беспомощной злости. Ходит здесь и на меня не обращает внимание. Что он о себе возомнил?

— Мистер…Керук, вы бы не могли снять меня отсюда, а то ваши дрова сейчас обвалятся, и я упаду. Я могу сломать себе руку или ногу. Алеееее! Вы что, глухой?

Полковник наконец-то посмотрел на меня, и его густая черная бровь скептически вздернулась вверх. Лицо совершенно безэмоциональное, губы поджаты. Во взгляде скорее раздражение и недоумение. Как будто я или пустое место, или вообще досадное недоразумение. Какое-то время он меня рассматривал, и я даже воспылала надеждой. Ведь меня всегда считали красивой, я сводила мужчин с ума, и они млели передо мной и теряли дар речи. Инстинктивно поправила прядь волос за ушко. Улыбнулась одной из своих самых соблазнительных улыбок. И помахала ручкой.

— Хай!

Бровь полковника приподнялась еще выше.

Когда он прошел мимо, я в надежде протянула руки, а потом улыбка сползла с моего лица, так как упрямый ублюдок и не думал помогать, он перекинул через плечо свернутую в несколько раз веревку и направился в сторону конюшни. Туда, откуда доносилось насмешливое ржание. Понятно. Слазить придется самой. Как? Я и понятия не имела.

Сначала наклонилась, потом стала на одно колено. Поленья дернулись, и у меня дернулось сердце. Какого черта я туда влезла. Проклятый петух. Встала на четвереньки. Попыталась спустить одну ногу, но вся дровница угрожающе вздрогнула, и я тут же убрала ногу. Теперь мне казалось, я вижу себя со стороны, стоящую на четвереньках, как идиотка. Развернулась в другую сторону. И все же с горем пополам слезла, счесала коленку, закусила губу и босиком поплелась следом за полковником. Когда петух опять побежал за мной, я замахнулась на него рюкзаком.

— Кыш, тварь! Брысь! Не приближайся ко мне!

На удивление тот отступил, и преисполненная гордости за собственную смелость я все же пошла к конюшням. Когда отворила дверь, на меня навалился удушливый запах конского навоза. Тут же зажала нос двумя пальцами. Здесь без противогаза находиться невозможно. Это же кошмар какой-то.

Из стойла высунулась голова лошади, и я в ужасе отпрянула назад, и меня тут же щипнули конские губы за затылок. Я закричала, пробежала вперед, поскользнулась и упала в грязную лужу, падая, зацепила ведро с водой. Полковник обернулся. Кажется, со мной общались только его брови. Они ползали наверх и торчали там в виде двух домиков, потом опускались, собирались в одну линию на переносице и снова поднимались. А выражение глаз говорило о том, что я — жалкое ничтожество. От обиды начинало давить в груди, и я не знала, что мне дальше делать.

Свекор бросил какое-то грязное полотенце. Я его не поймала, а когда подняла, он кивнул на мои руки и колени и повернулся к коню, чьи бока натирал мокрой тряпкой. Я вытерла руки, брезгливо морщась, осмотрелась по сторонам. И что, мне теперь ждать, когда он здесь закончит? Это же жесть какая-то. Он даже со мной не поздоровался, чурбан деревенский неотёсанный.

Пока он мыл лошадь, рассматривала невольно его тело, так как больше было не на что смотреть…По крайней мере так я себе сказала. Но зрелище было красивым. Тело полковника, словно высеченное из камня талантливым скульптором времен греческих богов и Олимпа, лоснилось от пота, отливало бронзой, и когда он наклонялся или протирал бока лошади, все его мышцы напрягались, вены вздувались на мощных руках. На шее болталась цепочка, а на ней две пластины, как носят военные. Какое красивое и сильное у него тело…если бы не совершенно лысая голова, он мог показаться мне привлекательным. А вообще, нет. Он отвратительное и грубое животное.

В какой-то момент у него что-то запищало в кармане. Точнее, завибрировало. Он тут же уронил тряпку, выхватил какой-то прибор, посмотрел на дисплей. Завел лошадь обратно в стойло. Потом неожиданно схватил меня за руку и насильно потащил. С такой силой, что я от неожиданности чуть не упала.

— Мистер Керук, — кричала и бежала следом, — меня зовут Кейт. Я жена вашего сына. Я вернулась, потому что вы мне написали смску. Если хотите, я могу остановиться в гостинице. Правда, мне хватит денег на пару дней и…

Он меня не слышал, просто тащил к дому, одной рукой распахнул дверь, втолкнул меня внутрь и куда-то пошел быстрым шагом, а я с опаской оглянулась по сторонам. Где-то в глубине дома раздавались странные пищащие звуки. Они были мне знакомы и совершенно не нравились…но, наверное, это телевизор. Таких звуков в этом доме быть не должно. Они меня пугали и нервировали. Мне вообще ничего не нравилось. Такое убогое. У них слуги жили лучше.

Звуки стихли, и я выдохнула с облегчением — точно телевизор. А потом увидела своего свекра. Он что-то нес в руках, приближаясь ко мне быстрым шагом, пока не вручил ЭТО мне в руки.

От ужаса у меня замерло все тело, и я медленно опустила взгляд на сверток, в котором лежал…младенец. Оказавшись у меня на руках, он…опять громко заорал, и я чуть не заорала вместе с ним.

Смотрела на этот орущий комок и не сразу смогла понять, что вообще происходит. Откуда здесь ребенок, и почему его вручили именно мне. «Думай, Кейти, думай, откуда такая подстава…я была готова к чему угодно, только не к ребенку…нет ничего ужаснее маленьких детей».

Память тут же подкинула телефонный разговор той Кейт…

«— Да…он гонял на своем моте и врезался в тачку. Обдолбанный, как всегда. Я не могу туда поехать…Не могу, и все. Его отец приехал и забрал. Не знаю. Куда-то в Техас. Я его никогда не видела…Джона перевезли в Сан-Антонио на военном вертолете. Я все равно туда не поеду…я не решусь, Сара, пойми. Это все не мое, не я. Не для меня. Что, Кейти! Да, я Кейти! Черт! Садится сотовый. Курить хочу ужасно. Столько месяцев не курила. И, как назло, ливень начался… Я без куртки, без кофты. Все там оставила».

Его отец приехал и забрал…Вот оно. Приехал и забрал. Я должна была обратить на это внимание. Эта…эта девчонка бросила не только мужа в коме, но и младенца. И что мне теперь делать? Я младенцев в лучшем случае по телевизору видела.

— Ааа. ааа. ааа…а, — пропела и подергала руками, покачивая комочек. Младенец разорался еще сильнее, и от ужаса я остолбенела. И? И как это успокоить? Что если положить вот это на стол и потихоньку удрать? Я что-то придумаю…наверное. Перед глазами возникли пару свернутых купюр. Никуда я не сбегу. Там денег и на пару дней не хватит. На дорогу так точно.

— Ааа аааа.

Пропела снова и пошла с младенцем по дому в поисках хозяина. Может ОНО есть хочет. Хозяина в доме не оказалось, или он злобно не отзывался. Мерзкий, отвратительный тип. Он специально ведет себя так. Он меня как будто нарочно унижает.

— Эй! Мистер! Ау! Оно хочет есть…она…он. Черт!

Так, надо срочно заткнуться. Немедленно, потому что если это МОЙ ребенок, то я точно знаю его пол и так же точно знаю имя. И как узнать это имя? О боже. Если мой обман откроется, этот полковник сожрет меня с потрохами и не подавится. Забрела на кухню. Пока ходила, младенец успокоился, едва остановилась, заорал снова. Боже, как это выключить? Это же хуже радио тетки, хуже любого самого мерзкого звука. Это…как сирена. Прыгая по кухне с нескончаемым «ааааааааа», я искала что-то типа бутылочки. Ура. Нашла возле раковины. Полезла в холодильник, а там целая упаковка молока. Вот и прекрасно. Сейчас налью в бутылку, и оно успокоится. Пока доставала молоко, раздались шаги. Резко обернулась и увидела полковника. Тот посмотрел на орущего младенца, лежащего в кресле, на меня с упаковкой молока. Подошел, отобрал молоко и вручил мне другую банку.

Потом подошел к младенцу и…выражение физиономии этой жуткой глыбы тут же изменилось. Он склонился над ребенком и расплылся в идиотской улыбке. Что-то промычал, и орево стихло. Улыбка совершенно преобразила его лицо, сверкнул ряд белоснежных зубов, а на смуглых щеках появились ямочки, брови приподнялись, и огромные ручищи взяли ребенка. Я так и стояла с банкой, не зная, что теперь делать. Одной рукой удерживая младенца, полковник подошел ко мне, отобрал молоко и перелил в бутылочку.

Почему он постоянно молчит? Это такой вид игнора? Показывает мне, что я никто?

Вручил мне обратно ребенка вместе с бутылкой и куда-то ушел. Ну хотя бы оно теперь не орало, а мирно и тихо смоктало бутылочку. Вблизи оказалось очень миленьким, голубоглазым и светловолосым существом с толстыми щечками, длинными ресничками и маленьким носиком. Похожа на Пуговку.

— Ты кто? Мальчик или девочка? — тихо спросила, и малыш перестал сосать, уставился на меня. — Вроде на тебе нет ничего голубого и розовая кофточка. Наверное, ты девочка, да? И сколько тебе месяцев? Ты ведь больше не будешь орать, да? Если не будешь, я найду тебе еще пару бутылок этой гадости. Обещаю.

Снова послышались шаги, и я увидела полковника вместе с моим рюкзаком в руке. ОН посмотрел на меня и пошел вглубь дома. Я поплелась за ним, отобрав бутылку у младенца. Оно заорало опять, испуганно я сунула бутылку обратно и теперь так и плелась следом, пытаясь не отнять бутылочку.

Как же здесь убого: пол скрипит, на стенах какие-то безвкусные картины, старый ковер под ногами морщится. Полковник открыл одну из комнат и вошел туда. Я за ним следом. Ужас, ужааааас. Это моя комната? Вот эта маленькая кровать, тумба и письменный стол…с вот этим ужасным вязаным ковриком на полу? Мой рюкзак приземлился в кресло, и, когда полковник прошел к окну, пол застонал под его тяжелыми шагами. Он распахнул шторы и открыл окно, впуская свежий воздух.

— А…а есть другое место? Здесь тесно и кровать маленькая…

Меня никто не слушал. Дамиан вышел из комнаты, и где-то в глубине дома послышался какой-то стук. Понятно. Разговаривать с гостьей никто не собирается. Точнее, с ней… с той Кейт. Ну справедливо. Я бы тоже не разговаривала с собой, нет, с той, и вообще, надрала бы ей хорошенько зад…И вдруг вспомнила носилки и выпавшую из-под простыни руку. Пыл и ярость поугасли. Девушка сполна расплатилась…С ней никто и никогда больше не заговорит. Расплатилась из-за меня. Из-за Кейтлин. Забрала себе мою судьбу и приняла страшный удар. Вздрогнув от ужаса, я прикрыла глаза и постаралась успокоиться. Сейчас нельзя вспоминать об аварии, о страшной смерти на вокзале. Нужно запретить себе воспоминания.

Смоктание стихло, и младенец оказывается уснул. Я потихоньку подкралась к постели и осторожно положила туда ребенка. Казалось, руки у меня сейчас отвалятся, а уши уже давно заложило от воплей. Выглянула в окно и тут же отшатнулась назад. На меня издалека пристально смотрела корова, пожевывая траву, а по двору бегали толстые куры, кудахтая и что-то поклёвывая. Прекрасно. Просто прекрасно. Великолепный вид из окна на курятник и коровник.

Керук вернулся с разобранной кроваткой и принялся устанавливать ее обратно прямо в моей комнате. А теперь становится еще прекраснее — вот это орущее существо будет спать вместе со мной. Внезапно громила все бросил и кинулся к кровати. Он успел подхватить падающего младенца и положить подальше на кровать. Потом с яростью схватил меня за руку и насильно усадил рядом с ребенком. Недовольно сопя. Его ноздри раздувались, и глаза метали молнии. Уууу, какой грозный. Можно подумать, я специально не углядела. Откуда я знала, что оно скатится с кровати. Оно же мелкое совсем. И вообще, я устала с дороги, хочу есть и пить. А мне даже стакан воды не предложили. И этот молчит, как истукан. Он что, глухонемой, что ли? Или нарочно меня игнорит?

Дамиан окончил собирать кроватку, поставил уже застеленный матрас. Потом начал надевать подушки на спинки кроватки. Я хотела ему помочь, но он грубо усадил меня снова рядом с ребенком. Нервно постукивая ногой, я смотрела на него и думала о том, что здесь не протяну ни дня. Просто сойду с ума. Надо думать, как смыться и куда пойти. Может, как раз таки на дорогу мне и хватит. Тогда можно уехать в другой город, устроиться на работу. Например…например…Та ладно, я научусь чему-нибудь. Вот пойду официанткой. Кофе разносить. Это ж не трудно. Нужно только дождаться ночи и просто уйти. Зря я все это затеяла и сюда приехала.

Полковник осторожно перенес младенца в кроватку, потом поставил там какой-то прибор, второй, похожий на рацию, положил к себе в карман и кивнул мне на дверь.

Не веря, что ко мне обратились, я даже обернулась, чтобы посмотреть — нет ли у меня за спиной кого-то еще, но нет, полковник смотрел прямо на меня своими миндалевидными, зоркими глазами и коротко кивнул снова.

С опаской я последовала за ним. Кажется, сейчас мы и поговорим… Ооох, как бы только не сдать себя с потрохами и не ляпнуть лишнего. Как там его сына зовут? Джонни, кажется.

Глава 5

Пока шла за ним, перед глазами картинки одна красочней другой. То он вышвыривает меня за дверь, и вслед мне в голову летит мой рюкзак, из него высыпаются все вещи, то просто откручивает мне башку обеими руками, потому что понял, что я солгала и…еще одна картинка. Она мне совсем не понравилась — в ней он смотрит на меня по-мужски, в ней он приближается ко мне широкими шагами и…

Едва я вошла на кухню, в меня, и правда, полетели вещи. Только не мои, а его…джинсы, рубашки, носки и заодно грязные пеленки и ползунки малыша. Он все это делал молча. Швырнул на меня, как будто воду вылил, вытряс из таза, потом указал пальцем на ведро с водой, на таз и собрался выйти, но во мне поднялась волна ярости. Я буквально затряслась от нее всем телом и побежала за ним.

— Эй, вы, мистер. Керук-Шмерук! Мне глубоко плевать, какая вы великая цацка, и как вас все боятся. Я вас не боюсь. И не надо в меня швыряться вещами, если вам есть что сказать — говорите в глаза и… вообще.

Мне не отвечали, он просто шел к двери, тогда я осмелела окончательно и схватила его за руку, потянула к себе. Развернулся он молниеносно, схватив меня за горло, прижал к стене. И я тут же подумала, что погорячилась, сказав, что не борюсь его. Я боюсь. Я вообще сейчас описаюсь от страха, так как рядом с ним кажусь себе маленьким таракашкой, и он вот-вот размажет меня об стену.

— Я — КЕЙТ! Ясно? Можно Кейти или Кэт. Со мной можно просто разговаривать! Я понимаю, что разозлила вас, что поступила некрасиво и… — черт, как же сложно извиняться за то, чего не делал. Так, Кейти, думай о том, что из-за тебя погиб человек, и извиняйся искренне, — ужасно поступила, да. Но я искренне раскаиваюсь, я вернулась, и я…не понимаю, почему вы так себя ведете и не разговариваете со мной.

Все это время он молчал и смотрел на мои губы, а я — на его длинные и пушистые ресницы, на миндалевидные, невероятно красивые глаза, на смуглую кожу почти кирпичного цвета. Вблизи его грубые черты лица казались гротескно красивыми, скульптурными, и этот взгляд исподлобья, от него мурашки по коже. Спокойно, Кейти…это вообще-то твой свекор. Папа, можно сказать.

— Простите… я просто хочу все исправить.

Наверное, это было правдой. Самой настоящей, самой что ни на есть отчаянной. Ручища разжалась, и мне вдруг стало без нее холодно, как будто она грела мне горло, а не грозилась свернуть шею.

Меня поставили обратно на пол, точнее, можно сказать, швырнули и опять молча пошли к двери. Мерзкий, паршивый и самоуверенный ублюдок, чурбан, злобная скотина, лысый черт. Да, вот он кто — лысый черт. Непробиваемый засранец. Мог бы и пожалеть, мог бы…не знаю, улыбнуться мне хотя бы и поздороваться. Мать его, просто поздороваться! Это так трудно?

Вернулась на кухню и растерянно посмотрела на вещи, потом на ведро. Что он имел в виду, когда ткнул в него пальцем? Пойду поищу стиральную машинку. Поиски не увенчались успехом, зато я нашла еще несколько комнат. Одна похожа на свалку из всякого старья, вторая, судя по всему, спальня его сына и третья его самого, судя по валяющейся на полу одной из подушек, кроватка раньше стояла здесь. Мне нужно осмотреться, найти хоть что-то, чтобы все не развалилось в одно мгновение. Я прошла по комнате, заглянула на полки. Ничего. Пусто. Ни одной фотографии или побрякушки. Как будто это больничная палата. Я подняла подушку и задумчиво покрутила ее в руках, потом вдруг увидела на ней имя — Джеки. Прекрасно. Джеки. Это может быть или мальчик, или девочка. Опять гадай сама.

Край тумбочки оказался приоткрытым, и я невольно подошла, чтобы заглянуть туда, в этот момент меня сгребли за шиворот и буквально понесли.

— Эй! Отпустите! Оставьте меня немедленно! Вы! Вы что себе позволяете, чурбан неотёсанный!

Дергая ногами и руками, я пыталась вырваться, но это все равно что пытаться пнуть скалу. Меня притащили на кухню, бросили на пол и подтолкнули ногой ведро с водой, указали на вещи, а потом на дверь. Сволочь! Я все поняла! Или стираю, или убираюсь к такой-то матери.

— А чем стирать, где машинка? Порошок?

В отчаянии закричала я. Мне бросили кусок мыла и снова ткнули пальцем в таз. Что? Руками? Стирать? Да он совсем рехнулся! Я машинкой стирать не умею! Жесть! Этот чувак совершенно ненормальный, конченый самодур. Если он думает, что я буду это делать, он сошел с ума и…

Самодур взял ведро и вылил воду в таз, ткнул мыло мне в руки и снова ушел на улицу. Послышался какой-то пищащий звук, я выглянула в окно и увидела, что он что-то там пилит.

Значит, стирать руками…и как это сделать? Я достала сотовый, покопалась там, открыла всезнающий поисковик и написала: «Как стирать вещи руками». Мне открылась ошибка. От отчаяния я всплеснула руками, уронила мыло себе на ногу и сползла на пол. Интернет ни черта не работал, а пароль от вай фая я не знала. И черта с два мне его кто-то скажет.

Стирала я очень долго. До самого вечера. Дамиан успел прийти обратно домой, посмотреть на меня, вскинув одну бровь, и уйти к ребенку, а я все еще мусолила его джинсы и не знала, с какой стороны взять их в руки. Издалека доносился детский смех и какое-то мычание. Какую-то часть меня это умилило, но я заставила ее заткнуться и, тиранув снова материю, поняла, что истерла себе все пальцы, а передо мной еще целая куча белья.

Я стирала и стирала, потом мне нужна была еще вода все это прополоскать, и я не могла поднять таз с бельем, он казался мне тяжелее моего веса. Явился мистер Красноречивая Молчаливость, притащил еще воды, и я начала полоскать белье. Потом я пинала ногами таз, чтобы вытолкать его наружу, пока пинала — упала на пол. Он показался мне ужасно уютным и даже мягким.

В себя пришла от тормошения и от того, что меня рывком подняли на ноги. Какой кошмар, я уснула на полу, возле тазика, как какая-то дрянная собачонка.

Дамиан поднял таз одной рукой и вынес его на улицу с другой стороны дома. В окно я успела увидеть натянутые высоко веревки между железными столбами. Прекрасно. Мне придется еще и все это развешивать.

Я пошла следом за ним и поволокла за собой стул. Так как выжимать белье я совершенно не умела, то каждая тряпка была весом с меня. Я тянула ее и мокрую шлепала на веревку. Когда закончила развешивать белье, было уже совсем темно, а у меня тряслись колени, болели руки, стерлись костяшки пальцев, и я чувствовала себя грязной, потной и вонючей. И вообще использованной. Но перспектива оказаться на улице радужной совсем не показалась, особенно когда где-то вдалеке завыли степные волки.

Приплелась на кухню, где Керук сидел с ребенком на коленях и показывал ему «козу рогатую». Чистый, в белой футболке, пышущий бодростью и здоровьем, и я такая вся грязная, как выжатый лимон, с волосами, свисающими мне на лицо пасмами, со сморщенными руками, голодная и уставшая как собака.

— Я хочу есть, — очень жалко пропищала, даже не надеясь, что меня кто-то услышит. Мне кивнули на кастрюлю и продолжили читать газету, покачивая ребенка на руках. В кастрюле я нашла суп, и от одного его вида у меня в желудке требовательно заурчало. Всегда ненавидела супы, но сейчас этот казался мне верхом кулинарного искусства. Я съела его холодным и еще раз убедилась в том, что вкуснее я ничего в своей жизни не ела.

— Очень вкусно…Спасибо.

На меня даже не посмотрели. Сидит на своем кресле, читает. Еле-еле помещается на сиденье, и ребенок у него в руках размером с погремушку. Профиль красивый, четкий. В чертах его лица есть что-то первобытно дикое, бешеное. Но он точно не мексиканец. Керук…Надо посмотреть в интернете, что означает эта фамилия.

Потом я приняла душ. Маленькая и тесная ванная комнатка со старой сантехникой вначале заставила брезгливо поморщиться, но потом я поняла, что лучше я точно не найду здесь даже в отеле и стала под горячую воду. Большего наслаждения в жизни не испытывала. У меня ныло и болело все тело, и я стирала с себя грязь руками, брезгуя взять чью-то мочалку. Завтра поеду в город и куплю себе самое минимальное. На это мне денег точно хватит.

Завернув голову в полотенце, я порылась в вещах той Кейтлин и с ужасом обнаружила там такие вещи, в которых, наверное, падшие женщины стоят на трассе. Но других там и не было. Я выдохнула и выбрала более или менее приличное. Топ и короткие шорты. Все остальное оказалось мини-платьями, мини-юбками, какими-то сеточками, дырочками и вообще полосочками. Ядовитые расцветки, камушки, стразы. Ужас ужасный. Топ обтянул мою большую грудь, как лифчик, и полушария полезли сверху так, что пришлось их утрамбовать обратно, а задница так и норовила выскочить из-под шорт.

Я покрутилась перед зеркалом, потом собрала мокрые волосы в пучок на макушке и решительно пошла обратно на кухню. Когда появилась в дверях, Дамиан вскинул голову, осмотрел меня с ног до головы, и его брови медленно сошлись на переносице. Какого черта им опять что-то не нравится! Проклятые брови не могли подняться вверх в благоговейном восхищении. Сволочи.

Мне просто вручили спящего ребенка и растворились в темноте коридора. И это все? А…а…а заметить, какая я красивая в этих шортах, какой у меня бюст и длинные ноги. Я, между прочим, модель, мистер Керук. И мужчины дерутся, чтобы я на них просто посмотрела. У меня три претендента на мою руку, и один из них сын князя Монако — Арман. А какой-то…какой-то деревенский мужлан хмурит брови и сваливает из комнаты, когда я едва появилась, с брезгливым выражением лица.

Ну и черт с ним. Чурбан. Я осторожно положила ребенка в кроватку, накрыла милым одеяльцем ЖЕЛТОГО цвета (опять какого-то непонятного — не розового, не голубого, а ЖЕЛТОГО, гендерная интрига прям). Стянув с себя шорты, я улеглась на кровать, и она показалась мне мягче перины. Я расслабленно закрыла глаза, блаженно натянула на себя пахнущее свежестью одеяло и подумала о том, что все не так уж и плохо, но едва я уснула, меня с постели поднял какой-то оглушительный звук. Вскочив, задыхаясь от ужаса… я вдруг поняла, что это плачет ребенок. Что? В три часа ночи? Они разве не должны мило спать в своей кроватке до утра?

Это была адская ночь. За эту ночь я узнала, что Джекки — девочка, потому что мне пришлось менять ей подгузник, и ничего страшнее в этой жизни я не делала. Мне никто не собирался помогать, и когда я носилась с орущим ребенком по дому, ОН даже не соизволил выйти из своей комнаты и спал мертвым сном. Распластался по кровати, и я не смогла его разбудить даже пинками, казалось, что он сдох. Я даже принюхалась…но от него пахло потом, навозом и каким-то ужасным парфюмом с сигарами. И что самое ужасное — этот запах не показался мне отвратительным. А еще он сопел, как сопят огромные мужланы…наверное. Казалось, от его дыхания трясется кровать и ножки вот-вот подломятся.

Со вздыбленными волосами, с ребенком я носилась по комнатам в поисках подгузников. Детский «человечек» промок насквозь, и я, растопырив пальцы, чтобы ни в коем случае не коснуться ЭТОГО, держала ребёнка на вытянутых руках.

В конце концов нашла подгузники в своей комнате на подоконнике. Каким чудом? Неизвестно никому, только Всевышнему. Это была интуиция, потому что детский плач лишил меня разума.

Водрузив ребенка на свою кровать, предварительно подстелив туда два полотенца из ванной, я замотала пол-лица, включая нос, косынкой и приступила к жутчайшему действу по смене этой гадости. Оооо, меня ждало много интересных сюрпризов, начиная с того, что Джекки девочка, и заканчивая тем, что она не только мокрая. Я открыла подгузник и снова закрыла, беспомощно оглядываясь по сторонам, И КАК Я ЭТО УБЕРУ? ЧЕМ? Надо было прихватить туалетную бумагу…Боже, за что мне это все? Пришлось вот так же на вытянутых руках нести ребенка в ванную, там, кое-как скорчившись, зажмурившись, прекратив дышать, я все это вымыла. Потом мы вернулись в комнату. Пока я проделывала все эти манипуляции, ребенок орал как резаный, я сама почти тоже орала и ревела вместе с ним. С ней. Мне казалось, я вся провонялась ВОТ ЭТИМ ВОТ…тем, что так тщательно мыла. Духу принюхаться к своим рукам мне не хватило.

Боже. Кейти, почему ты не играла в куклы? Почему не одевала их, не кормила из бутылочки? Почему ты любила рисовать и мальчишеские машинки? Неужели так трудно было играться пупсами?

В конце концов с горем пополам я на пятый раз правильно надела подгузник, потом мне показалось, что я точно сломаю ей ножки или ручки, но мне удалось натянуть ползунки и распашонку. Теперь я ходила из угла в угол по комнате и вспоминала какие-то песни, но мне ничего не лезло в голову и пришлось петь какую-то дурь. Как говорила моя мама, «о чем вижу, то пою». Я пела ей про шкафчик, про небо и про птичек, даже про то, что она не спит, а я вот-вот хлопнусь в обморок. Через полчаса ОНО уснуло. Это маленькое чудо от слова ЧУДОВИЩЕ. Крадучись на носочках, я отнесла ее в кроватку и тихонечко положила. Чувствуя себя героиней, легла спать. Проспала я, наверное, часик, и меня снова разбудила уже знакомая сирена. Теперь мы хотели кушать. Я накормила Джекки смесью и, сидя в кресле, уснула вместе с ней. Потом чуть не уронила, в ужасе проснулась и отнесла ее в кроватку. Часов в пять утра она проснулась снова…Зачем? Это известно только ей. Пришлось опять носить на руках и петь дурацкие песни. В шесть мы наконец-то уснули на моей кровати. И это был самый блаженный и долгожданный сон в моей жизни.

Меня разбудили солнечные лучи, которые скользили по моему лицу, и нежный детский голосок.

Приподнялась на локтях и посмотрела на Джекки…потом на часы. Божееее…девять утра. Я спала всего три часа. Малышка рассматривала меня, а я ее. Голубоглазое существо оказалось невероятно милым с очень нежными щечками, маленьким ротиком и носиком кнопочкой. Во мне поднялась неизвестная мне волна умиления. Маленькая ручка хватала воздух, а потом ухватила меня за волосы, и ребенок улыбнулся.

— И чего мы вопили всю ночь?

— Гу.

— Орали, вертелись…

— Гу.

— Ну да. Потому что гу. Все ясно. — улыбаясь и сюсюкаясь, я задавала тупые вопросы, мне отвечали «гу» и, казалось, ничего более милого я в своей жизни не слышала.

Обмотавшись косынкой, как заправский ковбой или ниндзя, я снова поменяла подгузник, покормила Джекки смесью и уложила в кроватку, наивно рассчитывая, что она уснет. Но не тут-то было. Едва я водрузила ее на матрасик, маленький, розовый ротик приоткрылся, и оттуда вырвался такой вопль, что у меня задрожали коленки. И с трудом верилось, что всего пару минут назад это орущее демоническое существо нежненько гукало и трогало мои волосы. Под дикий ор я умылась, почистила зубы, чувствуя, что у меня вот-вот разорвется сердце. Прибежала в спальню, схватила малышку, и мы побрели на кухню. С радостью для себя я увидела там детское креслице-качалку и водрузила туда младенца.

У меня раскалывалась голова, болели руки и, мне казалось, что меня ночью переехал танк. Даже два. На кухонном столе меня ожидала записка. Знаете, как пишут доктора? Особенно, если хотят, чтоб у вас случился заворот мозгов? Вот мистер Керук писал еще хуже.

«Приготовь поесть, накорми курей, убери в доме. Буду к обеду».

Пыф. Всего-то. Ерунда какая. Подумаешь, приготовить поесть с вечно орущей Джекки, убрать В ДОМЕ! К ОБЕДУ! Это как? Он что думает — я гребаный Гарри Поттер? Или у меня есть фея, как у Золушки? Абра-швабра-кадабра, и все готово? А вот ЭТО куда деть? Оно опять орет!

Неет. Отсюда надо бежать. Надо делать ноги пока не поздно. Пока я не сошла с ума, и у меня не отвалились руки и ноги. Еще одну такую ночь я точно не переживу.

Отнесла ребенка в кроватку, положила рядом бутылочку.

— Прости… я не твоя мама. Я… я сама еще ребенок. Я не знаю, что мне с тобой делать. Я… я тебя до смерти боюсь. Так что мне пора. Ты… с ним как-то сама, как и раньше. А я… я поехала. Да. Вот.

Пока говорила, малышка мне нежно улыбнулась и засучила ножками, а потом закрыла свои ангельские глазки и уснула.

Чувствуя себя последней мразью, я прикрыла ее пледом и крадучись вышла из дома, не забыв прихватить рюкзак.

Курей покорми…Ага, ЩАЗ! Это не куры — это хищные твари, особенно их предводитель. Оглядываясь на петуха, я быстрым шагом побежала к калитке, выбралась наружу и пошла по проселочной дороге, потом остановилась и начала «голосовать» встречным машинам. Напротив меня притормозил пикап с милым старичком за рулем.

— Куда тебе, малышка?

— Мне в Сан-Антонио.

— Могу подбросить на автостанцию.

— Хорошо.

— Запрыгивай.

Я заскочила в машину, уселась на переднее сиденье и даже где-то в глубине души обрадовалась.

— Откуда идешь? Там вроде только поместье Керука?

— Я заблудилась. Ошиблась адресом.

— Аааа, а я думал, от него сбежала очередная нянька.

— Нянька?

— Ну да. Все никак бедняга няньку своей малышке не найдет. Скверная история. Керук родился в племени Навахо, потом после армии сюда перебрался с белой женой. Он прекрасный человек, но суровый со скверным характером и крепкий вояка. Но под его суровостью часто не видно, какой он на самом деле. Жена бросила их с сыном, когда тому лет семь было, умотала в Мексику с торгашом одним, с тех пор от нее ни слуху, ни духу. Сын у него много чего наворотил…потом на мотоцикле разбился и впал в кому, а невестка хвостом вильнула и бросила парня, кому нужен инвалид, да еще и внучку оставила. Не везет им с бабами. Родного ребенка… А Керук… ему говорили отдать детку в приют, а он…Эх хорош человек. Забрал ее. Сам нянчится. Трудно ему вояке с дитем. Няню искал и так и не нашел. С ним не ужиться, он же контуженный был. После контузии оглох, а потом и онемел…

Я судорожно сглотнула и стиснула руки в кулаки. Сердце сильно и гулко забилось.

— Платить много не может. Отловом мустангов много не заработаешь…А сын долгов наделал. Вот и живет совсем один, малышку растит, из-за нее и работать толком не может.

Пока он говорил, я нервно мяла в руках рюкзак и смотрела в одну точку, а потом вдруг неожиданно и для самой себя сказала:

— Вы не могли бы развернуться обратно…?

Глава 6

Я вбежала в спальню. Джекки не плачет, смотрит в потолок, гукает тихонечко, я наклонилась и схватила ее на ручки, прижала к себе. Сердце гулко-гулко бьется, а в ушах слова эти снова и снова прокручиваю. О немоте его…о том, что один совсем остался, о том, как все сбегают и я в том числе. Да и куда мне идти? Как папа говорил — я сильная, и я смогу со всем справиться.

Так, если действовать по плану, у меня все получится. Что он там сказал сделать? Приготовить ужин? Ютуб мне в помощь. Пароль от вай фая оказался написан на холодильнике, и это было имя Джекки. Не густо у вас с фантазией, мистер Керук. Вообще скажите спасибо, что я вернулась, могла и свалить в туман, как говорила моя подруга. Так, нужно найти что-то полегче. Вот. Быстрый борщ, который заставит вашего мужчину облизывать пальчики.

Что мне для этого надо? Ага, картошка. Я ее видела в ящике под столом, свекла, морковка. Не, ну а что. У меня все получится. Я даже пирог испеку…ну или сделаю в микроволновке.

Плевое дело эта ваша готовка. Странная она…блогерша эта, зачем все кидать по очереди? Это же долго. Я сейчас все в кастрюлю нашвыряю, и оно вместе сварится…Ну капусту у меня так мелко не получится нарезать…и средне не получится. Чеееерт. Я же без пальцев останусь, или борщ с человечиной будет помимо говядины.

Что это там пузырится и пеной исходится? Неее, мы так не договаривались. Ааааааааа, оно вытекает из кастрюли, потушило газ. Все, мы сейчас взорвемся.

Я вылетела за Джекки, схватила ее на руки и вместе с ней мы выскочили на улицу. Там я около часа ждала пока взорвется дом Керука. Но он не взорвался…Пока. Я положила Джекки на сено и пошла глянуть одним глазком, что происходит на кухне. Кроме заляпанной печки ничего криминального не обнаружила, потыкала вилкой в картошку, в мясо и решила, что борщ сварился. Это у той блогерши он варится больше часа. А у меня вот давно готов. А папа говорил, что готовить трудно, и я должна благодарить нашу повариху. Ленивые дуры. Пять минут готовят, а потом хотят, чтоб их восхваляли. Я вон борщ сама сварила. За полчаса. Жаль, за это Оскара не дают. Я б давала. За каждый борщ по Оскару.

Покормила Джекки, но положить себя обратно в кроватку она не дала. Я таскала ее на руках, а второй рукой елозила тряпкой, придерживая ее двумя пальцами за краешек и вытирая печку. Точнее, шлепая по ней с размаху, чтоб не дай Бог тряпка не коснулась моих ладоней. Размазала жир, бросила тряпку в раковину. Вымыла руки. Потом я подмела пол веником, найденным на улице, и мы вместе с Джекки пошли кормить курей. Хлебом. Ничего другого я для них не нашла.

Теперь надо было как-то придумать куда деть Ки…Кики, чтоб она не орала. Да, я придумала ей имя. Уже можно. Если я решила остаться, и она теперь моя якобы дочь, у нее будет другое имя. Джекки как-то слишком официально и ей не подходит, а вот Кики очень даже…я бы назвала ее Кака после того, что она навалила мне кучу в памперсы, и я чуть не задохнулась от ядерной атаки ее детского организма (вроде бы ест одно молоко, а такое впечатление, что она питается дохлыми жабами), но решила, что мистеру Керуку это не понравится.

Безуспешно пытаясь уложить Ки спать или в детское креслице, в кровать, на пол, на диван, я все же соорудила некое подобие повязки из длинного клетчатого шарфа и привязала ее к себе, как было показано в ютубе. Это заняло время. Я вспотела, она орала и тоже вспотела, но, когда я закончила, Ки уснула в подобии гнездышка у меня на груди, а я вышла во двор. В одной руке держала миску с хлебом, а в другой швабру, которой собиралась сразиться с петухом.

Мелкой перебежкой, выглядывая из-за угла, сжимая швабру потными пальцами, я выслеживала пернатую тварь. Он точно где-то здесь. Только и ждет, чтоб я вышла.

Крадучись я пошла к курятнику.

— Цыпа-цыпа-цыпа…

Оглядываясь по сторонам. Где же он? Может, его утром зарезали и бросили в морозилку? Или я зря мечтаю? Но петуха нигде не было видно. Спрятался сволочь. Испугался. Правильно. Со мной лучше не связываться.

В эту секунду что-то больно кольнуло мою ногу, я подпрыгнула от ужаса, увидела, как расправив крылья, зверопетух бросился в мою сторону, уронила миску с хлебом и помчалась в сторону дома вместе со шваброй. И уже из-за двери увидела, как этот гад жрет хлебушек, а вместе с ним и толстые квочки.

— Козлина! — зашипела я и посмотрела на припухшее место, куда петух клюнул. Стало себя ужасно жалко, и я похромала на кухню.

Отвязала от себя Ки и вместе с перевязью уложила в кресло, обставила подушками, чтоб не укатилась, и решила все же исследовать дом. И манила меня к себе его комната…Как будто там все тайны мира спрятаны. А они и спрятаны в этом доме и, если я хочу задержаться, я должна все их узнать. Иначе рано или поздно меня расколют и вышвырнут на улицу.

Я рассматривала вырезанные из дерева фигурки, стоящие на высоком комоде, нанизанные на леску разные по размерам звериные клыки, нож с костяной ручкой и выбитыми на ней рисунками, изображающими человечков, похожих на наскальную живопись.

В рамках стоят фотографии, на одной из них Керук в полицейской форме держит какой-то кубок, на второй сидит верхом на лошади. На нем ковбойская шляпа, из кобуры торчит пистолет, к луке седла привязано лассо. На третьей он вместе с молодым парнем. Очень худым с длинными волосами. Наверное, это его сын…отец Джекки и мой муж по совместительству. Взгляд потерянный, на губах ухмылка. У нас про таких говорят «торчок», и это сразу видно. На многих фото Керук вместе с сыном. Где-то он совсем маленький, где-то подросток. Видно, что отец очень заботится о нем.

На многих фото у Керука длинные волосы, завязанные в жгуты и уложенные в хвост на затылке. Так он больше похож на индейца. Представила его себе полуобнаженного, скачущего по прерии на коне, с перьями в волосах, и внутри стало горячо…потому что скакал он ко мне, а солнечные лучи бросали блики на его смуглое сильное тело, лоснящееся от пота. Я тряхнула головой и вдруг услыхала, как хлопнула калитка, выронила фото, снова поставила, оно опять упало, но я все же приткнула его как-то сбоку и, выбежав из спальни, бросилась к окну.

Керук вернулся домой верхом на жеребце шоколадной масти с красивым белым хвостом и белой гривой. Полковник ловко спешился, так, что пыль клубком вылетела из-под массивной подошвы сапог с узкими носками. Он отвел коня в стойло и пошел в сторону дома. Походка у него быстрая, отрывистая, ноги длинные и мускулистые, обтянутые мягкими светлыми джинсами, на узкой талии широкий кожаный пояс и свободная рубашка с пятнами пота под руками облепила массивный торс и огромные сильные руки. Мне даже показалось, что от каждого его шага содрогается земля.

Когда он вошел на кухню, я затаилась за углом, поглядывая, как он сделал два шага к холодильнику, достал бутылку с холодной водой и поднес к губам. Он пил жадными глотками, а я…с каким-то благоговением и диким восхищением смотрела, как дергается кадык, как стекают мокрые дорожки по сильному подбородку и прячутся за воротник рубашки, как красиво напряжены бицепсы правой руки и как сильно выделяются на ней жгуты переплетённых между собой вен. Такими руками можно глыбы ворочать… Я вдруг представила, как эти руки могут сильно обнять до ломоты в костях, и с губ сорвался короткий вздох.

В этот момент Керук резко убрал бутыль и повернулся ко мне, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Я вошла на кухню довольная собой. В доме чисто, обед готов, ребенок спит, а куры накормлены. Наверное, вся эта радость была написана на моей физиономии, я буквально расплылась в улыбке, поправляя обтягивающую кофту вниз. Полковник смотрел на меня все так же — как на диковинное насекомое. Никакого мужского интереса, никакой привычной похоти во взгляде. Скорее, полное недоумение. Потом уселся за стол, снял шляпу и повесил ее на край стула.

Но счастье длилось недолго…Какое-то время ОН словно чего-то ждал. Постукивал пальцами по столу, потом снова посмотрел на меня, потом на кастрюлю. А я не понимала, чего он хочет. Разве он не собирается есть? Взгляд Керука становился все темнее и мрачнее, а я совершенно не понимала, чем это могла его разозлить. Что я опять сделала не так. Он резко встал из-за стола подошел к плите, взял сверху из ящика тарелку и налил себе в нее борщ. Пока наполнял тарелку, как-то странно помешивал его и всматривался в содержимое кастрюли. Потом все же сел за стол, оторвал кусок хлеба, зачерпнул ложкой борщ и…дальше все вылетело из его рта фонтаном на стол и на пол. Он плевался. Вскочил и промыл рот. Я в недоумении смотрела, как он понесся к раковине, набрал воду и жадно выпил из стакана. Потом подошел ко мне и ткнул мне в лицо тарелку. Я отрицательно качнула головой, понимая, что борщ, наверное, несъедобный, но тогда рука Керука поднялась вверх, и тонкая струйка борща полилась прямо возле моей физиономии на пол. Еще секунда и борщ будет у меня на голове.

Снова ткнул мне в лицо. Я зажмурилась и отпила с тарелки. Ничего более ужасного я в своей жизни не пробовала. Мерзкое варево имело вкус помоев, пекло язык от избытка специй и воняло сырым мясом. Затем содержимое тарелки все же было вылито мне на голову. Струйки борща стекали по моему лицу, картошка падала за шиворот в ложбинку между грудей, капуста свисала с волос. От обиды я чуть не разревелась, оттолкнула его и побежала в ванную, слезы полились по щекам градом. Ублюдок. Противный мерзавец. Урод и сволочь! Как он смел вылить все это мне на голову? Деспотичный недоносок! Гад! Скотина! Ни секунды не останусь в этом доме! Зря я вернулась. Пусть сам возится, сам воспитывает свою внучку, все делает сам. Козел! Такого унижения я никогда ему не прощу!

Я мылась в ванной, смывая с головы овощи, и плакала, как ребенок. Наверное, вся моя обида, разочарование, боль вылились в эти рыдания. А этот…этот бесчувственный болван он даже не услышит, что я плачу. Потому что он глухой старый дед.

Борщ наполнил ванную, как капли крови, и я стояла в этой розовой воде, ревела, размазывая слезы по лицу, и думала о том, что я нахожусь на краю мира, в ужасном месте, в нищебродском доме, стою в старой ванной, моюсь мужским шампунем, и никто, ни одна живая душа не пожалеет меня. Потому что я теперь совсем одна…А еще думала о том, что больше здесь не останусь. Ни секунды с этим…Мокрая, кое-как вытертая полотенцем. Между прочим, ЕГО полотенцем, так как мне никто не выдал моего полотенца, и я сильно сомневаюсь, что у Керука есть такое понятие «чье-то полотенце», я поплелась в комнату, наскоро оделась, схватила еще нераспакованный рюкзак и выскочила из дома.

Даже дверью хлопать бесполезно, потому что он и этого не услышит. Но я все же ею шваркнула от души. Просто для себя. На небе сверкнула молния, но меня это не остановило. Я не боюсь грозы, по крайней мере раньше не боялась. Сейчас выйду на дорогу, поймаю машину, и только и видели меня здесь. Надо было не возвращаться. Сейчас я бы уже была в Сан-Антонио и спала в гостинице после вкусного ужина, а утром искала бы работу. И никто, ни один сраный полковник не смел бы меня унижать. Чтоб ему пусто было! Псих!

Слишком расстроенная, заплаканная, в полном смятении я пошла совсем не в ту сторону. Потому что спустя полчаса я так и не вышла к дороге. Вокруг меня голая прерия, небо, затянутое тучами, кустарники и огромные кактусы, дикая акация с колючими ветками.

Нет, я должна скоро выйти к дороге. Это не может длиться бесконечно. Я где-то рядом. Должны же здесь ездить машины. Но с моим топографическим кретинизмом я точно забрела не туда и теперь совершенно не знаю, куда идти. Постепенно тишина стала настораживать, а потрескивание цикад и трещание сверчков вселять тревогу. Я даже не знаю, куда иду. Вот-вот начнется дождь, и что мне делать? Где прятаться?

Внезапно я услышала звук, от которого все внутри похолодело, и я остановилась, с ужасом вслушиваясь в тишину, разорванную воем койотов. Вначале одного, затем ему завторили другие. О боже! Их много…и они явно окружают меня со всех сторон. В темноте я видела, как поблескивают фосфорящиеся зеленые глаза степных волков.

Я неуверенно закричала:

— На помощь! — как-то глухо, тихо и совершенно неуверенно в себе.

Но поблизости только ранчо Керука, а Керук…он меня никогда не услышит, а даже если бы и услышал, то точно не пришел бы на помощь. Испуганно озираясь по сторонам, вцепившись в рюкзак, я попятилась назад, когда увидала несколько пар горящих глаз. В ту секунду сорвались первые капли дождя.

Я побежала куда глаза глядят, куда-то вперед через высокую траву, кустарники и колючки, которые цепляли меня за юбку, за ноги, впивались мне в лодыжки. Несколько раз я упала и счесала коленки. Теперь от меня пахнет кровью, и злобные голодные твари бегут за мной по пятам. Я мчалась что есть мочи, выбросила рюкзак и скинула босоножки на высокой платформе. В мои пятки впивались ветки, но это было ничто по сравнению с нарастающим воем, тявканьем и голодным рычанием койотов, окружавших меня со всех сторон.

В темноте я оступилась и полетела в какую-то яму, «по дороге» вниз зацепилась боком за корягу и упала на узкое плато. От боли и ужаса я тихо плакала. Койоты собрались сверху и толпились надо мной, они клацали пастями и норовили приспуститься вниз, чтобы схватить меня. От них ужасно воняло падалью и псинами. А плато настолько узкое, что я не могу пошевелиться, иначе сорвусь вниз. Только и слышно, как туда падают камни и комья земли.

Всхлипывая от ужаса, я смотрю на морды хищников и понимаю, что все это может продолжаться вечно. Ливень обрушился на землю, и теперь меня щедро поливало водой, норовя смыть с моего места вниз, земля размякла, и мое тело скользило по грязи, я держалась руками за коряги, ободрав ладони и пальцы, и молилась. Мне больше ничего не оставалось, как молиться.

Мокрая насквозь, дрожащая от холода и от ужаса, я вишу над пропастью. Цепляясь за ветки, мое тело скользит по грязи, и я либо сорвусь вниз, а если попробую лезть наверх, меня сожрут койоты, которым дождь совершенно не мешал сторожить свою добычу у края обрыва.

Закрыв глаза, зажмурившись что есть силы, я тихо шептала:

— Прости меня, Господи, я больше никогда не буду грешить, я научусь готовить борщи, я буду убирать, я избавлюсь от греха гордыни. Я начну любить детей, я…я вернусь обратно к Керуку и буду заботиться о его внучке, я больше никогда не сбегу… я начну жизнь с чистого листа и стану паинькой, буду ходить в церковь по воскресеньям. Пожалуйста, Господи! Пусть случится чудо!

В эту секунду послышались выстрелы и рычание какого-то зверя, я зажмурилась еще сильнее, потом посмотрела наверх и вначале увидела злобную звериную пасть, как будто койот стал больше в несколько раз с огромной черной мордой и торчащими ушами. Раздался щелчок, и морда исчезла, а на ее месте я увидела мокрого насквозь Керука. Он склонился вниз и посветил на меня фонариком.

— Дамиан! — закричала я и заплакала еще сильнее. — Пожалуйстаааа!

Я не знала, каким образом он собирается достать меня из этой ямы, потому что от меня до верха было метра два, два с половиной. Глядя сквозь стену дождя, я видела, как Керук обвязывает вокруг себя лассо, как привязывает его куда-то, а потом склоняется ко мне и сползает до половины вниз, протягивая мне руку, второй рукой он держится за корягу наверху, и мне страшно, что теперь мы свалимся с ним вместе. Я отрицательно качаю головой, а он манит меня рукой, делая характерный жест ладонью…Подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они все такие же черные, раскосые, наполнены тревогой и решимостью, а еще полной уверенностью в себе, и я протянула руку. Горячие пальцы полковника впились в мою ладонь, и за считанные доли секунд меня как перышко выдернули из ямы и зашвырнули наверх.

Я упала на четвереньки перед мордой огромного черного пса и увидела, что край веревки обвязан вокруг его тела, и собака изо всех сил тянет ее назад, вытаскивая Керука из пропасти. Оказавшись в безопасности, я расплакалась навзрыд. Почувствовала, как сильная рука подхватила меня подмышки, забрасывая в седло перед собой и сильно сжимая под ребрами.

Я слабо и совершенно жалко пропищала:

— Спасибо!

Впиваясь обеими руками в мощную руку полковника и чувствуя, как конь сорвался с места.

Глава 7

Огромные лапищи внесли меня в дом так легко, как будто я совершенно ничего не весила. Затем на кухне включился яркий свет, и меня мягко приземлили на кухонный стол голой мокрой задницей с насквозь промокшими трусами, впившимися между половинок до режущей боли.

На лошадях я скакать не умела, и мои ноги свело судорогой, так что, скорее всего, я бы упала на пол и не устояла, если бы он меня поставил. Я все еще дрожала от пережитого страха и от холода. Так как промокла до нитки. А еще у меня счесаны локти, колени, я вся в ссадинах и подвернула лодыжку. На самого Керука посмотреть страшно, мне кажется, он убьет меня взглядом. А он именно смотрел на меня, упираясь обеими ладонями в столешницу. Боязливо подняла на него взгляд…а когда встретилась с черными раскосыми омутами, вздрогнула всем телом. У него необычные глаза, бархатные, вблизи цвета каштана с темными разводами у зрачка и золотистыми точками. Никогда и ничьи глаза я не видела настолько близко и ничьи глаза так сильно не завораживали меня своей глубиной и непроницаемостью.

— Я…я хотела…

Прищурился и опустил взгляд на мои губы. Черт. Он же меня не слышит.

— Хотела в город съездить и заблудилась.

Кивнул несколько раз и ухмыльнулся. Так он мне и поверил. В город с рюкзаком. Как же. Потом повернулся к шкафчику над раковиной и достал оттуда пластиковый ящик с красным крестиком. Нееет. Не надо. Только не вот это вот все. Не йод и не всякие там…болючие мазьки. Я с детства их не люблю.

Выпрямилась всем телом и выгнулась назад, в эту секунду увидела, как его лицо вдруг чуть побледнело и вытянулось…а взгляд. Он смотрел на мою грудь, которую облепило мокрое платье, и от холода мои соски четко выделялись под тонкой тканью. Хотела прикрыться…но не стала. Мне до одури понравилось, как он смотрит, как судорожно дернулся его кадык, и он сглотнул, потом резко отстранился, схватил ящик, открыл и намочил вату обильно перекисью водорода. Я тут же попятилась назад, но на мою ногу легла его огромная ладонь и силой удержала. Попытавшись вырваться, я сползла на край стола, платье задралось, и теперь Керук уставился на мои маленькие белые кружевные трусики. Точнее, на ее…трусики. Дешевые, полупрозрачные стринги. Я бы в жизни такие не надела, но у меня не было выбора, и теперь я носила вычурные, безвкусные вещи той Кейтлин. Как можно быть тоже Кейтлин и при этом настолько не быть похожей со мной. Притом во всем.

Выдохнул и, засопев, насильно зафиксировал меня на столе. Намазал коленку перекисью, и я сильно зажмурилась. А потом, когда сильно защипало, схватила его за руки и начала быстро и судорожно дуть на коленку, по щекам покатились слезы…и вдруг я увидела, как он дует вместе со мной. Вытянув свои полные, резко очерченные, темные губы…Красивые губы.

Это было так…так нежно, так необычно. Вот этот огромный громила дует мне на коленку, чуть прикрыв глаза и поглаживая мою ногу. Как ребенку. Оказывается, я могла бы еще раз сбегать к каньону, еще раз оттуда свалиться, чтобы вот этот огромный мужлан ласково дул мне на коленку.

Мне до безумия нравилось смотреть, как он снова обводит ранки ваткой и снова дует. У него, оказывается, длинные ресницы, ровный, чуть великоватый нос, и на коже есть мелкие темно-коричневые пятнышки. Как у светлых людей веснушки. Его ладонь, сжимающая мое бедро, кажется огромной, а моя нога, наоборот, очень маленькой и тонкой. И это невероятно…ощущать себя настолько мелкой и хрупкой рядом с мужчиной. Никогда раньше я не чувствовала ничего подобного. Я вообще никогда раньше настолько близко возле мужчины не находилась.

Внутри меня как будто что-то нежно и очень осторожно запорхало, как будто тысячи очень тонких иголочек впились мне в солнечное сплетение изнутри. И это приятно и одновременно больно…А еще мне хочется, чтобы он мазал мои ранки вечно и вечно держал мою ногу своей рукой. У него такая горячая кожа, как кипяток, и ладонь шершавая, в мозолях, и мне до безумия нравится эта шершавость. Мужские руки вот так меня не касались…В свои девятнадцать я умудрилась остаться девственницей. Нет, вовсе не потому что я скромница. Нет. Просто не нашлось достойного на такую красоту. Так я считала. Мужчина, который получит меня, должен быть особенным, самым невероятным… а еще я сама должна его любить, он не должен вызывать во мне брезгливости, от него должно приятно пахнуть, у него должны быть здоровые зубы, он должен чистить язык и вообще…

«— С твоими запросами останешься девственницей до пенсии» — смеялась подруга.

— Значит останусь…зачем мне с кем попало, лишь бы потрахаться.

— Дык, для здоровья.

— Я и так не болею, а вот от беспорядочного секса можно подхватить что угодно.

— Фу ты, зануда, Кейт. Вот я с Кевином…мммм…ты даже не представляешь, каково это — быть подмятой мужчиной, с раскинутыми в стороны ногами и… и принимать его в себе. Единственного, любимого.

— Угу. Прям-таки единственного. Ты это уже говорила с Эдом. А до этого с Батлером, а до него с Эваном. А до него с Сэмом, от которого ты подхватила хламидиоз, а после Батлера у тебя была молочница, и ты чесалась, как уличная собака. Вот уж спасибо.

— Ты просто завидуешь!

— Чему?

— Тому, что у меня столько парней, а ты все целкой ходишь. Вон Итан…уступила бы. Все девки по нему тащатся.

— Посмотрим…может, после вечеринки уступлю. У него зубы хорошие.

— Ну ты дура.

Мы весело расхохотались»

А если…если эта ладонь поднимется выше…Я бы хотела ощутить, как эти пальцы ласкают мою кожу. Он умеет ласкать? Это огромный степной волчара? Всхлипнула и снова посмотрела на его лицо. Неумолимо потянуло коснуться его руки… и я коснулась, провела пальцами по тыльной стороне его ладони, чуть подавшись вперед так, что моя мокрая грудь оказалась напротив его лица. Керук вдруг резко сдернул меня со стола, и, когда его большие руки сдавили мою талию, меня шибануло током. До тянущей боли внизу живота захотелось оказаться снова на столе, распластанной, в его властных руках…Боже, я схожу с ума. Это же мужлан неотесанный!

Но…но мой взгляд задерживается на его пальцах, и мне до сумасшествия хочется, чтобы эти пальцы трогали меня везде. Хочется узнать, какие они умелые…ощутить их у себя под трусиками, где вдруг стало очень влажно.

Не сводя с меня дикого, горящего взгляда, он вдруг принялся расстегивать рубашку, и у меня бешено забилось сердце, прямо в горле. Я не спускала глаз с его сильных пальцев, дергающих пуговицы…И в висках пульсирует «готова…с ним готова…хочу…сегодня» саму кидает то в жар, то в холод. Тяжело дыша, не могу оторвать взгляда от его лица. Такого взрослого, грубого с заострившимися чертами.

Как завороженная, я смотрела на его обнаженный торс, с выпуклыми, накачанными мышцами…

Пока он грубо не накинул мне на плечи свою рубашку и не закутал меня в нее, как мумию. И указательным пальцем ткнул на дверь.

Я словно услыхала, как он рявкнул мне «ВОН!»

ПРОШЛОЕ. ДАМИАН

Таму пекла лепешки из кукурузы, когда Ши зарычал и навострил уши.

— Тихо, ты чего? Наверное, охотники возвращаются степью. Сейчас ведь сезон.

Она придержала рукой свой выпуклый живот и выглянула в окно. Дамиан возвращался поздно вечером. После школы он работал у мистера Робина — разгружал из вагонов зерно и припасы, а ее муж Вихо тоже на охоте. Осень самый сезон. Нужно заготовить припасов на зиму. Засолить мясо, запастись шкурами на продажу. Они жили в небольшой хижине в нескольких милях от ближайшего города, неподалеку от Рио-Гранде. Таму нравилось здесь жить. Она вышла за Вихо, когда ей было всего четырнадцать. В шестнадцать родила Дамиана, а сейчас, спустя пятнадцать лет, ждала еще одного младенца. Все эти годы беременности Таму заканчивались выкидышами на ранних сроках. Они уже отчаялись, что смогут зачать еще одного ребенка. Боги все же послали им малыша, услыхали ее молитвы. Что значит всего один сын для индейского воина? Им нужно много детей, как было принято в племени, из которого они вдвоем ушли в поисках другой, более современной жизни. А еще и потому, что отец хотел отдать ее за Акия, а она Вихо с детства любила, и они решили пожениться, когда им было по десять.

Вот и сбежали. Но Таму ни о чем не жалела. Пусть жили они бедно и не стали такими же богатыми, как бледнолицые из города, пусть Вихо не везде брали на работу, она была счастлива со своим мужчиной. Готовить умела, печь, стирать, шить, вязать и вышивать. Вначале руками шили, потом муж подарил ей машинку, и теперь она мастерила для Дами все своими руками и для будущего малыша. Она очень хотела девочку. Старая Иоки обещала ей, что родится маленькая Аяша. Положив руки к ней на живот, она так и сказала.

— Быть девочке. Да благословят ее боги.

Ши снова зарычал и поднялся во весь рост, бросился к двери.

— Ну что такое? Хм…едут к нашему дому. Скорее всего, это покупатели. Может, хотят сделать заказ мяса. Вихо часто возит шкуры торговцам мехом. А ты рычишь. Тихо, Ши!

Открыла дверь и выглянула наружу. Четверо мексиканцев приближались к хижине. Вооруженные, молодые. Обычно торговцы постарше, как и охотники. Таму вытерла руки о передник и заслонила глаза от солнца. Может, они заблудились.

— Эй, здорово, хозяйка!

Крикнул один из них и помахал ей рукой.

— Говорят, здесь живет Вихо Керук — охотник.

— Он сейчас не дома.

Ответила и почувствовала, как кольнуло возле сердца. Как будто предчувствием неладного… Выглянула, чуть склонив голову вбок. Рубашка одного из мужчин перепачкана кровью. Она даже ощутила металлический запах. Судорожно глотнула воздух и отступила назад в хижину. Они не пришли с миром. Это убийцы, и крались они к ее хижине со стороны леса, а не с дороги, только сейчас она это поняла, и стало страшно. Ничего, Вихо уже скоро будет дома. Он заканчивает охоту до заката.

— Приезжайте, когда муж вернется.

Услыхала ржание, оглянулась и увидела, как несется через степь Иси, жеребец Вихо…Один. Без всадника. Хотела захлопнуть дверь, но вожак цокнул языком и наставил на нее ружье.

— Пошла в дом, красножопая! Мы слышали, твой муженек знатно наторговал в этом месяце.

— Да, хранит у себя золотишко.

— Отдашь нам все запасы, и мы уедем.

О боги! Кто-то сказал им о золоте. И оно действительно было. Керуки копили на покупку ранчо, чтобы переехать из хижины поближе к городу после рождения ребенка.

— У нас нет золота. Вас обманули. Мы с мужем живем бедно…

— Пошла в дом, сука! — спешился вожак, пока второй держал ее на прицеле. Едва она распахнула дверь, волкодав Ши выскочил наружу, но его тут же пристрелили, и он с жалобным стоном повалился замертво в сухую траву. Таму вскрикнула и попятилась в дом… а они все вчетвером, усмехаясь и грязно подшучивая, надвигались на нее.

Только сейчас Таму заметила на седле одного из бандитов кожаный пояс Вихо…

* * *

Пока они били ее и прижигали сигаретами ее руки и ноги — она молилась, чтобы Дамиан не вернулся домой, молилась, чтобы он как можно дольше оставался в городе, а эти нелюди убили ее и ушли восвояси. Где лежат деньги, она им так и не сказала. Индейцы племени Навахо умеют молчать до самой смерти. Убийцы Вихо не получат ни копейки, а ей все равно не жить.

— Где золото, сука? Последний раз спрашиваю!

И ударил кулаком в живот…Она не плакала. Уже нет. Давно поняла, что ребенок не шевелится, еще после первого удара ногой. Да и плакать и умолять бесполезно. Пьяным нелюдям наплевать на нее. Они полны злобы, алчности и ненависти. Они убили Вихо…она знала. Чувствовала. Иначе он бы вернулся и спас ее.

— Может быть, вонючий индеец не заработал столько, сколько сказал нам янки?

— Заработал! Три года охотился на буйволов! Она заговорит! Я выбью из суки правду!

— Будет молчать, как и ее проклятый муж, которому ты перерезал глотку! А я говорил тебе, надо было тащить его сюда и при нем выбивать правду из этой суки. Тогда он бы заговорил!

— Где золото, мразь?

И снова ударил. Теперь кулаком в лицо.

— У…нас…нет…золота… — прохрипела женщина и закрыла глаза. Пусть все это быстрее закончится. Пусть Боги заберут ее душу и избавят от мучений. Заберут вместе с душой Вихо и нерожденной малышки.

— Подожди…не бей. Я знаю, как заставить сказать ее правду.

Один из ублюдков подошел к молодой женщине и схватил ее за подбородок.

— Никогда не трахал индейских шлюх. Отвяжи ее и бросай на стол. Развлечемся напоследок, а заодно вчетвером заставим ее выстанывать нам признания.

— Хахаха, если только ее рот не будет занят.

— Неее, я брезгую.

— А я нет, — сказал четвертый.

— Я тоже нет.

— Не надо…, — прошептала и покачала головой.

— Говори, где золото, тварь! И может, тогда мы будем с тобой очень нежными!

— Да…очень-очень нежными.

Тогда она поняла, что ничего не изменится — скажет она им или нет — ее все равно убьют, а так золото останется Дамиану. Он знает, где оно спрятано, и найдет его.

— Будьте вы прокляты! Духи вас покарают!

Шептала она, пока с нее срывали платье и распластывали на столе, привязывая руки и ноги к ножкам.

Пусть только Дами не возвращается так скоро…Пусть он задержится там как можно дольше.

* * *

— Когда родится твоя сестренка, малыш?

— Зимой, мистер Робин. В декабре. Как раз на католическое Рождество.

— Зимой — это хорошо. Говорят, на святые праздники рождаются благословенные люди. У нас с Маргарет осталась кроватка от нашей Микки, можем заехать, и я отдам ее тебе. Привяжем с двух сторон от седла, и как-нибудь довезешь домой.

— Ооох, мистер Робин! Спасибоо! Мама будет невероятно счастлива! Мы думали о кроватке, но новая…новая не по карману, а старую…мама хотела завтра присмотреть что-то на ярмарке.

— Вот и будет у вас кроватка. Мне ее брат привез, она из добротного дерева, не один год и не одному малышу прослужит верой и правдой.

— Вы очень добры, мистер Робин.

Мужчина похлопал Дамиана по плечу.

Дамиан вернулся домой около девяти вечера. Сегодня он разгружал вагоны с зерном, а потом вместе с мистером Робином поехал к заводу и помог носить ящики с металлом, потому что двое из его бригады запили и не вышли на работу. Дами молодец. Он заработал в два раза больше, чем обычно, и завтра они с отцом поедут на ярмарку. Он купит маме бусы, а малышке, которая сидит у нее в животе, погремушку. Они положат ее в изголовье в детской кроватке, которую им отдал мистер Робин. Пока ехал, представлял лицо матери, как та обрадуется и деньгам, и кроватке, как начнет радостно бегать по дому и причитать:

— Смотри, Вихо, Дами привез кроватку, смотри, наш мальчик такой взрослый, он зарабатывает почти как ты.

— Как же мы тобой гордимся, сынок!

Но по мере того, как приближался к дому, внутри появлялась тревога. Из дымохода не шел дым, не горел свет. Обычно родители в это время дома, и отец ждет, пока вернется Дами, и они вместе сядут ужинать. Где-то сбоку заржал конь, и Дамиан обернулся… с ужасом увидел бегающего с поводьями между ног Иси. Свистнул, и конь преданно пошел к нему навстречу.

— Ты что здесь делаешь? Где все? Где отец?

Бока коня перепачканы чем-то темным…Дамиан тронул пальцами и поднес к лицу, принюхался. Это кровь. Пахнет кровью. Бросился к дому, распахнул дверь и застыл на пороге. Какое-то время стоял в оцепенении. А потом громко заорал. Так громко, что задребезжали стекла. Выскочил на улицу, согнулся пополам и принялся исторгать содержимое желудка. Потом упал на колени и рыдал, выл, как раненое животное, сжимая кулаки и исторгая нечеловеческие вопли. А перед глазами окровавленное, истерзанное тело матери и весь пол в лужах крови.

Шатаясь, как пьяный, вскочил в седло и поскакал в город, когда мистер Робин открыл ему дверь, он увидел перед собой не пятнадцатилетнего мальчишку, а убитого горем, раздавленного мужчину…у которого утром на висках появится седина.

— Мою маму…мою маму убили.

— Как убили? Кто, сынок?

— Не знаю…пока не знаю. Они зарезали ее охотничьим ножом отца…он…он торчит из ее живота.

Сказал и сполз по косяку двери на пол.

— Надо найти папу и похоронить их обоих…а потом я найду тех, кто это сделал.

Глава 8

Он сам нес на себе тело Вихо. Подлые твари убили его несколькими выстрелами в спину. В лицо не решились — ведь Вихо отличный стрелок и у него зоркий глаз. Он мог уклониться от пули. Все знали охотника Вихо и его тихую, скромную жену. И так же знали, кто такой этот индеец, который появился из ниоткуда искать лучшей жизни вдали от своего племени. Его боялись.

Дамиан уложил тело отца на плот, рядом с матерью. Он обмыл их хрустальной водой из реки, смыл кровь, сложил их руки на груди, нанес на тела краску с символами духов. Вместе с мистером Робином они спустили плот на воду, предварительно облив со всех сторон бензином, когда течение унесло его подальше от берега, Дамиан поднял вверх лук с горящей стрелой и выстрелил в направлении плота. Через несколько минут тот полыхал, как факел, уплывая вдаль. Мистер Робин посмотрел на юношу — тот не плакал, а упрямо, чуть сощурив свои раскосые миндалевидные глаза, смотрел вслед погребальному плоту. Потом опустил лук и медленно выдохнул, сжимая сильнее челюсти.

— Чем я могу помочь тебе, мой мальчик?

— У вас есть ружье? Все отцовское оружие они забрали. Я обещаю вернуть с новыми патронами. А еще мне нужно снотворное.

— Ты должен оставить эту затею. Сам ты ничего не сделаешь, ты совсем мальчишка!

Мистер Робин искренне опасался, что юный Керук последует за бандитами, и те убьют его. Что может сделать в одиночку отчаявшийся подросток-сирота, ослепленный горем утраты?

— Я — воин, в моем племени мужчинами становятся в тринадцать лет, а в пять уже умеют стрелять из лука и метать копье, в десять выходят с отцом на охоту. Мне почти шестнадцать, я найду мразей, которые убили моих родителей, и казню их.

— Суд Линча не самый лучший выход. Мы можем рассказать шерифу, и завтра утром отправиться на поиски ублюдков с полицией. Их будет ждать справедливый суд и наказание, а твоя совесть и руки будут чисты, мой мальчик.

— И никто их не осудит, мистер Робин. Они белые. Они придумают, как отмазаться. Правосудия нет…это напыщенные слова, не более. Самое настоящее правосудие — это смерть врага. Когда родители будут отмщены, тогда и совесть моя будет чиста.

Джон Робин дал парню свое старое ружье и пачку патронов к нему, а миссис Робин перекрестила на дорогу и сказала, что будет искренне за него молиться.

Молитвы не помешают тем, кого он собрался найти. Если бандиты поехали через степь, то они остановятся на ночлег под открытым небом.

Впервые за много лет он разделся, снял с себя все вещи, сложил аккуратно в мешок и привязал к луке седла, на бедра завязал повязку и раскрасил тело красными и темно-коричневыми полосками. В его племени так было принято выходить на тропу войны. Отец показывал, как наносить краску, а дед, когда они наведывались в племя, рассказывал истории предков, как команчи сопротивлялись гнету белых переселенцев. Помимо ружья Дамиан взял с собой колчан со стрелами и лук, а также сделал дубинку, как учил его когда-то отец. Огромную ветку заточил в виде булавы или скорее бейсбольной биты, обмотал кожей, а сверху наклеил гвозди. У отца остался промышленный клей со времен, когда тот делал обувь из кожи буйволов и возил на продажу в Сан-Антонио. Булава напоминала ощерившегося дикобраза с острыми иглами, смазанными перцовой настойкой, чтобы доставить максимум страданий. На пояс привязал духовую трубку и несколько стрел смочил в яде, вызывающем помутнение сознания. Когда-то бабка шаманка научила Таму собирать травы и варить яды. Так можно было быстрее убить животное на охоте, не прилагая физических усилий.

Лошадь Керук младший спрятал в кустах у реки и дальше пошел пешком, неслышно ступая в сшитых матерью кожаных мокасинах по сухой траве. Бандиты не могли уйти очень далеко. За ними никто не гнался, они были совершенно спокойны. И скорее всего, направляются в сторону ближайшего города на рынок, чтобы перепродать наворованное у Керуков. Они увели двух лошадей, одного мула и забрали все ценные вещи в доме. Золото так и не нашли… и никогда не найдут. Теперь только сам Керук знает, куда мать с отцом спрятали свои сбережения. Они мечтали о своем ранчо…потом, когда возмездие свершится, парень заберет деньги и построит настоящую крепость, такую, как мечтал отец.

Пока осторожно крался через заросли, увидел на земле лошадиные лепешки, наклонился, потрогал палкой. Отряд прошел здесь всего несколько часов назад. Никуда не торопятся, твари.

Нашел бутылку из-под текилы. Они пьяны и скоро сделают привал.

Теперь Дамиан шел по следу бандитов, а яркий полумесяц помогал ему в этом. Выносливый, не делающий припасов, озверевший от жажды мести он не останавливался ни на секунду и уже к следующей ночи нагнал добычу. Оставалось только спрятаться и ждать темноты. Ночь обещала быть облачной и холодной. Месяц спрячется за тучи, и привыкшему охотиться в темноте Дамиану будет легко выследить своих жертв.

Увидев вдалеке тлеющий костер, прокрался на четвереньках через кусты поближе к очагу и посчитал спящих ублюдков. Их было четверо…А он считал, что трое, судя по следам лошадей, но значит у одного из них лошади не было. А затем он оседлал жеребца Керуков.

Ублюдки храпели, и вокруг костра валялись пустые банки из-под пива.

Они не успели опомниться, как в тело каждого из них впились тонкие стрелы и лишили их сознания. Они не смогли сопротивляться, когда Дамиан связал каждого из них и подвесил на толстых ветвях вниз головой. Он подождал, когда ублюдки придут в себя. И начнут мычать и дергаться в ужасе, когда заметят его с битой в руках.

— Я, Дамиан Керук, приговариваю вас к смерти. За насилие, за убийство моих отца, матери и нерожденного младенца, а также за воровство. Вы умрете прямо сейчас самой страшной смертью. И нет, я не дам вам последнего слова. Мне плевать, что вы можете сказать в свое оправдание.

Через час он спокойно ехал в направлении своего дома, ведя за собой своих лошадей и мула. К луке его седла были привязаны четыре окровавленных скальпа, а на деревьях остались висеть бесформенные туши мяса…еще живые, облепленные красными муравьями. Смерть ублюдков будет мучительной и долгой. Как принято в одном из самых враждебных и непримиримых племен команчей.

— Дамиан…

Тогда он еще слышал и разговаривал. Тогда ему было всего двадцать, он строил ранчо на деньги отца с матерью, работал посыльным и разносчиком пиццы, собирался идти в армию и спал со всеми смазливыми девчонками в округе. Красивого молодого индейца почти каждая вторая заказчица готова была затянуть в свою постель. Экзотика и запрет кружили им голову, а Дамиан с радостью этим пользовался. Ему нравилось покрывать дочерей белолицых, заносчивых господ, которые смотрели на него, как на мусор. Нравилось трахать их и забывать уже на следующий день их имена.

С Мартеллой он познакомился на вечеринке. И нет, он там не развлекался, он обслуживал богатеньких девочек и мальчиков и разносил еду и напитки. Она начала строить ему глазки первая, девятнадцатилетняя кобылка с длинными черными волосами до пояса, томными карими глазами и пятым размером бюста. Дочка хозяина огромного дома на побережье. Через час он уже трахал ее в туалете под стеночкой, через день она нашла его недостроенное ранчо и приехала осчастливить его там своим роскошным телом. Они встречались несколько раз в неделю, бурно занимались сексом, потом она уезжала домой, а он даже не знал номера ее мобильного и умудрялся забыть о ее существовании до следующего раза.

Ее мексиканское происхождение выдавал легкий акцент, смуглая кожа, темно-шоколадные глаза и роскошные формы. В ту ночь она снова осталась у него до утра. Он никогда не настаивал, но и не был против. Ему нравилось, когда ее упругое, сочное тело согревало его под легким одеялом в прохладную весеннюю ночь. Мартелла была его любовницей уже больше трех месяцев. Его это устраивало, не нужно было искать кого отыметь, тем более Мартелла виртуозно владела своим длинным красным язычком, умела заглотить его нехилое индейское хозяйство по самые гланды и очень любила позу наездницы.

— Почему ты встал с постели? Очень холодно без тебя, Дамиии…вернись ко мне.

Попыталась схватить его за руку, но он одернул запястье и подошел к широко распахнутому окну, отодвинул шторы и закурил, всматриваясь в ночное, ясное небо. Дамиан ей не ответил…Он думал о том, что деньги родителей заканчиваются, а его работа приносит такой мизер, которого хватает только на перекусить и выпить на выходные пива. Ранчо все еще недостроено…Мистер Робин когда-то говорил ему «Если захочешь заработать честным трудом, мальчик, иди служить в армию и защищать свою родину. Самое благородное дело для взрослого мужчины — зарабатывать на жизнь на войне. Мог бы, если бы не мое колено, я бы всю жизнь провел с запахом пороха и свободы».

Мартелла встала с постели и подошла к нему сзади, прижимаясь полной голой грудью к его спине и царапая коготками по его плечам.

— Почему молчишь и не отвечаешь? Мы не виделись больше трех дней. Ты не соскучился по мне?

— Соскучился.

Ответил на автомате и посмотрел на яркую золотистую луну. Отец говорил, что луна — это символ величия и свободы. Когда луна набирает силу, жизненная энергия становится намного ярче, и человек может свернуть горы, исполнить задуманное, выйти на тропу войны и победить, загнать и поймать крупного зверя на охоте. Дамиан не охотился, не мог выйти на тропу войны и не чувствовал никакой энергии. По большей части он ощущал себя дерьмом, недостойным памяти своего отца, потому что ничего в этой жизни не добился…а вернуться в племя значило бросить строительство ранчо, о котором так мечтали родители.

— Тебе не пора домой, Марти?

— Нет. Мне не пора домой.

— Отец и братья не хватятся тебя ночью?

— Они уехали по делам в Сан-Антонио и будут только завтра, а Романа никогда не выдаст меня.

Потом оказалось, что именно Романа и донесла на свою хозяйку старому господину.

— Когда-нибудь они узнают и придут сюда с ружьями, что будешь делать?

— Защищать тебя грудью, мой индейский воин.

Усмехнулся и убрал с лица прядь длинных черных волос. Он нарочно носил их длинными, нарочито подчеркивал свое происхождение одеждой и татуировками на теле. Да, он краснокожий и никогда не будет этого стыдиться.

— Твоя грудь намного привлекательней выглядит, когда ты скачешь на моем члене.

Покрыла поцелуями его спину и томно выдохнула, а он подумал о том, что до утра надо будет вставить ей еще раз. Одного раза оказалось мало.

— А ты…ты не боишься моего отца?

— Почему не боюсь? Не боятся только идиоты.

В эту секунду он заметил тени на дороге и, прищурившись, всмотрелся в полумрак.

— Тогда почему ты такой спокойный?

— Потому что человек умирает в свой назначенный час, и если он настал сегодня, то так тому и быть.

— Ты не умрешь!

Горячо сказала она и развернула его к себе, заглядывая влажными глазами в его лицо, хватая его за резко очерченные скулы ладонями.

— Я люблю тебя, Дамиан Керук, и никогда не позволю тебе умереть.

Она не знала, что ее братья и отец уже подобрались к ранчо и окружили его с пистолетами наголо. Она нет, а он да. Заметил их, едва их лошади появились на дороге.

Антонио Охеда Сан-Мартин один из самых богатых людей в округе, владелец оружейных мастерских. Он мечтал выдать свою дочь за равного ей, даже нашел жениха…А Мартелла отдала свою девственность индейскому ублюдку нищеброду. Так он считал…хотя Мартелла лишилась невинности с одним из конюших еще лет в пятнадцать. Тони собирался вспороть выродку-индейцу брюхо и выпустить кишки, его трое сыновей всецело разделяли это желание. Они ворвались в сарай, где жил на время стройки Дамиан, с ружьями, выломав дверь. И лишь за минуту до этого Дамиан неспешно убрал руки любовницы от своего лица и спокойно сказал.

— У нас гости. Тебе лучше одеться.

Она едва успела натянуть свое короткое платье через голову, как дверь разлетелась в щепки, и Тони влетел в сарайчик, наставив ружье на Дамиана.

— Проклятый ублюдок! Убери лапы от моей дочери!

— Если вы позволите заметить, мистер Охеда, ваша дочь стоит в нескольких метрах от меня, а мои лапы лежат у меня в карманах.

— Вытащи их из карманов и подними вверх! Так, чтоб я их видел!

— У меня нет оружия, мистер Охеда. Мой пистолет остался под подушкой, а нож у меня в сапоге…сапоги там, у постели. Я не обут.

— Щенок! Ты посмел опозорить мою дочь, и ты сейчас сдохнешь!

Они все вчетвером наставили на него ружья, а он даже не пошевелился.

— Папа, не надоооо! — завопила Мартелла и подбежала к отцу, повиснув у него на руке.

— Уходи! Уходи с моих глаз! Чтоб я не видел тебя, похотливая сучка! Потом с тобой разберусь! Сначала сниму скальп с твоего индейского щенка!

— Нет…папа, нет! Не трогай его!

— Трону, дочка! Я пристрелю его, потом вырву его наглое краснокожее сердце! А ты…ты выйдешь замуж за дона Педро!

— Я…я беременна, папа! Уже на четвертом месяце. Я жду от Дамиана ребенка!

Воцарилась тишина. Керук приподнял одну бровь, а рука Охеды вместе с пистолетом медленно опустилась. Какое-то время он молчал, потом ударил дочь изо всех сил по лицу так, что она отлетела на несколько метров, с трудом удержалась на ногах, и упала бы, если бы Керук не успел подхватить.

— Сука! Подлая сука! Будь ты проклята! Ты…завтра же выйдешь за него замуж и переедешь в это ранчо! А ты!

Повернулся к Керуку и прищурил свои черные глаза навыкате.

— А ты…ты будешь сам заботиться о моей шлюхе дочери и о вашем выродке. Я и копейки не дам.

— А у вас никто и не попросит!

Привлек девушку к себе и непроизвольно вытер кровь у ее рта. Терпеть не мог, когда кто-то поднимал руку на женщину в его присутствии.

Отец говорил ему, что за каждый поступок мужчина должен брать на себя ответственность. И если Марти беременна от него, то это и его вина. Он должен принять данного духами ребенка и позаботиться о нем.

— Чтоб ноги твоей возле моего дома не было, на коленях приползешь просить. Копейки не дам.

— Спасибо за дочь, мистер Охеда. Вашими молитвами мы с ней будем счастливы.

— Ублюдок! Я никогда не признаю вашего выродка!

— Хорошо, мистер Охеда. На все ваша воля.

— Ублюдок!

Мексиканец ударил Дамиана прикладом ружья по голове, так, что парень упал навзничь, и из его рта и носа хлынула кровь, а отец Мартеллы быстрым шагом вышел из сарая. Он понятия не имел, что двадцатилетний щенок с легкостью мог уложить их всех и отправить к праотцам. В его карманах лежали «звезды смерти». Сделанные на заказ круглые диски, по форме напоминающие звезды с острыми, как лезвия, концами и ребрами. Все это время он трогал их пальцами и прокручивал по оси. Меткий от рождения Керук мог за несколько секунд убить Охеду и троих его сыновей…Но он считал, что они в своем праве. Он спал с дочерью Тони без согласия ее семьи, он не просил ее руки у братьев и не приносил к порогу их дома выкуп за невесту. По законам семьи Дамиана они имели право вырвать ему сердце, а он должен был молча принять свою участь. Но приди они в его дом просто так — они бы никогда не вышли из него живыми.

Мартелла и Дамиан поженились на следующий день. Их венчал старый священник в маленькой приходской церкви. Свидетелями были случайные прохожие. Дамиан верил, что теперь в его жизни все будет по-другому и наступит долгожданное счастье. Верил, что он нашел ту единственную, как когда-то нашел его отец. Готов был ради нее пахать днем и ночью, выполнять капризы и носить на руках. Наверное, это любовь, когда о человеке хочется заботиться. Да и кто ждет любви, как в книгах у бледнолицых. Ее придумали люди. На самом деле любовь — это уважение, привязанность и забота. Когда родился Джонни, Дамиан все же пошел в армию. Чтобы прокормить семью, ему приходилось проводить вне дома долгие месяцы и приезжать изредка к жене и сыну. На деньги от кампаний они достраивали ранчо.

Однажды он приехал…а жены не оказалось дома. Ни ее, ни мальчика. Потом она сказала, что ездила к одному из братьев, точнее, к его жене. Они помирились. Дамиан верил. Ведь в семье нужно друг другу доверять…А в один из его приездов она собрала вещи, оставила ему записку и просто уехала на рассвете. Джонни тогда было всего три года. Дамиан слышал, как она собирает чемодан, как пишет смски кому-то в своем сотовом, но даже не встал с постели. Просто смотрел в потолок, стиснув челюсти.

«Если человек решил уйти из твоей жизни — пусть уходит, но, если он решит вернуться — вырви ему сердце, сынок, но никогда не пускай обратно». Он знал, что она уйдет без Джонни. Чувствовал нутром. Потому что в свои отъезды она никогда не брала его с собой, а оставляла у миссис Браун в ближайшей деревне. Женщина случайно сказала об этом Керуку, когда они встретились в магазине у одной кассы. Она спросила, привезет ли Мартелла в эту субботу Джонни к ней. Так как ей нужно поехать к племяннице, та только родила ребенка и нуждается в помощи. Оказывается, Мартелла отдавала Джона три раза в неделю и платила миссис Браун приличные деньги.

Жена написала, что полюбила другого и хочет выйти за него замуж… а Джонни заберет после того, как они устроятся в Мексике. Пусть Дамиан позаботится пока о сыне, а она…она обязательно за ним вернется. Написала, что благодарна Дамиану, но такая жизнь не для нее, что мужа у нее на самом деле нет, что не о таком она мечтала и ей очень жаль, но она больше так не может. Она не привыкла к нищете, ее воротит от лошадей, коров и от запаха навоза. Она не хочет жить на ранчо. А в Мексике ее ждет лучшая жизнь и парень при деньгах, отец одобряет ее решение и готов снова повернуться к ней лицом. Она сумеет уговорить своего второго мужа принять сына от индейца, как и отца — признать внука, но на это потребуется время.

Керук разорвал записку на маленькие кусочки, потом собрал все ее вещи, которые остались в доме, даже то постельное белье, на котором они спали, и все сжег во дворе.

За Джонни никто не вернулся…а пожилая миссис Браун переехала на ранчо и присматривала за мальчиком до его пятнадцатилетия, до самой своей смерти.

* * *

Дамиан прошел мимо комнаты наглой девчонки с кошачьим именем и вздорным нравом и невольно остановился, когда увидел, как с нее сползло одеяло, и голая, стройная ножка свисла с кровати. Рядом с девчонкой сладко спала Джекки, и тонкая женская рука обнимала малышку за крошечное тельце.

«Она здесь ненадолго и исчезнет, как только подвернется лучший вариант»

Промелькнуло в голове, и Керук неслышной поступью пошел к себе в комнату.

Глава 9

О сыне ему сообщили свои же. Дамиан сотрудничает с полицией и поставляет мустангов для южного округа. Арнольд, шериф местного отделения полиции, написал тогда сообщение на сотовый — немедленно приехать к развилке на большой трассе.

Керук сразу понял, что случилось что-то из ряда вон. Обычно Арнольд не звонил, а приезжал на ранчо, привозил копченную рыбу с пивом, и они вместе за партией в твист съедали ее, обгладывая кости местным головорезам, с которыми никак не мог сладить мистер Бароу, хотя и отслужил в полиции более тридцати лет. У Арнольда Бароу была глухонемая жена, и когда Керук оглох, тот начал учить его языку жестов и направил на курсы к своему знакомому. Он искренне сожалел о последствиях ранения и контузии, потому что планировал позвать Керука к себе в участок. Таких храбрых, искренних и сильных парней ему как раз и не хватало. Но судьба распорядилась иначе…Полковник занялся ловлей диких мустангов, как и его отец когда-то. На западе лошадь приравнивается к хорошему автомобилю, а для полиции и подавно, особенно если пробираться по зарослям или объезжать побережья Рио-Гранде. Бюджет слишком мал для закупки дорогих и породистых скакунов, так что Керук, можно сказать, снабжал участок средствами передвижения.

Джона сбила машина, когда тот выскочил на перекресток на своем старом мотоцикле. Парень был под действием препаратов…а водитель не только не сбежал с места происшествия, а еще и вызвал помощь и сам пытался реанимировать Керука-младшего. Но все напрасно. Джон впал в кому и так и не пришел в себя. Они давно не общались. Керук выгнал сына из дома, когда узнал о наркотиках и игре в подпольном казино у братьев Деверо. Гребаные Деверо. Сколько раз накрывали их контору, а они находили другое злачное место и снова открывались. Джон играл, чтобы выиграть деньги на героин, но чаще проигрывал. Последний раз он украл из дома все золото, которое смог найти, и продал на черном рынке. Полиции удалось кое-что вернуть, и при этом они не посадили самого вора, но чаша терпения переполнялась.

После очередной лжи Дамиан выставил Джона из дома. Точнее, он ему предоставил выбор: или наркота, или жизнь на ранчо после лечения от наркозависимости. Тот выбрал первое и ловил свои вещи за высоким забором с обратной стороны. От отца не получил ни копейки. А весь скандал случился после того, как Джон соврал, что ему нужны деньги на ремонт мотоцикла.

— Сущие копейки, папа. Я же там работаю. Мне сделают в два раза дешевле. Я верну тебе из зарплаты. Я ведь стал на путь исправления.

Керук съездил в автомастерскую и выяснил, что его сын даже не приходил туда и уже несколько месяцев не является на работу, и никакой мотоцикл на ремонт не привозил.

В дикой ярости Дамиан примчался домой и, схватив Джонни за шкирку, впечатал в стену, глядя в глаза и лишь выдыхая свою ярость из сильно раздувающихся ноздрей и сжатых зубов. А потом просто выволок на улицу и вышвырнул за ворота.

Тот истерически кричал и жестами показывал отцу:

— Ненавижу! Тебя и твой проклятый дом! Вот почему мать от тебя сбежала! Ты самодур и жадная скотина! Никогда не вернусь! Умолять будешь, не вернусь!

Керук не умолял. Он не умел. Никто и никогда в жизни не учил его просить. Он либо брал сам, либо зарабатывал своим трудом.

«Тебе никто и ничего не даст, Дамиан, никто и не должен давать! И никогда не проси людей любить тебя. Выпрошенные чувства ничего не стоят, сынок. Любить должны сами…А если не любят — отпусти. Твое от тебя никогда не уйдет, а не твое — все же не твое, как бы ни было больно. Запомни это и всегда рассчитывай только на себя!»

В ушах всегда звучал голос отца. Все, что он говорил, было непреложной истиной. Жизненной мудростью. Дамиан помнил каждое слово и фразу, сказанные отцом.

Он и рассчитывал только на себя. Всю свою жизнь рассчитывал. А теперь, сидя у постели сына, обхватил голову руками и беззвучно плакал, когда врач не дал практически никаких шансов. В чем-то есть и его вина. Это он плохо воспитал сына, не привил ему ценности, оставлял одного…А когда тому было четырнадцать, вернулся из очередной военной кампании контуженым и совершенно глухим…потом и речь отнялась. Он мог говорить, но когда не слышишь сам себя, то очень скоро замолкаешь. Мальчишка выучил язык жестов, но, к сожалению, драгоценное время было упущено. Улица стала школой для Джонни, а авторитет отца был утерян, когда «крутые» друзья называют его глухим ковбоем и посмеиваются за спиной. Жесткость и тирания не работали и отдаляли парня еще больше. Он начал винить Керука в том, что когда-то его мать бросила их обоих.

Потом один из психиатров-наркологов скажет Керуку, что у его сына импульсивное расстройство личности, усугубленное принятием наркотиков.

О внучке Дамиан узнал случайно. С ужасом потом думал, что могло быть, если бы он не поехал тогда к сыну домой. В ту несчастную ободранную комнатушку, которую Джонни снимал вместе со своей женой. О том, что сын женился, Дамиан услышал от знакомых в таверне «Румяный пирог». Девчонку сын привез неизвестно откуда, не местная. Говорили — красивая, стройная, невысокая, но разбитная, веселая, любит выпить. Часто захаживала с ним в таверну. Иногда пили в долг. Но обычно всегда возвращали.

А о том, что родила, рассказала миссис Морган, живущая по соседству. Ее муж покупал у Керука мустангов, потом перепродавал в конюшни.

Комнату сын и невестка снимали в старом мексиканском районе в Сан-Антонио. Когда полковник туда приехал, чтобы рассказать девушке об аварии и, возможно, чем-то помочь, его встретила чернокожая хозяйка квартиры и тут же потребовала оплатить аренду за просроченных три месяца.

— Олух! Живет тут с кралей своей! Оба на работают, а если и работают, то неизвестно на что спускают деньги! Пусть платят или убираются к черту!

Дамиан выписал ей чек и с равнодушным видом отодвинул ее в сторону, прошел к двери квартиры. Он долго стучался, но ему не открывали.

Керук так бы и ушел, если бы снова не хозяйка. Она схватила его за рукав, забежала вперед и, сотрясая кулаками, закричала:

— Ты — нелюдь? Там же дите захлёбывается криками! Ты не слышишь, что ли? Совсем оглох?

В сторону ее снова отпихнул и дверь вынес одним ударом мощного плеча. Девочка лежала в своей кроватке и громко кричала. Мокрая, голодная, запревшая до ран. Совершенно одна. Хозяйка вбежала следом за ним. Он так и не знал, что именно она говорила. Пришлось дать ей денег, чтоб она заткнулась и убралась, не вызывая полицию. Судя по всему, ребенок пролежал один более суток и уже ослабел от жажды, голода и охрип от крика.

Малышка с нежными голубыми глазами, казалось, тянула к нему ручки. Он взял ее из кроватки и увидел под курчавой головкой записку.

«Простите, я так не могу. Я слишком молода. У меня вся жизнь впереди. И я хочу ее прожить, а не просуществовать с мужем инвалидом и с ребёнком. Я уезжаю к своей семье в Айову. Ее зовут Джекки, она родилась 5 мая. Ее отец хотел, чтобы ее звали Жаклин Мария Виктория. Если сможете, не меняйте ей имя. Может быть, когда-нибудь я вернусь и найду ее».

Еще одна сука, которая предала своего мужа и ребенка. У него случилось дежавю… Точно также когда-то бросили и его самого, тоже с тупой запиской, извинениями и обещаниями вернуться. Хозяйка не угомонилась, она причитала и собиралась вызвать социальную службу, но он не дал ей этого сделать. Когда посмотрел в глаза малышке, уже точно знал, что никому ее не отдаст. Это была любовь с первого взгляда. Любовь настолько сильная, что у него от нее закружилась голова.

Потом были долгие недели привыкания, покупок всего необходимого. Он открыл закрытый счет, на котором копил деньги на ремонт ранчо и постройку новой конюшни. Все сбережения ушли на приданое для младенца.

Но полковник понимал, что деньги имеют свойство заканчиваться, а работать надо. У него вряд ли найдутся средства на няню.

Тогда он переступил через свою гордость и написал ЕЙ сообщение. Номер еще тогда взял у хозяйки квартиры. Без всякой надежды, что Кейт отзовётся. Предатели обычно назад не возвращаются. Но ведь стоило попробовать ради Джекки. Разве может быть кто-то лучше родной матери… А если Джон придет в себя? Если его мальчик откроет глаза… а его никто не ждет. Вдруг это снова толкнет его на кривую дорожку? Врачи говорили, что все может произойти внезапно, и шансы у Джона пятьдесят на пятьдесят.

Он сам не знал, как думал справляться с таким крошечным ребенком, но и отдать малышку в приют тоже не мог. Первые ночи были похожи на ад.

Но Керук привык не спать сутками в армии, бывало, не спал и по трое, и по четверо суток, привык вскидываться от малейшего шороха. Теперь они были для него лишь фантомные, но он придумал, как не пропустить малышку, и сам соорудил аппарат, который вибрировал у него в карманах, когда она плакала.

За целый месяц возни с младенцем он научился готовить ей молоко комнатной температуры, познакомился с тремя педиатрами и выбрал лучшего, научился делать массаж от тонуса ножек и ловко менять подгузники, соорудил две переноски — одну спереди, одну сзади и даже брал девочку с собой верхом.

Он возил ее в больницу к сыну в Сан-Антонио и клал ее рядом на подушки, чтобы сын мог почувствовать ее маленькие ручки, которыми она трогала лицо парня. Врач говорил, что толчок к выздоровлению может произойти от чего угодно. К сожалению, Дамиан не мог разговаривать с сыном, он лишь сжимал его руку, сдавливал пальцы, гладил по щеке, трепал по плечу и молча извинялся за то, что был, скорее всего, плохим отцом, и не уберёг, и не научил своего мальчика.

Она заявилась, когда ее уже никто не ждал, и Керук смирился с тем, что будет воспитывать Джекки один. Он увидел ее еще издалека, когда вышла из машины помощника шерифа и, приложив ко лбу ладонь, заслоняя глаза от солнца, посмотрела в сторону ранчо. Пигалица в неприлично коротких шортах и топике, который оставлял мало простора для воображения. Красивая пигалица. Настолько красивая, что он не смог не засмотреться, как она идет к дому босая, с сандалиями в одной руке и рюкзаком в другой. Ветер треплет ее длинные, растрепанные золотисто-медовые волосы. Она вошла во двор и что-то там кричала снизу, а он яростно заколачивал гвозди в прохудившуюся крышу и думал о том, как сейчас пошлет ее на хрен и отправит к такой-то матери. Явилась она. Еще б через год приехала. Сучка блудливая. Все они такие.

Глава 10

Он не знал, почему и зачем она вернулась. Возможно, получила его смс, а возможно, потому что на хрен не нужна была своей алкоголичке матери, о которой ему тоже рассказали добрые люди. Они ведь всегда есть. Эти самые человеки, которые все и про всех знают, и с самыми благими намерениями идут к вам сообщить нечто безумно важное по их мнению. Обычно это какая-то мерзость. Ведь рассказывать что-то хорошее и радовать вас у людей никогда нет причины, а вот подгадить вам настроение причина найдется всегда. Хотя бы просто потому, что вы краснокожий или у вас большое ранчо, больше, чем у ваших соседей, или ростом вы выше, чем чей-то муж, сын, хахаль. Короче, не важно почему, причина всегда найдется.

Керук знал, что спрашивать никогда не надо. Сами придут и сами расскажут с самыми благими побуждениями. Поэтому о своем сыне он знал почти все, как и о его жене, и малютке дочери.

Где там живет его сватья? В Сан-Антонио в трущобах? Бывшая проститутка с большой дороги, которая завязала только потому, что покупать перестали ее дряхлое тело. Шлюха, которая пыталась торговать собственной дочерью, но та вовремя встретила зеленого Джонни, и он влюбился…По крайней мере так рассказывали. Большая Сью Голд была известна всему Техасу, как одна из девочек Молли в ее публичном доме на Роу-стрит* (названия улиц вымышленные). После сорока Молли увольняла своих подопечных, и те шли работать к Даги. А это вокзал, аэропорт, мотели и просто у заправок или на дороге.

У мамочки не понравилось и решила приехать к свекру. Стоит. Глазами хлопает. Красивыми глазами. Он даже понял, почему Джонни так проняло, если его самого током прострелило от этой древесной зелени, как после ливня, отливающей ярким изумрудным свечением, в сочетании с матовой, белой кожей и рыжеватыми прядями волос, выбившимися из-под соломенной шляпы. И эта одежда. Вырядилась не хуже своей мамаши в рабочие часы на Роу-стрит. Грудь наружу, шорты ползадницы открывают, ноги от ушей. Смотрит на нее и чувствует, как в горле пересохло, потому что давно не видел таких красивых, а точнее, никогда. Или потому, что некогда было, или потому, что у них в захолустье таких просто нет. Разве что дочка Роуз Кларк с таверны, но та как-то поскромнее, посерее будет. Хоть и считается первой красавицей на деревне.

Но в сравнении с этой маленькой сучкой тут же меркнет. Вроде дочка шавки с подворотни, а держится и смотрит так, словно только что спустилась с пьедестала и корону снять не успела.

Что она нашла в его Джонни? В его длинном, худом Джонни, у которого раньше и девчонки не было? В нищем Джонни, вечно ищущем денег на дозу? Она на наркоманку не похожа. Он их перевидел предостаточно, когда сына по притонам искал. Слишком чистая, гламурная, вот-вот брезгливо скривит нос.

Прогнать хотелось ужасно, вышвырнуть за ворота. Но в доме спала Джекки. Маленькая любимая Джекки, которой так нужна мама, а еще нужна еда, подгузники и одежда, а если Керук не выйдет на работу, они ноги протянут. Так что придется сучку впустить…как бы ему ни хотелось обратного.

Яблочко от яблоньки. Интересно, она от Джонни к кому-то ушла? Тогда где этот кто-то?

Продолжает забивать гвозди, а сам украдкой наблюдает за ней. За тем, как Соул бегает за ней и пытается клюнуть. Соул был местным псом заводилой. Петухопсом, точнее. Керук подобрал его на дороге, полудохлый Соул выпал с телеги Флетчера, который ехал на ярмарку в город и вез на продажу своих курей. Тот тогда отказался от петушка, мол хилый, дохлый. Все равно никто не купит. Керук забрал к себе. Соул долго жил дома, прихрамывал на одну лапу. Вырос из него белоснежный самец с ярко-красным гребнем и распушенным хвостом. Злобный, как собака. Чужаков гонит прочь, никого не боится, даже волкодава Дакоту, которой чуть глаз не выклевал, когда та была еще щенком и пыталась влезть в курятник. Чьи куры — Дак узнала сразу и больше не экспериментировала.

Керук наблюдал, как Соул гоняет наглую дрянь по двору, и не собирался ей помогать. Ему нравилось, как она прыгает, как пытается удрать, как перепугано хлопает руками.

Первый день она немыслимо его раздражала. Бестолочь городская. Сразу видно, и метлы в руках не держала. Ходит везде, осматривается с этим выражением лица, от которого у него руки в кулаки сжимаются. Словно в сарай попала из хором царских.

Можно подумать, в вашей квартире съемной было лучше или в подворотне ее мамочки. Строит из себя. И с ребенком что делать не знает… Наверное, за дочкой Джон ухаживал. Говорили, что какое-то время он остепенился и был чистым ради ребенка. А эта…свой курносый нос морщит и тряпку берет двумя пальцами, чтоб не испачкаться.

Наблюдал за ней, и то от злости трясло всего, то…невольно засматривался. Потому что тонкая вся и в то же время сочная, округлая. Наклоняется, а ему ягодицы ее видно и ноги длинные с аккуратными коленями, тонкими лодыжками и маленькими ступнями с аккуратными пальчиками и розовыми ноготками. И полковника бросает в жар. Сам не понимает почему. Наверное, от злости. Мимо комнаты ее проходит и вечно тянет заглянуть. Убеждает себя, что из-за внучки. Чтоб на маленькую Джекки посмотреть, а сам скользит взглядом по округлому белому плечику, по нежной щеке и по длинным ресницам, по волосам, рассыпанным по подушке. Из окна дует, и он подавляет в себе желание поправить одеяло на высунутой ножке.

Он ее тогда увидел в ванной. Стоит у зеркала в одних трусиках…не знает, что он вернулся. Волосы свои расчесывает, а упругая девичья грудь подпрыгивает в такт каждому движению, и соски торчат. Сжались от холода. Его потом прошибло и паху прострелило. Выскочил на улицу, воздух открытым ртом хватает, а дышать нечем, и член уперся в штаны так, что шов режет яйца. О дерево облокотился и отдышаться не может. Трясет всего. А потом от стыда лихорадить начинает. Потому что это жена его сына. Потому что мать его внучки, и смотреть на нее вот так нельзя, мать вашу. И она…сучка. Нарочно — что не наряд, то провокация. И волосы эти вечно струятся по спине, и ноги голые, и грудь эта. Вечно не вмещается в ее майки. Как будто нарочно на несколько размеров меньше купила, чтоб вываливать их на обозрение голодным мужикам. А он голодный…он, оказывается, зверски голодный. Поехал тогда в соответствующее заведение. Спустить. Думал, отпустит… а ни хрена. Он шлюху трахал, а перед глазами волосы с рыжинкой и спина гибкая, белая. А когда кончал, за груди вцепился…потому что они перед глазами колыхаются…точнее, не они, а те, другие. Мельком в зеркале увиденные…кончает и видит глаза зеленые.

В тот вечер домой вернулся, а она снова на кухне в этих шортах своих и кофте короткой. Старался не смотреть…А потом из-за борща взорвался. Просто снесло все планки. И когда ушла, позлорадствовал. Пусть валит. Пусть исчезнет с его глаз и не мельтешит. Сам справится…пусть уходит. Зато мысли эти в голову лезть перестанут, и раздирать не будет от похоти так, что просыпается от нытья в паху и со стояком такой силы, что потом только ледяной душ помогает. И стыдно зверски. Перед Джонни. Перед самим собой. Перед маленькой Джекки. И чувствует себя животным, конченым педофилом. Она же в дочки ему годится. Сколько ей? Двадцать? А ему…

Потом испугался…сам не понял, как нашел себя верхом на Герцоге с Ромом, идущим по следу, сразу понял, что она не в ту сторону пошла, и накрыло паникой. Мчался за ней, как сумасшедший, вся спина липким потом покрылась и сердце дергалось в груди словно бешеное. Знал, куда могла забрести, чувствовал. Немало путников там сгинуло в ураганы. И машины падали с обрыва, и лошади шеи сворачивали, и люди кости себе ломали.

«Ищи, Дакота, ищи…»

Мысленно говорит собаке и сам следы ищет, высматривает примятую траву, рыжеватый волос на ветке, запах ее духов и мыла, которое сам покупал в душ. Когда понял, что с обрыва сорвалась, рот в немом крике открыл и туда, а потом отлегло…на плато упала. Дура. Ну какая же она дура, эта девчонка. Он даже имя ее вслух не называл. Пока нет имени, нет в твоей жизни человека. Как только имя его произнес — значит впустил в свою память и в свою жизнь. А ее нельзя впускать. Она ненадолго, как и все в его жизни. Она скоротечна, как луна раз в месяц или как тень от листьев.

Достал из ямы, и когда на руки поднял, голова закружилась…от нее пахло цветами. Душистым полем цветов с его Родины. Там, где вигвамы из шкуры буйволов стоят в зарослях дикой акации, и кричит оцелот где-то в кустах, охотясь за добычей. Целое поле оранжевых рейен с зелеными лепестками. Рейена…она похожа на рейену. На цветок. Красивый, благоухающий и хрупкий. Льнет к нему, обвивает своими руками, голову на плечо склоняет, и его снова начинает трясти, потому что ладонями чувствует ее тело. Женское тело. То самое, которое видел в зеркале и чуть не сошел с ума.

А еще впервые захотелось ее голос услышать…услышать, что она говорит Джекки, когда качает ее. Она ведь что-то говорит. Он видит по губам. То ли поет, то ли рассказывает. У нее рот сердечком, и верхняя губа изогнута, чуть вздернута, иногда виднеются мелкие белоснежные зубы, а когда она улыбается, у нее на обеих щеках ямочки.

****

Он разбудил меня рано утром. Как всегда совершенно бесцеремонно. Но как всегда в полной тишине, подергав за плечо. Я еще не привыкла, и меня это сильно пугало. Я подскакивала на постели и совершенно слипающимися глазами пыталась хоть как-то сфокусироваться на его лице. Свежем, выспавшемся и полном сил. КАК? Мать вашу, как можно быть полным сил в шесть часов утра? В шесть, гребаных, часов утра, когда солнце едва взошло. Он что, кофеин в вены впрыскивает? Хотя я от кофеина даже уснуть могла. Ну не действует он на меня совершенно. Это потому, что давление всегда было пониженным, как у папы.

Вскочила с постели, села, вытирая кулаками глаза и совершенно забыв, что на мне тоненькая, полупрозрачная ночнушка Кейтлин…той Кейтлин, с ее ужасными вкусами и привычками обнажаться, а не одеваться. И эта ночнушка скорее была способом не одеться, а…даже не знаю. Кого-то соблазнить…Мгновение, и его горящий взгляд упал на мою грудь, я тут же прикрылась руками, а он резко отвернулся в сторону двери. Но уйти и не подумал.

Вот что ему надо в такую рань? Я встала с постели, скинула ночную рубашку, натянула на себя футболку и шорты. А он стоит. Руки на груди сложил. Из-за того, что он огромен, как скала, эти руки еле сходятся впереди, и вены, кажется, полопаются, выступая под кожей.

Перед тем как вывести меня из дома, Керук вручил мне пустое ведро, и стало еще страшнее. Вот что ему надо? В шесть утра с ведром во дворе? Выдохнула и все же пошла за ним следом.

Когда он завел меня в коровник, я, кажется, чуть в обморок не упала от запахов и от вида самой коровы. У меня сердце в горле забилось. Это же страшная, огромная черно-белая зверюга.

Керук тем временем вручил мне ведро и показал на корову пальцем.

— Что? — спросила я и развела руками, — Что вы от меня хотите? Я не приближусь к этой ужасной животине. Даже не надейтесь!

Смотрит какое-то время на мои губы, и его выразительные говорящие брови по очереди поднимаются вверх с очень характерным изгибом…от которого у меня мурашки бегут по коже. Керук хватает меня за руку и тянет прямо к корове. Та смотрит на меня огромными карими глазами, я на нее и понимаю, что наша симпатия всецело взаимна.

Полковник ставит табурет возле коровы, подсовывает ведро вниз и снова тычет пальцем на корову, теперь на ее вымя. НЕТ! Он с ума сошел! Нет и еще раз нет! Он ненормальный! Я не стану этого делать! Пусть и не мечтает!

Ткнула ведро ему в руки.

— НЕТ! — сказала очень выразительно, выделяя каждую букву.

Это его совершенно не впечатлило, он взял меня за локоть и усадил насильно на стул. Оказавшись в такой близости от коровы, я чуть не упала в обморок от ужаса. Меня всю трясло. Керук потянул мою руку к вымени…Корова дернулась, я вместе с ней. Вскочила с табурета, попятилась назад и не увидела коровью лепешку, поскользнулась на ней и свалилась мешком прямо в сено. И, глядя на меня, Керук расхохотался. Очень весело. Громко. Запрокинув голову. Это было одновременно и оскорбительно, и заразительно. Впервые увидела, как он смеется, и как от этого смеха преображается его вечно серьезное и недовольное лицо. Сверкают белые зубы, появляются веселые морщинки у глаз. Внезапно протянул мне руку и помог подняться.

Когда моя ладонь легла в его огромную лапищу, по моему телу прошла едва заметная дрожь. У него оказались очень мягкие и теплые руки. Сильные. Какие-то совершенно надежные руки. Даже коленки задрожали от этого касания. Мы непроизвольно посмотрели друг на друга, и он тут же отнял ладонь. Он подошел к корове, потрепал ее по спине, по шее, погладил. Она потянулась к нему своей огромной мордой, потерлась о него головой и пощипала губами его руки. Это было удивительно видеть…как он ладит с животными. Как и ладит со своей внучкой. Он совершенно меняется. Не то что…со мной.

Керук сам уселся на табурет и принялся доить корову. Никогда не думала, что подобное зрелище может меня настолько завлечь…нет не сам процесс, а мужчина, который это делает. Никогда бы не представила, что это может быть настолько сексуально. И снова эти руки…не знаю, что именно я ощутила при взгляде на них. Что-то похожее на голод. Что-то похожее на желание, чтобы эти руки дотронулись до меня. Как. они, эти руки сожмут мою грудь или нагло скользнут между ног.

Тут же одернула себя и ощутила, как вся кровь прилила к лицу, как запылали щеки, лоб, шея. Ужас! О чем я думаю! С ума сошла…это бред какой-то! Выдохнула и отвела от него взгляд. Стараясь не смотреть на спину, обтянутую светло-бежевой футболкой, пропитавшейся потом. И самое странное, что я чувствую запах этого пота, я впитываю его и…он мне нравится. Мне. Той, что может из-за неприятного запаха вывернуть содержимое желудка на пол. Но его запах мне приятен…но как? Это же пот! Это же должно быть отвратительно. Как может нравиться чей-то запах пота.

Керук вдруг обернулся и поманил меня к себе. Таким очень властным и уверенным жестом. И я подчинилась. Подошла на несколько шагов. Полковник взял меня за руку и тронул моей ладонью спину животного. Погладил, потом моей же ладонью погладил голову, а когда поднес к морде, я дернулась, но он настойчиво потянул меня, и я ощутила, как корова нежно касается своими шершавыми губами моего запястья и пальцев. И совершенно не пытается укусить.

И снова мой взгляд на его массивных пальцах, и на контраст моей белой кожи и его смугло красноватой от загара. Он словно всем своим видом показывает мне, чтобы я не боялась и…мне действительно не страшно. С ним рядом вообще не может быть страшно, потому что, мне кажется, он сам может напугать все живое вокруг себя.

А еще у него очень молодое лицо…и он сосем не похож на чьего-то деда. Слово «дед» и он — не совместимы. Опустила взгляд на красиво очерченные губы и массивный, очень тяжелый подбородок, снова посмотрела в глаза и почему-то на секунду зависла. У него вблизи глаза не совершенно черные. Они цвета молочного шоколада со светлыми крапинками вокруг зрачка. А еще у него длинные ресницы. Они совершенно не сочетаются с этим грубым лицом с очень резкими и крупными чертами… и с его совершенно лысой головой. Наверное, само по себе понимание «лысый» звучит ужасно…но ему шло. Он выглядел настолько ярко, настолько мужественно, что мне казалось, я рядом с ним сопливая школьница.

Керук вдруг наклонился к ведру с молоком, зачерпнул кружкой и, сделав несколько глотков, протянул кружку мне, вытирая рот тыльной стороной ладони. Я с опаской взяла кружку из его рук. Никогда раньше не пила молоко вот так. Где-то шевельнулась брезгливость…или еще что-то из прошлого Кейтлин, но я все же взяла кружку из его рук и сделала несколько глотков теплого молока, слегка расплескав из-за тяжести чашки. Да, было вкусно и очень необычно.

Опустила кружку и вздрогнула, когда полковник протянул руку и вдруг коснулся большим пальцем моего подбородка…только спустя несколько секунд я поняла, что он вытер молоко.

Даже на самом своем лучшем свидании я не испытывала того, что со мной творилось сейчас. Такого адского сердцебиения и ощущения, что захватывает дух, у меня еще не было. И отвести взгляд от его глаз я не могла. Физически. Совершенно. Мне до безумия нужно было смотреть ему в глаза.

Внезапно Керук отвлекся, сунул руку в карман. Посмотрел на свой сотовый и вдруг отдал его мне, кивая, показывая, чтобы я ответила. Нехотя нажала на кнопку и поднесла телефон к уху.

— Здравствуйте, вам звонят из госпиталя. Есть улучшения в состоянии Джона Керука, и мы хотим, чтобы вы срочно приехали на встречу с врачом.

Глава 11

И это означало апокалипсис. Я застыла в ужасе, и мой ужас отпечатался на лице Керука мгновенно, он дернулся ко мне, а я зачем-то передала ему трубку.

— Алло! Аллоооо! Вы приедете?

— Вашему сыну…то есть Джонни…он очнулся, и вас зовут в больницу.

Кивнул очень рассеянно, потом посмотрел на сотовый и снова на меня. Я видела, как вздымается его мощная грудь, как пульсирует жилка на лбу. Он испугался. И мой испуг счел…испугом за жизнь его сына. Схватил меня за руку и потащил на кухню. Выдернул лист из блокнота и быстро написал:

— Что они сказали?

— Что Джонни пришел в себя, и они ждут вас в клинике.

— Собирайся, мы едем.

Нет…нет, нет, нет. Не нужно мне туда ехать. Мне нужно…Боже, мне кажется, нужно бежать, и как можно скорее. Мое приключение в переодевание подошло к концу. Оно и так слишком затянулось.

— Я останусь с Джекки дома. Зачем таскать ребенка по больницам? Вы поедете, а мы подождем вас дома.

— НЕТ! Вы обе поедете со мной. Джонни должен тебя видеть! Не хочу, чтоб ему стало хуже от мысли, что ты его бросила!

Наши взгляды встретились, и черные, непроницаемые глаза Дамиана блеснули ненавистью.

— Надо будет — я отвезу тебя насильно! Пошла одеваться! И Джекки собери! Немедленно!

Я как будто услышала, как он проорал мне это, и бросилась в свою комнату. Мои мысли в хаосе метались и цеплялись одна за другую. И что мне делать? Его сын увидит, что я не его жена и…тогда Керук свернет мне голову или оттащит в полицейский участок… а тогда, тогда может случиться все что угодно, и мой дядя может узнать о том, что я выжила. Значит, придется бежать из больницы…Даже не знаю, как я это сделаю с Джекки на руках. Словно в ответ на мои мысли малышка заплакала, и я взяла ее на руки.

— Это кто здесь плачет? У кого глазки красные и носик пуговкой? Кто сладенький? Кто кошечка? Кто пуговка? Уууу коза-коза-коза!

Улыбка сквозь слезы беззубым ртом, и внутри становится так горячо, так сладко, так нежно. Ловлю маленькую пяточку губами и нежно трогаю мягкие складочки на ножках, снимая грязный подгузник. И внутри уже нет брезгливости, а только умиление этой толстенькой попке в ямочку и желание ее покусать… и я себе не отказываю. Малышка смеется, заливается, и мои дурные мысли на несколько секунд вылетают из головы. Резко оборачиваюсь, а там Керук в дверях мнется. Как будто все это время стоял там и не решался войти. Но все же вошел и взял внучку на руки, а мне кивнул на дверь. Мол, пойдем, нет времени.

Я схватила свой рюкзак, но он выдернул его из моей руки и бросил на стул. Пожал плечами. Зачем мне рюкзак. Да, действительно зачем? Придется бежать без одежды и без денег. В эту секунду он посмотрел мне в глаза и, кажется, прочел мои мысли, потому что густые черные брови нахмурились и слегка раздулись широкие ноздри.

Мы сели в его серый пикап. Он за руль, а я сзади вместе с Джекки. В голове все гудит. Мне страшно. Я понимаю, что через какие-то считанные полчаса-час меня ждет неизвестность, меня ждет дорога и скитания. И я, скорее всего, погибну… или меня найдут люди дяди. Кто-то узнает, заметит. Судорожно выдохнула и посмотрела на Джекки. Сердце болезненно сжалось. За какие-то считанные недели я успела к ней привязаться, привыкнуть, полюбить ее. И чувствовать ее ответную безоговорочную любовь к себе было чем-то запредельно прекрасным. Меня никто и никогда не любил столь бескорыстно и с таким фанатизмом в глазах, как этот ребенок. Я буду невероятно скучать по ней.

Керук не оборачивался и ничего не говорил…хотя, он в принципе ничего никогда не говорит. Но я за это время научилась читать его взгляды, жесты, понимать — чего он хочет. Сейчас он казался мне сильно взволнованным и напряженным.

Я вспомнила, как еще совсем недавно, сегодня утром он смотрел на меня, как трогал мои губы, вытирая молоко, как блестели его глаза с леопардовым узором радужек. И…как меня бросало в дрожь от этого взгляда, и я не знаю определения своим ощущениям. Мне они…незнакомы. Я встречалась с парнями. С одноклассником Стэном, с Лесли из футбольной команды…но наши отношения не до чего такого не дошли. Поцелуи, легкий петтинг на заднем сиденье машины и никакого секса. Не то чтобы я себя берегла или отец слишком следил за мной. Просто я была довольно брезгливой и не представляла себе, как впущу кого-то в свое тело, как позволю кому-то взять мою девственность.

«— Ты что, принца ждешь на белом коне? А, Кейт? У тебя там все мхом порастет и завоняется!

— Не порастет. Смотри, чтоб у тебя там от бурной деятельности грибы не выросли»

Грибы таки у моей подруги Кэролайн выросли, а с ними еще какая-то дрянь, которую она лечила у гинеколога и проклинала своего любовника гонщика и свою беспечность. Страху мы с ней натерпелись, пока ждали результаты анализов на венерические заболевания и на СПИД. После этого мне расхотелось заниматься даже петтингом.

И… этот громила индеец, этот невыносимый лысый полковник вызвал во мне…ни разу не испытываемое желание прикосновений, жажду и томление…мысли о том, что я почувствую, если его огромные руки сожмут меня в объятиях или накроют мою грудь.

«Может, ты фригидная? Тебе разве не хочется, чтобы мальчики пощипали твои соски? Или потрогали тебя там? Если долго тереть, то можно сладенько кончить…Ты кончала, Кейти, с кем-то из своих бойфрендов?

— Иди к черту.

— Неет? Ты не трогала себя? Даже в душе? Ту горошинку между складочек? Ммммм, я обожаю ее растирать, а еще очень приятно, когда Томми лижет ее своим языком!

— Кэролайн!

— Чтоооо? Девочка-целочка засмущалась? Представляешь, опытные мальчики могут целовать нас там и ласкать языком, и это безумно приятно!

— Фу! А представь, они еще кого-то там целовали, а ты их потом в губы. Буээээ!

— Ну какая же ты дура или совсем еще маленькая.

— Сама ты дура!»

Но горошинку тогда в душе отыскала и долго терла, пока все тело не пронизало действительно сладкими ощущениями, от которых я задрожала и словно вскинулась куда ввысь. Оргазм мне понравился…Но испытать его с кем-то из парней особо не хотелось. Точнее, я пробовала, но то ли они не умели, то ли я теряла весь настрой, когда дело доходило до секса, но мне не нравились их руки на моем теле, не нравилось, как они трогали мою грудь. Хотелось, чтобы они побыстрее их убрали и не совали свои языки мне в рот.

Но сейчас…когда я смотрела на длинные пальцы Керука, мне вдруг невыносимо захотелось ощутить их у себя между ног. От этих мыслей щеки запылали и стало не по себе. Я заерзала на сиденье, ощущая покалывания и пульсацию в той горошине. Стало стыдно, и я облизала пересохшие губы и отвела взгляд от его рук. Между нами никогда ничего подобного не будет. Сегодня я сбегу, и мы больше с ним никогда не встретимся.

В этот момент Керук посмотрел на меня, и его кадык сильно дернулся, когда он быстро опустил взгляд к моей груди и тут же отвернулся. Я сама посмотрела на свою грудь, и щеки стали пылать еще сильнее. Твердые камушки сосков натянули тонкую ткань топа и сильно торчали вперед.

Джекки мы отвезли к соседям. Полковник отнес детское кресло и бутылочку со смесью, а я ждала его в машине.

Когда подъехали к госпиталю, Керук взял меня под руку, повел к высоким ступеням. Я попыталась высвободить руку, но он сдавил сильнее.

Пока мы поднимались, я начала вся трястись от напряжения и от страха.

И от понимания, что этот упрямый ублюдок не отпускает мою руку и буквально тащит меня к палате своего сына. Будто знает точно, что я задумала. Мое сердце колотилось где-то в горле, оно дергалось и подпрыгивало. Я дергала руку все настойчивее, но полковник сдавил ее так сильно, что у меня выступили слезы на глазах. Он распахнул дверь палаты, и я чуть не закричала, но постель оказалась пуста.

Позади нас раздался сочувствующий женский голос.

— Мне очень жаль вам сообщить, но мистер Джон Керук скончался пятнадцать минут назад. Мы сделали все, что могли…

Я никогда раньше не видела, как человек в две секунды вдруг ломается, становится ниже ростом, выглядит так, как будто ему выстрелили в спину и его вдруг сгорбило пополам.

Дамиан согнулся. Он оперся руками о колени и тихо застонал. А я… я не знала, что мне делать. Не знала, что сказать. Только стояла рядом и понимала, что я не на своем месте, что моя ложь на самом деле ужасна, что я и права не имею сочувствовать ему и понимать его горе. И как-то мысль о побеге отступила куда-то…растворилась, исчезла. Словно ее и не было.

Дальше он сам все решал. Как-то весь собрался, выпрямился и словно сдавил себя в свой огромный кулак, словно весь закаменел, и даже кажется, что его смуглая кожа стала пергаментно-серого оттенка.

Вот он — идеальный момент, чтобы развернуться и уйти…но мне это почему-то показалось ужасным предательством, чем-то настолько мерзким…несочетаемым со мной и с тем, кем я являлась с рождения. Бросить его сейчас…

Я стояла в пустой палате и смотрела на тумбочку. На ней чашка, наручные часы, тюбик с зубной пастой и коробка для щетки, расческа. Наверное, все это передал сыну сам Керук. Вряд ли этим озаботилась моя покойная тезка. Стало страшно. Что вот так все происходит. Лежал человек, ему передавали щетку, пасту, расческу… а его вдруг не стало, и все это, скорее всего, выбросят в мусор.

Внимание привлек сотовый телефон. Он был включен. Я подошла к тумбочке, протянула руку и взяла его. Едва коснулась, как загорелся дисплей, и на нем…на нем я увидела изображение парня, очень похожего на полковника… и он обнимал ТУ КЕЙТЛИН. Обнимал за шею, и они вместе весело показывали язык в камеру. ЧЕРТ! Черт, черт, черт! И на фото дата.

Я покрутила телефон в руках. Заблокирован. И что там может быть за пароль? Господи! Только этого мне сейчас и не хватало. Попробовала ввести его имя. Конечно же, нет…Цифры. Но какие. Черт! Ввела дату с фото. Разблокировался. Быстро в галерею. Все удалить. И с корзины тоже. Боже мой, что я творю? Это же память для отца…Оглянулась на дверь. Я перешлю все фото к себе, потом удалю те, что с ней, а остальные покажу Дамиану. Да. Именно так я и сделаю. Переслала фотки себе, и все почистила. На экран поставила стандартное изображение из памяти телефона. Едва успела бросить его на стол, как вошел Керук вместе с медсестрой. Они общались через какой-то мессенджер.

Санитар занес коробку, и полковник бережно сложил в нее вещи сына. Сотовый сунул к себе в карман. Я несколько раз чертыхнулась про себя и лихорадочно вспоминала — все ли я удалила. Там могут быть переписки, могут быть фотки в соцсетях. Какая же я идиотка. Как я вообще додумалась во все это влезть.

Керук меня даже не позвал. Он молча направился к двери, а я засеменила за ним следом. Когда мы подошли к машине, я хотела что-то сказать, даже взяла его за локоть, но он обернулся ко мне и оскалился, приподняв руку с растопыренными пальцами так, будто собирался ударить меня. Я съежилась, а он опустил руку и сел за руль. Я трусливо устроилась на переднем сиденье, но подальше от него. Да…для полковника во всем виновата невестка, и в том, что бросила его сына, и в том, что произошло. Но…я-то не виновата. Какого хрена мне все это терпеть?

Взгляд уткнулся в маленький брелок с фото Джекки на ключах у Керука. Ради нее. Кажется, я все это терплю ради нее. И в какой-то мере ради себя, потому что в доме полковника тепло, есть постель и всегда есть еда на столе. И просто потому, что я уже который раз не могу уйти. Меня что-то держит. И я сама не понимаю, что именно.

Бросила на него тревожный взгляд. Лицо как маска. Ни одной эмоции. Только желваки туда-сюда ходят на скулах, и пальцы руль сжимают с такой силой, что костяшки побелели. Едет быстро, можно сказать, мчится. Мне безумно хочется его поддержать…сказать, как я понимаю его боль, как тяжело терять любимых и близких людей…Но я не могу. Потому что вряд ли Кейт кого-то теряла.

Мы не успели приехать домой, как он влетел за калитку, а потом сел верхом на лошадь и куда-то умчался. У меня на глазах калитка благополучно захлопнулась. Я так и осталась стоять возле машины. Даже сказать ничего не успела, только руками развела.

— Аааа…а как я войду в дом? — спросила, кажется, сама у себя. Но полковника такие мелочи вряд ли сейчас волновали. И что мне теперь делать? Надо забрать Джекки у соседей и покормить ее, искупать перед сном. Осмотрела ограду. Нууу. Высокая, конечно. Но я бы могла влезть вон на то дерево, потом на саму ограду и спрыгнуть во двор. Открыть калитку изнутри.

Тогда мне эта идея показалась очень умной и, самое главное, весьма удачной. У меня даже получилось влезть на дерево, потом переместить свою задницу на край забора и даже свесить ноги…А потом я увидела волкодава. Он злобно рычал и смотрел прямо на меня. Снизу вверх. Одно мое движение, и это чудище откусит мне ногу. Едва я шевелилась, псина открывала пасть и показывала мне свои огроменные клычары. Ни спрыгнуть, ни залезть обратно. В задницу что-то впилось, кажется, торчащий кусок арматуры.

Не знаю, сколько я так просидела. Вначале я пыталась ее задобрить.

— Хороший мой пёсик. Давай Кейти сейчас спрыгнет и почешет тебя за ушком. Ты ведь меня знаешь. Я тут живу. Я…типа хозяйки. Конечно, я тебя ни разу не кормила, но я исправлюсь и самые вкусные кости буду выносить тебе.

Потом ласковые и льстивые речи сменились совсем на другие.

— Мерзкая, вонючая псина. Страшилище. Пошла вон отсюда. Думаешь, я тебя боюсь? Думаешь, ты мне оскалишь свои клыки, и я это…уписаюсь? Черт! Из-за тебя я, и правда, сейчас обделаюсь! Пусти хоть в туалет, сволочная ты зараза!

Потом жалобно скулила, покачиваясь на заборе от дикого желания помочиться. В конце концов покрутила ветку, и она осталась у меня в руках. Псина подскочила и попыталась ветку отнять. От страха я взвизгнула, а затем со всей дури запульнула палку в сторону дома и…огромная, злющая тварь понеслась за ней сломя голову. Я перелезла обратно через забор. И присела на корточки за деревом, так как терпеть было невмоготу. Если это увидит полковник, его хватит удар, и он меня просто расстреляет. Или я сама застрелюсь.

А потом мне пришлось идти к соседям. Я никогда с ними не общалась…Джекки отвозил Дамиан.

Я даже не знала, как их зовут. Пообщаться с соседями за это время не вышло.

Выдохнула и позвонила в звонок на калитке.

Мне открыла пожилая женщина с длинными волосами, уложенными короной на голове, в очень аккуратном ситцевом платье с кружевным воротником.

— Добрый вечер…вы, наверное, Кейтлин?

Кивнула и как-то неуклюже промямлила:

— Добрый вечер. Да… я пришла за Джекки.

— Очень вовремя…

Откуда-то из глубины дома послышался душераздирающий плач, и я сломя голову бросилась туда, взяла из рук пожилого мужчины орущую Джекки и прижала ее к себе. Малышка несколько раз всхлипнула и замолчала.

— Ну…вот что значит, мама пришла. А где Дамиан? — спросила женщина.

— Нне знаю, — ответила, покачивая Джекки и невольно целуя ее пухлые щечки, оказывается, я по ней соскучилась, — Джонни…он умер. И…я не знаю, где сейчас мистер Керук.

— О мой Бог, дорогая!

Женщина подошла ко мне, взяла за плечо.

— Я так…мне так жаль, мне так искренне жаль. Бобби…давай поезжай в таверну. Не то мало ли…ты ж знаешь Керука!

Глава 12

— В какую таверну?

Спросила и непроизвольно поцеловала Джекки в макушку, невольно наслаждаясь ее нежным младенческим ароматом. Как странно…не так давно мне казалось, что она отвратительно пахнет кашками и какашками.

Боб с удивлением посмотрел сначала на жену, потом на меня.

— Конечно, в Сломанную подкову. Куда еще могло занести Керука. Да у нас тут и некуда особо…заноситься. Ладно, Грейс, я поеду за ним… а вы тут.

Мистер…Черт, я даже не знаю их фамилию. Имена. Какой ужасный стыд и позор. Хозяин дома был очень высокий, худой, с длинными седовато-рыжими волосами и увесистым носом, испещрённым мелкими рытвинами. Но у него чрезвычайно добродушное лицо. Я бы сказала, что он похож на Гэндальфа. Того самого, из знаменитого фильма. Только бороды не хватает и посоха.

Когда дверь за Бобом закрылась, Грейс улыбнулась мне и кивнула в сторону небольшой кухоньки.

— Идем пить чай, Кейти. Не думаю, что они скоро вернутся. Мистер Роберт Флеминг ни за что не пропустит шанс выпить за чужой счет, а Керук точно ему нальет…

Флеминг. Значит они Флеминги. Надо запомнить. У меня ужасная память на имена и фамилии. Просто отвратительная. Я не запоминала даже имена своих учителей.

Домик у Флемингов был намного меньше, чем у нас…У нас. Круто. Ты совсем оборзела, Кейт. У нас. Да-да. Как только Керук узнает, кто ты — лететь тебе, пердеть и радоваться до самого Сан-Антонио на попутках.

— Милая…мне искренне жаль твоего мужа. Это так печально. Так невероятно грустно. Но…ты знаешь. Когда мой Бобби ушел на войну вместе с Керуком, он мне сказал: «Грейс, пусть лучше мне оторвет голову, чем ногу или руку…я не смогу жить тебе обузой».

Она сжала мое запястье.

— Кто знает, как оно лучше на самом деле. Я бы приняла Боба даже в виде червяка с одной головой…Но это я. А он…даже страшно подумать, что чувствовал бы он. Но Бобби повезло. Ему всего лишь оторвало кусок ступни на левой ноге да большой палец. Легко отделался. Полковнику подфартило намного меньше…он вернулся глухим. Помню те времена, когда Большой Медведь громыхал, как рев водопада.

— Большой Медведь?

— Да…так переводится его фамилия. С индейского. Дамиан — индеец. Чистокровный. Из племени апачей. Трагическая у него судьба. Родителей выпотрошили бандиты и ограбили…Говорят, его мать была тогда беременна, и бедняжке вспороли живот. Дамиан тогда был совсем мальчишкой.

Спустя какое-то время убийц нашли мертвыми… И я тебе скажу, их постигла жуткая смерть. Кто-то сплетничает о том, что их убил сам Керук. Но я не верю, что малыш мог быть способен на такую адскую жестокость…да и откуда у него столько хитрости и силенок. Затем он приехал в наши края…нашел себе испанку или латино-американку, а жена сбежала с любовником, когда их пацану было лет пять или шесть, сын наркоман…Глухота, немота.

Пока она говорила, внутри снова и снова все обрывалось, я сжимала обеими руками горячую чашку и тихонько вздрагивала. Мне не верилось, что на этого мощного, огромного человека могло столько всего свалиться, и при этом он продолжал быть крепким, как скала.

— Были времена, когда Керук страшно пил. Вот почему Боб так разволновался. А когда Медведь пьян, он лезет в драку и громит все, что попадет под руку. Только за убытки в таверне платить нечем. А за драку…могут и посадить. У нас теперь новый шериф. Он скидок никому не делает.

Заговорила тебя…Грейс-болтуха. Старая сплетница, как говорит Бобби. А малышка на тебя похожа. Волосики темные…а глазки светлые.

Угу. Прям вылитая я. Джекки уснула в слинге прямо на мне и сладко сопела мне куда-то под ключицей.

— Как вы их носите в этих сумках. Скрюченными.

— Это не сумка. Это слинг. И в ней ребенок чувствует себя так же естественно, как и в утробе матери.

— Ясно…А это правда, что ты вначале сбежала, а потом решила вернуться?

Вопрос застал меня врасплох. Я даже чаем поперхнулась.

— Правда.

Ответила очень тихо.

— Понимаю…кто угодно испугается. Муж в коме, дите малое. А вернулась зачем?

И глаза Грейс такие обманчиво добрые и простые вдруг сузились и, казалось, пронизали меня насквозь.

— Деньги кончились, и мамаша назад не приняла? Триста лет ты ей сдалась, да? У нее, наверное, опять новый хахаль?

Я медленно поставила чашку на стол.

— Так вот, знай — полковник хороший мужик и сам сможет вырастить девочку. Ты, если перекантоваться приперлась — вали обратно и побыстрее.

— Я осознала, что ошиблась, и вернулась к своей дочери. И валить никуда не собираюсь.

Ответила и снова отпила свой чай, не сводя взгляда с Грейс и с ее морщинистого лица.

— Не то могу дать денег и тряпья и выпроводить до ближайшей остановки.

А ведь это прекрасное предложение. Кейти. Прислушайся. Возьми денег и давай, беги, как ты и хотела. Керука нет, никто тебя не остановит. Оставь девчонку у этой бабки и вперед. Взгляд на курносый носик Джекки…

— Я никуда не поеду. И перестаньте со мной говорить, как со швалью. Вы меня не знаете.

— Я только знаю, что видела, как полковник приехал… с ребенком. И знаю, как тяжело ему было. А еще знаю, что разочаровываться в людях больно. А у него в жизни боли хватило на десять вперед.

В этот момент дверь распахнулась, и мы обе обернулись к Бобу.

— Там…там трындец. Керук разнес полтаверны, сцепился с Трикси, выбил ему три зуба и теперь держит на мушке Вилли и Майки. Говорит, снесет им башку. И утихомирить его не получается. Если Джош вызовет шерифа — полковнику не поздоровится. А он вызовет.

Потом повернулся ко мне.

— Может, ты попробуешь?

Я? Он реально думает, что я смогу в чем-то убедить Керука? Серьезно?

— Да он скорее пристрелит меня вместе с этими Роджерами и Сэмами.

— Вилли и Майки.

— Какая разница!

Воскликнула я и прижала к себе малышку.

— Огромная. Если полковник выстрелит в кого-то из них, его посадят…посадят, поняла? И ты сама своими холенными ручками будешь содержать ранчо!

Прошипела Грейс и просверлила меня взглядом полным неприязни.

— Не знаю, что там о тебе понарассказал Джонни, и какая ты там швея, и как убирала дома. Твои руки в жизни не держали веник. И вообще вряд ли держали что-то тяжелее твоей сумочки. Что-то нам Джонни приврал. Ты из какого замка сбежала, принцесска?

— Хорошо! Хорошо! Я пойду.

Лучше отвлечь ее от этого разговора, а руки надо испачкать… или натереть мозоли, чтоб она к ним больше не придралась. Отвязала малышку и передала Грейс. Потом посмотрела на Боба.

— Далеко ехать?

— Та нет. Минут за пять там будем. Пошли.

Во дворе стояла старая колымага, которая жалобно заскрипела, когда мы в нее забрались, и мне показалось, что как только она отъедет, то развалится на запчасти.

Таверна напоминала своим видом забегаловку для пьянчуг. Именно таким местом она и являлась. Возле покосившейся ограды припаркованы пикапы, привязаны лошади, стоит на цепи велосипед и старый мот. Изнутри послышались маты и выстрел.

— Твою ж мать! — рявкнул Боб, схватил меня за руку и потащил в сторону здания. Очень хотелось его укусить и смыться, но я все же шла за ним, и когда мы оказались внутри полуразрушенной таверны с перевернутыми столами, стульями и разбитым баром, первого, кого я увидела, это Керука, который держал за шиворот какого-то мужика, а другой рукой целился в двух других, которые подняли руки вверх и не смели пошевелиться.

Как только он увидел меня…его лицо вытянулось, а потом он усмехнулся и перевел дуло мне на грудь. Ну вот… я ж говорила, что буду первым кандидатом на вылет. Но ружье перескочило снова на двух мордоворотов в шляпах с перекошенными лицами и расширенными от страха глазами.

— Выстрелит — сядет! Поняла? — рыкнул мне на ухо Боб и толкнул в сторону Керука.

И? И что мне делать? Я медленно пошла в сторону полковника. Он злобно тряхнул головой и дулом указал мне, чтоб убралась. Но я упрямо шла вперед. Если выстрелит, то, может, так и должно быть. Может быть, я заслужила именно этого. Чем ближе я подходила, тем злее становилось смуглое лицо полковника. Пока он не наставил ружье на меня, а я не схватилась за его дуло и не придавила к своей груди.

— ДАВАЙ! — крикнула ему, зная, что прочел по губам. За это время два придурка, которых он держал на прицеле, успели удрать. — Думаешь, это вернет Джонни? Думаешь, сделаешь счастливой Джекки? Стреляй!

Я схватилась за дуло и направила его к себе в грудь, увидела, как черные глаза Керука опустились ниже и застыли на моем декольте. Будь прокляты все откровенные кофточки Кейт вместе с ней самой на том свете. Да, я не стеснялась плохо о мертвых. У этой пословицы есть продолжение. Или никак, или только правду. Так вот правда была таковой, что Кейт еще та сучка, которая бросила инвалида мужа и маленькую дочь на глухонемого мужика с проблемным прошлым и расшатанными нервами. А расхлебывать ее выкрутасы теперь мне.

— Вы же поняли, что я сказала, верно? Или повторить помедленней?

Ткнул мне в грудь дулом сильнее.

— Спускай крючок, мистер Громила, давай, стреляй в женщину, почему бы и нет. Ты же ковбой!

Его рука с ружьем медленно опустилась.

Указал пальцем на виски и кивнул хозяину таверны. Чтоб налил ему еще.

— Никакого виски! — рявкнула я и перехватила бокал, встретилась взглядом с пьяными и осоловевшими глазами полковника. На него тут же набросились и скрутили ему руки.

— Поспокойней там! Полегче! Я отвезу его домой!

Один из ковбоев рыжий детина с веснушчатой рожей нагло пялился на мои ноги, а потом сгреб меня в охапку.

— Какая секси женушка была у Джонни, я слышал, ты стала вдовой. Давай позабавимся, крошка, у меня тоже есть ствол, только в штанах.

С диким ревом полковник наскочил на Рыжего, боднул его головой в живот и пригвоздил к стене, а потом с яростью ударил лбом прямо в лицо, ломая нос и зубы. Рыжий взвыл, а Керука оттащили назад.

— Твою мать! — запищал Рыжий.

— Какого хера ты трогал его невестку, придурок?!

— Он выбил мне зубы!

— Радуйся, что не выжрал твое сердце…пошли отсюда. Давай. Скоро шериф припрется, уверен, что его вызовут!

— Ты! — Рыжий ткнул пальцем в Керука, — С тебя два зуба, краснокожая мразь! И я найду способ вернуть долг!

Полковник замычал, и его глаза налились кровью, он был похож на быка, который вот-вот рванет в бой и раздавит все вокруг себя.

Керук дергался и рычал, как медведь, пока его связывали и тащили к фургону Боба. Наконец-то ребятам удалось затолкать полковника в тачку и захлопнуть дверцу.

— Можно…Джекки пока побудет у вас? — тихо спросила я Боба, подавая ему платок, чтобы он вытер кровь с виска. Керук сильно сопротивлялся.

— Да, детка, конечно, можно. Грейс будет в восторге. Она влюблена в эту забавную малышку. Ты…ты не обижайся на нее. Она добрая старуха с золотым сердцем. Просто Керук мне как брат. Он меня с того света вытащил…

— Я понимаю.

Оглянулась на дремлющего полковника и снова посмотрела на Боба.

— Как давно он не разговаривает?

— Да лет десять уже. У него в голове титановые пластины, знатно череп разворотило. Как только жив остался. Вначале пропал слух, орал от страшных головных болей, а потом пропала и речь. Когда себя не слышишь, это херово.

— И…и как вы общаетесь?

— У меня было десять гребаных лет выучить язык глухонемых. Пришлось. Вместе с полковником, который уперся, как вол, и не хотел ничего делать. Пока не приехал его сын и не смог с ним общаться. Он очень любил Джона. Керук отличный отец. У него огромное, золотое сердце, и оно не имеет размеров. Сам воспитал мальчишку, на ноги поставил. Ранчо поднимал один…Все для единственного сына. А оно вон как вышло.

Повернулся ко мне.

— Справишься с ним сама? Пьяный Керук довольно опасная тварь.

— Я уже справилась.

— О да, ты боевая девчонка. Я охренел, когда ружье к груди приставила. Он же мог запросто…

— Не мог…наверное.

— Наверное.

— Приехали. Я дотащу его до дома, а дальше уже сама.

Худой как щепка Боб на вид вот-вот разломится пополам, взвалил Керука на спину и потянул прямо к дому, явно не впервой. Я засеменила следом, припоминая, кто там ждет меня за оградой и как он будет рад меня видеть.

— Вытащи у него ключи из куртки.

Не совсем хотелось лазить по карманам полковника, но я все же вытащила ключи и открыла калитку. Конечно же, нас радостно встретила псина. Радостно в плане — она была бы рада нами отужинать.

— Стой, нет! — рявкнул Боб, но какое там, псина преградила нам путь и явно решила, что мы причинили вред ее хозяину. — Керук, успокой свою волкодавицу или заночуешь в навозе!

Пьяный полковник приподнял голову и сделал рукой жест, указывающий на будку. Собака опустила голову и послушно поплелась в указанном направлении.

Боб затащил Керука в дом, примостил его на диване, вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Ну, думаю, справишься. У него пару царапин на руке и на груди. Видать, ножичком пописали наши парни. Ну а так проспится и будет злой, как бродячий пес. В погребе есть рассол от солений, Грейс ему передавала. Налей стаканчик. Он приведет его в чувство…Так меня учил мой русский друг Филя.

Когда Боб ушел, я несколько раз обошла вокруг полковника, не зная, как к нему подступиться. Для начала надо снять с него сапоги, потому что он затопчет мне весь пол, а я, знаете ли, его мыла. Сама. Вчера.

Стянуть сапоги оказалось не таким уж простым делом. Я дергала их и так, и так, пока не стала к полковнику спиной, зажав его колено между ног, склонившись вперед и изо всех сил дергая сапог, пока со всей дури не шмякнулась задницей ему на колени и не ощутила, как сильные руки сдавили меня под ребрами. Замерла…чуть повернув голову вбок, видя лицо полковника и то, как он прижался к моим волосам.

Ладони жгли мою кожу даже через ткань куртки и кофты. Хватка ослабла, и я поняла, что он уснул, тихо приподнялась с его ног, стянула второй сапог и унесла их в прихожую.

Обратно вернулась с аптечкой. Когда-то мы проходили курс первой помощи, поэтому смазать порезы на физиономии, шее и груди Керука я точно смогу.

Но… я ошиблась. Точнее, конечно, я бы смогла, но как к нему подступиться? Длинные ноги разбросаны в стороны, колени на ширине плеч. Ни с одного боку не подойдешь. Я достала вату, смочила ее перекисью водорода… Если перекинуть ногу через его бедра, то можно спокойно намазать ссадину на лбу и на скуле. Я ногу перекинула, почти оказалась на шпагате…и когда поднесла вату ко лбу полковника, он распахнул глаза, дернулся, и я уселась снова к нему на колени. Теперь уже лицом к лицу…так, что моя грудь оказалась у него перед носом…Медленно поднял тяжелый взгляд на мое лицо, и я ощутила, как наливается грудь и твердеют камушки сосков.

Каким адским огнем горят его черные глаза… и ватка дрожит в моих пальцах, я чувствую промежностью твердую выпуклость, чувствую, как оно каменеет еще сильнее и упирается мне прямо…прямо в трусики.

— Я…я хочу намазать вашу рану… я

Проводит пальцем по моим губам, а другой рукой силой прижимает мои ягодицы к своему паху, так, что я охнула, протерлась промежностью по длинной эрекции. По телу прошла волна мурашек, сердце застыло, а низ живота опалило жаром.

Его глаза…так близко, так невыносимо близко от моих, и эта властная хватка…этот палец на моих губах. И… я понимаю, что медленно наклоняюсь вперед…потому что невыносимо хочу коснуться его рта. Хочу ощутить его на своих губах…

Глава 13

Еще никогда меня так не манило к мужским губам на каком-то первобытном, невероятном уровне. Неконтролируемом и по-животному алчном. Я коснулась его рта своими губами едва-едва. Словно трещинка к трещинке, с едва ощутимым чувством соединения. Никогда еще так не хотелось вдохнуть мужское дыхание.

Они мягкие, его губы. Очень мягкие и горячие. От них пахнет морской солью, виски и сигарами. От них пахнет мужчиной. Сильным, брутальным, взрослым. Мужчиной…который не смотрит на девчонок, как я. Мои губы сомкнулись вокруг его нижней губы, пробуя ее на вкус, восторгаясь своей наглой смелостью, и вдруг огромная ладонь сдавила мой затылок, и рот мужчины набросился на мои губы. Алчно, дико. Без предупреждения. Так, словно мои губы — это пища, последний на земле кусок хлеба, который нужно сожрать. Его челюсти мощные, сильные, и одним движением рта он открывает мои губы, врываясь в меня языком.

Стремительно сильно, почти до самого горла, нагло и властно отодвигая мой язык, порабощая его быстрыми толчками и голодным нападением на весь мой рот, так, словно давит на него, всасываясь, вдираясь в него, кусая нижнюю губу. И мне нравятся эти укусы, у меня от них начинает гореть все тело и прерываться дыхание.

И… мне не просто нравится. Меня колотит, меня трясет от этого поцелуя. Никто и никогда так меня не целовал. Это несравнимо ни с чем. Как будто до этого я совершенно не имела представление о поцелуе. Мои руки непроизвольно взметнулись вверх, к мощной шее, обвивая ее, сжимая. И все мое тело податливо льнет к нему, трется о его торс. Обе ладони индейца легли мне на ягодицы и требовательно сдавили, вжимая мою промежность в его выпуклую, каменную эрекцию, буквально протягивая меня по ней. Так, что я невольно застонала…и вдруг все прекратилось. Доли секунды — Керук отрывает меня от себя и смотрит в глаза, а потом с дикой силой отшвыривает в сторону так, что я врезалась в стену и откатилась по полу. Боль и обиды мгновенно отрезвили, окатили льдом, и я вскочила на ноги. По щекам непроизвольно покатились слезы.

Он рывком встает с дивана и, тяжело дыша, смотрит на меня. Его глаза налиты кровью, руки сжаты в кулаки, и мне кажется, он сейчас меня убьет. Разорвет, как маленького котенка, растопчет своими огромными ногами. Я такая маленькая против него. Почти крошечная.

Показал что-то жестом. Резко, отрывисто. И я ни на секунду не усомнилась, что это ругательство, а потом указательным пальцем на дверь. И я словно услышала его громогласное:

— ПОШЛА ВОН!

Ему даже кричать не пришлось и говорить. Весь его вид: раздувающиеся ноздри, оскаленный рот, нависшие над ястребиным взглядом брови и этот палец, указывающий на дверь.

Ублюдок! Можно подумать, я…можно подумать, я какая-то девка и меня вот так выкинуть…как…как. Слово крутится, но я не могу его произнести. Потому что про меня так нельзя. Потому что я не такая. Потому что я даже ни с кем так не целовалась, как с ним.

Я выскочила из комнаты, бросилась к себе, закрылась на замок и зачем-то даже забаррикадировалась. Можно подумать, он бы вошел ко мне. Черта с два. Он смотрел на меня, как на последнюю тварь. На меня. На Кейтлин Грант. Да любой…вот такой нищеброд, как он, был бы счастлив, если бы я на него хотя бы посмотрела…Ненавижу. Какой же он гад.

Размазывая слезы по щекам, схватилась за сотовый, нащелкала в интернете язык глухонемых и безошибочно нашла значение этого жеста. Проклятый полковник назвал меня шлюхой. Стало еще обидней, и слезы буквально заструились по лицу.

Болела ушибленная спина, счесалась рука на локте… но больше всего горели губы. Их пекло, саднило, и они распухли от его поцелуев. Я тронула кончиками пальцев свой рот и ощутила, какие они горячие. Искусанные, набухшие. Потому что их никто и никогда так не терзал. С таким бешенством и остервенением. Мне вдруг подумалось о том, какой…он в постели, и вся кровь прилила к низу живота.

Где-то за стеной раздались яростные удары, и я буквально увидела, как он крушит стены, и как его кулаки оставляют на них вмятины.

Вышла из комнаты, когда стало совсем тихо. Опасливо вышла, крадучись. Сначала выглянула в коридор, потом высунула нос в гостиную. Развалился все на том же диване. На полу пустые банки из-под пива, плед свалился вниз, и он лежит совершенно раскрытый в одной майке и штанах, приспущенных на узких бедрах. И между майкой и расстёгнутым кожаным ремнем видна черная поросль волос, змеей уходящая вниз под джинсы.

В полумраке его кожа отливает красной бронзой, лоснится. И мне кажется, что я не видела никого красивее. И даже лысая голова для меня почему-то эталон сексуальности и мужества.

Острым лезвием воспоминания о поцелуе, и болезненно пульсирует в висках. Подошла, подняла плед и укрыла его. Потом выкинула пустые банки и легла спать.

Но сон не шел. Я крутилась, ворочалась, садилась на постели. Ненадолго задремала, а в шесть утра вскочила с постели и пошла забирать Джекки. Ее в семь нужно кормить. Только в ней сейчас можно найти свое утешение и постоянное напоминание о том, ради кого я здесь осталась.

Грейс уже давно не спала, я застала ее под коровой с блестящим чистым ведром, в высоких резиновых сапогах и юбкой, подоткнутой по бокам за пояс. Так, что мне были видны ее ляжки.

— Ни свет, ни заря. Раненько. Мой старый хрыч сказал, как ты отличилась…

— Здравствуйте. Я за Джекки. Она хорошо спала?

— Как младенец, — рассмеялась Грейс. — Не очень хорошо. Плакала. К тебе хотела. Уснула только под утро. А мне уже и спать поздно было. Пошла корову доить.

— Я заберу ее и пойду. Мне завтрак готовить.

— Он после попойки будет непрожареный бекон, яичницу с острым перцем. И чай покрепче, так, чтоб аж черный был.

— Ладно. Я запомню…Скажите, а Бобби…он бы смог научить меня языку глухих?

— Смог бы, наверное. Ты у него спроси. Только он сейчас спит. Тоже ж нажрался, как черт, вчера. Терпеть не могу, когда они пьют. Потом проблем не оберешься.

Я впервые готовила такой сложный завтрак, вооружившись интернетом и сайтом с рецептами. Нашла даже какое-то национальное индейское блюдо, но не рискнула его приготовить. Внесла в закладки. Яичница чуть не пригорела, помидоры обрызгали меня кипящим томатным соком, а бекон скворчал и плевался жиром на мою футболку. Но я героически приготовила свое первое сложное блюдо, а потом заварила чай.

Джекки лежала в небольшом манеже на колесиках и играла с мобилем, в котором постоянно крутилась детская музыка.

Снаружи залаяла собака, и я выглянула в окно, вытирая руки полотенцем. Кто-то приехал на новом пикапе и топтался у ворот. Я подхватила Джекки и вышла во двор, заслоняя лицо от солнца.

— Кто там? — прозвучало по-дурацки.

— Позови Медведя, детка. Мы к нему пришли.

— Мы — это кто?

— Открывай! Не вежливо гостей за порогом держать.

Я решила, что это какие-то друзья Керука, и открыла калитку. Где-то сзади зло зарычал волкодав. Но он на цепи…Наверное.

— Где красномазый?

— Вы кто такие? — спросила, нахмурив брови, оглядывая двух парней во всем черном с золотыми цепочками на груди.

— Зови полковника. Мы с его шмарой говорить не собираемся!

Улыбка пропала с моего лица, и я дернула дверью, чтобы закрыть ее, но один из гостей просунул ногу, не давая закрыть ворота.

Я закричала, прижимая к себе ребенка. Все случилось, как в страшном сне. Такой кошмар я видела только по телевизору. Меня втолкнули во двор очень грубо, им было плевать, что у меня на руках ребенок. Полковник появился из ниоткуда, и завязалась драка. Вы когда-нибудь видели, чтобы люди летали как будто пробки от бутылок? С визгом и в разные стороны. Я увидела. Впервые в жизни. Керук швырял их, как пушинки, разметая их тушами дровницу и деревянные козлы для ремонта.

Дамиан их просто раскидал в разные стороны, двоим с хрустом вывернул руки. Самый молодой из них дрался как сумасшедший, кидался на полковника, размахивая ножом, и тот выгнул его руку, поднес к лицу и его же рукой надрезал ему ухо. Паршивец громко заорал:

— Папаааааа!

И в эту секунду раздался выстрел. Пуля прорекошетила по земле, поднимая пыль прямо у ног Керука, и тот резко поднял голову, отшвырнув от себя молодого придурка, зажимающего ладонью подрезанное ухо, с залитым кровью лицом со скулежом бросился в сторону машины. Их предводитель наставил на полковника ружье.

— Тыыы! Глухой ублюдок! Смотри на меня! Больной, на хер, псих! Ты должен нам бабло! Твой гребаный дохлый сыночек проиграл нам все, включая вот этот вот твой гадюшник вместе с лошадьми и со всем дерьмом, что здесь валяется! У тебя есть месяц — освободить помещение! Месяц, урод! Ни днем больше, ни днем меньше!

Приподнял ружье, и в этот момент волкодав бросился на ублюдка, раздался еще один выстрел, собака опрокинула бандита спиной на землю, клацая зубами у его горла. Ружье откатилось в сторону. Керук в один прыжок преодолел расстояние, отобрал ружье и склонился над предводителем, отстраняя морду пса. Потом провел большим пальцем по своему горлу, показывая, что именно ожидает наглого придурка, и отшвырнул ублюдка в сторону, тыкая ружьем на ворота и глядя на шайку тяжелым взглядом. Я бы от этого взгляда с ума сошла и превратилась в мелкую пылинку.

— Ты меня понял, Керук? Месяц! Я и так слишком добрый! Забирай свою шмару…

Выстрел, и предводитель подпрыгнул, еще один и еще, заставляя прыгать и танцевать. Керук расхохотался, а потом так же резко перестал смеяться и наставил ружье на усатого «козла».

— Я — Мэтью Деверо! Запомни! И твой сын должен мне даже твои почки! И я за ними приду. Я, на хер, спалю твой дом и твою…бабу вместе с младенцем. Пошли, ребята.

Джекки громко кричит от страха, Дамиан все еще держит уродов на мушке, а они садятся в тачку и, врубив на всю какую-то отвратительную музыку, укатывают прочь в сторону прерий. И только потом я слышу слабый скулеж. Оборачиваюсь и вижу, что волкодав лежит на боку, а под ним пятно крови.

Керук швырнул ружье и бросился на колени на землю, склоняясь над собакой. Я качаю Джекки, целуя в макушечку, укачивая, успокаивая, глядя, как полковник трогает пса, как гладит по голове, как ощупывает тело.

Потом поднимает всю огромную тушу зверя на руки и несет в сторону дома, я бегу следом, продолжая качать девочку, которая, наплакавшись, засыпает на моем плече.

Я понимаю, что собака спасала ему жизнь, что бросилась грудью на предводителя отморозков. Но еще никогда не видела такого отчаяния и горя на лице человека при виде страданий животного.

Керук отнес собаку в дом, на кухню, расчистил все со стола и уложил ее туда.

Огромная страшная зверина спокойно и доверчиво давала ему себя осмотреть. Когда Керук трогал ее заднюю лапу, она скулила и дергалась. Наверное, пуля застряла в мякоти ближе к животу.

Когда-то отец брал меня с собой на охоту. Мы оставались на ночлег в охотничьем домике, и как-то случайно отец ранил сам себя в ногу. Ружье давало осечку, и он решил, что оно не заряжено. Тогда мне пришлось вытаскивать пулю у него из ноги. Я кричала, что надо вызвать врача, а отец, чертов гордец, отвечал, что это позор. Грант сам себе прострелил ноги, курам на смех.

Тогда же я поняла, что не боюсь крови, что могу достать пулю и что я не такая неженка, как считал мой папа.

— Я могу достать… — сказала, вспомнила, что меня никто не слышит, и тронула его за плечо. Керук резко обернулся и посмотрел на меня так, словно я в эту секунду должна была бы исчезнуть.

— Я могу достать пулю! — отчетливо, ясно, чтоб мог прочесть по губам. — Я уже это делала. Доставала пулю у отца. Один раз. Но я могла бы попробовать. Если…если, конечно, вы не найдете ветеринара.

Хотя какой к черту ветеринар, если сегодня воскресенье, и мы в жопе мира. Это нужно ехать в Сан-Антонио. Здесь разве что коновал может быть и то вряд ли. Керук резко кивнул и посмотрел прямо мне в глаза. Это означало, что я… я могу попробовать изъять пулю из лапы волкодава. Как его или ее зовут, понятия не имею. Ведь полковник не зовет собаку по имени.

Я отнесла спящую Джекки в ее кроватку, а когда вернулась, полковник уже полностью освободил стол, достал бутылку рома, вату и огромный пинцет, который стоял в баночке с ромом, и там же откисал охотничий нож. Жестами показал мне, что будет держать собаку, а я буду резать и удалять пулю.

Мне было не просто страшно, а мега страшно. Если что-то пойдет не так, Дамиан свернет мне шею, потому что свою собаку он сто процентов любил намного больше меня. Я…наверное, меня терпели только потому, что я якобы мама Джекки. Это единственное мое преимущество.

— Как…как его. ее зовут?

Кивнула в сторону пса. Керук взял сотовый, что-то написал и протянул мне.

«Дакота»…

Значит, девочка. Теперь понятно, почему я ей так не нравлюсь. Я вымыла руки, протерла их ромом и…с уверенностью и в то же время страхом взялась за нож.

— Дакота…, — позвала собаку, и она шевельнула ушами, — ты девочка. Очень красивая, грозная и смелая девочка. Я не заберу твоего хозяина. Я здесь ненадолго. Позволь мне вытащить пулю…ты же не хочешь отдать его мне, да?

Но едва я хотела коснуться ножом, как собака дернулась и зарычала. Керук тут же погладил ее по голове, по лапам. Наклонился и что-то утробно промычал ей в ухо, поцеловал ее морду, нежно поглаживая за ушами. Я смотрела на его большие смуглые пальцы, утопающие в рыжеватой шерсти, и не верила, что этот огромный громила может быть таким нежным… и любящим.

Кивнул мне, обнимая голову Дакоты и глядя ей в глаза. И я сделала надрез. Пулю достала довольно быстро. Сама от себя не ожидала, потом промыла рану, зашила и наложила повязку. Керук отнес Дакоту на диван и укрыл одеялом.

Когда вернулся, я уже убрала на столе, вытерла кровь, выбросила грязные бинты и вату.

Когда полковник схватил меня за руку и куда-то потащил, я подумала, что он хочет вышвырнуть меня из дома, и начала упираться, но он все равно отволок меня в гостиную, где поблескивал разожженный камин. Какое-то время что-то искал в ящике шкафа в прихожей, а потом подошел ко мне с большой книгой. Открыл первую страницу, и я увидела…своего «мужа» с щенком на руках, а вверху подписано.

«Мой дорогой Джонни и Дакота»

Глава 14

— Почему ты не говорила, что у него такие долги?

Написал мне на сотовый. Теперь мы только так и общались. Перепиской в мессенджере.

— Потому что я не знала.

— Чего еще ты не знала? Что ты вообще знаешь о моем сыне?

— То, что он позволял о себе знать. Знаете ли, у него есть на кого быть похожим!

— Он проиграл мой дом?

— И что теперь делать?

Фыркнул и отшвырнул сотовый, развернулся и ушел. Вот так просто. Как он обычно все это привык делать. Просто свалить из дома без объяснений, и думай сама, что хочешь. Но Керук вдруг вернулся, схватил меня за руку и потащил на улицу. В руках ружье. Стало страшно, что он меня пристрелит. Увидев мой идиотский взгляд, направленный на ружье, он закатил глаза. Потом показал пальцем на консервные банки и, вручив мне ружье, приказал стрелять. Прекрасно. Да, просто великолепно.

Я приложилась к ружью, как меня учил отец, но оно было слишком тяжелым и давило мне в плечо. Почувствовала, как Керук стал сзади, как прижал меня к себе, удерживая ружье моими же руками, помогая прицелиться. У него невероятно горячие ладони и очень ароматное дыхание. Именно так пахнет от настоящего мужчины, и я понятия не имела, с какого момента запах навоза, пота, крови и сигар начал мне нравиться, но у меня голова кружилась, когда Керук вот так прижимал меня к себе. Мы выстрелили, и банка хлопнулась вниз. Я заверещала от радости и захлопала в ладоши. Мы выстрелили снова и снова. Потом он доверил выстрелить мне, и я пару раз промазала. Тогда мы опять стреляли вдвоем, и мои ягодицы, обтянутые шортами, жались к его паху и… и я чувствовала эту выпуклую твердость там…меня в жар от этого швыряло, и в голову лезли самые грязные и пошлые мысли. Я постоянно думала о сексе. С ним…с моим свекром. Но ведь он мне не свёкр, и я ничего не нарушаю, ничего постыдного в этом нет.

Попала в мишень, запищала и бросилась полковнику на шею. Неожиданно он меня тоже обнял. Доли секунд, и мое тело льнет к его огромному телу, моя грудь прижата к его груди и под моими ладонями его мощные плечи, а его огромные ладони сжимают мою талию, они почти смыкаются на ней.

Вскинула голову и встретилась взглядом с его черными красивыми глазами. Перевела взгляд на губы. Ярко-вишневые, полные, выпуклые. Очень характерные для его расы, как и все черты лица. И меня током прошибло от какого-то первобытного кайфа находиться в объятиях индейца. Было в этом что-то запретно-грязное, непредсказуемое, хлестко-обжигающее. Потянулась к его губам, прикрывая глаза, но меня грубо оттолкнули, сунули мне в руки ружье и быстрыми шагами направились к конюшне. Оседлал Смерча и вылетел из конюшни, как бешеный, взял ограду с дикого скачка. Я чуть в обморок не упала. А потом мне пришла смска.

«Если придут эти… стреляй и не думай дважды»

«Куда ты?»

«Устраиваться на работу. Нам нужны деньги. Мустангами не продержимся»

«Куда на работу?»

Затаилась. Он не станет рассказывать мне. Пошлет черте куда. Я же никто.

«В автосервис к Бобби. Он давно меня звал. Буду поздно. Ужин не грей. Ложись спать»

Это были наши с ним самые первые диалоги. Именно такие, чтоб ответы и вопросы, чтоб не видела в его глазах ненависть и злость или насмешку. По крайней мере у меня сегодня не было ощущения, что я его раздражаю… А еще я помнила его взгляд. Взгляд поистине мужской. С голодом в зрачках.

В тот день я сама управилась по хозяйству впервые. Мы даже с Партизаном (так я назвала петуха) подружились. Я ему корм, он мне даже дал почесать свой хохолок. И ни разу не клюнул. Теперь Парти гонялся за мной по двору, чтоб просить пожрать. А когда я приходила в коровник, меня радостно встречали мычанием. Кто бы мог подумать, что я утром в дикую рань приду сюда к запаху навоза, сяду доить Марту и даже хлебну теплого молока, вытирая рот запястьем.

Потом я накормила Джекки, и мы пошли убирать в конюшне и притащить сено Робби. Робби — это еще один конь Дамиана. Черного окраса, с длинной гривой и продольными шрамами на мощном крупе. Как будто от крюков или лап хищника. Керук не вернулся к обеду. Как и вчера.

Я знала, что денег у него нет, знала, что поесть он не купит…А вечером придет голодный, поест и упадет спать. Как вчера. Уснул прямо в гостиной на диване. В чем был.

— Кики, моя сладкая! Моя мусечка! Джекушка, моя хрюшка, мамина кукушка! О чем вижу, то пою! Да, моя маленькая? Мама поет ерунду? Даааа, теперь я твоя мама, пусть и ненастоящая, но Кейти тебя любит. Дадада. — ворковала я и, придерживая Джекки одной рукой, второй помешивала мясное рагу в казанке. Интернет помогал мне отыскать новые рецепты, и теперь я экспериментировала. Судя по тому, что теперь еда не оказывалась у меня на голове, я неплохо справлялась.

— Сейчас мы накормим твоего деда. Вкусным сэндвичем с сыром, рагу и даже испечем хлеб.

С хлебом я погорячилась, и он у меня подгорел. Но все же я его приготовила. Мой первый в жизни хлеб. С семечками, орехами и льном. Мне он казался шедевром искусства.

На кухне работал телевизор, Джекки играла с мобилем, а я готовила паек Керуку. Потому что я собиралась взять его старую машину и поехать в автосервис, чтобы привезти ему поесть.

На кухню приковыляла Дакота. Через два дня после операции она чувствовала себя получше. Но то, что я была ее доктором, вовсе не значило, что в отсутствие Керука она меня не съест. Ну и как я забыла, что она в доме? И что мне делать? Эта зверина меня не выпустит, как и в прошлый раз.

Но Дакота подошла ко мне, а потом лизнула мою руку и уселась, глядя на меня и виляя массивным хвостом.

— Что? Хочешь котлетку? Полковник меня прибьет…ну ладно. Одну, и ты ему ничего не скажешь. Ты же меня лизнула не для того, чтобы съесть, правда?

Она съела котлету, потом я дала ей вторую. Меня облизали и улеглись посреди кухни на солнышке. Я беспрепятственно ходила туда-сюда.

Но когда захотела уйти, Дакота увязалась за мной. В гараже она также не отходила от моих ног и, когда я уселась в старый Фиат Дамиана, она нагло запрыгнула на заднее сиденье.

— Окей. Значит, ты со мной? Ладно, покажешь дорогу. Потому что я у вас тут ничерта не знаю.

Глава 15

Чем ближе к автосервису этому, тем страшнее. Всегда у меня оторопь вызывал этот огромный, молчаливый мужчина. Никогда не понятно, как отреагирует, как посмотрит.

Сам себе на уме. Еще и менталитет другой совершенно. Как будто мы с ним с разных планет. Я рюкзак через плечо перекинула, на припаркованный старый авто взгляд бросила, потом на Дакоту, которая семенила за мной, перебирая огромными мохнатыми лапами, повиливая хвостом.

Автосервис — небольшое здание на обочине. Припарковано несколько старых калымаг. Жара адская, и кажется, что небо нависло над землей. Я зашла внутрь и замерла вместе с рюкзаком. Потому что увидела его, над открытым капотом автомобиля. Полуголого, лоснящегося от пота, перепачканного черным, с грязными руками и монтировкой. А в голове пульсирует, что он адски красивый. Что такой невероятной спины, такой смуглой кожи я никогда не видела…что мне хочется коснуться ее и даже почувствовать языком соль его пота.

Прошлая я буквально чуть не упала в обморок…но мне было на нее плевать. Пусть вообще исчезнет. Она никогда и ничего в этой жизни не понимала.

Дакота выдала меня с головой. Она побежала к хозяину и заставила его дернуться, удариться затылком о капот и резко обернуться ко мне. С таким выражением лица, что я выронила рюкзак.

Его глаза буквально орут:

«Какого хрена ты тут делаешь?»

И правда, какого хрена я тут делаю…а глаза сами опускаются к его мегамощной груди с невероятно выдающимися мышцами, к его железному прессу, к его сильным рукам, измазанным мазутом.

— Принесла тебе поесть…

Пискнула вначале еле слышно, а потом выговорила по слогам. И в доказательство начала доставать пластиковые коробочки с борщом, котлетами и пастой.

Он не ожидал. Я видела, как усмехнулся уголком рта. Явно доволен. Ему приятно, и он этого даже не скрывает. Опередила вопрос.

— Джекки у соседки. Я скоро ее заберу. Хотела покормить тебя… а еще. Я изучила интернет. Я бы могла делать сыр. Надо только купить сыроварню…Я бы. Ладно. Дома поговорим.

Кивнул и снова усмехнулся. С каким-то неверием, а у меня сердце зашлось от этой белозубой улыбки и его красоты.

— Приятного аппетита! — показала жестами и закусила нижнюю губу. Да, я начала учиться и весьма успешно. Я хотела с НИМ общаться. Мне даже стыдно сказать вслух, сколько всего я с ним вместе хотела.

Судя по блеску в глазах, еда его явно обрадовала, и он вытер огромные лапищи полотенцем, уселся за маленький стол и смачно принялся поглощать все, что я принесла. В ответ меня распирало от гордости, от радости и вообще каким-то благоговейным счастьем. Я смотрела, как жадно он ест, как вытирает рот запястьем, как откусывает котлеты, хлебает борщ.

Иногда он смотрит на меня, и тогда я делаю вид, что читаю что-то в своем телефоне. Он протягивает свою лапищу и вдруг переворачивает мой телефон, и лишь тогда я понимаю, что держала его наоборот.

Усмехнулся и ест дальше. А я тут же стала красная, как варенный рак, мои щеки просто зарделись.

Он понял, что я, как дура, пялилась на него, а не в телефон. Наверное, я выгляжу самой настоящей идиоткой в его глазах. Особенно в этой дурацкой майке и джинсовой юбке. С этими космами, которые никак не укладываются в хвост.

Снаружи звякнул колокольчик, и я встрепенулась, потом пошла посмотреть, кто там пришел.

— Ты ешь. Я гляну. Это в магазин, да?

Кивнул и надломил кусок хлеба.

В маленьком магазинчике, похожем на те, что бывают на заправках, вошел парень лет двадцати пяти. Темноволосый, накачанный. На плечах и шее татухи. Он что-то насвистывал и остановился возле стойки с дисками. Увидев меня, он присвистнул уже в голос.

— Деткаааа, а ну-ка, найди мне пару сборничков в дорогу. Желательно кантри. Ты новая продавщица? Ух ты…рожа Бобби порядком надоела.

Когда я посмотрела на стойку, то увидела, что диски с кантри стоят очень высоко, и чтоб их достать, мне нужен стул, и все равно придется тянуться.

Парень жует жвачку и ему явно любопытно, как я в своей коротенькой юбке полезу наверх за дисками. У кассы я присмотрела стул, притащила его к стойке, как-то изловчилась на него залезть. Теперь надо дотянуться до дисков.

Я приподнялась на носочки и поняла, что наглый ублюдок стоит сзади и сморит на мои ноги.

— Ахринеть. Сказал бы раньше, я б к нему на ремонт таскал свой мот каждую пятницу и вторник…ты даже мой шланг раздула…какие булки.

Я обернулась вся красная от злости, а он успел схватить меня за ноги, лапнуть за ягодицы и почти стянуть со стула к себе на грудь.

— Деткааа, я заплачу тебе двести баксов, если ты нагнешься на кассу и дашь вставить тебе пару пистонов сзади. Ахринеть, какая курочка залетела к Бобби!

Это было ровно мгновение, когда он отлетел от меня на метр, врезался в полки, и сверху его накрыло какими-то тюбиками и банками.

— Твою мать! Что это!

Вскочил на ноги, но мощный кулак Керука обрушился ему в лицо, разбивая с хрустом нос.

— Ты охренел? Тыыы? Ты кто, твою за ногу? Ты кто такой? Что это? Бобббиииии! Я буду жаловаться!

Верещал, пока Керук тащил его к двери и потом вышвырнул наружу. Со всей дури захлопнул дверь. Колокольчик не просто зазвенел, а рявкнул. И он пошел на меня. Сцапал за шкирку, потащил к кассе, швырнул на стол и со всей мощи ударил по ягодицам. Я вскрикнула, а он ударил еще и еще, вдавливая мою голову в стол.

Я расплакалась от боли, унижения и обиды, и, когда он отпустил наконец-то, я впилась в него скрюченными пальцами, ударяя по голой и мокрой груди, пока он вдруг не схватил меня за лицо обеими руками, пытаясь оттащить от себя, а я… я укусом впилась в его нижнюю губу. А он вдруг застонал и замер, и наши губы соприкоснулись еще раз и еще, пока не водрались друг в друга с голодной жадностью.

Это было неожиданно. Это было…умопомрачительно сладко, больно и так вкусно. Соленый рот жадно смял мой, его язык вонзился в мой язык, сплелся с ним. Ладони запутались в моих волосах, сжали затылок. Я сижу на кассе с задранной юбкой, горящими ягодицами и целуюсь с ним, как умалишенная, впиваясь в сильные плечи, сжимая его лысую голову, притягивая к себе и давясь, захлебываясь поцелуем.

Меня трясет от возбуждения, от страсти, от невероятной похоти. И руки нагло тянутся к ремню на его штанах. Пока он вдруг не перехватил их и не сдавил так, что у меня в глазах потемнело.

А потом замахнулся и двумя кулаками врезал по столу так, что я на нем подпрыгнула.

Схватил лист бумаги и быстро написал на нем ручкой, ткнул мне в лицо.

— НИКОГДА! ПОШЛА ВОН!

Лучше бы он меня ударил, лучше бы вышвырнул так же, как этого идиота, за дверь. А не вот так…до слез, так, что кости заломило и сердце сжалось до такой степени, что стало нечем дышать.

А он пакет мне в руки сунул и тащит на улицу, затолкал в машину и указательным пальцем на дорогу. С ревом.

— Пошла вон! — одним взглядом. А его губы…они влажные и красные от наших поцелуев.

— Ненавижу! — сказала отчетливо и крутанула ключ в зажигании. Дакота, предательница, осталась с хозяином, а я помчалась прочь. Ненавижу. Я, и правда, его ужасно ненавижу.

Мы не общались несколько недель. Он делал все, чтобы не сталкиваться со мной, не пересекаться и не видеть меня. Если бы я когда-нибудь знала, насколько это больно, когда с тобой вот так…если бы знала, что можно влюбиться настолько безумно и безответно не в человека, а в какую-то дрянную и злую машину без чувств и эмоций, я бы вырвала себе сердце. Лучше быть с дырой в груди, чем страдать по человеку, для которого ты пустое место.

Никогда не понимала, как можно по ком-то плакать или сходить с ума. Равнодушно или с издевкой смотрела на своих одноклассниц или однокурсниц в кампусе, когда они вздыхали по очередному мачо, который их бросил. А теперь…теперь я сама почти каждый вечер проводила в слезах. Потому что каждый раз, когда смотрела на Дамиана, вспоминала наши поцелуи и то, как он отшвыривает меня от себя. Словно я грязная, вонючая кошка. Нет…к кошке он отнесся бы намного лучше. Животных Керук патологически любил, в отличие от людей.

Нет, я понимала почему, понимала, что он меня отталкивает. Ведь я жена его мертвого сына, я мать его внучки и…нет никакой возможности сказать правду. Если скажу, то он возненавидит меня и вышвырнет из их жизни навсегда. Больше всего на свете полковник презирал ложь. Это мне Бобби сказал.

«Дамиан может простить что угодно, он добрый малый, но не обман. Самое низкое — это когда тебя обманывают близкие, такое прощать нельзя. Своего сына он выгнал за ложь. Никто не думал, что вот так выйдет…Куда он вляпался твой муж, Кейти? Так с отцом поступил. И дом проиграл, профукал. Это ранчо для Керука, как реликвия. Мечта его родителей…Он за ранчо до последнего биться будет».

Узнает, что я солгала, и свернет мне шею. Но на самом деле я не так боялась, что он меня прибьет, как с ума сошла б от разочарования и ненависти в его темных глазах.

Зато за эти дни я прочла все, что только можно, об изготовлении сыра и решила, что смогу изготавливать его сама дома, а если Грейс поможет мне его продавать, то я смогу помочь Керуку выплатить долги.

Я все лучше и лучше справлялась с домашней работой, у меня теперь оставалось время для себя и для Джекки. И, покачивая ее на руках или играя с ней, я читала, и читала все о сыре.

Когда-то мой отец мечтал открыть сыроварни по всему миру. Он говорил, что все что угодно может захереть, но только не еда.

«Запомни, дочка, может не стать нефти, золота, роскоши, даже денег, но всегда будет цениться еда, вода и вера. Люди будут драться за воду, еду и иконы с идолами. Все остальное может обесцениться в любую секунду. Рецепт сыра твоей прабабки Марджори один из самых лучших в мире. Вот сейчас закончу со всеми делами и примусь за осуществление мечты Мардж.

— Фу. Я не хочу быть сырной королевой.

— Ты снобка, Кейти. Снобка и гордячка. Запомни — гордыня тяжкий грех и один из самых любимых у дьявола, как и тщеславие».

Если бы кто-то сказал мне однажды, что я действительно об этом задумаюсь.

Все, конечно, хорошо…но у нас сломалась стиральная машинка, и теперь я все стирала руками. Боб приезжал смотрел ее, но машинка окончательно «сдохла», и я попросила не говорить Дамиану. Такая покупка, как машинка, нам сейчас не по карману. Через несколько дней мои руки превратились в красное месиво. Но я не жаловалась и держалась подальше от полковника, который ходил мрачнее тучи.

Казалось, если я с ним заговорю, он меня просто убьет. Такого тяжелого и темного взгляда я никогда раньше и ни у кого не видела.

Несмотря на раны на руках, стирать все равно приходилось, и я обмотала руки бинтами, чтобы не так терлось, и стирала штаны Керука, изо всех сил натирая о доску.

Спасали походы в гости к Грейс и Бобби. Они часто принимали меня у себя. Грейс учила готовить пироги и кексы и смеялась, когда у меня что-то не получалось.

— Честное слово, можно подумать, ты принцесса из замка, а не девчонка из семьи швеи и алкаша строителя. Ты что, никогда ничего дома не делала?

Я отшучивалась, что меня и дома то не бывало.

— Вы только посмотрите на эти ручки с длинными пальцами. Можно подумать, они созданы для фортепиано, а не для домашней работы. Эти розовые ноготки.

Да, она не ошиблась, я прекрасно играла на фортепиано, скрипке и гитаре. Я все детство увлекалась музыкой, и отец меня в этом поощрял. И да, я ни разу в жизни не взяла в руки половую тряпку. До того дня, как не попала в дом к Керуку.

— Ну что? Строг с тобой наш полковник. Глаза вечно у тебя грустные. Никогда не думала, что он деспот. Но с тобой прям строг до невозможности.

— Нет. Он хороший и очень добрый. Он меня не обижает.

— Не обижает, а руки ты прячешь. Что с руками?

— Пустяки.

— Покажи!

Я протянула руки, и она прищелкнула языком.

— С ума сойти, девочка. Тебе нельзя полоскаться в воде и мочить эти раны. У тебя раздражение и серьезные проблемы с кожей от мыла или порошка. Что Керук себе думает…Или…он не знает, да? Не знает, что с твоими руками?

— У нас испортилась стиральная машинка, и я не говорила ему. С деньгами и так все плохо…он работает сутками. И у Боба, и в охране, и мустанги. Я его и не вижу почти.

— Но у тебя руки до мяса облезут. Почему Бобби не сказал полковнику насчет машинки, он же ездил к вам ее смотреть?

— Не облезут. Это с непривычки. Все пройдет. Это я попросила Боба молчать.

— Ооо, а вот и Бобби с Дамианом приехали обедать. Притащил его к нам.

Я тут же спряталась внутри дома. Только смотрела на них обоих из окна. Они о чем-то беседовали во дворе, размахивали руками. Потом принялись вдвоем рубить дрова. Из кухни доносился запах еды, и у меня заурчало в животе. НО какой тут обед, если Керук стянул с головы футболку и, замахиваясь топором, крушил деревянные полена. Все его великолепные мышцы рельефно выступали под смуглой кожей, и у меня мурашки бежали по телу от воспоминаний, как я ощущала эти мышцы под своими ладонями.

— Да тут все намного серьезнее…малышка влюбилась.

Я вздрогнула и увидела Грейс с ложкой и кухонным полотенцем через плечо.

— Что испугалась?

— Глупости…, — пробормотала я.

— Не глупости. Я уже давно об этом думала, но как-то гнала эти мысли прочь, а сейчас точно вижу — малышка влюблена в полковника. Этот взгляд…его ни с чем не спутать. И слезы…все на мокром месте очи эти зеленые. Хорош наш полковник. Молод, горяч, здоров, как буйвол. И еще кровь его индейская играет. Будь я помоложе, сама б глаз отвести не могла. У нас тут все женщины сохнут по полковнику.

— Не надо…

— Что не надо? Суров с тобой? Гонит, да? Как же…невестка все-таки. Ясно. Не лезу. Пойду на кухню. Сейчас обедать будем.

— Я не буду. Я с Джекки домой поеду.

— Почему?

— Я приготовила поесть. Я дома…простите, Грейс.

Прихватив Джекки, быстрым шагом пошла по узкому коридору к двери, но Керук преградил мне дорогу. Отобрал малышку, нежно воркуя с ней и совершенно не замечая меня, как будто я пустое место. Я сглотнула горький ком и уже сама пошла к двери. Ничего, он привезет Джекки домой сам. А я и так доеду. Поплелась к машине, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Где-то позади хлопнула входная дверь, и я обернулась.

В два шага Керук оказался возле меня и, схватив за руки, заставил их показать. Я упрямилась, но он буквально насильно вытянул ладони, размотал быстро бинты и долго смотрел на ранки, на шершавую кожу, на трещинки до крови. Потом…потом вдруг большими пальцами осторожно провел по ранам. Мгновенная ласка, от которой по всему телу пошли маленькие вспышки электричества.

— Дура! — одними губами и под локоть потащил в машину.

Через несколько часов мы ехали домой с новой стиральной машинкой, а мои руки были смазаны заживляющим кремом и обмотаны чуть ли не по самые локти.

Он сделал это лично…смазал мои руки и забинтовал, и ни у кого не было настолько нежных пальцев, как у него. Наверное, в этот момент я была счастливей всех на свете, самой счастливой из смертных.

Но счастье длилось не долго. У самого ранчо нас уже ждали головорезы Тобаско. Те самые, которые уже один раз приезжали. Точнее, они нас не ждали…они как раз уезжали. Их машина проехала мимо нас, и они долго смотрели на Керука. Потом показали пальцами единицу и несколько нолей и скрылись. Полковник бросил машину и помчался в дом. Ворота спалили, и они обугленные телепались на петлях.

Я услыхала адский рык… а когда с ужасом вошла во двор, увидела мертвого коня и поляну, устланную трупиками кур со свернутыми головками…рядом с телом коня лежал мертвый Парти.

И белой краской написано на входной двери.

«ДОЛГ! Следующие — твоя сука и ее дочь!»

Глава 16

Хотела подойти, но он сделал мне предостерегающий жест, чтоб не приближалась.

Это был ритуал…подготовка к похоронам коня. Я стояла в стороне и смотрела, как он обмазывается какой-то краской, как тащит коня и укладывает на сколоченные доски. Небо нахмурилось, но Керук с таким видом посмотрел наверх, что даже тучи разошлись.

Иногда мне казалось, что он мистическим образом связан с самой природой, обручен с ней, сплетен настолько, что она является частью его самого. И он, как стихия, опасен и прекрасен. Вызывает благоговейный трепет, страх и восхищение.

Труп коня полковник обложил ветками и дровами, а потом поджег. Все это время не моргая смотрел на огонь. И я видела, как стиснуты его челюсти и выступают желваки, как сжимаются огромные руки в кулаки и потом разжимаются. Он в ярости и в отчаянии. Запах горелого мяса, искры, улетающие в воздух, и дым окутывает ранчо густой пеленой.

Весь вечер он ощипывал мертвых курей и укладывал в морозилку, а Парти я похоронила и плакала над его могилкой. Моя ненависть к тем ублюдкам, которые так изничтожили наших питомцев, была ужасающе сильной. Я еще никогда не ощущала такого отчаяния и такой боли при виде беспомощных несчастных тушек. Они даже не могли за себя постоять, когда их так безжалостно убивали. Невинные и безобидные существа. Наверное, Парти бегал и клевал всех… Партииии. И снова слезы на глазах. На душе пусто и как-то отчаянно тоскливо.

Я не знала, как собирается поступить Дамиан, но уверена, что за его жутким спокойствием скрывается огненная лавина яростной злобы. Что-то за этим последует. Но что?

Ужинали мы в полной тишине. Я посматривала на Дамиана, но он на меня не смотрел. Он молча ел и как-то шумно выдыхал. Его густые брови сошлись на переносице, а движения были яростными, быстрыми и очень резкими. Взяла сотовый и написала:

— И что теперь будет?

— Ничего. Ешь.

— Они угрожали нам.

— Не слепой. Ешь.

— Надо забрать Джекки.

— Пусть останется там. У меня сегодня гости, и я не поеду к Бобби.

— Я могу съездить сама.

— Приготовь ужин. Приедет Стив.

Я судорожно глотнула воздух. Он сказал так, будто я должна знать, кто такой Стив.

— Когда?

— Он уже в дороге. Вернулся из Барселоны. Очень сожалеет, что не успел на похороны Джона.

И кто такой Стив? Что за сюрприз меня ждет? Может, все же сбежать за Джекки? Приготовить быстро ужин и удрать?

— Стив привезет старые школьные фотографии. Их передала миссис Армстронг. У меня таких фото нет. Посмотришь на Джона в первом классе. Они там со Стиви творили дел.

КОШМАР! Стивен — друг детства Джона. И он, несомненно, знает меня…точнее, ту Кейти. О боже. Надо срочно и быстро готовить, а потом под любым предлогом сбежать из дома.

На стол я накрыла очень быстро. Руки все еще тряслись, и сам Керук на меня поглядывал исподлобья. Ему явно не понравилась моя попытка вылезти через окно. Хорошо хоть не успела спрыгнуть, могла и ноги сломать просто так.

А полковнику вообще все не нравилось, и моментами мне казалось, что он меня люто ненавидит, и от этого становилось не просто больно, а кажется, ребра ломало вверху, там, где сердце, и дышать нечем от каждой мысли. Но приезд этого парня немного оживил обстановку в нашем доме. Стивен был разговорчив, улыбчив и постоянно что-то рассказывал. У него симпатичное лицо, светлые ресницы и красивые глаза. Не будь я так отчаянно влюблена в своего свекра, то, может, он бы мне и понравился. Скорее всего, понравился бы. Плохой мальчик. В кожаной куртке, расшитой орнаментом, в сомбреро и ковбойских сапогах. Настоящий ковбой, только пистолета за поясом не хватает. На вид ему лет двадцать пять, он высокий, накачанный, спортивный, а его светлый чуб, падающий на глаза, придает его лицу мальчишеской задорности.

С полковником они общались через смс. Я так понимаю, многие приловчились и даже я. Но иногда мне ужасно хотелось говорить с ним на языке жестов, как Бобби и Грейс, которые ради него выучили язык. Наверное, и я бы могла…Даже нашла несколько каналов на ютубе с уроками и начала изучать. Пока что запомнила не так уж много и тренировалась только у Грейс дома. С Керуком говорить не решалась. Я вообще боялась его злости и осуждения.

— Вспомнилось, как Джонни любил это пиво. Он мне говорил, и ты его любишь. Специально купил для нас целый ящик.

На самом деле я ужасно не любила пиво и считала его напитком для нищебродов. Пиво, пьяная морда, запашок перегара. Примерно так выглядел для меня раньше среднестатистический бомж. С того времени многое изменилось, и я сама теперь тоже ничем не лучше любого бомжа, а пиво радует меня не меньше, чем дорогой мартини, как и шашлык из местной забегаловки. А когда-то я презрительно относилась к фастфуду, и для меня всегда готовили только свежее. Теперь меня вполне устраивал позавчерашний борщ и вчерашнее мясо, а если фарш плохо пах, я снимала пакет, обжаривала его и готовила в духовке. Потому что…потому что здесь так все делали. Потому что я уже забыла, что значит роскошь, а если выброшу фарш, то Керук меня просто прибьет.

— Да? Вы так много говорили обо мне?

— Ты себе не представляешь, как много. Когда Джон был у меня два года назад в Барселоне, он только и болтал о тебе. Без умолку. Вы тогда только познакомились.

Отлично, теперь я знаю, что мы познакомились два года назад.

— И что он обо мне рассказывал?

— Ну много всего.

— Говорил, что я красивая?

— Что такая красивая, точно не говорил…но оооочень много рассказывал. Оооочень.

Бросил взгляд на Керука и подмигнул мне. Типа, не при нем будет сказано. Потом он выпил еще пива и еще, и теперь болтал без умолку, забывая писать Дамиану и рассказывая только мне. Об их поездках с Джоном, о том, как они ограбили маленький магазинчик, и Керук всыпал им по первое число ремнем. Потом они оба не могли сесть на задницы.

— Представляешь. Стянул с нас штаны и хлестал самой пряжкой по голым булкам. Я потом неделю садился бочком и спал на животе. А мой отец только руку ему пожал за это. Они дружили. Да покажите мне хоть кого-то, кто не дружил с ним. Полковник умеет расположить к себе людей. Я его называл Папа Керук. Да и многие одноклассники Джона боялись полковника. Громила внушал ужас многим.

Бросила взгляд на Дамиана, он как раз доедал свою порцию шашлыка и смотрел то на меня, то на Стива. И нет, он не улыбался. Потому что не успевал понять, о чем мы говорим. И его явно это раздражало. Но он ничего не предпринимал, чтобы влиться в разговор, и не писал никому из нас.

«Стивен рассказывал, как они с Джонни ограбили магазин, и ты их наказал»

Мне показалось, что я должна что-то ему сказать, что это некрасиво — болтать без его участия, как будто его здесь нет.

«Ясно. Общайтесь».

Как всегда сухо, как всегда так, будто я ему до смерти осточертела. Пиво медленно давало в голову и стало приятно покалывать кончики пальцев. Мне нравилось, что Стив смотрит на меня с восхищением, и сама не заметила, как начала флиртовать. То подсыпая ему мяса, то салат, то подливая пива. Ухаживая за ним и полностью игнорируя Дамиана с его мрачной физиономией, которая мрачнела все больше и больше, и теперь он был похож мне на черную грозовую тучу. Но алкоголь убирал страх и нерешительность…он пробуждал ту Кейти, что всегда жила во мне. А она была кокеткой, она умела очаровывать, красиво говорить. Она была умна и интересна, и мужчины сходили от нее с ума. Оказывается, эта Кейти совсем не умерла и при первой же возможности показала все, на что она способна. Потому что Стивен теперь глаз с меня не спускал, и, казалось, он готов сожрать меня взглядом.

— Так почему ты уехал, Стиви? Расскажи. Ты так офигенно рассказываешь, что мне хочется слушать и слушать. Ты явно был заводилой. Я в этом уверена.

Игнорируя прямой и жесткий взгляд Дамиана, которым он, казалось, сейчас проделает во мне дыру.

— Однажды мы с Джоном сбежали из дома, нас понесло купаться на речку, а течение было бешеное. Но мы тогда…мы немного нюхнули. И нам было весело. С нами тогда были две девчонки, и они нам нравились, мы хотели их оприходовать, и нам явно это могло выгореть прямо в воде. Романтика, ночь, голые девочки, речка и секс…Разделись наголо, попрыгали в реку и… я чуть не утонул. Мистер Керук спас тогда меня, сына и Ванессу, а Лори погибла. После этого отец увез меня в Испанию. Это было наше последнее приключение с Джоном…упокой Господь его душу. Черт…никогда не думал, что однажды буду сидеть с его отцом и с тобой, а его с нами не будет. Старина Джон…как мне его не хватает. Кто бы мог подумать, что наркота сведет его в могилу…

«Наверное, именно поэтому твой отец увез тебя отсюда, подальше от Джона и его влияния. Вот почему ты жив, а мальчишка уже нет. Может, и его стоило увезти подальше от той Кейти и от себя самого. Куда-то на край света, и тогда Дамиан сейчас не сжирал бы себя до такой степени угрызениями совести».

— Да, я смотрю, вы знатно повеселились…Джон бы, наверное, обрадовался, что ты приехал с ним попрощаться, проведать его могилу и пообщаться с его отцом.

— Наверное…, — косо усмехнулся Стив. — На самом деле Джон тогда много употреблял, и все, чему он искренне радовался, была доза. Если бы я уговорил его уехать со мной…все бы можно было повернуть иначе. Но Джон не хотел уезжать, он считал своими друзьями компанию отморозков Гарри и втихаря работал на них. Они бы его не отпустили. Жаль, что я тогда не поговорил с мистером Керуком и не рассказал ему все, как есть.

— Ну теперь ничего не исправить…и Джона этим не вернуть.

Тут он все же опомнился и что-то написал Керуку, тот ответил и снова налил себе пива, а когда Стив попытался наполнить мою кружку, полковник накрыл ее ладонью. Одного его взгляда хватило, для того чтобы Стивен убрал бутылку и поставил обратно на стол. Кажется, за много лет ничего не изменилось, и Стиви по-прежнему боится Керука, как и тогда, когда был совсем мальчишкой.

— Сегодня в клубе Саймона танцульки, приехала местная звезда из Сан-Антонио. Будет весело. Если старик не против, можем прошвырнуться туда на его тачке и оторваться. Ты как?

— Я не против.

Да! Вырваться из этого дома, из-под гнетущего взгляда полковника, убежать от страха и проблем и выпить еще пива со Стивеном. Он такой милый, и, в отличие от Керука, я ему нравлюсь. И он этого не скрывает. А я смогу быть самой собой и не чувствовать себя жалкой лгуньей и замухрышкой, живущей за его счет.

Полковник ничего не ответил, когда я ему сообщила, что уезжаю со Стивеном на вечеринку. Он даже не посмотрел на меня, молча выключил свой сотовый и ушел на веранду с кружкой пива. Ну и пусть идет. Бесчувственный, старый чурбан. Правильно его называет Стивен стариком. Он старик, дед, зануда, он…он так мне нужен, как же я хотела бы вместо этого болтливого блондина ехать сейчас на вечеринку вместе с Керуком. И пусть бы он не слышал музыку, я бы задала ритм в нашем танце, я… я бы стала его ушами, его голосом, я бы для него…

— Ну вот мы и сбежали от старика, да малышка?

— Да!

Плюхнулась на сиденье рядом со Стивеном, и он протянул мне сигарету. Ну и почему бы и нет. Я сто лет не курила, можно затянуться пару раз. От первой затяжки немного закашлялась, и дым обжег легкие.

— Черт… А ведь Джон, и правда, никогда не говорил, что ты такая красавица…так сказал…симпатичная и на фото. Кажется, он показывал мне фото. Там вроде тоже не увидел ничего особенного.

— Наверное, я не фотогенична.

Выпустила колечки дыма и закинула ноги на бардачок.

— Не верю. Мне кажется, ты охренеть какая фотогеничная. Ты вообще охренеть какая.

— Какая?

Посмотрел мне в глаза.

— Охеренная! Вот ты какая! Никогда не встречал такой девчонки! Я, бл*дь, завидую Джонни.

— Джонни уже не позавидуешь.

В клубе я выпила еще пива. Стив не отходил от меня ни на секунду, казалось, он прилип ко мне, как скотч, и оторвать его можно только, если выдрать себе все волосы. Мне нравилось его внимание, нравилось, как он танцевал со мной, и нравилось курить и смеяться во весь голос.

— Ты заводная штучка, Кейти! Ты просто зажигалка! Я не знал, что ты умеешь так круто танцевать.

«Вы все обо мне много чего не знаете, и то, что обучение танцам входило в мое супервоспитание, тоже. Притом всем видам танцев, фигурному катанию, пению и даже игре на фортепиано, и на гитаре».

— Ты…ты мне нравишься, Кейти…Давай уедем вместе…я заберу тебя в Испанию.

Зашептал мне на ухо и, схватив за талию, поставил на стол. Так что все запищали и заулюлюкали, а стол подо мной слегка дернулся, но выдержал, когда я принялась на нем выплясывать.

Наверное, я застыла, как и все здесь, когда дверь клуба с грохотом отворилась, и Керук тяжелой поступью подошел ко мне, без слов перекинул через плечо и потащил к выходу, как какой-то мешок. Когда Стив попытался ему помешать, тяжеленный кулак полковника отправил его в нокаут, и он так и остался лежать на полу заведения.

Глава 17

— Приехал! Вы посмотрите, он приехал! И ведет себя как хозяин! Тебе же наплевать! Ты…ты всегда так себя вел! Словно тебе наплевать! — кричу в пустоту, куда-то в сам раскаленный воздух Техаса с надвигающимся ураганом. Кричу в собственную беспомощность и влюбленность в этого невыносимого, в этого до сумасшествия холодного, каменного индейца. Он словно высечен из гранита. Сидит здесь. Невозмутимо мрачный. Как и обычно, как и всегда рядом со мной.

— Ты меня бесишь, Керук! Слышишь? Плевать! Мне плевать, что ты меня не слышишь! Я тебя ненавижу! Ясно? Ненавижу!

И ударила его по плечу. Но кулак как будто впился в саму скалу, и стало больно всей руке. Занес меня, как какой-то мешок, и швырнул на сиденье машины Боба. Пьяный, злой…Никогда его таким не видела. Я выпила сама лишнего и уже не могла остановиться. Мне было тоже наплевать…Наплевать на то, что он отец моего якобы мужа, на то, что между нами пропасть, и я ему лгу каждый божий день. Сегодня все это не имеет значения. Я устала притворяться, устала бороться с собой.

— Ты бесчувственный чурбан! И я тебя ненавижу! Ты даже не представляешь, как сильно я тебя ненавижу!

Конечно же, он меня не слышал, и тогда я ударила его снова и снова. Но он, как бешеный бык, смотрит впереди себя, его руки на руле сбиты в мясо, и из одной ранки торчит кусочек стекла. Я сама не поняла, как сделала это. Как схватилась за ворот его рубашки.

— И мне наплевать…на все…

Обернулся, впиваясь черными глазами в меня, в мое лицо.

— Ненавижу! — одними губами так, чтоб он разобрал то, что я ему говорю.

Отвернулся, упрямо глядя вперед и нажимая на педаль газа.

Схватилась рукой за его затылок, резко разворачивая к себе и впиваясь в его губы с дикой, бешеной жадностью.

— Я хочу тебя…я так хочу тебя…Дамиан.

Всхлипнула ему в губы и прижалась к плечу всем своим телом, до боли, до дрожи в костях. Ударил по тормозам, схватил за волосы и притянул к себе, зажимая твердыми пальцами мой затылок, проникая языком в мой рот, и я трясусь, меня подбрасывает от безумия, скручивает низ живота, и мне кажется, что выпитый алкоголь выдирает наружу все мою страсть, всю мою дикую одержимость этим мужчиной…которого я совершенно не знаю. Но это больше не имело значения. Меня слишком влекло к нему…все в нем сводило с ума. Особенно его терпкий, мужской запах, его сила, его невероятное огромное тело, мощное, как у зверя. Я хочу принадлежать ему, хочу любить его, хочу ощутить себя под ним, на нем, его в себе.

— Хочу…хочу, чтобы ты целовал меня, Дамиан…хочу, чтобы любил меня.

Не знаю зачем, но я все это вторила шепотом ему в губы, прерываясь и целуя его снова. Я ослепла, я просто стала невменяемой от страсти. И больше не хотела ничего контролировать. Хочу его получить. Хочу хотя бы один раз узнать, что такое быть в его объятиях. Хочу стать с ним женщиной… И мне даже плевать, что он может это понять. Понять, что я девственница…мне плевать даже на это. Я больше не могу. Я ЖИТЬ хочу. Я. Кейтлин Грант. Хочу жить!

Перетянул меня за ягодицы к себе на колени, приподнимая вверх, обвивая свой торс моими голыми ногами. И я совсем ничего не понимаю. Сумасшедшая, трясущаяся от страсти девчонка. Через тоненькую ткань трусиков ощущаю его твердый член под жесткой тканью джинсовых штанов.

Как мало нас отделяет от того, чтобы стать единым целым. Мне жизненно необходимо это знать…знать, как это — впустить его плоть внутрь себя, быть наполненной именно им.

Если Дамиан возьмет меня прямо сейчас…О… Боже…я…не вынесу этого безумия. Мне страшно, но я слишком его хочу, я лишком безрассудна в эту секунду, слишком пьяна. И мы оба тяжело дышим. Я и Керук. Словно оба задыхаемся. И мне необходим его рот, мне необходимо ощущать, как он терзает мои губы, впиваться в его затылок и целовать самой снова и снова, сжимать его лицо ладонями, притягивая к себе еще ближе, если это вообще возможно. Я словно голодный зверь, и мне всего мало. Я трусь о его эрекцию, я трусь о нее как ненормальная, и меня всю трясет в первобытном голоде.

Мужские руки задирают мою юбку вверх, на талию. Скользят по ягодицам, по бедрам, затем между нашими телами. И сквозь влажную ткань трусиков я чувствую его пальцы. Застонала, закатывая глаза и запрокидывая голову. Только пусть не останавливается, пусть это длится целую вечность.

Это цунами сумасшествия…со мной никогда не происходило ничего подобного. И эти его поцелуи голодные, адские, болезненные. Они похожи на укусы. До боли, до синяков, до следов на коже. Его широко раскрытый рот сжирает мою плоть, касаясь шеи, плеч, и я, запрокидывая голову, выгибаюсь назад, чтобы ощутить этот рот на своей груди, ощутить, как прикусывает соски через ткань кофточки, и я уже не сдерживаясь кричу, сжимая его голову обеими руками, притягивая к себе.

Весь мир вращается перед закрытыми глазами…я падаю в пропасть под жадное проникновение мужских пальцев за ткань трусиков. Уверенно, властно. Желание оттолкнуть сцепилось с адским желанием испытать, и вся кровь приливает к лицу…хочу ощутить его ласки, хочу знать, каким он может быть в страсти. Хочу ощутить все, что он может дать мне…этот взрослый мужчина.

Сильные, наглые пальцы почти внутри, они гладят у самого края, и я, тяжело дыша, стону ему в губы, приоткрывая пьяные глаза, чтобы посмотреть в его лицо, заострившееся от страсти с ярко-алыми искусанными мною губами. Какой он красивый…боже мой, какой же он красивый сейчас, когда весь трясется вместе со мной. От бешеного возбуждения у меня болели даже кости…я никогда еще не ощущала в такой мере желание отдаться мужчине.

— Нельзя, — шевелятся его губы.

Я разбираю это слово по слогам и со злобной жадностью впиваюсь в них, кусая до крови. Изгибаюсь и трусь бедрами о ласкающую руку. Зажимает меня сильнее, и я срываюсь на тихие жалобные стоны. Дамиан опускается к моей шее, к вырезу на кофте, снова к груди и тянет зубами тонкую ткань вниз, обнажая ноющие соски, впиваясь в них горячим ртом по-очереди, засасывая глубоко и очень сильно, так, чтоб у меня от возбуждения заболел низ живота, и я ощутила, как теку ему на пальцы. Сжала его шею руками, прижимая к своей груди. Так бесстыже, так откровенно. Я слишком пьяна, чтобы понимать, что делаю. Меня просто уносит от первобытного желания отдаться ему.

— Возьми меня… — в пустоту и тишину, — пожалуйста, Дамиан. Хочу, чтобы ты сделал это сегодня, хочу, чтобы стал моим мужчиной.

От разрывающего меня желания по щекам потекли слезы, и я снова обхватываю его лицо, притягивая к себе, шепчу так, чтобы он увидел.

— Возьми меня…

Какие же затуманенные у него глаза, они настолько же безумны, как и мои, они черны и напоминают мне самую запретную и сладострастную тьму. Он еще не вошел в меня даже пальцами. Они гладят у самого входа, они дразнят и мучают…А сам он замер. Боже, как же я хотела его. Сейчас. Прямо здесь и в эту секунду. Хотела заняться с ним самым диким и адским сексом. Отдать ему все, что кипит внутри меня.

— Нет… — одними губами, так, чтобы я протрезвела, так, чтобы увидела это проклятое нет и сошла с ума окончательно.

— Нет?

Отталкивая его руки, сдавливая запястья и чувствуя, как меня всю трясет, как рыдания взрываются внутри вместе с дичайшей злостью и разочарованием.

— Нет? Тогда я…пря…мо…сей…час…пой…ду и…трах…ну Стива. ТРАХНУ ЕГО, ОТТРАХАЮ, ПОНЯЛ? СТАНУ НА КОЛЕНИ И ОТСОСУ У НЕГО!

Именно это сказала бы ТА Кейти. Она же шлюха, ее можно отталкивать, швырять, презирать! Вот я и стану ею. Вернусь в эту сраную таверну и отдамся Стивену. Или кому-то еще, кому угодно, лишь бы этот…не возомнил себя.

— ПО-НЯЛ? ОТВАЛИ!

С яростью толкнула Керука в плечи, соскакивая с его колен, распахивая дверь машины и выбегая наружу.

— Ублюдок! Ненавижу тебя! Ненаввижуууууу!

И шага не успела сделать, как меня схватили, сдавили обеими руками и швырнули на капот.

Глава 18

Попыталась вырваться, внутри вспышка дичайшей радости и паники. И эти эмоции настолько яркие, что у меня жжет от них внутренности. И в голове больше ничего не осталось. Все мысли растворились в тумане наваждения. Смотрела на одичавшего Керука с адскими искрами в черных глазах, на звериный оскал рта и вскрикнула, когда он обрушился на меня, сдавливая в объятиях и наваливаясь на меня всем своим телом.

— А как же твое нет? Как же твое гребаное нет? — шепчу ему в лицо, зная, что он смотрит, зная, что читает по моим губам… Господи, как же невыносимо сладко от него пахнет мужчиной, сексом, животной похотью. Я же с ума от него схожу…что он сделал со мной?

Наклонился и сам втянул запах моих волос, а я задыхаюсь так, что у меня грудь ходуном ходит и сердце трясется где-то в горле. И мне нужно дышать им, мне нужно втягивать его мускусный запах и сходить с ума еще больше.

Он жадно впился в мой рот, проникая в него языком, жёстко, властно выстанывая мне в губы гортанное «ммммм», а потом втянул мой язык, словно выпивая мое дыхание, невольно застонала в ответ, притягивая ещё ближе за затылок. Жадные пальцы быстро и лихорадочно задирают кофту вверх, и мои соски становятся твердыми, как камушки, под тонкой материей, скользят по его груди, по его жесткой хлопковой рубашке в крупную клетку. Мои руки цепляются за пуговицы, дерзко и быстро срывают их. Сдернув рубашку с плеч, проникла под нее, жадно впиваясь в сильную спину и застонала Дамиану в губы. Мне казалось, я сейчас похожа на голодное, обезумевшее животное. Я настолько желала его тела, что мне казалось, я схожу с ума.

Дамиан содрал мою кофту, стащил с плеч назад, обнажая грудь и сдавливая ее обеими ладонями. Нас трясет обоих, мы целуемся, как бешеные, кусаемся и стонем. И Керук не похож на себя. Он лихорадочный, он хаотичный, он словно такой же голодный и совершенно дикий, и меня это сводит с ума еще больше.

Его рот хватает мою кожу, заглатывает ее, кусает, всасывает соски, зажимает грудь по бокам, впивается в ребра, в живот. И я захлебываюсь стонами, а меду ног не просто влажно, мне кажется там так мокро, что все мое белье можно выжимать. Адское желание причиняет боль. И Керук дуреет вместе со мной.

Почувствовала, как он опускается все ниже, скользит губами по моему животу, продолжая сминать ладонями мою грудь. Между нами нет никакой нежности, и она не нужна, я хотела сильнее, хотела, чтобы он оставлял на мне следы. Чтобы вгрызался в мое тело яростнее. Прикоснулся губами к лобку, и я выгнулась, запрокидывая голову назад, впиваясь руками ему в плечи. Стащил мои трусики, и я дико распахнула глаза, когда мужской рот накрыл мою плоть. Инстинктивно пытаюсь свести ноги вместе, но он не дает, распахивает их еще шире. Никто и никогда не ласкал меня именно так. Сильные руки полковника держали меня за бедра, приподнимая вверх, а умелый язык скользил по складкам плоти. С ума сойти, что вытворял этот рот…что вытворял этот язык. И я ощущала трепетание этого языка на самом кончике пульсирующего от страсти узелка…он безошибочно отыскал его и жадно обхватил губами, всасывая в рот. Какая же я бесстыжая, если позволяю ему себя вот так…аааааа…пусть только не останавливается.

— Дамиааааан…, — кусая до крови свои губы, и меня словно жалят эти поцелуи, эти ритмичные посасывания, это жадное вылизывание настолько умелое, что меня просто подбрасывает в его руках. Ласка настолько невыносимая, и от резкого проникновения пальца я вздрагиваю всем телом, застыв на секунду, чтобы забиться в оргазме. Меня не просто ослепило, меня опустошило, выгнуло назад, словно ломая позвоночник, заставляя трястись каждый наномиллиметр моей кожи. Наверное, я умираю от наслаждения.

Низ живота свело судорогой, я все ещё чувствовала его губы, язык и пальцы. Не отпускает, не дает вырваться, продлевая бешеное удовольствие, делая оргазм невыносимым. Пока я билась в его руках, по моему дрожащему телу стекали капли пота, я задыхалась, вздрагивая от последних вспышек наслаждения.

Приподнялся, шатается, пьяный, смотрит мне в глаза и вдруг подается вперед, и мое все еще вздрагивающее влагалище растягивается от одного точного мощного удара члена. И никакого перерыва. От боли темнеет перед глазами, но я впиваюсь в его рот поцелуями и подаюсь навстречу.

«Он не должен понять, что я…девственница»

Остановился на доли секунд, но я впилась в его спину, обхватывая бедра коленями, подаваясь вперед сама.

Нашла его губы, сама проникая в его рот языком, царапая его спину ногтями, слегка прикусила его нижнюю губу. И снова это ощущение голода, заглушающее страх и боль, превращающее меня в самку, которая дорвалась до своего самца. И это животное бешеное, сумасшедшее. Я никогда не думала, что оно живет внутри меня.

Я сама его целовала, я грызла его рот, разбивая свой о его зубы, я бесновалась и сходила с ума от дикой страсти, которую удесятеряла боль. Я прятала ее за своей агрессией…прятала, чтобы он не понял и сдавил меня всю в ответ.

Я никогда не испытывала ничего подобного. Наше дыхание свистящее, бешеное, крики, стоны, мычание, голодные чмокающие звуки. Никогда и никого настолько не хотела.

Ощутила, как член входит и поршнем выходит из меня. Огромный, на всю длину долбит мое тело. А я больше не ощущаю боли и ужаса. Я хочу еще глубже, я хочу, чтобы это не заканчивалось никогда. Мне нужно быть вот так под ним, чувствовать на коже сильные пальцы, разбиваться в кровь о его зубы, оставлять кровавые бороздки на его спине.

Отдаваться ему, принадлежать в полном смысле этого слова, жадно слизывать его пот, впиваться в рот и пить его слюну, как и он мою. И я ору, я хриплю от наслаждения. С каждым толчком, с каждым адским движением внутри. И он уже давно потерял контроль. Толкается в меня быстро, бешено, очень резко. Машина под нами стонет и ходит ходуном.

Жадный мужской рот прикусывает соски и снова набрасывается на мой рот.

И я ощущаю…как оно приближается снова. Как оно накатывает издалека — то самое бешеное удовольствие. Судорога болезненной страсти от трения члена о вспухший клитор. Все сильнее и сильнее, резче, глубже, рванее и хаотичней. Пока я не ору…пока я не стискиваю его ногами и руками и не кричу до хрипоты от накатившего уже совершенно другого оргазма…глубокого, мощного. Мышцы влагалища быстро и сильно сокращаются вокруг дергающегося внутри члена, пока он вдруг не вытаскивает его, обхватывая моей рукой…и тут же извергаясь мне в ладонь и на живот, прижимаясь лбом к моей голой груди, обхватывая ртом сосок и кусая его, пока на кожу выплескиваются струи спермы.

И затихает вместе с мной. Мои руки гладят его лицо…и я не знаю, что теперь будет, что за этим последует и понял ли он, что был первым. Меня спасает темнота, спасает то, что мы оба пьяны. Выскальзываю из-под него и, хватая за руку, тяну к реке. Смыть следы крови и спермы, пока он ничего не заметил. На удивление Керук идет следом за мной…вот так в одежде, а потом резко привлекает меня к себе, обхватывая обеими руками мое лицо.

— Ты…су-ма-сшед-ша-я

Читаю по слогам и улыбаюсь…его губы так же искусаны, как и мои, и мне невыносимо хочется прижаться к ним очень нежно и осторожно. Но он делает это первым.

Я…сумасшедшая лгунья… и мне снова удалось его обмануть. Но ведь настанет день, когда он все узнает, и тогда…тогда он не простит меня. А я умру от горя и разочарования.

Глава 19

Я оставила Джекки у Грейс и уехала в город. Я сэкономила немного денег и решила купить новой одежды, потому что шмотки Кейтлин уже застирались до дыр. Несколько раз зашла в дорогие магазины, где раньше покупала для себя вещи, но на меня там посмотрели, как на оборванку, а я впервые в жизни бросила взгляд на цену и…поняла, что мне это не просто не по карману, а что я далека от всего этого, как от Техаса до Эвереста. Куплю недорогие футболки, которые могут понравиться Дамиану, и дешевое нижнее белье, может, еще останется на продукты в супермаркете. Я собиралась приготовить на ужин спагетти с ветчиной и сыром.

Пока ходила по магазинам, душа не выдержала, и я все же зашла в один из дорогих бутиков, и пока продавщицы-консультанты обслуживали какую-то мадам в дорогущих шмотках с собачкой на руках, я схватила пару белоснежных комплектов с чулками и вошла в кабинку-примерочную.

Стащила через голову застиранный розовый топ, и взгляд зацепился за следы, оставленные Дамианом ночью на моей груди. Щеки тут же запылали…Как же сильно я была в него влюблена по самые уши, по самое небо. Так, как любят только в самый первый раз в жизни. И я была уверена, что первый и единственный. Мы, Гранты, все однолюбы. Что бы там не говорил мой покойный отец…любил он только мою маму, и я бы никогда не поверила, что он смог полюбить ту сучку выскочку, которая обвела его вокруг пальца.

Не хочу сейчас думать об этом…не хочу, потому что слишком больно и слишком остро все. Белый лифчик идеально оттенил загоревшую кожу, и кружево едва прикрывало ярко-алые соски…Трусики выгодно подчеркнули бедра и талию, открывая выемку пупка и аккуратный шрамик от аппендицита, прикрытый татуировкой бабочкой…

Дверь вдруг резко открылась, и я обернулась. От неожиданности всхлипнула — Дамиан протиснулся в кабинку и смотрел на меня как всегда исподлобья. Потом ткнул пальцем на мой сотовый, лежащий на стуле. Я схватилась за него и увидела десятки сообщений. Чееерт…

«Прости, я не увидела!

— Почему уехала одна?

— Хотела купить продуктов на ужин!

— Ты не в продуктовом!

— Я…зашла посмотреть…увидела витрину и зашла…

— Я несколько часов тебя искал!

— Тебе нравится?

Покрутилась перед ним в одном нижнем белье и нагло посмотрела в глаза. Кажется, он опешил и судорожно сглотнул так, что дернулся кадык. А я подошла к нему и щелкнула замком на двери примерочной. Неожиданно схватил меня за руку и дернул к себе, а другой рукой быстро набрал сообщение в сотовом и ткнул мне в лицо.

— Я думал, ты встретилась со Стивеном!

По моему телу прошла волна дрожи, и сердце сладко замерло от понимания, что он ревнует. Какой тяжелый и горящий взгляд. Смотрит то мне в лицо, то на мою грудь, едва прикрытую кружевами.

— Зачем мне Стивен, если у меня есть ты…

Схватилась за пояс его штанов и потянула к себе, другой рукой задирая футболку и проникая под нее горячей ладонью. Одна секунда, и мною овладевает адская лихорадка. Мои губы скользят по его щеке…дразнят, едва касаясь его губ, а пальцы шаловливо проникают под ремень на джинсах, от ощущения полоски волос под подушечками начинает покалывать соски и сладко ныть между ног. Когда мне удалось просунуть руку дальше, он схватил меня за волосы оттаскивая от себя…

— Хочу тебя…

Одними губами, и он это видит, он читает по слогам и тут же жадно рывком прижимает к себе, так, что наши губы бьются друг об друга, пока его язык не ныряет мне в рот, не сплетается с моим языком изо всех сил, так, что я захлебываюсь стоном.

Снова оторвал от себя, а я уже обхватила пальцами его член и жадно сжала.

— Сучка!

— Трахни меня!

— Сучкаааа… — так отчетливо…этими сочными такими выпуклыми губами, и меня просто взвивает от этих слов, меня вздергивает от невыносимого возбуждения.

Обеими руками хватая за ягодицы и разворачивая спиной к себе, чтобы тут же сжать мою грудь, сдавить ее обеими ладонями спуская кружево вниз, отыскивая ноющие соски и сдавливая их большими и указательными пальцами, раздвигая мне ноги коленом и придавливая к стене лицом.

В дверь примерочной стучат.

— Что здесь происходит? Вам помочь?

Чееерт! В глаза Керуку, а тот вздернул бровь и прищурился.

— Нет-нет, я скоро.

— Выйдите, пожалуйста, и верните товар! Я сейчас позову охрану!

Наверное, он увидел, как на моем лице промелькнуло болезненное разочарование. Схватил бирку на лифчике, посмотрел на цену, сунул руку в карман и, распахнув на секунду дверь, водрузил купюры на голову продавщице и снова захлопнул. Прям перед ее носом. Я лишь успела заметить, как испуганно она заморгала выпученными глазами. Натянул мне на голову топик и ткнул пальцем на мою юбку, а потом вышел из примерочной, поправляя стояк и штаны. Как огромная скала прошел мимо ошалевшей продавщицы и вывалился на улицу к стоящему там пикапу.

— Простите!

Я протиснулась мимо продавщицы, выбираясь из магазина. Внутри все клокочет, в горле пересохло, и тут же стало как-то ужасно стыдно, и я не знаю, что ему сказать, потому что он точно злой и сейчас потратил очень много денег на это чертовое белье, а нам еще нужно заехать в магазин.

Когда выехали из города и свернули на проселочную дорогу, он вдруг резко завернул к зарослям и затормозил, вышел из машины, открыл дверцу с моей стороны, хватая меня за руку.

— Что случилось? Почему? Дамиан…

Не успела ничего сказать, как меня распластали на багажнике, задрали юбку вверх, содрали трусики и одним рывком взяли. От неожиданности и сладкой боли я громко застонала, выгибая спину, чувствуя, как Дамиан схватил меня за волосы и оттягивает мою голову назад, задирая топ наверх, сжимая мои груди другой рукой, толкаясь в меня на бешеной скорости, так, что соски трутся о горячую поверхность автомобиля, а ноги дрожат от напряжения.

Мне слышны только его сопение и тихое рычание, и этот всплеск дикой страсти, эта мощь, с которой он врывается в мое тело, заставляют жалобно постанывать, упираясь руками в багажник, пока саму не ослепляет от невыносимо острой вспышки оргазма, и мышцы влагалища не начинают судорожно сжиматься вокруг его плоти. С громким стоном сдавливает мои ягодицы, не успевая выйти, и я чувствую, как горячее семя разливается внутри, как заполняет меня и начинает стекать по внутренней стороне бедер. Какое-то время стоим оба, совершенно потрясенные этой вспышкой животной страсти, потом он медленно разворачивает мое лицо, и я вижу, как сладко его губы произносят.

— Сучка…

И прижимаются к моим губам. Еще никогда в жизни слово «сучка» не наполняло меня таким безудержным счастьем.

* * *

Это были дни, когда я была счастлива. Безудержно, невыносимо, как еще никогда в своей жизни. Счастлива настолько бессовестно, что моментами мне становилось страшно. Мне казалось, я парю под высоким и ярко-голубым техасским небом, как вольная птица, и совершенно не боюсь упасть вниз. Ведь рядом со мной ОН. Такой сильный, такой могущественный, такой несокрушимый. Это был мой мир, в котором больше нет никого кроме Керука и Джекки. Я вся окутана его запахом, его грубыми ласками, я вижу, как он смеется, как играется с малышкой, и меня просто разрывает от эмоций.

Когда Дамиан уезжал на работу, я безумно по нему тосковала, но все это время я изучала рецепты варки сыра и язык глухонемых. Я отдалилась от реального мира, забывая на самом деле, кто я такая, и даже забывая о том, что у Керуков такие долги. Беспечность юности… Меня больше не волновало мое прошлое, в котором я была богатой, в котором не знала себе ни в чем отказа. Я была счастлива здесь и сейчас. Любовь не знает жадности, она до безобразия скромна и не меркантильна. Я бы согласилась жить с ним даже в обыкновенной палатке. Деньги и все блага этого мира, которые были у меня раньше, стали ничем, в сравнении с этим счастьем проснуться в его объятиях, счастьем увидеть его глаза…увидеть в них это пламя страсти, понять, что сейчас он стащит с меня одежду и будет жадно трахать прямо в сарае, как голодное животное, на четвереньках, или я буду стоять на коленях в тесной душевой и впервые в своей жизни брать мужской член в рот с диким упоением под его утробное рычание, глотая семя и жалея только об одном, что не могу доставить ему еще большее удовольствие.

Мне было важно чувствовать его рядом со мной, на мне, во мне, и просто дышать с ним одним воздухом, засыпать у него на плече, когда его пальцы гладят мою спину и перебирают мои волосы, а у меня все тело болит после сумасшедшего секса на кухонном столе, который сломался под нами, и мы все равно продолжили трахаться на полу, как взбесившиеся ненормальные психопаты. Потом вместе чинили этот сраный стол и смеялись, вытаскивая занозы из его спины и моих ладоней. Уставшая и безумно счастливая я засыпала у него на груди, одной рукой накрывая маленькую ручку Джекки возле стены, а другой зарываясь в густую поросль на груди Керука.

Бывали моменты, когда мне казалось, что он совсем не спит…я приоткрою глаза, а он смотрит то на меня, то на Джекки, прикрывая нас одеялом. Кто бы мог подумать, что этот мужчина может быть таким заботливым. На него это совершенно не похоже.

Безумие полностью меня поглотило. Иногда мне казалось, что я теперь просто дышу этим мужчиной, живу им, наслаждаюсь всем, что его касается, и с любовью притрагиваюсь ко всему, к чему прикасался он.

Пока спала Джекки, я зашивала его одежду, пришивала пуговицы и колола пальцы, но училась это делать правильно. Я гладила его футболки и рубашки, я научилась готовить невероятное количество вкусных блюд и выучила много слов из языка глухонемых…Мне хотелось, чтобы так продолжалось вечно. По утрам я просыпалась и трогала кончиками пальцев чуть припухшие губы. Керук оказался ненасытным, совершенно непредсказуемо сумасшедшим. Он мучал меня с остервенением и таким диким голодом, что мне иногда казалось, я могу умереть под ним от адского удовольствия. У меня болели все мышцы, подгибались колени и кружилась голова. А мне хотелось еще и много, всего его. Впитать в себя, раствориться в нем целиком и полностью.

Но ведь все имеет конец. Особенно счастье. Оно всегда скоротечно и мимолетно.

Тем утром Дамиан уехал в Сан-Антонио по делам вместе с Бобби. А я занималась домом, пытаясь отвлечься. Конечно, он писал мне смски…иногда писал такие, что мне хотелось окунуться в холодную воду, чтобы остыть от едкого желания ощутить его немедленно в себе, ощутить на своем теле его пальцы, его губы. И как же мало всего лишь переписываться, словно капля в огромный океан жажды по нему.

Целый день я тогда провела у Грейс, а когда приехала домой… там были они — судебные приставы. Оказывается, Джон заложил часть своего дома и взял в банке кредит, выплаты по которому просрочены уже очень давно. Он так же подделал документы…ведь его попечителем на случай невыплаты долга был сам Дамиан.

Глава 20

Я смотрела на эти страшные бумаги и понимала, что известие об этих долгах сведет Дамиана с ума. Он не мог подписать бумаги о том, что он согласен заложить дом.

— И…какие крайние сроки выплат?

— Их нет. У вас осталась неделя. Вы можете начинать выносить вещи и готовиться к переезду. Ваш дом будет продан за долги.

— Неделя? — ужаснулась я.

— Да, мэм, неделя. Вот здесь чек, вы можете оплатить по счетам до пятницы, не позднее следующего понедельника точно, и отправить нам факсом квитанцию или по мейлу. Вот там адрес и реквизиты.

— Но…это же огромная сумма. Как…дайте нам хотя бы время, полгода или…

— Какое время, мэм? Мы и так вас еле нашли. У нас был указан другой адрес, и несколько лет письма приходили туда. Никакого времени у вас больше нет. Был суд, на который вы не явились, и постановление суда уже вынесено.

Холодные, отчужденные лица. Им совершенно плевать на нас и на то, что нам больше негде будет жить. Они похожи на мерзких и равнодушных роботов.

— Советую начинать сборы…

Отчеканил один из мужчин и развернулся, чтобы уйти, а я, тяжело дыша, смотрела на бумаги и, как будто скованная льдом, шла обратно в комнату… Это сведет его с ума окончательно, это просто доконает Керука, особенно после того, как сюда являлись бандиты и тоже требовали денег. Я знаю, насколько дорог ему этот дом. Бобби рассказывал мне и Грейс…после всего, что произошло с Дамианом в юности, что произошло с его родителями и какими кровью и потом достались деньги на строительство этого дома.

Когда-то я не понимала значения этих слов. Когда-то наличие денег, их немереное количество были для меня само собой разумеющимся. Отец никогда и ни в чем мне не отказывал, и я понятия не имела, каким образом он нажил такое состояние и…

Я подскочила на стуле, роняя бумаги. Перед глазами залитое кровью лицо отца, а в ушах стоит его хриплый и прерывающийся голос. Так отчетливо, так невероятно ярко, как будто я прямо сейчас нахожусь в той машине и схожу с ума от отчаяния и горя, от адской боли и понимания, что папочка уходит…уходит от меня навсегда, и это его последние слова мне.

«— Беги…котенок. Бегииии. Он найдет и убьет тебя.

— Кто? Папа, кто найдет? Нет! Я тебя не оставлю. Я…я освобожу тебя, мы выберемся и… — она отрицательно качает головой. Ей уже удалось освободиться от ремня. Она уцелела. Он это видел, и сердце, сдавленное проскочившей в окно огромной веткой, пробившей ему грудную клетку, дернулось в радостном облегчении. Самое главное — это его маленькая Кейти. Его котенок. Ради нее все. Ради нее он жил. Ради нее работал. Ради нее создал целую империю Грантов.

— Беги…беги так далеко, как только сможешь. Третья ячейка…Канзас… третья ячейка, код…, — и он понимает, что это не пот течет по его лицу и подбородку. Слова клокочут в горле, мешая говорить, — Кей. ти… я…люб…лю… тебя.

— И я люблю тебя, папочка…прости меня…прости меня, пожалуйста. Я выберусь и приведу помощь.

— Бегииии…»

Папа…папочка, что ты имел в виду под словом ячейка? Я помнила, как отец ездил в Канзас к своей двоюродной сестре Марджори, помнила, что рассказывал, как бывал в банке «Континенталь». Да, он помогал ей вести дела и открыл там для нее счет, я тогда еще не понимала, зачем ему нужна старая тетя Марджори с ее проблемами. Наверное, отец спрятал там что-то для меня. Когда-то, когда мне было пятнадцать или шестнадцать, мы ездили туда вместе с ним, и у меня зачем-то брали отпечаток большого пальца. Тогда меня больше занимала вечеринка у Адамсов, и мне хотелось побыстрее вернуться домой. Поэтому я психовала и злилась, и торопила отца, пока он что-то там оформлял. Посмотрела на бумаги снова, потом бросилась в спальню и схватила Джекки на руки.

— Моя зайка, мы сейчас поедем к Грейс. Я оставлю тебя там ненадолго, и пока наш полковник в отъезде, мамочка тоже кое-куда съездит, да, моя принцесса?

Малышка заулыбалась и потянулась ко мне, я зацеловала ее сонное личико и выбежала из дома, запрыгивая в пикап и усаживая малышку в безопасное кресло.

— Это плохая идея ездить куда-то без Керука…особенно пока он в отъезде.

— Но это важно. Очень важно.

— Что именно важно? — Грейс взяла из моих рук Джекки и покачала ее, — Уехать пока он в отъезде и даже не будет знать, где тебя искать? Зачем тебе в Канзас?

— Ээээ…по делам. Правда. Это очень важно.

— Ясно. Ладно. Я все равно не смогу тебя переубедить, но будь осторожна, те головорезы, которые напали на вас с Дамианом, могут сделать это еще раз, могут запросто схватить тебя, если ты будешь одна.

— Им нужен Дамиан, а не я.

— ИМ нужен тот, кто дорог Дамиану. А это ты и Джекки.

— Я буду осторожна.

— Да уж постарайся. Боб прибьет меня за то, что я тебя не остановила.

— Я быстро.

— Быстро она. Давай. Чтоб была на связи. И…что мне сказать Дамиану?

— Скажи, я встретилась с подругой…если он приедет раньше меня.

— Ладно. Черт с тобой. Придётся врать полковнику на старости лет, и хрена с два он мне поверит.

Она еще долго ворчала мне вслед, сунула какое-то печенье и морс в пол-литровой бутылке. Я была безмерно ей благодарна. Когда я была еще Кейтлин Грант…я не знала, что бывают такие люди, как Грейс, как Бобби. У отца не было таких друзей, и мы словно жили в другом мире, где понятие дружба совершенно другое.

— Как ты поедешь?

— Наверное, на машине и…

— Это девять часов пути. Лучше на самолете.

— У меня нет денег на самолет.

— Сейчас…

Она отдала мне Джекки и быстро скрылась на кухне, принесла в мокрых руках кубышку, протерла ее фартуком и открыла, достала из целлофана сверток.

— Тут мои сбережения…так немного, то, что удавалось спрятать от Бобби. Я бы все равно их никогда не потратила. Возьми и поезжай на самолете.

— Я не могу взять деньги…

— Еще как можешь!

— Я… я все верну я…

— Когда сможешь, тогда и вернешь. Все. Давай сюда ребенка и поезжай, пока я не передумала. И смотри мне там осторожно. Чтоб не натворила чего.

— Я буду очень осторожной. Обещаю.

* * *

Давно я не летала на самолетах, но не могу сказать, чтоб мне сейчас это понравилось. Я привыкла к частным самолетам отца, где все комфортно и на подносе приносят мартини и оливки или какие-то сладости, а не третьим классом, скрючившись на узком сиденье с двумя соседями с двух сторон. Но зато очень быстро. Всего четыре часа, если не считать дорогу в Хьюстон.

Пока летела…думала о нем. О том, что это невероятное счастье никогда не настигло бы меня, если бы не моя ложь и не эта игра в чужую жизнь, маскарад, который может окончиться в любую минуту. Перед отъездом, поздней ночью Дамиан вдруг спросил меня.

— Ты любила моего сына, Кейти?

— Н…не знаю.

Это был ужасный ответ, и я, и правда, на самом деле не знала, что ему сказать.

— Ты…ты не чувствуешь, что мы его предаем? Ты и я…это как-то настолько неправильно.

Подскочила на постели и посмотрела ему в лицо, но он уставился в темноту комнаты и сжимал в руках сотовый, на котором мерцал наш чат с перепиской.

— У…у нас не складывалось…

— Я знаю. Он говорил. А со мной вдруг сложилось? Или что это, Кейти? Что мы с тобой делаем в одной постели? Я и…жена моего сына. Это…черт, твою мать!

Он вскочил с кровати, а я следом за ним, но он увернулся и подошел к окну, распахнул его настежь, упираясь одной рукой в створку.

Я поднырнула под ней и оказалась с ним лицом к лицу. Так, чтоб он видел мои губы.

— Мы…всего лишь люди, Дамиан. Я не знаю, что ты делаешь со мной, но я знаю, что делаю я…Я люблю тебя. Я хочу…хочу быть с тобой каждый день.

Он посмотрел на меня долгим и внимательным взглядом, а потом вдруг привлек к себе и прижался губами к моим волосам. Я… я бы многое отдала, если бы он сказал мне, что тоже любит меня, но сейчас мне хватало и того, что он не вышвырнул меня в окно. А Керук на это способен.

До банка Континенталь я добралась на автобусе. И искренне радовалась тому, что Дамиан мне сейчас не звонит и не пишет. Мне бы не пришлось ему врать. Наверное, только перед дверью, ведущей в красивое здание с огромными стеклянными витринами, я вдруг поняла, что при мне нет документов на имя Кэйтлин Грант. Со мной только паспорт Кейти Керук. На мне ужасные дешевые шмотки, шляпа и рваные босоножки, и черта с два я похожа на Кейтлин.

Ну и ладно, я попробую.

— Мне нужен…банкир, который обслуживал мистера Уильяма Гранта.

— Это Ричард Дэвис. А как вас представить, мисс?

— Мисс Кейтлин Грант.

Его лицо вытянулось, и он даже слегка побледнел. Очень странно на меня посмотрел, потом куда-то пошел и по дороге несколько раз обернулся. Ко мне подошёл высокий и худой банкир. На его бейджике было отчетливо черными буквами написано «К вашим услугам Ричард Дэвис».

— Чем могу быть полезен …эээ мисс Грант?

— Мой отец сказал, что открыл здесь ячейку на мое имя.

— Вы не могли бы предоставить документы, удостоверяющие личность?

Черт!

— Нет… я забыла паспорт дома.

— Угу…понятно. Ну тогда мы ничем не можем вам помочь.

На его лице читалось явное ехидство с отвратным намеком на то, что я мошенница.

— Мой отец позаботился на случай, если у меня не будет документов, и у вас есть мой отпечаток пальца. Думаю, он будет красноречивее любого паспорта.

Лицо клерка вытянулось, и он странно на меня посмотрел, потом куда-то отошел, и я видела, как он с кем-то шепчется насчет меня и смотрит в мою сторону.

Через какое-то время он попросил меня пройти в кабинет директора. Это было очень неожиданно. Меня там встретил тучный мужчина лет пятидесяти с копной густых седых волос и большими глазами на выкате. Напоминал он мне одного из американских президентов.

— Меня зовут Джонатан Уилсон, и я — главный директор этого банка… а вы, как я понимаю, мисс Грант?

— Верно… я мисс Грант.

— У нас есть сведения о том, что… с вами ээээ…произошёл несчастный случай.

— Сведения иногда бывают обманчивы.

В кабинет вошел Дэвис и принес какую-то пластину, похожую на гаджет-планшет.

— Отставьте здесь ваш отпечаток, на этом дисплее, и мы сравним его с имеющимся.

Я, не задумываясь, оставила отпечаток. Дэвис поднес экран к своему крысиному лицу в мелких родинках. Потом округлившимися глазами посмотрел на мистера Уилсона.

— Отпечатки совпадают, сэр.

Они оба были в явно шоковом состоянии. Смотрели друг на друга, потом на меня.

— А… а кодовое слово вы помните?

— Котенок!

Не задумываясь сказала я, и теперь побледнел директор.

— Простите, мне нужно отлучиться на несколько минут. Вам принесут чашку чая или кофе.

— Чай, пожалуйста.

Распорядилась я и откинулась в удобном кресле. После долгой дороги мне хотелось есть и очень хотелось спать, а еще ужасно хотелось в туалет. Я выбралась из кабинета и, когда проходила мимо другого офисного помещения, вдруг услышала голос директора.

— И…что ты предлагаешь сделать?

— Она имеет право забрать содержимое ячейки.

— Имеет…но ты представляешь сколько там наличными и в камнях?

— Попробуй оттяни время. Пусть возьмет какую-то часть и…

Я отпрянула от двери и быстрым шагом прошла в дамскую комнату. Мое сердце невыносимо быстро билось. Кажется, папочка оставил мне деньги, и если это так, то я смогу решить все проблемы Дамиана.

Глава 21

— Я хочу все забрать сегодня.

— Нам нужно подготовить наличность. Это большая сумма и…

— Разве наличность не лежала в ячейке?

Уилсон отвернулся, нервно постукивая пальцами, потом посмотрел на меня.

— Хорошо. Все будет готово через пару часов. Дайте мне время.

— У меня нет пары часов. Я хочу получить ячейку своего отца прямо сейчас. И уверена, что имею на это полное право. Вас вообще не касается, что там лежит. Это не закрытый счет, не депозит. У вас на хранении сбережения моего отца в ячейке, за которою он уплатил и оставил для вас указания. Я так понимаю, что теперь эта ячейка записана на мое имя…

— Да, все верно. Мистер Дэвис вас проведет.

— Наконец-то. Что за задержки и какие-то разбирательства, можно подумать, я пришла что-то украсть. Такое обслуживание оставляет желать лучшего, мистер Уилсон. Я была лучшего мнения о банке Континенталь.

И это оказалось восхитительно…вспомнить, кем я являюсь, вспомнить, кем был мой отец, и какое право я имею вот так отвечать им всем, а они не смеют мне перечить. И ни одни рваные сандалии мне не помешают оставаться Кейтлин Грант, дочерью Уильяма Гранта.

Никогда не судите о людях по тому, как они одеты и на какой машине приехали. У Мелани, а точнее, у ее родителей сеть своих СПА салонов. Я часто приходила туда на массаж и на день красоты, как мы с Мелани говорили. Так вот, там был постоянный клиент некий Мойша. Его называли именно так, как он представлялся обслуживающему персоналу — дед Мойша. Невзрачный полулысый, пузатый старикашка в толстых очках, одетый, как в семидесятые, в джинсах на подтяжках и каких-то потасканных мокасинах ярко-желтого цвета. Приезжал он на старом автомобиле. Девочки-массажистки и маникюрши всегда носились с ним как с писаной торбой, а я не понимала почему. Как-то раз куда-то запропастились его туфли, точнее мокасины. На вид убогие, немодные и вообще отстойные. Так вот оказалось, они стоят целое состояние и сшиты эксклюзивно для Мойши известным итальянским модельером, его машина раритетная, коллекционная, и ее цена исчисляется миллионами, а мистер — Майкл Роджер Томпсон, владелец нефтяных компаний и совладелец алмазной биржи в Израиле. Вот вам и дед Мойша. А чаевые он оставлял по тысяче баксов, а некоторые девочки побывали у него в постели и весьма не хотели из нее вылезать.

— Вот ваша ячейка, Мисс Грант.

— Оставьте меня одну.

Они кивнули и поспешили удалиться из помещения, оставив мне ключ. Это было больно…спустя время после смерти отца попасть вдруг сюда, без него и прикасаться к этому шкафчику…Я открыла ее и замерла. Совершенно не разбираюсь в драгоценностях, но, когда я увидела мешочек с красивыми переливающимися камушками, у меня сомнений не осталось — это бриллианты. Семь золотых слитков и кейс… а в нем рядками лежат увесистые пачки стодолларовыми купюрами. Я медленно выдохнула, а потом протянула руку и взяла конверт. В нем оказалось письмо от отца.

«Мой дорогой и любимый котенок, если ты открыла эту ячейку, значит меня нет в живых. Я хочу, чтобы ты знала, что ты единственный человек на планете земля, кого я люблю и любить буду даже после смерти! — опустила глаза в пол, глотая слезы и чувствуя, как дрожат руки, — Я всегда знал, что у тех, кто успешен, у тех, кто ворочает большими деньгами, есть немало врагов. И эта ячейка открыта на тот случай, если эти враги причинят зло моей семье, и ты останешься совершенно одна, моя девочка. Запомни, все, что принадлежит мне, может стать только твоим. В этом кейсе лежит контрольный пакет акций корпорации и мое завещание. Оно трижды нотариально заверено и несколько копий находятся у моих адвокатов…но, даже если они каким-то образом пропадут, у тебя всегда будет оригинал. Воспользуйся всем этим по своему усмотрению. В этом кейсе и в ячейке лишь малая часть всего, что принадлежит тебе, но, если придется какое-то время прятаться (дай Боже, чтоб не пришлось) ты можешь жить безбедно в любом государстве. Люблю тебя, твой папа!»

И число…То самое, несколько лет назад. Уже тогда он подозревал, что дядя что-то замышляет.

Я переложила несколько пачек в свой рюкзак и закрыла ячейку, а ключ вернула клерку. Теперь я знала, что дальше делать и каким образом я разберусь со всей ситуацией. Только мне понадобится время.

«Ты где?»

Пиликнул сотовый, как раз когда я выходила из банка.

«Уехала встретиться со своей знакомой.

— Какой знакомой?

— Ты ее не знаешь. У меня же могут быть друзья.

— Как я понял, у тебя их не осталось.

— Не помню, чтоб я об этом говорила.

— Джекки у Грейс?

— Да. Ты когда будешь дома?

— Скоро. А ты?

— Я… я тоже скоро. Через день.

— В смысле? Куда ты уехала?

— В Канзас…

И зажмурилась, понимая какой поток гнева на меня сейчас обрушится.

— В Канзас? Почему она не приехала к нам? Зачем нужно было ехать так далеко и еще самоуправно?

— Потому что …у нее не было денег, и она улетает во Францию. Я должна была с ней попрощаться.

— Как ее зовут.

— Беатрис.

Придумала на ходу.

— Мы дружим с детства, и сейчас она уезжает с отчимом.

Черт. Еще одна порция вранья. Когда же все это закончится. И радостно дергается сердце — совсем скоро. Совсем скоро не останется никаких поводов переживать, и я смогу рассказать Дамиану правду. После письма отца я чувствовала себя сильной и окрыленной. Мне казалось, я смогу свернуть горы. Здесь же в банке я оплатила долг Джона по квитанции и радостно выдохнула, сворачивая проклятые бумаги и пряча их в рюкзак. Никакие приставы не выселят его из дома. Нас. Из нашего дома. Потому что ранчо Керука я теперь считала и своим пристанищем. Еще бы… я в своем огромном особняке даже пыль ни разу не вытерла, а здесь мыла даже конюшни. Если бы папа это увидел, наверное, он бы мной гордился…Папочка мой. Я даже не могу съездить на твою могилу.

Я ехала в Сан-Антонио…в то самое казино. Казино, где мой так называемый муж задолжал сотню тысяч долларов, за которую нас хотели сжечь живьем. Черт его знает к кому там идти, но название гадюшника я запомнила. И, нет, я не боялась. Если им нужны деньги, они ничего со мной не сделают, пока их не получат. А еще Бобби говорил, что Мэтью Деверо — Одноглазый Лис честный черт и никогда не трогает тех, кто исправно платит долги. Оставалось в это только верить…Я помнила его, когда он орал Дамиану о том, что убьет и меня, и Джекки, если Керук не заплатит.

«Что ты сейчас делаешь?

Пришла смска, и я отвлеклась от мыслей. Если Дамиан узнает, куда я собралась, он меня прибьет. Даже представить страшно, что он со мной за это сделает.

— Скучаю по тебе.

— Лгунья, если бы скучала, ты бы никуда не уехала.

Представила себе его лицо, и по коже пробежали мурашки. Этот грозный взгляд черных глаз, сводящий с ума.

— Тебя нет, и я уехала совсем ненадолго.

— И даже мне не сказала.

— Уже сказала…Я очень скучаю, Дамиан…очень скучаю. Каждую секунду думаю о тебе.

— И что именно ты думаешь?

Одна бровь точно приподнялась. Я так и вижу, как он смотрит на меня горящим взглядом.

— Ммм…думаю о том, как ты меня целовал в последний раз, и у меня на шее остался след от твоего поцелуя.

— Только на шее?

— Нет…не только…

— А где еще?

— Внизу…там, где маленькая бабочка, есть еще один и…

— И где?

— Внутри, там, где мое сердце, там очень много следов, оставленных тобой.

Сказала, и внутри вспорхнул целый ворох сумасшедших бабочек.

— Ладно…напиши, когда будешь ехать домой, и не надевай чертовые шорты, в них вся задница наружу.

— Не буду, папочка.

— Еще раз так меня назовешь…

— И что?

— Я тебя отшлепаю.

— Отшлепай. Я ужасно, безумно хочу, чтоб ты меня отшлепал.

— Сучка.

— Даааа, твоя маленькая сучка».

От одной мысли, что, когда мы встретимся, его сильные руки снова сгребут меня в объятия, а сочные пухлые губы будут сминать мои жадными поцелуями, низ живота сладко заныл.

Мой большой и грозный полковник, я так безумно люблю тебя, что готова сделать что угодно, лишь бы ты улыбался и был счастлив. Даже рискнуть и поехать к мексиканцу Лису.

* * *

Казино «Три свинячьих хвоста», да, именно так оно и называлось, находилось в захолустном районе города. Я еле упросила таксиста меня туда отвезти, еще и доплатила за вредность, так сказать. Будь это день назад, я бы удавилась за такую цену на такси и таксиста бы тоже удавила.

— Белой мисс совсем не следует ездить в это место. Там полно латиносов. А вы совершенно одна. Вам бы туда с проводником.

— Каким проводником? Я здесь никого не знаю, и мне нужно встретиться с Одноглазым Лисом.

— Ооох…даже не знаю, что и сказать. Опасное место. Я привезу и сразу уеду. Я же вижу, вы не из таких…одеты прилично и говорите так красиво, начитанно.

Мне хотелось, чтоб он замолчал, и так страшно, и так противно. Я хочу все выплатить и забыть, как страшный сон, все эти набеги на наш дом и угрозы.

— Очень рискованно к Одноглазому и самой.

— Хватит меня наставлять. Мне вам доплатить, чтоб вы заткнулись.

Дед замолчал и впился в свой руль, глядя вперёд.

— Ну я предупредил. Если что…ох, если что, звоните в полицию. Но они вам вряд ли помогут. У Лиса свои дела с копами. Они сюда не суются.

— Ну и хорошо, и пусть не суются. Вы на дорогу смотрите. Чуть кошку не сбили.

Набрав в легкие побольше воздуха, я зашла в заведение. Громила, который его охранял, пропустил меня, осмотрев с ног до головы сальными глазками, но я его огорошила, едва переступила порог.

— Мне нужно поговорить с Одноглазым Лисом.

— Крошка, поговорить с Лисом можно, предварительно назначив встречу. Это тебе не место свиданий. Даже если ты хочешь у него отсосать, он должен вначале посмотреть, стоишь ли ты того, чтобы стать перед ним на колени.

— Лис, скорее, отсосет себе сам. Скажи ему, что я пришла передать привет от Керука.

Сальная ухмылочка пропала с лица громилы, и он посмотрел на меня расширенными от удивления глазами.

— Стой здесь.

Можно подумать, я куда-то денусь. Если сама пришла.

* * *

— Вот ваши чертовые сто тысяч, и больше не приближайся к моей семье.

Лицо Мэтью-Лиса вытянулось от адского удивления, он привстал с кресла, и у него упал пепел с сигары прямо ему на грудь. Но он даже не заметил.

— Ты…ты что, почку продала? Посчитай!

— Да хоть две. Какая разница. Здесь даже сто десять тысяч. За моральный ущерб. Керуки всегда возвращают долги.

Лис кивнул своему человеку.

— Пересчитай.

А сам откинулся на спинку кресла, закурил еще одну сигару и посмотрел на меня.

— Красномазый был у меня неделю назад…дал пять штук и сказал, что остальные бабки будут через пару месяцев. Заодно расквасил рожи моим парням, а ему посчитали пару ребер. А теперь…ты приносишь бабло?

— Ну так он сказал через месяц, а вышло раньше. Забирай деньги и отстань от нас.

Прищурился, когда его человек кивнул, показывая, что с суммой все в порядке.

— А ты хитросделанная сучка, да? Не все просто с тобой.

— Тебя волнует моя биография?

— Та нет, насрать, меня не волнует ничего кроме моих бабок. Вернули и молодцы. Лис честно ведет дела. Эй…может, сыграешь еще? Я смотрю, вы разживились баблишком?

— Только чтоб вернуть тебе долг. Больше никто здесь играть не будет.

— Ты одна приехала?

— А что?

— А то, что твой скалище красноперый хрен бы тебя отпустил.

— Может, он меня ждет за дверью?

Стало страшновато…на самом деле, что они сделают, если поймут, что я, и правда, сама.

— Не ждет. Мне уже доложили. Эй, Луис, проведи ее и вызови тачку. Чтоб никто не тронул. Лис не гнобит тех, кто ведет свои дела по-честному. И красножопому привет передай.

Очень хотелось ему вмазать, но я сдержалась. Не веря сама своим ушам, что меня собрались провести, и ожидая подвоха. Когда вышли на улицу, там все еще стоял «мой» таксист.

— Ооо, спасибо, что провели. Я с машиной.

— С этим, что ли? — проворчал бородатый мексиканец.

— Да. Я с ним.

— Хорошо.

А сам наклонился к машине и показал, чтоб таксист опустил стекло.

— Тронешь малышку, Лис тебе очко на британский флаг порвет. Отвези куда скажет. Номер я запомнил.

Это было неожиданно, теперь глаза округлились у меня, и я медленно села в машину, не веря, что на самом деле так легко отделалась.

Когда мы отъехали на несколько метров, таксист обернулся ко мне и тоже с округленными глазами спросил:

— Ты что, внучка дьявола? Я думал, тебя вынесут по частям. Если что, думал уматывать вместе с тобой.

— Спасибо, что подождали.

— Хрен его знает, зачем я это сделал…Все, уносим отсюда ноги пока целы.

* * *

Когда я подъезжала к дому, то увидела во дворе припаркованный красный «фиат». У нас опять гости? Меня настолько распирало от радости, я была настолько рада, что мне казалось, я сейчас взорвусь от эмоций. Быстро поднялась по ступенькам, представляя, как сейчас обниму Керука и свою девочку. Распахнула дверь в кухню

— Ваша Кейти вернулааась! — крикнула, разрываемая эмоциями, зная, что Джекки услышит мой голос и будет смеяться.

И увидела, что за столом с Дамианом сидит какая-то пожилая женщина, она держит на руках Малышку. Незнакомка резко обернулась, и улыбка пропала с ее лица…

— Это…это не Кейти! — вдруг закричала она и вскочила со стула, — Это не моя дочь!

Глава 22

Тяжело дыша, я стояла в кухне и смотрела перед собой. Не на них, не на Керука и…на ЕЕ мать, а куда-то в никуда. В прошлое. В то, как все это случилось. Мне нужно было говорить, иначе…иначе я бы умерла именно в это мгновение. Умерла из-за ЕГО взгляда. Из-за того, что он так смотрел на меня будто… я вырвала ему сердце. И мне кажется, это сердце у нас общее, потому что мое тоже истекает кровью. Мне кажется, что с меня сдирают кожу потихоньку.

— Я…я оказалась совершенно одна после этого взрыва, и отец сказал мне бежать…

— При чем здесь моя дочь? — чуть на выкрике сказала женщина. Она выглядела встревоженной, но скорее ее волновало что-то другое, чем местонахождение ее дочери. Я не видела ужаса и паники…не видела того, что испытала сама, когда умер мой отец. Горе чувствуется на подсознательном уровне, его флюиды наполняют воздух черной пеленой отчаяния. Но я уже полетела в пропасть собственной лжи, и этот полет невозможно остановить. Он больше не контролируется ни мной, ни кем бы то ни было еще.

Я на пути к своему концу. Мой полет окончен. Я разобьюсь о камни, которые сама же и оставила на этом дне для себя.

* * *

«Кейти, всегда садись сзади справа от водителя. Это самое безопасное место».

Большие руки, обхватившие мое лицо, страх в расширенных зрачках и последние мысли только обо мне. Никто и никогда не будет меня любить, как папа.

Нужно ехать домой. Нужно выйти на первой же станции, купить билет обратно. Дядя…он уже обо всем знает. Он устроит похороны. Я должна рассказать ему о последних словах отца. О ком-то, кого надо остерегаться. Это не несчастный случай. Отца кто-то убил, и я, Кейти, должна найти эту тварь. Да, надо возвращаться домой.

— Мисс, это конечная станция. Вам нужно освободить вагон. — кто-то тихонько тормошил меня за плечо. — У вас что-то случилось? Позвать на помощь?

— Ннет…я уже выхожу.

Дернулась, чтоб молодой мужчина не прикасался ко мне, потому что заметила грязное пятно на манжете его рубашки. Ноги казались ватными и не слушались, в голове гудело, звенело. Мне казалось, что я больна и у меня высокая температура. Щеки и тело горят, как в огне, и в то же время мне ужасно холодно. Зуб на зуб не попадает. На перроне практически безлюдно, я прошла в здание вокзала. Долго умывалась в туалете, опасаясь взглянуть в зеркало. В карманах кофты свернутые как попало деньги, я не помнила, как они там оказались. Я сейчас мало что помнила вообще.

Вышла из туалета и села на железную скамейку, закрыла глаза. Если бы у меня был сотовый телефон, я бы позвонила дяде Фрэнку, и он забрал бы меня отсюда на личном самолете отца. От мыслей об отце свело судорогой горло и захотелось громко закричать, но я лишь закрыла лицо руками, стараясь успокоиться. Дышать глубже, как учила меня психолог. Вдох и очень медленный выдох, пока не отпустит, пока сердце не начнет биться ровно и дышать не станет легче.

— Не знаю. Я не могу. Я там задыхаюсь. Мне просто необходимо уехать…Я… я ее не хотела. Все эти месяцы были ужасными. Я впервые чувствую себя свободной. Я жить хочу, а не…а не выносить горшки из-под лежачего инвалида. Да, я ужасный человек…Пусть Бог меня потом накажет!

Я слышала женский голос, но не видела девушку. Моя голова была настолько тяжелой, как будто свинцовой. Хотелось лечь на скамейку, свернуться калачиком и не вставать.

— Да…он гонял на своем моте и врезался в тачку. Обдолбанный, как всегда. Я не могу туда поехать…Не могу, и все. Его отец приехал и забрал. Не знаю. Куда-то в Техас. Я его никогда не видела…Джона перевезли в Сан-Антонио на военном вертолете. Я все равно туда не поеду…я не решусь, Сара, пойми. Это все не мое, не я. Не для меня. Что, Кейти!? Да, я Кейти! Черт! Садится сотовый. Курить хочу ужасно. Столько месяцев не курила. И, как назло, ливень начался… Я без куртки, без кофты. Все там оставила.

Я подумала о том, что была бы счастлива, если бы отец остался жив после аварии, если бы спасся и даже стал инвалидом. Как угодно, но был бы со мной. Пусть даже в коме. А эта девушка…Папааааа…истерика наваливалась снова тяжестью и паникой.

— Сидит здесь одна…странная. Разодета, как с обложки журнала. Волосы шикарные. То ли обдолбанная, то ли больная. — донесся шепот, но хорошо слышный, — Попрошу у нее кофту шерстяную, а то моя джинсовая тряпка ничего не греет. Эй, простите!

Девушка потормошила меня за плечо. И я, как сквозь туман, посмотрела на нее.

— Можно одолжить у вас кофту, там начался дождь, а я хочу выйти покурить. Не бойтесь — верну. Мои вещи здесь останутся.

Я рассеянно кивнула, и девушка подхватила мою кофту со скамейки.

— Мой сотовый здесь стоит на зарядке и рюкзак. Присмотри. Я покурю и вернусь.

Мне было все равно, я снова закрыла глаза. Хотелось ничего не слышать, ничего не чувствовать. Оледенеть навечно. Из оцепенения вывели дикие крики с перрона, беготня охранников и полицейских. Я вскочила со скамейки, оглянулась по сторонам — девушки рядом не оказалось. Только сотовый на зарядке и потертый лоскутный рюкзак, набитый до состояния — вот-вот лопнет.

Хотела оставить все и уйти, но что-то остановило. Я взяла дешевый китайский смартфон, рюкзак и пошла в сторону офиса с табличкой «информация». Девушка за стеклом оживленно болтала по телефону и размахивала руками.

— Ты не представляешь, что здесь творится, какую-то несчастную переехал поезд. Курила на перроне и упала на рельсы. Жуть какая. Ей отрезало голову. Говорят, от лица одна каша осталась.

— Простите! — я постучала в стекло.

— О Боже, вон ее несут. — администратор даже не обратила на меня внимание, она смотрела куда-то за мою спину, широко распахнув глаза и округлив пухлый рот.

Тело несли с перрона на носилках. Мне стало не по себе, хотела отвернуться, но рука мертвой девушки выскользнула из-под простыни, и я чуть не закричала. Я узнала свою кофту, бежевый манжет из мягкой шерсти. Хотела окрикнуть врачей, но не смогла. Голос пропал. Снова обернулась на девушку-администратора, но вместо нее увидела экран огромного плазменного телевизора, висящий на стене аэропорта. Посмотрела на сотовый в своих руках. Что если…что, если позвонить дяде Фрэнку. Этот кошмар закончится, и я окажусь дома. Просто дома. Но экран приковал внимание к себе. Звука не слышно, но внизу бежит строка, а камера показывает увеличенным кадром лицо дяди Фрэнка, он что-то говорит журналистам. Я не слышу, что именно… вижу только женщину рядом с ним. Женщину, которую он держит за руку — это Эстер Каро.

«Беги…это все он…он убьет тебя, Кейти! Бегиии!»

Попятилась назад, сдавливая телефон, чувствуя, как бешено бьется сердце, как от догадки немеют руки и ноги. Отрицательно качаю головой.

— Эй! Вы что-то хотели?

В громкоговоритель спросила администратор, но я ее уже не слышала. Я села на скамейку, глядя перед собой и сдавливая пальцами сотовый.

Дядя Фрэнк…это сделал он. Он и эта женщина. Они убили отца…и. О Боже! Я закрыла лицо руками, содрогаясь от ужаса, и эта девушка…она погибла, потому что надела моюююю кофту. Кто-то столкнул ее с перрона под поезд.

Мне больше некуда ехать…разве что к тетке, но та обязательно скажет дяде Фрэнку. И что ей теперь делать? Куда идти? В полицию бессмысленно! На сотовый девушки пришла смска:

«Это Дамиан. Отец Джона. Вот мой адрес. Можешь приехать. И сделаем вид, что ты никуда не уходила и никого не бросала».

— Я…не Кейтлин Керук — я Кейтлин Грант! Кейтлин Керук мертва…вместо меня!

* * *

Я почувствовала, как по щекам катятся слезы, посмотрела на Дамиана. Он все понял. Прочел многое по моим губам или просто понял, не знаю. Но у него был такой вид, как будто я воткнула ему нож в сердце и провернула его там. Он быстро глотал воздух и тяжело дышал.

— Самозванка! Что значит — моя дочь мертва? Ты что несешь, сучка!

Заорала Сьюзан и вскочила со стула, бросаясь ко мне. Каким-то совершенно четким движением руки Керук усадил ее обратно на стул. Можно сказать, припечатал туда. Словно не дал наброситься на меня. Я бы не смогла защищаться, я была совершенно опустошена собственным враньем. У меня не осталось сил после этого рассказа, после воспоминаний обо всем пережитом.

— Моя…моя девочка…это я просто не спущу. Она… я приехала, чтоб она помогла мне. Я в таком страшном положении. Совершенно без денег. А она…

Это озарение. Внезапное и ослепительное понимание, что она просто приехала к дочери за деньгами, и ее не так поразила ее смерть, как понимание, что теперь никто не даст ей денег. Боже…они не так далеко друг от друга ушли. И мать, которая вдруг поняла, что осталась ни с чем, и дочь, которая бросила трехмесячную дочь и инвалида мужа.

— Я вызову полицию. Пусть они со всем разбираются. Я не буду молчать…у меня нет ни малейшего повода для этого.

Прозвучало неуверенно. Словно она ждала встречного предложения.

— Сколько денег вам надо? — тихо спросила я, сжимая в руках рюкзак и чувствуя, как подгибаются мои колени.

— Много! Чтоб я закрыла рот и молчала о том, что мою девочку убили! МНОГО!

— Десять тысяч долларов хватит?

— Двадцать! — алчно заявила она и уставилась на меня горящими глазами.

Я присела на корточки, раскрыла рюкзак и протянула ей две пачки. Женщина вскочила как поджаренная, но я спрятала деньги за спину.

— Вы уедете и больше никогда сюда не сунетесь. А в полицию я сама пойду и все расскажу. Я никого не убивала, мне нечего скрывать!

— Уеду…мне только и остается уехать и поминать мою девочку… я маленький человек, что я могу сделать. Да и какая полиция…я туда ни ногой, у меня с ней проблемы. Давайте, я заберу и уеду. Мне теперь только оплакивать осталось. Мне даже негде помолиться за нее… я не знаю, где ее могила, и на ней не стоит ее имя.

И демонстративно завыла. Я вручила ей деньги, а Керук выпроводил ее из дома. До самых ворот. Там уже поджидал Бобби, которого он успел позвать смской. Молча и с совершенно отрешенным лицом. Пока он шел обратно своей тяжелой поступью, я сжимала судорожно руки и кусала губы. Его молчание, его холодное и бледное лицо сводило с ума своим ледяным спокойствием. Когда вошел в дом, я пошла следом за ним, а он направился в мою комнату, схватил мой рюкзак, запихал в него мои вещи. Хаотично, дрожащими руками. Все время пока он это делал, я стояла на пороге и чувствовала, как у меня внутри все разрывается.

Потом он ткнул рюкзак мне в руки и схватил меня за шкирку, потащив к двери. А я…мне нечего было сказать. Я знала, что он прав, знала, что иначе и быть не могло. Вот он конец. И, кажется, у меня сейчас разорвется сердце. Мне не просто больно, я умираю от этой боли и не могу сдержать текущих по щекам слез.

Дамиан подтащил меня к воротам и вытолкал за них…но прежде, чем закрыть, посмотрел на меня, и в его карих глазах отразилась вся боль и разочарование Вселенной.

— Прости…меня… я люблю тебя, Дамиан! И Джекки…пожалуйста!

Ворота с грохотом закрылись у меня перед носом.

Глава 23

Они схватили меня по дороге к Бобби и Грейс. Я шла пешком…точнее, я плелась туда, глядя в песок, не видя ничего перед глазами от слез. Мне было все равно — куда иду и что теперь со мной будет. Какое это имеет значение, если теперь у меня нет семьи, нет больше тех, ради кого я просыпалась по утрам, ради кого мне хотелось стать лучше, ради кого я, и правда, становилась лучше изо дня в день.

Они изменили меня. Керук и Джекки. Я выросла, я стала совсем другим человеком, для которого материальные ценности перестали иметь значение. Я бы с радостью отдала все, что у меня есть, ради полковника и малышки. Я больше не боялась работы, не боялась ходить в одежде не от кутюр, не боялась выглядеть оборванкой.

Я была влюблена, и согласна на любой рай в шалаше, и готова была создавать этот рай собственными руками. Плести его из колючей проволоки, резать пальцы и даже истекать кровью — у меня появился смысл в жизни… а теперь его нет. Впрочем, и был он пустым, прозрачным и ненадежным, как мыльный пузырь. Лопнул так же быстро, как и появился.

Я не знаю, как теперь жить дальше, не знаю, куда идти, не знаю, ради чего жить…Мне невыносимо захотелось к маме и папе. Спрятаться на широком плече отца, расплакаться и ощутить, как его большая ладонь гладит меня по волосам.

Передо мной затормозил автомобиль, и меня схватили два здоровых типа, они затолкали меня в машину, прижав к моему рту тряпку, от запаха которой потемнело в глазах, и я полетела в черную пропасть без дна.

Единственное, что успела, это отправить сигнал СОС Керуку. Он выставил его у меня на телефоне в виде комбинации нажатий.

Я пришла в себя уже в какой-то квартире, где лежала связанная на диване лицом вниз. Дёрнулась всем телом и не смогла освободиться.

На глазах темная повязка, и мне слышно, как где-то работает телевизор или радио.

— Эй!

Крикнула и дернулась всем телом. Ко мне подошли. Я слышала шаги. Человек постоял возле меня несколько секунд, затем куда-то позвонил.

— Пришла в себя. Да. Жду указаний. Я понял.

Через мгновение с моих глаз сорвали повязку, и я увидела морду своего похитителя, похожую на квадратную тумбочку с тупыми глазами навыкате.

— Значит так, сучка, подпишешь эти документы, запишешь видео, расскажешь, где бриллианты, и тебя отпустят.

Угу. Так я тебе и поверила, ублюдская морда.

— Какие документы?

Ткнул мне под нос бумаги, и я пробежалась по ним взглядом, а потом истерически расхохоталась — значит это он…это мой дядя Фрэнк. Это он нашел и схватил меня. Он хочет, чтобы я отреклась от наследства, отдала камушки… а потом просто убьет меня. Зачем я буду нужна… я, по сути, и так мертва.

— Отпустите?

— Конечно!

— Пусть он сам мне об этом скажет. Тыыы! — зашипела, оглядываясь по сторонам, — Здесь ведь есть камеры, и он все видит. Тыыы! Конченый, проклятый убийца. Приди и поговори со мной, иначе я ничего тебе не скажу! И ничего не подпишу! Куда ты меня засунул? М? Где спрятал, чтоб никто не узнал, что в первый раз у тебя не вышло?

Словно в ответ на мои слова комната немного пошатнулась, и я поняла, что нахожусь в каюте, а мы, скорее всего, на яхте дяди Фрэнка. Он добьётся от меня того, чего хочет, и просто утопит, на хрен. Наверное, он думает, что я идиотка.

— Не подпишешь, я тебя…

— Что? Что ты сделаешь?

Посмотрела в мерзкие глаза своего конвоира. Он здесь, скорее всего, не один.

— Заставлю подписать! Мне приказано не церемониться!

И вышел из каюты, хлопнув дверью. Я думала о том, что так и не дошла до дома Грейс… так и не спряталась никуда. Если бы я поторопилась, если бы… Я ощущала себя изувеченной. Меня пока никто не бил, но мне казалось, что все мое тело в синяках. Я еще никогда не испытывала ничего подобного в своей жизни. Потому что теперь мне казалось, что до Керука у меня ее не было. Так. жалкое подобие. А ведь как я пыталась начать все сначала, стать совсем другой Кейти, исправиться ради них. И ничего не смогла. Такая слабая, ничтожная. И все, что он мне сказал, я заслужила. Сказал…прокричал одним взглядом, этим невероятно жутким выражением черных глаз. И мне хочется выть и кричать. Потому что потом я молчала ради него, молчала ради того, чтобы быть с ним и с Джекки. Ведь я давно могла рассказать всю правду, давно могла раскрыть, кто я такая, но мне не хватило смелости, потому что я так хотела жить этой фальшивой чужой жизнью. Ради этого мужчины я вставала каждое утро и засыпала каждую ночь. Ради него и ради моей девочки — Джекки. Моей малышки. А теперь я все потеряла. Я такая идиотка… я просто все просрала и осталась здесь… в этой каюте, пойманная подлой тварью, которая меня здесь и похоронит, и никто, ни одна живая душа меня здесь не найдет.

Моя маленькая Джекки…нет, не моя и моей никогда не станет. И этот мужчина тоже никогда не будет моим, потому что не простит мне вранья.

Мои щеки горели с такой силой, будто по ним уже надавали пощечин. Как будто я сама избила себя своими мыслями. И когда думала о том, что Керук меня презирает, мне хотелось кричать и биться в истерике, мне даже стало все равно, что со мной хочет сделать дядя Фрэнк.

Сама виновата. Если бы не была трусихой и все рассказала, возможно, сложилось бы все иначе.

Мужик вернулся спустя несколько минут. Морда красная, глаза горят.

— Мне приказано заставить тебя говорить любыми способами.

И ухмыляясь потянул пряжку ремня…

Но его телефон зазвонил, и он тут же ответил, не спуская с меня похотливого взгляда. Ублюдок явно был готов на меня наброситься. Он не знал, что я пока лежала на полу, скатившись на него с кровати, успела выкрутить длинный гвоздь из ее ножки. Паршивая яхта, старье. Наверное, на новые яхты отцовских денег не хватило. Потому что мой отец умный, и он подозревал Фрэнка, иначе я бы сейчас не была здесь.

— Да, сэр, конечно, сэр.

Верзила с квадратной мордой спрятал мобильный в карман, застегнул змейку, ремень. Явно разочарованный и недовольный, что ему помешали. Я была так же разочарована, что не могу вогнать ему гвоздь в глаз. Жизнь рядом с Керуком многому меня научила, и я не собиралась безропотно сдаться. Я — женщина полковника, и пусть он от меня отказался, я все равно хочу быть его достойной и не сдаться без боя.

— Тебе повезло, цыплёнок, твоя дядя хочет поговорить с тобой лично, и через пару минут вы с ним встретитесь. Я займусь тобой позже. Уверен, он отдаст тебя вначале мне, а потом и другим ребятам. Давно у меня не было такого сочного цветочка.

Выдохнула, сжимая руки в кулаки, готовая водраться ему в лицо ногтями и биться до последнего, но не позволить себя унизить и изнасиловать. Я бы скорее его убила сама, разгрызла своими зубами. Или умерла до того, как…до того, как ко мне прикоснется кто-то кроме…кроме полковника.

Фрэнк появился спустя минут десять. Перед ним открыли дверь два его охранника, а в окно каюты я увидела, как к катеру причалила моторная лодка, и всю посудину облепили безопасники Фрэнка, как мухи. Боится, сука. Меня. А это радует. Так же он всегда боялся и моего отца. Я уверена в этом.

Ненависть поднималась волной и топила под собой страх и панику. Когда видишь того, кто разрушил твою жизнь, то хочется не умирать, а убивать. И я впервые осознавала, что способна на это.

— Здравствуй, моя дорогая племянница. А ты, оказывается, живучая.

Весь лощенный, с зачесанными назад волосами, в аккуратных очках с белой оправой, тонкие губы чуть поджаты. На щеке серая родинка вызывает желание содрать ее ногтями. И я благодарю бога за то, что Фрэнк не похож на моего отца. Ни капли. Иначе мне было бы так сложно его ненавидеть. Всей душой, всем сердцем. Презирать так, как могут презирать своего самого лютого врага. Он убил моего отца, он лишил меня единственного родного мне человека. Ради чего? Ради денег? Бессмысленная жестокость, даже не звериная, потому что зверь убивает ради того, чтобы удовлетворить естественные потребности, а здесь убийство ради алчности, а ведь мой отец никогда ничего для него не жалел.

— Сколько чести! Вся свита с тобой? Свою суку не взял? Как тебе было с ней после моего отца? Или ты всегда подбираешь объедки?

Его физиономия перекосилась, и он наотмашь ударил меня по лицу, так, что во рту появился привкус крови. Пробуждая еще больше ненависти и желания сопротивляться.

— Я тебе не твой отец, терпеть твой грязный язык не буду! Я поставлю тебя на колени, маленькая дрянь!

— Да, ты не мой отец. Ты паршивая овца, ты мерзкое отродье, которое потеряло совесть…братоубийца — вот ты кто! Проклятый моральный урод!

Я видела, как ему хочется причинить мне боль, скрутить меня, заставить корчиться и страдать. И он непременно сделает все, чтобы этому поспособствовали его головорезы. Я в этом даже не сомневаюсь.

— Знаешь… а я, пожалуй, расскажу тебе, почему я его убил. Расскажу не для того, чтобы ты меня поняла, а потому что хочу, чтоб знала. Вместо него. Я долгие годы хотел сказать об этом ему лично. Но так уж и быть, скажу тебе…

Он, прихрамывая, прошелся по каюте и сел в кресло. Явно наслаждаясь своим превосходством. Мне послышалось, как снаружи что-то глухо упало. Но я сидела к иллюминатору ближе, а Фрэнк этого не услышал. Может быть, и мне показалось.

— Я всегда был вторым, несмотря на то, что твой отец младше меня, родители ставили его на первое место. Это из-за него я остался хромым, потому что в детстве он не успел полностью вытащить меня из-под авто нашего отца, когда машина поехала под откос. Одну ногу мне раздробило. Я остался из-за него инвалидом. Твой отец во всем виноват!

— Что…то есть папа спас тебя, а ты обвиняешь его в том, что остался жив, но хромой?

— Он мог быть пошустрее!

— Папе было всего десять! Он был меньше и худее тебя, и все же успел потащить тебя, чтобы спасти!

— Все считали его героем…все лавры ему. ОН…он хорошо учился и поступил в Гарвард, а на меня у отца не хватило денег. И когда твой отец. когда он открыл свою первую шахту…повезло ему, а не мне! Я ведь тоже искал, я тоже нанял экспедицию, людей, вложил в это все свои деньги. А повезло ему! Ему…опять ему, а не мне! И…София…София…она ведь вначале познакомилась со мной, а потом…потом выбрала ЕГО. Какого хрена? Ведь я… я умнее, я красивее. Но это все из-за хромоты, я уверен. Твой отец специально сделал меня хромым, чтоб я стал хуже него.

— Но…но папа оплатил тебе учебу! А мама никогда не встречалась с тобой. Она полюбила папу с первого взгляда.

— Я его всегда ненавидел! Всегда! И когда он разбогател на пустом месте, а я…стал всего лишь соучредителем, я поклялся себе, что все это будет моим. Но знаешь, что он сделал, твой отец? Он поставил тебя единственной наследницей и завещал в случае твоей смерти…все деньги отправить на благотворительность! Чокнутый сукин сын! Мне пришлось…пришлось просто объявить тебя в розыск и скрывать твою смерть. А потом…потом я узнал, что ты, маленькая сучка, жива. Так вот…

Он подался вперед. Серые глаза алчно заблестели, и он весь встрепенулся от предвкушения.

— Ты отречешься от всего наследства в мою пользу, скажешь, где спрятаны бриллианты, и так уж и быть, я оставлю тебя в живых.

Я рассмеялась ему в лицо, а потом смачно плюнула, и он весь покраснел и подпрыгнул на месте, отхлестал меня по щекам. С такой силой, что у меня потемнело перед глазами. А на щеках вздулись полосы от его колец и перстней.

— Ты не получишь ничего. Ни денег отца, ни бриллиантов. Убивай меня, и все это уйдет церквям и нуждающимся! Все до копейки! Я никогда не скажу, где бриллианты, никогда!

— Тупая сука!

Схватил меня за шиворот.

— Ты не знаешь, с кем связалась. Тебя сегодня будут трахать во все дырки чем угодно, и ты расколешься, тебя просто разорвут на части. Я прикажу своим людям превратить тебя в последнюю шавку, в шлюху. И они будут тебя истязать, пока ты не подпишешь, а ты подпишешь… я тебе ручаюсь!

— Пусть попробуют!

Сдавила гвоздь сильнее, мне уже удалось ослабить веревки. Парочку из этих мразей я уложу, а потом…потом вгоню этот гвоздь себе в горло. Живой они меня не получат.

— Ты сама этого захотела. — он свистнул, — Эй, Том, начинайте.

Тяжело дыша, я сдавила сильнее гвоздь, готовая ко всему, дрожа всем телом.

— Том!

Рявкнул, и где-то снаружи послышался какой-то глухой удар. Фрэнк подскочил и бросился к иллюминатору. Выматерился и дернулся ко мне, выхватывая пистолет из-за пояса штанов. Едва он успел меня схватить, как дверь каюты рассыпалась в щепки, и я громко застонала от неверия и от…от счастья. ОН стоял на пороге. Огромный, окровавленный, в разодранной и мокрой рубашке и таких же мокрых штанах. Лысый, злой и такой…такой любимый. Все костяшки сбиты, и кулаки похожи на огромные кувалды. Тяжело дыша, стоит на пороге и смотрит то на меня, то на Фрэнка.

— Оооо, а вот и герой любовничек…все же явился, да? Не думал, что ты такой терпила! Она же тебя облапошила, эта сучка!

А сам прижимает дуло пистолета к моей голове.

— Брось оружие! Сейчас!

Керук поднял руки вверх, так, чтобы был виден ствол, а потом медленно положил его на пол и подбил в сторону Фрэнка.

— Вот так.

Он направил пистолет на Дамиана, точнее, хотел направить, а я со всей дури вогнала ему гвоздь в ногу. Раздался выстрел. Я упала, а Керук бросился на Фрэнка. Завязалась борьба. У проклятого дяди блеснул в руке нож, я видела, как он пытается порезать Дамиана. Бросилась к пистолету, схватила с пола.

И когда лезвие ножа почти коснулось горла полковника, я выстрелила. Фрэнк странно дернулся. Потом откинулся назад и завалился на спину, а я бросилась к Керуку.

Увидела на его плече быстро расползающееся пятно крови и закричала, наклоняясь, а он вдруг сгреб меня со всей силы за плечи, посмотрел прямо в глаза. Вскочил с пола, перекидывая меня через плечо, доставая что-то из-за пояса.

Когда мы запрыгнули на лодку, и Керук усадил меня на сиденье, а потом с невозмутимым выражением лица швырнул это что-то назад, и яхта с невероятным грохотом вспыхнула пламенем и разлетелась в щепки.

Какое-то время я сидела на месте, словно парализованная, а потом бросилась к нему и схватила в свои объятия, сильно сжимая за шею, целуя его лицо, осыпая поцелуями голову, глаза, губы, шею. Вначале он меня пытался оттолкнуть, а потом смял двумя руками и сам жадно впился в мои губы.

На секунду оторвалась от его губ.

— Я люблю тебя…Дамиан.

— Сучка!

— Да… — ответила ему на языке глухонемых, — твоя сучка! Прости меня… я больше никогда тебе не солгу! Убей, если солгу!

— Убью!

А сам снова привлек меня к себе и прижался губами к моим губам с такой силой, что я захлебнулась этим поцелуем.

Потом я, стоя на коленях, выковыривала ножом пулю у него из плеча, пока он, даже не морщась, смотрел мне в лицо, на мои мокрые от слез щеки. Красные, исполосованные ударами Фрэнка. А потом вдруг привлек к себе в тот момент, когда я вытащила пулю, и одними губами сказал:

— Я люблю тебя, маленькая лгунья!

Эпилог

Я все же стала Кейтлин Керук. И нет, у меня не было пышной свадьбы, не было миллиона гостей. Потому что мой муж не хотел брать в жены дочь бриллиантового магната Гранта. Он хотел обыкновенную жену, которая будет готовить ему обеды и убирать в конюшне. Это же Керук. Он приземленный, он просто самый настоящий мужлан, от которого воняет потом и навозом, и чей запах сводит меня с ума до такой степени, что я набрасываюсь на него, когда он убирает сено, и мы жадно занимаемся любовью прямо в конюшне.

Почти все состояние отца мы отдали на благотворительность, а остальные деньги вложили в ранчо и разведение породистых лошадей. Мой муж обожал этих благородных животных, а я обожала своего мужа. И ради него была готова на что угодно…а он всегда называл меня своей маленькой лгуньей. Мой большой и грозный полковник с добрым сердцем и огромной индейской душой.

Я стала настоящей мамой для Джекки и пообещала Керуку родить ему столько сыновей, сколько он захочет.

И собиралась исполнить свое слово, ведь за ложь мой мужчина обещал меня убить. А мне теперь невыносимо хотелось жить.

Бобби и Грейс расширили с нашей помощью свой автосервис, а затем открыли автомагазин, и Грейс смеялась, что мы теперь все торгуем лошадьми. Они железными, а мы настоящими.

И я наконец-то была собой. Я была Кейти. Нет, не высокомерной Кейти Грант, а нежной и любящей Кейти Керук, женой большого полковника с техасского ранчо.

Но иногда я… я все же шла в дорогой магазин и покупала себе дорогущее нижнее белье, чтобы мой большой полковник сдирал его с меня, и исступленно опрокидывал на постель, или жадно брал прямо в машине.

Я все же стала счастливой…

КОНЕЦ КНИГИ

18.03.2022 г

Харьков — Луцк

Спасибо, мои дорогие девочки, за то, что были со мной в этой совершенно непривычной для моего пера истории. За то, что читали и подбадривали меня.

Надеюсь, что вам понравилась эта лайтовая сказка о любви, понравились лгунья и полковник, и вы полюбили их так же, как и я.

Вас еще ждет вкусный и горячий бонус, который я подарю вам в мае месяце. Всем моим подписчикам на Призрачных мирах и на Букривер.

Content

Ульяна Соболева
Маленькая лгунья для большого полковника

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог