Елена Арсеньевна Арсеньева

Лукавый взор

Я, не видав тебя, уже была твоя.

Я родилась тебе обещанной заранее…

Марселин Деборд-Вальмор

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Арсеньева Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Первое письмо Дмитрия Видова

Писано в Париже, в Отеле Бирон[1] 20 сентября 1804 года

Высокочтимая мадемуазель Вестинже! Горько сожалею, что принужден уехать, не простившись с Вами и не высказав всего того, чем наполнено мое сердце с того мгновения, как увидел Вас впервые. Не передать, как я страдал сегодня, пока мы спешно паковали, запечатывали и грузили сундуки с бумагами, которые его превосходительство Убри намеревался отправить в Санкт-Петербург! Уже давно понятно было, что придется покидать Париж, но отчего-то тянули со сборами до последнего дня, а теперь воцарилась суета неописуемая. Все мы: и советники, и секретари, и Ваш батюшка, ну и Ваш покорный слуга – трудились не покладая рук и не считаясь с чинами.

До последней минуты надеялся я, что Вы, по обыкновению, придете навестить отца. Но время шло, Вас не было, тревога все более властно овладевала моим сердцем, и наконец я решился спросить о Вас мсье Вестинже, который был занят не меньше всех нас. Ваш батюшка буркнул, что Вы нездоровы, и отошел от меня.

Сердце мое сжалось от этой вести. Я чувствовал себя так, словно небеса разверзлись, солнце померкло и нет никакого просвета впереди. Клянусь, я стоял ни жив ни мертв, как вдруг почувствовал чью-то руку на своем плече. Я оглянулся и вновь увидел Вашего отца. Он сказал угрюмо: «Чего уж теперь горевать! Сами виноваты. Свет не видел такого робкого молчуна. Не стóите вы слез моей дочери! Я ей говорил, что нужно ставить на француза Бовуара, а не на русского Видофф. У Бовуара зрение получше![2] И я был прав!»

Наверное, вид у меня сделался довольно глупый, потому что мсье Вестинже только рукой махнул. Может быть, он еще что-нибудь добавил бы, но тут его отозвал фон дер Пален, который надзирал за погрузкой нашего багажа. Я же попытался проникнуть в смысл слов Вашего батюшки – и внезапно надежда постучалась в мое сердце! Мгновенно перелистав в памяти все наши встречи, вспомнив выражение Ваших прекрасных глаз, вспомнив странное волнение, которое иногда звучало в Вашем голосе, дрожь Ваших рук, комкавших концы фишю[3], когда мы о чем-то говорили, я вдруг с ужасом и восторгом осознал, что по глупости и робости упустил драгоценные минуты, которые могли бы нас обоих сделать счастливыми.

Неужели Вы, мадемуазель Вестинже… нет, к дьяволу церемонии! Неужели Вы, свет мой Жюстина, ненаглядная Устинька… неужели Вы благосклонны ко мне? Неужели Вы захворали нынче от огорчения, что наша разлука неизбежна, а я все еще не сказал Вам тех слов, которых Вы, быть может, от меня ждали?.. Неужели я обидел Вас своей робостью? Обманул Ваши надежды?..

Боже мой, вдруг подумалось мне, а что, ежели Вы приняли мою робость за пренебрежение? Сочли, что я смотрю на Вас свысока, учитывая скромное положение Вашей семьи?!

Поверьте, Устинька: будь я не просто дворянского, а даже царского рода, окажись не каким-то там коллежским асессором, а министром двора или вовсе императором, я был бы счастлив мечтать о Вашей любви и готов был бы на коленях просить Вашей руки, окажись Вы даже не дочерью посольского консьержа, а дочерью самого последнего парижского бедняка!

Кажется, все на свете отдал бы, только бы иметь час времени: схватить экипаж, доехать до Вашего дома, пасть к Вашим ногам, объясниться в любви и молить Вас разделить мою жизнь!..

Ох нет, что я несу, несчастный! Дипломатические отношения между нашими странами разорваны. Еще 28 августа посланник Петр Яковлевич Убри вручил министру иностранных дел Талейрану ноту об их разрыве. Как я могу просить Вас стать женой того, в ком Франция скоро будет видеть представителя враждебной державы и кого теперь охраняет только иллюзия дипломатической неприкосновенности?..

Молю Бога, чтобы состояние неприязни между нашими державами сменилось миром и дружеством. Молю Бога, чтобы мне удалось вернуться в Париж. Молю Бога, чтобы Вы не забывали обо мне. К черту этого Вашего верного поклонника Филиппа Бовуара, на которого посоветует Вам ставить Ваш отец! Однако мсье Вестинже все же пообещал доставить Вам мое письмо… Во всяком случае, Вы всё узнаете о моих чувствах и страданиях.

Ах, вот горе, пора уж отправляться! Нет в свете более несчастного человека, чем я, и сердце мое рвется от любви.

Прощайте! Дай Бог Вам счастья, ненаглядная, любимая, обожаемая Устинька! Вспоминайте, умоляю, вспоминайте обо мне!

Вечно Ваш – Дмитрий Видов, секретарь при посольстве Российской империи в Париже.

Новый корреспондент газеты «Бульвардье»

Париж, 1832 год

Фарфоровые, роскошные, хотя и несколько побитые временем часы Вашерон-Константен, стоявшие на каминной полке, громко захрипели, готовясь пробить полдень. Полдень пятницы! Неподалеку, на колокольне новой, еще не вполне достроенной, но уже действующей церкви Девы Марии Лоретанской, Нотр-Дам-де-Лорет, зазвонили к обедне. Однако все сотрудники газеты «Бульвардье» немедленно достали еще и карманные «брегеты», чтобы сверить их.

То же сделал и Жан-Пьер Араго, главный «бульвардье» – редактор газеты. Многие собратья по ремеслу завидовали ему: Араго умудрился выбрать весьма удачное название для газеты. Ведь бульвардье – это завсегдатаи кофеен на Гран Бульвар, парижских Больших бульварах: светские люди, политики невысокого пошиба и просто сплетники. Теперь они считали своим долгом читать эту прославившую их газету, что, конечно, не могло не сказываться на популярности и продажах тиражей.

Удостоверившись, что полдень пятницы не опаздывает, присутствующие: сам Араго, его заместитель и заодно корректор Вальмонтан, бухгалтер Конкомбр и репортер Ролло – выжидательно уставились на дверь. Строго говоря, Ролло сейчас следовало не протирать штаны в редакции, а заниматься тем, чем должен заниматься репортер, то есть шнырять по улицам в поисках маломальской сенсации или просто какого-нибудь случая, из коего можно раздуть если не сенсацию, то хотя бы сделать интересную заметку, которая повысила бы тираж «Бульвардье». Однако Ролло пожертвовал бы любой сенсацией, лишь бы не пропустить полудня пятницы, как, впрочем, и его коллеги.

Этот день приобрел столь важное значение для всех «бульвардье» около полугода назад, в декабре 1831 года. Тогда в редакции, которая занимала просторную комнату на третьем[4] этаже доходного дома по улице Мартир, то есть Мучеников, поднимающейся к своему тезке Монмартру, Холму Мучеников, появилась какая-то старуха в потертом капоре и бархатном манто (судя по виду, их носили без скиду с тех времен, когда Наполеон Бонапарт основал свою империю) и принесла первую заметку, подписанную псевдонимом Лукавый Взор. Но этот псевдоним отнюдь не принадлежал старухе: она была всего лишь курьером. Ей заплатила за доставку заметки «какая-то щедрая и очень нарядная дамочка».

Маленькая статейка оказалась написана прелестным, бойким, порой фривольным языком, вообще не нуждалась в правке и решительно отличалась от любых бытовых заметок, которые печатались даже в самых популярных парижских газетах, ибо те заметки были, как правило, грубы и скандальны.

Интригующее название, как говорится, било по глазам: «Святой Августин чистит перышки, или Что под туникой у весталки». Речь шла всего-навсего о вывесках парижских магазинов – то есть о том, что ежедневно на глазах у всех и каждого. Однако Лукавый Взор взглянул на них с неожиданной стороны:

«Гуляю по бульварам и от нечего делать рассматриваю вывески. Сплошь и рядом на них названия известных водевилей: „Железная маска“, „Красная Шапочка“, „Весталка“, „Волшебная лампа“ и проч. Прикидываю: в „Железной маске“, очевидно, продают карнавальные маски и костюмы для ряженых. Заглядываю в лавку и вижу… рулоны шелка, сукна, кашемира, кисеи, дорогих лионских шелков, называемых бурдесуа, и шелков дешевых, которые попросту именуют пудесуа.

Вот те на! Здесь, оказывается, торгуют тканями!

Иду дальше. Предположительно, в „Красной Шапочке“ должен обосноваться шляпник. Ничуть не бывало! Здесь изобилие ботинок, башмаков, бальных туфелек, сапожков для верховой езды – и прочих облачений для прелестных дамских ножек.

Продолжаю свой променад довольно долго и вот что выясняю: над лавкой мясника красуется букет увядших гвоздик и вывеска „На добрую память“; „Три девственницы“ символизируют мастерскую по пошиву военных мундиров; у „Святого Августина“ обновляют старые перья для шляп; „Ангел-хранитель“ отправляет посылки за границу; „Монах“ полами своей рясы прикрывает вход в сладостно благоухающую лавку по продаже „летучего масла“[5], помад, румян и прочей парфюмерии… Но поистине сногсшибательное открытие ожидает меня в „Весталке“. Здесь я обнаруживаю самые таинственные предметы дамского туалета: те, которые открыты только скромному взору мужа или нескромному – любовника. Несчитанное множество кружевных, шелковых, батистовых штучек! Корсеты, сорочки, лифы, даже – ах, простите, – drawers![6] Вынужденно прибегаю к английскому слову, дабы не оскорблять взор моих читательниц, так как известно (а если кому-то неизвестно, самое время узнать!), что, несмотря на приказ парижского префекта от 1730 года, их ни за что не наденут те, кого англичане называют filthes[7]… не осмеливаюсь привести французский синоним… ну а фланируя по парижским улицам, они обычно отзываются на странные прозвища: Крыска, Толстая Ляжка, Мохнатка, Глубокая Корзинка. Однако в последнее время многие затосковали по изысканности и сделались тезками героинь любовных романов или модных опер. Теперь они Аманды, Пальмиры, Лодоиски, Сидонии, Аспазии, Армиды… Но эти имена – не более чем вывеска, яркая вывеска! Право слово, даже не знаю, кто будет разочарован сильнее: тот, кто узнает, что Святой Августин умеет чистить и красить перья, а весталка носит drawers, – или тот, кто в Аспазии обнаружит Толстую Ляжку, в Лодоиске – Мохнатку, а в Пальмире – Глубокую Корзинку, как это постоянно происходит с мсье П., владельцем „Весталки“. Самыми прибыльными его клиентками являются именно эти красотки, которые обнажают перед мсье П. свои „мохнатки“ и открывают свои „корзинки“, чтобы он, в свою очередь, открыл им кредит на покупку „летучих масел“ и прочего».

Нахохотавшись, Араго и его сподвижники решили предоставить возможность повеселиться всем своим читателям. И не прогадали. Тираж очередного выпуска «Бульвардье» расхватали мгновенно! Редакция втихомолку молилась, чтобы загадочный Лукавый Взор снова дал знать о себе.

И молитвы эти были услышаны.

Спустя неделю, опять же в пятницу, чертыхаясь и отдуваясь, на третий этаж взобрался почтенный ветеран, еще помнивший победное солнце Аустерлица. Ему передала свернутый вчетверо листок скромная бенедиктинка[8]. Успех этого материала Лукавого Взора, посвященного предприимчивым парижанкам, которые успешно заменяют мужчин в любом роде деятельности, от торговли с лотка до развоза воды, от управления наемными экипажами до обладания игровыми домами, был столь же фееричным.

В следующую пятницу никто не появился; «бульвардье» приуныли. Однако еще через неделю тощий капуцин[9] принес корреспонденцию якобы от уличной торговки. Теперь Лукавый Взор исследовал разницу между богатыми денди-буржуа и светскими львами, которые соревнуются, кто больше денег тратит для поддержания своего реноме. После этого парижский вокабулярий обогатился выражением «рыцарь камелии»: Лукавый Взор не забыл упомянуть, что самые отъявленные денди щеголяли камелиями в петлицах – самым дорогим цветком, да еще меняли его раз по шесть в день!

Потом появился полунищий студент, которому передала затейливо свернутый и обвязанный розовой ленточкой листок почтенная старушка… Ну и так далее, и так далее! Курьеры появлялись то еженедельно, то через две недели, они менялись, менялись описываемые ими отправители, однако прежним оставался псевдоним: Лукавый Взор. Прежним оставался и острый, ироничный, задиристый стиль заметок. Почерк автора был четким, хорошо разборчивым, но совершенно безликим. Такой бывает у опытных писарей. Иногда Араго не сомневался, что Лукавый Взор – это женщина, иногда казалось – нет, мужчина. Автор очень удачно избегал любых глаголов, которые могли бы выдать его пол. Но все же чем дальше, тем больше Араго верил, что Лукавый Взор – именно женщина!

Впрочем, кем бы Лукавый Взор ни был, его корреспонденции весьма прибавили «Бульвардье» популярности. Теперь в среду – день выхода свежего номера – уличные продавцы газет едва успевали выйти с очередным выпуском «Бульвардье», как распродавали товар и возвращались в типографию за новыми пачками.

Лукавый Взор заставлял парижан взглянуть на их привычное житье другими глазами. Ну и посмеяться обитатели французской столицы всегда были горазды. Вообще их неистребимой особенностью издавна было острое любопытство ко всяким, даже самым ничтожным происшествиям, от дерущихся собак до публичных казней на Гревской площади, переименованной в 1803 году в площадь Отель де Виль, Городской Ратуши. Причем парижане обожали не только смотреть на действо, но и судачить о нем. «Бульвардье» с помощью Лукавого Взора утолял эту потребность читателей посудачить. Раньше Араго использовал в основном материалы из иностранной и французской прессы, с которой знакомился чрезвычайно внимательно; более, а чаще – менее осторожные политические рассуждения, принадлежащие его собственному перу, разбавляли этот публичный меланж; однако поистине лукавые заметки Лукавого Взора придали газете особый шаловливый шарм. Иной раз Араго приходилось слышать хохот в какой-нибудь кофейне на Итальянском бульваре, и если он видел при этом газету в руках смеющихся, то не сомневался, даже не видя заголовка: это его газета!

Гонорар, переводимый Лукавому Взору, раз от разу увеличивался. Бухгалтер Конкомбр регулярно относил деньги в банк и отправлял на счет, имя владельца которого охраняла строгая банковская тайна. Понятно, что Лукавый Взор старательно заметал следы, и можно было голову сломать, пытаясь проникнуть в его инкогнито. То, что послания передавались столь сложным путем, как минимум через двух посредников, подтверждало: Лукавый Взор это свое инкогнито бережет и открывать его никому не намерен.

Но почему, почему Лукавый Взор так упорно бежит славы, почему не хочет встать в один ряд с самыми знаменитыми фельетонистами своего времени? На этот вопрос ответа не было. Араго иногда начинал тревожиться, не переманят ли популярнейшие «Повседневность», «Сплетница», «Парижская газета», «Карикатура», «Всякая всячина»[10] этого таинственного автора, однако утешался тем, что невозможно переманить того, кого невозможно найти.

Сначала Араго был уверен, что Лукавый Взор принадлежит к числу людей насмешливых и беззаботных, ибо именно такова была тональность его заметок, однако с течением времени она изменилась: безобидная ирония сделалась жесткой, порой беспощадной, особенно когда речь шла о порядках, вернее, об отсутствии таковых в тюрьмах, о жуткой грязище на рынках и улицах, наконец, об эпидемии холеры, которая накрыла Париж и – особенно! – о тех, кто принес во Францию не только эту болезнь, но и, хуже того, начал влиять на буйные настроения в обществе: о «великих польских эмигрантах»[11], которые считали, что весь мир обязан ополчиться на ненавистных им русских!

А поскольку Араго – по ряду только ему известных, но очень, очень весомых причин! – тоже осуждал этих воинственных и мстительных за чужой счет господ, популярность «Бульвардье» начала влиять на умозрения парижан. Увеличился поток читательских писем, больше стало посетителей, которые хотели бы поспорить с редактором. Консьержке мадам Нюнюш пришлось почаще окуривать свою конурку, общую лестницу и комнату редакции дымом можжевельника, который считался лучшим охранительным средством от холеры. Стол редактора и конторки сотрудников были завалены письмами, адресованными Лукавому Взору, а поскольку передать их по назначению не представлялось возможным, Араго решил публиковать самые интересные из них в газете. Благодаря этому «Бульвардье» начал выходить дважды в неделю…

Однако, как бы ни складывались обстоятельства, каждую пятницу, лишь только фарфоровый Вашерон-Константен начинал громко хрипеть, готовясь пробить полдень, а неподалеку, на колокольне недостроенной церкви Нотр-Дам-де-Лорет, начинали звонить к обедне, все сотрудники газеты «Бульвардье» немедленно доставали еще и карманные «брегеты», чтобы сверить их, а потом нетерпеливо смотрели на дверь, готовясь увидеть нового посланника загадочного Лукавого Взора. И если никто не являлся, раздавался общий разочарованный вздох…

Однако на сей раз, точно с последним ударом часов, дверь в редакцию все-таки отворилась. На пороге появилась женщина, облаченная в глубокий траур. Лицо ее было прикрыто вуалью, руки прятались в бархатной муфте. Именно на эту муфту мгновенно обратилось внимание всех «бульвардье», решивших, что там лежит очередная корреспонденция от Лукавого Взора, а дама в трауре – очередной курьер.

Посетительница слегка присела в снисходительном подобии реверанса и сказала:

– Добрый день, господа. С кем я могу поговорить по важному и неотложному делу?

Едва уловимый мягкий и в то же время шипящий акцент звучал в ее речи.

– Я Жан-Пьер Араго, редактор, – представился главный «бульвардье», выходя из-за конторки. – Не соблаговолите ли присесть, мадам, и сообщить, чем мы сможем вам служить?

Заместитель редактора Вальмонтан, повинуясь жесту начальника, подскочил к даме и, подав ей руку, попытался проводить к довольно потертому креслу, которое носило название гостевого.

Дама, впрочем, осталась стоять и, поблагодарив Вальмонтана легким кивком, молвила, обращаясь к Араго:

– Убедительно прошу вас помочь мне встретиться с корреспондентом вашей газеты, который пишет под псевдонимом Лукавый Взор.

Вот те на! Так она не от Лукавого Взора?! Она сама его ищет? А все «бульвардье» аж дрожат от нетерпения получить новый материал!

Репортер Ролло, манеры которого, по общему мнению, хромали от того, что он больше других общался с людьми самого разного пошиба, причем далеко не всегда высокого, не сдержал насмешливого хрюканья, которое, впрочем, немедленно было замаскировано приступом кашля. Бухгалтер Конкомбр чуть ли не носом уткнулся в бумаги, лежавшие на его конторке, чтобы не уподобиться неделикатному Ролло и не оскорбить незнакомку смешком. Впрочем, лицо ее по-прежнему оставалось закрыто вуалью, поэтому если дама и почувствовала себя оскорбленной, то ничем этого не показала.

– Очень сожалею, мадам, однако помочь вам не смогу, – покачал головой Араго. – Дело в том, что мы никогда не видели человека, который носит этот псевдоним, и не разговаривали с ним. Мы только получаем от него через курьеров материалы, которые читаем и отправляем в печать.

Дама молча смотрела на него сквозь вуаль.

– Но вы ведь платите ему гонорар, не так ли? – сказала она наконец. – И, когда он приходит за деньгами, вы должны его видеть!

– Господин Конкомбр, наш бухгалтер, еженедельно кладет деньги на банковский счет, принадлежащий нашему автору, – сообщил Араго, и Конкомбр подтвердил, ретиво кивая:

– Истинная правда. Мне известен только номер этого счета. Ничего более.

– Я очень сожалею, – повторил Араго. – Однако удовлетворить ваше любопытство мы не можем.

– Это не пустое любопытство, – ответила дама и медленным, осторожным движением подняла вуаль, которая свешивалась с полей ее маленькой шляпки с широкой тульей.

Такие шляпки были последним криком моды – Араго знал об этом благодаря разным милым дамам, которые пользовались его расположением и щедростью. Он еще успел подумать о том, что щегольской фасон шляпки не слишком вяжется с траурной вуалью, однако в следующий миг увидел лицо гостьи – и на миг лишился дара речи.

Большие черные глаза, окаймленные длинными загнутыми ресницами, напоминали два удивительных влажных цветка. Вишневые губы и смоляные пряди, аккуратными буклями спускавшиеся вдоль щек, своей яркостью подчеркивали поистине алебастровую белизну кожи. Это было лицо удивительной, классической, безусловной красоты, но сильнее соразмерности черт поражало враз печальное и страстное его выражение.

Шумный восхищенный вздох, раздавшийся за спиной Араго, подтвердил, что точно такое же впечатление незнакомка произвела и на прочих «бульвардье».

Впрочем, инкогнито немедленно было открыто.

– Меня зовут графиня Стефания Заславская, – произнесла дама. – Я полька. И, несмотря на молодость, уже с тяжестью вдовьего траура, как видите. Мой муж погиб при обороне Варшавы от русских в прошлом году. Мне даже не довелось похоронить его. Мы полуголыми и босыми бежали из родной страны во Францию, которая нас приютила, накормила, разделила наше горе. Однако французы прижимисты. Они охотно сочувствуют нам на словах, но на деле у них трудно выпросить даже несколько франков. Я бы очень хотела, чтобы Лукавый Взор, обладающий блестящим слогом и удивительным даром убеждения, написал о нас, польских женщинах, беглянках, лишившихся родины, об их страданиях. Написал о нас правдивые, а не язвительные, безжалостные, жестокие слова! И я готова все рассказать Лукавому Взору – рассказать о том, как мы покидали родину: измотанные морально и физически, при восьми градусах мороза, почти все без теплой одежды, полуголодные, двигаясь медленно продвигающейся вереницей, напоминающей похоронное шествие. Во Франции мало знают о той боли, которую испытали польские женщины, по вине русских потерявшие своих отцов, братьев, мужей. Мы остались одинокими в чужой стране. Нам приходится все начинать сначала. Среди нас есть люди, которым просто не на что жить. Мы проводим благотворительные базары и концерты, чтобы собрать для них средства. Я сама прекрасная вышивальщица и горжусь тем, что исколола себе пальцы иглой, делая вышивки для благотворительных базаров в пользу наших несчастных соотечественников в Париже!

Графиня воздела затянутую в черный шелк руку, видимо, подразумевая, что этот шелк скрывает исколотые пальцы, и этим закончила свою пылкую речь, однако несколько мгновений на ее лице еще держалось вдохновенное и в то же время трагическое выражение.

Коллеги Араго зааплодировали. Он тоже несколько раз хлопнул в ладоши (старательно скрывая иронию, поскольку не выносил никакого пафоса, тем паче столь аффектированного):

– Вы говорили очень впечатляюще, графиня. Я вам искренне сочувствую. И тем не менее мы ничем не можем вам помочь. Мы не знаем, где можно найти Лукавый Взор.

– Да зачем вам Лукавый Взор, мадам! – вскричал вдруг Ролло. – Поверьте, наш редактор пишет гораздо лучше! Если он расскажет о ваших бедах, это произведет переворот в общественном сознании!

Араго с ноября 1830 года был занят именно тем, что исподволь пытался произвести переворот в общественном сознании – правда, не в том направлении, которое могла ему указать прекрасная графиня, а прямо в противоположном. Ролло и прочие «бульвардье» об этом прекрасно знали. Однако сейчас выяснилось, что смазливая мордашка… ну ладно, будем справедливы: прекрасное лицо! – способно начисто вышибить у Ролло мозги.

При этой мысли Араго подавил вздох, потому что, при всем своем уме и при всех своих убеждениях, которым он не мог и не хотел изменить, он был всего лишь мужчиной, еще молодым и очень жадным до жизни, а трагическая и вместе с тем вызывающая красота графини Стефании взволновала и его.

«А может быть, согласиться на то, что предлагает Ролло? – мелькнула мысль. – Так можно подобраться к ней поближе. Она уже более полугода вдова. Она истосковалась по мужчине… По мужу? Духовно – может быть, по мужу, а вот телесно… – Араго на миг устыдился своего цинизма, но тотчас отмахнулся от вспышки стыда: – Я смогу затуманить ей голову обещаниями, а потом их можно взять обратно или вовсе о них забыть».

Слово «потом» имело совершенно определенное значение, которое может разгадать любой мужчина, обуреваемый если не страстью, то похотью. К тому же Араго прекрасно знал о том впечатлении, которое производил на женщин. Милашек, которые прыгали в его постель или в чью постель прыгал он сам, насчитывалось немало. Араго мог считаться блистательным умельцем задирать нижние юбки, как называют бабников французы. Талант быть обольстительным и тешить не только свою, но и женскую плоть приносил ему большую пользу. И не раз нашему герою приходилось трудиться в постели ради того, чтобы разнеженная его ласками любовница шепнула ему то, что он хотел услышать, и это были отнюдь не страстные признания, а некие сведения, которые Араго необходимо было узнать и которые дама получила от другого любовника, оказавшегося чрезмерно болтливым. Не зря, ох не зря проституцию и журналистику называют двумя древнейшими профессиями! Впрочем, у Араго имелась еще одна профессия, которая поглощала его всецело: она тоже была одной из древнейших, и ради нее наш герой был готов на очень многое… вообще на все был готов.

В том числе и завести любовную игру с прекрасной графиней, которая «полуголая и босая» бежала из Польши, однако же носила на своей прелестной головке наимоднейшую из шляпок, а на ее плечи был накинут подбитый лебяжьим пухом черный шелковый салоп с широченными, словно бы надутыми рукавами. Такие салопы набрасывали на себя самые отъявленные парижские модницы, отправляясь по вечерам в театры или на балы, но отнюдь не в полдень с визитом в какую-то там редакцию какой-то там газеты. Итак, графиня немало подвирает, однако… Араго, на миг опустивший глаза, увидел тонкие щиколотки, обтянутые черными шелковыми полусапожками, и мысленно сам себе подмигнул.

Эта дама, пусть она даже с головы до ног лжива, весьма пленительна с ног до головы!

У Араго с языка уже было готово сорваться обещание написать для прекрасной дамы все, что ей будет угодно, как вдруг дверь снова отворилась, и на пороге возник гамен[12] в лохмотьях, с грязными босыми ногами, в надвинутой чуть ли не на самый нос фуражке с облупленным козырьком. На вид этому дерзкому дитяти парижских улиц было не больше тринадцати лет, однако воинственному выражению его чумазой рожицы мог бы позавидовать любой обитатель темных улочек острова Сите, прибежища самых отъявленных парижских хулиганов – апашей.

Второе письмо Дмитрия Видова

Писано в Страсбурге 20 октября 1808 года

Жюстинушка, Устинька, жизнь моя! До сих пор не могу прийти в себя от роковой неизбежности нашего очередного расставания. До сих пор вижу твои глаза, полные слез и ужаса перед разлукой. Счастье, что не увидел в них упрека! Счастье, что ты оказалась настолько сильной, чтобы избавить меня от мучений совести хотя бы на ту минуту, когда я в последний раз обнял тебя. Одно утешает: я уезжал, но вернулся, уезжаю снова – и снова вернусь! Граф Толстой, нынешний посол наш, пообещал мне это совершенно определенно. Провожу его до Санкт-Петербурга, а потом явлюсь в Париж вместе с новым поверенным в делах[13], которым, по самым достоверным сведениям, должен оказаться граф Нессельроде. Он расположен ко мне, он не откажет в этой жизненно важной для нас с тобою просьбе!

Но все же не могу не проклинать судьбу, которая нас разлучила, едва соединив. Ты ждала меня почти три года, несмотря на попреки отца и матери, отринув все ухаживания благонадежного и добронравного мсье Бовуара. Иногда мне жаль его, а за себя я счастлив! Ты моя, ты моя, а Бовуар остался с носом! Мы с тобой встретились и поняли, что наша тайная любовь не погасла в разлуке, подобно искре, а превратилась в пылающий костер, пламя которого нас зажгло… зажгло нашу страсть.

Поверь, минута нашего прощания – это была невыносимая минута! Чудилось, что, расставаясь с тобой, я сам вырываю сердце из своей груди. То, что произошло между нами несколько дней назад, те доказательства любви, которые ты мне дала, потрясли меня и сделали твоим вечным рабом. Как порядочный человек я не должен был уезжать, я должен был немедленно жениться на тебе! Но это требовало времени. Это требовало бы перемены религии для тебя или меня… На все формальности понадобились бы недели и месяцы, которых у нас не было.

Устинька, ах, если бы я мог увезти тебя с собой! Но выправить тебе документы на выезд в такой короткий срок было бы невозможно. Ты жена моя в сердце моем, и ты понимаешь, что я не мог пренебречь своими служебными обязанностями даже ради любви. Я должен, я обязан был сопровождать графа Толстого, который пребывал вне себя от отчаяния, поскольку был отозван по настоянию Наполеона! Конечно, антифранцузская позиция российского посла не могла быть приятна этому гордому императору… Ты осознавала необходимость моего отъезда, когда говорила, что будешь ждать меня. Я счастлив твоим благоразумием, твоим пониманием того, чтó служба и преданность Отечеству значит для русского человека.

Путь наш проходит безрадостно. Ох уж эти беспрестанно разверзающиеся небеса, с которых льет и льет по-зимнему холодный дождь. Даже не помню, когда были сухими мои сапоги и моя одежда. Иногда я даже рад, что тебя нет здесь и ты не терпишь все эти лишения, все эти опасности. Беспокойство за твою жизнь сделало бы мой путь совершенно невыносимым.

Но судьба переменчива, я вернусь – и мы все начнем заново! А пока… пока остается нам надеяться только на поддержку твоего отца, дай ему Бог доброго здоровья, и на нашу неизбывную любовь друг к другу. Сердца наши всегда будут биться слитно, как бы далеко мы ни находились друг от друга!

Страсбург – последний французский город, откуда я могу отправить почту с надеждой, что она достигнет Парижа…

Не могу заставить себя сказать безвозвратное «прощай»! До встречи, моя любовь, – надеюсь, до скорой встречи.

Тайный супруг твой – Дмитрий Видов.

«Бамага» от лукавого взора

Париж, 1832 год

– Кто здеся Араго? – хриплым простуженным или прокуренным басом вопросил малец, почесывая одну грязную ногу о другую. – У меня к нему бамага.

– Это я, – шагнул вперед редактор. – Что за бамага? От кого?

– Да ты небось грамотный, – хмыкнул гамен. – Сам прочитаешь, от кого. Она сказала, что ты сразу поймешь.

– Она? – резким, даже каким-то режущим голосом воскликнула графиня Стефания, подавшись вперед. – Кто именно?

– А твоя какая забота? – презрительно покосился на нее из-под козырька мальчишка. – Неужто не знаешь, что любопытной кошке усы прищемили немножко?

– Повежливей с дамой, мой юный друг! – прикрикнул Араго. – Ну, кто тебе письмо передал?

Мальчишка хмыкнул, чуть сдвинул назад фуражку и хитро прищурился.

Араго понимающе кивнул и достал из кармана серебряную монету в 25 сантимов, то есть в четверть франка.

Глаза мальчишки радостно блеснули. Чумазая ручонка цапнула монету и утопила ее в лохмотьях, а потом пошарила в их глубинах и протянула Араго сложенный вчетверо и запечатанный облаткой листок.

– Бамагу писал ентот ваш, как его, Лукавый Взор, – снисходительно сообщил гамен. – А передала мне ее тут недалеко, на Оливье[14], одна прехорошенькая нана[15]. Сказала, что от Лукавого Взора, разъяснила, куда идти, – да ускакала, юбчонку подобрав и ножек не замарав. Ох, прыткая нана! Сразу видно, нашенская, не из тех, что в екипажах разъезжают, грязью народ забрызгивая! Ничего, доездятся они, ох доездятся!

Он бросил презрительный взгляд на графиню и засвистел бессмертную «Ça ira»[16].

За конторками послышались с трудом подавляемые смешки.

Намек поняли все. Только в богатых частях города и на бульварах были устроены протечные фонтаны, которые очищали сточные канавы. А вообще-то на большинстве парижских улиц царила изрядная грязища, и после дождей она становилась почти непролазной. Кухарки не стеснялись выплескивать из окон помои и выбрасывать мусор. Кое-где прохожие буквально пробирались по заваленным нечистотами тротуарам. Однако приходилось признать, что урожденные парижанки были в этом истинными мастерицами. Как серны, перепрыгивали они с камешка на камешек, с сухого места на сухое, приподняв юбки, едва касаясь до мостовой кончиком носка, – и умудрялись приходить домой, не замарав башмачков. Конечно, таким умением обладали только простолюдинки, но отнюдь не аристократки, к услугам которых были собственные кареты или наемные фиакры!

– А что ж ты с опозданием пришел? – удивился Араго. – Посланцы Лукавого Взора ровно в полдень появляются. А сейчас уже почти половина первого.

– Скажи спасибо, что вообще добрался сюда, – буркнул мальчишка. – Ко мне привязался тут один поляк, – произнес он с таким выражением, что Араго с трудом сдержал смех.

Обычно французы называли представителей этой нации полоне – мужчин или полонез – женщин[17], а слово «поляк» было таким же презрительным прозвищем, как, например, «макаронник» или «таракан» – для итальянца, «островная обезьяна» или «ростбиф» – для англичанина, «кислая капуста» или «бош», то есть деревянная башка, – для немца.

– В шапке он был такой рогатой, этот поляк, – продолжал мальчишка. – Я его недавно на одном сборище видел. Он там орал: скупые французские лягушатники мало денег нам дают, не хотят против русских воевать за великую Полонь и ее свободу. Я ему в ответ крикнул, мол, если вам здесь что-то не нравится, так валите обратно в свою великую Полонь. За это он меня чуть не прибил. И надо же: я только сюда, на Мартир, свернул, а он возьми да появись, как волос в супе! Пришлось ноги уносить, петлять, чтобы со следа его сбить. Потому я и опоздал.

– Ну что ж, спасибо, Тибо, – кивнул Араго. – Удачи тебе!

– Я не Тибо, а Базиль, – фыркнул гамен. – А ты откуда знаешь Тибо? Он еще мелкий совсем, но тоже на площади Бастилии, в слоне[18] живет. Там многие из наших приют находят!

Араго на миг прикрыл глаза. Почему вдруг возник в памяти Тибо? Маленький храбрец гамен, который спас жизнь некоему русскому гусару – восемнадцать лет назад! И еще там была одна девочка…

Но тот, давний, Тибо погиб!

А она, та девочка? Какова ее судьба?..

– Счастливо оставаться! – прервал его мысли голос мальчишки, который уже исчез за дверью.

«И тебе счастливо, малыш Тибо, – мысленно пожелал Араго. – То есть Базиль, конечно Базиль!»

Араго сорвал облатку[19] (это было что-то новое: прежде Лукавый Взор никогда письма не запечатывал, в лучшем случае веревочками или ленточками обвязывал), развернул листок, но успел бросить на него один только беглый взгляд: графиня вскрикнула, зажмурилась и покачнулась, делая неловкие движения руками, словно боялась упасть и не знала, за что схватиться.

Да ведь прекрасная дама, кажется, вот-вот лишится чувств!

Араго мгновенно спрятал кое-что за борт сюртука, метнулся к Стефании и подхватил под локоть:

– Что с вами, мадам? Присядьте, прошу вас. Ролло, воды! – прикрикнул он, пытаясь увлечь красавицу к креслу.

Репортер проворно кинулся за ширму, где на этажерке стояли кувшин с водой и несколько бокалов. Через миг он вернулся, от волнения расплескивая воду через край.

– Ах нет, – слабым жестом отстранила его графиня, хватаясь за руку Араго и делая шажок от кресла. – Не нужно воды. Мне просто душно. Нельзя ли глотнуть свежего воздуха?

– Вальмонтан, откройте окно, – приказал Араго, беря у Ролло бокал и одним глотком его осушая. У него и самого закружилась голова от того, что он успел увидеть в письме! Однако, быстро овладев собой, Араго все же подвел вцепившуюся в него гостью к благословенному сквозняку.

Графиня слегка высунулась в окно; одной рукой она опиралась на подоконник, другой обмахивала себя, будто веером. Араго, поддерживая прекрасную даму, невольно взглянул поверх ее плеча.

Какой-то широкоплечий, кряжистый человек в короткой куртке, вытертой и заплатанной до такой степени, что ее первоначальный цвет невозможно было определить, и в потертой бордовой шапке с приплюснутым четырехугольным верхом прислонился к фонарному столбу.

Араго нахмурился. Носители таких странных, как бы слегка рогатых головных уборов появились в Париже в конце минувшего года и страшно бесили главного «бульвардье».

Точнее сказать, он их люто ненавидел. Так же, как и Тибо… то есть Базиль, конечно Базиль.

А что, если под окном стоит тот самый «волос в супе», который преследовал Базиля? Тогда надо предупредить мальчишку.

Тем временем человек в рогатой шапке зевнул, поднял глаза и увидел графиню Стефанию, высунувшуюся в окно и обмахивающую себя ладонью. Растерянно уставившись на прекрасную даму, он неловко затоптался на месте, а потом вдруг по-заячьи кинулся в сторону и замер за выступом стены.

Через мгновение чумазый Базиль вышел на Мартир, вприпрыжку побежал по ней вниз, к улице Сен-Лазар, Святого Лазаря, и скрылся за поворотом.

Араго с тревогой смотрел ему вслед, но за мальчишкой никто не погнался. Наш герой облегченно вздохнул и вежливо спросил:

– Вам не холодно, мадам? Весенний ветер опасен, да и миазмы холеры, как говорят, еще могут носиться в воздухе.

Графиня отпрянула от окна, словно невзначай прижавшись при этом к главному «бульвардье», улыбнулась, подняла опущенные ресницы – и прекрасные черные глаза, чудилось, погладили его по лицу. Мимолетно Араго заметил тщательно заретушированные морщинки на ее лице, подумал, что графиня далеко уже не юная девица и даже молодой женщиной ее не назовешь: ей, конечно, за тридцать, пожалуй, лет тридцать пять – тридцать шесть, однако она была из тех дам, которых сравнивают с хорошим выдержанным вином… конечно, пока вино не превратилось в уксус, а дама – в старуху.

Словом, наш тридцатишестилетний герой ничего не имел против интрижки со своей ровесницей!

– Мне уже лучше, – шепнула графиня застенчиво. – И, право, я стыжусь, что отвлекла вас от дела. Вы даже не прочитали письмо Лукавого Взора…

– А там не было никакого письма, – усмехнулся Араго, отводя ее от окна и не замечая, что человек в рогатой шапке выскочил из своего укрытия, увидел, что проем окна наверху опустел, и кинулся в том же направлении, в котором убежал Базиль. Это увидел Ролло, закрывавший окно, но значения случившемуся никакого не придал, потому что был поглощен завистью к редактору и мечтал сам приобнять прекрасную графиню. Он тоже ничего не имел против интрижек с «выдержанными, как вино» женщинами, даже если они были на десяток или даже полтора десятка лет постарше.

– Как не было письма? – изумилась графиня. – Но я же сама видела… да вот же оно! – И она кивнула на стол редактора, где лежал листок бумаги с приклеенной к нему облаткой.

– Этот паршивец всучил мне пустой листок, – пояснил Араго. – В лавке такой стоит один сантим, облатка по той же цене. Я дал ему четвертак. Ну что ж, этот чумазый коммерсант легко заработал на мне двадцать три сантима! Осталось только узнать, как он мог проведать, что я жду корреспонденцию от Лукавого Взора.

Графиня уставилась на стол с таким растерянным видом, что Араго стало смешно.

Вальмонтан и Конкомбр настороженно выглядывали из-за своих конторок. Однако если кто-то из них и успел заметить, как редактор спрятал другой листок, до этого вложенный внутрь первого, этот кто-то благоразумно удержал язык за зубами.

– Пшекленьство[20]… – низким, горловым голосом протянула графиня. – Экий же негодяй!

Араго ни на миг не усомнился, что сей эпитет предназначался отнюдь не гамену. Слово «пшекленьство» тоже не имело отношения к босоногому мальчишке. Очаровательная Стефания, расчетливо прильнувшая у окна к Араго, не могла не расслышать хруста бумаги под сюртуком!

Впрочем, уличать обманщика и вообще как-то продолжать разговор она не стала, а лишь опустила резким движением вуаль – словно занавес закрыла, обозначая окончание спектакля, который только что разыгрывала.

Впрочем, Араго не терял надежды, что еще увидит занавес поднятым. Во всяком случае, ему этого очень хотелось… несмотря ни на что. Свою репутацию пожирателя женщин, как французы называют умелых соблазнителей, он готов был подтвердить в любой удобный момент!

– Ну что ж, господа, я прощаюсь с вами, – холодно изрекла графиня. – Не соблаговолит ли кто-нибудь из вас найти для меня фиакр?

Ролло метнулся вперед так проворно, что чуть не сбил с ног своего редактора, который, впрочем, никуда не спешил.

– Позвольте мне! – чуть ли не жалобно выпалил молодой человек, и дама снисходительно кивнула.

Потом сделала небрежное подобие реверанса и шагнула было к двери, однако тут же полуобернулась к Араго и бросила:

– По воскресеньям я устраиваю небольшие приемы. Буду рада видеть вас у себя, господин Араго. Я живу почти напротив площади Вогезов. Серый особняк в ампас Вьё Пюи, в тупике Старого Колодца[21]. Милости прошу. Прощайте, господа.

Господа ответили разноголосым любезным мычанием.

Араго промолчал, только на миг сильно, до боли стиснул зубы.

Серый особняк в тупике Старого Колодца, почти напротив площади Вогезов… Какое пугающее совпадение!

Несколько мгновений с лестницы доносился скрип ступенек, потом он затих, что означало: графиня и Ролло уже внизу. Переглянувшись, Вальмонтан и Конкомбр кинулись к окнам да так и прилипли к ним.

Араго стоял неподвижно.

Решится ли он переступить порог особняка в тупике Старого Колодца, не вспоминая того ужаса, который некогда испытал в погребе этого дома?

– Нет, вы только поглядите на нашего Ролло! – ворвался в его мысли возбужденный визг тщедушного и плешивого Конкомбра, который относился к плечистому красавчику репортеру с почтительной и восхищенной завистью.

– Похоже, он немало преуспеет в высшем обществе! – ревниво просвистел сквозь зубы Вальмонтан.

– Высшее общество в наше время в тупике Старого Колодца уже не селится, как и вообще близ площади Вогезов! Он потерял былую популярность! – отрезал Конкомбр, который был дотошен до занудства во всем, от своих гроссбухов до всевозможных тонкостей comme il faut[22], и оглянулся на Араго: – А мне-то казалось, эта красавица строит глазки вам, мсье редактор!

– Мне тоже так казалось, – ухмыльнулся тот, снимая с вешалки свои редингот[23] и цилиндр.

– Смотрите, смотрите! – причитал Вальмонтан. – Появляется фиакр, Ролло подсаживает графиню… она протягивает ему руку через окно, он целует… целует ей руку! Ну и ну! Она ему что-то говорит и улыбается, ах, как она улыбается! Фиакр уехал, а Ролло стоит как дурак посреди мостовой!

– Поскольку мне не нравятся дураки, я уйду через черный ход, – заявил Араго, торопливо надевая редингот, необходимый в этом холодном мае, и беря трость. – Вальмонтан, сегодня вы запираете редакцию. Не забудьте погасить огонь в камине.

Араго, отвесив общий поклон, выскользнул в дверь, ведущую на лестницу для слуг.

Спустившись и открыв дверь во двор, он огляделся, не обнаружил ничего подозрительного и, зажав под мышкой трость, вынул из-под борта сюртука заветный листок. Когда Араго взглянул на него еще наверху, в редакции, в первый раз, то решил, что ему померещилось. Ну не может этого быть, не может!.. Теперь вышло, что не померещилось.

Письмо и в самом деле оказалось написано по-русски. Не слишком грамотно, со множеством ошибок, но по-русски! Начиналось оно с обращения к некоему господину гусару Д., и от этих слов у Араго перехватило дыхание.

Эти слова – «гусар Д.» – много значили для него. Очень много! Но откуда, черт возьми, откуда они были известны Лукавому Взору?!

* * *

Он не мог оторвать настороженный взгляд от странного послания, а потому не обратил внимания на молодую женщину в сером платье и сером капоре, принакрытом, несмотря на прохладный день, всего лишь канзу такого же цвета[24].

Женщина появилась в подворотне, несколько мгновений смотрела на замершего в недоумении главного «бульвардье», на дрожащий в его руке листок, а потом, легонько вздохнув, исчезла.

На улице Мартир она прижалась к стене, чтобы умерить биение сердца.

Араго ее не заметил. А если бы даже заметил, то не узнал бы. Уж сколько раз она сталкивалась с ним лицом к лицу, иногда случайно, иногда нарочно – и все напрасно! Конечно, Араго не мог вспомнить ее, они слишком уж давно не виделись, да и слишком уж она с тех пор изменилась, однако просто взглянуть с интересом, улыбнуться, как-то показать, что незнакомка его привлекает… Нет! Скользнет глазами рассеянно, а то и вовсе пройдет мимо не глядя.

Молодая женщина устало вздохнула. Эта давняя, эта безнадежная любовь настолько ее измучила, что иной раз она чувствовала себя узницей, приговоренной к пожизненному заключению. И все же не могла сбросить эти чудесные путы. Да и не хотела.

Не хотела, вот в чем беда… Вот в чем счастье!

Она так глубоко задумалась о прошлом, что не сразу очнулась, услышав совсем близко торопливые, четкие мужские шаги.

Араго!

Ох нет, сейчас с ним никак нельзя столкнуться! На днях им предстоит встреча, и на той встрече он не должен ее узнать. Ни в коем случае! Слишком многое поставлено на карту!

Она нагнулась, сделав вид, будто поправляет расстегнувшийся башмачок, и не разгибалась до тех пор, пока Араго не прошел мимо и шаги его не стихли за поворотом.

Наконец молодая женщина выпрямилась и неспешно пошла в сторону бульваров, не без гордости размышляя, что выполнила очень немалую часть сложной задачи, которую поставила себе в своей одинокой войне – в той самой, которую она ведет против множества врагов. Араго получил ее письмо, прочитал – и, без сомнения, сейчас кликнет фиакр и поедет туда, куда должен поехать. Он не раз будет менять экипажи, на всякий случай запутывая следы, и в конце концов подойдет к дому на фобур Сент-Оноре, предместье Святого Гонория, пешком, уже в темноте, скрытно, не с парадного крыльца, а через укромную калитку в ограде… И тот старый, высокомерный, дерзкий упрямец, к которому Араго сейчас направился, должен будет поверить письму, должен будет послушаться, несмотря на то, что считает себя неуязвимым. То-то взъярятся враги, которых она ненавидит и к которым подобралась так близко, как только могла, – то-то взъярятся враги, когда дерзкий старик улизнет от них!

До чего же ловко она придумала, что решила передать свое послание через Араго… Отправить по почте было бы неосторожно: письмо могло вообще пропасть, такое случалось, и во Франции только ленивый не бранил нерадивых почтальонов! Если же она сама пойдет к этому старому упрямцу, чтобы все рассказать, он, возможно, и поверит, но уже не выпустит ее. С него станется и под замок посадить! Ну да, он хочет спасти ей жизнь…

Но выйдет так, что это она спасет ему жизнь. А главное, хотя бы на время избавится от его хлопот и забот, которые ей только мешают.

Только бы этот излишне заботливый старый упрямец ни о чем не проболтался Араго…

Только бы не вздумал проболтаться! Конечно, он обещал. Но можно ли полагаться на его обещание?..

История гусара Д.

Россия, 1812 год

Семьи Державиных и Каньских – небогатых русских дворян и таких же небогатых шляхтичей[25] – издавна жили в Витебске. В описываемое время Державин-старший был городским полицмейстером, пан Каньский служил в управе письмоводителем. Общество в небольшом городе по пальцам перечтешь, вот семьи и сошлись; вдобавок Каньских и Державиных подружили сыновья. И Ванька, и Юлек были единственными детьми. Вместе выросли, вместе занимались с лучшими учителями, каких только можно было найти в Витебске. Отец Державина считался не только в этом городе, но и во всей округе до самого Смоленска первым фехтовальщиком и стрелком – он занимался с мальчиками боевым ремеслом. Мать Юлиуша, француженка, учила их своему родному языку и была очень довольна успехами: уверяла, что по выговору от подлинных французов не отличить что одного, что другого. Они были друзьями, и Ваньку ничуть не раздражало, когда его в доме Каньских звали Янеком, а Юлек только посмеивался, когда его у Державиных называли Юрочкой или Егорушкой.

Однако эта верная и, казалось бы, нерушимая дружба рухнула в миг един.

Когда Наполеон приблизился к границам Российской империи, никому и в голову не могло прийти, что Витебск сдадут, что французы пойдут по России. Вернее, это не могло прийти ни в одну русскую голову! А вот в польскую очень даже приходило… 12 июня[26] 1812 года армия Наполеона перешла через Неман, а через два дня Ванька Державин, явившись к Юлеку и ожидая его, случайно увидел на столе листовку с таким текстом: «Поляки! Вы служите под российскими знаменами. Эта служба была вам дозволена, пока у вас не было отечества. Но теперь все изменилось. Польша воскресла, и вам надо сражаться ради ее полного восстановления, ради того, чтобы заставить русских признать права, которые были у вас отняты несправедливостью и силой. Генеральная конфедерация Польши и Литвы отзывает всех поляков с российской службы. Польские генералы, офицеры, солдаты! Повинуйтесь голосу отечества: покиньте знамена ваших притеснителей, спешите все к нам, чтобы стать под знаменем ваших великих королей, Ягеллонов, Казимиров, Собеских! Об этом просит вас Отечество, повелевают честь и религия!»

Ванька читал – и глазам своим не верил. Экая наглость! Наполеон призывает поляков, живущих на территории Российской империи, вступать в ряды французской армии! И позаботился о том, чтобы все поляки Витебска получили такие призывы! Неужели он рассчитывает найти здесь предателей?!

Ванька с отвращением разорвал листовку. В эту минуту за спиной послышались шаги. Он обернулся и увидел Юлека.

– Откуда это у тебя? – спросил Ванька, брезгливо отшвырнув обрывки бумаги.

– Зачем ты разорвал письмо нашего императора? – возмутился Юлек.

– Какого вашего императора, ты что? – изумился Ванька. – Это же листовка Бонапарта! Наш император – Александр Павлович!

– Так было несколько дней назад, – буркнул Юлек, собирая обрывки бумаги. – Уже 14 июня польский сейм объявил о восстановлении Королевства Польского. Нашим государем признан Наполеон. Ходят слухи, что Польша готова выставить сто тысяч человек в поддержку Великой армии. Как бы я хотел присоединиться!

– К Наполеону, что ли, присоединиться хочешь? – тупо переспросил Ванька.

– Конечно! – вдохновенно заявил Юлек. – Годами, конечно, я слишком молод, но, думаю, меня все равно возьмут, стоит только показать себя. Знаешь, как славно во французской армии служить? Каждому солдату отпускают табак, коробку с иглами, нитками, наперстками, ножницами, гребенкой, зеркалом, пуговицами, коробку с жирами для чистки, щетки для одежды, чистки сапог, лощения кожи, придания блеска пуговицам, для белья, выбивания пыли, для оружия, перчатки, головные покрышки для ночи, носовые платки, салфетки! – Юлек так спешил перечислить все это, что даже закашлялся. – А какую еду дают! Вино, водку, парное мясо, копченую грудинку, бобы, чечевицу… – Юлек снова закашлялся.

– Не подавись слюной, – брезгливо сказал Ванька. – Не обедал, что ли? Думаешь, русские на голодное брюхо сражаются? Иголок у наших нет?

– Зеркал, думаю, уж точно нет, – ехидно ухмыльнулся Юлек.

– Да ничего, – пожал плечами Ванька, – можно и в лезвие сабли острой поглядеться, когда бреешься. А потом этой же саблей врагу голову снести! Я жизнь готов за нашего императора отдать, а ты за что отдашь? За иголки и жратву?

– Жизнь готов за вашего императора отдать? – прищурился Юлек. – Ну что ж, спасибо твоему отцу, что научил меня рубиться и стрелять!

Юлек не раз благодарил Якова Васильевича Державина за воинскую науку, искренне благодарил, однако сейчас его голос был пронизан злой насмешкой и такая же насмешка исказила лицо, блестела в глазах.

Ванька смотрел на друга – и не узнавал его. Юлека словно подменили…

– Неужто мы с тобой сойдемся в бою насупротив?! – ошеломленно пробормотал Ванька. – И что же, Юлек, ты сможешь… сможешь драться со мной? А твой кузен Михал Петшиковский? Он ведь в нашей армии служит, в Литовском уланском полку! И с ним ты готов сражаться?

– Думаю, Михал недолго будет вам служить! А я, чтобы разбить москалей и восстановить исконные границы Речи Посполитой, измученной и оскверненной царицей Екатериной, готов на все! – выкрикнул Юлек.

И тут Ванька вспомнил, как старая-престарая, еще отцова нянька Пахомовна не любила Каньского-младшего – с самых детских его лет не любила! – как выходила из комнаты, едва он появлялся, как частенько бормотала себе под нос: «Оборотень, дьяволово семя…» – и украдкой плевала ему вслед. Пахомовну всерьез не принимали: иногда бранили, иногда смеялись над ней – считали, просто заговаривается, потому что была она стара, почти мафусаиловых лет[27], как любил уточнять Державин-старший, и маленький Ванька, помнится, допытывался у Пахомовны, в самом ли деле живет она на свете почти тысячу лет. Словом, ее считали изрядно спятившей с ума, а после смерти старухи об этих чудачествах вовсе позабыли, и только сейчас Ванька вдруг понял – точно прозрел! – что Пахомовна-то была права. Она видела Юлека насквозь и пыталась остальных от него остеречь. Да неужели он всегда был таким, каким видит его Ванька сейчас?

Он не чувствовал злобы – ему было страшно. Испугался он, конечно, не решимости Юлека – испугался холодной ненависти, которую увидел в его глазах и которая исходила, казалось, из оледенелого сердца. Испугался того, как быстро Юлек из друга превратился во врага. Наполеона называли антихристом – значит, Юлек стал слугой антихриста… Но Ванькино-то сердце еще не оледенело, и он из самой глубины его вознес молитву Господу, чтобы тот образумил Юлека, чтобы вновь превратил его из злого оборотня – в человека.

Как выяснилось позднее, Господь то ли не услышал молитвы, то ли не обратил на нее внимания.

…Уже месяц шла война с наполеоновскими полчищами. Близ местечка Островное под Витебском кипели бои. Французы превосходили силой русские войска. Но когда графу Остерману-Толстому, командующему 4-м пехотным корпусом, доложили, что вражеской картечью и ядрами поражено большое количество пехоты, и спросили что делать, он решительно ответил: «Стоять и умирать».

Стояли и умирали под селом Куковячино, потом на берегах Лучосы. Но все же пришлось отступать. Главному арьергарду 1-й Западной армии под командованием графа Палена было поручено задержать французов на пути к Витебску и прикрыть отход армии. 15 июля подразделения лейб-гвардии казаков и два эскадрона Сумского гусарского полка остановили французских егерей и пехоту. Ночью по приказу Палена разожгли огромные костры – из-за этого Наполеон до утра думал, что основные силы русских все еще остаются в Витебске и ему предстоит сражение с ними.

Сражение его не миновало-таки: 16 июля отступающий Пален устроил засаду, в которую попал авангард противника, – семь эскадронов французской кавалерии были разбиты.

Пока шли последние бои, из города спешно выезжали русские дворянские и купеческие семьи. В разгар сборов в дорогу умерла от сердечного приступа мать Вани, Ольга Семеновна Державина. Хоронили ее на кладбище возле Крестовоздвиженского собора, который так и назывался в народе Кладбищенским, Державин-старший и Ванька – вдвоем. Все знакомые русские уже покинули город, оставались только поляки, которые теперь если не вели себя с Державиными как с врагами, то изо всех сил сторонились их. Старшие Каньские отсиживались в своем доме, стараясь не попадаться на глаза бывшим приятелям; Юлек пропал – наверное, присоединился-таки к Наполеону.

– Разорят ведь могилку, твари поганые, захватчики, – пробормотал сквозь слезы Яков Васильевич. – Всё здесь разорят! Милая, миленькая, прости, что покидаем… и вы, родимые, простите!

Ванька, тоже плача и сердито утирая глаза, огляделся, чтобы в свой черед попросить прощения у родных: двух бабушек и двух дедов – с отцовой и материнской линии. Оградка, в которой хоронили умерших Державиных и Константиновых (родителей матушкиных), соседствовала с одинокой могилкой. Ванька навещал своих на кладбище нередко, а потому знал, что в той могиле похоронен какой-то человек по имени Дмитрий Видов, умерший около четырех лет назад, в конце ноября 1808 года. Больше ничего на кресте написано не было, никакого звания, и даже отчества не указали, и когда родился этот Дмитрий Видов, не потрудились обозначить, однако Ванька почему-то не сомневался, что так мало написали о нем на кресте не из небрежения, а по каким-то другим причинам, может быть, секретным и во всяком случае непостижимым для такого простого человека, каким считал себя Державин-младший. Конечно, Ванька был великим выдумщиком и, вполне вероятно, ничего из этой очередной его выдумки действительности не соответствовало, однако ему нравилось думать именно так. Приходя наведать своих, следя за порядком на их могилках, он присматривал и за последним обиталищем Дмитрия Видова, и сейчас, прощаясь с матерью, дедами и бабушками, Ванька прощался и с этим незнакомым человеком и давал всем клятву, что вернется рано или поздно в родной город, освобожденный от врага, и отслужит по дорогим покойникам панихиду. По всем, в том числе и по Видову. Обязательно отслужит!

С трудом ушли Державины от могил и в тот же день покинули город, по пути примкнув к уходящим русским частям: в безвременной смерти Ольги Семеновны они винили французов и хотели не только Родину защищать, но и мстить за безвременную смерть самого дорогого для них обоих и самого любимого ими человека.

Сумской гусарский полк, который причинил немалый урон французским егерям, был уже крепко потрепан, понес многие потери и не отказался от вступления в его ряды человека, имя которого было чуть ли не каждому известно в этих краях: Якова Державина. Полковник Делянов, который принял командование над Сумскими гусарами после того, как был тяжело ранен их прежний командир, полковник Канчиелов, тоже слышал о знаменитом фехтовальщике Державине. Вместе с отцом приняли и сына, который немедленно показал себя в бою.

Было ли Ваньке страшно?.. Как же иначе! Он еще не бывал в битвах и не мог составить себе о них сколько-нибудь ясного представления. Ему казалось, что все сходящиеся должны непременно погибнуть, что каждое ядро или каждая пуля непременно убьет или ранит человека, а потому сомневался, что и ему, и отцу удастся уцелеть. При взгляде на солдат, которые, казалось, с нетерпением ожидали боя, а значит, смерти, он чувствовал себя самым последним трусом. Но совсем уже скоро Ванька на собственном опыте постиг, сколько правды крылось в суровых, даже беспощадных словах отца, сказанных накануне сигнала трубы, зовущей на битву: «Не бойся смерти, сын. Страх тревожит сердце молодого солдата только до вступления в сражение, когда еще внимание его на свободе занято воображаемыми или зримыми ужасами смерти, этой трагедии, которую разыгрывают перед ним другие, производя на него тягостное впечатление; но когда он вступил в битву, страх заглушается ожесточением. Солдат, жертвуя тогда собой, делается сам действующим лицом, и смерть перестает пугать его: сердце пылает, он презирает опасность и делается как будто бесчувственным. Тут человек как бы выходит из сферы обыкновенного существования своего: и тело его, и душа исполняются необычайных, порою сверхъестественных сил!»

Всю эту теорию Ванька Державин постиг на практике в своем первом бою, а потом не единожды проверял.

Позднее Державины в составе своего полка при Бородине сражались у Багратионовых флешей и у батареи Раевского против Сен-Жерменских кирасир. Потери с обеих сторон были огромны, из Сумских гусар мало кто остался невредим. Полковник Делянов был тяжело ранен и вскоре умер. Яков Васильевич Державин остался лежать на Бородинском поле среди крепко изрубленных французов. Там его и похоронили вскоре в одной из многочисленных братских могил. Раненого Державина-младшего (его уже никто не называл Ванькой – звали Иваном или даже Иваном Яковлевичем, с особым уважением) без сознания увезли в походный госпиталь. Хотели было отправить в Москву, однако он вскоре пришел в себя и наотрез отказался туда ехать, да и слава богу, не то попал бы к французам, которые вошли в российскую столицу почти через две недели после достославной битвы.

Начался сентябрь. Наполеон обосновался в российской столице. Наши войска стояли на месте, выжидая.

Раненая нога Ивана Державина заживала плохо: жар не спадал. Хирург, главный лекарь госпиталя, грозил неминучим антоновым огнем, твердил про необходимую ампутацию, но юноша не соглашался, хоть и горел в жару, а ногу словно бы черти когтями рвали и шел от нее дурной дух гниения.

– Умереть хочешь? – наконец, не выдержав, вызверился хирург. – Завтра прикажу связать тебя и сделаю, что дóлжно! Понял?

И ушел.

Настала ночь. Иван не спал: то к смерти готовился, то пытался представить свою новую жизнь – бесславную, с деревяшкой вместо быстрой, сильной и проворной ноги, – стискивал зубы, утирал слезы, а когда одолел его сон, явился к нему незнакомец с усталым, изможденным лицом, голубыми глазами и русыми волосами. Лоб его почему-то был перевязан черной лентой.

– Не узнал меня? – спросил он.

– Нет, – шепнул Иван. – А вы кто?

– Дмитрий Видов, – назвался этот человек. Голос его звучал словно бы издалека и отдавался эхом. – Помнишь, ты крест на моей могиле поправлял да дерном ее обкладывал? Спасибо тебе за это.

Иван похолодел так, что потянул на себя кожух, которым положено было укрываться, да только он, от жара маясь, кожушок этот то и дело сбрасывал. И вдруг осознал, отчего озяб: да ведь от ночного гостя веет мертвенной стужей! Уж не простая ли это черная лента, а венчик, которым перевязывают лоб покойнику?..

– Не бойся, – сказал Дмитрий Видов. – Ты не умрешь и ноги не лишишься. Утром жар схлынет, рана твоя заживет, ногу сохранишь.

– От-тккуд-д вы знает-те? – простучал зубами Иван.

– Мне обещано было, – ответил гость.

– Кем? – удивился Иван.

Дмитрий Видов промолчал, только значительно повел глазами куда-то вверх.

– Вы за меня просили, что ли? – прошептал Иван, не понимая, а вернее, боясь понять, что значит этот взгляд. – Но почему?!

– Потому что ты мне душу облегчишь. Снимешь горькую боль, которая гнетет меня тяжелее могильной земли, на мой гроб насыпанной. Ты спасешь мою дочь, а она тебя спасет. Так меж вами и поведется… Я-то помочь никому не смогу. Ни дочке, ни Устиньке моей любимой. Боль и тоска угрызает, и это хуже адских мучений. Вот я и умолил, чтобы тебя сберегли. Отрадно было мне тебя видеть, когда ты на погост приходил. Может быть, заживись я на свете, у меня еще и сын родился бы. Хотел бы я такого сына, как ты! Ты человек добрый и храбрец… Так что не забывай моей просьбы. Не забывай. Клянись, что не забудешь!

– Не забуду, – кивнул Иван, окончательно переставая понимать, что происходит, во сне или наяву явился к нему человек с черным венчиком на лбу. – Но как ее зовут, вашу дочь? Где ее искать?

Дмитрий Видов слабо усмехнулся:

– Сама найдется. Ты только не оплошай!

Вдруг кто-то взял Ивана за руку, и юноша проснулся. Вместо Дмитрия Видова перед ним стоял тот самый хирург, который грозился поутру повлечь его на операционный стол связанным. При нем не было никаких веревок, а была только глиняная плошка со свечкой.

– Тебе холодно, что ли? – спросил главный лекарь с изумлением. – Гляжу, кожушок натянул…

– Холодно, – хлопнув глазами, согласился Иван.

– Жар спал, – удивленно покачал головой хирург, трогая его лоб. – Что за чудеса чудесные? А ну дай ногу гляну.

Он помог Ивану сесть и сунул в его руки плошку, а сам осторожно снял с раненой ноги повязки. Долго смотрел на рану, наклонился, понюхал ее, ощупал ногу вокруг – и наконец поднял на Ивана ошалелый взгляд:

– Может, мне кажется? Может, мерещится?

Несколько раз быстро перекрестился, еще раз оглядел рану и спросил:

– Ты именем какого Иоанна крещен?

– Предтечи. Родился в ночь на 25 мая – на обретение главы Крестителя[28].

– Неисповедимы пути Господни, – сказал главный лекарь и перекрестился. – Предтеча Божьим промыслом усекновенную главу обрел, а ты – ногу. Молись за него денно и нощно.

Иван кивнул, но в своих благодарственных молитвах первым вспоминал все-таки святого Дмитрия Солунского, а уж потом – Иоанна Крестителя.

Он пошел на поправку так быстро, будто не гнил заживо добрых (то есть недобрых, конечно!) две недели. Главный лекарь признал, что ошибся, недооценил крепкий организм молодого гусара.

Иван собирался вернуться к своим однополчанам, однако не знал, сохранился ли полк Сумских гусар или его расформировали. Пока наводил справки, настал октябрь, и в первых же его числах пришла весть о том, что армия Наполеона выходит из Москвы. В это же время Иван узнал, что капитан Александр Никитич Сеславин, которого он помнил по отступлению от Витебска как адъютанта командующего 1-й армией генерала Барклая-де-Толли, начал собирать партизанский конный отряд, чтобы бить отступающего француза и с тылу, и с флангов, и в лоб маневренней и жесточе, чем регулярные войска, – собирал он этот отряд из остатков Сумских гусар, которые понесли огромные потери при Бородине. Именно разведка Сеславина сначала донесла о дне, когда Наполеон собирался покинуть Москву, а потом и уточнила путь, по которому отправились французы. Это была Старая Калужская дорога.

Привез весть сам Александр Никитич, явившийся в госпиталь навестить друзей-однополчан, а заодно и Ивана, потому что знал обоих Державиных: и отца, и сына. Сеславин был невысокий, но крепкий, широкоплечий, даже с виду сильный, словно Геркулес, с буйно-кудрявой, давно не стриженной головой и усами, которые он то и дело норовил подкрутить, да никак не удавалось, ибо они были короткими и жесткими.

Сеславин позвал Ивана в свой отряд, объяснив задачу:

– Наш супостат пошел на Калугу. Думает прорваться на Боровскую дорогу, выйти на юг России и там устроить себе зимние квартиры. А Кутузов хочет повернуть его на Старую Смоленскую дорогу. Пусть Наполеон валит отсюда тем же путем, которым пришел в Россию, теми же деревнями, которые выжег и вычистил. А мы станем его угрызать со всех сторон, гнать, не давая передышки, не позволяя свернуть на лесные затаенные тропы, не давая мародерам пограбить в тех деревнях и имениях, которые еще уцелели. Ну и, конечно, будем бить врага без пощады!

Конечно, на другой же день Иван присоединился к отряду Сеславина. В дальнейшем все вышло так, как пророчил командир партизанских соединений. Под Тарутином дорогу французам преградила русская армия. Французы, привыкшие к тому, что неприятель отступает, теперь были поражены неистовством нападения, приходили в ужас от ярости, увлекавшей вперед русских во время атак, и боевой дух захватчиков изрядно падал.

Наполеон попытался вильнуть на Новую Калужскую дорогу, однако Кутузов навязал ему бой под Малоярославцем, и в конце концов французам ничего не оставалось, как тащиться по Старой Смоленской дороге – навстречу неумолимо наступающей зиме.

Однако пока шумел осыпающейся листвой октябрь, леса еще не оголились – и конникам Сеславина было нетрудно близко подобраться к врагам, чтобы громить команды французских фуражиров или отставшие от обозов отряды. Поэт Василий Андреевич Жуковский в стихотворении «Певец во стане русских воинов» напишет:

Сеславин где ни пролетит

С крылатыми полками,

Там брошен в прах и меч, и щит

И устлан путь врагами!

Иван Державин был горд, что находился в составе этих крылатых полков!

Посол Российской империи

Париж, 1832 год

«Господин гусар Д., я знать, что вечер ближний один ваш друг знатный будет ходить в одна дом на Saint-Louis[29]. Но кто-то хотеть он убивать, потому что он ненавидеть rogatywki и шарфы белый и красный. И эти люди хитрый намерены сделать будто виноваты французы, чтобы отомстить царь Россия. У ваш друг мертвый находить письмо к он, в письмо много слово плохой, злой про французы.

Эта письмо будет фальшивая. Люди хитрый хотеть война между la France и Россия. Они хотеть заставить la France воевать против Россия в страна, где комбатант[30] носить rogatywkа. Письмо фальшивая писать контес полонез Стефани Заславска, она так себя называть, хотя фамилия другой, не знать мне. Она обитать в одинокая дом серая в ампас Vieux Puits о бок площадь Vosges, рядом улица Tournelles.

Господин гусар Д., я умолять вы давать этот письмо ваш друг. Он не хотеть исполнять приказ царь Россия ехать в Англетэр, но в момент может погибать. Уехать без медленно! Спешить! Но молчать в амбасад, что я написать! Никто не должен знать! Никто! ЛВ».

– Ох, какова интрига! – усмехнулся невысокий крепкий полуседой человек с выразительными черными глазами, оливковой кожей и благородными чертами лица. Отложив письмо, он подошел к жарко натопленному камину, и игра пламени заставила засверкать золотое шитье его мундира. – Едва разобрал, что к чему. А ты что думаешь? Веришь?

– Если бы не верил, ваше сиятельство Карл Осипович, не стал бы вам сие письмо доставлять, – вздохнул Араго. – Одни слова «гусар Д.» много значат! Понятно, что в самом деле затеяна интрига, да весьма коварная – одна из тех, которыми горазды блистать польские умы.

Граф Шарль Андре Поццо ди Борго, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, чрезвычайный и полномочный посол Российской империи во Франции, раньше, услышав свое имя, переиначенное на русский лад: Карл Осипович, – начинал хохотать. Впрочем, за двадцать восемь годков, пока находился в российской дипломатической службе, он ко многому привык, несмотря на то, что слышать русскую речь и даже читать письма на русском языке, приходившие из Санкт-Петербурга, ему приходилось нечасто: кабинет предпочитал писать по-французски. Общий смысл граф уловить мог, однако проникать в тонкости этого причудливого языка так и не научился. Впрочем, у него был усердный секретарь – Василий Иванович Шпис, великолепный переводчик, дешифровщик и вообще человек надежный.

Однако это письмо Поццо ди Борго даже Шпису показать не мог. В этом деле приходилось доверять только Араго. Однако даже ему – не во всем…

– И что скажешь? – настороженно спросил посол.

Араго снова взглянул на листок, хотя то, что там было написано, прочел столько раз, что уже выучил наизусть:

– Думаю, писал француз, не вполне хорошо русскую речь знающий. Об этом многое говорит. Прилагательные он ставит после существительных, как здесь водится, и о падежах не имеет понятия, и пишет «одна дом», «эта письмо будет фальшивая», потому что во французском maison, дом, и lettre, письмо, – женского рода, а «слово плохой, злой» – потому что во французском mot, слово, – как раз мужского рода. Понятно, что про средний род ведать не ведает. Спряжения глаголов ему сложны или вовсе неведомы, поэтому везде инфинитивы. Потом, смотрите, некоторых слов по-русски он не знает, так и пишет их по-французски, но русскими буквами: ампас – тупик, контес полонез – польская графиня, Англетэр – Англия, амбассад – посольство… А некоторые названия коверкать не решается, отсюда и Saint-Louis, и la France, и Vieux Puits, и Vosges, и Tournelles вместо Сен-Луи, Франции, Старого Колодца, Вогезов, Турнель… Безграмотное письмо, хотя и вполне вразумительное.

– Очень складно написано, – усмехнулся Поццо ди Борго. – Я бы так по-русски не смог. А вот это что такое? – Он ткнул пальцем в слово «rogatywkа» и с трудом выговорил, на французский лад грассируя и ставя ударение на последний слог: – Ро-га-тив-кá?

– Не рогативкá, а рогáтывка, – поправил Араго. – Чаще эту шапку называют конфедераткой. В любом случае намек на шарфы белые и красные вы должны были понять.

– Понял, понял, – проворчал Поццо ди Борго. – Но с чего этот твой Лукавый Взор решил, что поляки меня вздумали прикончить? И почему ты столь охотно этому веришь?!

– А вы в самом деле приглашены назавтра на Сен-Луи, где, как всем известно, находится Отель Лямбер – резиденция Адама Чарторы́йского, лидера «великой эмиграции»?

– Должен же кто-то возглавить устройство поляков во Франции, быть их посредником в отношениях с правительством! Почему этим лидером не быть князю Адаму? Да, он меня пригласил, а что в этом такого? – задиристо воскликнул Поццо ди Борго. – В конце концов, мы знакомы больше двух десятков лет! Это князь в 1804 году рекомендовал меня императору Александру Павловичу, который и принял меня в дипломатическую службу, и с тех пор…

– И с тех пор многое изменилось, – перебил его Араго. – А прежде всего то, что Адам Чарторыйский, который тогда был другом России и другом императора Александра, ныне стал врагом России и врагом императора Николая. Очаг польского бунта находился не среди, как это утверждали сначала, подхорунжих[31], которыми пользовались как орудием, но среди магнатов, князей: всех этих Радзвиллов, Любецких, Замойских, Потоцких… Именно Чарторыйский стоял во главе восстания, которое, к счастью России, было разгромлено, но, к несчастью Франции, окончилось этой самой «великой эмиграцией» поляков, которые заполонили Париж и весьма ретиво мутят здесь воду, сея ненависть к России. А ваша, Карл Осипович, воинственная позиция по отношению к предателям-инсургéнтам[32] общеизвестна. И я к ней полностью присоединяюсь!

– Еще бы! – усмехнулся Поццо ди Борго. – Весь Париж знает, что редактор «Бульвардье» – один из тех немногих французов, которые не доверяют полякам и агитируют против них. Небось озадачились, что с тобой приключилось? Был вполне себе тихий и миролюбивый писака, ну, конечно, немножко идиллически взирающий на Россию, – и вдруг как с цепи сорвался! А теперь еще некто Лукавый Взор… – Поццо ди Борго метнул на собеседника взгляд, который тоже был весьма лукав, – некто Лукавый Взор затеял писать про то же. А между тем мы отлично знаем, что правительство Франции, да и много народу, в первую голову интеллигенция, сочувствуют несчастным эмигрантам! Помнишь, когда в октябре прошлого года здесь появились первые польские переселенцы, их встречали очень радушно, при большом скоплении народа, даже с национальной гвардией, которая салютовала им! Конечно, Луи-Филипп[33] не хочет портить отношения с Россией, но и не может отказаться принимать несчастных комбатантов.

– Это дело короля Франции и российского императора, – отмахнулся Араго. – Но сейчас вы должны исполнить приказ, предписывающий вам немедленно, ни дня не теряя, отъехать в Англию.

– Этот приказ, между нами говоря, столь же бессмыслен, как и данный полтора года назад, когда его величество Николай Павлович предписал всем русским немедленно, ни дня не теряя, отправиться из Франции в Россию, чтобы на них не оказала развращающего воздействия Июльская революция, – усмехнулся Поццо ди Борго, но Араго веселья не поддержал:

– Всем нам станет не до забав, если угроза поляков в отношении вас будет исполнена. Кстати, сегодня я имел удовольствие видеть упомянутую в письме контес полонез Стефани. Она посетила редакцию.

– Хороша, не так ли? – оживился Поццо ди Борго. – Я встречал ее у Чарторыйского.

– Хороша чрезвычайно, – согласился Араго. – Только, знаете ли, я согласен со здешней пословицей: не ищи красоты, ищи доброты. А в России говорят: и змея красива, да только зла.

– Ого! – опасливо покосился на него посол. – Так прекрасная Стефания, значит, змея?

– Вполне возможно, – рассеянно кивнул Араго. – И не она одна. Думаю, вельможный пан Адам тоже способен укусить – исподтишка, но смертельно. Поэтому умоляю вас, Карл Осипович, умоляю пренебречь приглашением Чарторыйского и сегодня же тайно покинуть Париж. Вы не имеете права подвергать свою жизнь опасности. Вы – представитель России. Удар, нанесенный по вам, – это удар по России. Понимаете?!

– А ты на меня голос не повышай, – вспылил Поццо ди Борго. – Пока еще здесь, у Декре[34], я начальник, а не ты.

– И в мыслях не было сомневаться, ваше высокопревосходительство, – с непроницаемым выражением сделал поклон Араго. – И все же я повторяю свои доводы. На колени встать готов, чтобы вас убедить!

– Перед прекрасными дамами будешь колени преклонять, – отмахнулся посол. – И не надо разговаривать со мной, будто с неразумным ребенком. Разумеется, я уеду. Еще не ополоумел, чтобы прямым приказом государя пренебречь. Если ему угодно отправить меня на время в Англию, послу нашему, графу Ливену, помочь в тамошних делах разобраться, я воле монаршей противиться не стану. Тем паче, сколь помню, супруга его, Дарья Христофоровна, – очаровательная особа. Счастлив буду возобновить знакомство. Хотя эта контес рюс[35] тоже в некотором роде змея, да еще какая!

– Не имею чести знать ее, – буркнул Араго. – Но меня сейчас не эти дамы интересуют, а кое-что другое. Например, почему Лукавый Взор пишет: «Но молчать в амбасад, что я написать! Никто не должен знать! Никто!»

– Он что, предполагает, что здесь может оказаться предатель?! – прищурился Поццо ди Борго.

– Не думаю, что предатель, если он существует, скрывается среди секретарей и прочих русских сотрудников, – твердо ответил Араго. – Но кто-то из французской прислуги – почему нет? Помните такое имя – Жак Вестинже? Консьерж российского посольства при посланнике Убри и прочих ваших предшественниках… Правда, он работал на Россию, он был другом, но почему среди таких же иностранцев не может оказаться враг?

Поццо ди Борго очень хорошо помнил имя Жака Вестинже, хотя никогда с ним не встречался. За преданность России тот поплатился жизнью, однако Россия так и не отдала долг признательности его потомкам.

А впрочем, эти самые потомки и не желают, чтобы им отдавали сей долг. Они, видите ли, бескорыстные патриоты! Они, видите ли, гордецы!

У Поццо ди Борго мгновенно испортилось настроение, однако он не хотел, чтобы Араго заметил это, а потому поспешно сказал:

– А вот еще странность: Лукавый Взор явно знает, что мы знакомы чрезвычайно близко, ты ко мне вхож, я приму тебя в любое время безотлагательно. Как это объяснить?

– Возможно, за мной следили, – предположил Араго. – Следили и выследили! С трудом могу это представить, но другого объяснения у меня нет. Или Лукавому Взору сообщил тот самый предатель, которому нельзя говорить о письме, и теперь мы получили о нем предупреждение.

– Думаю, это был просто призыв к осторожности, – отмахнулся Поццо ди Борго. – Если бы в посольстве скрывался предатель, он вполне мог бы сам расправиться со мной, так что Чарторыйскому хлопотать не пришлось бы. А то больно уж сложная интрига задумана! Но как ты объяснишь самые большие странности: почему письмо адресовано именно тебе и почему оно написано по-русски?!

– По-русски – да, удивительно, но не слишком, – ответил Араго. – Русские в Париже есть, хоть и в небольшом количестве. И даже в провинции они есть. Помните, когда русская армия Париж покидала в четырнадцатом году, сколько солдат, взятых из крепостных, скрылись по здешним деревням? Во Франции крепостного права нет, поэтому они получали свободу, а здешние крестьяне охотно за них дочерей отдавали и наделяли хозяйством: женихов-то всех война за себя сосватала.

– В самом деле, – кивнул Поццо ди Борго. – Были случаи. И к дезертирству такого рода относились, с легкой руки его величества, императора Александра, снисходительно. Он не мог карать тех людей, которые привели к победе и Россию, и его самого.

– Вечная ему за это благодарность всех беглецов, – кивнул Араго. – Но вернемся к нашим баранам. Меня вот что сильно изумляет. Во-первых, как Лукавый Взор смог так близко подобраться к полякам, чтобы раздобыть такие сведения? А во-вторых, смотрите, письмо вовсе не редактору «Бульвардье» адресовано! Оно было доставлено мне, это правда. Но обращается автор к некоему господину гусару Д. Вам это не кажется странным?

– Да, я было позабыл, – пробормотал Поццо ди Борго. – Но послушай, это ведь не просто странно! Это страшно. Это опасно! Понимаешь?! Получается, кому-то известно, кто ты такой! А ведь об этом не знают даже мои сотрудники. Кроме Шписа, понятное дело, ведь это он тебе на первых порах помогал. Но он выдать не мог. Скорей в то поверю, что я сам предатель, только не Василий Иванович! Так что смело могу сказать: здесь никому, даже некоему гипотетическому предателю, не может быть известно, кто ты есть на самом деле!

– Значит, кому-то все же известно, – вздохнул Араго.

– Кому-то из прошлого? – настаивал Поццо ди Борго. – Вспомнил тебя через двадцать почти лет?! Могло такое случиться?

«Ну подумай головой, ты же умный! Ну попробуй догадаться!» – мысленно взмолился Поццо ди Борго.

Араго пожал плечами. Ему нечего было ответить.

Поццо ди Борго поглядывал на своего друга не без тайного ехидства. Этот прирожденный интриган получал истинное удовольствие от своих как бы искренних попыток навести Араго на след – и в то же время не менее искренних стараний сбить его со следа. Поццо ди Борго совершенно точно знал, кем было написано это письмо и почему Араго называли господином гусаром Д. Впрочем, ответ на второй вопрос Араго и сам знал, а вот на первый… Но открывать ему эту тайну Поццо ди Борго не собирался. Он-то сразу понял смысл отчаянной просьбы: «Но молчать в амбасад, что я написать! Никто не должен знать! Никто!» И знал, что выполнит эту просьбу, потому что еще раньше дал клятву держать язык за зубами, хотя иногда его так и подмывало взять да и плюнуть на эту клятву. Но тем и отличается человек благородный от пустого болтуна, что умеет держать слово. Поццо ди Борго умел. Хотя и злился непомерно на того, кому это слово давал.

Вернее, на ту.

К слову следует упомянуть, что Поццо ди Борго получал и раньше подобные письма, которые все настойчивей намекали на опасность, угрожающую российскому послу от поляков. Правда, те письма были написаны по-французски и подписаны иначе: «Мадам Р.». Но Поццо ди Борго знал, что писал их и вот это послание один и тот же человек, потому что встречался с ним (вернее, с ней!) и получал также и устные предупреждения.

Ну и хитрюга… поскольку на ее прежние действия российский посол не обращал внимания, она решила предпринять обходной маневр.

Теперь деваться некуда. Придется послушаться. Иначе Араго графа Поццо ди Борго со свету сживет, но не отвяжется! Да и государь Николай Павлович не помилует за ослушание!

История гусара Д.

(Продолжение)

1812 год

Тот день, когда судьба почти свела бывших друзей, Иван никогда не забывал. Да и как забудешь такое?!

На партизанский бивак прибежал полураздетый, измученный, задыхающийся мальчишка и с трудом, задыхаясь, смог выговорить, что в их деревню, затаившуюся в глубине леса, пришли враги и начали грабить и убивать. Сеславин скомандовал отряду: «Нáконь!» – и приказал Ивану взять мальчишку в седло, но держаться с краю.

Понятно почему. Когда пойдут в атаку, надо успеть ссадить его. В бою только детей не хватало!

В эту минуту Иван вспомнил, как полковник Делянов проворчал, неодобрительно на него глядючи, когда оба Державиных пришли к нему проситься зачислить их в полк:

– В бою только детей не хватало!

Впрочем, после первой же атаки он взял свои слова обратно.

– Тебя как зовут? – спросил Иван, подбирая поводья.

– Федька, – ответил мальчик, полуобернувшись. – А ты Ванька, я тебя помню. Ты с Катькой хороводился, ну да, с Катькой, вдовой Акима Кашина. Наши-то гусары, когда отступали, стали на ночлег в деревне, ну, Катька к тебе на сеновал и забралась.

Иван так и онемел. Ну и ну!..

Да, ее звали Катериной, ту молоденькую женщину, которая всего лишь полгода побыла замужем и овдовела, когда мужа лесиной придавило. Катерина была такая же юная, как Ванька Державин, но о жизни знала такое, чего он еще не изведал!

Тогда, летом, отходя от Витебска по Старой Смоленской дороге, уже близко к Москве, полк Сумских гусар стал лагерем около большой деревни. Жители помогли им приготовить еду. И была среди женщин одна, которая все стреляла, стреляла глазами в Ваньку, а потом, когда утихла суета, стала в сторонке, неотрывно на него глядя.

– Иди, чего сидишь? – шепнул Ваньке кто-то из старших, и он пошел к молодушке, каждую минуту боясь услышать за спиной циничный хохот, но нет – у костров царила тишина. Понимающая, сочувственная тишина!

Может быть, отец попытался бы его остановить, да он в карауле был. Поэтому Ванька ушел – и…

И как-то очень быстро у них с Катериной все случилось. Потом часто вспоминалось, как она завела в истоме глаза, как простонала: «Ох сладко, милый ты мой миленочек, ох сладко…» И ему было сладко, ох сладко! Наверное, так бывает только в первый раз, особенно когда тебя обнимает юная красавица, и глаза ее сияют от счастья быть с тобой, целовать тебя, а волосы пахнут сеном… Ну а чем иным они могут пахнуть, если вы лежите на сеновале? Это был восторг – восторг первой встречи, счастливой встречи, и такую свободу Ванька почувствовал, когда они с Катериной разомкнули объятия! Он ловко владел саблей и уже убил немало врагов, но еще ни разу не владел женщиной, а теперь научился и этому. Он стал настоящим мужчиной, эта юная вдовушка освободила его от робости, от страха перед томлением естества, и Ванька уже чувствовал себя таким же взрослым и лихим, какими были все его полковые друзья – взрослые, лихие гусары, которые ласково, но все-таки с долей веселого презрения называли его мальчугашкой. А вот и не мальчугашка он отныне, вот и мужчина он теперь!..

Иван покачал головой. Значит, сейчас он снова увидит Катерину? И… и что случится между ними? Будет ли так же сладко, как в первый раз?

– С места марш-марш! – раздалась команда, и отряд пошел вперед на рысях.

– Ой, да живей! – взвизгнул, полуобернувшись к Ивану, Федька. Ветер рвал его крик и отбрасывал назад. – Живей скакать надо! А то паны шибко лютуют! Все наши мужики тоже, вроде вас, в партизаны подались, за баб заступиться некому.

– Там поляки, что ли?! – крикнул Иван, и улыбка его превратилась в злобный оскал.

Ох и нашли себе союзников французы… Сами они были люты, но поляки лютее вдвойне! Когда наполеоновские войска только вошли в Москву, поляки из 5-го корпуса Понятовского первым делом ворвались в Кремль и забрали все трофеи, еще в 1612 году взятые Мининым и Пожарским у польских интервентов. Хотели уничтожить следы своих былых поражений, нанесенных русскими, которых теперь надеялись не просто разгромить, но вовсе уничтожить – как уничтожали беззащитных пленных: их поляки выстраивали в ряд и разбивали головы прикладами ружей, да так, чтобы мозг разлетался по сторонам.

Никто с такой безжалостной яростью, как поляки, не поганил русских православных храмов, не бесчестил саму веру русскую. В храмах конюшни устраивали, навозом их загаживая. Священников связывали лицом к лицу и заставляли выпить рвотное. Спутав руки и ноги, швыряли в горящие церкви. А монахинь до смерти доводили насилием. И плевались с отвращением, поднимаясь с их безжизненных тел и застегивая штаны: «Православна баба не сладкая!»

Иван взвыл от злобы и так погнал коня, что вырвался к командиру. Тот сурово покосился:

– Державин, не ломай строй!

– Там поляки, оказывается! В той деревне поляки!

– В галоп! – скомандовал Сеславин, который отлично понимал, что могут значить эти слова. – В галоп, марш!

Помчались так, что встречный ветер сразу сделался ледяным и начал вышибать слезы из глаз. Федька повернулся, уткнулся в грудь Ивану и вцепился было крепче, но тут разнеслась команда Сеславина:

– Державин, мальчишку из седла! Сабли наголо!

Иван, держа коня шенкелями, перехватил Федьку под мышками, свесился на сторону, опустил его на землю:

– Под копыта не лезь!

И помчался вперед.

Деревня показалась впереди, затянутая дымом; с той стороны доносились крики – такие страшные крики, что слышны были даже сквозь слаженный топот копыт.

– Атакуй! – взревел Сеславин.

Что было дальше, Иван не помнил, как всегда не помнил подробности сражений, в которых участвовал. Лишь изредка из серой дымной пелены выступали искаженные яростью или страхом лица врагов, но после меткого и сильного сабельного удара пропадали из глаз; слышались хриплые крики; топтались и взвивались на дыбы лошади; раздались два-три пистолетных выстрела…

Потом все утихомирилось.

Дым слегка рассеялся. Стали видны телеги, нагруженные мешками с капустой и репою, связанными за ноги курами и утками, незамысловатой крестьянской утварью: это польские маркитанты не успели увезти. Валялись на земле убитые и раненые вражеские уланы. Однако несколько все же успели уйти верхами.

– Становись цепью, гаси огонь! – раздался голос Сеславина, и Иван увидел, что бабы, мужики и несколько гусар торопливо протянулись цепью к колодцу, передавая друг другу полные бадейки и ведра: из щелей большого сеновала валил дым.

– Державин, помогай! – крикнул кто-то, и Иван тоже принялся хватать ведра, забегать в сарай и выплескивать воду на тлеющее сено.

Наконец все залили, пожара можно было не опасаться. Иван стащил кивер со вспотевшей головы (забыл о нем в пылу работы) и вышел из сарая.

Продымленный уличный воздух показался удивительно свежим. Иван стоял улыбаясь, протирая запыленные глаза и вытряхивая сено из волос, как вдруг кто-то взвыл за углом сарая страшным голосом, какая-то баба, и целый хор голосов подхватил этот вой.

Стало жутко.

«Наверное, нашли кого-то убитого из своих», – подумал Иван, не двигаясь с места: тела мирных людей, сгубленных войной, заставляли его сердце сжиматься такой болью, что трудно было ее вынести. Погибшие гусары, артиллеристы, пехотинцы – да какие угодно военные! – исполняли свой долг, знали, что лучше нету доли, чем за Родину в бою пасть, а безвинные, мирные люди…

Сеславин вышел из-за угла и поглядел на Ивана измученными, красными глазами:

– Помню, наш партизан Сашка Фигнер рассказывал, как поляки девок наших бесчестят, их на стенах храмов распиная, а я не верил в такое зверство. Не могу, не могу на это глядеть, слышать не могу, как мать воет: «Катеринушка моя, деточка!»

Сеславин осекся, отвернулся.

Ивана словно бы насквозь прохватило стужей страшного предчувствия. Бросился за угол – да и замер, увидев женщину, распятую на той стене сеновала, которую не успел тронуть огонь. Рубаха ее была задрана и приткнута к телу саблей с такой силой, что из груди торчала только рукоятка оружия, пронзившего тело и вошедшего в щель между бревнами. Раскинутые в стороны руки были пробиты кинжалами, поэтому тело не заваливалось вперед, – только голова безжизненно опустилась на грудь. Концы светлых длинных кос были почему-то черны.

Какая-то женщина билась на земле, в луже крови, которая натекла из распятого тела.

Только сейчас Иван понял, что косы были окровавлены…

– Видишь, что с твоей Катькой поляк сделал? – пробормотал кто-то рядом, и, опустив глаза, Иван увидел того мальчишку, который прибежал к партизанам за помощью.

Понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить, как его зовут.

– Федька, покажи мне, кто виновник, – сказал Иван тихо.

– Да я не знаю, – сквозь слезы выговорил мальчишка. – Я ж к вам за подмогой побежал. Вот у деда Грини спроси, он небось видал.

Федька махнул куда-то в сторону и пошел поднимать бьющуюся на земле, рыдающую женщину.

Иван обернулся к старику в обгорелом тулупчике, который стоял, опершись на клюку, угрюмо глядя на пленных поляков.

– Кто это сделал? – прохрипел Иван, дергая крючок доломана на горле.

– Долговязый такой шляхтёнок, бешеный совсем, – сипло пробормотал старик. – Начал Катерину лапать, она его руку отбила. Он: чего, дескать, кочевряжишься, мы Смоленск взяли, Москву взяли, неужто думаешь, я тебя не возьму? А Катюшка ему: вы и Москву потеряли, и Смоленск потеряете, а я лучше умру, чем с тобой лягу. А он: ладно, тогда постоишь. Схватил ее, к стене швырнул да и приколол саблей. Откуда только силища в таком долговязом да тощем взялась?! Одну руку ее своим ножом к бревну прибил, другой взял у кого-то, а потом… – Он говорил уже с трудом. – Прочие ляхи тоже над девками наохальничали, но чтоб такое!.. Да небось злое татаровье так над Русью не измывалось, как этот шляхтёнок!

– Где он, покажи его! – потребовал Иван, однако дед Гриня только за сердце взялся да и сел прямо на землю, тяжело дыша, не успевая утирать слезы.

Иван вынул саблю из ножен и медленно подошел к пленным, которые при его приближении сползлись друг к другу теснее, смотрели с ужасом.

– Кто из вас такое лютое, бесчеловечное душегубство сотворил? – спросил, не узнавая своего голоса. – Если он сознается, я его одного зарублю, а остальных не трону, в плен пойдут. Будете молчать – поубиваю к чертям всех. Руки-ноги буду рубить, чтоб криком вы изошли да в муках сдохли.

Кто-то из поляков принялся громко молиться на латыни, кто-то принялся просить о пощаде, а еще один прорыдал отчаянно:

– Да некому тут сознаваться! Это Каньский натворил, да только он удрать успел!

Эта фамилия заставила Ивана вздрогнуть.

– Каньский? – повторил он. – Какой? Юлиуш Каньский?

Этого не могло быть, он не мог угадать, но по тому, как выцвели глаза и лица пленных, словно смерть их уже взяла, Иван понял, что угадал.

– Говори же, Михал! – наконец прикрикнул немолодой поляк, видимо, старший среди прочих, с мучительной гримасой покоивший простреленную, окровавленную ногу. – Твой же кузен лютовал!

Прятавшийся за его спиной подхорунжий с обвязанной головой выполз на коленях вперед и устремил на Ивана умоляющий взгляд.

– Ванька, это Юлек натворил, – чуть слышно выдавил он. – Да, Юлек. Он в войну обезумел, он крови нанюхался, как бешеный волк-людоед, он…

– Михал?! – ошеломленно перебил Иван, внезапно узнав подхорунжего. – Михал Петшиковский? Да ты же в нашей русской армии служил, в Литовском…

И осекся, вспомнив, что Литовский уланский полк после восстановления Наполеоном Великого княжества Литовского попал в разряд самых ненадежных в российской армии из-за массового дезертирства.

Значит, и Михал Петшиковский среди этих дезертиров и предателей. Ну да, каким еще мог быть кузен Юлека Каньского!

– Ванька, не казни нас, – взмолился Михал. – Мы хотели остановить Юлека, да он вне себя был, он бы нас всех поубивал.

– Да что ж ты брешешь, ляхов пес?! – жалобно закричал дед Гриня, с трудом поднимаясь. – Хотели они убивцу этого остановить, как бы не так! Бабы наши за вилы взялись, чтоб его отогнать, а эти, – он трясущейся в руке клюкой указал на пленных, – двух баб застрелили, а потом в заслон встали, чтобы другие не подошли близко, пока этот волк бешеный Катюшку поганил! Умирающую Катюшку…

Иван посмотрел в лицо Михала, но увидел не его, а бывшего друга. Двоюродные братья были очень похожи: глаза одного были так же темны, как глаза другого, так же красиво изламывались их черные брови… и такое же подлое, предательское, лживое лукавство чудилось Ивану даже в слезах Петшиковского.

– Молись, Михал, – сказал хрипло. – Молись и проклинай брата своего, и Наполеона своего, и бога своего латинского проклинай, что попустил вас на такое зверство. И вы все молитесь.

– Да не медлите, ляхи, с молитвой, – раздался голос рядом, и к Ивану подошел Сеславин. – Вручите души господу своему да в круг станьте. А ты, Державин, давай нáконь.

Иван оглянулся. Гусары уже сидели в седлах, с обнаженными саблями, и Иван понял, что сейчас будет с пленными. На миг ему стало жалко – нет, не их! – а того, что не сможет сам-один, своими руками, убить их всех, всех до одного, этих нелюдей – убить так же, как они убивали русских пленных! – но тут же пришло то особое, леденящее душу, непоколебимое спокойствие, какое испытывает человек, свершающий справедливую месть.

– Ничего, Михал, – сказал он, взлетая в седло и по команде Сеславина вздымая саблю. – Не скучай! Юлек тебя скоро догонит.

Иван с размаху опустил тяжелое лезвие на голову Петшиковского. Рядом свистели сабли – вершили казнь врагов другие гусары.

Отныне в каждом встреченном поляке Иван Державин видел бывшего друга – и без раздумий кидался в бой. Но не дано ему было знать, как сложится его судьба и когда он сойдется вновь с Юлиушем Каньским.

Тупик Старого Колодца

Париж, 1832 год

Над парадной дверью серого мрачноватого особняка висел колокольчик. Судя по его виду, он провисел здесь не меньше десятка, а то и двух десятков лет нечищеным, настолько его бронза позеленела, а местами почернела. При тусклом свете сгущавшихся сумерек он напоминал часть тела уже почти разложившегося мертвеца.

«Что за нерадивая служанка у прекрасной Стефании! – подумал Араго раздраженно. – Разве графиня не может задать этой лентяйке хорошую трепку?»

В эту минуту дверь отворилась и перед ним предстала та самая служанка, которой требовалось задать трепку. Миниатюрная графиня едва ли смогла бы это сделать, поскольку служанка оказалась едва не вровень с довольно высоким Араго! Росту ей добавляли деревянные сабо[36], которые в Париже носили служанки. На голову эта особа напялила громоздкий старомодный чепец – такой вполне могла носить какая-нибудь Сандрильона (понятное дело, еще до того, как фея-крестная устроила ее свадьбу с принцем Мирлифлёром[37]). Трехсвечный шандал, в котором почему-то горела только одна свеча, да и то прикрытая ладонью, мало помогал разглядеть лицо этой особы. Впрочем, заметив неопрятные рыжие пряди, торчащие из-под чепца, Араго оставил попытки всматриваться, хотя вообще был вполне снисходителен к привлекательным простолюдинкам. Здесь же никаким подобием привлекательности даже не пахло, а если чем и пахло, то лишь перекисшим бигосом или подгоревшими пляцками от передника служанки. Араго мысленно усмехнулся: этих польских традиционных блюд он не пробовал лет этак двадцать, однако обоняние, оказывается, обладало очень хорошей памятью! Настолько хорошей, что он с трудом подавил тошноту. Не помогал даже навязчивый можжевеловый дым: да, не было, кажется, ни одного дома в Париже, где бы таким немудреным способом не пытались спастись от холеры. Впрочем, на месте холеры Араго бежал бы прочь уже от одного запаха засаленного передника!

Брезгливо сморщив нос, сделал попытку пройти мимо служанки, однако та и с места не двинулась.

– Доложи графине: мсье Араго, редактор… – начал было он, решив, что эта несуразная особа просто не знает, как сообщить о госте, однако та, очевидно, вознамерилась удостовериться в его личности и подсунула свечу так близко, что Араго едва успел отпрянуть, иначе пламя подпалило бы ему брови и усы.

– Стрáтчила рóзум?![38] – рявкнул он не сдержавшись, хотя тут же пожалел об этом. Полузабытая польская речь оказалась столь же живучей, как память на запахи, и эти слова вырвались так же невольно, как исказила лицо брезгливая гримаса.

Эх, не стоило выдавать, что он знает польский язык… А впрочем, так или иначе это все равно открылось бы.

– Что вы сказали, мшье? – спросила служанка, выпячивая нижнюю челюсть и смешно пришепетывая. При этом она зачем-то опять взмахнула шандалом, и Араго принужден был вновь отшатнуться. – Думаете, я тоже с Полони? Нет, я шдешняя! Хозяева меня кличут по-швоему, Анджя, а на шамом деле меня жовут Аннета. А чего ж вы так припожднились, мшье? Я уж решила, что никто больше не появится. Думала двери жапирать да на кухню идти, так что еще немного – и вы попушту бы штучалишь. Пришлошь бы вам череж погреб в дом пробиратьшя, благо дверь туда отворена.

Что?

Дверь в погреб отворена? Как же он не заметил?..

…Фиакр довез Араго до самых ворот сада, в глубине которого стоял серый особняк, однако вошел он не сразу: не меньше получаса бродил по тупику Старого Колодца. Фонарщик уже успел зажечь огонь в старом керосиновом лампионе, помнившем, пожалуй, еще времена Людовика XIV, при котором в Париже установили три тысячи уличных фонарей. Светил лампион тускло, но этого было достаточно, чтобы Араго мог сделать вид, будто приглядывается к садовым оградам и стенам домов, якобы проверяя: заменены ли старые таблички с названием улицы новыми? Еще в начале минувшего XVIII столетия начальник парижской полиции издал указ, предписывающий к первому и последнему дому каждой улицы прибить жестяную табличку, на которой черной краской было бы написано название. Впрочем, до 80-х годов прошлого века улиц с такими табличками можно было буквально по пальцам пересчитать! Однако в 1806 году, уже при Наполеоне, велено было названия писать на стенах масляной краской. Для экономии краски такие надписи помещали только на угловых домах.

Интерес Араго мог бы показаться странным случайному наблюдателю. А впрочем, отчего бы редактору популярной газеты не озаботиться состоянием табличек и надписей? И отчего бы даже не поинтересоваться, не переименован ли тупик Старого Колодца?

В самом деле, в старинные времена парижские улицы, переулки и тупики называли по святому ближайшей церкви, в честь какого-нибудь знатного человека, по лавке мясника или булочника либо по некой местной достопримечательности: башне, приметному дереву и даже, как здесь, по старому колодцу, от коего нынче уже и следа не осталось. Однако потом улицы не единожды переименовывались: и стараниями Сюлли, министра короля Анри IV, и хлопотами Людовиков XIV и XV, потом по бешеному стремлению революционеров уничтожить все следы старого мира, позже – благодаря желанию Наполеона увековечить память о заслугах своих сподвижников, а при Реставрации – эту память стереть.

В последнее время сделалось модным называть улицы в честь писателей, музыкантов, художников, ученых, чьи имена, по общему мнению, уже принадлежали вечности.

Блуждая по тупичку и размышляя о причудах парижской годонимики[39], Араго задержался у ограды другого дома, тоже стоявшего в глубине сада, только на противоположной от особняка стороне дороги.

Много лет назад, едва приехав в Париж, он первым делом пришел сюда. Тогда жасминовые кусты почти сплошь заплело лианами белого винограда[40], нежный аромат которого напоминал о цветущих липах. Сорная трава заслоняла высокое крыльцо, подбиралась к плотно закрытым ставням.

Араго знал, что хозяева этого дома покинули Париж еще весной 1814 года. Сначала был убит Тибо; немедленно после этого жившая здесь семья снялась с места и исчезла. Куда все они уехали, родители и дочь? Никто этого не знал. Сразу было видно, что с тех пор дом оставался необитаемым. Хозяева не возвращались и не сдавали свое опустелое жилище никому другому.

Араго несколько раз за минувшие годы наведывался сюда в надежде, что хозяева вернулись, но заставал ту же картину запустения. В конце концов он перестал появляться в тупике Старого Колодца, потому что никак не мог победить затаившегося в душе страха, который испытал когда-то в погребе серого особняка, и старался изгнать воспоминания.

Но вот он снова здесь, он снова смотрит на старый домик, на старый сад…

Еще не настала пора белому винограду раскрыть свои благоухающие гроздья; сад показался не столь заросшим, как прежде: во всяком случае, трава на дорожке, ведущей от калитки, была примята. Но, всмотревшись, Араго увидел, что ставни и дверь по-прежнему затворены, трава по-прежнему оплетает крыльцо, а протоптанная дорожка ведет куда-то за дом. Наверное, случайный прохожий проложил себе более короткий путь на соседнюю улицу. Калитка-то не заперта на замок, только цепь накинута на стойку ворот…

В темноте было трудно рассмотреть лучше, и Араго с трудом подавил желание поднять эту цепь и войти в калитку.

Нет, делать этого, конечно, не стоило. Что, если за ним наблюдают?

Или нет? Или он чрезмерно осторожничает?

Да вряд ли! Наверняка наблюдают.

Араго ни на мгновение не предавался иллюзии, будто графиня Стефания пригласила главного «бульвардье» просто потому, что он ей приглянулся так же, как она приглянулась ему. Почти наверняка рассчитывает в приватной обстановке все же вызнать какие-то подробности о загадочном Лукавом Взоре, в котором она видит какую-то опасность для «великой эмиграции». Милый лепет Стефании о том, что она, дескать, мечтает попросить популярного журналиста написать о страданиях польских женщин, был насквозь лживым. Судя по письму, которое Араго передал Поццо ди Борго, Лукавый Взор подобрался очень близко к «великим эмигрантам», а судя по визиту графини Заславской, они не имеют представления, кто скрывается под этим псевдонимом автора ядовитых публикаций, опасаются его и хотят разыскать, – но, конечно, отнюдь не для того, чтобы поблагодарить! Значит, Лукавый Взор в опасности?.. Наверняка таинственный корреспондент это хорошо понимает, иначе не окружал бы себя такой конспирацией.

Впрочем, так или иначе, приглашение Стефании не имеет ровно никакого отношения к тем событиям, которые в памяти Араго были связаны с этим серым особняком и этим старым домиком, спрятавшимся в заброшенном саду! А потому пора прогнать пугающие воспоминания, не давать им власти над собой!

Араго расправлялся с ними много лет, уже считал себя победителем – и вот вдруг нахлынуло, сжало сердце, прошло дрожью по плечам…

Такое бывает с людьми, которые испытали в детстве ужасное потрясение – и оно с тех пор является к ним в кошмарах, даже когда они становятся взрослыми. Однако Араго в те годы уже не был ребенком, о нет! Он был вполне взрослым, он ежедневно видел смерть, кровь, он убивал и сам не единожды мог погибнуть, – и все же ни один эпизод из его боевой жизни не потряс его так, как несколько часов, проведенных в погребе серого особняка.

Почему? Потому что здесь его охватил безумный страх стать предателем – причем против своей воли! А еще он испытывал унижение – беспрестанное унижение, причиняемое человеком, которого он некогда считал другом, но который стал врагом. Таким лютым врагом, что в бою они бы поубивали друг друга. Кто это сказал: когда приходит война, старые друзья могут стать новыми врагами? Кто бы ни сказал, он был прав! И в погребе серого особняка пленник оказался всецело во власти этого врага…

Довольно!

Хватит!

Все давно в прошлом. И даже если призраки этого прошлого вдруг обступили тебя, это именно призраки. Вернитесь же в свои могильные ямы, мертвецы!

Араго решительно вошел в ворота, чеканя шаг, промаршировал к дверям серого особняка, глядя прямо перед собой, чтобы не бросить ненароком взгляд в сторону выступающего крыла, в котором находилась дверь в погреб, и твердя себе, что все забыто.

И вот вам, пожалуйста! Пропахшая бигосом Анджя (надо полагать, без пришепетывания это имя звучало бы как Андзя?) не преминула освежить воспоминания! И мало успокаивает, что она сделала это нечаянно.

Араго, стиснув зубы, подавил невольную судорогу, которая прошла по телу, и, шагнув мимо служанки, небрежно набросил на рога вешалки-стойки для цилиндров свой – в придачу к тем трем, которые там уже висели.

Андзя между тем выглянула в уличную дверь, посветила в темноту сада жалкой своей свечой, потом, сердито проворчав: «Ну, дольше ждать не буду! Господам ихнюю каву[41] вовремя не подашь, они шражу жа шабли хватаютшя!» – задвинула засов и накрепко подвязала веревку, которая тянулась с улицы через особую дырочку в стене и была соединена с язычком колокольчика. Не обращая больше внимания на Араго, она простучала по каменному полу своими сабо, потом ее шаги удалились и стихли. Шандал Андзя унесла, и в вестибюле почти стемнело, только в бельэтаже[42] едва-едва брезжил свет.

Вот же пакость эта Андзя! Неужто во всем Париже графиня Стефания не нашла кого-нибудь поприветливей?!

А ведь поприветливей и не найдется, пожалуй! Простонародье распустилось до полного непотребства. Да, распустишься, наверное, когда власть своей волею сметаешь, а страну с ног на голову переворачиваешь, как это было во время этой трижды растреклятой революции, которую они называют Великой! Насколько знал Араго, в последнее время прислуга предпочитает не служить, а шляться по митингам и горлопанить. Так же было и накануне Июльского мятежа два года назад. Как бы чего нового не устроили! Эх, милые вы мои лягушатники, нет на вас российского государя-императора Николая Павловича, который, загнав бунтовщиков-декабристов во глубину сибирских руд, надолго отшиб у их последователей охоту затевать новый комплот[43] да подстрекать народ к бунту!

Араго прислушался. Сверху неслись музыка и голоса. Итак, прием, о котором говорила графиня, в самом разгаре.

Наш герой начал подниматься в бельэтаж, удивляясь размерам особняка, который снаружи казался совсем невелик. А там, в темном, тесном погребе, ему чудилось, будто не только этот дом темен и тесен, но и весь мир сделался таким же и даже светлые небеса превратились в такой же закопченный потолок, как тот, который нависал над неподвижно лежащими, связанными по рукам и ногам людьми, двое из которых уже мертвы…

Он сердито мотнул головой, отгоняя тягостные мысли.

Довольно о прошлом!

На Монмартре

Париж, 1814 год

Победа союзной армии России, Пруссии и Австрии над армией Наполеона была близка, и даже краткие неудачи не могли разуверить российские войска в ее неизбежности. На расстоянии выстрела она была, как сказал бы артиллерийский поручик Яков Ругожицкий!

Еще недавно армия продвигалась по большой Парижской дороге. Она была заранее изуродована французами, чтобы затруднить путь наступающим: большие камни выворочены ребром; величественные тополя, ранее стоявшие по сторонам, валялись, вырубленные, там и сям, подобно низверженным исполинам. Иногда попадались трупы лошадей, лоскутья от киверов и ранцев.

– Ништо! – смеялись солдаты. – Наши-то пути-дороженьки в распутицу еще хуже, а мы прошли! И тут пройдем! А что пушки застревают, так на руках донесем. До Парижа-то всего тридцать пять верст осталось.

Радостная мысль, что близка столица Франции, оживляла войска и придавала им быстроты в шествии; кроме того, опасались удара войск Наполеона с тыла.

– Идем в Париж! – говорили офицеры. – Там-то найдем радости и удовольствия. Пале-Руайаль, Королевский дворец, держись! Есть ли деньги, господа, чтоб было чем повеселиться? Нет? Но мы соберем контрибуцию…

– Идем в Париж, ребята! – говорили солдаты, размахивая руками. – Там кончится война; государь даст по рублю, по фунту мяса и по чарке вина. Станем на квартиры…

И вот показался более чем шестидесятисаженный[44] холм Монмартр – возвышенное предместье Парижа. Последний рубеж его обороны!

– Вот Париж! – кричали солдаты. – Здравствуй, батюшка Париж! Ох и расплатишься ты с нами за матушку-Москву! – и ускоряли марш…

29 марта[45] 1814 года 8-й, 9-й и 10-й корпуса армии графа Ланжерона шли в боевом порядке колоннами. За егерями 8-го корпуса следовала рота Ругожицкого. Его батарея била по неприятельской кавалерии и пехоте, стоявших с несколькими пушками у подножия Монмартра.

Вдруг рядом с батареей, вырвавшись из густого порохового дыма, появился верховой гусар и, сорвав кивер, замахал им, что-то крича. Серые доломан и ментик с белой опушкой, а также красные чакчиры[46], воротник и обшлага выдавали в нем гусара Сумского полка, который, под командованием храбрейшего Александра Сеславина, тоже сражался на Монмартре, недавно разгромив французскую батарею у Тронной заставы, Барьер дю Трон. Прислуга этой батареи состояла из студентов Политехнической школы. Студиозусы защищались мужественно, и лишь после упорного боя, изрубив всю прислугу, атакующие захватили четырнадцать орудий. А затем сумцы отправились на Монмартр, помогать взять последнюю высоту обороны.

«Курьер с каким-то известием, – догадался Ругожицкий. – Может, сообщит, что мусью сдались?»

Огляделся и покачал головой: нет, в направлении деревень Ля Вилет, Пантен и возвышенности Роменвиль, куда тянулась линия обороны французской столицы, все было затянуто дымами выстрелов. Да и вокруг еще постреливали.

Ругожицкий ответно махнул гусару. Тот подскакал, нахлобучил кивер, осадил своего гнедого, отдал честь:

– Подпоручик Сумского гусарского полка Державин с поручением из штаба! Приказано передать: на церкви Святого Пьера семафор установлен. Будьте осторожны, не сбейте! Он нам пригодится, чтоб весть о нашей победе Бонапарту послать!

И расхохотался.

«Да совсем мальчишка! – удивился Ругожицкий. – Даром что усы отрастил! Небось годов шестнадцати в войско сбежал! Однако с чином, молодец!»

Между тем подпоручик Державин на мальчишку походил все меньше, «старея» на глазах: темно-русые волосы и усы его побелели, как побелели и кивера, и волосы у всех остальных, кто находился на холме Монмартр, на котором издревле, еще со времен римлян, добывали гипс, перемалывая его на множестве мельниц, стоявших там и сям. Некоторые были разрушены снарядами, а некоторым посчастливилось уцелеть.

Ругожицкий, конечно, слышал, что на башне церкви Сан-Пьер-де-Монмартр, Святого Пьера Монмартрского, лет двадцать назад установили первый семафор, впоследствии называемый оптическим телеграфом: чудо немыслимое, с помощью которого можно было мгновенно передавать сообщения на огромные расстояния! Рассказывали, будто чуть ли не вся Франция такими семафорами-телеграфами уставлена и даже в Россию Наполеон передвижной телеграф собирался взять, чтобы прямо из Москвы сообщить в Париж: дескать, Кремль пал. Однако в России не сыскалось аппаратов, способных сигнал принять и дальше передать, хотя, по слухам, Иван Кулибин, самоучка нижегородский, примерно в то же время изобрел такую же штуковину, да еще похлеще французских. Их-то сигналы видны были только лишь в дневное время, а нашенские – даже ночью. Но, по всегдашнему российскому обыкновению, денег на чудную новинку не нашлось, вот ведь беда какая!

А может, и не беда. Все равно Наполеона из России вышвырнули, так зачем французам напрасные надежды внушать? Получили бы в Париже сообщение о сдаче Москвы, затеяли бы викторию праздновать, а тут – ба-бах, Великая армия в лохмотьях ворочается, а след в след русские идут… Экая конфузия вышла бы!

– Не тревожьтесь, подпоручик, – улыбнулся Ругожицкий, – и в штабе доложите: мы не варвары какие, чтобы по божьим храмам ядра швырять. Это ляхи[47] да лягушатники поганили церкви наши, а у нас рука не поднимется.

– Да уж, и тех и других я нагляделся, – нахмурился Державин. – Что до ляхов, к ним у меня особый счет имеется!

Он потянул было за повод, чтобы повернуть коня, как вдруг Ругожицкий, сильно хлестнув гнедого по крупу, крикнул:

– Берегись!

Конь скакнул в сторону; Ругожицкий тоже отшарахнулся, да так прытко, что не удержался на ногах.

Круглая черная граната упала на то место, где они с Державиным только что находились, и завертелась, дымя фитилем.

– Лежать! – гаркнул Ругожицкий, приподнявшись. – Самойлов, залей!

Расчеты, всего навидавшиеся и много чего испытавшие, проворно залегли и без команды. Конь Державина рвался отскочить подальше, однако подпоручик удерживал его, с любопытством и в то же время с опаской наблюдая за происходящим.

Раскрасневшийся канонир[48] выскочил из-за мортиры, неся в обеих руках деревянные ведра, в которых обычно держали уксус для охлаждения раскаленных стволов орудий, и выплеснул на гранату прозрачную жидкость.

Уже не в первый раз за время своего пребывания в армии Державин мысленно простился с жизнью, опасаясь, что мгновенно раскалившийся уксус сейчас воспламенится, а вслед за ним и граната рванет, усеяв округу смертоносными осколками… однако фитиль, злобно зашипев, тотчас погас. Страшный черный шар, крутнувшись еще раз, замер.

Державин снова снял кивер и отер пот со лба.

– Не тревожьтесь, подпоручик, – поднялся на ноги Ругожицкий. – Это не уксус, а вода-водица. У нас в половине орудийных ведер нарочно вода припасена. Таких черных летучих ведьм немало за сегодняшний бой набралось! Мы их все загасили, в сторонку оттащили да в ямку закопали.

– Пруссаки слепошарые озоруют! – сердито крикнул кто-то из орудийной команды.

– Не в службу, а в дружбу, подпоручик, – сказал Ругожицкий, – доскачите до пруссаков, вразумите, что они от нас на слишком большую дистанцию становятся. Через нас вроде бы стреляют, а в нас же и попадают. Кабы мы не держали ушки на макушке, глядишь, союзнички нас уже побиваша бы. От противника подальше держатся, а по нам бьют!

– Сделаю, – кивнул Державин. – Сейчас же туда! Спасибо, что жизнь спасли…

– Ох и хорош же я! – словно и не слыша, проворчал Ругожицкий, сбивая меловую пыль со своего двубортного мундира темно-зеленого сукна. – Да и ваш мундирчик побелел. Эх, на Монмартре надо было в белой форме воевать, чтоб не перепачкаться, да кто же знал!

– Ничего, завтра принарядимся! – усмехнулся Державин, надевая в очередной раз кивер и застегивая пряжку под подбородком. – Начнем поутру в Париж входить – блеснем золотым шитьем белых парадных мундиров!

Он снова отдал честь и, понукнув коня, скрылся в пороховом дыму, а Ругожицкий, скептически пожав плечами насчет прожекта завтра же войти в Париж (он предпочитал надеяться на лучшее, но ожидать худшего), мигом о подпоручике забыл, потому что хлопот его роте прибавилось. Стоило только подвинуться к дороге на Сен-Дени, предместью Святого Дионисия, как французская кавалерия густой колонной вознамерилась броситься на батарею, но Ругожицкий, ведя огонь со всех одиннадцати орудий, заставил нападающих обратиться назад. Тогда французы выставили густую цепь стрелков, которые двинулись к российским позициям, однако несколько выстрелов картечью их остановили. Но пришлось остановиться и самим – до нового приказа наступать.

А между тем на линии фронта левее батареи происходили поистине судьбоносные события. 2-й пехотный корпус под командованием принца Евгения Вюртембергского атаковал селение Пантен, войска генерала Раевского и кавалерия графа Палена штурмовали Роменвиль.

Прусские корпуса Йорка и Клейста, а также корпус графа Михаила Воронцова взяли селение Ля Вилет и вскоре выступили к ближним окраинам самого Парижа. Российская и прусская гвардии заняли высоты Бельвиля.

Ругожицкий был вне себя. Время уходило – горячее, военное, победу приближающее время! – а про его артиллеристов словно забыли. И он даже обрадовался, когда на батарее снова появился подпоручик Державин.

– Ну что, не стреляют больше по вам союзники? – крикнул он. – Тогда я возвращаюсь в штаб. И так задержался из-за пальбы, никак было не проехать.

– Придется еще задержаться, – подошел ближе Ругожицкий. – Сейчас дорога простреливается, не видишь разве? Попадешь под разрыв – до штаба не доедешь. Погоди немного. Как дадут нам команду – подавим этих стрелков, очистим дорогу, тогда скачи куда хочешь. Опять же ты нас спасал, оттого и задержался. Уж извинят тебя! Так что спешивайся, передохни.

Он перешел на «ты», но даже и не заметил этого. Теперь Державин был для него таким же своим, как «родные» канониры и бомбардиры[49]. Чего между своими церемониться?

Державин подумал, кивнул и, спрыгнув на землю, хлопнул коня по холке:

– Пусть Буян отдохнет минутку. Надышался гарью да пылью!

Он вдруг чихнул. Конь тоже.

Канонир Самойлов, тот самый, который заливал гранату, громко прыснул.

– Эх, есть охота, – мечтательно сказал Державин. – Но уж теперь, видать, до победы. А она близка. Как-нибудь дотерплю до Парижа. Там и поедим, и выпьем. И шампанского закажем, и пулярку какую-нито.

– А вот дозвольте спросить, ваше благородие, – подал голос Самойлов. – Что жирнее да вкуснее: пулярка тутошняя али наша курица?

– Это ты еще каплуна не едал, Самойлов, – хмыкнул Державин. – Каплун – выхолощенный петух. Ну а пулярка – курица такая же. А что вкуснее – думаю, это от приправы зависит. Слыхал небось, как в России с двенадцатого года говорить стали? Голодный, дескать, француз и вороне рад!

– Голод – известно, лучшая приправа, – согласился Самойлов. – А все же я лучше буду простую кашу лопать, чем петуха али куру выхолощенных![50]

– Простую? – с невинным видом осведомился Державин. – А что не на шампанском?

Внезапно грянувший залп хохота вполне мог бы сравниться с грохотом пушечного залпа.

– Знаешь, что ли? – удивился Ругожицкий.

– Да все знают, как артиллеристы еще на пути в Париж отыскали в развалинах погреб с шампанским вином, тысяч до тридцати бутылок, и все распили и разбили! – сообщил Державин. – Оставалось еще несколько штук бочек, так солдаты ставили их на дно, с шумной радостью сбивали сверху другое дно и манерками черпали животворную влагу; многие даже варили кашицу на шампанском вине. Вот до какой роскоши вы дожили!

Расчеты опять захохотали.

– А знатная удалась кашица! – воскликнул канонир Самойлов. – До сих пор голова от нее кругом! Жаль только, что не осталось больше: нынче у нас пшенка на воде да с солониной.

– Ничего, придете в Париж – душу отведете в тамошних кабачках и ресторациях, – посулил Державин. – Только смотрите, не заказывайте вина с виноградников Монмартра, не то замучаетесь укромный уголок искать, чтобы облегчиться. Мало того что оно, говорят, кислей кислого, так еще и урину нещадно гонит. Не зря про него говорят: выпьешь поссон, выльешь кварто[51], а по-нашему говоря, выпьешь полчарки – выльешь бочку.

Хохот стал еще громче.

В эту минуту мимо батареи промчался верховой трубач артиллерийского полка, громогласно подавая сигнал «К бою!».

– Наконец-то приказ двигаться! – радостно воскликнул Ругожицкий.

– Бог в помощь, поручик! – Державин вскочил на своего гнедого. – До встречи в Париже!

С этой минуты события начали развиваться стремительно. Генерал Рудзевич с егерями обходил холм Монмартр, двигаясь правее, по дороге в предместье Сен-Дени, Святого Дионисия; Ругожицкий с батареей перешел туда же и начал, наступая плутонгами[52], бить неприятельскую кавалерию, которая, оставляя убитых, мчалась на гору, явно растерянная.

Вдруг из крайнего дома от подошвы горы выехал французский полковник в синем мундире и, размахивая белым платком, поскакал прямо к батарее.

Ругожицкий приказал остановить стрельбу, вышел перед батареей и крикнул:

– Что вам угодно?

– Где ваш граф Ланжерон или прусский фельдмаршал Блюхер? – хрипло спросил полковник.

Ругожицкий взмахом руки показал ему направление и повернул было назад, к батарее, но полковник вдруг возопил с отчаянием в голосе:

– Остановитесь! Не стреляйте больше! Мы сдаемся!

Однако канонада по-прежнему доносилась со всех сторон; стрельба не прекращалась. Бой никак не мог уняться. Французы, несмотря на приказы, сопротивлялись с озлоблением отчаянным! Две их гранаты взорвались на позициях у пруссаков, левее батареи Ругожицкого.

Раздался ужасный гром, дым клубами поднялся к небу.

– Неужели зарядные палубы рванули? – пробормотал Ругожицкий.

Взрыв неожиданно послужил сигналом к штурму. «Ура!» – раздавалось со всех сторон, перемежаясь с барабанным боем. Все стремились на Монмартр. Французы, осознав свое поражение, не отстреливаясь, бежали вверх; только кавалерия их оставалась с левой стороны у подошвы горы. Ругожицкий отдал приказ прямо на марше сделать по ним несколько выстрелов и, зарядив пушки картечью, пошел на сближение. Но едва собрался дать залп по кавалеристам, как вдруг верховой появился на батарее Ругожицкого, крича:

– Стой! Не стреляй! От графа Ланжерона приказ – остановить военное действие по случаю перемирия!

Это был генерал Капцевич, командующий 10-м пехотным корпусом, который привез весть о сдаче противника.

Так на высотах Бельвиля и Монмартра российские и союзные войска утвердили свою победу над Наполеоном и покорили столицу Франции!

К ночи зажгли в биваках огни, приготовили плотный ужин и мирно уселись у костров. Разнеслась весть, что завтра большой колонной войска союзников войдут в Париж, поэтому всем русским, от подпоручиков до высших чинов, надлежало привести в порядок парадные мундиры и нашить красные лампасы: по примеру самого императора. Однако артиллерии предстояло стоять на прежних позициях для охраны. Только высшие чины могли участвовать в торжественном шествии победителей. Ругожицкий к таковым не принадлежал, так что орудия и оружейные службы оставались на позициях самое малое до полудня, и лишь потом офицерам дозволено было пройти или проехать верхом в побежденный Париж.

Прием у прекрасной Стефании

Париж, 1832 год

Араго поднялся этажом выше. Здесь было светлее: луна смотрела в высокие окна; к тому же из-под двух неплотно прикрытых дверей пробирались довольно яркие желтые лучи аргандовых ламп[53].

Ну разумеется, дома в тупике Старого Колодца освещались еще по старинке. Более пяти тысяч парижан уже обзавелись газовым освещением, однако могли себе позволить это только люди состоятельные, вдобавок именно те, чьи дома находились поблизости к одному из четырех заводов, снабжавших Париж газом. Самый старый из них располагался на территории Люксембургского сада: он обслуживал Люксембургский дворец, театр «Одеон» и часть аристократического Сен-Жерменского предместья. Второй завод находился неподалеку от заставы Мартир и подавал газ в квартал Шоссе д’Антен и в предместье Монмартр, а также в новый зал Оперы на улице Ле Пелетье. Третий, откуда газ шел на улицу Сент-Оноре и в Пале-Руайаль, был выстроен около заставы Курсель – вне городской черты. Самый большой завод вырос на фобур Пуасоньер – предместье Рыбной торговли. Но ни один из них не обслуживал квартал Маре, то есть Болотный, площадь Вогезов и прилегающие к ней улицы, в том числе тупик Старого Колодца. Конечно, кроме этих крупных источников газа существовали еще и мелкие его производители, развозившие газовые баллоны по домам, однако такой газ стоил куда дороже – вряд ли польские эмигранты могли себе позволить такую роскошь.

Араго мог бы провести газ и в свою квартиру на улице Ришелье, и в редакцию, но не делал этого, предпочитая аргандовые лампы. Уж очень раздражал его назойливый свист газовых рожков!

Остановился на площадке, огляделся. За одной дверью фортепьяно исторгало из себя звуки полонеза, из чего легко было сделать вывод, что большинство гостей графини Заславской, а может быть и все – поляки. Теперь понятно, почему внизу висело так мало цилиндров. Остальные шаркают по паркету в непременных рогатывках!

Араго не испытывал ни малейшего желания танцевать, тем паче – танцевать полонез, поэтому отошел к другой двери, из-за которой неслись громкие и возбужденные мужские голоса.

Разговор шел по-французски: видимо, среди гостей были не только поляки. Речь шла о Польше, точнее, о тех событиях, которые произошли в Варшаве в ноябре 1830 года. О восстании! Поляки, затевая его, мечтали о национальном торжестве, однако эти события обернулись национальным позором, горем и эмиграцией. Впрочем, крепко ощипанное польское бохáтэровье[54] поддерживалось многими французами, особенно теми, кто был чрезмерно вдохновлен минувшими революционными бурями. Араго помнил демонстрации, которые после падения Варшавы прошли перед зданием российского посольства в Париже. Кто-то даже пытался стрелять по окнам! А Поццо ди Борго в своем донесении так описывал впечатление, произведенное на Францию этими событиями: «Париж проведет несколько времени спокойно после пароксизма, им испытанного; но причина нового волнения будет существовать всегда. Король упал во мнении всех партий. Из всех государств, которые причиняют ему наиболее беспокойства, – Россия на первом плане. Революционные партии и печать усиливают неприязненное чувство короля к России».

«Неприязненное чувство», по мнению Араго, – это было слишком мягко сказано! Когда вспыхнуло Варшавское восстание, Франция радостно встрепенулась. Ведь поляки в 1812 году воевали вместе с наполеоновскими войсками против русских. Это замечательно, что теперь шляхта подложила «тирану Николя» такого кролика! То-то попадет ему горчица в нос![55]

Впрочем, «тиран Николя», пусть не сразу, кролика крепко шуганул, горчицу под носом вытер, восстание подавил. Однако бывшие польские инсургенты, где бы ни собирались: в парижских кафе, ресторанах, клубах, в парках, в занимаемых ими жилищах, – беспрестанно обсасывали, облизывали, пережевывали события прошлого, не только оплакивая свое поражение, но и мечтая о реванше. Араго старался бывать в таких местах и вслушивался в долетавшие до него реплики, надеясь услышать что-нибудь определенное о дальнейших планах воинственных эмигрантов.

Собственно, именно поэтому он решил принять приглашение графини Стефании. А после прочтения письма Лукавого Взора исчезли всякие иллюзии, которые могли быть навеяны красотой этой дамы и тем влечением, которое Араго к ней испытывал.

Это враг. Враг, которого надо победить… любыми доступными способами, от самых жестоких до самых приятных.

Интересно, где сейчас графиня? В этой комнате? Или там, где танцуют?

Если даже Стефания находилась среди спорщиков, она молчала. Говорили только мужчины, а у них все шло по заезженной схеме. Само собой, зачитывали вдохновляющие строки из Манифеста повстанческого сейма (авторство принадлежало Адаму Чарторыйскому): «Весь польский народ, как по зову трубы архангела, воскресает и перед лицом удивленных народов ставит преграды мраку и гнету!»

Араго мрачно кивнул. Польское общество было заражено гангреной ненависти к России. Ни излечиться от этого, ни воскреснуть обновленными было невозможно. А «гнет» заключался в том, что, согласно Конституции, дарованной Александром и подтвержденной Николаем, все ведущие должности в Польше были отданы полякам. Все! Великий князь Константин, брат российского императора и его наместник в Варшаве, даже взял в жены польку – Иоанну Грудзинскую, которая стала графиней Лович. Другое дело, что поляки хотели восстановить те границы своей страны, которые были у нее до первого раздела Польши в 1772 году. Вот что непрестанно подогревало знаменитый польский гонор!

А между тем за дверью, возле которой стоял Араго, с упоением вспоминали триумфальное начало восстания: как, ворвавшись в Бельведер, резиденцию великого князя Константина, начали искать его, по пути круша все, что попадалось под руку: били зеркала, сбрасывали на пол люстры… в крови лежал генерал Жандр, которого убили, приняв за великого князя. Полицмейстеру Любовидзскому нанесли двенадцать штыковых ран и оставили, приняв его за мертвого, но он каким-то чудом выжил. Теперь об этом страшно жалели.

Еще больше жалели о том, что дали возможность Константину уехать. Проворонивших его ничуть не утешало то, что они символически казнили на виселице портреты царских вельмож и даже их жен, бежавших из Варшавы.

– Прав оказался пан Юлиуш! Надо было не зевать, а еще до начала выступления подхорунжих схватить царского братца и заключить его в тюрьму! – выкрикнул кто-то. – Пан Юлиуш все ходы наперед просчитывает что в бою, что за карточным столом! Знатный игрок! Не послушались его – вот и упустили Костуся[56]!

Араго нахмурился.

Имя «Юлиуш» всегда ранило его.

«Успокойся. Каньский давно убит. Да мало ли панов Юлиушей на свете?!»

– Окажись тот клятый Костусь у нас в плену, Миколай[57] не осмелился бы расправиться с нами! Он заключил бы мир на наших условиях! – воинственно бубнили за дверью.

– Все для люда и через люд![58] Народ с войском, а войско с народом!

– Если Европа даст нам погибнуть, если мы не уцелеем в неравной борьбе с северным колоссом, – горе народам Старого Света!

Араго вздохнул.

Народы Старого Света ждет большое горе, если они снова ввяжутся в войну с этим самым северным колоссом. Неужели оные народы еще не усвоили урока восемьсот двенадцатого года?!

После серии причитаний, произнесенных срывающимися голосами, кто-то с ненавистью воскликнул:

– Забыли, как у нас говорят? От русского разит водкой, от немца – дерьмом, у француза воняют яйца. Никому из них нельзя верить!

– Ах вы твари неблагодарные! – прошипел Араго.

– А я уверен, что это москали спровоцировали наше восстание с помощью своих тайных агентов! – донесся истерический вопль. – Чтобы унизить Великую Польшу!

«Это что-то новенькое, – изумленно пробормотал Араго. – Сами додумались, панове, или подсказал кто?»

– Ешли кофею с пирогом желаете, ижвольте пройти в гоштиную под лештницей, – раздался за его спиной знакомый голос.

Он резко обернулся. Андзя сменила замызганный передник на девственно-чистый – очевидно, именно поэтому Араго и не почувствовал предупреждающего «аромата», – однако в руках она держала свой прежний шандал с единственной свечой.

– Спасибо, но я откажусь, – буркнул Араго, размышляя, услышала ли служанка, как ядовито он комментировал высказывания, доносившиеся из-за двери. Опять выдал ей свое знание языка, а главное – враждебность к полякам. Ладно еще, что ничего не ляпнул по-русски!

Впрочем, ляпать что-нибудь по-русски Араго уже давно отучился: слишком долго и слишком крепко держал себя в руках.

Андзя, покладисто кивнув, распахнула дверь и зычно провозгласила:

– Пожалуйте на каву ш пирогами, гошпода!

Видимо, бывшие инсургенты изрядно проголодались, потому что послышался грохот отодвигаемых стульев и из дверей вывалился добрый десяток людей в рогатывках и кунтушах[59]. Однако ни одной женщины среди них не было.

Наверное, Стефания там, где танцуют.

Тем временем Андзя открыла другую дверь и повторила свой призыв.

Фортепьяно вмиг смолкло; из зала ринулись паны во фраках и дамы в бальных платьях. Кавалеров оказалось только трое: видимо, как раз они и оставили свои цилиндры в прихожей. Дам было в два-три раза больше: наверное, они танцевали с кавалерами поочередно.

Араго подавил ухмылку: веселиться в цивильной одежде можно, ну а спорить о политике следовало исключительно в национальной. Воистину, патриотическое неистовство поляков не имело границ!

И танцоры, и спорщики вынесли из комнат лампы, поэтому просторная площадка озарилась необычайно ярким светом. Все оживленно трещали по-польски.

Араго оглядывался, всматривался в лица, но напрасно. Графини не было и среди танцующих.

Внезапно по лестнице, по которой уже начали спускаться самые горячие охотники до кавы, стремительно взбежала невысокая девушка в скромном темном платье. «Какая прелесть!» – подумал Араго, взглянув на ее лицо. Девушка вскричала, чуть задыхаясь от быстрого бега:

– Господа, могу я видеть ее сиятельство графиню Заславскую?

– Вам зачем к ее сиятельству? – хмуро спросил, проталкиваясь вперед, кряжистый, коротконогий, широкоплечий поляк.

Араго прищурился. Он уже где-то видел этого человека, но где?..

– Вы кто?

– Я модистка из ателье мадам Роше, – объяснила девушка, отчаянно краснея, отчего показалась Араго еще более прелестной. – Привезла платье для ее сиятельства.

– Вот те на! – воскликнула Андзя. – Да ваш еще чаша нажад ждали! Где ж вы шлялишь штолько времени? Я все глажа проглядела!

– У фиакра колесо отвалилось, – прижимая руки к груди, объяснила девушка. – Долго чинили, потом ехали еле-еле… Не изволите ли передать госпоже, что платье готово?

– А где оно? – высунувшись из толпы окаменевших от любопытства дам, подала голос кругленькая светловолосая пани в розовом наряде, похожая то ли на булочку в розовой сахарной пудре, то ли на пышно распустившуюся бургундскую розу.

– Оставила на крыльце, – виновато призналась модистка. – Оно упаковано в большую картонку, я боялась, что в погребе ее сомну, испорчу платье, а оно безумных денег стоит!

– Да уж, наша Стефка не стесняется чистить карманы польских патриотов! – насмешливо бросила дама в розовом.

Прочие гостьи тихонько закудахтали от с трудом сдерживаемого смеха, но веселье мигом прекратилось, когда немолодая особа со скорбным иссохшим лицом возмущенно воскликнула:

– Да как ты можешь так говорить, Фружа! Постыдись!

Араго почудилось, будто рядом с ним зашипел клубок хорошеньких змеек: молодые дамы, видимо, побаивались сердитой старухи. А розовая Фружа только сдобными плечиками передернула презрительно.

– Да жачем же вы, мамжель, в погреб полежли? – вскричала Андзя, из-под своего громадного чепца изумленно глядя на модистку. – Да еще и гряжи нанешли!

Башмаки модистки и в самом деле оставили на плитках пола черные следы.

– Я стучала, звонила, но колокольчик молчал, да и на стук никто не отзывался. Что мне было делать? Тогда я и решила пробраться в дом через погреб, – торопливо оправдывалась девушка.

– Я на штол накрывала и каву варила! – запальчиво воскликнула Андзя. – У плиты ничего не шлышно. А почему колокольчик не жвенел, я не жнаю!

При этих словах она метнула опасливый взгляд на Араго. Тот, подмигнув, быстро приложил палец к губам, давая понять, что не собирается ее выдавать.

Андзя чуть кивнула своим громадным чепцом – видимо, поблагодарила, – и заспешила вниз по лестнице. Араго не сомневался, что она отправилась заметать следы: развязывать веревку колокольчика.

Впрочем, сабо так громко застучали, что Андзя, опасаясь привлечь к себе внимание, пошла еле-еле, осторожно опуская ноги на ступеньки.

Араго с трудом удержался от смеха. Неужели не догадается снять сабо, чтобы не топать?

Широкоплечий поляк подозрительно уставился на модистку:

– Как вы попали в погреб? Разве он открыт?!

– Да, – кивнула девушка. – Дверь притворена.

– Холерни ленивы![60] – выругался поляк. – Но откуда вы знали, что через погреб можно проникнуть в дом?!

– Я… – с запинкой проговорила девушка, – то есть мы, наша семья, когда приехала из Монморанси, сняли жилье поблизости, и я не раз играла в этом особняке, когда он стоял пустой, заброшенный. Это было давно, еще в пору моего детства! Я иногда ездила и до сих пор езжу в Монморанси к тетке, но ни за что не стала бы там жить. Родители тоже не хотели туда возвращаться. Ах, как мне здесь нравилось! Мы с друзьями забирались в сад, потом пролезали в погреб через окошко, которое за кустами, а потом и в сам особняк.

Араго перестал дышать. Сердце замерло.

Погреб… окошко, прикрытое кустами…

Да неужели это она – та самая, которая спасла ему жизнь восемнадцать лет назад?!

В тот далекий, прошлому принадлежащий день…

Париж, 1814 год

В тот далекий, прошлому принадлежащий, навсегда запомнившийся день – 31 марта 1814 года – Фрази Бовуар стояла в толпе на обочине Итальянского бульвара рядом с матерью и отчимом, стараясь не выпустить их рук, потому что со всех сторон толкались, и жалея, что у нее всего одна пара ушей. Шестилетняя Эфрази-Анн-Агнес (таково было полное имя Фрази) вообще была крайне любопытна, а разговоры со всех сторон неслись настолько интересные, что ей хотелось бы услышать их все, от начала до конца. Но ушей по-прежнему имелась только одна пара, а потому девочка знай вертела головой так, что в конце концов капор съехал и теперь болтался за спиной, держась только на лентах.

Кто-то громогласно причитал, что минувшей ночью Париж капитулировал и открыл ворота северным варварам, которые, конечно, уничтожат и столицу, и вообще всю Францию, которую великий император Наполеон Бонапарт чуть не сделал властительницей мира.

– Какого дьявола! – огрызнулся другой голос. – Ваш великий император сам чуть не уничтожил Париж! Неужели вы не знаете, что, отступая, он приказал взорвать главный пороховой склад, чтобы превратить столицу в «кладбище для иностранцев»?! Всех нас и наш город спасло только то, что полковник Лескýр отказался выполнять устный приказ и потребовал письменного подтверждения. На счастье, ближайшие соратники императора успели уговорить его не губить город, поэтому Париж, а также мы все были спасены.

Впрочем, люди не слушали друг друга; восклицания неслись со всех сторон:

– А вы знаете, что у русских сегодня еще только 19 марта?[61] У них числение дней юлианское, варварское! Как бы не заставили нас перейти на свой языческий календарь!

– Нас коварно обманывали! Бои шли уже на заставе Клиши, на Монмартре, а нам трубили победные марши о том, что русские отходят! Но они не отходят, а входят!

– Позавчера императрица Мария-Луиза и Римский король, сын Наполеона, уехали в Рамбуйе. А в той же позолоченной карете, в которой Бонапарт ездил на коронацию, вывозили их вещи!

– Императорская семья спасается от казаков, а нас бросает на разграбление!

– А я куда больше боюсь не казаков, а нашей черни. Как бы опять на Гревской площади не поставили «малышку Луизон»![62]

– Монгольские орды поработят нас! Одна надежда, что о нас позаботятся пруссаки и австрийцы, это все-таки цивилизованные люди, да и королевой у нас была австриячка…

– Вы о которой австриячке говорите? Уж не о Марии ли Антуанетте, которую любящие сограждане отправили на гильотину в конце минувшего века?

– Нас убьют, нас ограбят и убьют и австрияки, и пруссаки, и монголы!

– Уверяю вас, что в российской армии нет никаких монгольских орд и казаков! А император Александр не допустит разграбления Парижа и нашей гибели! Он благороден и великодушен! – раздался взволнованный женский голос, и Фрази с удивлением узнала голос матери.

– Дорогая, тише! – пробормотал отчим, не без опаски оглядываясь.

На миг рядом с мадам Бовуар все замерли; на нее уставились с изумлением.

– Хотел бы я знать, почему вы так в этом уверены, мадам? – неприязненно воскликнул высокий темноглазый человек в потертом до пролысин коричневом бархатном рединготе. Он словно бы шипел, выговаривая слова. От злости, может быть?

Пуговицы на его рединготе через одну были оторваны, и Фрази тихонько хихикнула. Но тут же ей стало не до смеха, потому что человек повысил голос:

– Быть может, вы состоите в переписке с русским императором? Быть может, вы русская шпи…

– Заткнитесь, сударь! – рявкнул Филипп Бовуар, заслоняя собой жену и Фрази, но внезапно по толпе словно волна прошла – волна криков, свиста, смеха: люди передавали друг другу, что войска союзников уже вошли в ворота Сен-Мартен, Святого Мартина!

Все разговоры, споры, страхи, обвинения вмиг были забыты.

Бульвары Парижа приготовились встречать победителей!

– Парижане – они как дети, – проворчал какой-то старик, стоявший рядом с Фрази. – Нам лишь бы на что-нибудь таращиться, разинув рот!

Девочка робко улыбнулась ему, не зная, хорошо это или плохо.

– Смотрите, ах смотрите, Фрази, Филипп! – воскликнула мадам Бовуар, закинув голову. – Наверх смотрите!

Фрази подняла глаза и тоже ахнула: из окна каждой мансарды высовывалось по нескольку голов; даже на крыше, цепляясь за каминные трубы, стояли люди. И все кричали, свистели, хохотали, махали белыми платками…

– Как бы кто не упал, – пробормотал отчим.

– Повернись ко мне, – сказала мадам Бовуар дочери и прикрепила ей на пелеринку заранее приготовленную белую розетку. Потом приколола такую же себе и мужу.

Кругом там и сям люди тоже прикалывали на грудь белые розетки или просто ленты. Белый цвет был знаком возвращения Бурбонов[63], знаком графа Прованского, готового провозгласить себя Людовиком XVIII, возвращения которого ждала вся Франция, даже та ее часть, которая не так давно бурно радовалась, когда отрубали голову Людовику XVI и «австриячке» Марии-Антуанетте, когда в Тампле[64] умирал ее сын, десятилетний принц Луи-Шарль, который мог бы стать Людовиком XVII… Граф Прованский[65], брат покойного короля, не мечтал о престоле, он даже, будучи в эмиграции, провозгласил королем маленького племянника, однако теперь граф стал символом будущего, которое казалось благостным, спокойным, мирным и приближалось с каждой минутой в слаженном топоте коней, барабанном бое и звуках музыки – эти звуки все отчетливей пробивались сквозь крики и почти истерический смех доведенных до восторженного исступления парижан.

– Мамочка, они уж близко! – воскликнула Фрази, показывая на колышущееся где-то над бульваром Бон-Нувель пыльное, пронизанное солнечными лучами марево.

Мадам Бовуар не могла говорить от волнения. Муж заметил, что ее глаза полны слез, и только вздохнул.

В эту минуту толпа, запрудившая мостовую, подалась на обочины, давая дорогу великолепной кавалькаде, которая неудержимо приближалась.

…Впереди всего парада маршировали лейб-гвардии Донской и Уланский полки цесаревича Константина Павловича. Конечно, эти названия Фрази узнала позднее, а сейчас она могла только восхищенно наблюдать, как двигаются один к одному рослые, породистые кони, как великолепны всадники, как фантастичны одежды казаков, как сверкают их оружие и уланские каски, как мерно колышутся плюмажи. За передними полками на некотором расстоянии следовала сотня лейб-запорожцев, которые составляли конвой Александра Первого; потом скакали два генерал-адъютанта: российского императора и короля Прусского. И наконец появились оба союзных монарха.

Фрази, забыв обо всем от восторга, протиснулась вперед. Капор свалился и мигом был затоптан чужими ногами, но она даже не оглянулась.

Мадам Бовуар, смахивая слезы, вглядывалась в лица русских воинов, словно надеялась найти среди них одно, бесконечно любимое и незабываемое… знала, что не найдет, и все же уповала на чудо небесное.

Муж смотрел на нее печально. Он привык к той боли, которую так часто причиняли ему любимая женщина и приемная дочь. Утешало только то, что они делали это бессознательно.

Но сейчас снова ожгло словно огнем. Филипп Бовуар боялся, что этот день разрушит его счастье и покой, но старался не показывать своего страха, скрывал его даже от себя.

Нет, ничего плохого не случится! Дмитрий Видов – единственный человек, который мог лишить Филиппа обожаемой жены и дочери (Филипп Бовуар любил Фрази как родную!), мертв уже шесть лет тому. Он простудился – и в несколько дней сгорел от горячки по пути из Франции в Россию, куда направлялся, сопровождая российского посланника Толстого.

Видова похоронили в каком-то провинциальном городишке. Эта весть едва не убила Жюстину, но сделала счастливым Филиппа Бовуара. Однако выпадали дни, когда ему казалось, что счастье его висит на волоске.

Благодарение Богу, что девочке не все известно. Она, к сожалению, знает, что Филипп Бовуар ее отчим, но кто был родным отцом, не ведает. Думает, что француз, который давно умер от какой-то опасной болезни. И уверена, что мать тайком учит ее русскому языку только потому, что она сама наполовину русская: учит в память о своей покойной матери, Эуфрозине Вестинже, бабушке Фрази, в честь которой девочку и назвали Эфрази.

На миг негодование, которое копилось в душе Филиппа Бовуара годы и годы, затмило разум. Да понимают ли эти два существа, которые дороги ему больше всех на свете, что он сделал для них?!

Филипп помнил тот майский день 1812 года, когда гильотинировали Мишеля Мишеля, бывшего чиновника Управления обмундирования войск Министерства военной администрации. Он был приговорен к смерти за шпионаж в пользу России. Казнены были и его сообщники из военного министерства, а также Жак Вестинже, служивший консьержем при российском посольстве и игравший роль посредника между ним – и завербованными чиновниками французских военных министерств.

Если бы кто-то узнал, что Жюстина, дочь Вестинже, родила ребенка от бывшего секретаря российского посольства, этого гнездилища врагов Франции, – она разделила бы участь отца! И что тогда сталось бы с девочкой?!

На счастье, у Вестинже хватило ума предвидеть свое печальное будущее. Едва узнав о смерти Дмитрия Видова, он настоял на том, чтобы беременная Жюстина вышла за Филиппа Бовуара. Тот был влюблен в Жужу, как он называл Жюстину, с самого детства он женился бы на ней, будь у Жужу пятеро незаконных детей, будь она преступницей и каторжанкой, лишись она рук и ног! У бедняжки не нашлось сил противиться, да и о судьбе ребенка надо было думать. Филипп увез жену в Нанси, на свою родину: подальше от досужей, недоброй молвы. Там и родилась Фрази. По обычаю, первое имя – Эфрази – ей дали в честь бабушки со стороны матери, второе – Анн – в честь бабушки со стороны отца, и Филипп видел особое благоволение небесных сил в том, что и его мать, и мать покойного Дмитрия Видова были тезками. Ну а Святая Агнес, давшая третье имя, покровительствовала тому дню, когда девочка появилась на свет – раньше срока, слабенькая… Впрочем, Фрази быстро окрепла. Семья Бовуар благополучно прожила в Нанси шесть лет и лишь зимой 1814 года, осознав, что городок может оказаться на пути войск союзников, стремящихся к столице, покинула Нанси, вернувшись в Париж, в старый дом Филиппа, находившийся в тупике Старого Колодца.

Мсье Бовуар думал, что все в прошлом, все успокоилось. Но сейчас, увидев выражение лица жены, понял: ничто не в прошлом, ничто не успокоилось и не успокоится никогда. Жюстина не забыла и не забудет своего мертвого любовника. Неужели ее муж не испил еще до дна чашу ревности?!

Однако Бовуару слишком дороги жена и приемная дочь. Он никогда и ничем не упрекнет их…

И Филипп, и его жена были настолько увлечены своими тайными переживаниями, что не заметили, как Фрази исчезла.

Девочка восторженно разглядывала обоих государей, гадая, кто из них российский император. Один, облаченный в кавалергардский сюртук, темно-зеленый с черным бархатным воротником и серебряным прикладом[66], в шляпе с белым султаном, ехал на белой лошади; другой – на темно-серой, и Фрази засмеялась от счастья, сообразив, что русский император, император-освободитель, государь далекой России – страны, о которой она много слышала, которую видела во сне! – может восседать только на этом прекрасном, белоснежном коне… белом, как русский снег.

– Это же тот самый конь, которого подарил Александру Наполеон! – чуть ли не взвизгнул кто-то в толпе. – Его зовут Эклипс![67]

Ему ответил хохот:

– На свою голову подарил!

Настроение толпы, которая еще недавно была настроена настороженно или опасливо по отношению к победителям, уже изменилось. Теперь все любовались этим статным красавцем – российским императором, который оказался очень великодушен к завоеванной столице: не позволил ее разрушить и разграбить и обещал бывшим противникам защиту и прощение.

За монархами следовали рядами фельдмаршалы, за ними генералы и воины разных чинов, составлявшие их свиты. За кавалькадой шел знаменитый Преображенский оркестр с капельмейстером Дерфельдом. Потом маршировала скорым шагом колонна пехоты, состоявшая из почетных полков союзных государей. Замыкали шествие гусары и уланы, охранявшие тылы колонны.

Голова шествия уже повернула на бульвар Капуцинок, ведущий к площади Мадлен, святой Магдалены; туда же потянулась и толпа зрителей. Суматоха поднялась немилосердная, потому что многие захотели перебежать к Мадлен проулками, чтобы сократить путь. Мадам Бовуар вдруг спохватилась, что дочери нет рядом, принялась озираться, пытаясь ее отыскать, но толпа напирала, теснила, уносила с собой.

– Фрази! – в ужасе крикнула она, однако громыханье оркестра заглушило ее голос.

А Фрази, забыв обо всем, не в силах оторвать взгляда от восхитительной кавалькады, подходила все ближе и ближе к краю мостовой. И вдруг кто-то толкнул девочку в спину с такой силой, что ее бросило вперед… и она упала как раз на пути последних рядов всадников.

Конь взвился над ней на дыбы, блеснули копыта, Фрази рванулась в сторону, однако верховой, пытаясь спасти девочку и надеясь, что она останется неподвижной, поворотил коня как раз туда, куда устремилась она. Снова нависли над ней тяжелые кованые копыта, но в эту самую минуту чьи-то руки стиснули Фрази, с силой дернули в сторону, потом вверх, потом перед ее вытаращенными от ужаса глазами мелькнул бок гнедого коня, а еще через мгновение девочка вдруг обнаружила себя сидящей в седле, приткнувшись щекой к чему-то золоченому, блестящему. Ее слегка потряхивало – это мерно шел конь. Но руки всадника по-прежнему держали ее крепко.

– Ай молодца, Державин! – завопил кто-то, перекрывая гром оркестра.

Луч солнца ударил в золото и ослепил Фрази. Она снова зажмурилась и провела руками по золоченому поясу, эполетам и жестким шнурам. Потом нащупала ткань.

Кто-то засмеялся над ее головой. Смеялся мужчина. Смех у него был ласковый, успокаивающий.

– Ты глаза-то открой, мадемуазель, – раздался негромкий голос, говоривший на чужом, но все-таки знакомом Фрази языке. – Неужто боишься?

Фрази слегка приоткрыла глаза.

– Эй, Державин! – крикнули рядом. – Забыл, что ты уже в Париже, а не в Москве? Что ты с ней по-русски парлекаешь? Она ж тебя не понимает.

– Я знать понимать русски! – бойко выкрикнула Фрази и взглянула на человека, который спас ее. – Немножко!

Серые глаза, окруженные густыми черными ресницами, изумленно смотрели на девочку.

– Знать понимать? Взаправду? Ты русская, что ли?!

– Да, – засмеялась она, разглядывая румяное лицо и темно-русые усы. Мундира всадника почти не было видно под золотыми шнурами, и Фрази казалось, что ее спаситель весь покрыт золотыми сверкающими доспехами. – Да, немножко!

– Фрази! О боже мой! – раздался истошный крик, и девочка повернулась к бледной от ужаса матери, которая семенила по краю мостовой, опасаясь слишком близко подойти к могучим коням.

Мсье Бовуар спешил следом, испуганно глядя то на жену, то на падчерицу.

– Мамочка, дядя Филипп, все хорошо! – завопила Фрази, задыхаясь от счастья. – Это русские!

Мадам Бовуар слабо улыбнулась, прижимая руки к бешено колотившемуся сердцу.

– А вы тоже знать понимать русски, мадам? – весело спросил сероглазый. – Немножко?

Он произнес эти слова, так удачно подражая акценту Фрази, что и сам рассмеялся.

– Державин, не ломать строй! – раздался сердитый окрик.

Всадник, перехватив Фрази под мышки и свесившись с седла, ловко опустил ее рядом с матерью.

– Простите, мадам, мадемуазель, мсье! Служба! – произнес он уже по-французски, потом подбросил руку к киверу, заставил своего гнедого влиться в общий строй – и сияющий, сверкающий, улыбающийся спаситель Фрази исчез за спинами тех, кто следовал за ним.

Колонна, поворотив с бульваров, прошла по улице Руайаль, Королевской, на площадь Людовика XV, стараниями Наполеона великолепно украшенную и обставленную египетским, древнегреческим и римским мрамором и гранитом. Там император Александр и король Прусский остановились, чтобы принять парад войск, проходивших мимо их величеств с громом барабанов и шумом музыки, которая разносилась чуть ли не на полгорода. После этого на просторных Елисейских Полях должны были стать биваком русские войска.

– Я чуть с ума не сошла от страха! – воскликнула мадам Бовуар, прижимая к себе дочь. – Как ты попала в седло к этому господину?

– Да ее чуть не убило копытами! – завопил кто-то рядом. – Эти варвары нарочно направляли коней на толпу!

Он говорил с каким-то шипящим акцентом, который показался Фрази знакомым.

Она оглянулась и увидела, что кричит тот же самый человек в коричневом рединготе без пуговиц, недавно обвинявший ее мать невесть в чем.

– Это неправда! – возмутилась девочка. – Меня кто-то толкнул! Но я даже не успела испугаться, как мсье Дер-жа-вин меня подхватил! И никакие они не варвары! А вы лучше пуговицы пришейте, чем врать!

Лицо человека в рединготе исказилось такой яростью, что Филипп Бовуар шагнул вперед, грозно поднимая увесистую трость.

– Дер-жа-вин! – передразнил незнакомец. – Паршивка, жаль, что тебя не затоптали! – И нырнул в толпу.

Мать и дочь снова обнялись, а мсье Бовуар подумал, что у этого человека какой-то странный акцент.

Фрази чувствовала, как торопливо колотится сердце матери, как неровно, резко она дышит. Руки, гладившие Фрази по голове, были холодные – это даже через перчатки чувствовалось.

– Мамочка, тебе нехорошо? – Девочка отстранилась, встревоженно взглянула в бледное лицо матери.

– Я очень испугалась, – постаралась улыбнуться Жюстина.

Мсье Бовуар и Фрази еще немного подождали, пока она не начала дышать спокойней, и пошли потихоньку домой, в тупик Старого Колодца близ площади Вогезов. Увидали капор Фрази, затоптанный сотнями ног и превратившийся в грязный бесформенный блин, однако подбирать его, конечно, не стали.

Мать и дочь скоро устали, однако наемный фиакр долго не попадался: чудилось, встречать армию победителей на Елисейские Поля отправился весь Париж – даже кучера вместе со своими повозками!

Наконец экипажи начали появляться и один удалось остановить. Впрочем, мадам Бовуар и Фрази скоро пожалели об этом: смуглый горбоносый возница ворчал всю дорогу, проклиная «разбойников, которые победили Наполеона, а теперь чувствуют себя в Париже как дома».

– Даже небеса оплакивают гибель Великой армии, проливая дождь! – восклицал он. – Но мы им отомстим!

Фрази порывалась спросить, как он собирается отомстить небесам, но мать, почувствовав неладное, крепко сжала ей руку.

Отчим покачал головой, сурово взглянув на девочку. Мадам Бовуар была так бледна, так испугана, рука ее так дрожала, что Фрази не сказала ни слова.

– Мы никогда не простим русских! – не без труда разворачивая фиакр в тесном тупике, выкрикнул возница на прощание, ободренный молчанием седоков и принимая его за согласие.

Семья вошла в калитку садика, окружавшего их скромный дом. За спиной громыхали по булыжникам колеса отъезжавшего фиакра, но внезапно грохот стих.

Фрази оглянулась.

Фиакр остановился у ограды заросшего, неухоженного сада, в глубине которого прятался серый особняк, уже изрядно поросший мхом и повитый плющом. Только этот особняк да небольшой дом семьи Бовуар и находились в тупике Старого Колодца. Возница спрыгнул с козел, по-хозяйски открыл ржавую калитку и вошел.

Фрази тихо ахнула.

Это куда он направляется? Неужто в дом? Нет, он стоит у дверей погреба…

Но ведь это погреб Тибо!

Соперники

Париж, 1832 год

Араго с надеждой всматривался в милое испуганное личико модистки. Восемнадцать лет назад, в 1814 году, той девочке, которая спасла ему жизнь, было шесть или семь лет. У модистки каштановые волосы и темные глаза, то и дело заплывающие слезами: видимо, боится, что за опоздание ее ждет нагоняй от графини. Та девочка тоже плакала, дрожа от жалости и страха и убирая с лица растрепанные кудрявые пряди, глядя на Державина. Рядом топтался Тибо, который старался выглядеть молодцом…

Араго тяжело вздохнул.

Он не помнил, какого цвета были глаза и волосы его спасительницы. Казалось, никогда не забудет эту чумазую мордашку, но нет, забыл! Помнил только имя. Имя мальчишки тоже помнил.

Фрази и Тибо – вот как их звали.

Фрази!..

Неужели это она? Неужели она?!

Нет, не может быть. Модистка совсем юная. А Фрази сейчас должно быть лет двадцать пять, не меньше.

– Да где же ее сиятельство?! – взволнованно воскликнула девушка, и внезапно с середины лестницы раздался голос Андзи:

– Да ее шиятельство, наверное, в будуаре ваш поджидает. Вон туда пройдите, – она махнула в сторону комнаты, где бывшие инсургенты несколько минут назад лелеяли свой польский гонор. – Анфиладою[68] идите, второй апартамент – это и ешть будуар.

– Ой, сначала надо платье с крыльца забрать! – спохватилась модистка и побежала вниз по лестнице.

Андзя, видимо, сообразив, что сейчас раскроются ее проделки с колокольчиком, скинула сабо, схватила их в охапку и ринулась следом, приговаривая:

– Погодите, погодите, мамжель, отопру!

Широкоплечий поляк тоже заспешил, прыгая через ступеньки, и мигом обогнал обеих.

«Попалась Андзя! – усмехнулся Араго. – Однако где же все-таки я видел этого человека?..»

– Але, панове[69], наверняка наша кава уже простыла, – воскликнул кто-то, и теперь уже все гости помчались вниз, словно умирали от жажды и голода. Впереди бежали паны, предоставив дамам осторожно спускаться в своих шелковых бальных башмачках по скользким ступенькам.

Араго сделал шаг назад, решив воспользоваться случаем и незаметно проскользнуть в будуар графини, прежде чем модистка принесет туда новый наряд. По его расчетам, в запасе было минут пять. Он не оставил надежды затеять интрижку с прекрасной Стефанией, а момент внезапности может обеспечить успех свидания. Ничего особенного добиться времени не хватит, но поцелуй можно успеть сорвать, если повезет! Араго не раз убеждался на собственном опыте, что первый поцелуй – залог немалого успеха. А то, что польская красавица графиня, безусловно, опасна, можно сказать, враг, придавало ситуации не только особую пикантность, но и побуждало к решительным действиям.

«Без страдания ничего хорошего не получишь!» – лицемерно вздохнул наш герой и уже сделал было первый шаг к «страданиям», как вдруг…

– Кто вы и как сюда попали, мсье? – раздался вдруг вкрадчивый голосок, и Араго, обернувшись, увидел рядом ту самую даму в розовом, которая так нелицеприятно отозвалась о хозяйке. Фружа – кажется, так называли ее приятельницы? – Я вас раньше здесь никогда не видела!

– Меня зовут Жан-Пьер Араго, я… – начал было рекомендоваться Араго, но Фружа перебила его:

– Ах да, вы редактор «Бульвардье»! Значит, Стефка и вас уловила в свои сети? – хохотнула Фружа. – Положительно, она собирает коллекцию из журналистов!

– Собирает коллекцию из журналистов? Вы видели в этом доме так много нашего брата? – улыбнулся Араго.

– Конечно, – задорно кивнула Фружа. – Я ведь частенько здесь бываю. И знаю всех гостей моей кузины Стефании.

– Графиня – ваша кузина? Но вы говорите по-французски, как француженка, совершенно без акцента, мадемуазель… – с улыбкой проговорил Араго и вопросительно умолк.

– Мадам Ревиаль, – уточнила его собеседница. – Эуфросина Ревиаль.

Араго искренне надеялся, что при звуке этого имени на его лице ничего не отразилось. Эуфросина – это у поляков то же самое, что по-русски Евфросиния, а по-французски – Эфрази… Фружа – то же самое, что Фрази!

А вдруг?..

– На самом деле наше родство со Стефкой очень отдаленное, но мы называем друг друга кузинами, это гораздо удобней, чем всем и каждому объяснять, – продолжала болтать мадам Ревиаль. Потом она обворожительно улыбнулась и добавила вкрадчиво: – Кстати, хорош не только мой французский, но и русский…

– Я слышал, угнетатели из России принуждали жителей бывшего Царства Польского непременно изучать свой язык, – посочувствовал Араго, для которого не было секретом, что почти все представители «великой эмиграции» говорили по-русски. Впрочем, они стыдились этого в той же степени, в какой гордились знанием французского!

– Ах, Матка Боска![70] – хохотнула Фружа… пардон, мадам Эуфросина Ревиаль. – Я ни дня не жила в Польше, уж не знаю, к сожалению или к счастью. Я родилась в Париже! Моя мать – француженка, отец – поляк; некоторое время он служил в посольстве Российской империи, отсюда мои знания языка.

Фрази была уверена, что ее отец – француз, а не поляк. Но мать была русская!

Не она. Не она!

Только имя такое же.

А если Араго что-то забыл, что-то перепутал? Или Фрази ошибалась? Или нарочно врет сейчас, отводит глаза? Или просто боится признаться, что ее отец был русский?

– Отец несколько лет служил при князе Куракине, – продолжала лопотать мадам Ревиаль. – Вы, конечно, слышали о его расточительности, поражающей воображение?

Служил при князе Куракине?..

Перед глазами так и встал покосившийся крест на могиле Дмитрия Видова с датой смерти: ноябрь 1808 года.

Но князь Куракин появился в Париже в качестве российского посла только в октябре 1808 года. Дмитрий Видов никак не мог успеть послужить при нем «несколько лет»!

Значит, Видов не был отцом мадам Ревиаль. Значит, это не Фрази.

– Мсье журналист, вы, кажется, уснули? – прервал его мысли голос мадам Ревиаль. – Вы слышали о мсье Куракине и его расточительных привычках?

– Помилуйте! – развел руками Араго. – Юность моя прошла далеко от Парижа – в провинциальном бургундском Тоннере! И хоть там некогда появился на свет знаменитый шевалье д’Эон[71], это было последним выдающимся событием истории моего родного города. Туда вообще никакие светские новости не доходили!

Конечно, Араго лукавил, а точнее выразиться, отъявленно врал. Юность его прошла вовсе не в заброшенном Тоннере, а о князе Куракине он был довольно наслышан от Поццо ди Борго, даже читывал донесения князя о неизбежности войны Франции и России: «Лучшая система этой войны, по моему мнению, – это избегать генерального сражения и, сколько возможно, следовать примеру малой войны, применяемой против французов в Испании[72], и стараться затруднениями в подвозе припасов расстроить те огромные массы, с какими идут они на нас». Уже в декабре 1811 года, отправляя доклад канцлеру Румянцеву, который в пору Наполеоновских войн занимал пост министра иностранных дел России, Куракин призывал: «Не время уже нам манить себя пустой надеждой, но наступает уже для нас то время, чтобы с мужеством и непоколебимой твердостью достояние и целость настоящих границ России защитить». До последнего дня своего пребывания во Франции князь Куракин пытался уладить отношения между двумя странами и покинул Париж уже после начавшегося вторжения Наполеона в Россию.

Да, Араго вполне мог бы много интересного порассказать мадам Ревиаль, однако он повторил свой недоумевающий жест и с невинным выражением воскликнул:

– Сами посудите, каким же образом я в Тоннере мог слышать о князе Куракине и его расточительности?!

– Ну мало ли, – пожала прелестными пышными плечиками мадам Ревиаль, играя своими хорошенькими янтарными глазками. – Не в Тоннере, так позже, в Париже…

Араго, который, само собой разумеется, умел отлично играть в подобные игры, ответил столь же шаловливым взглядом, стараясь замаскировать овладевшее им беспокойство.

Что за странный разговор… На что Фружа намекает?

Впрочем, он тут же получил ответ:

– Вы журналист, вы со многими общаетесь – могли и с русскими начать водиться. Вы ведь слывете русофилом! Имя нынешнего посла Российской империи вам наверняка известно. Это какой-то корсиканец.

– Неужто Наполеон Бонапарт? – съехидничал Араго.

Мадам Ревиаль сверкнула лукавыми янтарными глазами:

– Да вы шутник, сударь! Неужто не знаете, кто нынешний посол?

– Конечно знаю, – с таинственным видом прошептал Араго. – Это граф Шарль Андре Поццо ди Борго. А также мне известно, что Великобританию в Париже представляет сэр Чарльз Стюарт, барон де Ротсей, Австрию – герр Франц фон Тугут, Испанию – сеньор Хосе Гутьеррес де ла Конча, Америку – мистер Эдвард Ливингстон, Пруссию – герр Генрих Александр фон Арним… Конечно, лично я с этими господами не знаком, но имена их знаю: ведь я по долгу службы читаю государственные бюллетени.

– Однако к русским, – задумчиво проговорила мадам Ревиаль, – к русским вы особые симпатии испытываете, если судить по вашим статьям… Даже поэтов русских печатаете в очень недурных переводах. Пушкин ваш любимчик, кажется? Видела, видела недавно у вас в «Бульвардье» его стихотворение «Une matinée d’hiver». Как это там… «Hier, t’en souviens-tu? c’éait la chasse-neige…»[73] Мне очень понравилось, право!

– Да неужели вы читаете газеты? – с искренним изумлением вопросил Араго, хотя ему очень хотелось съехидничать и спросить: «Да неужели вы умеете читать?!» Ну да, вид у хорошенькой мадам Ревиаль был самый что ни на есть легкомысленный!

– Да, вообразите, – хихикнула мадам Ревиаль. – Я читаю множество газет и даже хочу попробовать себя в журналистике, чтобы отвлечься от моей печальной участи. Видите ли, мой супруг скончался… – Тут она перехватила взгляд, который Араго устремил на ее розовое платье, и добавила, легкомысленно передернув плечами: – О, это случилось уже пять лет назад, так что не трудитесь выражать соболезнования. Я вышла за него совсем юной! И боюсь, что моя молодость минует бестолково и бессмысленно, если я чем-нибудь не развлекусь.

– А почему это обязательно должна быть журналистика? – глянул вприщур Араго.

– Потому что это авантюра! А я по натуре авантюристка! – гордо объявила мадам Ревиаль. – Стефания говорила, что есть какой-то Лукавый Взор, который вот уже полгода интригует вас и вашу редакцию. Как же это интересно: спрятаться под маской, всех сводить с ума своей таинственностью, глядеть в глаза человеку, который даже не подозревает, кто с ним говорит. Особенно волнующе это для женщины!

«Что бы это значило? – озадачился Араго. – На что она намекает? Сначала я – русофил, потом допрос о российском посольстве, теперь привязалась к Лукавому Взору. А что, если… что, если это она и есть Лукавый Взор?! Тогда было бы понятно, откуда автор загадочного письма, посланного Поццо ди Борго, так много знает о замыслах поляков. И разговоры о российских послах, и намек на мое возможное знакомство с графом… Но откуда автору письма знать про гусара Д.?! Откуда?!»

– Я почти уверен, что это женщина, – медленно произнес Араго, отводя глаза от прищуренных янтарных глаз мадам Ревиаль и рассеянным взором меряя ее фигуру. – Думаю, она хороша собой и знакома со множеством тех ухищрений, которыми милые дамы одурманивают мужчин. Во всяком случае, она настолько свободно рассуждает о видах тканей, фасонах платьев, шляпок и разных там drawers, прошу простить за англицизм[74], что мужчине это просто неподвластно.

Араго уже успел заметить, что у мадам Ревиаль очень выразительные, что называется, говорящие и даже болтливые глаза, и смысл этой веселой болтовни был бы совершенно понятен любому мужчине, даже не столь самоуверенному, как наш герой, однако вдруг ее глаза как бы умолкли, приняв такое напряженно-сосредоточенное выражение, словно мадам Ревиаль пыталась вспомнить нечто прочно забытое. Однако, поскольку невозможно вспомнить то, чего не знаешь, она оставила бесплодные попытки и с обворожительной улыбкой проговорила:

– Drawers? А это что такое?

– Drawers – это то, что не носят filthes, – сообщил Араго, улыбаясь со всей возможной приятностью.

– Это что, снова англицизм? Ах, как это нелюбезно с вашей стороны, – надулась мадам Ревиаль. – Я не сильна в английском…

Учитывая, что эти два слова были употреблены в первой заметке Лукавого Взора, которую в Париже не читал только ленивый, причем сословная принадлежность не имела значения (Араго сам слышал, как подвыпивший мастеровой орал вслед шлюхе, фланировавшей по Клиши: «Эй, красотка, покажи свои drawers!»), ошибка мадам Ревиаль оказалась просто роковой.

Это не Фрази и не Лукавый Взор, что за глупость была даже предположить такое. Да, но очень хотелось открыть наконец эту тайну!

Но какого черта мадам Ревиаль его интриговала, а попросту нагло врала? Или он попался на пустой крючок?

Араго не хотел терять лицо, а потому ослепительно улыбнулся мадам Ревиаль:

– Долой англицизмы! Однако сейчас мне все-таки хотелось бы встретиться с графиней…

– Тогда пройдите сюда, – кивнула мадам Ревиаль на дверь танцевального зала, и янтарные глаза ее блеснули каким-то особенно коварным, дьявольским огнем. – Ищите – и найдете! А потом приходите кофе пить. Эта косноязычная Андзя варит совершенно бесподобный кофе!

И она поспешила вниз по лестнице, подбирая свои пышные розовые юбки так высоко, что Араго увидел и розовые чулочки, и розовые туфельки, и даже розовые кружева на оборочках розовых drawers…

Впрочем, сейчас ему было не до того, что могло быть скрыто в этих розовых drawers, можно не сомневаться, с разрезом в шагу – для удобства, так сказать, общения.

Ему было сейчас не до этого разреза.

Нужно отыскать прекрасную Стефанию.

Но в какую сторону пойти? Мадам Ревиаль указывала направо, Андзя – налево. Араго нерешительно повернул было налево, как вдруг за его спиной вкрадчиво скрипнула дверь, а потом послышалось испуганное «ой!», исторгнутое голосом, который показался ему очень знакомым.

Араго резко обернулся и увидел мужскую руку, которая отчаянно тянула на себя дверь, торопясь ее закрыть. Еще не вполне поверив догадке, Араго оказался рядом и так рванул на себя дверь, что на площадку вылетел… Ролло.

Ну да, Ролло!

Главный «бульвардье» остолбенело уставился на своего репортера. У него готов был вырваться изумленный вопрос: «Что вы тут делаете?», однако острый глаз уже приметил зеленый галстук, небрежно висящий на шее, и распахнутую рубашку, но это была сущая мелочь по сравнению с незастегнутым лацбантом[75] зеленых панталон (галстуку полагалось быть в цвет панталонам, как заповедал величайший щеголь своего времени граф д’Орсе[76])! Одной рукой Ролло придерживал отпадающий лацбант, а другой все еще цеплялся за дверь, как за спасение, явно желая улизнуть.

Араго задумчиво покачал головой.

Ай да ну!..

Он не заметил Ролло в числе танцоров, да и в любом случае все мужчины там были в строгих черных фраках, хоть и немало взопревшие после мазурки. Похоже, разноцветный Ролло прибежал сюда позже… через анфиладу комнат пронесся… откуда? Откуда-то, где ему понадобилось расстегнуть штаны. Кабинет, так сказать, надобности, даже если таковой устраивали в доме, помещали отнюдь не в центре анфилады парадных комнат, а где-нибудь в сторонке, на нижнем этаже, в самом глухом уголке, а то и вовсе в отдельном строении на задворках. Откуда же Ролло появился в таком виде?!

Да из будуара прекрасной графини, разумеется. Догадаться легко – достаточно взглянуть на его враз перепуганную (застигнут почти на месте преступления!) и в то же время торжествующую (обставил Араго, этого записного юбочника!) физиономию. Ну да, легко догадаться: вряд ли человек, которому понравилась женщина, при нем отличившая – да как! – другого, не будет этим уязвлен…

Вот и Араго уязвлен.

И что теперь с ним делать, с этим су-у-укиным котом Ролло? Да что еще, как не погнать взашей из газеты?!

Но нет, это будет глупо, тут же смекнул Араго. Допустить, чтобы этот мальчишка на всех углах растрепал, что его выгнали с работы из мелкой мстительности, потому что репортер успел раньше своего редактора вскочить на ту кровать, куда тот так стремился? Да над Араго будут хохотать и коллеги, и завсегдатаи кофеен, а тираж «Бульвардье» обрушится ниже низшего предела.

Глупее, чем выгнать Ролло, было бы только вызвать его на дуэль. Ну уж нет, не по чину честь!

Однако неотмщенной обида все же не останется.

Араго растянул губы в улыбке и одобрительно прищурился:

– Ого! Наш сорванец на бегу стрижет овец? Ну и ну! Вы сейчас от Стефани? О-оо! – Араго решил не жалеть междометий. – И как она вам при более тесном, хм-хм, знакомстве? Обходительна, не так ли? Обходительна и очаровательна! Соглашусь, соглашусь… Но отчего это вы побледнели, Ролло? Утомились? Понимаю, сам таким же от нее выходил, о-хо-хо! – Хохотнуть удалось вполне натурально. – Ну что ж, пойдемте-ка вниз, друг мой, там угощают кофе и еще чем-то. Вам нужно хорошенько подкрепиться. Пойдемте, пойдемте!

И, подхватив ошарашенного Ролло под руку, Араго повлек его по ступенькам, да так проворно, что репортер едва успевал поддерживать падающий лацбант, не то чтобы пытаться его застегнуть.

Вспышка ревности, впрочем, уже погасла. Если рассудить, даже хорошо, что так сразу все определилось, подумал Араго. Не наткнулся бы на Ролло – оказался бы в глупейшем положении, а уж как очаровательная Стефания повеселилась бы, да еще, не исключено, не раз обсмеяла бы вместе с Ролло самонадеянного Араго!

Однако теперь за этим репортеришкой надо присматривать. Хорошо, если он понадобился прекрасной и опасной даме только ради плотских игрищ, а ну как она что-то вызнала у него о редакторе «Бульвардье»? Или хочет вызнать? Или просто-напросто подбирается к Лукавому Взору?

Ну, здесь Ролло ей не помощник. Хотя… кто знает? По долгу службы он бывает там и сям, общается с огромным количеством людей, может быть, уже давно напал на след загадочного корреспондента да утаил от редактора? От редактора утаил, а польской графине, которая пленила его так быстро, поведал? А что еще поведал? Уж не то ли, что письмо Лукавого Взора вовсе не было пустышкой, а содержало в себе некий загадочный листок?..

Араго втолкнул Ролло в гостиную, полную жующего и пьющего польского народу, шагнул было следом, однако в этот момент краем глаза заметил модистку, которая тащила вверх по лестнице громоздкую картонку, обвязанную шелковыми лентами.

Оглянулся. Тот широкоплечий поляк, который, как показалось Араго, спустился вслед за девушкой, чтобы ей помочь, остановил Андзю и что-то злобно шипел, размахивая руками.

– Да что мне, ражорваться, что ли?! – визжала она в ответ. – В подмогу-то никого не дали! Я и при дверях, я и ужин шготовь, и каву жавари, и пирогов напеки, я потом и пошуду намой! Немудрено было жабыть про колокольчик! А дверь в погреб вы же мне шами велели отворенный оштавить! Да и велика ли беда, что девчонка там побывала? Что ж она там могла увидеть ошобенного?

– Чихо, глуптше![77] – рявкнул поляк.

– Шам глупец! – рявкнула в ответ Андзя, которая, оказывается, все-таки понимала кое-что по-польски, и, вырвавшись, кинулась в гостиную.

Оттуда выглянула мадам Ревиаль и воскликнула изумленно:

– Тибурций, что случилось?!

Поляк ожег розовенькую Фружу таким взглядом, что она испуганно отпрянула.

Дальнейшего развития событий Араго ждать не стал – взлетел по ступенькам и выхватил из рук модистки неудобную коробку.

– Ничего страшного, – ответил он на испуганный взгляд. – Я просто хочу вам помочь.

И улыбнулся… так умел улыбаться только он, непревзойденный, как уже было сказано, умелец задирать нижние юбки.

Девушка оступилась и чуть не упала.

– Как вас зовут? – спросил Араго, подхватывая ее свободной рукой под локоток.

– Агнес, – выдохнула девушка, запнувшись, когда пальцы Араго словно невзначай коснулись ее груди.

– Вас ждет экипаж, Агнес?

– Н-нет, – покачала девушка головой, ошалело таращась на него. – Колесо отвалилось уже почти рядом с особняком… возница, кое-как привязав его веревкой, уехал… Я как-нибудь сама доберусь…

– А далеко вам добираться?

– Н-нет, я живу совсем рядом, по ту сторону площади Вогезов, – прошептала девушка. – Но платье я везла из ателье… оно на бульваре Капуцинок… поэтому понадобился экипаж…

Агнес говорила все тише и тише, глядя на Араго снизу вверх испуганными глазами, и он склонялся все ниже и ниже к ее губам.

– Отделайся поскорей от своей графини, – шепнул, легонько целуя эти дрожащие губы. – Я тебя подожду.

Араго отстранился, придержав девушку за плечи, когда она покачнулась, по-прежнему сомнамбулически на него таращась, и, поставив на пол картонку, быстро сбежал по лестнице.

Женская фигура метнулась в гостиную, однако Араго не успел разглядеть, кто это.

Подслушивали его разговор с Агнес? Да и на здоровье! Он будет только рад, если об этом донесут Стефании. Может начаться интересная игра. Араго будет узнавать у Агнес то, о чем болтают в сером особняке, ну а Стефани попытается узнать, о чем ей рассказывал Араго.

Откуда ей знать, что он никогда и ни о чем не рассказывает женщинам, с которыми оказывался в постели. Он только задает вопросы! Конечно, умный человек может сделать немалые выводы из тех вопросов, которые задаст Араго своей новой любовнице… ну что ж, ответы можно получить, и не задавая вопросов вовсе. Большинство женщин хлебом не корми, только дай им посплетничать. Безразлично о чем! Однако главный «бульвардье» обладает непревзойденным умением отделять зерна от плевел.

Он сорвал с вешалки цилиндр, отодвинул щеколду на двери, выскочил в сад, глубоко вздохнул и улыбнулся.

Конечно, девочка не слишком далекая – уже одно то, что немедленно разболтала о своем детстве, свидетельствует о ее провинциальности. Да чего можно ожидать от жительницы Монморанси, жалкого городишка близ Парижа?! Но при этом очаровательно мила…

Все-таки какое же восхитительное чувство оставляет первый поцелуй! И даже лучше, что он случился не с лживой, опасной, хоть и прекрасной графиней Стефанией, а с этой милой девушкой, губы которой так дрожали, словно ее впервые в жизни целовал мужчина.

А почему бы не впервые? Вполне возможно! Какие там кавалеры в этом замшелом Монморанси?

Ну что же, тем больше шансов добиться успеха. Полпути уже пройдено – перепрыгнуто, можно сказать.

Араго усмехнулся не без циничности, а увидев, что дверь, ведущая в погреб, и в самом деле заперта, понятливо кивнул. Значит, туда что-то принесли и только теперь закрыли дверь. Вопрос такой: принесли до того, как Агнес попала в погреб, или уже после?

Судя по тому, как разъярился Тибурций, – до.

Почти наверняка!

Успела Агнес что-нибудь разглядеть в погребе? Араго не сомневался, что вытянет у нее все в малейших подробностях. И о том, как прошла встреча с графиней, она расскажет. Хорошо, если Стефания – постоянная клиентка ателье этой, как ее, мадам Роше! Тогда Агнес будет вдвойне, втройне полезна!

Он стоял на мостовой, сосредоточенно размышляя, как с наибольшим успехом может использовать Агнес и ее ремесло, и все-таки его расчетливые, циничные мысли нет-нет да и смягчались улыбкой – когда он посматривал на заросший сад напротив.

Тот самый сад, где стоял дом его спасительницы… Она называла себя Фрази, но обмолвилась, что на самом деле ее зовут Эфрази-Анн-Агнес.

Но до чего же смешно, что в этом сером особняке, идти в который он сначала даже побаивался, ему привелось встретить трех женщин, каждую из которых звали одним из имен той девочки.

Мадам Ревиаль была Эуфрозина (Эфрази), модистка – Агнес, служанка – Анн.

Может ли кто-нибудь из них быть той самой Фрази?

Первым делом Араго присмотрится к Агнес, которая только этого и ждет. Впрочем, Фружа явно тоже не прочь, чтобы к ней присмотрелся такой мужчина, как Араго…

Ну что ж, дойдет черед и до нее. Вот только до Андзи уж точно не дойдет! Брр!

Араго стоял, то мечтая, то посмеиваясь, то поглядывая на дом Фрази, и, конечно, не подозревал, что из разных окон серого особняка за ним украдкой наблюдают четыре женщины. Одна – с ненавистью, вторая – с жадностью, третья – насмешливо, ну а четвертая – как всегда, как всю жизнь, – с любовью!

«Бедные раненые герои»

Париж, 1814 год

Серый особняк в глубине заросшего сада всегда чудился Фрази таинственным сказочным замком. Он уже долгое время стоял запертым, ставни были наглухо затворены. И никто не мешал Фрази украдкой пробираться в запущенный сад, а оттуда – в глубокий погреб, где из стен торчали ржавые крючья для окороков и голов сыра (разумеется, ни окороков, ни сырных кругов там и в помине не было!), в углах лежали серые от пыли пустые винные бутылки и были навалены пустые бочонки для сидра. С некоторых пор в погребе поселился друг Фрази: гамен, бездомный сирота Тибо.

Отец его был моряком и погиб два года назад во время битвы за Гран-Порт[78]. Семья его жила тогда в Марселе. Обнищав, мать перебралась вместе с Тибо к своей сестре в Париж, однако вскоре умерла, простудившись. В неприветливой к чужакам столице оказалось так холодно по сравнению с жарким, солнечным Марселем!.. Тетка не обращала на осиротевшего племянника никакого внимания: рано утром она уходила мыть полы в чужих домах и возвращалась только к ночи. Тибо начал было трудиться водоносом: за гроши таскал на верхние этажи высоких домов ведра с водой, которую брал из общественных фонтанов. Но продержаться на этой работе тощий от постоянного недоедания, не раз битый за кражу жалкого куска мальчишка не смог: надорвался, заболел – и однажды свалился без памяти прямо на улице. Это случилось через несколько дней после того, как семья Бовуар перебралась в Париж и поселилась в тупике Старого Колодца.

Возвращаясь с прогулки, Фрази и ее родители увидели лежащее на мостовой нечто, сначала показавшееся им кучкой грязного тряпья.

Шла война, всем приходилось голодно, тяжело, но вид этого тощего тельца, едва прикрытого лохмотьями, и пылающего от жара лица с закатившимися глазами заставил Фрази и мадам Бовуар зарыдать. Мсье Филипп взглянул на них, покачал головой, потом без лишних слов поднял мальчика на руки и понес в дом.

Обтирания уксусом помогли сбить жар. На другой день найденыш пришел в себя, начал есть; постепенно немного окреп, однако дичился взрослых. Доверял мальчишка только Фрази, которая смотрела на него со страхом и почтением. Он назвал ей свое имя – Тибо Мазарг – и признался, что ему «тошно жить в таком чересчур чистеньком дворце»: в Марселе они с матерью обитали в лачуге на берегу моря, а у парижской тетки ютились в сыром и холодном погребе. Среди красивых вещей, в чистых комнатах, в обществе милой, ласковой Жюстины и серьезного, неулыбчивого Филиппа Бовуара бедняге было жутковато. Тибо так и не смог прижиться в доме и очень скоро перебрался в погреб заброшенного особняка, стоявшего напротив.

Честно говоря, Филипп и Жюстина вздохнули свободней: диковатый мальчишка, который нипочем не желал мыться, постоянно почесывал одна за одну босые, покрытые цыпками ноги, иногда неистово скреб ногтями заросшую голову и публично ковырял в носу, был не самым приятным жильцом. Он орал, бранился самыми ужасными словами и бешено вырывался, когда его попытались усадить в ванну. Супруги Бовуар признали свое поражение и отступились. Однако они не хотели, чтобы Тибо опять начал голодать, а потому посылали ему через Фрази суп, жареное мясо, мед и прочую еду. Мальчишка не оказался неблагодарным: окрепнув и понимая, что семья живет скудно, он частенько приносил в дом то большой хлеб, то курицу, то связку луку или корзинку картошки. Сначала Жюстина ужасалась, понимая, что все это краденое, пыталась запретить Тибо воровать, отказывалась брать у него продукты, однако он объяснил через Фрази (со взрослыми мог только глядеть оловянными глазами в сторону, шмыгать носом и молчать, всем своим видом выражая презрение), что крадет только у спекулянтов, которые безбожно повышают цены каждый день, так что покупать у них никаких денег не хватит. Наученный прошлым опытом, окрепший, Тибо стал осторожнее и ловчее, за ним могли гнаться, но поймать никому не удавалось! Жюстина и Филипп повздыхали, повозмущались, но постепенно смирилась: чем ближе подходили к Парижу союзные войска, тем меньше оставалось продуктов на рынках, тем они делались дороже; некоторые лавки вообще закрылись, к еще действующим тянулись огромные очереди, и без помощи этого мальчишки семье пришлось бы плохо.

Несмотря на то что «в распоряжении» Тибо был целый особняк, он не решался лазить в комнаты, тем паче что дверь погреба с той стороны оказалась накрепко заперта. Впрочем, и дверь, выходящая в сад, тоже была заложена изнутри железной скобой, а поднять ее у детей сил недоставало. Однако друзья пробирались в погреб через небольшое окошко с противоположной стороны здания. Оно находилось почти вровень с землей и было надежно прикрыто зарослями пожухлой травы и кустами. Если бы этих кустов не было, залезть в погреб можно было бы гораздо легче. Тибо проскальзывал туда как юркий уж, а Фрази то чулки рвала, то юбку пачкала, то ладони обдирала, поэтому замышляла как-нибудь стащить из дому большой нож, чтобы расшатать крючок одной из ставен первого этажа и все-таки проникнуть в «замок». Но Тибо все равно не соглашался переселяться из погреба в какую-нибудь из комнат. В просторном особняке он чувствовал бы себя так же неуютно, как в «чересчур чистеньком» доме семейства Бовуар.

Когда война подступила вплотную к Парижу, Фрази редко видела своего друга: Тибо все время проводил или около заставы Клиши, или в Ла Вилет, или в Бельвиле, то помогая строить баррикады, то шныряя между национальными гвардейцами, волонтерами, мобилизованными инвалидами и студентами из Латинского квартала, помогая всем, чем мог помочь, а прежде всего добывая еду: любитель и знаток погребов, он не упускал случая заглянуть в какой-нибудь брошенный хозяевами дом в предместьях и, словно дикий кабан, который по запаху отыскивает под землей трюфели, находил самым тщательным образом припрятанные припасы или бочонки домашнего вина и сидра. Однако хоть малую толику добытого Тибо обязательно приносил семье Бовуар, которую считал своей семьей, а потом хоть на часок забирался в погреб, который тоже считал своим. Немного спал там, потом убегал «на войну» – ее он, конечно, называл своей войной.

…Тибо не появлялся уже несколько дней, но теперь, когда Париж был сдан, должен же был вернуться! Без него в доме стало голодно, а то, что в «его» погреб вознамерился войти отвратительный возница, показалось Фрази настолько обидным и пугающим, что она даже всхлипнула от обиды. Уже готова была броситься к особняку и спросить у возницы, что он там делает, однако не решилась. Только чуть шею не вывернула, пока родители вели ее домой, и твердила сквозь слезы:

– Как смеет этот человек входить в погреб Тибо?! Дядя Филипп, пойдем спросим его, что он там делает!

– Успокойся, – строго сказал отчим. – Это только вы с Тибо считаете, что погреб его, а на самом деле у всякого дома есть владелец. Может быть, этот кучер выполняет его поручение, потому и осматривает погреб.

И все-таки Фрази не могла успокоиться. Дома как прильнула к окошку мезонина, которое выходило на тупик Старого Колодца, так и не отходила от него до тех пор, пока не увидела, что фиакр уезжает. Тогда она успокоилась и с удовольствием стала вспоминать свои сегодняшние приключения и особенно – серые глаза, ласковую улыбку и веселый голос своего русского спасителя по фамилии – она это запомнила! – Дер-жа-вин. «А как его имя? Хорошо бы еще хоть раз его увидеть! Хотя бы во сне!» – мечтала Фрази, засыпая, однако приснился ей почему-то Тибо, лежащий в луже крови – и не где-нибудь, а на садовой дорожке, ведущей к их дому!

Фрази закричала так, что родители прибежали в ее спаленку и не скоро смогли успокоить девочку, уверяя, что завтра Тибо обязательно вернется. Или послезавтра. Или на днях! Но Фрази долго плакала и даже засыпать снова не хотела – успокоилась, лишь снова вспомнив о сероглазом человеке по фамилии Дер-жа-вин. Думая о нем, она наконец уснула, а проснулась уже около полудня.

Первым делом ринулась к окну, открыла его и распахнула ставни. К счастью, кровавый труп Тибо на дорожке не лежал. Фрази почувствовала, как сладко пахнет весной от развернувшихся листьев жасмина. Если еще немного простоит такая же теплая погода, он скоро расцветет! В молодой траве мелькали маргаритки и примулы… А может быть, сон был счастливым и Тибо вернулся в свой погреб?

Торопливо умывшись и одевшись, она выбежала в гостиную, поцеловала родителей и только собралась выскочить в сад, как отчим остановил ее.

– Я хочу заглянуть в погреб и посмотреть, не появился ли Тибо, – объяснила Фрази, однако Филипп покачал головой:

– Нечего тебе делать в чужом доме.

У отчима и у матери были какие-то странные лица – бледные, настороженные… У Фрази упало сердце.

– Вы от меня что-то скрываете? – прошептала она испуганно. – Какая-то беда с Тибо?

– Мы ничего не знаем о Тибо, – покачала головой мать, но голос ее показался Фрази фальшивым.

– Нет, матушка, я чувствую: с ним что-то случилось! – всхлипнула она. – Я должна посмотреть, что творится в погребе!

И Фрази кинулась к дверям так проворно, что Жюстина не успела ее задержать, а отчим поймал только на крыльце.

– Не ходи туда, – пробормотал он, затаскивая девочку в дом. – Не надо!

– Почему? – насторожилась Фрази. – Почему вы меня не пускаете?!

Родители переглянулись; мсье Филипп нахмурился:

– Лучше бы ей ничего не знать – это слишком опасно.

– Если не скажете, я все равно узнаю! Убегу, буду искать Тибо! – Фрази была вне себя от беспокойства.

– Клянусь, что мы ничего не знаем о Тибо, – повторила Жюстина, прижимая к себе дочь. – Однако ранним утром, когда чуть забрезжил рассвет, в тот особняк привезли раненых.

– Раненых?! – изумилась Фрази. – Там решили устроить лазарет? В заброшенном особняке? Но ведь в Париже много госпиталей!

Отчим тяжело вздохнул:

– Не хотелось об этом тебе рассказывать, но придется, иначе ты можешь натворить глупостей. Я плохо спал этой ночью, проснулся, едва небо посветлело. Подошел к окну. И в это время около особняка появился фиакр. Кучер и еще какой-то человек вынесли оттуда трех окровавленных мужчин. В полумраке было видно, что они почти раздеты. На них не было даже рубах, только… – Мсье Филипп запнулся. – Только нижнее белье.

Фрази увидела, что мать слегка покраснела, да и ей самой стало неловко. При женщинах, тем более – при девочках о таких вещах считалось неприличным даже упоминать!

– Потом их перетащили в погреб, – продолжал отчим.

– В погреб Тибо? – удивилась Фрази. – Но зачем? Там ведь холодно. И кто эти люди? Почему они в крови и почему раздеты?

Отчим приложил палец к губам:

– Это тайна. Ты должна дать слово, что будешь молчать.

– Даю, даю! – выпалила Фрази. – Буду молчать, Deus testis est![79]

– Это раненые французские солдаты. Русские выбрасывают их из госпиталей, срывают с них повязки и сразу убивают. Или стреляют в них, или отрубают головы. Нашлись храбрецы, которые украдкой увозят бедных раненых героев и прячут их в заброшенных домах, – объяснил мсье Бовуар. – Один из таких храбрецов, как ни странно, – тот самый кучер, который вчера привез нас домой! Не зря он присматривался к этому особняку: искал место, где можно будет спрятать бедных раненых героев. А с кучером я столкнулся лицом к лицу, когда оделся и вышел на улицу. Хотел выяснить, что происходит.

– Русские выбрасывают раненых из госпиталей?! – ошеломленно перебила Фрази. – Русские убивают раненых?! Нет, не может быть!

Слезы так и хлынули из ее глаз.

Жюстина снова прижала дочь к себе:

– Я тоже не хочу верить! Но зачем этим людям врать, сама посуди?

– Мы враги русских, – угрюмо проговорил отчим. – Мы сожгли Москву, мы разорили их страну. Их император добр и великодушен, но солдаты – они затаили злобу против нас, они будут мстить. Я их понимаю… они ведь дикие казаки! От них всего можно ждать!

– Нет, – задыхаясь от слез, прошептала Фрази. – Вчера меня спас Дер-жа-вин… Он не дикий казак! Этого не может быть!

Она рыдала и никак не могла успокоиться. Мать плакала вместе с ней.

– Но в самом деле, – всхлипнула Жюстина. – Как же эти бедные раненые там, в холодном погребе? И кто за ними будет ухаживать?

– Я предлагал помощь кучеру, – сказал Филипп. – Но он ответил, что справится сам, что у него есть помощник. Умолял меня молчать и даже не подходить к особняку, чтобы не навести озверевших русских на след.

– Боже мой, какой все это ужас! – вздохнула Жюстина, ставя перед дочерью тарелку с вареными бобами.

Фрази знала, что они невкусные, пресные, потому что в доме не было соли. Но в тарелку падают ее слезы… наверное, бобы теперь соленые…

Она отвернулась с отвращением и просто попила воды.

Отчим и мать взяли две корзинки и собрались идти на рынок, но неизвестно, смогут они что-то купить или на обед опять придется есть бобы.

– Надеюсь, что теперь, когда в Париже больше не стреляют, крестьяне не будут бояться привозить продукты, – невесело проговорил отчим.

Жюстин вздохнула.

Фрази знала, что отчим думает не о продуктах. И Жюстина вздыхает не от того, что не может дать дочке ее любимый прованский мед и свежий хлеб с маслом. И сама Фрази плачет не оттого, что ее уже тошнит от пресных бобов, а оттого, что в погребе особняка лежат раненые французские солдаты, которых русские – русские! – выбросили на улицу.

Родители ушли, а Фрази уныло побрела наверх, в свою комнату. Застелила постель и подошла к окну. Слова матери эхом отдавались в ушах: «В это просто невозможно поверить!»

Она вышла в сад. Присела на корточки, рассматривая маргаритки и примулы, но то и дело оглядывалась на серый особняк.

Фиакра ни на улице, ни во дворе не было.

«Неужели раненых оставили в погребе? Там ужасно холодно! И нет приличной постели. Тибо спал на соломе, укрывался старой дырявой периной, из которой так и лезло перо, но он привык, а для раненых этого мало. Наверное, мама не будет сердиться, если я возьму свою перину и отдам этим несчастным. Конечно, может быть, их перенесли в комнаты, но и там теплая перина не помешает!»

Она повернула было к дому, как вдруг услышала тихий свист.

Обернулась и увидела Тибо, который, по своему обыкновению, перемахнул через ограду, даже не попытавшись открыть калитку.

– Наконец-то ты появился! – вскричала Фрази. – Я так за тебя боялась! Где ты был?!

– Эх, – ухмыльнулся Тибо, – где я только не был! Ты бы знала, какие это дни миновали! Конечно, бои везде шли очень жестокие, но на подступах к Монмартру наши сражались особенно яростно. О, французы вели себя как герои, необыкновенные герои! – с воодушевлением воскликнул Тибо. – Еще неизвестно, чем бы все кончилось, если бы этот подлейший трус Жозеф Бонапарт не удрал, не покинул поле боя, отдав маршалам Мармону и Мортье приказ сдать Париж. Это им-то! Им, которые дрались на заставе Клиши как львы, защищая наш город!

Тибо умолк, и Фрази с изумлением увидела, что его глаза наполнились слезами. Впрочем, он мгновенно утерся рваным рукавом, несколько раз громко шмыгнул носом и продолжил рассказ несколько севшим голосом:

– Узнав, что мы потерпели поражение, многие подумали, что русские сразу обстреляют Париж, чтобы стереть его с лица земли, или ворвутся сюда, чтобы убивать и грабить. Я хотел сбегать к вам, предупредить, чтобы вы уходили, спасались, но я помогал перевязывать раненых, приносил им воду… Я не мог уйти: хотел погибнуть вместе с нашими, если уж придется погибать. Наконец пронеслась весть, что российский император Александр не хочет лишних жертв и поставил ультиматум: он пощадит Париж, если вся наша армия до утра уйдет из города. Он не собирается никому мстить. Наши войска ушли ночью. И русские уже вчера отпустили всех, кто попал в плен! Такой приказ издал новый губернатор Парижа. Его фамилия похожа на немецкую – Сакен[80]. Русские своих раненых не размещают в наших госпиталях, а лечат в своих походных лазаретах. Они на Елисейских Полях стоят. Там много палаток. Я вчера весь день провел на улицах. Я видел русских! Это удивительно, но они, оказывается, не такие уж и плохие.

– Погоди, – растерянно прервала его пылкую речь Фрази. – Но дядя Филипп говорил… он видел, как сюда привезли каких-то окровавленных людей… ему сказали, что это раненые французы, которых русские выбросили из госпиталя. Что их удалось спасти, а остальных русские застрелили или отрубили им головы!

– Ты что, оглохла? – зло сверкнул глазами Тибо. – Я ж говорю, что русским не нужны наши госпитали. У них свои есть! И ни разу не видел я, чтобы они расправлялись с нашими ранеными. А в погребе не французы раненые лежат, а русские!

– Где лежат русские?! – изумилась Фрази.

– Да в погребе же! – рявкнул Тибо. – Я, когда вернулся, сначала хотел в погреб залезть, чтобы немного поспать. Заглянул в окошко, а там лежат трое – раздетые, измученные, живого места на них нет. И два француза их охраняют. Злые, как звери, пинают связанных, кричат: «Русские твари! Русские негодяи!» Один просто злой, а второй будто с ума сошел! Бьет какого-то русского смертным боем, ох как его ненавидит! Почему-то именно его. Ударит и хохочет: «Ну что, последний пекарь, получил?» И опять бьет!

– Какой пекарь? – Фрази изумленно уставилась на своего приятеля. – Ты же говорил, там русские солдаты, а у них разве есть пекари?

– Как не быть? – развел руками Тибо. – Русские тоже люди, а значит, им надо что-то есть. Кто-то же печет хлеб для их армии! Хотя, кажется, этот охранник называл русского не последний пекарь, а последний Жан. Да и вообще, может быть, мне послышалось! Он выкрикивал что-то вроде «дер-жандр-ин» или «дер-жон-ин»[81]. Не пойму, правда, зачем он добавлял «ин».

Фрази ошарашенно таращилась на него, растерянно повторяя:

– Дер-жандр-ин? Дер-жон-ин?.. – И вдруг ее словно ударила догадка!

– Дер-жа-вин? – выдохнула она. – Он говорил: Дер-жа-вин?!

– Похоже, – кивнул Тибо. – Может быть, и так. А что это значит?

– Так зовут одного русского.

– Таких имен не бывает, – ухмыльнулся Тибо.

– У русских бывают! – рассердилась Фрази. – У него глаза серые?

– Откуда мне знать?! Он без сознания валялся, глаза закрыты были. А с чего ты взяла, что они серые? Ты его раньше видела, что ли?

– Он меня вчера спас. Меня толкнули прямо на мостовую, когда по бульварам шли войска, – захлебываясь, бормотала Фрази. Ей стало так страшно, что зуб на зуб не попадал. – А Дер-жа-вин меня прямо из-под копыт выдернул. И к себе в седло взял… – Она слабо улыбнулась, вспомнив, как уткнулась носом в его мундир. – А потом какой-то отвратительный дядька в коричневом рединготе с оборванными пуговицами начал кричать, что русские нарочно своих лошадей на людей направляли. Но это неправда! Дер-жа-вин меня…

– Помолчи-ка! – сжал ее руку Тибо. – Говоришь, человек в коричневом рединготе с оборванными пуговицами?

– Ну да.

– Он высокий такой? Этот, в рединготе?

– Да… худой и высокий.

– И шипит, когда говорит?

– Еще как шипит.

– Фрази! Тот человек, который бил последнего Жана или как его, последнего пекаря, – на нем тоже редингот без пуговиц!

– Неужели тот самый? Он и правда ненавидит русских! И кучер, их сюда привез кучер… он говорил, что отомстит русским! – воскликнула Фрази.

Вдруг вспомнились слова отчима: дескать, кучер осматривал погреб еще позавчера, в тот самый день, когда русские только вошли в Париж. Отчим решил, что кучер почувствовал беду. А он, оказывается, искал место для того, чтобы заточить пленников!

– Надо спасать Дер-жа-ви-на! Надо всех пленников спасать! Слышишь? Фиакра нет, наверное, эти злодеи уехали. Мы должны что-то сделать! – в отчаянии стиснула девочка руку Тибо.

– Да, они уехали, – кивнул Тибо. – Но… Давай лучше подождем, пока твои родители вернутся. Может, они поговорят с этим, который без пуговиц, все выяснят…

– Да кто знает, когда они вернутся? – сердито пожала плечами Фрази. – Может быть, только к вечеру. И что они могут выяснить у человека, который держит в плену русских? Он им что-нибудь наврет, как наврал кучер дяде Филиппу, – вот и все. Бежим скорей в погреб!

– А если мне показалось? – нерешительно взглянул на нее Тибо. – Если там вовсе не русские? Или, может, там плохие какие-то русские?

– Ты же только что твердил, что русские хорошие! – удивилась Фрази.

– Даже если русские хорошие, все равно – они наши враги, – помолчав, выпалил Тибо. – Ну как ты не понимаешь?! Я не могу ради русских предать французов. Я видел, как наши погибали, как их убивали русские. Да, это было в бою, да, русских там тоже убивали, да, я благодарен их императору за то, что он приказал не трогать Париж, за то, что пленных отпускали, но я не могу… Может быть, последний пекарь или как его там… может быть, он злодей ужасный, может быть этот, который без пуговиц, ему мстит за своего брата или сына! Если я приведу сюда русских солдат, они убьют тех, кто держит их в погребе. Убьют французов! Наших убьют!

Фрази растерянно смотрела на своего друга.

Неужели Тибо прав? Если бы она не была «немножко» русской, если бы Державин не выдернул ее из-под лошадиных копыт, не спас от смерти, разве она рвалась бы выручать из беды чужих людей – вполне возможно, жестоких и страшных врагов Франции?

– Вот если бы точно знать, что в самом деле там твой спаситель, тогда, конечно, ты у него в долгу и ему надо помочь, – вдруг задумчиво проговорил Тибо. – Надо заглянуть в погреб и посмотреть на пленников!

Фрази даже запрыгала от радости:

– Да! Конечно!

– Тогда поскорей, пока охранники не вернулись! – скомандовал Тибо. – Я видел, они в своем фиакре уехали. Заглянем в окошко, а потом подумаем, что делать будем.

Скандал

Париж, 1832 год

…И вот очередная пятница, и вот приближается очередной полдень, когда в известной нам редакции ждут очередную корреспонденцию Лукавого Взора, и вот пунктуальные Вашерон-Константен уже начали исторгать из своего заслуженного нутра подготовительные хрипы, и вот все «бульвардье» извлекли из карманов свои «брегеты», исполняя еженедельный ритуал, и вот слышен топот ног человека, торопливо поднимающегося по лестнице, и вот нетерпение зажглось во всех глазах, а одно сердце забилось от волнения так, словно готово было выпрыгнуть из груди, и вот дверь отворилась… На лицах Вальмонтана и Конкомбра выразилось всего лишь естественное любопытство, в то время как главный «бульвардье» и репортер Ролло натурально разинули рты, да так и вытаращились на вошедшую особу.

На ней был надет бесформенный синий блузон, перехваченный на талии черной косынкой, и синяя юбка до щиколоток. Щиколотки эти, обтянутые грубыми нитяными чулками, были, впрочем, настолько тонкими и изящными, что могли бы заслужить всеобщее мужское одобрение, когда бы не соседствующие с ними вульгарные деревенские сабо. Но вовсе не красота щиколоток и уродство сабо заставили так бурно отреагировать редактора и репортера! И даже не пресмешная соломенная шляпа с облезлыми перьями (наверняка принадлежавшими когда-то отнюдь не страусу, а, пожалуй, петуху) привлекла их внимание, и не линялые митенки – на одной руке иссиня-черная, на другой рыже-черная… видимо, краска была низкого качества и подвела при стирке. Араго и Ролло озадаченно созерцали рыжие неопрятные лохмы, торчащие из-под шляпы и почти закрывавшие лицо. Оба пытались вспомнить, где они такие же лохмы видели – причем совсем недавно. Правда, раньше эти лохмы сопрягались в сознании обоих с каким-то громоздким и не вполне чистым чепцом… И все-таки догадка не успела озарить обоих «бульвардье» раньше, чем загадочная посетительница возопила:

– Вот так шюрприж! Вы как шюда попали?!

– Андзя?! – узнав посетительницу, воскликнули редактор с репортером. И недоумевающе переглянулись, словно надеясь найти друг у друга то ли подтверждение, то ли опровержение этому узнаванию.

Кстати сказать, со времени их достопамятной встречи в сером особняке это был первый случай, когда они взглянули друг другу в глаза. Несмотря на то, что Араго блистательно, как он полагал, вышел из неловкого и унизительного положения, поставив в таковое своего репортера, себе-то самому врать смысла не было: он отлично знал, что этот мальчишка преуспел там, где потерпел поражение его начальник. Более того, о его наглой лжи наверняка уже знал и Ролло – он ведь вполне мог за минувшие дни встретиться с прекрасной Стефанией, которая и сообщила ему, кто здесь победитель, а кто проигравший. Да и не только в Стефании было дело! Араго мучила мысль, что Ролло смог оказаться более догадливым, более удачливым или более пронырливым, чем он, и какими-то неведомыми путями выяснить, кто скрывается под псевдонимом Лукавый Взор.

Промолчит он о своем открытии? Не выдаст это имя прекрасной и опасной Стефании? Вряд ли…

Словом, поводом для беспокойства было немало, однако и Араго, и Ролло были выпечены, так сказать, из одной муки, оба были журналистами, то есть лгунами априори, это раз, а во-вторых, они оба являлись заядлыми картежниками, то есть хорошо умели блефовать, поэтому внешне отношения между ними оставались вполне корректными, и никто из посторонних не смог бы разглядеть, какие пожары бушевали под прикрытием их крахмальных манишек. Но сейчас они смотрели друг на друга без злорадства и ехидства, с одной стороны, и без затаенной зависти и мстительности – с другой: в их глазах отражались одинаковые недоумение и растерянность.

Полдень? Время Лукавому Взору прислать очередную корреспонденцию через очередного посыльного! Но…

А впрочем, какое может быть «но»? Почему бы этим посыльным не оказаться Андзе?

– Да, Анджя, она шамая, – кивнула посетительница. – Нет, но вы-то ждешь что делаете?!

– Мы ждешь жарабатываем на жизнь, – передразнил Араго с такой улыбкой, что обидеться было просто невозможно. – Мы работаем в этой редакции и издаем газету «Бульвардье». А вот что здесь делаете вы, милейшая Андзя, – это вопрос.

– Да какой там вопрош? – пожала плечами Андзя. – Пишьмо в эту вашу редакшию попрошили доштавить, только и вшего.

И она помахала бумажным рулончиком, который проворно выхватила из выреза своего блузона.

– Кто попросил? – в один голос воскликнули Араго и Ролло, враз протянув руки, чтобы принять у Андзи драгоценное послание.

«Так… – встрепенулся главный „бульвардье“. – Значит, Ролло пока еще ничего не знает! Он еще ничего не выяснил! Но куда это он лапы наглые тянет?!»

Впрочем, Ролло мгновенно вспомнил о субординации и спрятал «наглые лапы» за спину.

– Кто попрошил? – кокетливо переспросила Андзя. – То ешть как это кто? Лукавый Вжор, кто ж еще?

Вальмотан и Конкомбр так и ахнули.

– Вы видели его… или ее? – снова вскричали хором Араго и Ролло и хором уточнили: – Это мужчина или женщина?

Андзя слегка отвела со лба рыжие неопрятные пряди (скорее всего, ради того, чтобы всем было видно, как лукаво играет она своими темно-голубыми глазами в стороны редактора и репортера – поочередно, а порой даже одновременно) и снова уронила лохмы на свою физиономию.

Одна прядка упала ей на губы, и, сделав кокетливое «Фу!», посланница Лукавого Взора провозгласила:

– Какой еще мужчина?! Ражумеетшя, женщина!

«Ага!» – мысленно похвалил себя за догадливость Араго.

– Вы ее видели? – выдохнул взволнованный Ролло, и Андзя лукаво ему подмигнула:

– Угадали, мшье!

– Вы… знаете, кто это?! – нетерпеливо продолжал дознание Ролло.

– Неужто ж не жнаю?! – хихикнула Андзя.

Значит, она не просто посредница. Она знакома с Лукавым Взором!

У Араго похолодели руки…

– Хотите шпросить, кто это? – ухмыльнулась Андзя. – Да неужто шами догадаться не в шилах? А вы будьте пошмелей, ну-ка!

Араго немедленно захотелось сделаться посмелей, а именно – схватить Андзю за горло и стиснуть покрепче, чтобы она не издала ни звука. Ведь Лукавый Взор находится где-то поблизости от логова поляков, если не в нем самом! Это имя сразу станет им известно – Ролло всенепременно донесет! Андзю надо каким-то образом заставить замолчать, потом увести отсюда и выведать у нее эту тайну.

Но как могла Лукавый Взор быть такой неосторожной, чтобы довериться человеку, с которым она неминуемо знакома, если находится среди поляков?! Как могла подставить себя под такой удар? Или просто недооценила болтливую Андзю? Вернее, переоценила ее сдержанность…

Надо немедленно прекратить этот поток хвастовства. Любой ценой!

Араго уже шагнул было к Андзе, как вдруг раздался голос Вальмонтана, доселе бывшего безмолвным свидетелем переговоров:

– Вы хотите сказать, что Лукавый Взор открылся вам?!

Конкомбр хихикнул.

В голосе Вальмонтана прозвучало такое изумление, окрашенное презрением, и оно так выразительно было поддержано хихиканьем Конкомбра, что Андзя мгновенно ощетинилась:

– А чем же я так уж плоха, что мне и открытьшя нельжя?! Да как у ваш только наглошти хватает такое жаявлять да еще рожи при этом корчить?

Она ткнула пальцем в сторону Вальмонтана, и Ролло с Араго на миг скользнули взорами на лицо заместителя редактора: да, самая что ни на есть пренебрежительная гримаса, к сожалению, имела место быть…

Ну и физиономия Конкомбра была более чем выразительной.

– Вальмонтан! Конкомбр! – прошипел Араго – да-да, именно прошипел, хотя ни одного шипящего звука в этих двух фамилиях не было! – и обернулся к Андзе с намерением осыпать ее самыми что ни на есть льстивыми словесами, чтобы загладить промах своих сотрудников, однако было поздно: она засовывала обратно в вырез блузона заветное письмо Лукавого Взора и бормотала злобно:

– Ну коли так… коли так… Коли так, я больше вам и шлова не шкажу! И не отдам я вам пишьмо! Пускай Лукавый Вжор кого другого ищет! Я не нанималашь унижения терпеть! Понятно? Не нанималашь!

– Андзя, умоляю! – простонал Араго, простирая к ней руки, однако реакция Ролло оказалась более непосредственной и, надо сказать, действенной: молодой репортер одним прыжком преградил Андзе дорогу и рухнул перед ней на колени с воплем:

– Андзя! Во имя всех святых! Письмо! Письмо! Королевство за письмо![82]

«Ого! – мысленно восхитился Араго. – Крепко же его заарканила прекрасная контес полонез Стефания, что он такое ради нее совершает!»

Андзя замерла. Видно было, что порыв Ролло произвел на нее впечатление.

«Ну еще бы! – подумал Араго, ощутив укол острой зависти. – Ролло молод, красив, он играет вульгарный, пошлый насквозь спектакль, но что еще надо девицам вроде Андзи? У меня от этого челюсти сводит, а на самом деле мне надобно у Ролло многому поучиться!»

– Королевшство, говорите? – хихикнула Андзя, задумчиво глядя на Ролло из-под своих рыжих патл. – Да ведь королевштва у ваш нету, ни целого, ни половинки, ни четвертинки. Ну и ладно, бог ш ним, мне оно и ни к чему. Лучше ручку поцелуйте!

И подсунула руку в порыжелой митенке прямо к физиономии Ролло.

Репортер колебался всего лишь миг – и звучно чмокнул воздух над митенкой.

– Э-э, нет! – обиженно фыркнула Андзя. – По-правдашнему целуйте, не то не видать вам пишма как швоих ушей. Отдам мшье Араго!

Ролло словно кнутом по спине огрели! Он вцепился в руку Андзи всеми десятью пальцами и припал к ней губами так стремительно, что едва нос себе не сломал.

Андзя восторженно пискнула, закатив глаза, свободная рука ее прильнула к декольте, выражая готовность извлечь оттуда заветное письмецо, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге возникла изящная фигура в черных шелках. Тонкие пальцы, затянутые в кружево перчаток (отнюдь не вылинявших, надо заметить!), приподняли вуаль, и прекрасные глаза графини Стефании изумленно глянули на действующих лиц сцены, которая разыгрывалась в редакции «Бульвардье».

– Андзя?! – воскликнула графиня. – Что ты здесь делаешь?!

«А интересно бы знать, что вы здесь делаете, прекрасная графиня? – подумал Араго. – Впрочем, какие могут быть вопросы! Похоже, мы теперь обречены видеть здесь ее сиятельство каждую пятницу ровно в полдень. И она будет цепляться к каждому курьеру Лукавого Взора как репей!»

– Какая я вам Анджя? – тем временем оскорбленно воскликнула рыжая служанка. – Я Аннет! Это вы мое имя на швой польшкий лад переиначивали, а на шамом деле меня жовут Аннет!

Вот те на! Она несколько минут назад ничуть не возражала, когда ее называли Андзей. А теперь вдруг вспомнила, что она, оказывается, Аннет!

– Нет, нет, нет! Нет, ты не Аннет, нет, нет, нет! – тихонько пропел ехидный Вальмонтан, ловко перефразируя известную песенку не менее известного поэта Беранже «Нет, ты не Лизетт!»

Конкомбр хрюкнул, пытаясь удержать смешок, а графиня послала обоим шалунам одобрительный взгляд.

– Ах боже мой! – воскликнула Стефания. – Кто бы мог подумать?! Ладно, что ты, Аннет (надо было слышать, с какой издевкой было произнесено это имя!), здесь делаешь?

– Я нынче не на шлужбе! – огрызнулась Андзя. – И не крепошная ваша, чтобы докладывать вам. Не обяжана!

– Она принесла письмо от Лукавого Взора! – выпалил Ролло.

Араго искоса взглянул на своего репортера – и тот съежился, опустил голову, скользнул к своей конторке.

«Вот уж воистину – язык без камней, а хребет ломает! – угрюмо подумал Араго. – Эта контес полонез совершенно его под свой каблук запихала!»

– Письмо от Лукавого Взора? – прищурилась Стефания. – И где оно? Ну, Аннет? У тебя?

– У меня, да и что? – с вызовом ответила Андзя. – Мне оно не для ваш, а для них вот дадено! – И мотнула головой в сторону Араго. – Вы тут ни при чем! Ничего и не получите!

– Да как ты со мной разговариваешь?! – так и вспыхнула Стефания. – Пошла вон из моего дома! Видеть тебя больше не хочу!

– Ах, мадам, неужто это ваш дом?! – с испуганным изумлением возопила Андзя, оглядывая редакцию. – А шерый ошобняк уже в картишки продули? Вы шами или кавалеры ваши поштарались?

Несколько мгновений Стефания смотрела на нее тупо, словно не в силах была понять, что это к ней – к ней! – в таком дерзком тоне обращается какая-то служанка, и что – что?! – она несет?! От возмущения прекрасная графиня не могла произнести ни слова, кровь бросилась ей в лицо, даже глаза налились кровью, и на миг всем показалось, что из глаз ее сейчас кровь брызнет вместе со слезами, а яростью Стефания просто захлебнется. На счастье, гнев прорвался истерическим визгом, напоминающим визг рыночной торговки, у которой из корзины украли весь товар:

– Хамка! Мужичка! Пошла вон! Я тебя выгоняю! Чтоб я больше тебя не видела! И не вздумай появиться в особняке – тебя взашей вытолкают!

Кровь отхлынула от щек, и лицо Стефании постепенно начало обретать прежнюю красоту, хотя дышала она по-прежнему тяжело.

Чтобы скрыть свою ярость, графиня опустила вуаль.

– А придетшя, – исподлобья глянула Андзя.

– Что придетшя?! – передразнила Стефания.

– Мне появиться в ошобняке придетшя, – пояснила Андзя. – Вы деньги мне задолжали. Я на ваш уже мешяц работаю, а жалованья ни ражу не получала. Вечно у ваш: «Подожди, Анджя, да подожди!»

Тут Стефания уперла руки в боки и отшвырнула с лица вуаль с такой яростью, что прелестная шляпка съехала набок и одна из булавок, которыми та была приколота к аккуратно уложенным волосам, со звоном упала на пол.

– Жалованье тебе?! Вот тебе, а не жалованье! – Графиня проворно нагнулась, подхватила булавку и метнула ее в Андзю.

Та успела отпрянуть, не то булавка вонзилась бы ей в щеку или в глаз, – а потом схватила стеклянный кувшин с водой, стоявший на маленьком столике около ширмы, да и выплеснула воду в лицо Стефании.

Раздалось громкое «ах!», исторгнутое дружным мужским хором. Это «ах!», впрочем, было заглушено захлебывающимся воплем графини:

– Курва мачь![83]

От изумления мужчины онемели, поэтому ответ Андзи:

– Отчепсье, курва![84] – прозвучал в полной тишине.

Вряд ли кто-то из «бульвардье», кроме Араго, понял смысл этого великолепного выражения, но уж Стефания-то, конечно, отлично все поняла и кинулась было к своей служанке (пардон, уже бывшей служанке!), скрючив пальцы, будто когти, с явным намерением вцепиться Андзе в лицо, однако поскользнулась в луже, образовавшейся на полу, и начала падать, и непременно упала бы, когда бы ее в самый последний миг не подхватил Ролло.

Андзя, впрочем, не стала ждать, пока ее госпожа (ах да, уже бывшая госпожа!) снова придет в боевую готовность: она вздернула юбки выше колен, чтобы не мешали, одним прыжком перемахнула через лужу – и кинулась за ширму. Раздался скрип двери, ведущей на лестницу для слуг, и Андзя была такова.

Араго замер от изумления: откуда она знала, что за ширмой скрывается ход, через который можно скрыться?! Впрочем, остолбенение длилось недолго, и через несколько секунд он вылетел вслед за Андзей, с силой хлопнув дверью.

В дверь эту был вставлен так называемый «старонемецкий» самозахлопывающийся замок, который открывался только ключом, а ключ лежал сейчас в жилетном кармане главного «бульвардье», то есть никто из оставшихся в редакции, прежде всего разъяренная и мокрая графиня Стефания, не мог оттуда выбраться и помешать Араго самому догнать Андзю.

Впрочем, он немедленно понял, что преследование не имело смысла, потому что заветное письмо Лукавого Взора, по-прежнему свернутое рулончиком, лежало под дверью, а снизу доносился топот сабо Андзи, спускавшейся по ступенькам со скоростью лавины, несущейся с горы, и с таким же грохотом.

В эту самую минуту кто-то начал ломиться в дверь со стороны редакции и раздался голос Ролло:

– Откройте, мсье редактор! Отворите дверь!

– Не могу, друг мой, – с лживым сожалением отозвался наш герой. – Ключ куда-то исчез. Пошарьте, пожалуйста, в ящиках конторок. Или в моем столе.

– Держите Андзю! – все с тем же базарным визгом провозгласила Стефания.

– О-ла-ла! – вздохнул Араго. – Эта девка уже где-то внизу, за ней не угонишься.

Он и в самом деле не догнал бы сейчас Андзю. Впрочем, погоня не имела бы никакого смысла, потому что эта упрямица вряд ли открыла бы ему личность Лукавого Взора. Однако у Араго имелись кое-какие подозрения на сей счет – дело оставалось только за тем, чтобы убедиться в их истинности. А сейчас его буквально раздирало любопытство узнать, чему посвящена новая заметка загадочного корреспондента.

Он начал было разворачивать рулончик бумаги, изрядно помятый грудями шалой Андзи, как вдруг из-за двери донесся какой-то грохот и звон, а потом несколько приглушенный расстоянием крик Стефании:

– Тибурций! Держи Андзю! Перехвати ее во дворе!

«Тибурций? – удивился Араго. – Он-то откуда взялся?»

И тут же сообразил, что это за грохот и звон раздавались за дверью: в редакции распахнули окно и Стефания обращается к кому-то, стоящему на улице около дома.

В памяти вмиг возникла сцена первого появления графини. Когда ей вдруг стало дурно и Араго подвел ее к окну, там стоял какой-то широкоплечий, кряжистый человек в «рогатывке»… Так ведь это был Тибурций! То-то Араго пытался вспомнить, где видел его! Вот там, под окном, и видел.

Значит, Стефания вновь явилась в его сопровождении.

Но если Тибурций перехватит Андзю, ей плохо придется! Стефания так разъярена, что может приказать избить дерзкую служанку.

Почему-то Араго захотелось помочь этой самой служанке. Хотя их первая встреча была изрядно отягощена ароматами польской национальной кухни, потом Андзя его немало повеселила своей независимостью, которая сегодня достигла своего апогея! К тому же хоть она и служила у поляков, но едва ли испытывала к ним даже намек на симпатии. Опять же, если помочь Андзе скрыться от Тибурция, можно рассчитывать на некую признательность с ее стороны. Вдруг да удастся потом уговорить ее открыть имя Лукавого Взора!

Араго свесился в пролет, пытаясь разглядеть убегающую девушку и крикнуть ей, чтобы не выходила во двор, а вернулась во второй этаж. Там находился вход в некий пассаж[85], которым можно было пройти через стоящие вплотную друг к другу соседние дома, от номера 6 до номера 2, и оказаться на улице Гогенар, то есть Насмешников. Здешние обитатели частенько пользовались пассажем, чтобы сэкономить время и не обходить по двору или по улице, но, поскольку вход в него скрывался за дверью, ничем не отличающейся от любой другой, ведущей в обычные апартаменты, посторонние о нем не знали.

Однако, как Араго ни всматривался, он никого не увидел. Да и стука сабо не было слышно…

Андзя уже вышла? Кажется, пора ее и в самом деле спасать!

Араго спрятал драгоценное письмо Лукавого Взора под жилет и рванулся было вниз, однако взгляд его невольно скользнул в боковое окно, выходящее во двор. Сквозь это окно видна была подворотня. Араго увидел, как в эту подворотню переваливаясь вбежал Тибурций – и замер, растерянно озираясь, словно какой-нибудь булленбейссер, потерявший след кабана. Коротконогий, большеголовый, набычившийся, он и впрямь напоминал псов этой охотничьей породы, которых называли еще и быкодавами.

Через минуту вслед за Тибурцием в поле зрения Араго влетел Ролло (он, понятное дело, спустился по основной лестнице с той же целью – перехватить Андзю в угоду своей любовнице, наплевав на порядочность и лояльность по отношению к «Бульвардье»!) и тоже ошарашенно замер.

Арго увидел, как зашевелились губы Тибурция и Ролло. Слов, понятное дело, не слышно, однако понять, о чем они говорят, было легко. О том, что Андзи нет во дворе!

Так, размышлял Араго, значит, она не вышла из здания, а затаилась где-то внизу. Но там спрятаться совершенно негде. Вот разве что под лестницей. Сейчас Тибурций и Ролло войдут и немедленно ее обнаружат!

Араго припустил вниз по ступенькам, иногда перепрыгивая две или три, сам удивляясь своему беспокойству. Даже если эти двое перехватят Андзю, не убьют же они ее! Ну, поколотят немного, да и вообще неизвестно, кто кого поколотит: вполне возможно, что эта бойкая девица даст сдачи или вообще удерет от преследователей в целости и сохранности. И все-таки он не мог остановиться: примчался на ред-шоссе[86] – и обнаружил, что Андзи ни под лестницей, ни где-то еще нет.

Куда же она пропала?!

Неужели пробежала через пассаж? Похоже на то…

А ведь не зря Андзя бросилась удирать именно по лестнице для слуг. Увидев Стефанию, она смекнула, что хозяйка не явилась без охраны и эта охрана топчется сейчас у парадного входа в дом. Андзя откуда-то знала, что с лестницы для слуг можно попасть в пассаж и скрыться.

Откуда она знала? Бывала здесь раньше? Услышала об этом от кого-то из жильцов? У нее здесь были знакомые?

Обдумать это Араго не успел. Входная дверь распахнулась – и перед ним предстали разъяренные и явно готовые к драке Тибурций и Ролло.

Они застыли от неожиданности, правда, только на миг, ну а Араго ждал чего-то в этом роде, поэтому успел состроить пренебрежительную ухмылку:

– Спокойно, господа! Куда это вы разлетелись? И где Андзя?

– Как это где? – возопил Ролло. – Она должна быть здесь. Неужели вы ее не видели? Этого не может быть!

– В каком смысле – не может быть? – холодно спросил Араго. – Не сошли ли вы с ума, Ролло? Вы обвиняете меня во лжи?

Взгляд Ролло говорил, нет, просто кричал: «Да!!!», но из закушенных губ вырвалось что-то похожее на блеяние:

– Не-е-ет…

Араго презрительно дернул углом рта. Ах, как же ему хотелось, чтобы Ролло оказался посмелей! За обвинение во лжи негодяй получил бы пощечину. И, конечно, Араго вызвал бы обидчика на дуэль. Убивать паршивца он, конечно, не стал бы, но какую-нибудь часть тела с удовольствием продырявил или отстрелил…

– Где эта бандита?[87] – буркнул Тибурций, порываясь обойти Араго не с одной, так с другой стороны и прорваться-таки в дом, однако наш герой, даром что был очень строен, каким-то образом умудрялся загородить путь к двери.

– Почему вы нам мешаете, господин редактор?! – воскликнул Ролло. – Мы должны найти эту паршивку!

– Да зачем она вам? – улыбнулся Араго. – Что за надобность ее искать?

– Как что за надобность?! – возмущенным хором воскликнули Тибурций и Ролло, и Араго насмешливо выставил вперед ладонь:

– Для начала ответьте на мой вопрос! Вот вам, пан… простите, не имею… э-э…

Следовало бы сказать: «Не имею чести знать», однако Араго счел, что Тибурцию адресовать такие слова – слишком много чести!

– Тибурций Пшекрусский, шляхтич, – неохотно буркнул поляк.

– Жан-Пьер Араго, – с издевкой отрекомендовался главный «бульвардье», не сомневаясь, что Тибурцию это имя прекрасно известно.

Наш герой едва сдерживал смех: если фамилию Пшекрусский разложить на два слова, получится «пшек[88] русский», русский поляк. Интересно, пан Тибурций, ненавистник русских, это осознает?

– Прошу вас, пан Пшек-э-э-русский, – Араго не смог отказать себе в удовольствии сделать крошечную паузу между частями этой столь замечательной фамилии, – поведайте мне, зачем вы гонитесь за этой бедной девушкой и почему называете ее разбойницей?

– Не ваше дело! – взъярился Тибурций. – Пропустите!

– Нет, так дело не пойдет, – покачал головой Араго, придавая лицу самое миролюбивое выражение. – К чему вы участвуете в этой пошлой гонке? Что Андзя – или как ее там, Аннета? – вам сделала?

– Не мне, а графине Заславской, – буркнул Тибурций. – Андзя… она, э-э… украла у моей госпожи, э-э… деньги… Да! Украла!

– Что вы говорите?! – изумился Араго. – Какой кошмар! Я, правда, слышал, будто именно графиня Заславская не выплатила своей служанке жалованье, не правда ли, Ролло?

– Ну да… – промямлил Ролло, очевидно, пытаясь воскресить останки былой лояльности к своему работодателю, но через мгновение забыл об этом: – Да при чем тут ее жалованье! Как будто вы не понимаете, мсье Араго! Я хочу догнать эту девку и отнять у нее письмо Лукавого Взора.

– Письмо? – скроил невинное выражение Араго. – Что за письмо? Ах да, Лукавого Взора…

Он задумчиво покачал головой, прикидывая, достаточно ли времени дал Андзе, чтобы пробежать весь пассаж, выбраться на улицу и удрать. Пожалуй, вполне достаточно. Конечно, самому Араго доставляло немалое удовольствие морочить голову врагам (а оба его визави вполне могли так называться: Тибурций – потому что пшек отнюдь не прорусский, Ролло – потому что предатель), но всякий спектакль должен быть закончен вовремя, чтобы не сделаться утомительным для зрителей.

– Не вполне понимаю, Ролло, зачем для этого нужно гнаться за Андзей. У нее нет письма Лукавого Взора. Оно у меня. Убегая, Андзя бросила его на ступеньки, а я подобрал.

Выражение лица онемевшего Ролло заслуживало пристального изучения, и именно этим Араго занимался несколько мгновений, с трудом сдерживая смех.

– Как – у вас? – наконец обрел голос Ролло. – Дайте его мне! Немедленно!

– Да разбирайтесь с этой ерундой без меня! – не выдержал Тибурций. – Какое еще письмо?! Мне нужна эта девка! Пропустите!

– Вы, конечно, не поверите, если я скажу, что ее там нет? – улыбнулся Араго. – Судя по яростному блеску ваших глаз, я угадал?

– Пустите! – рявкнул Тибурций, и Араго с комическим ужасом посторонился:

– Извольте, извольте, пан Пшекрусский!

Ролло сделал было попытку проскользнуть вслед за поляком, однако Араго снова преградил дорогу.

– А, понимаю… – прошипел Ролло, отпрянув. – Вы показали Андзе вход в пассаж, она убежала, а вы нам тут голову морочили, чтобы выждать время, поэтому и не остановили Тибурция!

– Вы правы во всем, кроме одного: Андзя сама нашла этот вход, – холодно произнес Араго.

– Вы лжете! – взвизгнул Ролло.

– Ну, с меня довольно! – С этими словами Араго отвесил своему репортеру такую пощечину, что тот едва не упал. – Это во-первых. А во-вторых, вы уволены, Ролло. Сумасшедшие, невежи и подкаблучники подозрительных особ, пусть даже и прекрасных, мне в редакции не нужны.

– Как… как уволен?! – пролепетал Ролло, безотчетно потирая вспухшую щеку. – Но за что?!

Араго растерянно хлопнул глазами:

– Именно это вас больше всего заботит? А как же обида за «подозрительную особу»? А как месть за пощечину? А как же дуэль?!

Ролло несколько мгновений судорожно сглатывал, давясь то ли словами, то ли слезами, и наконец выговорил:

– Я не держу на вас зла… я только хочу забрать свои вещи из редакции.

Разочарование Араго не имело предела!

– Я передам их вам с посыльным, – ответил он холодно.

– Но как же… – пролепетал Ролло, однако договорить ему не дал вылетевший из дверей Тибурций.

– Девчонки там нет, это правда, – зло воскликнул он. – Но я знаю, как она сбежала! Открыт лаз на чердак!

– Не может быть! – искренне изумился Араго. – Кто бы мог подумать?! Должно быть, это было впечатляющее зрелище, когда она в своих сабо и юбках прыгала с крыши на крышу! Жаль, что не удалось этим полюбоваться! Но я поспешу – вдруг повезет увидеть!

И главный «бульвардье» чуть ли не бегом бросился обратно на лестницу, давясь смехом и нащупывая под бортом жилета заветный листок бумаги – новую заметку Лукавого Взора.

Погреб серого особняка

Париж, 1814 год

– …Говорят, Талейран не советовал вашему императору жить в Елисейском дворце, потому что он может быть заминирован. И пригласил Александра в свой особняк на улице Сен-Флорентин, – там, дескать, безопасно! Но мы выкурим их откуда. И ты поможешь нам, Державин!

– Нет. Нет…

– Заткнись, Державин!

– Нет…

– Я сказал, заткнись!

Удар. Удар.

– Молчишь? И правильно делаешь! Поможешь, никуда не денешься. А знаешь как? На ступенях особняка Талейрана найдут мешок, в котором будешь лежать ты! Ты, Державин, разрубленный на столько кусков, сколько тайных кличек было у этого предателя Талейрана, который стал вашим шпионом в Эрфурте, где шли переговоры двух императоров. Именно там бывший министр иностранных дел наполеоновской Франции Шаль-Мари де Талейран-Перигор, напуганный военными амбициями Наполеона, тайно предложил свои услуги русским. Это именно Талейран в своих письмах убедил императора Александра, что французская армия истощена, и предложил ему план захвата Парижа. Это он уговорил маршала Мармона, который командовал войсками, охранявшими столицу, чтобы тот сдал город! Не Жозеф Бонапарт, а Талейран! Как его называли, этого гнусного предателя? Знаешь? Нет? А я знаю! Анна Ивановна, Красавец Леандр, Кузен Анри, Юрисконсульт, Мой друг, Книгопродавец. Шесть кличек. Вот и тебя, Державин, распилим на шесть ломтей! К каждому будет прикреплен клочок бумаги с одной из кличек: мол, предназначено Красавцу Леандру, или Кузену Анри, или Юрисконсульту… Ну и так далее. Талейран все поймет! Он сдохнет от страха! Конечно, твой император захочет покинуть этот дом. Мы даже знаем, куда его величество надумает перебраться. Именно в Елисейский дворец! И вот там-то мы доберемся до него, потому что дворец и в самом деле заминирован. Не весь, конечно, только местами. Салон карт, Гобеленовый салон, Салон Помпадур. Рано или поздно Александр появится не в одном, так в другом, не в другом, так в третьем. Думаю, он с удовольствием сыграет в карты там, где это делал наш император. Но вряд ли выиграет. Выиграем мы! Я рад. Но больше всего меня радует, что в этом мне поможешь ты, Ванька Державин. Мой бывший лучший друг… Ты хотел отдать жизнь за своего императора? А я так сделаю, что ты у него самого жизнь отнимешь!

Удар. Удар. Удар.

Темнота – надолго темнота…

Державин с трудом приоткрыл глаза, покосился вправо, влево.

Голос Каньского еще звучал в ушах, но сейчас трудно было понять, эхо ли прежнего разговора или Каньский вернулся и снова завел свою песню. Похоронную песню!

Нет, кажется, палач и его подручный в самом деле ушли. Их голосов не слышно.

Куда они отправились? За новыми пленниками? Ловить таких же глупцов, как Державин, Коломийцев и Покровский, на ту же самую наживку в Пале-Руайале? И этих бедняг забьют до смерти, как забили Коломийцева и Покровского?

Державина Каньский тоже бил жестоко, однако останавливался, когда видел, что пленник начинает терять сознание, и ждал, чтобы тот пришел в себя. Вот так же было и во время последнего избиения, когда Каньский наконец открыл почти бесчувственному Державину свой план.

Подручный Каньского, уродливый смуглый человек, одобрительно захохотал и что-то сказал, но этого Державин уже не расслышал: провалился в обморок.

В погребе было сумрачно, однако какой-то слабый свет все же пробивался сквозь маленькое окошко. Державин смотрел на него без всякой надежды: он помнил, что Каньский со смехом сказал, что в это окошко пленнику ни за что не пролезть. Тем более связанному!

После этих слов подручный тоже долго хохотал.

Державин не знал, почему Каньский не забил его до смерти. Может быть, растягивал удовольствие. А может быть, хотел разрубить пленника на обещанные шесть частей, пока тот будет еще жив.

С него станется. Державин видел его адскую жестокость, похожую на жестокость безумца! Ах, как он клялся над трупом Катерины отомстить Юлиушу, клялся, что тот падет от его руки! Но не судьба была Юлиушу Каньскому пасть от руки Ивана Державина, а была судьба Ивану Державину умереть позорной и мучительной смертью от руки Юлиуша Каньского…

Наверное, пленник похолодел бы от ужаса, представляя свою участь, если бы и без того не замерз так, что почти не чувствовал своего тела. Ну что ж, ему остается только молиться – нет, молить Бога о том, чтобы достойно встретить мученическую смерть и не просить пощады у врага.

Да, судьба теперь встала на сторону Каньского, но винить в этом Державин не мог никого, кроме себя, дурака.

Дурака, вот именно!

…После парада Державин хотел было вернуться на Монмартр, повидаться с Ругожицким и позвать прогуляться по Парижу, однако тут на него накинулись Коломийцев и Покровский, старинные друзья по Сумскому гусарскому полку.

– Что, бросишь нас? – обиженно пробурчал Коломийцев. – Променял на каких-то пушкарей! Пошли с нами: хоть дороги здешние поразведаешь, а завтра своего Ругожицкого проведешь по ним как знаток местных дефиле, чтобы не было деривации и напрасной ретирады[89].

Друзья захохотали, оценив остроумие Коломийцева, и Державин подумал, что однополчане, пожалуй, правы. Неплохо будет предстать перед Ругожицким знатоком этих самых дефиле! К тому же давно и далеко перевалило за полдень. Пока вернешься на Монмартр, пока отыщешь Ругожицкого, пока он соберется, пока отправятся в Париж – небось стемнеет уже, ничего и не разглядишь.

Посоветовавшись, гусары решили оставить лошадей на биваке и прогуляться по французской столице пешком.

От Елисейских Полей дошли они до Вандомской площади, а оттуда повернули влево, в широкую и многолюдную улицу с высокими домами. В них находились галантерейные лавки и магазины модной одежды, а называлась улица Предместье Сент-Оноре.

Красивые здания в четыре, пять, шесть этажей, богатые лавки. Какое многолюдство! Какая пестрота! Какой шум! Карета скачет за каретою; возницы беспрестанно кричат: «Берегись! Берегись!», и народ волнуется, как море.

Пройдя по этой улице, непрестанно глазея по сторонам и еле сдерживаясь, чтобы не ахать от удивления чуть ли не на каждом шагу, а также стараясь не наступать в грязь, покрывавшую мостовую, остановились у огромного портика с толстыми колоннами – у входа в Пале-Руайаль.

Державин вспомнил, что слышал об этом знаменитом месте: до революции принадлежало оно предателю герцогу Орлеанскому, Филиппу Эгалите[90], который, для привлечения к себе черни, завел в своем дворце кабаки, в парке устроил гулянья и бесплатно допускал туда всякую сволочь. Правда, Филиппу это не помогло: его любимая чернь отсекла-таки ему голову на эшафоте!

С того времени парижане привыкли собираться в Пале-Руайаль для политических совещаний, а также для мотовства и всякого рода распутства.

Хотя гусары держались, как и подобает победителям, горделиво, однако сами-то они знали, что их волнует не столько историческая слава этого места, сколько те самые «всякого рода распутства», до которых им очень хотелось добраться и посмотреть, что же это такое.

Перед входом в парк толпилось множество народу. Но перед русскими все расступались – кто с искренними улыбками, кто с фальшивыми. Впрочем, задираться никто не решался, чего гусары втайне опасались. Не в том смысле, что опасались быть побитыми: верили в себя, да и не дураки были подраться, – но очень не хотелось настроение портить и враждовать с теми, кого победили и в ком не хотели видеть врагов.

Через нижнюю галерею, за толпою народа, прошли они до длинного двора, окруженного сплошными зданиями в несколько этажей. В нижних располагались галереи с многочисленными лавками. Пале-Руайаль походил не на королевский дворец, а скорее на толкучий рынок. Множество народу расхаживало там взад и вперед, так что нельзя было рассмотреть в лавках ничего, кроме блеска и пестроты.

Задержались около выставленных наружу восковых бюстов с париками.

– Ишь, каково искусно сделано! – восхитился Коломийцев. – Восковые, а столько же белы и живы, как сами перрюкмахеры![91]

Впрочем, интерес к перрюкам был напускной: в толпе уже появлялись первые признаки столь долго ожидаемого распутства… Среди мужчин мелькали щегольски разряженные француженки, которые так и шныряли откровенно зовущими глазками во все стороны, приманивая к себе русских военных: ведь трое наших друзей были отнюдь не единственными представителями победителей в Пале-Руайале.

– Небось те самые жрицы сладострастия, о которых нам все уши прожужжали, – пробормотал Покровский, и друзья его кивнули.

Каждому уже хотелось рискованных знакомств и более тесного общения со «жрицами сладострастия», однако гусары пока еще держались вместе, шатаясь от витрины к витрине.

Внезапно кто-то ткнул Державина в бок, да пребольно! Он негодующе обернулся и увидел невысокую и худенькую дамочку с перьями в высоко взбитых черных кудрях, востроглазую и востроносенькую, с докрасна румяными щеками. Только такой наивный юнец, как Державин, мог решить, будто румянец этот – результат смущения, а алые губы имеют этот манящий цвет от рождения, однако его неопытному глазу раскрашенная французская куколка показалась очаровательной.

– Сюда, сюда, храбрые победители! – ласково проговорила она, и польщенные русские ринулись за красоткой, которая вильнула на боковую лестницу и принялась проворно подниматься, высоко поддергивая широковатое для ее субтильной фигурки платье и обнажая очень недурные ножки.

– Малость костлявенькая, а так ничего, весьма ничего! – пропыхтел Покровский, догоняя более проворного Державина.

Тот фыркнул, радуясь, что красотка не знала русского языка, а значит, не могла понять сомнительного комплимента.

Вообще за время пути по Европе, проходя через многочисленные города и селения, в том числе и французские, гусары уже привыкли к худосочности и мелкорослости здешнего населения, особенно женского, но парижанки, хоть и были очень субтильны, как и прочие француженки, отличались все же особенной нарядностью и элегантностью.

И на платье, и на кружева панталончиков милашки, даже «костлявенькой», смотреть было – одно удовольствие!

В среднем этаже огромного здания находились сплошь ресторации, в которых можно было найти все, что только изобрела роскошь для приманки мотов и для удовлетворения их прихотей. Несколько столиков были уже заняты гвардейскими офицерами, которые, судя по количеству бутылок и блюд перед ними, намеревались оставить здесь знатную контрибуцию.

– Ох и дурни мы! – хлопнул себя по лбу Коломийцев. – Про жалованье-то позабыли!

Покровский и Державин тоже готовы были бить себя по лбу: нынче, в честь взятия Парижа, начали выдавать армии деньги, которое командование задолжало за 12-й и 13-й годы, а за нынешний, 14-й, так и вообще удвоенное жалованье посулили. Гусары про это начисто забыли, так рвались прогуляться по французской столице, ну а гвардейцы, уж конечно, не упустили случая посетить своих командиров и, как следствие этого, разбогатеть.

Коломийцев предложил взять у них денег взаймы; Покровский и Державин пока что воротили свои гордые носы.

– Коли так, в самом нижнем этаже подземном, говорят, есть также обержи[92] для нищих, где за несколько су можно пообедать супом из костей, соусом из мышей и жарким из кошек, – угрюмо поворчал Коломийцев, известный своими дурацкими шутками.

Державин стиснул было кулак и изготовился показать приятелю, но в эту минуту «костлявенькая» красотка, играя глазками, потянула его за руку в укромную дверку, скрытую тяжелой занавесью. Коломийцев и Покровский замешкались было, решив, что барышня отдает предпочтение их другу и не желая мешать. Однако красотка поманила их тоже.

Они оказались в небольшой комнате с одной козеткой[93] и одним диванчиком. Бархатная обивка на обоих этих предметах была очень потертая, не то от старости, не то от неумеренного употребления.

Все три гусара склонились в пользу второй причины и конфузливо переглянулись. Между тем из-за шторки появился какой-то смуглый горбоносый человек – видимо, слуга, – очень ловко выставивший столик с бутылкой темного стекла и тремя бокалами. Он быстренько разлил вино из бутылки, а «костлявенькая» рассовала бокалы в руки молодым людям.

– Выпьем за вас, за победителей! – проговорила она, играя глазами. – До дна, господа, до дна-а…

– За красавиц, – галантно провозгласил Державин, – за красавиц Парижа! – И начал пить.

– До дна, главное, – фыркнул Покровский. – Не учи гусара пьянничать! – И припал к бокалу.

– Что это вино ваше такое горькое? – проворчал Коломийцев, сделав большой глоток.

– Горькое, потому что отравленное, – пояснил смуглый горбоносый слуга и захохотал.

«Что за чепуха?!» – хотел воскликнуть Державин, но голова вдруг закружилась так, что он не удержался на ногах и повалился на козетку… а может быть, на диван, он не понял. А еще Державин не мог понять, Коломийцев и Покровский тоже падают или это просто в глазах у него поплыло.

Потом он увидел рядом со своим лицом лицо Каньского, решил, что это чудится, что это просто морок, хоть и страшный. Вдруг ощутил сильнейший удар в живот, скорчился от боли – и лишился сознания, чтобы вернуться к жизни в темном подвале: полураздетым, связанным, избитым, лежащим на ледяном полу. Неподалеку в углу валялись не просто избитые, но уже мертвые Покровский и Коломийцев. Они были убиты другом детства Державина – Юлиушем Каньским. Убиты им, как была убита им Катерина и множество других русских – и солдат, и мирных людей. Скоро за ними последует и сам Иван Державин.

Да, скоро… он это понимал и думал теперь только о том, чтобы смерть пришла скорее, чтобы ему достало сил не унизиться перед убийцей, не показать боль и страх, а показывать только ненависть и презрение.

Вон там, в углу, ступеньки и низкая дверь. Оттуда приходил Каньский. Оттуда придет он снова, когда настанет время убить Державина.

Было удивительно, что ему не заткнули рот. То ли его палачи не ожидали, что русский очнется, то ли не опасались, что он начнет звать на помощь. Возможно, этот дом, в погребе которого Державин заперт, стоит где-то на отшибе, и даже если пленник будет кричать во всю глотку, его никто не услышит.

Впрочем, кричать он не сможет. Горло так пересохло, в нем скопилось столько задавленных стонов и криков, что они заткнули рот крепче любого кляпа. И страшно хотелось пить! Но Державин знал, что смерть от жажды ему не грозит. Смерть ему уготована другая.

Надо было как-то отвлечься от этих мыслей, как-то приободриться, поэтому Державин начал напевать (вернее, бормотать, почти не шевеля губами) песню, которую он услышал сразу после Бородина, когда французы и поляки еще жировали в Москве. Она была исполнена надежды, и хотя надежды у Державина не было никакой, он все же не то захрипел, не то зашептал иссохшим, истомленным жаждой горлом:

Хоть Москва в руках французов,

Это, право, не беда.

Наш фельдмаршал, князь Кутузов,

Их на смерть впустил туда.

Вспомним, братцы, что поляки

Встарь бывали также в ней,

Но не жирны кулебяки —

Ели кошек и мышей!

Напоследок мертвечину

Земляков пришлось им жрать,

А потом пред русским спину

В крюк по-польски изгибать.

Побывать в столице – слава,

Но умеем мы отмщать.

Знает крепко то Варшава

И Париж то будет знать![94]

Песня закончилась, и Державин от наступившей тишины ощутил себя таким одиноким, что начал было петь снова, однако услышал какой-то шум.

Каньский возвращается… Смерть идет.

Он повернул голову в сторону двери и набрал побольше воздуха, чтобы пропеть оскорбительные слова в лицо врагу, однако шум исходил с другой стороны.

Державин повернулся туда и увидел, что в узкое окошко, через которое сочился скудный свет, просунулась чья-то голова. Лицо было занавешено длинными кудрявыми волосами. Маленькая ручка нетерпеливо откинула волосы, и раздался взволнованный детский голосок:

– Дер-жа-вин, это ты?

– Я… – ответил он, не сразу сообразив, что с ним говорят по-русски, хотя голос звучал словно бы и не по-русски.

– А это я! – воскликнула радостно девочка. – Это я! Меня зовут Фрази! Ты меня помнишь?

Державин не поверил глазам, увидев ту же самую малышку, которую вчера поутру выдернул из-под копыт при проезде по парижским бульварам. Правда, вчера она была одета во что-то нарядное, синее, бархатное, а сейчас на ней оказалось простенькое серое платьице.

– Ты меня спас! – радостно воскликнула девочка. – А теперь я спасу тебя!

Милая глупышка

Париж, 1832 год

– А ты знаешь, что находится в середине Парижа? – спросила Агнес. Голос ее дрожал от еле сдержанного смеха, а пальчики шаловливо поглаживали несколько вспотевшую шею любовника.

Араго с трудом сдерживал раздражение. Неизвестно, что бесило его больше: ползанье пальцев по шее – это напоминало докучливую муху! – или дурацкий вопрос. Он был вроде предыдущего: «Для чего Анри IV, ненавистник всякой пышности, имел золотые шпоры?» Обычно такими загадками развлекаются школяры. Иногда подобные вопросы задают иностранцам, чтобы поставить их в дурацкое положение. Или такая глупость и в самом деле может развлекать Агнес?

Араго осторожно убрал ее руку и устало вздохнул:

– Анри имел золотые шпоры, чтобы пришпоривать свою лошадь, в середине Парижа находится буква Р. А ты знаешь, почему воробей может съесть горсточку овса, а лошадь не может?

Агнес так и залилась счастливым детским смехом:

– Конечно, знаю! Ну сам посуди, как воробей может съесть лошадь? А теперь ты отгадай: «Из-за тебя я бью себя, из-за себя я бью тебя». О ком идет речь?

Араго приподнялся на локте и задумчиво взглянул на полуобнаженную Агнес. Однако размышлял он вовсе не над ответом на ее незамысловатый вопрос.

«Кто это сказал: „Не достигнув желаемого, делайте вид, будто желали достигнутого“? – пытался вспомнить Араго. – Кажется, Монтень. Да, он… Мудрый совет мудрого философа. Больше мне ничего не остается делать, как ему последовать!»

Нет, ну в самом деле! Что он получил? Тщедушное, однако весьма искушенное тело (невинность Агнес существовала, как выяснилось, только в воображении Араго: едва войдя в свою комнатушку, она толкнула нового знакомого на стул, задрала юбку, вскочила ему на колени верхом и принялась ерзать так ретиво, что наш герой едва успел отстегнуть лацбант, размышляя при этом, кто же кого ввел в грех: он – простодушную модистку или не обремененная добродетелью модистка – его, этакого скромника), проворный расчетливый ум, когда речь шла о том, чтобы выпросить у авантажного любовника новую шляпку, ботинки, пелерину, веер, зонтик, роскошное платье, – и впечатление полного отсутствия этого ума, когда Араго пытался завести мало-мальски серьезный разговор.

Частенько Агнес начинала причитать:

– Ты делаешь мне так мало комплиментов! Один мой любовник говорил мне своим приятным голосом: «Ты так прекрасна, что я готов тебя съесть!»

Араго с трудом удерживался, чтобы не спросить: «А он не боялся подавиться?!», потому что Агнес своим сложением очень напоминала ему недоброй памяти костлявенькую из Пале-Руайаль… впрочем, та старинная история принадлежала к воспоминаниям Ивана Державина, а их Жан-Пьер Араго старался без надобности не тревожить.

Наш герой с равным усердием служил Купидону – и своему императору. У него никогда не было недостатка в женщинах, с которыми он мог бы пофлиртовать, не было недостатка и в пылких, нежных или бесстыдных взорах, во взволнованно вздымающихся и выскакивающих из корсетов бюстах, в жарко разгоревшихся щеках, полуоткрытых зовущих губах, во взволнованных, с придыханием, смешках, хриплых от страсти стонах и нежных удовлетворенных вздохах, – однако сейчас Араго была нужна не столько новая любовница, сколько лазутчица в том логове врага, которым стал серый особняк в тупике Старого Колодца. А между тем ничего толкового от Агнес пока еще не удалось добиться. Она не могла вспомнить, заметила ли что-нибудь подозрительное в погребе, обронила только, что там было грязно, но пахло очень приятно, как пахнет на Рождество; она не вслушивалась в разговоры поляков, поскольку те говорят с таким акцентом, что ей ничего не разобрать, – и при первой же возможности, иногда даже в то время, когда они с Араго, как говорят французы, чокались пупками, начинала загадывать свои дурацкие загадки, отшибая у любовника всякое желание продолжать.

В самом ли деле Агнес считала пустую болтовню лучшим развлечением? В самом ли деле была глупа до изнеможения? Или просто корчила из себя этакую маленькую простушку со слабым умишком? Просто притворялась? Но с какой целью?..

– Из-за тебя я бью себя, из-за себя я бью тебя? – тупо повторил Араго.

– Не знаешь?! – разочарованно воскликнула Агнес. – Неужели не можешь угадать?! Да ведь это кузен![95]

Араго всегда восхищало французское название комара, этот каламбур, намекающий на то, что комар пьет кровь человека и, значит, становится с ним существом одной крови, как бы родственником, однако сейчас он только хмуро хмыкнул, размышляя, что станется с Агнес, если он попытается загадать ей какую-нибудь из русских загадок, известных ему с детства. Ведь ей вовек не додуматься, что такое бабушкины мохнатушки для дедушкиной колотушки, или можно ли в сите принести воды, или в какую ночь борода вырастает длиннее… Во Франции не ведают, что такое настоящая зима, а потому им незнакомо слово «варежки» (мохнатые шерстяные варежки, связанные бабушкой для дедовых кулаков!), они вовек не догадаются о том, что в сите можно принести замерзшую воду – лед, ну а о полярной ночи они вообще слыхом не слыхали!

Видимо, Агнес ухмылка любовника показалась оскорбительной, потому что он услышал горестное всхлипывание:

– Правду сказала Андзя: ты разобьешь мне сердце!

Вот это да! Араго и Агнес были знакомы немногим больше недели, и он уже размышлял о том, как бы поскорей оборвать эту связь. Но каким образом об этом могла узнать рыжая и шепелявая кухарка?! Вернее, бывшая кухарка…

– Андзя?! – изумился Араго. – Где ты ее видела?! Когда?!

– О, уже давно, – пояснила Агнес, не обращая внимание на удивление любовника (ведь Араго был уверен, что с тех пор, как Андзя несколько дней назад появилась в редакции «Бульвардье», она уже никак не могла вернуться в серый особняк в тупике Старого Колодца!). – На другой день нашего с тобой знакомства. Графиня велела мне пришить на ее любимой муаровой черной юбке внутренние карманы. Да такие глубокие! Пока я работала, Андзя и погадала мне на картах.

Араго прищурился.

Карты…

Что ж это вдруг облака с изображениями королей, дам, валетов, джокеров взяли да и сгустились над ним? Конечно, человеку, который проводил как минимум три вечера в неделю за столами, обтянутыми зеленым сукном, это не должно было казаться таким уж удивительным, однако Араго все же удивился. Дело в том, что переданная Андзей новая корреспонденция Лукавого Взора оказалась посвященной именно карточным играм!

Строго говоря, биться за секретность этой заметки столь героически, как это делал Араго, вовсе не стоило. Содержание ее было совершенно безобидным. Называлась она незамысловато и в то же время двусмысленно: «Зеленое сукно на пике моды» – и вроде бы ничем особенным не отличалась от тех простеньких и забавных статеек, с которых начиналась карьера Лукавого Взора в «Бульвардье», если бы автор не уделил особое внимание одному адресу, где собирались картежники, и это привлекло внимание Араго, уверенного, что он знает все места в Париже, которым покровительствовал Гермес, он же Меркурий, который, как известно, считался во времена золотой античности не только богом стад, дорог и торговли, но и покровителем воров и азартных игроков. Ну, значит, и для Араго оставалось в этом мире кое-что новое и неизвестное!

Лукавый Взор писал (или все-таки писала?..):

«Что такое в глазах иностранца француженка? Нет, мы говорим не о всякой француженке – мы говорим об истинной даме. Это черты, изукрашенные природой и искусством, это с величайшей изысканностью завитые волосы, это глаза, излучающие мягкое, приманчивое сияние, это грациозные движения, элегантные наряды, приветливость и учтивость, проникнутая доброжелательством, в котором самый недобрый наблюдатель не разглядит притворства…

Конечно, у стороннего наблюдателя, особенно если это иностранец, создается впечатление, будто цель всех стараний – нравиться мужчинам. Однако ни одна из дам об этом не помышляет. Во Франции женщины наряжаются не столько для того, чтобы удостоиться похвалы мужчин, сколько для того, чтобы восторжествовать над соперницами. Войдя в гостиную, француженка первым делом бросает взгляд на других – красивых ли, уродливых ли – дам ее возраста, дабы сравнить свой наряд с нарядами соседок, и результаты этого осмотра определяют ее настроение до конца вечера.

Но вот, вообразите себе, господа, все чаще и все более властно нашими дамами овладевает страсть торжествовать над другими женщинами и даже мужчинами не с помощью ухищрений кутюрье или куафёров, а с помощью остроты ума, ловкости рук или же просто благосклонного отношения к ним трефлей, кёров, пик или карро[96].

Что скрывать: издавна в Париже играли все, дамы увлекались этим тоже, но кто мог представить, что зеленое сукно поднимется на высшую точку моды, ибо теперь эта ткань для парижанок предпочтительней самых дорогих шелков, даже китайских! Дамы стали самыми завзятыми посетительницами игорных домов разного пошиба в Пале-Руайале. Молодые, прекрасные, хорошо одетые женщины ставят деньги на карты и номера и, проигрывая, изрекают самые что ни есть неженские выражения досады и злости. В 113-м номере, куда уже много лет каждый вечер сходятся охотники до азартной игры и откуда многие из них выходят с отчаянием, лишившись последнего куска хлеба, теперь остаются на зеленом сукне горки ожерелий и серег, колец и браслетов. Этим же могут похвастать номера 9, 36, 54, 129, 154. А в номере 154, по слухам, случалось видеть в особом уголке за ширмой проигранные платья, шляпки, туфельки и даже предметы интимного туалета, среди которых в приличном обществе можно назвать только чулочки, а все остальное принадлежит к сфере indecent[97], как выражаются англичане. Проигравшихся дам деликатные служители выводят через особые двери в темные проулки и подзывают для них фиакры… отнюдь, впрочем, не ссужая несчастных деньгами и предоставляя им расплачиваться с возницами по собственному усмотрению. Скромность удерживает меня от того, чтобы продолжать эту тему…

Мне приходилось слышать, что такое, с позволения сказать, равенство между мужчинами и женщинами в поклонении зеленому сукну не по вкусу очень многим представителям сильного пола. А потому в Салон для иностранцев на улице Гранж-Бательер дам и дамочек категорически не пускают!

Они, конечно, обижаются и предпринимают самые изощренные попытки туда попасть, начиная от подкупа суровых швейцаров и до попыток переодеться и загримироваться, чтобы сойти за мужчину. Однако при всем при том доподлинно известно, что даже если каждой из этих азартных особ пришлют именное приглашение в некое приватное заведение, существующее под видом табльдота[98] на углу улицы Петит Экюри и фобур Пуассоньер, она туда ни за что не пойдет. Хотя бы потому, что там чуть ли не каждый вечер собираются не столь давно наводнившие Париж незваные гости из Польши, настолько обуреваемые злобой к России, что даже во время игры они не перестают обсуждать тайные планы отмщения империи Северных варваров».

Араго впервые услышал об этом притоне игроков, и это было тем более удивительно, что улица Петит Экюри, то есть Малых Конюшен, находилась не столь далеко от редакции «Бульвардье». Он не сомневался, что вся корреспонденция Лукавого Взора была написана именно ради того, чтобы назвать этот адрес и особо подчеркнуть слова насчет рискованной игры, которая заставляет поляков забыться и начать болтать лишнее. Араго не был по-настоящему азартен и не терял голову: лучшим экзорсизмом[99] против обольщений демона карточной игры было для нашего героя убеждение, что он и здесь служит своей стране. Ему не единожды случалось получать нужные сведения в обмен на свое обещание забыть о проигрыше или благодаря попыткам заслужить симпатии соперника, расчетливо поддавшись ему и позволив выиграть. Вся тонкость состояла в том, чтобы сделать это так, чтобы у партнера не оставалось сомнений: ему оказана большая услуга, он спасен от позора, но великодушного визави нужно отблагодарить… отнюдь не деньгами, а приватной беседой с малой толикой неких тайных сведений. Поскольку удача верно служила Араго с тех пор, как он обратил свои несомненные таланты игрока не на собственное обогащение, а на службу Отечеству, он посещал игорные дома с несомненной пользой и для дела, и для своего кармана. В конце концов, именно на эти деньги ему удавалось содержать «Бульвардье», служившее для него отличным прикрытием, которое не вызывало ничьего подозрения и не привлекало пустого любопытства.

Никому и в голову не приходило проверять в далеком от Парижа, глубоко провинциальном бургундском городке Тоннере, жил ли там когда-нибудь некий Жан-Пьер Араго. Впрочем, даже если бы и взбрело, узнали бы, что да, жил, но потом сбежал в армию, отправился на войну с русскими, попал в плен, вернулся во Францию уже повзрослевшим и в Тоннере больше не появлялся: ведь все его родственники умерли давным-давно. Поселился в Париже и добился там успеха… а что особенного? В конце концов, именно для этого люди и едут в Париж! Если бы в Тоннере сыскались старожилы, помнившие семейство Араго, они могли бы рассказать, как везло в карты Лавинии Араго, приходившейся тетушкой Жан-Пьеру. Это дама обыгрывала всех подряд, и ничей зоркий глаз не усмотрел, что ее юбка снабжена многочисленными карманами, в которых она прячет козырные карты. Араго при случае любил повеселить знакомых рассказами о «тетушке Вини» и ее знаменитой юбке с шулерскими карманами…

Что? Юбка? Карманы в юбке?..

Неужели Стефания тоже пробавляется шулерством?!

Араго встрепенулся и повернулся к Агнес, которая в это время тянула свою шаловливую и умелую (следует это признать!) ручку к определенной части тела любовника, которая (означенная часть) давно уже перешла от диеза к бемолю[100] и что-то никак не желала возвращаться в прежнее воинственное положение. Вообще Араго ничего не имел против того, чтобы еще раз или даже два обмакнуть свой бисквит[101], однако воспоминание о тетушке Лавинии отвлекло его мысли от любовных утех и заставило придержать руку Агнес.

– Ты говорила, что графиня просила тебя пришить несколько карманов к ее юбкам? А не сказала, зачем?

– Неужели ты думаешь, она удостаивала меня объяснениями, эта разряженная польская кукла? – фыркнула Агнес. – Графиня такого нрава, что в сердцах пинки раздает! Она передала мне свое повеление через лысую Андзю.

– Мон Дьё! – расхохотался Араго. – Пинки?! Графиня? Плохо верится… А с чего ты решила, что бедняжка Андзя – лысая?!

– Да ее рыжие космы к чепцам и шляпкам приклеены, – так и зашлась смехом Агнес. – И каждый раз они немного отличаются по цвету. На самом деле она никогда не была рыжей. Я в таких вещах хорошо разбираюсь: когда-то была подмастерьем у одного куафёра.

Араго вспомнил, как нелепо торчали рыжие волосы Андзи из-под шляпки, а до этого еще более нелепо – из-под чепца, и пожал плечами:

– Возможно, у нее был тиф. Бедняжке пришлось обрить голову, вот она и старается как-то скрыть свое несчастье. Но почему ты так уверена, что она не рыжая?

– Потому что у нее голубые глаза, – выпалила Агнес. – Темно-голубые! Это большая редкость для рыжих. Она или блондинка, или шатенка. Ей бы постараться раздобыть хороший парик, хотя они очень дороги – из настоящих-то волос. А наша Андзя, сразу видно, с сантима на су[102] перебивается, поэтому только в сабо ковыляет да в толстых вязаных чулках. Не то что графиня наша, которая каждый день покупает новые ажурные чулки! Вообрази, стирать их она не велит, а предпочитает своими руками бросать в печку, чтобы служанки не присвоили! А что такое ажурные чулки? Чем они так уж отличаются от рваных? Там дырки – и здесь дырки! Никакой разницы!

В голосе ее звучало ожесточение, не сказать – злоба.

Араго давно заметил, что Агнес, как всякая простолюдинка, жгуче завидует чарующей роскоши высшего света – и, как всякая простолюдинка, делает вид, что презирает ее.

– Конечно, каждый день дарить тебе ажурные чулки я вряд ли смогу, – пробормотал он, стараясь скрыть смех, – но раз в неделю, наверное, наскребу по карманам на пару-другую!

И тут же прикусил язык, подумав, что берет на себя тяжелое обязательство. Не в смысле денег, конечно, а в смысле отношений с Агнес, которые как бы собирается продолжать, хотя даже сейчас, лежа рядом с ней в постели, обдумывает, как бы их поскорее прервать.

– У тебя плохо с деньгами? – взволнованно проговорила Агнес, уставившись на любовника блестящими темными глазами. – О, я слишком много от тебя требовала… Мне стыдно, стыдно! Не волнуйся и не траться на меня до тех пор, пока твои обстоятельства не поправятся. Мои доходы сейчас увеличились! Причем именно благодаря Андзе, представляешь?

– Что-то я потерялся во всех этих перипетиях, – хмыкнул Араго. – Ты только что говорила, что Андзя с сантима на су перебивается, а тут же благодаришь ее за то, что разбогатела… Она что, отдала тебе свое жалованье?

– Да она и сама за своими деньгами не пришла! Графиня Андзю недавно выгнала – и та исчезла, уж не знаю, что было тому причиной.

Араго, конечно, причину знал, однако счел за благо промолчать. Между тем Агнес продолжала трещать:

– К счастью, Андзя успела мне погадать.

– И заодно сообщила, что я разобью тебе сердце, – фыркнул Араго.

– Вот именно, – согласилась Агнес, хватая его за руку и подтягивая к своей груди.

– Насколько я понимаю, здесь пока еще все в целости и сохранности, – лениво улыбнулся Араго. – Я, конечно, не могу провести полноценное медицинское исследование, однако, по-моему, сердце стучит очень бойко, никакие его осколки мне в ладонь не вонзаются…

Агнес игриво изогнулась, чтобы его пальцам было удобнее «производить медицинские исследования», и снова заговорила:

– А еще она сказала, что ты меня скоро бросишь, потому что я не даю тебе того, чего ты хотел от меня получить, и тебе со мной скучно. Кроме того, я слишком глубоко залезла в твои карманы, а ты не настолько богат, чтобы постоянно сорить деньгами. Поэтому ты будешь только рад, когда я сама уйду от тебя и сниму с тебя такой груз. Это правда? Скажи, это правда?! – В голосе ее зазвенели слезы.

«Болтливая Сивилла, а не Андзя! – сердито подумал Араго. – Это ей карты подсказали или просто взыграла зависть невезучей уродины к хорошенькой барышне, которой посчастливилось с любовником? Знал бы – не стал бы ей помогать удрать, пусть бы графиня ей рыжие патлы повыдергала вместе с петушиным пером!»

– Разумеется, это полная чушь! – шепнул он, обнимая растревоженную Агнес.

Когда их тела соприкоснулись, Купидон немедленно начал заявлять о себе, однако Араго придержал его на коротком поводке: для начала надо было утолить любопытство, а уж потом все прочее.

– Скажи на милость, а с чего вдруг Андзя решила с помощью карт исследовать нюансы наших отношений? – спросил он, привычно обшаривая пальцами некоторые укромные местечки на теле Агнес, прикосновение к которым делало ее особенно податливой, покорной и готовой как можно скорее выполнить любое мужское желание, даже если это желание сводилось всего лишь к разговорам. – О том, что эти отношения существуют, она сама догадалась?

– Конечно, нет, – промурлыкала Агнес, прижимаясь бедрами к бедрам Араго. – Где бы ей догадаться, этой дуре лысой? Я рассказала…

– Ты ей рассказала? – нахмурился Араго. – Зачем?

– Да мне просто захотелось похвастаться, – призналась Агнес. – Собственно, я рассказала не ей, а мадам Ревиаль и графине. Они, оказывается, видели, как мы вместе вышли из ворот особняка – помнишь, в тот вечер, когда я привозила графине платье, а ты меня поцеловал, пообещал отвезти домой и поджидал потом в саду? И графиня спросила, как сложились наши отношения. Я, конечно, сказала правду… И мне показалось, мой ответ очень огорчил ее, да и мадам Ревиаль тоже! Мне показалось, они приревновали! Мне показалось, они сами имели на тебя виды! Начали выспрашивать, каков ты в постели. Я не могла удержаться и похвасталась твоей неутомимостью, но посетовала, что не знаю, долго ли это продлится, вдруг этот каприз скоро пройдет. Тогда мадам Ревиаль позвала Андзю и велела ей погадать для меня. Оказывается, Андзя раньше кому-то из прислуги гадала, ну и мадам Ревиаль об этом узнала. Андзя раскинула карты, объяснила расклад. Мадам Ревиаль спросила, похоже ли это на правду… вообще выспрашивала не только о том, чем мы занимаемся на «вечеринке с задранными ногами», – Агнес выставила из-под одеяла голую ножку и шаловливо повертела ею, – но и о чем говорим, что ты у меня спрашиваешь, интересуешься ли жизнью в сером особняке, что ты мне покупаешь из обновок. Тут Андзя и начала ворчать, мол, я слишком глубоко влезла в твой карман, могу тебя разорить и ты меня за это бросишь. Графиня и мадам Ревиаль переглянулись, а потом мадам Ревиаль говорит: «Агнес, ты милая девушка, но таких милых девушек в Париже, сама понимаешь, столько, что не сосчитать. Поэтому береги свое счастье и умерь аппетиты. Я буду давать тебе деньги, чтобы ты не разоряла мсье Араго». И, Жан-Пьер, она и в самом деле дала мне денег! Я уже купила себе новые панталоны с лионским кружевом и корсет… Правда, когда я раздевалась, ты не обратил внимания на обновки…

– Удивительно, – пробормотал насторожившийся Араго, – а с чего это мадам Ревиаль так рьяно заботится о твоем счастье? Тебе это не показалось странным?

Агнес уставилась на него и растерянно моргнула:

– А что в этом такого? – И вдруг расхохоталась: – Понимаю! Ты думал, что она будет мне завидовать? Будет стремиться отбить тебя у меня? Ты огорчен, что она и графиня, эти две богатые дамы, не тянут к тебе свои жадные липкие лапы? Ты обижен, что ли?!

Следует сказать, что Араго частенько получал от Поццо ди Борго выпуски новых журналов, выходивших в России, а также к нему попадали и списки стихотворений новых авторов. Недавно среди таких списков появилось стихотворение некоего Лермонтова – никому не известного, начинающего поэта, кажется, вообще студента. Называлось оно «Глупой красавице». Простенькое, легко запоминающееся, однако острое, как иголка, оно послушно вонзилось в память Араго – и сейчас заставило его недобро усмехнуться.

Интересно, подумал он, милая крошка Агнес понимает, что нанялась шпионить за своим любовником? И продавать его за деньги? Как это говорили в стране, в которой некогда жил Жан-Пьер Араго? «Ласковое теля двух маток сосет»? Ну надо же! Рядом с ним, даже под одним с ним одеялом, оказалось это самое «ласковое теля» – живая, так сказать, иллюстрация к этой пословице!

Впрочем, может быть, опасаться особо и нечего? Ведь за эти дни их связи Араго ничего толкового не узнал от Агнес. А что могли узнать от нее две любопытные дамы из серого особняка? Араго никогда не откровенничал с теми, с кем спал, и Агнес не была исключением. Однако, если она сообщала графине и мадам Ревиаль, о чем ее спрашивал любовник, эти дамы могли узнать о его интересе к тому, что прятали в погребе серого особняка. Ну и как бы вскользь оброненные вопросы о поляках, попавшихся ему на глаза в тот вечер, тоже могли вызвать у них подозрения. Хотя, если они вздумали подкупить Агнес, и так понятно, что Араго у них на подозрении. Вряд ли мадам Ревиаль назвала его русофилом случайно! Нынче во Франции это почти брань. В его статьях сквозит осуждение поляков и уважение к России, и обитатели серого особняка могли узнать от Ролло, что редактор не вычеркивал и из корреспонденций Лукавого Взора ни одной филиппики в адрес инсургентов… Кажется, самое время отвести глаза излишне любопытным польским красоткам!

– Скажи, моя птичка, – спросил Араго, – а эти две дамы не пытались вызнать у тебя что-нибудь о моих политических взглядах? Например, об отношении к Польше, к России?

Агнес, которая в это время предпринимала некоторые попытки воодушевить вздремнувшего Купидона, резко отстранилась от Араго, и лицо ее стало испуганным:

– Ой, я совершенно забыла! Они именно об этом просили узнать! Даже настаивали! А я…

«А ты, вместо того чтобы устраивать мне допрос или выведывать мою подноготную хитростью, начала загадывать мне глупейшие загадки, – мысленно ухмыльнулся Араго. – Этот молодой поэт Лермонтов охарактеризовал тебя очень точно, даром что никогда не видел и знать не знал!»

– Можешь рассказать им, – начал откровенничать Араго, – что я пять лет прожил в России после того, как оказался в плену во время наполеоновского похода. Сбежал в армию шестнадцатилетним мальчишкой, но мой пыл остыл довольно быстро. Вдобавок я был тяжело ранен уже в июне двенадцатого года, провалялся всю кампанию в некоем городишке, который назывался Витебск, чудом остался в живых, но отступать вместе с нашей бегущей наутек армией не мог. На счастье, меня приютил один добрый русский, я учил его детей французскому языку, а потом русское правительство решило позволить пленным вернуться домой. Я воспользовался случаем. О-о, за это время я многое о русских узнал. Это великий народ, великий и непобедимый, поэтому я отдаю русским должное. А поляков – да, поляков я недолюбливаю. Они чванливы, неблагодарны, тщеславны. Они были так жестоки к мирному населению, что из-за них русские ненавидели нас еще больше, чем мы того заслуживали… Вот так, Агнес, моя птичка! Как ты думаешь, твои покровительницы останутся этими сведениями довольны? А теперь мне пора идти, прости!

И прежде чем ошеломленная Агнес успела опомниться, Араго соскочил с постели и, подхватив в охапку свои разбросанные вещи, метнулся в гардеробную. Дверь из спальни он запер, однако из гардеробной был еще один выход, ведущий в прихожую. Благодаря этому Араго избавил себя от причитаний и от притязаний как Агнес, так и Купидона. А в голове, пока наш герой сбегал по лестнице и прыгал в первый остановившийся фиакр, вертелись строки стихотворения, написанного тем самым безвестным, но безусловно талантливым поэтом Лермонтовым:

Амур спросил меня однажды,

Хочу ль испить его вина —

Я не имел в то время жажды,

Но выпил кубок весь до дна.

Теперь желал бы я напрасно

Смочить горящие уста,

Затем, что чаша влаги страстной,

Как голова твоя  – пуста.

Нож, крюки, бутылки и засов

Париж, 1814 год

Фрази завозилась, пытаясь пролезть в окошко, но Державин хрипло крикнул:

– Нет! Подожди! Принеси нож! Ты можешь принести нож?

Девочка замерла, потом сконфуженно проговорила:

– Я плохо понимать… ты надо говорить франсе!

– Ты можешь принести нож? Чтобы разрезать веревки? – повторил Державин по-французски, но тут же сообразил, какому риску собрался подвергнуть это маленькое храброе существо.

Если ее застанет здесь Каньский, убьет, не задумываясь!

Жуткое воспоминание о распятой, окровавленной Катерине заставило Державина застонать и выкрикнуть:

– Нет, не надо ножа. Уходи! Беги отсюда! Ищи на улицах русских офицеров и зови на помощь!

Больше он ничего не смог сказать: из иссохшего горла вырвался только хрип.

– Ты хочешь пить! – догадалась Фрази. – Я сейчас… сейчас!

Девочка отвернулась от окна, и Державину послышалось, что она с кем-то переговаривается. Голос был мальчишеский и очень встревоженный. Впрочем, Державин плохо слышал: голова кружилась, шумело в ушах все сильнее. Внезапно он потерял сознание – и очнулся от холодного, освежающего вкуса воды, которая лилась по его губам и проливалась на шею.

Фрази одной рукой пыталась приподнять его голову, другой удерживала бутылку, запятнанную следами грязных пальцев. Вода отдавала пылью, однако Державину казалось, что в его горло вливается воистину живая вода! Он жадно выпил все до капли, потом, оторвавшись от горлышка, тупо спросил:

– Ты где взяла воду?

– Она тут была, – спокойно ответила девочка. – Это ведь подвал Тибо. У него спрятаны кое-какие припасы. Вода уже кончилась, есть хлеб, правда, он зачерствел, потому что Тибо не приходил сюда несколько дней: он только сегодня вернулся и увидел, как тебя избивают. Он рассказал мне…

– Кто такой Тибо? – хрипло перебил Державин.

– Это мой друг, – пояснила девочка. – Мы звали его жить у нас – наш дом, вернее, дом моего отчима, тоже стоит в тупике Старого Колодца, почти напротив особняка, – но Тибо говорит, что у нас ему неуютно, слишком чисто и вообще… Понимаешь, он гамен, он привык к свободе, а всякие там правила приличия его просто бесят.

На вид ей было лет шесть, не больше, но она говорила совершенно как взрослая, серьезно, спокойно, рассудительно, и ее слова подействовали на Державина благотворно, вселили надежду на спасение. Но у него не было времени радоваться и надеяться.

– Прошу тебя, Фрази, уходи отсюда, – прошептал он. – Надо позвать на помощь!

– Я уже отправила за помощью Тибо, – успокаивающе покивала Фрази. – Он лучше знает Париж и бегает быстрее, чем я. От него будет больше толку. А я побуду с тобой, чтобы тебе не было страшно. Сейчас я принесу перину – тут есть, правда, не очень чистая, но ты хоть согреешься. А потом сбегаю за ножом.

– Нет! – рывком приподнялся Державин. – Не надо никаких перин! И снова спрячь бутылку. Постарайся вытереть эту пролитую воду, – он взглядом указал на лужу на полу. – А потом уходи. Уходи и не возвращайся, пока твой друг не приведет помощь. Ты даже представить не можешь, как жестоки те, кто меня сюда притащил! Если ты попадешь к ним в руки, я не дам за твою жизнь ни копейки!

– А что такое копейка? – удивленно спросила Фрази.

– Это все равно что сантим, – невольно улыбнулся Державин. – Сантим – мелкая монетка во Франции, а копейка – в России.

– Как бы я хотела побывать в России! – вздохнула Фрази, притаскивая из темного угла какой-то грязный лоскут и старательно вытирая пол. – Ты так хорошо говоришь по-французски! Даже не поверишь, что ты иностранец. Я по-русски говорю плохо, а ведь моя мама наполовину русская. Ее зовут Жюстина, а по-русски это Устинья. Меня зовут Эфрази, Фрази – это сокращенно, но по-русски это Евфросиния. Мое первое имя в честь этой маминой мамы, второе – Агнес – в честь святой, а третье – Анн – в честь бабушки со стороны отца. Мама родилась в Париже и никогда не бывала в России. А я тем более! Я родилась в Нанси, мой отец – француз, значит, насколько я русская? Всего на четверть?

Державин, к числу достоинств которого знание математики никогда, даже в годы учебы, не принадлежало, приуныл. У него была прекрасная зрительная память, что очень помогало ему при карточной игре. Он мгновенно запоминал потертости рубашки каждой карты, которая была у противника, оттого почти всегда точно знал, какие козыри на руках у другой стороны. Ему случалось без труда выигрывать даже у записных шулеров! Но количество карт в колоде он знал просто потому, что их было всегда или 36, или 52, а если бы ему назвали какое-то число сданных карт, например, 15, и предложили посчитать в уме, сколько карт осталось в колоде, он бы надолго задумался. Но даже и это было куда проще, чем ответить на вопрос Фрази!

– Наверное, – согласился он нерешительно. – Наверное, на четверть.

– Тогда странно, почему бабушка говорила мне, что я русская на три четверти, – проговорила Фрази, задумчиво сузив свои голубые глаза. – Но, скорее всего, она просто ошибалась, потому что была старенькая. Да ладно, какая разница, сколько во мне русской крови. Главное, что я люблю Россию! Расскажи мне о ней!

– Обязательно, – пообещал Державин. – Но не сейчас. Когда выберусь отсюда, – расскажу, обещаю. А ты уходи, умоляю тебя! Я ничем не смогу помочь, если они схватят тебя. Ты же видишь, я связан!

– Ты же видишь, я должна сбегать за ножом, – развела руками Фрази с этим своим враз забавным и рассудительным выражением лица.

– Послушай, – чуть ли не всхлипнул от отчаяния Державин, – ты не понимаешь опасности! Ты просто ничего не понимаешь! Если ты попадешься на глаза Каньскому…

– Кто такой Каньский? – немедленно спросила Фрази.

Ну да, еще бы она не спросила!

– Юлиуш Каньский – человек, который меня избил, а моих друзей… – Державин осекся, надеясь, что Фрази не сунулась в тот угол, где лежали мертвые Коломийцев и Покровский, и благословляя полутьму, которая царила в погребе. – Это один поляк. Злодей, предатель, убийца, негодяй! Имей в виду, если ты попадешься ему на глаза, я…

– Ты не дашь за мою жизнь даже сантима, – подсказала Фрази, и Державин мог бы поклясться, что девчонка смеется над ним, если бы она не с таким серьезным видом убирала бутылку и тряпку и отряхивала от пыли свое простенькое платье и смешные полосатые чулочки.

– Если Каньский выследит тебя, он убьет и тебя, и твоих родителей. Ты способна понять, какой опасности их подвергаешь?! – постарался вразумить ее Державин.

Даже в подвальном сумраке было видно, как побледнела девочка.

«Поняла, слава богу!» – с облегчением вздохнул Державин.

– Я буду очень осторожна, – дрожащим голосом пробормотала Фрази, однако упрямо добавила: – Но я вернусь!

«Вот же зараза!» – мрачно подумал Державин.

Честно говоря, опыт его общения с женщинами был совсем небольшой, да и в том опыте постижению женской психологии место уделялось совершенно ничтожное, вернее сказать, вовсе не уделялось. Однако Державин все же понял, что с этой девчонкой проще соглашаться, чем спорить. Конечно, если сейчас начать кричать на нее, грубо выгнать отсюда, она может обидеться, заплакать, может убежать, проклиная и спасенного, и свою доброту. Она же еще мала, где ей понять, что он грубит и кричит ради ее же блага! Нет, у Державина язык не поворачивался, ну просто не поворачивался язык показать себя таким неблагодарным животным.

Кроме того, не следовало тянуть время. Кто знает, когда снова появится Каньский! Ладно, в самом деле, пусть Фрази бежит за ножом. Можно не сомневаться, что, когда она доберется до дому, лихость ее оставит. Там, даст бог, и родители дочку приметят да больше со двора не выпустят…

Можно не сомневаться, что Фрази не вернется, как бы ни храбрилась.

– Иди, милая, храни тебя Бог, – сказал Державин по-русски и отвернулся, чтобы не видеть, как девочка забирается в окошко, чтобы оставить его одного.

Чувство заброшенности, которое охватило, нет, пронзило его, было почти невыносимым.

«Трус! – мысленно сказал он себе как мог презрительно. – Тряпка! Ишь, разнежился!»

Разнежился, да… Державин сам удивился. Эта девчонка была солнечным лучиком, который заглянул в его мрачную тюрьму да и исчез. Самое обидное, что он сам сделал так, чтобы этот лучик исчез.

Против воли Державин считал секунды и минуты, прикидывая, сколько времени понадобится Фрази, чтобы добежать до дома (она говорила, дом расположен почти напротив особняка, тоже в тупике Старого Колодца… какое смешное название!.. отыскать нож и вернуться.

Поймав себя на таких мыслях, на такой опасной надежде, Державин устыдился и попытался обдумать, не сможет ли он сам освободиться от веревок. И невольно улыбнулся. Это просто удивительно, как ободрили его несколько глотков воды, а главное – встреча с Фрази! Не иначе сам Бог послал Державину эту девочку, которую он случайно спас, а потом она явилась к нему на помощь и спасла его не только от мучений жажды, но и от бессильной покорности судьбе.

Что-то знакомое ощутил Державин в этой связности события: он спас девочку, она спасла его… И в памяти вдруг возникло бледное лицо, и черный венчик, перехвативший лоб, и печальный взор, и голос, звучащий словно бы издалека: «Ты спасешь мою дочь, а она тебя спасет. Так меж вами и поведется… Я-то помочь никому не смогу. Ни дочке, ни Устиньке моей любимой».

Дмитрий Видов! Это слова Дмитрия Видова! Неужели?..

Фрази упомянула, что ее мать зовут Жюстина, по-русски Устинья. А еще она говорила, что ее отец француз. Значит, она не знает, что ее отец на самом деле русский… Стало быть, права была бабушка Евфросиния, которая уверяла, что в ней три четверти русской крови!

Дмитрий Видов предсказал, что Державин спасет его дочь, потом она спасет Державина. Это и произошло, теперь они сочлись. Однако Видов добавил: «Так меж вами и поведется». Значит, снова настал черед Державина спасать эту девочку.

Как он может это сделать? Да как иначе, если не попытаться освободиться от веревок самому, то есть не позволить Фрази подвергнуться опасности?!

Видимо, кулаки Каньского изрядно помяли ему не только ребра, но и частично отшибли мозги, иначе это уже давно пришло бы ему в голову! Ладно, предположим, надо было сначала прийти в себя и собраться с мыслями. Пришел, собрался. Теперь пора действовать!

Державин резво пошевелил руками и ногами, чтобы восстановить ток крови в теле, потом попытался встать. Кое-как удалось – не сразу, но все же удалось! Правда, передвигаться по погребу пришлось пригнувшись (нависший потолок мешал) и маленькими, неуклюжими, семенящими шажочками (ноги были крепко связаны). Ладно… это можно вытерпеть.

Нужно было найти что-то острое, чтобы разорвать или перепилить веревки. Глаза постепенно привыкли к темноте, которая заволакивала углы, и Державин даже головой покачал от изумления, когда разглядел железные крюки, вбитые под самым потолком, и пыльные бутылки, сложенные в проеме стены. В лучшие времена на этих крючках висели окорока и головки сыру, а в бутылки было налито вино…

Мысли о еде Державин постарался прогнать и решил проверить двери. Дверей было две: через одну приходили палачи – она вела, очевидно, внутрь дома и была заперта с противоположной стороны на ключ или на засов, потому что, сколько ни дергал ее Державин, она не шевельнулась. Вторая, судя по тому, что из-под нее изрядно дуло и просачивались тонкие лучики света, выходила наружу. Вот он, путь к спасению! Однако дверь была заложена на засов изнутри. Засовом служила мощная железная скоба. Если бы эту скобу удалось поднять, дверь удалось бы открыть… если, конечно, она не заперта и снаружи.

Как-то многовато «если»…

Ладно, об этом потом. Прежде всего – освободить руки.

Державин кое-как добрался до стены и начал осматривать крюки и бутылки. Эх-эх, если бы руки были связаны спереди, он бы освободился быстро. Или если бы ухитриться извернуться так, чтобы зацепить руками за крюк – может быть, удалось бы перепилить веревку. Опять чересчур много «если». Державин все же попытался извернуться – едва не вынув суставы из плеч – и понял, что испытывает человек, подвешенный на дыбу. Зацепиться-то за крюк веревкой можно, но пошевелить руками, не причиняя себе жуткой, обездвиживающей боли, – нет.

Сообразил, что лучше разбить бутылку и воспользоваться осколком.

Сначала Державин добился только того, что развалил пирамиду бутылок. После некоторых мучительных и бессмысленных усилий все же удалось захватить пальцами горлышко одной бутылки и ударить ею по стене.

Звон бьющегося стекла показался оглушительным. Сердце подскочило к горлу: наверное, этот грохот разнесся по всему Парижу!

Надо скорей шевелиться, как можно скорей. Надо успеть перепилить веревки прежде, чем придет Фрази.

«Господи, хоть бы она не пришла!» – взмолился Державин от всего сердца.

Но через минуту со злостью в очередной раз убедился, что Господь не настолько всеслышащий и всевидящий, как хотелось бы думать.

– Дер-жа-вин! – раздался испуганный голосок. – Где ты?

Пришла! Вот же противная девчонка… да благословит ее Бог!

– Дер-жа-вин, скорей! – всхлипывая позвала Фрази, до половины просунувшись в окошко. – Я принесла нож! Только у меня юбка зацепилась за какой-то сучок! Я не могу к тебе пролезть, а они едут! Я видела их фиакр! Он поворачивал с улицы Турнель! Они сейчас будут здесь!

– Беги отсюда! – взревел Державин. – Беги, чтобы они тебя не заметили!

– Меня не видно со стороны двора! – пропыхтела Фрази. – И с улицы не видно. За меня не беспокойся. Ах, никак не могу отцепить юбку! Погоди, я сейчас ее обрежу!

Державина била дрожь от страха за эту маленькую дурочку, да и за себя, что скрывать, но, кажется, еще никогда в жизни ему не было так смешно, как в эту минуту!

– Оставь юбку в покое! – рявкнул он, едва удерживаясь, чтобы в голос не захохотать. – Просунь нож в окно и держи его двумя руками покрепче. И сама тоже держись.

«Чем же она будет держаться, если руки ножом заняты?!» – спросил Державин сам себя, но ответа на этот вопрос искать не стал, а приложил все силы для того, чтобы добраться до Фрази – прыжочками, падая, перекатываясь по полу, да как угодно! – только как можно быстрее. В последнем неосторожном рывке он едва не напоролся грудью на выставленное острие ножа, однако сумел удержаться в последний момент, повернулся к окошку спиной и, согнувшись, поднял руки как можно выше.

– Режь веревку! Пили ее! – приказал, задыхаясь.

Фрази пыхтела за спиной, старательно работая ножом, а Державин работал вывернутыми руками, силясь перепилить веревку и считая мгновения по ударам сердца. Метались мысли: «Почему Каньский вернулся? Других пленных привез? Нет, вряд ли, из Пале-Руайаля таких же дурней, вроде меня да бедных Коломийцева и Покровского, можно только ночью увезти. А может быть, что-то случилось? Может быть, этот погреб и этот дом стали небезопасными? Тогда Каньский вернулся, чтобы увезти отсюда трупы… и меня. Живого или мертвого. Наверное, все-таки убьет сначала, а потом труп увезет. Каньский и его сообщник затаятся где-нибудь в укромном уголке, а ночью мертвое мое тело разрубят на части и подбросят на ступени особняка Талейрана…»

Веревка упала! И сразу же из онемевших от усилий пальцев девочки вывалился нож – на счастье, упал он в погреб, прямо к ногам Державина!

Державин повернулся:

– Как только они войдут в дом, беги отсюда. Только чтобы тебя не заметили! Поняла? И больше не высовывайся, сиди дома!

– Да я не могу юбку отцепить, говорю же! – прошептала Фрази. – Ой, я сейчас в подвал вывалюсь!

И она правда чуть не вывалилась – Державин едва успел ее подхватить и с силой вытолкать обратно за окно:

– Ладно, тогда здесь затаись, душенька, спасительница моя! Если не отцепишься, то с места не тронься, пока они не уедут. Что бы ни происходило – сиди, тихо сиди, не дыши, не кричи. Поняла? Иначе убьют и тебя, и отца с матерью. Молчи!

Легонько чмокнув вспотевший белый лоб между кудрявыми прядями, Державин отшатнулся от окна, схватил нож, в два взмаха освободил ноги и, не чуя болезненных мурашек и судорог, которые сразу начали колоть и скручивать мышцы, захромал к двери, за которой уже слышались шаги и невнятные голоса. Он хотел встать под прикрытием створки и напасть с ножом на того, кто войдет первым… да он готов был голыми руками их рвать, этих тварей!

Как не вовремя вернулись Каньский и его сообщник… Но и на том спасибо, что не раньше! Державин теперь не валяется связанным, беспомощным, готовым к разделке – он вооружен. Внезапно вспомнилось – вот уж очень к месту! – как в госпитале, где он лечил свою раненую ногу, один из хирургов, побывавших некогда, еще до войны, в Париже, развлекал раненых рассказами о смешных названиях улиц французской столицы. Якобы есть там улица Кота-Рыболова, улица Большого Валуна, улицы Плохих Парней и Хороших Ребят, улица Мармозетов, то есть Уродцев, улица Вооруженного Человека… Тот врач еще какие-то названия упоминал, но улица Вооруженного Человека особенно запомнилась Державину и пришла на ум потому, что сейчас он ощущал себя не просто перепуганным пленником, а вооруженным человеком… благодаря Фрази!

«И в жизни, и в смерти век ее помнить буду! Век за нее молиться буду!»

Державин был так занят своими мыслями, что не заметил, как наступил босой ногой на стеклянный осколок. Крик подавить удалось, но равновесия он не удержал: шатнулся в сторону и задел валявшиеся на полу бутылки. Те раскатились с грохотом и звоном!

И тишина воцарилась за дверью, где Каньский и его сообщник только что шумно возились с замками…

Теперь они готовы к нападению!

В ярости Державин схватил бутылку и запустил в дверь, словно гренадер былых времен, который бросает во врага свою гренаду[103].

– Будь ты проклят, Каньский! – взревел он, наклоняясь за очередной бутылкой, и тут взгляд его упал на другую дверь – на ту самую, которая была заложена изнутри.

Он и забыл про нее! Нет, счел эту преграду непреодолимой. А вдруг она преодолима?..

Нужно было время, время! Несколько минут… выиграть их, прежде чем войдут убийцы!

Державин обмотал нож вздержкой исподних штанов, которые только и оставались на нем из всей одежды, и, прицепив его на пояс и освободив таким образом руки, захватил немалую охапку бутылок. Подбежал, криво и косо ступая израненными ногами, к двери, ведущей на волю, свалил бутылки на пол, швырнув две или три в сторону затаившихся врагов, схватился за металлическую скобу, попытался если не приподнять, то хоть раскачать… Опять бросил бутылки, опять вцепился в скобу, с ужасом осознавая, что нет у него сил совладать с этой железякой, поросшей пылью, намертво заржавелой, опять швырнул бутылки, опять дернул засов…

Нагнувшись за очередными бутылками, увидел, что их осталось всего две.

Все вокруг было усеяно осколками, кроме того пятачка, на котором кое-как стоял Державин.

Пополнить боезапас не удастся! До него не добежать!

Бросил последние бутылки, уже не целясь, заботясь лишь о том, чтобы поднять побольше шуму, и рванул засов так, что не только почувствовал, но словно бы даже расслышал, как трещат мышцы спины.

«Я должен выбраться! Фрази… Она не выдержит, если Каньский войдет и начнет убивать меня на ее глазах. Она закричит от ужаса, ее найдут, она погибнет! Нельзя! Ну!»

– Да ну же! – взревел Державин нечеловеческим голосом – и, словно испугавшись этого дикого крика, засов выскочил из поддерживавших его скоб и оказался в руках нашего героя.

Всем телом Державин ударился в дверь – и не устоял на ногах, когда она вдруг легко поддалась и распахнулась!

Булыжники, которыми был замощен двор, так и бросились в лицо: он упал и дыханье сперло от удара грудью, но Державин все же кое-как смог подняться, опираясь на засов, который так и не выпустил из рук. В это мгновение он увидел серый особняк и выбегавших на крыльцо Каньского и смуглого, угрюмого его сообщника. У них обоих в руках были пистолеты.

Державин перехватил нож левой рукой, правой занес над головой засов, готовый ринуться вперед, навстречу пуле, навстречу смерти – желанной смерти в бою! – и… и не поверил глазам, увидев, что смуглый вдруг отшвырнул пистолет и упал на колени, неуклюже воздевая руки, а Каньский выпалил куда-то… не попал, отбросил разряженный пистолет, начал выхватывать из-за пояса другой, но тот застрял, и Каньский, передумав отстреливаться, с заячьим проворством скакнул к ограде, достиг ее в два прыжка и даже схватился за ее верх, подтянулся было, но тут грянул выстрел – красным фонтанчиком брызнула кровь из его спины, и он бесформенной кучей рухнул под забор.

– Державин! – закричал кто-то. – Державин, ты?! Да погоди, угомонись, не забей своих!

Сильные руки подхватили Державина с двух сторон, его пальцы разжались, нож и засов ударились о камни с таким грохотом, словно сотня пушек враз выстрелила… лицо Ругожицкого оказалось рядом – это он поддерживал Державина, ему помогали другие офицеры.

– Ругожицкий, – прохрипел Державин, – Салон карт, Гобеленовый салон, Салон Помпадур. В Елисейском дворце… там мины подложены… всем сообщи!

Ругожицкий нахмурился было недоумевающе, но мгновенно смекнул, о чем речь, закивал:

– Ты не тревожься, все сделаю. Спасем государя! Ты молчи пока. Сейчас мы тебя к лекарям доставим! – Он махнул кому-то в сторону: – Подгоните повозку! Да поскорей!

Подбежал какой-то бледный, конопатый, растрепанный мальчишка с испуганно расширенными зелеными глазами, заглянул Державину в лицо, еле сдерживая слезы:

– Жив, последний пекарь?

– Какой еще пекарь? – пробормотал ничего не понимающий Державин. – Ты кто такой?

– Я Тибо, – ткнул себя пальцем в грудь мальчишка. – Меня Фрази за подмогой отправила.

– Это он нас сюда привел, – донесся голос Ругожицкого.

– Спасибо, друг Тибо, – выдохнул Державин. – Но Фрази… она там, помоги ей! Окно…

Глаза у мальчишки стали огромными, он живо кинулся куда-то в сторону, а через мгновение Державин увидел бегущую со всех ног Фрази: она плакала, убирая с лица растрепанные кудряшки. Следом бежал Тибо.

– Дер-жа-вин, – прошептала, всхлипнув, Фрази, – я тебя никогда не забуду! Я тебя люблю! На всю жизнь!

И быстро поцеловала его в щеку.

Державин еще успел улыбнуться своей спасительнице, а больше ни на что сил не хватило. Все закружилось в каком-то безумном хороводе, но внезапно к нему близко наклонился Дмитрий Видов, серьезно сказал:

– Спасибо, друг! И не забудь, что дочка тебе сказала! Это и правда на всю жизнь. Как у меня…

И исчез.

Тут сознание покинуло Державина, и покинуло надолго.

Предупреждение мадам Р.

Париж, 1832 год

Утром, как обычно, из кофейни на улице Ришелье, находившейся в доме, соседнем с тем, где жил Араго, прибежал шустрый гарсон по имени Гастон с подносом, на котором дымился кофейник, белел молочник, позвякивала ложечка в чашке, разъезжались с блюда горячие, нежно пахнущие круассаны. Но сегодня он вместо веселой болтовни о погоде сообщил серьезно:

– Мсье Боссю велел вам пожелать доброго вечера и передавал аж семь приветов от мамзель Шарлотты.

Гарсон проворно раскинул салфетку на столе и переставил туда свой ароматный груз.

Араго бросил монету на опустевший поднос:

– Семь приветов?! Гастон, верно, что семь?

– Да, мсье, – кивнул мальчишка. – Семь! Видать, эта мамзель к вам сильно расположена, не так ли, мсье?

Тут Гастон подмигнул Араго: иногда он давал волю истинному республиканцу, который скрыт в душе каждого француза из низшего и даже среднего класса. Ну и Араго подмигнул в ответ.

– Приятного аппетита вам, – ухмыльнулся гарсон. – Посуду заберу завтра, как всегда.

– Спасибо, – кивнул Араго. – А больше мсье Боссю ничего не просил передать?

– Обижаете, – шутливо нахмурился Гастон, собирая блюдо, чашку и кофейник, оставшиеся со вчерашнего дня. – Неужели я мог не сказать вам?!

– Ну, прости, малыш! – Араго бросил еще одну монету на поднос и был вознагражден благодарной щербатой улыбкой.

Он взялся за кофейник, однако, лишь только дверь закрылась, отставил кофейник и задумчиво пробормотал:

– Любопытно… Очень любопытно!

Мсье Боссю – так звался среди своих, вернее, среди самых-самых своих, Василий Иванович Шпис, секретарь российского посольства. Он с молодых лет был сутулым, а с годами еще больше сгорбатился, отсюда и прозвище взялось[104]. Что же его встревожило, если он решил воспользоваться помощью мадам Леру, владелицы кофейни, которую подарил ей Шпис? Мадам Леру была его давней любовницей, но помощь ее и ее сына Гастона приберегалась только для самых крайних и спешных случаев. Шпис некогда был таким же лихим кавалером, каким сделался Араго, ну и дал ему немало добрых советов общения с прекрасным полом, подарив также некоторые свои важные знакомства, которые помогали Араго следовать приказу российского императора постоянно и целенаправленно собирать сведения обо всех открытиях, изобретениях, усовершенствованиях и технологиях, «как по части военной, так и вообще по части мануфактур и промышленности и немедленно доставлять об оных подробные сведения», что предписывал Санкт-Петербург. Однако и Шпис, и Поццо ди Борго, в силу своей опытности, понимали, что роль, равную (если не бóльшую!) с работой шпиона, с добыванием необходимых тайных сведений, будет играть то, что французы называют пропагандой. Наставники Араго были убеждены, что должна вестись постоянная пропаганда в пользу своей страны, в пользу России, что надо бросать все силы на опровержение темных слухов, которыми наводняли французскую прессу те, кто ненавидел русских со времен Наполеонова нашествия, а после поражения его полчищ начал ненавидеть еще сильнее, внушая эту ненависть молодым поколениям. А после того, как сознание французов начали мутить поляки, потребность в этой самой пропаганде увеличилась. Араго знал, что Поццо ди Борго вел с императором секретную переписку о необходимости открыть в Париже несколько русских газет, которые вели бы обработку общественного мнения в пользу России не тайно, как это делал Араго, а открыто, методично и настойчиво. Араго, которому предстояло негласно курировать новые издания и помогать их редакторам, ждал приказа начать эту работу со дня на день. Может быть, Шпис так внезапно дал о себе знать именно потому, что он получил какие-то срочные указания из Петербурга? Поццо ди Борго уехал в Лондон, теперь Шпис стал начальником Араго.

То, что передал от имени мсье Боссю верный Гастон, было зашифрованным указанием встретиться в семь часов вечера (вот и разгадка семи приветов!) в одном из заранее условленных мест. «Мамзель Мадлен», например, означала церковь на площади Мадлен, «мамзель Бланш» – небольшую кофейню на «Белой» улице Бланш, «мамзель Туанетта» – сад Тюильри, что намекало на близость Лувра, в котором некогда обитала несчастная королева Мария-Антуанетта… ну и так далее. «Мамзель Шарлоттой» назывался «Кабинет восковых фигур» или «Кабинет Курциуса» (по имени открывшего его немца), который с 1780 года существовал на улице Тампль, улице Храма.

Поначалу там выставлялись фигуры известных военачальников и ученых, праведников и преступников. Постепенно появлялись новые и новые персонажи и в общей экспозиции, и за большим столом, вокруг которого восседали все французские государи: Людовик XIV, XV, XVI, XVIII, Карл X, император Наполеон и их августейшие семейства. Большой интерес вызывали знаменитые особы времен Великой революции: палач Сансон, казнивший Робеспьера; полубезумная Теруань де Мерикур, вооруженная саблей и пистолетом, как в тот день, когда она возглавила процессию в Версаль; Шарлотта Корде рядом с ванной, где плавало тело убитого ею кровавого чудовища Марата[105], и прочие. Имя этой самоотверженной девушки и стало обозначением кабинета Курциуса как места тайных встреч Шписа и Араго. То есть «привет от мамзель Шарлотты» должен был привести Араго в обиталище восковых фигур. И хотя у него имелись важные дела в редакции, встреча со Шписом принадлежала к разряду дел наиважнейших, ради которого следовало отложить все остальные.

Ровно в семь вечера Араго вошел в «кабинет Курциуса», который представлял собой довольно просторный, но плохо освещенный зал. Очевидно, постоянный полумрак должен был замаскировать плохое качество ваяния и раскраски восковых персонажей. Впрочем, там и сям виднелись фигуры людей, стоявших перед небольшими мольбертами или сидевших прямо на грязном полу, держа на коленях небольшие альбомы. Здесь вечно толклись ученики разнообразных художественных студий или просто любители рисования: ведь восковые фигуры были идеальными натурщиками. Ходили слухи, что сам Жан-Луи Давид, знаменитый художник, любимец революционеров, а потом и Наполеона, набивал здесь руку в свое время!

Араго прошелся между рисующими, бросая взгляды то на мольберты, то в альбомы. Некоторые наброски отличались почти академической точностью в сходстве с натурой, некоторые именно отличались от натуры, причем карикатурно. Вот и косматому, полуседому, очень сутулому человеку в потертом сюртуке изображение Шарлотты Корде никак не удавалось!

Араго поддернул брюки, опустился на корточки и жестом попросил у человека его свинцовый карандаш[106]. Несколькими четкими штрихами он подправил фигуру, запечатленное движение и выражение лица Шарлотты.

– Талант, – пробормотал неудачливый художник, поправляя седой парик, съезжавший на глаза, и покосился через плечо: не обращает ли на них внимания кто-то из посетителей «Кабинета». Но, к счастью, каждый был занят только своим, с позволения сказать, творчеством. – Жан-Пьер, дело срочное! Вчера вечером меня посетила мадам Р.

Он говорил по-французски, но очень тихо: здесь все переговаривались шепотом, друг к другу не прислушиваясь, однако звуки чужого языка могли бы насторожить чьи-нибудь досужие и чрезмерно любопытные уши.

– Мадам Р.? – так же тихо повторил Араго. – Это кто же?

– Личная связь нашего его превосходительства, – пояснил Шпис, намекая на Поццо ди Борго. – Личная! Я эту даму никогда раньше не видел. Она ко мне никогда раньше не обращалась, в посольство не приходила.

– Как же ты ее узнал? – недоумевающе глянул Араго.

– Граф передал мне секретные слова, по которым ее можно узнать. На всякий случай сообщил: словно чувствовал, что понадобятся. И вот такой случай настал. Ее визит имел отношение к тебе, причем самое прямое. Ты бывал на улице Малых Конюшен? Там под видом табльдота в карты режутся?

В голосе Шписа звучала тревога, и Араго насторожился. Именно об этом притоне рассказывалось в последней корреспонденции Лукавого Взора, так что нет ничего удивительного в том, что он отправился туда в ближайший свободный вечер.

…Табльдотом там и не пахло, только стояло на ящике в углу несколько полупустых винных бутылок да немытых бокалов.

Араго посидел за одним карточным столом, за другим, играя осторожно, ставки делая небольшие и не повышая их. Впрочем, нетрудно было убедиться, что там собирались шулера столь отъявленные, что зайти туда человеку случайному, несведущему было равнозначно разорению. Нераспечатанных, новых, а значит, «чистых», то есть не снабженных шулерскими уловками, колод у банкомета не было: каждый игрок волен был пускать в ход свою колоду, пусть даже совершенно истертую и по виду подозрительную. Создавалось впечатление, что постоянные посетители – все как один шулера – играли, видя друг друга насквозь, с целью отточить свое мастерство, ну и не стеснялись в приемах обмана, чтобы разорить случайно забредшего сюда глупца.

Араго был в карточных кругах человеком известным умеренной и отнюдь не постоянной удачливостью. Он не опускался до такой глупости, чтобы регулярно выигрывать, какой бы легкой ни казалась добыча. Араго понимал, что игрок должен быть скромен и не тщеславиться своими умениями, ибо, находясь за щитом неизвестности, он может действовать свободнее, не навлекая на себя подозрений. Однако в карточном клубе на улице Малых Конюшен он вдвойне хотел бы избежать внимания к себе, потому что его интересовала в данном случае не сама игра, а собрания поляков и их болтовня. Поэтому сюда наш герой явился в гриме. Кстати, и этому научил его в свое время умелец Шпис! И это был отнюдь не грубый театральный грим, а истинное, тонкое мастерство, которое Араго осваивал с большим удовольствием и овладел которым если не в совершенстве, то достаточно хорошо, чтобы его маскировка оставалась незаметной даже при дневном свете, а не только при снисходительных свечах.

Кстати, когда Араго, совершенно преображенный, выходил из здания на улице Мартир (кофр с запасной одеждой и необходимые гримировальные принадлежности он хранил не дома, опасаясь чрезмерно аккуратной горничной своей квартирной хозяйки: эта горничная убирала его комнаты и в погоне за воображаемой пылью бесцеремонно лезла во все углы, – а у мадам Нюнюш, консьержки, охраняющей подступы к редакции), он увидел Ролло, который нервно топтался на противоположной стороне улицы, напряженно вглядываясь в окна третьего этажа, то есть в окна редакции «Бульвардье». Бывший репортер не обратил ни малейшего внимания на неаккуратно одетого, покачивающегося простолюдина с воспаленными, покрасневшими глазами, плохо выбритым лицом, грубым шрамом на подбородке, в потертой фуражке, из-под которой торчали небрежно постриженные седеющие волосы.

«Неужели все-таки решился вызвать меня на дуэль, потому и пришел? – ехидно подумал Араго. – Но сегодня мне не до картелей[107] и брошенных в лицо перчаток, вот уж точно не сегодня!»

И пошел дальше.

На застенчивого новичка на улице Малых Конюшен никто не взглянул подозрительно. На него вообще не обратили внимания. Именно подобные ему люши[108] и собирались в подобных местах. На случай, если бы в притоне случайно оказался знакомый, который мог бы узнать нашего героя по голосу, Араго, вспомнив «Анджю» и ее бесподобный говор, решил тоже начать шепелявить. Однако, стараясь не забыть это делать, он подложил под нижнюю губу восковую «колбаску», а чтобы она не вываливалась при разговоре, вынужден был поднимать нижнюю челюсть, что волей-неволей заставляло его произносить Ш вместо С и Ж вместо З.

Араго заметил, что за одним столом в ходу так называемые пудреные карты, которые русские шулера чаще называли порошковыми, поскольку французское «poudre» – это и есть порошок. Колоды были уже новомодные – «двуглавые»[109], однако младшие масти еще не сопровождались цифровым обозначением, хотя поборники нравственности (как будто за столами, крытыми зеленым сукном, может вообще существовать такое понятие, как нравственность!) ратовали за необходимость цифр, что, конечно, совершенно уничтожило бы любителей пудреных карт.

Этот способ шулерства имел смысл только для младших карт, от шестерки до девятки. В нужном месте участок карты покрывался липким составом и порошком черного или красного цвета, так что создавалось впечатление, будто здесь нарисован знак масти. Таким образом значение карты увеличивалось. Если же нужно было изменить его на изначальное, достаточно было незаметно провести по карте пальцем, чтобы порошок осыпался и лишний знак исчез. Очень может быть, что именно такие карты некогда носила в карманах своей юбки знаменитая Лавиния Араго, и не исключено, что их же собиралась носить в своих карманах графиня Заславская.

Однако если даже прекрасная Стефания промышляла шулерством, сейчас она этим точно не занималась: ее в притоне просто не было, хотя в одном Лукавый Взор ошибся: кое-где женские фигуры мелькали, но это были дамы особого пошиба, самого низкого разбора – очевидно, подружки столь же низкопробных шулеров.

Араго подсел к любителям пудреных карт, сделал ставку, мигом остался в проигрыше и начал бродить между столами с удрученным видом, мимоходом прислушиваясь к разговорам. Впрочем, пока ничего любопытного он не слышал: разговоры эти шли в основном о картах, о ходах, о выигранных или проигранных деньгах, а иногда звучали совершенно бессмысленные для несведущего человека реплики.

Араго с трудом подавил смех. Такие реплики отнюдь не были бессмысленными! Они всегда начинались с той буквы, с какой начиналась масть, какая была надобна шулеру, играющему вместе со своими сообщниками и решившему обчистить какого-нибудь новичка вроде того, какого изображал из себя Араго. Слова «Ты, брат, больно долго думаешь!» – означали, что надо идти с треф, «Что задумался?» – с червей, «Будешь ли играть?» – с бубен, ну а «Пока ты голову ломаешь, солнце взойдет!» – понятное дело, требовали хода с пик.

Но около стола, где играли в винт, Араго наконец-то повезло: там звучала польская речь! К этому времени шулера уже привыкли к его невзрачной фигуре подавленного проигрышем неудачника; к тому же самолюбию мастеров наверняка льстило то ошалелое любопытство, с каким пялился на них этот глуповатый неумеха, а потому внимательному взгляду Араго были очевидны все вольты[110], которые проделывали ловкие пальцы шулеров при тасовке колоды.

– Ты глупец, Богуш, – баском проговорил молодой черноусый поляк, одной рукой щеголевато сгибая и разгибая колоду, а другой почесывая голову под непременной рогатывкой, сдвинув ее для удобства набок. – Монморанси слишком далеко от Парижа. Туда вози, обратно вози, да сможем ли доставить потом как раз в срок? Нет, погреб – самое подходящее место, хотя бы для первой партии.

– Графиня боится… – пробормотал рыжий веснушчатый Богуш, неумело пытаясь сделать вольт, но карты вываливались из его толстых и коротких пальцев, и это вызвало презрительную реплику черноусого:

– Болван! У тебя ничего не получится, пока ты не начнешь тренироваться перед зеркалом делать вольты – тренироваться ежедневно, неустанно.

Араго в свое время прошел именно такую школу перед зеркалом, отточив до совершенства шулерское мастерство: при надобности проделал бы до 45 вольтов за минуту; кроме того, он почти ежедневно разминал кисти и пальцы аккордами, арпеджио[111] и гаммами на пианино и мог бы клятвенно подтвердить слова черноусого умельца, но сейчас его заинтересовало не шулерское мастерство, а то, чего боится графиня… какая? Уж не графиня ли Заславская?.. Ну не молчите же, паны, продолжайте чесать языками!

– Боится графиня напрасно, – отозвался на его безмолвную мольбу бас. – Что опасного в мотыгах да лопатах? Если кому взбредет в голову проверить – их в верхних ящиках и найдут. Решат мешки перетрясти – там тоже бобы пересыпаются…

– А если развязать мешки надумают? – взволнованно спросил Богуш. – Или до нижних ящиков доберутся?

– Ну что ж, – ухмыльнулся черноусый, – тогда выйдет по пословице: что посеял – собирай!

– Но шум подымется… – прошептал робкий Богуш.

– Так ведь шум и без того скоро подымется такой, что не утихнет, – похлопал его по плечу черноусый. – Сам знаешь: если нет причин для бунта, их надо создать. Вот мы и создадим!

– Не лучше ли у Слона спрятать? Надежней будет! – предложил Богуш, однако в эту минуту черноусый обернулся к Араго и пробасил на самых низких, самых недобрых нотах:

– Чего ты тут стоишь?

Разумеется, он произнес это по-польски, и Араго, услышав обращенное к нему «По цо ту стоишь?», от неожиданности едва не буркнул на том же языке: «Не твоя справа!»[112], однако все-таки сдержался, ничем не выдал себя и продолжал таращиться на соседний стол, как если бы его всецело поглощала шедшая там игра, а из обращенных к нему слов он ничего не понял.

– Ты чего, Людвиг? – удивился Богуш. – Думал, это наш? Я такого не знаю.

– Я тоже его не знаю, – отозвался черноусый Людвиг, с неохотой отводя подозрительный взгляд от Араго. – Думал, шпек[113].

– Да брось, мало ли тут всякой рвани ошивается, – примирительно бросил Богуш.

Успокоило это Людвига, нет ли, однако он вернулся к игре, так что больше ничего Араго не услышал. Поэтому он через несколько минут подсел к столу, где как раз ушел один из игравших в беззастенчиво пудреные карты, сделал ставку, разумеется, остался в проигрыше и с удрученным видом ушел.

Нырнув в подворотню, Араго подождал, не пустится ли за ним слежка, на всякий случай снял фуражку, парик и отклеил усы, однако никого не было, поэтому он отправился домой, по пути выплюнув восковую «колбаску» и решив в следующий поход поменять грим.

Вчера он так и поступил, явившись на улицу Малых Конюшен в обличье хромого толстяка с обвисшими щеками, однако ничьего внимания не привлек, Людвига и Богуша не увидел, ни слова интересного не услышал и должен был признать этот поход напрасным.

Об этом Араго и сообщил Шпису, добавив:

– Не знаю, что за мотыги и лопаты и какие бобы прячут в погребе серого особняка, но только огородников эти паны очень мало напоминали. Я думаю, речь идет об оружии. Лопаты и мотыги – это, конечно, ружья, а бобы – патроны! Но зачем им оружие, что они затевают? Опять около посольства марши маршировать, как в прошлом году? Или какую-то другую провокацию готовят? Надеюсь, завтра мне снова повезет и я услышу что-нибудь определенное, а заодно, может быть, увижу и упомянутого ими Слона. Причем я совсем недавно уже слышал это слово, эту кличку… Вспомнить бы, где и когда! Пока публика в этом притоне собиралась довольно тщедушная, никого слоновьей комплекции я не видел, но может быть, завтра…

– Завтра ты никуда не пойдешь, – перебил его Шпис. – Именно это и просила передать мадам Р.: ты не должен больше появляться на Малых Конюшнях, да и вообще тебе надо быть крайне осторожным.

– Это еще почему? – удивился Араго.

– Потому что приехал Каньский, – ответил Шпис и добавил: – О подробностях не спрашивай: мадам Р. мне ничего не объяснила, но сказала, что ты все поймешь.

Прощай, Тибо!

Париж, 1814 год

Родители Фрази вернулись, когда тело поляка и двух мертвых русских, найденных в подвале, уже увезли, а еще одного разбойника увели солдаты. Телега с бесчувственным Державиным выехала из тупика Старого Колодца, повернула на улицу Сент-Антуан и загромыхала по булыжникам. Русские военные сопровождали ее пешком. Фрази и Тибо бежали следом. Тут их и перехватили мсье и мадам Бовуар.

Старший среди русских приказал возчику остановить телегу, назвал свои звание и фамилию – лейтенант[114] Ругожицкий – и начал было рассказывать о том, что случилось. Однако его французский оказался не больно-то хорош, поэтому Тибо то и дело нетерпеливо вмешивался и сам принимался описывать случившееся. Он очень гордился тем, что помог спасти Последнего пекаря!

А Фрази больше помалкивала: в самом деле, если бы не появился Тибо с подмогой, Державина убили бы эти ужасные поляки, и она ничем не смогла бы ему помочь! Поэтому пусть все восторгаются ее другом. Правда, Фрази удивлялась, почему ее матушка, которая очень хорошо говорила по-русски, уж куда лучше, чем дочка, не вступает в разговор с мсье Ругожицким, даже хотела ее об этом попросить, однако взглянула на дядю Филиппа и прикусила язык. Отчим всегда болезненно воспринимал уроки русского языка, а сейчас вообще еле сдерживал раздражение.

Почему?

Наконец лейтенант Ругожицкий дал команду ехать дальше.

– Мы отвезем раненого в наш госпиталь на Елисейских Полях, – сказал он. – Если захотите, сможете прийти проведать хоть завтра. Не знаю, в какой палатке бедняга окажется, но уж найдете его как-нибудь.

– Конечно, найдем! – горячо сказала Фрази.

Тибо кивнул, а мать с отчимом переглянулись и опустили глаза.

– А теперь надо спешить, – продолжал мсье Ругожицкий. – Чем скорей за него возьмутся врачи, тем лучше.

Фрази подошла к телеге, чтобы еще раз взглянуть на Державина. Лицо его было таким бледным, что ей стало не по себе, однако длинные ресницы чуть подрагивали. Он жив, он будет жив! Очень хотелось снова поцеловать его в щеку, но, конечно, на глазах у родителей это было невозможно. «А я все равно буду любить тебя всю жизнь! – упрямо пообещала себе и Державину Фрази. – И завтра же мы с Тибо обязательно сбегаем на Шамс Элизе! И я снова тебя увижу!»

Она, конечно, и представить не могла, что снова встретится с этим столь дорогим ей человеком только через много лет, что видит Тибо сегодня в последний раз, что жизнь ее семьи с завтрашнего дня неожиданно переменится – и эти перемены окажутся отнюдь не к лучшему! Впрочем, сказано ведь в Новом Завете: не думай о завтрашнем дне, завтра найдешь о чем тревожиться, – и Фрази вдруг встревожилась, увидев странное выражение, которое появилось на лицах родителей.

Тибо тоже посмотрел-посмотрел на мсье и мадам Бовуар, да и сказал Фрази, что догонит русских и узнает, где завтра искать Державина. Но девочке показалось, что ее друг решил уйти по другой причине. Побоялся, что взрослые начнут его ругать… Но за что?

– Ты когда вернешься? – спросила Фрази.

– Не знаю, – пожал плечами Тибо.

– Ночевать где будешь?

– В погребе, где еще?

– В погребе?! – так и ахнула Фрази. – Да ты что?! Там ведь лежали мертвые… убитые… Неужели тебе не страшно?!

– А чего тут страшного? Эх, знала бы ты, сколько я убитых видел за эти дни! – с какой-то горькой лихостью бросил Тибо. – Мертвых нечего бояться, они уже ничего плохого сделать не смогут. А вот живые… Живые на все способны!

– Жаль, что ты и наша дочь об этом не подумали раньше, – сухо проговорил мсье Бовуар, беря Фрази за руку. – Ну, идем. Все проголодались, пора готовить обед. Мы раздобыли хороших продуктов.

– Тибо, пойдем с нами! – вскричала Фрази. – Поешь, потом, может быть, вместе на Шамс Элизе сбегаем.

– Тибо может пойти с нами, а потом куда захочет, – кивнула мадам Бовуар. – Но тебя я сегодня больше никуда не отпущу. Теперь только с нами будешь ходить. Тебя совершенно нельзя оставлять одну, если ты в такие истории ввязываешься, что…

У мадам Бовуар перехватило горло; она умолкла.

– Мамочка, ты что?! – изумленно пролепетала Фрази. – Ты за что сердишься? За то, что мы с Тибо спасли мсье Дер-жа-вин?! Но ведь он тоже меня спас! Ты разве забыла?! Меня затоптали бы кони, а он…

– Тебя никто бы не затоптал, если бы ты не сунулась на обочину бульвара, – проворчал отчим.

– Меня толкнули! – возмутилась Фрази.

– Тебя бы никто не толкнул, если бы ты не сунулась на обочину бульвара! – раздраженно повторил мсье Бовуар. – И все, довольно стоять тут и болтать. Все устали и хотят есть. Ты идешь с нами, Тибо?

Ответа не последовало.

Фрази и ее родители огляделись и обнаружили, что Тибо, который, независимо сунув руки в карманы своих изорванных штанов, вернее, в одну из многочисленных прорех (мадам Бовуар прилежно эти штаны раньше латала, да рукоделья ее хватало ненадолго, а за последние дни там вообще дыра сделалась на дыре!), уже довольно далеко ушел по улице Сент-Антуан. Его окликнули – он не обернулся.

– Он обиделся, – всхлипнула Фрази, умолчав о том, что она тоже обиделась.

Что плохого они с Тибо сделали?! Ну что?! Родителей словно подменили… Неужели матушка забыла, что она и сама русская?! Молчит и молчит, а отчим еле сдерживает злость…

– Ничего страшного, проголодается – вернется! – буркнул мсье Бовуар, а потом взял Фрази за одну руку, Жюстина схватила за другую – и ее потащили к дому.

– Да что случилось?! – вскричала девочка. – Что случилось-то?! Почему вы сердитесь?!

Родители молчали до самого дома, не обращая внимания на ее слезы, а когда Жюстина, наскоро поцеловав дочь, унесла покупки на кухню, отчим осторожно привлек к себе Фрази и сказал:

– На тебя никто не сердится, милая. Мы очень напуганы, вот в чем дело. Сегодня на рынке мы слышали, будто в городе остались переодетые солдаты императора, которые не смирились с поражением и не намерены прощать врагам их победу. Они начинают вести тайную войну против тех, кто захватил Францию. Будут следить за теми, кто окажет гостеприимство оккупантам, и жестоко карать этих людей. Особенно ненавидят эти новоявленные партизаны русских… Говорят, за ночь уже пострадали несколько солдат и офицеров. Ты сама видела, Фрази, – это не преувеличение, а страшная правда. Но еще страшнее то, что, по слухам, с этими русскими были убиты несколько французов, которые дружески принимали их в своих домах. Не стоило тебе этого рассказывать, конечно, однако так уж вышло, что вы с Тибо и сами рисковали, и нас подвергли опасности. Если эти мстители узнают о том, что случилось, что вы спасли этого русского, они никого не помилуют. Никого из нашей семьи, понимаешь?

Фрази растерянно хлопнула глазами:

– Но ведь в тупике Старого Колодца никто не живет, кроме нас! Никто ничего не видел и не мог видеть.

– Разве ты не заметила людей, которые с любопытством таращились на нас, пока мы стояли около телеги и разговаривали с русскими? – встревоженно спросил мсье Филипп. – Что, если среди них оказался кто-то из заговорщиков или тех, кто охотно донесет на нас? Пожалуйста, Фрази… ты должна понять, что это очень серьезно. Не выходи сегодня из дома. Больше не заставляй нас так волноваться. Помни, что у твоей матери больное сердце.

Этими словами можно было убедить Фрази согласиться на что угодно! Она сорвалась с места, бросилась к матери, которая варила суп, обняла ее, попросила прощения, получила его вместе с поцелуями – и до конца дня являла собой образец послушания и смирения. Правда, при этом она очень надеялась, что Тибо все-таки заглянет к ней и расскажет, как здоровье Державина. Обедом его не заманишь: он всегда мог что-нибудь стащить из лавки булочника или колбасника. Однако Тибо так и не появился, хоть Фрази то и дело выглядывала во двор, пока отчим не приказал ей держаться от окон подальше.

Спать ее отправили рано, причем матушка особенно тщательно затворила ставни, а мсье Бовуар укрепил их металлическим прутом.

Фрази послушно легла в постель, однако долго ворочалась, не могла уснуть. Вдобавок взрослые внизу о чем-то спорили, а потом что-то шумно переносили с места на место. Фрази не выдержала, прокралась на лестницу и начала подсматривать и подслушивать. Вскоре стало понятно, что все окна и двери нижнего этажа забаррикадированы стульями и креслами, а отчим решил провести ночь в салоне на диванчике, причем рядом положил свое старое охотничье ружье.

Жюстина отправилась ночевать в спальню дочери, и Фрази едва не была застигнута на лестнице, но все-таки вихрем взлетела по ступенькам и успела шмыгнуть в кровать до того, как матушка открыла дверь. Фрази так старательно делала вид, будто спит, что и в самом деле очень скоро уснула.

В эту ночь приснился Фрази какой-то человек – голубоглазый, бледный, с очень странной черной лентой, охватившей лоб. Смотрел он на Фрази так печально, что ей тоже стало грустно и тревожно.

– Ничего, – сказал этот человек. – Ничего, моя деточка, доченька родная! Жизни без горя не бывает. Печаль тяжка, но она минует. А счастье свое ты найдешь, слово сдержишь, все у тебя сладится… Не плачь, маленькая. Хотел бы я твои слезы утереть, да не в силах. Не плачь…

Он исчез, а Фрази почувствовала, что Жюстина будит ее и испуганно спрашивает:

– Что случилось? Почему ты плачешь? Сон страшный? Успокойся, все будет хорошо!

Фрази утерла мокрые щеки: она и в самом деле плакала во сне! – прижалась к матери и снова уснула, отчаянно надеясь, что снова увидит того же самого человека. Это был ее отец, она знала, ее настоящий отец, он называл ее доченькой, конечно, это был он! Фрази отчетливо слышала его голос, но не могла понять, почему он говорил по-русски? Не найдя его на тропах сновидений, она решила поутру обязательно спросить у матери, что все это могло значить, но утром ей стало не до того, потому что на садовой дорожке был найден исколотый ножом труп Тибо, и по кровавому следу стало понятно, что убили около серого особняка, а потом тело перекинули через ограду сада, принадлежащего мсье Бовуару. Гораздо позже Фрази узнала, что ночью отчим слышал чьи-то осторожные шаги в саду, кто-то вроде бы даже подбирался к окнам, поднимался на крыльцо, однако то ли не рискнул ломиться, то ли спугнуло незнакомца что-то.

Поутру, заперев рыдающих Жюстину и Фрази в доме и оставив им ружье, Филипп Бовуар сходил за полицией, однако ни слова не сказал о том, что произошло здесь вчера и во что были замешаны несчастный убитый мальчишка и Фрази. К жене и падчерице он полицейского не подпустил: твердо стоял на том, что мальчика этого никогда раньше не видел и не может понять, отчего труп был подброшен к его, Филиппа Бовуара, дому.

Труп Тибо увезли, пообещав мсье Бовуару подробнее допросить его через несколько дней. Пока разбираться с убийством какого-то бесприютного гамена было некому и некогда: слишком многих убитых предстояло увезти с Монмартра и из других окрестных мест, где шли бои.

Филипп велел жене собирать вещи, снова запер ее и Фрази в доме и чуть ли не бегом кинулся на площадь Бастилии, где собирались владельцы повозок, ожидающие возможных пассажиров. Удалось нанять крытую повозку, хозяин которой согласился вывезти семью из Парижа и доставить в Нанси.

Филипп Бовуар благодарил Бога и свою осторожность за то, что так и не собрался отнести в банк деньги, привезенные с собой из Нанси, а спрятал их под каменными плитами пола: в тайнике, который некогда обустроил еще его дед. Теперь тайник был вскрыт, и сундучку предстояло быть снова увезенному в Нанси.

После полудня, погрузив в повозку наспех увязанные вещи (половина их, в том числе и часть одежды, была оставлена на чердаке в сундуках), Филипп помог усесться Жюстине, которая прижимала к себе дочь. Фрази словно бы отупела от горя, от страха и могла только плакать… Только после проведенной в дороге ночи, когда Париж остался далеко позади, Фрази поняла: о Державине она уже ничего не узнает и никогда его больше не увидит.

Кто такой слон?

Париж, 1832 год

Араго хорошо знал французскую литературу. Среди его любимых книг был роман Сирано де Бержерака[115] «Иной свет» – описание фантастического путешествия на Луну, исполненное философии, сарказма и в то же время подлинной поэзии. Особенно поразили Араго эти строки: «Соловью, глядящему с высокого дерева на свое отражение, кажется, будто он упал в реку. Он сидит на вершине дуба и все-таки боится утонуть».

Эти слова, по мнению Араго, были вовсе не о соловье, а о человеке, который лицом к лицу столкнулся с судьбой, загадку которой не в силах решить, не в силах преодолеть преграды, которая судьба ему выставляет, а потому на миг растерялся, лишившись привычной уверенности в себе, потеряв почву под ногами, совершенно не понимая, что теперь делать и как быть. Вот так же себя почувствовал и Араго, когда услышал слова Шписа, обративших его к явлению почти сверхъестественному.

Каньский!.. Приехал Каньский!

Он что, воскрес?!

Да мало ли Каньских в Польше, и даже среди бежавших оттуда во Францию их, вполне возможно, насчитывалось некоторое количество. Конечно, это не мог быть тот самый Юлиуш Каньский, он ведь погиб: в воспоминаниях Араго-Державина не меркла сцена, как из спины его бывшего лучшего друга и самого лютого врага брызнула кровь, как выстрел сшиб его с забора, как он рухнул на землю и лежал безжизненной кучкой…

Неужели Каньский все-таки выжил? Возможно ли такое?! Ругожицкий при их с Дружининым последней встрече об этом ни слова не сказал – упомянул только о гибели Тибо и о спешном отъезде из Парижа семьи Бовуар, то есть семьи Фрази. Если бы Ругожицкий знал, что Каньский выжил, он обязательно рассказал бы об этом, потому что знал о давней и лютой вражде Державина и Каньского. Поляки в своих разговорах упоминали какого-то пана Юлиуша, стратега и тактика, – тогда по спине Араго холодок пробежал.

Вещий был холодок, так, что ли?

Или это все же другой Каньский?!

Нет, не другой. Араго понимал, что напрасно ищет спасения в пустых надеждах: просто пытается отдалить от себя момент, когда придется смириться с неизбежным. Загадочная мадам Р., особая связь Поццо ди Борго, как ее назвал Шпис, то есть секретное доверенное лицо российского посла, не нарушила бы своей таинственности, не отправилась бы к Шпису с требованием немедленно предупредить Араго об опасности, если бы речь шла всего лишь о предположениях, которые удалось бы решить на уровне «может быть» или «не может быть». Приехал именно тот самый Юлиуш Каньский, непостижимым образом восставший из гроба! То самый Каньский, который представлял собой смертельную опасность для Араго, потому что только Юлиуш Каньский мог в Жан-Пьере Араго узнать Ивана Державина и разоблачить его как шпиона Российской империи.

Но главная загадка состояла все-таки в другом. Кто здесь, в Париже, мог знать о том самом Каньском, вернее, о том, какую роль в судьбе Араго играл этот человек? Даже Поццо ди Борго не имел об этом представления. И Шпис, называя эту фамилию, не понимал, в чем ее опасность для Араго, – он просто передавал важное известие. Не было здесь, в Париже, во Франции, ни одного, ну ни единого человека, знающего о Каньском, кроме…

Кроме нее. Кроме дочери Дмитрия Видова.

Мучительное и страшное пребывание в погребе серого особняка Араго никогда не мог забыть, и сейчас перед ним, словно наяву, вдруг возникло враз забавное и рассудительное личико его спасительницы; словно наяву, радостно и вместе с тем испуганно зазвенел ее голос:

«Дер-жа-вин, это ты? А это я! Меня зовут Фрази! Ты меня помнишь? Ты меня спас! А теперь я спасу тебя!»

Да, она собиралась сбегать за ножом, чтобы перерезать веревки и освободить пленника, а он, Араго, то есть тогда Иван Державин, воскликнул тогда: «Ты не понимаешь опасности! Если попадешься на глаза Юлиушу Каньскому…» Фрази, конечно, немедленно спросила, кто это, и Державин ответил: «Это один поляк. Злодей, предатель, убийца, негодяй! Если Каньский выследит тебя, он убьет и тебя, и твоих родителей».

Державин боялся за Фрази, но и она не могла не понять, не почувствовать его ужаса перед Каньским!

Значит, она запомнила это? Запомнила на всю жизнь?

И вот… и вот какое сцепление событий происходит теперь. Сначала Лукавый Взор сообщает о карточном притоне на улице Малых Конюшен и дает понять Араго, что ему там непременно надо побывать, если он хочет что-то выведать о планах поляков, а потом вдруг мадам Р. предупреждает Араго об опасности, понимая, что он непременно наткнется на своего врага Каньского, если отправится туда.

Откуда мадам Р. могла знать о том, что он туда пойдет?

Оттуда, что она и есть Лукавый Взор.

Ну а знать о Каньском могла только Фрази.

Значит, и Лукавый Взор, и мадам Р. – это одно и то же лицо. Это Фрази!

Мадам Р. – мадам Ревиаль?! Эуфрозина, Фружа по-польски, а по-французски – Фрази?

Странно, Араго не почувствовал от этого внезапного открытия никакой радости, напротив – ощутил себя болезненно уязвленным. Он знал причину, он чувствовал ее, как неожиданный и предательский удар.

Мадам Ревиаль заплатила Агнес, чтобы та как можно дольше оставалась любовницей Араго. Но как с этим уживаются тот всхлипывающий шепот: «Державин, я тебя никогда не забуду! Я тебя люблю! На всю жизнь!», и быстрый поцелуй в щеку, и слова Дмитрия Видова: «Не забудь, что дочка тебе сказала! Это и правда на всю жизнь. Как у меня…»

Араго почти не вспоминал эту сцену раньше, однако она, оказывается, жила в памяти, как легкий аромат цветущих лип, так похожий на аромат белого винограда, или наоборот, аромат белого винограда, напоминающий запах цветущих лип… да это не важно: просто иногда вздрагивала на губах слабая улыбка при мимолетном воспоминании об этой девочке, которую он не мог представить взрослой так же, как не мог представить, что она когда-нибудь забудет Дер-жа-ви-на!

Ну не смешно ли?! Араго, этот закоренелый юбочник, этот насмешливый и циничный Казанова, который в женщинах видел только орудие для достижения двух целей: получить плотское удовольствие или получить нужные сведения на пользу своей стране, – вдруг ощутил острую боль в сердце (а ведь иногда ему казалось, будто сердца у него вовсе нет, а кровь разгоняется холодным разумом!) – и из-за чего?! Из-за того, что малышка, признавшаяся ему некогда, чуть ли не двадцать лет назад, в любви, признавшаяся из жалости к израненному, измученному, спасенному ею воину, с годами превратилась в циничную и расчетливую кокетку… такую же, как он, циничный и расчетливый дамский угодник!

Да, это в самом деле было смешно, и Араго даже заставил себя угрюмо посмеяться, но только потом, позже, когда простился со Шписом, объяснив ему, кто такой Каньский, и поклявшись, что не станет пытать судьбу и ни в коем случае не пойдет на улицу Малых Конюшен – даже в гриме. В конце концов, он уже кое о чем узнал: в погребе явно хранилось оружие, но вот для чего оно предназначалось?.. И кто такой Слон?

Араго не рассчитывал на подсказку Шписа: тот вообще мало знал о поляках, исключая окружение Адама Чарторыйского, а среди них вроде бы не было никого, кто мог скрываться под таким выразительным псевдонимом; к тому же Шпис спешил вернуться в посольство, так что ему было не до построения догадок и высказывания предположений. Этим занялся Араго – чтобы отвлечься от глупых, он прекрасно понимал это, но тягостных, ранящих мыслей о том, во что превратилась теперь Фрази.

Итак, за карточным столом Людвиг и Богуш вели речь о ящиках и мешках, спрятанных в погребе серого особняка. Чтобы графиня не нервничала, они готовы были перенести это к какому-то Слону. Может быть, все-таки не о человеке шла речь? Может быть, какая-то улица в Париже носит это название? Араго неплохо знал город, но поручиться за то, что ему известны все бульвары, все улицы, переулки и тупики, не смог бы. А что, если «слон» – это просто слово, которое обозначает некое место? Например, зверинец? Почему для Шписа и Араго «мамзель Шарлотта» может значить «кабинет Курциуса», а для поляков «слон» не может значить какой-нибудь зоосад?

В Париже было несколько зверинцев. Скажем, один, небольшой, находился поблизости, на улице Тампль. Там держали нескольких медведей, верблюдов, обезьян; специальные люди показывали их публике за скромную цену – пять су с человека. Также совсем недавно на улице Порт де Сен-Дени, Ворота Святого Дионисия, в зверинце господина Мартена демонстрировали двух львов, бенгальского тигра, гиену из Азии и ламу из Перу; из рекламного объявления, размещенного в «Бульвардье» (благодаря чему Араго и узнал о существовании этого зверинца), следовало, что все эти звери «хорошо воспитаны и играют с хозяином».

Однако слона не было ни на улице Тампль, ни у господина Мартена. Ах да, наконец вспомнил Араго, слон, даже два слона проживали в Саду растений, Жардан-де-Плант!

Это было примечательное место, особенно любимое иностранцами. Парижане искали развлечений поближе – где-нибудь на бульварах или на Елисейских Полях, ну а иностранцы не ленились пересечь Сену, переехать на левый берег, миновать Латинский квартал и даже Люксембургский сад, а потом добраться до улицы Бюффон, названной так в честь знаменитого естествоиспытателя Жоржа-Луи Леклерка, графа Бюффона, бывшего первым смотрителем Королевского Сада Растений, как он тогда назывался.

Араго, который тоже не боялся расстояний, не раз бывал в этом саду и хорошо его знал. Кроме множества цветов, трав, кустов и деревьев, собранных со всего света и высаженных под живым солнцем и в теплицах, здесь находился зверинец, который для парижского обывателя представлял главный интерес. Тигры, рыси, леопарды, гиены, медведи и другие хищные звери были заперты в довольно просторных железных клетках. Чрезвычайно полным было собрание хищных птиц всех видов и родов. Орлы, соколы, коршуны, ястребы, совы жили в роскошных вольерах. Самой большой популярностью пользовался прибывший из дальних стран орангутан, которого называли Жак и даже мсье Жак, потому что некоторые зрители сомневались: не настоящий ли это человек особой породы? – и даже предполагали, будто это какой-то азиатский принц, проданный своими подданными в рабство, и если он не говорит с посетителями зоопарка, то лишь потому, что еще не привык к французскому языку. И вот в этом-то Саду Растений, в особой ограде, и помещались два слона: тяжелые, неповоротливые, флегматичные, серые… Солдаты, студенты и ребятишки кормили их пирожками с луком – это лакомство слоны обожали пуще всякой зелени!

Что и говорить: распланированные дорожки Сада Растений сменялись довольно буйными зарослями, где было полным-полно места для того, чтобы спрятать сколько угодно ящиков с оружием. Однако просто так в кустах ящики и мешки не бросишь: оружие может заржаветь, для его сокрытия заговорщикам пришлось бы рыть ямы… но тогда следовало бы предположить, что все сторожа знаменитого сада находятся на жалованье у польских инсургентов и закрыли глаза на доставку опасного груза. Однако пронырливые гамены, которые умудрялись проникать в Сад Растений бесплатно и знали все укромные местечки, где можно скрыться от сторожей, непременно углядели бы схроны и сунули бы туда свои любопытные носы. Конечно, кто их знает, гаменов, может быть, среди них и имелись пособники и сторонники носителей «рогатывок», однако Араго, вспомнив чумазого Базиля, недавно доставившего в «Бульвардье» письмо от Лукавого Взора, в этом усомнился.

Базиль… Базиль!

Что он сказал, когда Араго случайно назвал его Тибо?

«Я не Тибо, а Базиль. А ты знаешь Тибо? Он еще мелкий совсем, но тоже на площади Бастилии, в слоне живет. Там многие из наших приют находят!»

Слон на площади Бастилии! Ну конечно! Как можно было об этом забыть?!

…Еще в 1789 году, когда крепость Святого Антуана[116] (известная всему миру как Бастилия Сент-Антуан, королевская тюрьма, знаменитая тем, что попавший туда обрекался на вечное забвение) была взята штурмом и заключенных выпустили на свободу, начались споры, снести этот памятник жесткому абсолютизму или оставить – именно как память об этом самом жестоком абсолютизме. Пока шли споры, монументальное строение разобрали: большие камни пошли на строительство моста Согласия, пон Конкорд, близ площади Людовика XV, а маленькие растащили на сувениры. В конце концов опустевшее место назвали площадью Бастилии и возвели там Фонтан Возрождения в виде женщины, из грудей которой текла вода. Однако Наполеон решил построить здесь внушительный памятник, прославляющий его победы в Египте. Ознаменовать их должна была огромная бронзовая статуя слона, отлитая из переплавленных трофейных орудий. Для начала решили создать модель в полный рост из дерева и гипса. Она появилась на площади в 1814 году; однако после поражения Наполеона при Ватерлоо, в 1815 году, мысль о прославлении бывшего императора отложили на потом… вернее, насовсем!

Вскоре окрестные жители начали жаловаться на то, что внутри памятника завелись в огромном количестве крысы, которые устраивают набеги на дома в поисках пищи. В 1830 году начали возводить величественную колонну в честь героев Революций. При этом макет слона не трогали; он так и стоял на площади, чуть в стороне от колонны, и медленно разрушался. Из-за дождей слон сменил некогда праздничный зеленый цвет на линялый черный; на месте отвалившихся кусков штукатурки зияли дыры, торчали прутья каркаса; высокая трава оплетала ноги и хобот. Однако вовсе не стройка распугала крыс: их вытеснили гамены, которые устраивали в просторном слоновьем брюхе шумные сборища, а в холода ночевали там, прижавшись друг к другу, чтобы согреться.

Городские власти время от времени выражали возмущение этим лагерем малолетних беспризорников, однако жители окрестных домов на них не жаловались: мальчишки, несмотря на шум, были куда лучше крыс: во всяком случае, повинуясь своеобразной этике разбойников, мальчишки никогда не грабили там, где жили, а начинали промышлять не ближе чем на полмили от своего обиталища. Араго вспомнил, что тупик Старого Колодца и дом Фрази находился внутри этого охраняемого круга… случайно ли?

И тут круговращение размышлений Араго замкнулось.

Фрази, снова Фрази…

Жизнь способна переделать человека так, что он и сам себя не узнает. Уж Ивану-то Державину, ставшему Жан-Пьером Араго, это было очень хорошо известно. Наверное, и той Фрази, которую он некогда знал, тоже солоно пришлось, нестерпимо солоно, вот она и преобразилась в мадам Ревиаль.

Однако ловко же она притворялась! Ведь в тот вечер в сером особняке, когда в разговоре упомянули о Лукавом Взоре, изумление ее казалось искренним…

А может быть, мадам Ревиаль и в самом деле Фрази, но вовсе не Лукавый Взор? Как и тысячи читателей «Бульвардье», она узнала о притоне на улице Малых Конюшен из газет, потом услышала о приезде Каньского от графини или сама увидела его в сером особняке, и поняла, что Араго надо снова спасать.

Кто же это все-таки – Лукавый Взор? Если не мадам Ревиаль, то каким образом загадочный корреспондент узнаёт о готовящемся покушении на Поццо ди Борго?

Конечно, в сером особняке Араго видел многих женщин. Любая из них могла оказаться Лукавым Взором! Кто это именно, мадам Ревиаль или кто-то иной, точно знала Андзя: она сама об этом весьма хвастливо заявляла. Однако рыжая (или все-таки лысая?) служанка изгнана из серого особняка за скандальную ссору с графиней. Где ее теперь искать?

Может быть, место ее жительства известно Агнес?..

У Араго челюсти свело как от оскомины, стоило ему представить, что надо идти к Агнес, говорить с ней, а может быть, ложиться с ней в постель в обмен на необходимые сведения.

Он вспомнил, как стоял около серого особняка, не без волнения ожидая Агнес и наслаждаясь благоуханным вечером, и как потом это предвкушение счастья сменилось пошлостью и вульгарностью их связи, когда, обнимая и лаская друг друга, двое думали только о той пользе, которую они извлекут из объятий и ласк.

Удивительно – теперь это вызывало отвращение.

«Старею я, что ли?» – подумал Араго и усмехнулся. Вот только усмешка была не слишком-то веселой, надо сказать.

Не удивительно ли, что при всех встречах с женщинами, даже тех, что были вызваны необходимостью, он искал, таясь даже от себя и над собой насмехаясь, того загадочного, того непостижимого, того восхитительного, что зовется любовью? Всю жизнь искал, но сердце только вздыхало – как бы с сожалением, что вновь ожидания не сбылись, вновь он ошибся… С болью вспоминал иногда Катерину, но ведь и это не было любовью: запомнилась она Ивану Державину лишь потому, что была первой его женщиной, а потом так страшно погибла, да еще и от руки Каньского, будь он проклят во веки веков, дьявол, такой же беспощадный и, кажется, такой же бессмертный!

Надо расквитаться с Каньским, надо добраться до него, но осторожно. Так, чтобы он не помешал совершить то дело, которое Араго сейчас считает самым важным: раскрыть замыслы поляков и помешать им. А без Лукавого Взора сделать это будет непросто…

Нет, к Агнес сейчас Араго не пойдет. Она останется запасным вариантом, а пока надо повидаться с Базилем. Давно следовало сделать это! Базиль принес достопамятное письмо от Лукавого Взора. Вдруг он запомнил и сможет описать ту «курочку», которая передала ему это письмо? И если поляки что-то затевают именно около слона, Базиль не может этого не знать. А поляков он ненавидит – Араго прекрасно помнил, как мальчишка о них отзывался.

Надо скорей отправиться на площадь Бастилии!

…Араго огляделся. Уже начало смеркаться, и он не сразу понял, куда забрел, пытаясь разрешить навалившиеся на него загадки. Потребовалось некоторое время, чтобы сориентироваться в переплетении переулков, в которых он оказался. Забавно: не отдавая себе в том отчета, прошел полдороги от бульвара Тампль по направлению к площади Бастилии и находился сейчас рядом с площадью Вогезов. Отсюда за несколько минут можно было дойти до тупика Старого Колодца. Было бы глупо, счел Араго, пройти мимо, даже не попытавшись выяснить, что же находится в погребе серого особняка. И он свернул в проулки, чтобы по ним выйти на улицу Святого Антуана, а оттуда попасть в тупик Старого Колодца.

– Я и не знала, что это такое – патроны, мой муж потом сказал мне и показал, как лить пули, – раздался рядом веселый голос.

Мимо прошли две молодые женщины, судя по плохонькой одежде и грубым сабо – простолюдинки. Однако их слова были далеки от тех, которыми обычно обмениваются женщины, к какому классу общества они ни принадлежали бы.

– Мой тоже почти не спит: делает патроны. Как ты думаешь, в самом деле скоро начнется?

– Ох, наверное. Муж говорил, что в субботу в кабачке рабочих заставляли дать клятву, что они выйдут на баррикады при первом знаке.

– А когда дадут знак?

– Кто его знает! Надо ждать и готовиться драться.

– От кого ждать-то?

– Вроде бы от студентов.

– Да, это известные смутьяны! Только они разбегутся при первом же выстреле. Рабочим надо надеяться только на себя.

– Нет, я слышала, люди придут побогаче одетые, посолидней…

– А им-то чего бунтовать, если они и так хорошо одеты? Да и сыты небось?

– Каждый по-своему с ума сходит!

Расхохотавшись, женщины свернули за угол.

Араго нахмурился. Он давно заметил, что, стоит попасть в район Бастилии или предместья Сент-Антуан, как начинает дуть опасным ветром близкого бунта. Отлично помнил, как студенты, рабочие, ремесленники, мелкие буржуа сходили с ума два года назад, в июле 1830 года, когда одна конституционная монархия сменилась другой, но «божественное право» престолонаследия было заменено на право народа самому выбирать себе короля.

Июльская революция послужила спусковым крючком для Варшавского бунта, случившегося осенью того же года. Неужели теперь Варшавский мятеж должен послужить спусковым крючком очередной революции во Франции?

Было над чем подумать.

Араго стоял посреди тупика Вьё Пию. Около серого особняка пусто. Араго тронул калитку. Она не заперта. Скользнул во двор. А вот и дверь в погреб…

И снова гусар Д.

1814 год

Державин как лишился сознания во дворе серого особняка, так и лежал в беспамятстве и в жару.

Ругожицкий навещал его в госпитале, каждый раз чудом улучив минутку. Приходил он один: Сумской полк был назначен для преследования отступающих французов и покинул Париж на другой же день после парада. Державин, не явившийся на построение и выход полка, значился бы в дезертирах или погибших, однако Ругожицкий позаботился о том, чтобы до сведения Сеславина было доведено описание несчастного происшествия в тупике Старого Колодца. Поскольку благодаря Державину стало известно о минах, заложенных в Елисейском дворце и предназначенных для убийства государя, молодому гусару, разумеется, простили неявку и предписали оставаться в госпитале до полного выздоровления.

Заставая своего нового друга по-прежнему недвижимым и безгласным, Ругожицкий, сказать по правде, не слишком этим огорчался, поскольку известия он мог сообщить Державину только самые печальные. Зная, что вот-вот артиллеристам будет велено сняться с позиций и покинуть Париж, следуя в Россию, Ругожицкий решил оставить раненому прощальное письмо, однако же, придя в госпиталь накануне отбытия, застал гусара уже пришедшим в чувство.

Правда, сначала Ругожицкому показалось, что Державин бредит, потому что тот вдруг сказал, даже не поздоровавшись:

– Араго.

Ругожицкий растерянно моргнул:

– Что говоришь?!

– Араго, – возбужденно повторил Державин. – Ты знаешь человека, которого так зовут?

– Ну как же, – кивнул Ругожицкий. – Наслышан, что в Париже живет знаменитый астроном Араго[117] – академик, между прочим! Много он добра науке сделал, но для меня самое важное – что оптику у Поццорных труб отладил до великолепности.

– А как его зовут? – нетерпеливо спросил Державин.

– Погоди, дай вспомнить, – задумался Ругожицкий.

– Жан-Пьер? – подсказал Державин.

– Нет, иначе как-то… А, вспомнил: Доминик Франсуа Жан, без всякого Пьера.

– Значит, не он, – разочарованно вздохнул Державин.

– А кто этот Жан-Пьер? И с чего он так тебе вдруг понадобился? – полюбопытствовал Ругожицкий, но Державин только отмахнулся:

– Да так, ерунда. Забудем это. Очень я рад снова повидаться, господин поручик!

Он, конечно, не мог объяснить Ругожицкому, что нынче ночью вновь заглянул в его сон Дмитрий Видов и быстро, словно куда-то спешил, бросил короткое, резкое, словно бы острое слово: «Араго». Внимательно взглянул на Державина и добавил: «Жан-Пьер Араго!»

– Ну, слава богу, что успел-таки я с тобой попрощаться, – мягко сказал Ругожицкий. – Мы завтра рано поутру выступаем из Парижа. Вот… расстаемся… Коли на то воля господня будет, еще и после войны свидимся.

– Непременно свидимся, – взволнованно отозвался Державин, однако в следующее мгновение взгляд его оторвался от Ругожицкого и скользнул к цирюльнику[118] в холщовом переднике, вошедшему в палатку. Солдат перехватил этот напряженный взгляд, покачал головой и, поставив на табурет возле походной койки кружку с водой, вышел вон.

Державин слегка вздохнул, пожал плечами и попросил Ругожицкого рассказать, как дела в городе, установился ли порядок, перестали ли нападать на русских. Артиллерист заговорил охотно и многословно, однако вскоре заметил, что Державин, чем дальше, слушает тем более вполуха и как бы хочет задать какой-то вопрос, да не решается.

Но вот решился, наконец. Краснея, перебил Ругожицкого:

– Скажи, друг мой, не знаешь ли ты, что с той девочкой и с тем мальчишкой, которые спасли мне жизнь? Я был уверен, что они хоть раз меня навестят, однако никто из них не приходил. Вот и сейчас, ты сам видел, цирюльник головой покачал – мол, нет, не появлялись они. Хорошо ли у них все? Или ты у них не бывал и не знаешь ничего? Понимаю, недосуг, но… может, выдавалась минута их навестить?

Ругожицкий посмотрел на Державина с жалостью. Глаза у того запали, он исхудал, зарос светлой бородкой, однако с ней и с разлохмаченными волосами выглядел, как это ни странно, еще моложе, чем прежде. Моложе и беспомощней.

Велико было искушение сказать, дескать, не знаю ничего, не до них мне было, а потом проститься, незаметно оставить письмо и уйти, однако Ругожицкий и в бою никогда не трусил, не забоялся и теперь. И как ни тяжело было ему нанести другу удар, все же уповал на то, что тот достаточно был закален в пороховом дыму, а значит, окреп не только телом, но и духом.

– Вся семья: отец, мать и дочка, их фамилия Бовуар, – они уехали, – хмурясь, проговорил Ругожицкий. – На другой же день после того, как дети тебя спасли. А мальчишка этот, Тибо… он погиб. Я полицейского отыскал, которого господин Бовуар позвал после того, как в его садик подбросили мертвое тело Тибо.

– Кто?! – чуть ли не крикнул Державин. – Кто это сделал?!

– Поди знай, – буркнул Ругожицкий. – Небось довольно осталось народу, который не может претерпеть поражение и готов нам мстить. Эх, добрый был мальчишка… Помню, как вылетел он на меня на этой улице Сент-Антуановской и давай кричать: спасите да помогите, русского убивают! Я за ним кинулся, а тут, оказывается, с тобой беда. Ну как не скажешь, что твой ангел-хранитель был послан в образе этого Тибо, чтобы я смог тебя выручить?

– Меня-то он спас, а сам… сам погиб! Убить ребенка – как можно?! – простонал Державин.

– Знать, можно, – вздохнул Ругожицкий. – Видел я и в России убитых ими наших детей, да, оказывается, они и своих не жалеют. Прознали, видимо, что помог тебе этот бедняга Тибо, вот и расквитались с ним.

– Эх, думал ли я… – с болью зажмурился Державин. – Царство ему небесное, светлой душеньке, земля пухом. А Фрази? Ты наверняка знаешь, что она уехала? Она жива? До нее эти сволочи не добрались?

– Могу тебе только слова полицейского передать, с которым я говорил, – ответил Ругожицкий. – Он сам не видел, как семья эта уезжала. Пришел, а дом заперт, калитка на замке, ставни затворены и на крюки изнутри заложены. Спросить, как, на чем уехали, не у кого: в тупике этом только два дома. Когда вернется семья Бовуар и вернется ли, – неведомо. Вот все, что я знаю, дружище. А теперь прости: время мне возвращаться на позиции.

Державин молча кивнул. Известие о том, что артиллеристы уходят из города, а теперь еще и новость о гибели Тибо и исчезновении Фрази повергли его в такую тоску, словно он с родными людьми навек простился.

– А я тебе подарок принес, – вдруг оживился Ругожицкий. – Знаешь ли, как началась война с этим антихристом Наполеоном, ну буквально спустя два дня, с 14 июля, я начал вести записки. Journal intime[119], так сказать. Таскаю с собой в обозе уже не одну тетрадку, сплошь исписанную, берегу их пуще глаза! Вот кончится война – книжку выпущу, назову «Воспоминания артиллериста». Чего там только нет, в тех моих мемуариях! И печаль, и радость перемешаны. Только знаешь, что я заметил? Потеряешь в бою друга или просто сослуживца, поплачешь, горсть земли на могилу бросишь, а потом напишешь о нем – и как бы в живых его оставишь. Как бы не погиб он, не помер, а просто на другом берегу реки остался, своей дорогой пошел. Когда-нибудь вы встретитесь, ну а пока у каждого свой путь. И легче на душе станет, поверь. Вот я и тебе тетрадку славную раздобыл в одной лавке, где всякими фурнитурами[120] торгуют. Попробуй, вдруг дело пойдет, может, скажешь мне когда-нибудь спасибо! А теперь доброго здоровья тебе пожелаю, прощай, друг Державин!

– Прощай, – прошептал Державин, троекратно целуясь с Ругожицким, и на том друзья распростились навсегда.

На другой день артиллеристы промаршировали по Парижу, а за ними следовали пушки, которых тащили подаренные французами лошади.

Об этом рассказывал Державину и другим раненым, которые лежали в той же палатке, цирюльник:

– Тутошние-то уж и не знают, чем нашим угодить, лишь бы их поскорей спровадить! Но возовые коняги у хранцузов отменные: гигантского роста, вершков до пяти; хомуты так велики, что можно в каждом сидеть человеку; копыта с человечью голову величиной; грива и щетки на ногах не стригутся, отчего коняги мохнаты, как медведи, и неповоротливы, как буйволы…

Другие раненые его расспрашивали, а Державин лежал молча, размышляя об одном: скоро ли отпустят в полк? Все тело его еще ломило: невозможно было повернуться без стона, – однако молодой гусар решился завтра же при обходе просить главного лекаря госпиталя о выписке.

Однако никто Державина даже слушать не стал, в госпитале он был оставлен на неопределенный срок, и пришлось, последовав совету Ругожицкого, занимать время писательским трудом, запечатлевая все, что приключилось с ним с начала войны. К его удивлению, слова легко ложились на бумагу, а еще больше удивляло, что рука как бы сама собой начала писать по-французски, да еще без запинки! И хоть ненависть к Юлиушу Каньскому не остывала, наш герой не мог не вспомнить добрым словом его матушку, пани Магдалену, которая прочно вбивала в память своих учеников не только все богатство французской лексики, но и диктовки заставляла их писать, чтобы лучше усвояли тонкости языка…

Словом, Державин был совершенно занят своими «мемуариями», как выразился бы Ругожицкий. И вот настало 25 марта – Наполеон отрекся от престола и военные действия прекратились. Сумской гусарский полк встал близ Парижа, заняв деревни Самлеграннд, Аверни и Шуази; в последней расположился и командир полка Сеславин со своим штабом.

Державин, прознав об этом, собрался было писать своему командиру слезное прошение о спасении от лекарей, однако внезапно Сеславин сам появился в госпитале. Впрочем, Иван не сразу узнал своего полковника в одежде обычного рядового гусара. С ним прибыл еще какой-то господин лет тридцати в форме штабного порученца. Сначала Державину показалось, что раньше он этого господина никогда не видел, однако вскоре показались чем-то знакомыми дерзкие черты, соболиные брови, орлиный нос, язвительная улыбка красивого рта… И Державин изумленно уставился на человека, так напоминавшего легендарного генерала от кавалерии, графа Александра Ивановича Чернышева, знаменитого своей деятельностью военно-дипломатического агента, сиречь русского шпиона, во Франции при Наполеоне, а во время войны прославленного блестящими штурмовыми операциями, которые он проводил, командуя легкими кавалерийскими отрядами. Известен он был и партизанской деятельностью на французской территории. Чернышев пользовался особым доверием императора Александра Павловича и фельдмаршала Кутузова. Восхищенный Державин попытался вскочить и вытянуться перед посетителями в струнку, и остановило его только то, что в нижнем белье выглядел бы он до крайности нелепо.

Чернышев и Сеславин сели рядом с его постелью, склонились к нему и говорили только шепотом, хотя оставались в палатке одни: прочие раненые под разными предлогами были удалены – кто на перевязку, кто на прогулку.

Оказывается, за спасение жизни его императорского величества поручик Державин удостоен Знака отличия Военного ордена, то есть Георгиевского креста и медалью «В память войны 1812 года», а поскольку император намерен в самом скором времени учредить медаль «За взятие Парижа», в числе первых ее получит штабс-капитан Иван Державин. Да, он уже повышен в чине! Вместе с крестом получит Державин увеличение жалованья на треть, причем речь идет о жалованье уже штабс-капитанском. Однако Чернышев объяснил, что – по причинам чисто дипломатического свойства – Державин будет официально награжден лишь после того, как Сумской полк покинет Париж и более того – достигнет пределов России.

Задавать вопросы высшему начальству, особенно такого ранга, считалось неуместным, однако Державин и сам не был дураком и смекнул, что громкое награждение поставило бы в неловкое, не сказать в дурацкое положение Талейрана, который проглядел минирование дворца. Талейран вообще не знал, откуда императору Александру Павловичу стало достоверно известно, какие именно залы заминированы!

– Храброе дело твое надобно пока в тайне хранить еще и потому, что мы твою жизнь оберегаем, – очень серьезно сказал Чернышев. – Оттого мы и явились переодетыми не по чинам, что не хотим привлечь к тебе недоброго внимания. Слышал небось, сколько наших здесь погибает? Поручик Ругожицкий (кстати, его тоже ждет повышение в звании: тоже станет штабс-капитаном за безупречную службу и медалями будет отмечен!) рассказал, что убили мальчика, который помог тебя спасти, что некая семья была вынуждена бежать из Парижа, опасаясь мести… А ведь ты страшный, злодейский, изощренный замысел врага сорвал! Посему блюдем мы до поры секрет относительно тебя, уж не взыщи. Однако мне было бы необходимо знать обо всем этом деле в подробностях. Посему прошу тебя подробно описать на бумаге все, что с тобой и твоими товарищами по несчастью, царство им небесное, происходило, и историю своего спасения изложи. Говоришь по-французски отменно, ну а пером владеешь?

– Так точно, – выпалил Державин и выдернул из-под подушки тетрадь в картонном переплете, порадовавшись, что ни словом не упомянул в «мемуариях» Дмитрия Видова и его явлений. Иначе те, кто будет записки читать, небось сочтут новоявленного штабс-капитана умом тронувшимся от переживаний! – Вот… я тут от нечего делать…

Чернышев заломил красивую бровь:

– Да ты провидец! – и принялся листать тетрадь, лишь на миг останавливая взгляд на страницах. Буквально через пять минут перелистнул последнюю: – Ну прямо Карамзин! Браво, господин штабс-капитан! Каньский этот сволочь редкая, вот уж воистину пся крев, а ребятишки трогательные какие… Этот «последний пекарь» меня воистину умилил! Хвалю!

– Неужто уже прочитали, ваше высокоблагородие? – недоверчиво промямлил Державин. – Да как же так-то… быстро-то как же так можно?

Сеславин выразительно хмыкнул, покачал головой, а Чернышев засмеялся:

– Пришлось освоить науку скорочтения. Бывали, знаешь, в жизни случаи, когда какой-то важный документ мне в руки попадал хорошо если на минуту, а то и на миг. Копию не снимешь, а сведения важные. Вот и наловчился. Ничего, наука не хитрая: коли понадобится, любой может научиться при должном старании. А по-русски так же способно пишешь?

– Не пробовал так много писать, – сконфуженно улыбнулся Державин. – С грамматикой не в ладах.

– Это верно, – кивнул Чернышев, – с правилами русского написания в ладах быть сложно, потому что французы как заполучили свой словарь еще в 1694 году, так и переиздают его уже больше чем сто лет подряд, регламентам его подчиняясь[121]. У нас же до Ломоносова Михайлы Васильевича с его «Российской грамматикой» считалось, а местами и по сю пору считается, что как слышится, так оно и пишется. Ан нет! Столько редутов да прочих препятствий придется преодолеть на пути к верному писанию, что умом-разумом заплетешься. Однако же стыдно блестяще по-французски болтать, а на родном языке корябать с ошибками. Советую попрактиковаться. Глядишь, сделаешься журналистом, да хорошим, с живостью-то твоего письма! И вот еще что. Положен тебе вместе со всеми прочими наградами еще и отпуск, лишь только прибудет ваш полк на стоянку. Она назначена в местечке Друя Минской губернии. Ага, встрепенулся, понимаю: родные места! Конечно, от Друи до Витебска сто семьдесят верст, но человеку, прошедшему от Витебска до Москвы, а потом тем же путем и до Парижа, эти сто семьдесят верст не околица. Съездишь туда, с родными повидаешься…

Увидев, как изменилось лицо Державина, Чернышев досадливо качнул головой:

– Прости, запамятовал: полковник твой говорил, что никого из семьи у тебя в живых нет. Ну хоть к родным могилам припадешь. А пока строжайший приказ: в одиночестве по Парижу не шляться, а во всякие пале-руайали даже при компании не соваться!

Чернышев смотрел без улыбки, и Державин сконфузился, поняв, что генералу известно, где именно случилась конфузия, едва не погубившая одного Сумского гусара и стоившая жизни еще двоим.

– Мы не задержимся в Париже дольше мая, господа, – задумчиво проговорил генерал. – Чем скорей покинем этот город, тем лучше. Я очень хорошо знаю французов, и помяните мое слово: очень скоро ничего не останется от их восторженной благодарности великодушному и очаровательному российскому императору-победителю Александру, который спас Париж от разрушения, а саму Францию от раздробления, да еще и готов избавить ее от непомерной контрибуции. Побежденные почувствуют себя обиженными этим великодушием «царя дикарей» – чрезмерным, даже с их точки зрения, великодушием. Французы разорили пол-России, французы сожгли Москву – но победители щадят их! Это ненормально. По их мнению, русские победители должны ненавидеть побежденных французов! Должны ненавидеть, однако почему-то норовят спасти тех, кто едва не погубил их! Кичливый галльский петух[122] не сможет выдержать такого оскорбления. Его гордыня непомерно уязвлена, и эта язва будет саднить – чем дальше, тем сильнее. Память о том, как он потоптал почти всю Европу, словно слабую курочку, но был заклеван русским орлом, не даст ему покоя, он начнет мстить великодушным победителям.

– Вы думаете, ваше высокопревосходительство, надо скоро ждать новой войны? – решился спросить Державин.

– Разве ты сам только чудом не стал ее жертвой? – слабо улыбнулся Чернышев. – И разве же не насторожился, как зверь, в предчувствии лесного пожара? Эта война уже начинается – тайная, не явная, подобно огоньку, который разгорается на высохшем торфяном болоте. Сначала слышен только запах дыма, потом он осторожно, тихонько прорывается наружу, сначала тонкими струйками, похожими на призрачных змеек… затем глаза этих змеек начинают сверкать все ярче и ярче – и наконец огненный клуб вздымается над землей и расползается по сторонам, поглощая все вокруг. Так постепенно народы Европы – и побежденные, и те, кто был с нами союзниками, – будут поглощены ненавистью к нам, великодушным победителям. Вряд ли скоро Европа решится огнем и мечом воевать с нами вновь. Сначала разразится словесная и печатная вражда. Все пойдет в ход, в том числе и клевета. Можете не сомневаться: скоро они в своей прессе припомнят нам, как варвары, скифы, славяне унизили образованных и утонченных галлов! Нам нужны будут здесь люди, которые смогут предупреждать гнусные клеветнические выходки против нас, опровергать злобные выдумки в печати, проникать в замыслы врага и расстраивать их… Тайные люди. Тайные солдаты России. Как они будут нам нужны!

Чернышев умолк, потом улыбнулся и шутливо подтолкнул Сеславина:

– А теперь пора нам с Александром Никитичем и честь знать, ведь совсем заговорил я вас, господа! Больная тема, уж не взыщите…

Троекратно расцеловавшись с молодым гусаром, Чернышев и Сеславин ушли, а Державин потом долго не мог уснуть, вспоминая и этот разговор с начальством, и прощание с Ругожицким, и, конечно, явление Дмитрия Видова.

Кто же это такой – Жан-Пьер Араго, и почему Державин непременно должен о нем узнать?..

Ему предстояло получить ответ на этот вопрос через несколько месяцев – и не во Франции!

* * *

6 апреля французский сенат провозгласил реставрацию Бурбонов. 3 мая новый король Людовик XVIII торжественно въехал в Париж. 18 мая король и союзные монархи заключили мир.

Сумской полк через Лонжюмо, Версаль и Сен-Жермен был направлен в Понтуаз на отдых. Простояв там неделю, гусары отправились походным порядком на родину. В их числе находился уже вполне выздоровевший Державин.

13 апреля полку были пожалованы Георгиевские трубы[123] с надписью на лентах: «Сумскому полку за отличие при поражении и изгнании неприятеля за пределы России в 1812 году», а также Георгиевский штандарт с надписью «В воздаяние отличных подвигов, оказанных в благополучно оконченную кампанию 1814 года».

Во Франции окончательно воцарился мир, и все заставы вокруг столицы были переданы под контроль национальной гвардии. 30 мая по бульварам потянулась нескончаемая цепь австрийских фургонов и всадников, покидавших Париж. За ними маршировали пруссаки, а русские войска замыкали ряды уходящих с миром союзников и прикрывали их тылы.

Терпентин и наборная верстатка

Париж, 1832 год

Дверь в погреб тоже оказалась открыта. То есть со стороны могло показаться, что она плотно заперта, однако, когда Араго осторожно потянул ручку, створка тихонько, без скрипа, пошла на него. И тотчас он понял почему: в эту дверь был вставлен такой же замок, как в редакции «Бульвардье»: «старонемецкий» самозахлопывающийся. Тот, кто недавно заходил в погреб, дверь-то прикрыл, однако ключ, оставшийся в замке, пережал ригели и не дал им войти в пазы, то есть не позволил двери захлопнуться.

Почему этот неизвестный не запер дверь? По рассеянности? Или потому что должен был вот-вот вернуться?

А может быть, он все еще в погребе?

Араго огляделся в десятый, наверное, раз. Двор безлюден, вокруг темно и тихо, только из серого особняка доносятся звуки прекрасной мелодии. Кто-то играл на рояле. Араго узнал «Полонез ля-минор» (или, по-польски, «Пожегнанье отчизны»[124]) Михаила Клеофаса Огинского, написанный, когда молодой композитор покинул Речь Посполитую после подавления российскими войсками восстания под предводительством Тадеуша Косцюшко. В этом восстании Михаил Клеофас принимал самое активное участие, что не помешало ему потом перейти на службу к императору Александру и даже сделаться в 1810–1812 годах его доверенным лицом. Впрочем, это оказалось вполне в стиле такой же катахрезы, как то, что Огинского обучал музыке Осип Козловский, автор знаменитого марша «Гром победы, раздавайся!», ставшего неофициальным российским национальным гимном на рубеже веков. Возможно, конечно, Козловскому не слишком нравились слова, написанные на его музыку Гавриилом Романовичем Державиным, призывавшим: «Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый росс!», но что он мог поделать со свершившимся фактом? И если бы не было этих слов, разве стал бы его марш столь популярным в России?..

Араго выбросил из головы досужие размышления, вошел в погреб и прислушался. Вдруг так зачесалось в носу, что он с трудом сдержал громкое чихание, но все-таки какой-то звук из носа все же вырвался. Впрочем, в темноте, окружающей его, ничто не шевельнулось. Похоже, здесь все-таки никого нет. Или кто-то есть, но затаился?

В носу снова зачесалось, Араго так старался не чихнуть, что чуть не подавился. Вот странно: в погребе пахнет не сырой затхлостью, как прежде, а острой свежестью, словно бы еловым ароматом пропитано все вокруг!

Агнес тоже говорила об этом запахе.

Склад елок устроили здесь, что ли? Однако до Рождества еще далеко! Оно приходит в декабре, а сейчас май на дворе.

Свет угасающего дня мог бы рассеять темноту, однако Араго опасался оставить дверь открытой: вдруг кто-то обратит на это внимание и поднимет тревогу или просто решит исправить небрежность и запереть дверь? Не хотелось бы!

Впрочем, он успел заметить какой-то ящик в одном из углов погреба и сваленные кучей мешочки – в другом. Наверное, именно об этом говорили в картежном притоне Людвиг и Богуш. Значит, к загадочному слону, кто бы или что бы это ни было, свой схрон поляки пока не унесли.

Тем лучше!

Однако вот что странно. Обычно ружья и сабли хранят в длинных ящиках, а здесь стояла какая-то угловатая громадина в половину человеческого роста.

«Может быть, это пушка, снятая с лафета и вместе с ним упакованная в ящик?» – усмехнулся Араго.

Надо попытаться если не осмотреть эту штуку, то хотя бы ощупать ее, чтобы понять хоть что-то. Если понадобится, то вскрыть или даже сломать ящик. Жаль, нет ножа, только баснословно дорогой маленький капсюльный[125] пистолет, который изобрел американец Дерринджер еще в 1825 году (выпущено было всего лишь пятнадцать тысяч штук, причем они разошлись, как в таких случаях говорят французы, par piston[126]) и который сразу получил несколько презрительное название «пистолет для муфты». Араго, впрочем, не мог нахвалиться своим оружием с нарезным стволом из нейзильбера[127] и удобной рукояткой из орехового дерева. Конечно, по сравнению с дуэльными «лепажами» знаменитого оружейника Жана Лепажа или новейшими капсюльными пистолетами дрезденского мастера Карла Ульриха (и те и другие тоже имелись у забияки Араго), внушительности «пистолету для муфты не хватало»: длина его ствола составляла всего лишь пять дюймов, зато калибр он имел крупный-.41[128], его было удобно носить сбоку за поясом, и, хоть он не мог состязаться по дальнобойности с «лепажами», все-таки не раз выручал нашего героя, которого обязанности газетчика порой заставляли общаться с самыми отъявленными мизераблями[129].

Однако вскрыть ящик дерринджер не поможет.

Араго шагнул вперед и поскользнулся в жидкой грязи, которая покрывала каменный пол. Чтобы удержаться на ногах, совершил довольно нелепый пируэт и уперся одной рукой в пол. В мякоть безымянного пальца весьма чувствительно воткнулось что-то твердое.

Злобно зашипев от боли, Араго ощупал этот предмет и обнаружил, что это довольно увесистый металлический, похоже, свинцовый брусочек размером примерно в пятую часть дюйма.

Араго достал из кармана платок, вытер грязь – неприятную, как бы маслянистую. Еще раз ощупал находку. Он еще сам не понимал, что заставило его насторожиться, однако чувствительные пальцы шулера, привыкшие находить неразличимые глазом наколки на «рубашке» карты, ощутили на одной стороне бруска рельефную палочку, увенчанную более короткой горизонтальной черточкой. Это было похоже на изображение буквы T…

Нет, это было похоже на литеру Т. На типографскую литеру[130] Т.

Откуда бы ей тут взяться? И зачем она здесь?

Но этот запах… и металлический брусок, слишком тяжелый для своего небольшого размера и напоминающий типографскую литеру…

Глаза мало-помалу привыкали к темноте, и Араго подошел к груде мешочков, которую заметил в углу. Поднял один из них, потряс, послушав глухой перестук, помял пальцами и обнаружил еще несколько брусочков, похожих на тот, который был найден на полу. Неужели в мешочках свинцовые литеры?

А странное сооружение в углу – это что такое?

Араго подошел к громадине, попытался найти, где открывается ящик, однако по неосторожности смахнул с него какой-то длинный узкий брусок. Поймал его на лету, всмотрелся, изо всех сил напрягая зрение…

В руках у него была наборная верстатка.

Как редактор газеты Араго довольно часто бывал в типографиях, а потому отлично знал, что это за предмет. Наборная верстатка – инструмент наборщика: металлическая пластина, ограниченная стенками, одна из которых может передвигаться вдоль оси. Перед началом набора на верстатке устанавливался формат будущей строки. Верстатки бывали разных размеров: в 16 дюймов, 56 и 80. Сейчас Араго держал шестнадцатидюймовую верстатку, с ограничителем примерно на десяти дюймах. В нее, очевидно, только начали закладывать литеры для формирования заголовка или отдельных строк текста. Потом строки будут сформированы на большой верстатке в целую страницу и со всех сторон зафиксированы рамой. С этого набора и будет верстаться, а потом печататься листовка или газета. Или книга.

Печататься…

Печататься, черт побери!!!

Так вот что сюда занесли в погреб перед приходом Агнес в особняк! Вот чего она не заметила в темноте! Вот почему у нее были испачканы башмаки – она тоже прошла по этой грязи, пахнущей еловой хвоей…

Запахом, напоминающим еловый, обладает вещество, называемое терпентин. Это бесцветная жидкость, а пахнет она хвоей именно потому, что ее добывают из живицы, то есть из той густой массы, которая выделяется из трещин или разрезов на коре елей, сосен и других хвойных деревьев. Эта масса, застывая, заживляет раненую древесину, потому и прозвана живицей. Добываемый из нее терпентин также называется живичным скипидаром. Он используется, среди всего прочего, и для приготовления типографской краски.

Чтобы получить такую краску, смешивают типографский лак и сажу. Лак готовят следующим образом: плавят смолу, доливают смоляного масла, добавляют куски мыла, терпентина – и варят несколько часов, то и дело помешивая, после чего лаку дают отстояться. Для лучших сортов краски берут лучшую, более дорогую сажу, для дешевых сортов ее идет меньше, к тому же она более дешевого сорта, отчего краска получается не черная, а сероватая, да еще с рыжим оттенком. Чтобы смесь получилась густой и поскорее высыхала, нужен густой, качественный терпентин, который обладает тем более сильным запахом хвои.

Итак, на полу погреба была разлита типографская краска! А в верстатке находится часть готового набора. Ну и что там набрано?

Араго зажмурился, чтобы лучше сосредоточиться, и начал исследовать пальцами выступающие очертания букв.

Первой оказалась литера Е: именно прописная «Е», а не строчная «е». Вернее, эта буква будет при печати последней – ведь, чтобы оттиск получался правильным, набор делали зеркальным и набирали литеры в строки справа налево.

«Если последняя буква в строке прописная, значит, все прописные, и это не простой текст, а заглавие книги, отпечатанное на титульном листе, или название главы, – сообразил Араго. – Ну что ж, пойдем дальше».

И вот что он прочел в конце концов: «SAR LÂCHE DE RUSSIE ET SA IMPÉRATRICE DISSOLUE». Одна литера отсутствовала. Похоже, именно ее и подобрал Араго с полу. Она похожа на букву T, а значит, это никакой не «SAR»: с Т начинается слово «TSAR». По-русски tsar – царь. А полностью фраза выглядит так: «TSAR LÂCHE DE RUSSIE ET SA IMPÉRATRICE DISSOLUE», что в переводе означает «ПОДЛЫЙ ЦАРЬ РОССИИ И ЕГО РАСПУТНАЯ ИМПЕРАТРИЦА».

Ничего себе… И это заголовок какой-то статьи?!

Руки Араго задрожали, верстатка упала, и, очевидно, набор рассыпался на отдельные литеры, но теперь это не имело значения: стало понятно, что именно хранилось в проклятом погребе проклятого серого особняка.

Опасная Лотарингия

Витри – Нанси, 1814 год

Охваченный страхом и паникой Филипп Бовуар увез семью в родную Лотарингию, в родной Нанси, чтобы найти покой, но сколько же раз он проклял потом свое решение!

Все началось с того, что еще в городе Витри, когда до цели путешествия было рукой подать, Бовуар случайно узнал, что вдоль бельгийской границы стоят воинские соединения Отдельного оккупационного корпуса под командованием русского генерал-лейтенанта Воронцова. Корпус «опекал» три департамента: Нор, Эна и Арденны. А корпусная квартира, как назло, находилась именно в Нанси. Значит, Филипп привезет семью прямиком к русским, подальше от которых он так хотел оказаться! У него начиналась неврастения, стоило представить, что вокруг будет звучать русская речь, которую он ненавидел всю жизнь и еще пуще возненавидел сейчас!

Витри находился под опекой германских военных. При всей своей нелюбви к «деревянным бошкам» мсье Бовуар безусловно предпочитал их «русским медведям», а потому немедленно принял решение остаться в Витри.

Нет слов: по пути сюда встречались разоренные деревни или пустые дома без дверей, с разбитыми окнами; внутри вся домашняя утварь была переломана и разбросана; жители скрывались в лесах и показывались иногда толпами в стороне от дороги, – однако в Витри кипела жизнь. Городок был окружен солидным земляным валом, усиленно восстанавливали парапет разрушенного взрывом прекрасного каменного моста через Марну, древняя готическая церковь Нотр-Дам возвышалась над домами, словно охраняя их, и это, по мнению мсье Бовуар, делало город вполне безопасным. Словно приветствуя приезд семьи Бовуар, звонили колокола великолепного храма… правда, все огромное пространство внутри было наполнено сеном и овсом: церковь превратили в склад отступающие французы, – однако мсье Филипп великодушно закрыл глаза на это святотатство.

Многие квартиры сдавались внаем. Для начала Бовуар снял две комнаты в бельэтаже с китайскими обоями и с богатой мебелью: обширная кровать под пурпуровым балдахином в спальне, на столе бронзовые древние часы, камин с зеркалом; большие венецианские окна смотрели прямо в сад. Солнышко весь день светило в эти комнаты. Здесь можно прекрасно отдохнуть после четырехдневного пути! Конечно, это жилье было временным: Филипп надеялся, что рано или поздно сможет перевезти семью в Нанси. Не навек же там обосновались русские!

На другой день на рынке, где, по старинному обычаю, выстраивались деревенские девушки, которые искали место горничных или кухарок, нашлась пухленькая хорошенькая Мари, гораздая на всякую работу. Ее поселили в чуланчике. Впрочем, девушке, непривычной к городу, это казалось роскошью!

Неделю приживались, успокаивались, гуляли с Фрази, которая постепенно отходила от пережитого в Париже потрясения и даже начала улыбаться, глядя на стаи голубей, которые шумели на площади около церкви, вспугнутые звоном колоколов.

Однажды Мари прибежала с рынка испуганная: к ней пристали два пьяных пруссака. Еле удалось отвязаться от пылких поклонников, которые сопровождали ее свистом и восхищенными выкриками до самого дома! Девушка так напугалась, что готова была немедленно бросить добрых хозяев и вернуться домой, в деревню.

Жюстина кое-как успокоила ее и посулила повысить жалованье. Филипп, который прекрасно знал расчетливость своих лотарингских земляков, хмурился, подозревая, что Мари просто набивает себе цену, потому и выдумала любвеобильных пруссаков. Однако он ошибся…

Ночью в дом ворвались четверо прусских солдат и набросились на Мари. Филипп схватился было за ружье, однако оно было выбито из рук, а мсье Бовуара солдаты пригрозили пристрелить, если он будет мешать им удовлетворять свою похоть. Более того, сказано было, что, из уважения к благородным людям, «гости» пока не трогают фрау хозяйку, однако, если они останутся не удовлетворены, их миролюбивые намерения могут измениться!

Ночь семья провела взаперти в одной из комнат, в то время как в соседней пруссаки насиловали Мари. Это длилось до рассвета. Утром, когда «гости» наконец ушли, Филипп, решившийся выбраться на разведку, обнаружил горничную голой и мертвецки пьяной. Рыдая, она сказала, что пруссаки остались ею недовольны и вечером воротятся снова, чтобы «познакомиться» с хозяйкой.

Бовуар кинулся к начальнику прусского гарнизона с жалобой на его солдат, однако никто ничего даже слушать не стал: победители считали, что им дозволено все, а жалобщику пригрозили, что его отправят в тюрьму как пособника французских партизан, с которыми разговор у оккупантов был короток: к стенке!

Немедленно Филипп нанял повозку, погрузил на нее вещи, сколько поместилось, усадил семью и приказал трогать. К вечеру беглецы добрались до города Линьи.

Прекрасная дорога, старые башенки по стенам, зеленые тополя радовали глаз. Правда, надпись над воротами «Городу покровительствует Мария-Луиза» (имелась в виду вторая супруга Наполеона) настораживала: в нынешние лихие времена она не охраняла, а, наоборот, могла навлечь неприятности.

Линьи оказался почти пуст; на многих домах виднелись надписи à vendre, à louer – на продажу, внаем. Окна зияли выбитыми стеклами: здесь шли упорные бои, когда русские выгоняли французские войска! Найти жилище с целыми окнами оказалось непросто, однако наконец Филипп отыскал дом девяностолетней мадемуазель Киш, которая встретила постояльцев радостно и старалась услужить им изо всех сил, гоняя свою семидесятилетнюю горничную Сюзанну почем зря. Дом, впрочем, выглядел неопрятно, зарос пылью… одно было хорошо: на ветхие прелести Сюзанны вряд ли польстились бы даже самые похотливые мужчины!

Но семья Бовуар не зажилась и в Линьи.

Как-то утром Сюзанна наотрез отказалась идти на рынок, жалуясь, что подвернула ногу. Филипп сам отправился за покупками.

Скудость товаров на рынке его поразила. Правда, удалось раздобыть хлеба и солонины. Однако, стоило Бовуару выйти из мясной лавки, как его остановил какой-то смуглый мужчина и сурово спросил:

– Говорят, ты из Парижа приехал? Защищал город от русских, а теперь скрываешься?

Мсье Филипп судорожно сглотнул и сделал неопределенное движение головой, которое можно было истолковать и как согласие, и как отрицание. Незнакомец принял это за кивок и сам кивнул одобрительно:

– Хорошо! Значит, с нами будешь. Приходи сюда к полуночи, я тебя встречу и провожу в лес, где мы собираемся. Пора пруссакам перья ощипать! Оружие у тебя есть?

Мсье Бовуар похолодел: он уже знал, что окрестности кишели французскими партизанами, которые шныряли вокруг города, намереваясь ворваться в него, как волки в закрытую овчарню. Значит, это один из них!

– Так есть оружие или нет? – нетерпеливо повторил партизан.

Мсье Филипп сделал то же неопределенное движение, и это опять было принято за кивок. Незнакомец фамильярно хлопнул его по плечу и исчез.

Мсье Филипп опрометью бросился домой, по пути успев забежать на сенную площадь и нанять повозку.

Спустя час семья Бовуар покинула город Линьи, бросив почти все вещи. Главное, что заветный сундучок с деньгами вывезли!

Через Туль промчались, даже не думая остановиться. Город производил ужасное впечатление: улицы завалены мусором и нечистотами, дома закопченные и облезлые, лавки заперты, и снова кругом эти надписи: à vendre, à louer…

Ну уж нет! Хватит! Довольно! Нажились в чужих домах!

До Нанси оставалось всего ничего: немногим больше девяти миль. Теперь Филипп уже не думал о штабе оккупационных войск, расположенном в столице Лотарингии: он думал только о своем доме, о мебели, книгах, посуде, которые хранились там, о мягких постелях, в которых они теперь будут спать. И черт с ними, русскими: какими бы они ни были, Филиппу не придется проводить уже которую ночь под дверью, сжимая в руках старое ружье, чтобы защититься от пруссаков и французских партизан!

В Нанси въехали затемно, однако улицы были шумны, фонари горели. Здесь царило праздничное, мирное настроение! Ничего зловещего не было даже в зарослях, почти примыкавших к Гранд рю, Большой улице. Судя по количеству русских военных, никакие партизаны не проникнут в эти заросли!

И вот колеса застучали по родной рю де Луп, Волчьей улице, вот дом, где когда-то родился сам Филипп, где появилась на свет Фрази…

Но что такое? Окна оказались ярко освещены. Двое солдат болтали у ворот.

Болтали по-русски!

Подошел офицер, резко одернул их, они вытянулись во фрунт…

– Проезжай! – приказал Филипп кучеру.

Повозка проехала мимо родного дома, свернула за угол, на рю де Гиз, улицу Гизов, и остановилась.

– Что это значит? – хрипло вопросил измученный Филипп.

Жюстина и Фрази молчали. А что было отвечать?!

– Прикажете на постоялый двор править? – плаксиво спросил возчик, такой же усталый, как и его пассажиры.

– Боже мой, Филипп?! – послышался вдруг изумленный голос. – Вы вернулись?!

– Франсуа? – простонал Бовуар, узнав голос своего приятеля, адвоката Рёгара, жившего неподалеку. – Что здесь происходит?! Мы едем уже который день, и вот теперь нам даже негде переночевать!

У него перехватило горло от отчаяния.

– Почти все дома, которые стояли пустыми, теперь заняты русскими и немецкими офицерами, – пояснил Рёгар. – Ах, Жюстина, простите, я не узнал вас в темноте. А это Фрази? Голубушка моя, как будет рад Шарль увидеть тебя! Поворачивайте к нам. Сами знаете, у нас полно свободного места. Уже ходили разговоры, что и к нам нужно подселить какого-нибудь офицера, но теперь там расположитесь вы. И не спорьте, не спорьте, не благодарите меня, это я должен благодарить вас за своевременное прибытие. Поехали, поехали…

Жюстина расплакалась – теперь от облегчения и радости, от того, что можно наконец отдохнуть у почти родных людей, у старых знакомых, что кончились скитания!

А Фрази, приподнявшись в телеге, напряженно вслушивалась в русскую речь, доносившуюся из-за угла, где офицер продолжал распекать солдат. Она не разбирала слов, но, даже невнятные, они звучали для нее как музыка, потому что были произнесены по-русски. И впервые с тех пор, когда Фрази узнала о смерти Тибо и поняла, что никогда больше не увидит Державина, слабая улыбка заиграла на ее губах, и луч надежды развеял ее горькую тоску.

История повторяется

Париж, 1832 год

Оружие? Да, оружие, и еще какое!

Громоздкое сооружение – это, конечно, печатный станок. Небольшой, как раз того размера, который нужен для печати листовок.

Каких? Да уж не рекламных! Судя по строке в наборной верстатке, задача – печатать пасквили. Пасквили на российского государя и его семью. Пасквили на Россию!

Уж не собираются ли они отправлять эту гнусь в Россию? Но кто все это будет там читать? Простой народ и своей-то грамоте не больно обучен, где ж ему со французскими прокламациями и книжками управиться?

А на простой ли народ эта писанина рассчитана?.. Не на просвещенных ли людей? На них же в первую очередь возлагали свои надежды те, кто называл себя мучениками за народ, желавшие смерти и государю, и его детям! И тайных поклонников их немало в России осталось, ведь даже великий Пушкин был им другом!

Когда-то бухгалтер газеты «Бульвардье» Конкомбр рассказывал Араго:

– У меня был единокровный брат по имени Кзавье – намного старше меня. Мать Кзавье умерла; отец наш женился второй раз на молоденькой красавице. Он имел виноградники и поля: горчичное зерно шло в Дижоне. Приданое моей матери помогло ему развернуть дело. Кзавье учился в Сорбонне. Там он начитался всяких низкопробных книжонок и возомнил себя спасителем угнетенных и поборником так называемого равенства. Теперь отец звался у него эксплуататором, который выжимает политые кровью деньги из бедных батраков. А то, что все эти деньги шли на его, Кзавье, обучение, ему было наплевать. Он ведь боролся за счастье народа! Накануне проклятой революции, едва не погубившей Францию, по всему Парижу работали несколько тайных типографий, которыми руководили те, кто ставил целью возбудить в народе ненависть к Австриячке – королеве Марии-Антуанетте. К этому был причастен и Кзавье… Постыдные картинки и гнусные стишки печатали в этих типографиях, а потом такие, как мой брат, разносили их по городам и деревням. Их с удовольствием читали во всех слоях общества. В Париже, в книжных лавках Пале-Руайаля любой мог найти и купить брошюрку или разрозненные листки с самыми скабрезными стишками. Аристократия и эти так называемые просвещенные люди озлобляли простонародье себе на погибель! Мой брат оказался среди тех, чья голова скатилась в корзину у подножия гильотины. Отец был забит до смерти своими батраками. Матушка умерла от страха и горя. Я чудом остался жив. Тетушка приютила меня, пыталась дать мне образование, но я долго еще испытывал панический страх перед книгами, перед печатными страницами. Черные буквы на них сочились кровью и источали зловоние, как разложившиеся трупы! Потом я нашел утешение в цифрах, стал бухгалтером…

Араго почувствовал, что у него холодеет спина. И стужа, царившая в погребе, была тут ни при чем. Теперь он понял, что не только вооруженных отрядов польских инсургентов, поддерживаемых французским правительством, следует бояться. Били мы поляков, били и французов, а если надо, побьем еще раз и еще не раз. Но грязная клевета…

Неужели императорская семья в России будет оплевана и оклеветана? При одной мысли об этом Араго едва не взбесился. Да нет, не может быть, не бывать такому! Для русских энтузиазм, внушаемый особой государя, безграничен!

Нет, до России эту гнусь не довезут, больно далеко. Останется во Франции…

А что, если прокламации и не собирались везти в Россию? Если их цель – подогреть ту тайную ненависть, которую французы испытывали к русским, ибо слабейшие, побежденные всегда тайно или явно ненавидят победителей, даже великодушных и милосердных. Особенно великодушных и милосердных!

Зачем? Затем, чтобы французское общество в штыки встречало всякое проявление миролюбия и дружбы с Россией со стороны своего правительства? Да, это первое приходит на ум. Но еще? Какая еще цель стоит перед поляками, которые позорят Россию во Франции и разжигают ненависть к ней?..

А кстати, отпечатаны ли уже прокламации? И нельзя ли до них добраться и уничтожить?

Араго пытался вглядеться в темные углы: не нагромождены ли здесь связки бумаги? – как вдруг что-то громко хлопнуло и скрежетнуло за спиной.

Резко обернулся.

Что это за звук? Догадка мелькнула, но она была слишком пугающей, чтобы сразу поверить в нее. Араго шагнул в том направлении, где, как ему казалось, находилась дверь, однако наткнулся на стену. Повел руками вправо, влево, нащупал-таки дверь, толкнул ее… и стало ясно, что страшная догадка оказалась верной: дверь захлопнулась!

Сама? Или?..

В отчаянной и довольно глупой надежде Араго снова толкнул дверь, потом попытался дернуть, однако та не шелохнулась. Зато снаружи донесся глумливый совет:

– А ты, пан Араго, башкой стукнись, вдруг да повезет!

Басистый голос показался знакомым. Где мог Араго его слышать?.. Где же еще, как не в притоне на улице Малых Конюшен! Этот бас принадлежал поляку по имени Людвиг.

И что это все значит? Что значит это обращение – пан Араго?

Араго бросило в жар. Да чего больше это может значить, кроме того, что тебе расставили элементарную ловушку, в которую ты легко угодил, а точнее сказать, так и ломанулся, так и влетел в нее, гордясь своей дурацкой догадливостью!

Но зачем была расставлена ловушка?! И как Людвиг мог узнать Араго, если наш герой явился на улицу Малых Конюшен замаскированным с головы до ног, а все атрибуты своего маскарада он хранил даже не дома, а… а у консьержки, которой вся редакция «Бульвардье» безусловно доверяла. И она, конечно, не сомневалась, что эта редакция состоит из преданных друг другу людей.

Преданных… Носителям французского языка не дано вникнуть в тайну этого русского прилагательного, этого коварного омонима, обозначающего и верного друга и жертву предательства! Правда, у французов есть прилагательные fidèle – верный и perfide – вероломный, но это всего лишь однокоренные слова. Араго чувствовал себя сейчас преданным – а точнее, жертвой предательства!

Ролло! Ролло, топтавшийся на улице Мартир, вглядываясь в окна «Бульвардье»! Араго тогда показалось, что его уволенный репортер не обратил внимания на какого-то неопрятного простолюдина. Оказывается, обратил! И какой ни казалась мадам Нюнюш преданной (верной, лояльной, благорасположенной!) мсье Араго, она вполне могла проболтаться о его тайнике с одеждой и гримом Ролло. Особенно за сумму, которая показалась бы ей более приманчивой, чем та, которой регулярно снабжал ее Араго.

Итак, вероломных предателей в данной ситуации оказалось двое. Мадам Нюнюш распустила язык, это раз, Ролло сообщил полякам о том, в каком виде Араго явится в притон, это два. А в том, что главный «Бульвардье» туда обязательно отправится, у Ролло не было никаких сомнений. Ведь весь Париж мог узнать из пятничной заметки Лукавого Взора некий таинственный адрес!

Не важно, что мадам Нюнюш не видела ничего страшного в своей болтовне. Вместе с Ролло, который действовал совершено сознательно, они вырыли для Араго такую яму, в которую он не мог не угодить – и угодил…

Однако только ли они двое рыли эту яму? Не зачислить ли в число предателей также и корреспондента газеты «Бульвардье», пишущего под псевдонимом Лукавый Взор? Не был ли этот самый взор настолько лукав, что решил подвести Араго под монастырь? Если эта особа спасла Поццо ди Борго от покушения, поскольку по каким-то причинам чувствовала к нему расположение, то кто обязывал ее чувствовать хоть малейшее расположение к Араго? И она понимала, что все, кому Араго ненавистен, легко догадаются, где его можно будет перехватить, а потом направить в ловушку в погребе серого особняка…

Да ну, ерунда, ерунда лезет в голову! Цо за страх, как говорят поляки, или с какого перепугу, как говорят русские, Лукавому Взору вдруг становиться в число врагов или даже губителей редактора «Бульвардье», своего безусловного единомышленника, судя по тональности статей загадочной корреспондентки?! Ведь предостережение для Поццо ди Борго было передано именно через Араго! А может быть, не напрасно Андзя изо всех сил пыталась помешать Ролло и прекрасной Стефании сунуть любопытные носы в послание Лукавого Взора? Может быть, ей было дано указание отдать письмо Араго и сказать или ясно намекнуть на то, что некая информация предназначена только для него?

Однако или намек был слишком тонок, или Араго оказался слишком непонятлив.

Так или иначе, он в ловушке!

По многословию изложения размышлений нашего героя может показаться, что он несколько минут стоял столбом, пытаясь понять, что произошло, однако на самом деле мысли промелькнули мгновенно, а на смену им пришел неизбежный вопрос: как выбраться из погреба? Араго помнил, что восемнадцать лет назад вышиб эту дверь, однако донесшийся до него тяжелый стук подсказал, что в дверь погреба мало того что замкнули, но еще и заложили засовом снаружи!

Но здесь была еще одна дверь. Правда, она вела в дом, но главное – любым путем выбраться из погреба. У него есть пистолет, он вооружен, а значит, или прорвется, или погибнет в бою.

Глаза уже привыкли к мраку, царившему здесь, и Араго смог разглядеть на фоне серых каменных стен потемневший от времени прямоугольник. Вот она, та самая дверь! Восемнадцать лет назад за ней стоял Каньский со своим сообщником…

Поставили поляки охрану у этой двери? Или Араго успеет выскочить?

В следующий миг стало ясно, что не успеет: из-за двери донеслись быстрые шаги и голос:

– Немедленно известите ее сиятельство! Ведь именно ей пришла мысль, как заманить в ловушку этого проныру. Эх, Польша не погибла бы, если бы в ней нашлось несколько государственных умов, как у нашей графини! Конечно, она первой должна увидеть добычу.

– Да как же мы известим ее сиятельство? – отозвался другой голос. – Они с паном Юлиушем уехали в Отель Лямбер. Пан Юлиуш хотел что-то обсудить с князем Чарторыйским.

– Что и говорить, пан Каньский – настоящий патриот! – подхватил третий голос. – Будь у меня такая красавица-жена, как ее сиятельство, такая la femme comme il faut[131], я бы не с докладом куда-то поехал, а с ней… – Раздалось недвусмысленное хихиканье.

– Заткнись! – свирепо скомандовал первый голос. – И благодари Бога, что этого не слышит сам граф. Он за свою супругу горло перережет!

– Значит, в следующий раз мы увидим того французика с перерезанным горлом? – глумливо спросил третий собеседник. – Как его там… Ролло? А может быть, и саму графиню пан Каньский не помилует?

– Граф не так глуп, как ты, – уничтожающе ответил первый. – Он прекрасно понимает, что ее сиятельство ради нашего дела на все готова. Но довольно болтать. Оставайся на страже, я сам за ними поеду, мигом сюда доставлю!

Что?!

Каньский и Стефания – муж и жена? Каньский – граф?

Неизвестно, которое из этих двух известий поразило Араго больше, хотя ничего слишком уж особенно удивительного в них не было. Еще в письме, адресованном Поццо ди Борго, Лукавый Взор предупреждала, что Стефания только называет себя графиней Заславской, а на самом деле у нее какая-то иная фамилия. Если Каньский и в самом деле остался в живых, он мог получить графский титул от Чарторыйского, который, приобретя реальную власть в Польше благодаря старинной дружбе с императором Александром, стал щедр на награды бывших наполеоновских верных слуг.

– Вот тебе и пожегнанье отчизны, – пробормотал Араго.

Итак, судьба вновь сдала карты Каньскому, причем за тем же карточным столом, что и прежде, а именно – в погребе серого особняка в тупике Старого Колодца! Как выбраться отсюда? Как не дать врагу, который появится здесь если не с минуты на минуту, то в самом скором времени, восторжествовать над собой?

Окно!

Вернее, окошко. Он отлично помнил, каким оно было узким: даже худенькая малышка Фрази не без усилий протискивалась в него, а ни Державину это не удалось бы раньше, ни Араго не удалось бы теперь, каким, несмотря на годы, юношески-стройным он ни остался. Ничего унизительней нельзя представить, кроме неудачной попытки протиснуться туда. Полезть – и застрять!

И все же он не мог удержаться от того, чтобы не метнуться к окну, не прильнуть лицом к двум тяжелым металлическим прутьям, вставленным крест-накрест и превратившим узкий лаз в неодолимый.

– Откуда они взялись, эти чертовы прутья?! Раньше их не было! – в безнадежном отчаянии глухо пробормотал Араго – и услышал ответ:

– Как откуда взялись? Их вставили, чтобы никто не мог сюда пробраться.

Тихий женский голос, в котором было что-то изумительно знакомое, чудилось, прилетел вместе с дуновением свежего воздуха из сада, а затем Араго услышал слова, произнесенные по-русски, но в то же время словно бы не по-русски, и донесшиеся, чудилось, из далекого прошлого:

– Дер-жа-вин, это ты? Ты меня спас! А теперь я спасу тебя!

Будем знакомы, Жан-Пьер Араго!

Витебск, 1814 год

– С июня до декабря 1812 года мы не слыхали ни звону колокольного, ни клика петушиного. В колокола звонить французы запретили, а петухов вместе с курами всех сожрали. Кресты кладбищенские в ноябре пожгли. Когда отступали супостаты, раненых с собой не взяли, а костер рядом с ними сложили греться: которые кресты порубили на дрова, которые так навалили. Наши собрались, подступили, думали хоть какие-то кресты спасти, так французы раненые по нам стрелять начали. Боялись, что мы их в костер бросим! С ума сошли, ей-богу, мы ж не басурманы какие! А на кладбище потом мы новые кресты поставили, если помнил кто, где его покойнички лежали, а коли не помнили или вспоминать было некому, те холмики заросли травой. Уж не взыщи… Слышишь меня, Иван Яковлевич?

Державин стоял перед Крестовоздвиженским собором, покрытым свежими заплатками, и стискивал зубы до боли, чтобы удержать слезы, подступающие к глазам.

– Слышу, Петр Федорович.

– Может, один хочешь побыть? – деликатно кашлянув, спросил тот. – Я тебя на паперти подожду, хочешь?

Державин кивнул, глядя на то, что раньше было кладбищем. Сосед, небогатый купец Петр Федорович Романчук, который с трудом узнал бывшего Ваньку Державина в статном гусаре и называл его теперь только по имени-отчеству, отошел, и «статный гусар» совсем по-мальчишески дал волю слезам. Кое-какие могилы были худо-бедно обихожены, особенно те, на которых оставались каменные надгробья; на некоторых стояли относительно новые, но уже посеревшие от дождей и снегов, прошедших за минувшие два года, кресты, а вокруг этих могилок все поросло травой, которая сейчас, в конце июня, уже здорово вытянулась. И все-таки Державин довольно скоро отыскал то место, где были похоронены Державины и Константиновы, его деды и прадеды: по каменным надгробиям отыскал. Но, конечно, крест, который они с покойным отцом успели поставить на могилу матушки, пропал, да и вообще никаких следов свеженасыпанного холмика не осталось: земля осела, расползлась, Державин только приблизительно смог вспомнить это место. Оградки не было и в помине: невесть кто ее утащил, на что употребил, но Державин знал, что искать и выяснять не будет. Закажет новую. Так же лишь приблизительно он мог вспомнить, где находилась могила Дмитрия Видова. Это блуждание по кладбищу до такой степени напомнило ему, что он до сих пор не знает, где близ Бородина, в которой из братских могил, погребен отец, что глаза снова повлажнели.

Наконец Державин выбрался с этого поля смерти и, подставляя лицо ветру в надежде, что тот высушит следы слез, пошел к церкви, где его ждал Романчук. Тот сразу пригласил его к себе, однако Державин решил заночевать дома. Да, дом Державиных остался целым, однако стекла были выбиты и дверь висела на одной петле. Державина это не смущало, однако сосед смущенно покачал головой:

– Там пленные французы жили. Сейчас ходить туда не надобно: грязища, запустение… Растащили белье да платье на перевязки, переплеты книг на лубки. Все в ход шло для раненых. Кабы знал, что ты нагрянешь, Иван Яковлевич, я бы девку послал убрать да помыть. Так что ночевать приходи ко мне, а завтра уж вернешься в родные пенаты.

Державин пожал плечами, не зная, на что решиться, и спросил:

– А куда же эти пленные подевались да раненые? Поубивали их, что ли?

– Да зачем же? – удивился Петр Федорович. – Разобрали по домам, подлечили, кого можно было подлечить. Кого в крестьянские хозяйства, кого к благородным: в гувернеры. По два рубля, а то и по рублю за штуку покупали. До войны, говорят, до тысячи рублей платили за гувернера французского, а нынче и два рубля считается дорого. Ишь, сколько развелось лишнего француза-то! Впрочем, хочу тебе сказать, за иных было платить – только деньги зря выбрасывать. Вон один знакомец мой из Минска взял себе гувернера… ну, не себе, конечно, а сынишке своему, так это ж не воспитатель был, а какой-то обезьян из зверинца! Ест руками, ножа-вилки не ведает, режет мясо штык-тесаком, вытирает сальные пальцы о штаны… Знакомец мой сам горазд по-французски говорить, так он в ужас приходил от речи да манер того гувернера. Конечно, прогнал его вон. Сказать по правде, из наших-то, ну, кто здесь был пленный, особо выбрать было некого, все отребье какое-то или из крестьян простаки, вот в хозяйстве они пригодились, а научить чему-то – это никак невозможно! Один только был среди них человек приятный, разве что угрюмый да молчун, но красивый, на тебя, Иван Яковлевич, статью да повадкой похож… звали его почти так же, как тебя, только на французский манер: Жан-Пьер. Да ты что так глянул-то?! – едва не испугался Романчук, заметив, как изменилось лицо Державина.

– А фамилия его как, этого Жан-Пьера? – быстро спросил он, не обратив внимания на слова Романчука.

– Араго. А что?

– Да так. Удивился просто, – неуклюже пробормотал Державин, с трудом переводя дыхание. – Вы говорите, он и похож на меня был, и тезка почти… думал, может, и фамилия похожа: какой-нибудь там Дер-жандр-ин.

– Кто-кто?! – засмеялся Романчук, и Державин невольно улыбнулся в ответ:

– Это меня во Франции один мальчишка так называл. Хороший, храбрый мальчишка… жаль, погиб!

– Да и наш этот Жан-Пьер, который Араго, тоже погиб, – со вздохом перекрестился Романчук. – Утонул! Один он оставался тут, его сотоварищей уже всех разобрали. Ну, он, видать, скучал, все записки какие-то писал. Помнишь, до войны у меня лавка была писчебумажная, так в подвале немного бумаги сохранилось, что в госпиталь не забрали. Даже пучок перьев завалялся. И чернила были. Кое-что я распродал, кое-что этому Жан-Пьеру отдал. Ох, как он обрадовался! Когда перья все кончились, конечно, в лес ходил, ворон да сорок ловил, потому что гусей откуда было тут у нас взять? А летом – сам видишь, какое жаркое у нас нынче лето, – он частенько ходил на Двину, да однажды и свело ногу ему, видать, судорогой. Закричал, забился, да и канул. Мальчишки рядом были… кинулись спасать его, а его, надо думать, под корягу или в омут затянуло. Так и не всплыл. Даже похоронить было некого. Они все, кто здесь помер, французы, на католическом кладбище лежат. А он вот…

– Утонул?! – ошеломленно пробормотал Державин.

Он и сам не мог понять, отчего это известие его так потрясло, да даже руки задрожали. Почему-то ему казалось, что Дмитрий Видов не просто так упомянул это имя и эту фамилию: Жан-Пьер Араго. Почему-то казалось, что непременно нужно с этим Араго повидаться, переговорить…

Зачем? О чем? Да откуда Державин знал?!

– Утонул, бедняга, – снова перекрестился Романчук и нахмурился, что-то вспоминая. – Ты подумай, сорок дней ему нынче, эк совпало! Войну одолел, от ран вылечился худо-бедно, а потом возьми да потони. Только и осталась одежка его на берегу, да те бумаги, что он исчеркал. Хотел было я их выбросить, но почему-то решил оставить, сам не знаю почему. Во французском я только и знаю, что шерамыжник да шваль, спасибо войне!

– А можно мне на эти бумаги взглянуть? – тихо спросил Державин. – Интересно бы узнать, как жили французы в России. Я же их только в бою видел, а потом в Париже… но уже совсем других.

– Мирных да веселых небось? – усмехнулся Петр Федорович.

– Всяких, – покачал головой Державин. – Ох, до чего же всяких… Но таких, как Араго, не знал. Поэтому и хочу понять, что он был за человек. Так дадите записки его прочитать?

– Сделай милость, заходи ко мне да читай, сколько надо будет. Ты же небось горазд по-французски и читать, и лопотать? Эх, и дивно мне было видеть этих нищих оборванцев, ощипанных до голой кожи, говорящих на том языке, которым у нас щеголяют только господа! Может, Иван Яковлевич, расскажешь, как там у них, во Франции?

– Расскажу, чего ж не рассказать, – рассеянно пробормотал Державин, все мысли которого были сейчас о бумагах Араго.

– Вот тебе и повод у меня заночевать, дорогой ты мой соседушка! Только учти, – хитро улыбнулся Романчук, – что не отдам я тебе эти бумаги до тех пор, пока ты не отужинаешь за моим столом, а потом не поведаешь мне про все свои воинские приключения и про французские края. Согласен? Иначе не видать тебе записок как своих ушей!

– Куда ж деваться? Согласен! – не хотел, а невольно засмеялся Державин.

…Ужин в разговорах затянулся: Романчук и слушал гостя, и сам рассказывал о бывших соседях. Многие покинувшие Витебск еще не вернулись, а Каньские ушли с отступающей армией. О сыне их ничего не известно. Державин не сказал ни слова о гибели Юлиуша.

Только затемно наговорились, и Державин присел со свечой около небольшого сундука, почти доверху набитого сплошь исписанными и плотно уложенными бумагами.

– Аншанте[132], мсье Араго, – пробормотал Державин.

Вынул бумаги, но руки вдруг задрожали, листки рассыпались. Поднял один наугад…

«…Я рад, что у меня не осталось родственников, что нет семьи, что некому меня оплакивать. А другие, которых еще кто-то ждет? Ждет и не дождется? Ни-ког-да…

Разве я один принесен был в жертву непомерному честолюбию человека, которого мы считали великим? Если бы за ним не шло стадо жадных до славы баранов, к которым и я принадлежал, Наполеон не шагнул бы туда, куда его манила судьба. Мы были свитой, без которой он не мог бы пройти через весь мир, оставив за собой тысячи, десятки тысяч могил, в которых зарыты мечты этой свиты… грезы о баснословных сокровищах России, превратившиеся в грезы о жалкой корке хлеба, которую ты сожмешь обмороженными пальцами и потащишь в рот, но которую у тебя вырвет твой однополчанин – тот, с кем вы вместе сражались, с которым вместе грабили, тащили в кусты русских женщин… но вам обоим суждено умереть, кому раньше, кому позже… Ему не вернуться в Бордо, тебе не вернуться в Тоннер… Да, я знаю, что не вернусь в родной город, откуда когда-то сбежал за славой, меня там некому оплакивать и некому меня ждать, я один как перст, но сейчас на самом краю отчаяния меня удерживают только воспоминания о той жизни, которую я не ценил, о замшелых стенах серых домиков, прильнувшим к берегам Армансона с его зелеными водами, о храме Святого Петра, о голубом божьем оке Фосс Дион[133], которое смотрит не с небес, а из глубины земли… В одном из таких домиков жила когда-то тетушка Лавиния, у которой я вырос; в храме я пел в хоре, пока не потерял голос; в удивительный, диковинный, ледяной Фосс Дион я однажды свалился, но был вовремя извлечен оттуда и остался жив…»

Почему-то сначала Державина поразило, что Араго писал без единой ошибки. Потом, перебирая листки и читая дальше, он понял, что это была, пожалуй, первая сделанная пленным запись. А прочие так и шли вразброс.

«…Отец рассказывал, что раньше армию набирали из волонтеров. Хотя лучше было бы назвать их обманутыми дураками. Особые вербовщики заманивали в кабаки легковерных бездельников, прислугу, потерявшую место, бродяг, даже преступников. Вербовщики спаивали их, навязывали им деньги и заставляли подписывать согласие на военную службу. И врали, врали! „У нас три раза в неделю танцы да развлечения, солдаты играют в кегли, в чехарду, почти все время развлекаешься – и жалованье большое“. Потом „волонтеров“ распределяли по полкам и обучали военному ремеслу. За оплошности сурово наказывали, строгая дисциплина делала свое дело – вчерашний сброд превращался в солдат! Так сгинул в армии поддавшийся волонтерам старший брат моего отца. Однако началась революция, и в стране ввели воинскую повинность – рекрутчину. А в 1793 году Конвент объявил общий призыв: в первую очередь были призваны все холостые, вдовые и бездетные молодые люди от 18 до 25 лет. Моему отцу тогда было 17. Дед немедленно женил его на простой девушке, крестьянке, которая была уже от нашего молодого гуляки беременна, однако не могла надеяться, что виновник ее позора пожелает его загладить. Но вот – повезло! Ребенок – это я – родился, сведя в могилу молодую мать.

Отец и дед горевали не слишком: главное, что Жак Араго избавился от призыва. Однако радовались недолго: придя на годину смерти жены навестить ее могилу, отец мой был укушен змеей и вскоре умер. Дед счел это небесной карой и постригся в монахи. К счастью, монастырю он пожертвовал только половину состояния. Остальное оставил своей дочери Лавинии Араго, которая заменила мне мать, отца, деда, вырастила меня, стала самым близким мне человеком.

А лучшим другом моим был Пьер-Поль Бушар, заносчивый, драчливый, неугомонный, зачинщик всех наших проказ. Мы с ним почти тезки и вообще очень походили друг на друга характерами. Пьер-Поль был сыном дьякона из церкви Святого Петра и знал, что скоро и ему придется стать монахом – по обету отца. Казалось, он хотел навеселиться на все те годы, которые проведет в келье. На всю свою будущую жизнь! Мы расстались, когда нам исполнилось по четырнадцать лет. Отец увез его, кажется, куда-то в Лотарингию. Сам мсье Бушар погиб на обратном пути: дилижанс перевернулся, так что мне не удалось ничего узнать про судьбу Пьер-Поля и место его нахождения. Но я никогда не забывал его. Я рад, что монашеский сан, может быть, усмирил его и уж наверняка спас от того безрассудства, которое совершил я, что он остался жив, а я… а я сам не знаю, жив я или мертв».

Державин читал всю ночь, перебирая листок за листком, сжигая свечу за свечой, изумляясь тому, как легко разбирает и в самом деле неразборчивый почерк.

Араго с нежностью вспоминал не только Пьер-Поля Бушара, но и других друзей и подружек детства и юности, перечислял любимые книги, записывал молитвы и слова песен – он словно бы проживал жизнь заново!

«Многое забылось, но помню, что больше всех песен я любил старинную колыбельную „В лунном свете“ и особенно ее последний куплет:

На своей перине

Спит малыш Пьеро.

У луны он просит

В подарок серебро.

И луна, которая

Всегда ко всем добра,

Бедному мальчишке

Даст серп из серебра.

Мы пели эту песенку вместе с Пьер-Полем. И каждый из нас представлял, что это он – бедный малыш Пьеро, и, глядя в окно, куда сквозь жалюзи пробивался бледный свет владычицы ночи, просил луну подарить нам свой серебряный серп, который поможет нам разбогатеть. Но Пьер-Поль отрешился от мирских благ, а я скоро узнал, что богатство мне даст не холодная луна, а моя дорогая тетушка Лавиния!»

Да, пожалуй, больше всего внимания в этих воспоминаниях Араго о мирной жизни было уделено именно тетушке Лавинии.

«Лавиния Араго была завзятой картежницей. В Тоннере народ по большей части трудолюбивый и богобоязненный, развлечения там считались грехом, но ей слухи, суд людской и сплетни были нипочем. Она любила в жизни только меня, парижские газеты и карты – на все прочее ей было наплевать. О нет, она не раскладывала пасьянсы, подобно прочим старым девам (а она была старая дева), – она обожала азартную игру, и не просто играла, а, что скрывать, жульничала с невероятным актерским искусством. Никому и в голову не могло прийти, что в ее серо-лиловой юбке в боковых швах были замаскированы карманы, в которые она вкладывала пару-тройку козырей. Впрочем, и без того ловкости ее пальцев мог бы позавидовать фокусник, а взгляду – магнетизер. Тетушка и меня научила играть, я помню ее уроки до сих пор: „Помни, Жанно, прежде чем сжульничать, ты непременно должен сделать какой-нибудь отвлекающий маневр! Например, мгновенно согнуть колоду и распрямить ее с громким щелчком. Или задать сопернику вопрос, глядя прямо в глаза. Простаку достаточно лишь на мгновение убрать глаза от карт и перевести их на тебя, как он уже прозевал важный момент!

Так что усвой одну важную вещь, Жанно! Если ты садишься за партию с человеком, который, тасуя колоду, задает слишком много вопросов, то постарайся не убирать взгляд от колоды, отвечая ему. Конечно, как не поднять глаза на человека, который окликает тебя, особенно по имени? Поэтому будь начеку, особенно играя среди малознакомых людей!“

Сама тетушка Вини виртуозно умела отвлекать внимание, а я этому так и не научился. Хотя кое-какие уроки ее усвоил, что мне потом немало пригодилось, уже в армии, когда выпадала спокойная минута, чтобы развлечься.

В Тоннере достойных соперников для тетушки не было. Поэтому как-то раз она уселась вдруг в дилижанс и отправилась в Париж, чтобы наиграться с настоящими мастерами. Меня с собой не взяла: она была одержима мечтой дать мне хорошее образование и когда-нибудь отправить учиться в университет. „Ничего, наживешься еще в столице!“ – говорила она, бывало. Впрочем, я любил учиться, меня не надо было заставлять. Профессора хвалили мои сочинения и прочили мне блестящую будущность популярного журналиста. А тетушка вернулась из Парижа в отличном настроении, с крупным выигрышем.

Мне было неполных шестнадцать, когда она умерла от воспаления легких. Помню тот сырой, студеный февраль 1810 года… Конечно, с русской зимой его никак не сравнить, но тетушке хватило. Она умерла, оставив завещание. Я получил все. Я стал богат. Немедленно залить горе вином и пуститься во все тяжкие мне не дало только то, что все деньги оказались помещены в банк в Париже. Перед смертью тетушка Вини призналась, что ездила в столицу не для игры, а чтобы положить в надежный банк почти все свои капиталы. Не помню теперь, какой процент посулили ей в Банке Франции, который в 1800 году был основан нашим императором, да это и не важно: мне их все равно не видать. Однако, как это ни странно, я накрепко запомнил секретные слова, по которым мне должны были открыть доступ к моему счету. За этими словами скрывались цифры – номер счета. Эти слова были „Парижский меридиан“ – „méridien de Paris“».

«Это получается… получается 13, 5, 18, 9, 4, 9, 5, 14, 4, 5, 16, 1, 18, 9, 19…» – безотчетно прикинул, какой цифре соответствует какая буква французского алфавита, Державин, да тут же и забыл об этом, продолжая читать:

«Незадолго до поездки в Париж тетушка вычитала в какой-то газете, что это нулевой меридиан, от которого ведется отсчет географической долготы. Он проходит через Парижскую лабораторию и обозначен по всему городу столбиками и специальными бронзовыми отметками на мостовых, домах, даже на стене Лувра! Измерил его наш однофамилец (тетушка очень жалела, что он нам не родственник!) – знаменитый путешественник, физик и астроном мсье Араго. В его честь эти бронзовые отметки называются „медальонами Араго“».

«Опять Араго!!!» – почти с суеверным восторгом подумал Державин, и вещий холодок пробежал по его спине от этого навязчивого совпадения.

«Настала весна. Я бросил учебу и поехал в Париж, чтобы войти во владение деньгами. В Париже долго шатался по бульварам, которые меня очаровали, околдовали: на них хотелось бы век провести! – впитывая шум и блеск столичной жизни. Сел за стол в какой-то кофейне на бульваре Капуцинок и решил написать моему учителю, который прочил мне блестящую журналистскую будущность. Думал: „Я очень богат. Куплю себе газету, назову ее „Бульвардье“ и буду писать туда все, что захочу! И о чем захочу!“ Потом снова пустился бродить по улицам, однако какая-то неведомая сила задержала меня около Вандомской площади, когда мимо проезжал наш император со своим кортежем. Я видел его впервые… В толпе переговаривались его поклонники, и я мигом стал одним из них, когда услышал – просто в пересказе, но мне и этого достало! – один из его призывов: „Я поведу вас в самые плодородные долины мира. В вашей власти будут богатые провинции, большие города. Вы там найдете честь, славу и богатство!“

У меня было богатство. Но я хотел чести и славы! Я хотел забыть свою потерю, свое одиночество, я не хотел возвращаться в унылый провинциальный Тоннер, и даже мечты о газете „Бульвардье“ я мгновенно забыл! И я, так и не дойдя до банка, бросился на сборный пункт и записался в армию волонтером.

Это был мой первый шаг на пути к смерти».

Араго с болью описывал поход в Россию, дорогу в Москву, сцены боев, побед и сокрушительного поражения, отступление, смерти друзей, страх и неизбывное горе, и чем дальше, тем больше тоски сквозило в каждом слове – тоски и ненависти. И это поразило Державина – поразило тем более, что настроение Араго совпадало с тем, о чем говорил ему и Сеславину генерал Чернышев в походном госпитале на Елисейских Полях:

«Мрачное и упорное предчувствие говорит мне, что я никогда не вернусь во Францию. Умру среди этих чужих людей, к которым уже привык, но которых ненавижу. Я улыбаюсь им с тайной ненавистью. А как я ненавижу их язык! Почему сверчок в России и сверчок во Франции трещат одинаково, а эти люди выдумали для себя какое-то чудовищное наречие?! О этот русский! Я не слышал более варварского языка, не видал более варварского народа, который готов все покинуть, все сжечь, готов погубить себя, лишь бы не преклонить колен перед неприятелем. Легче покорить легион демонов, чем русских, если бы даже вместо одного было десять Бонапартов.

Я уже свое отвоевал. Мои руки по локоть в русской крови. Нас было двести тысяч, когда мы шли в Россию. Что осталось от нас? Вернулась ли домой хотя бы пятая часть?.. Но ничего, и этого достаточно, чтобы заразить ненавистью к русским всю Францию, чтобы передать ее женщинам, которые не дождались мужей, детям, которые выросли без отцов. По слухам, император Александр все простил Франции, но Франция никогда не простит русским этого поражения! Если бы я мог вернуться, то отправился бы в банк Франции, произнес цифры тайного пароля: „méridien de Paris“, взял свои деньги – и купил бы готовую газету, которую переименовал бы в „Бульвардье“, или основал бы новую с тем же названием. И в своих статьях я разжигал бы ненависть к России, раздувал бы этот костер, пока он не воспламенит молодые сердца той же страстью, которую испытывали мы – солдаты Наполеона, когда начинали „Вторую польскую войну“…

Я противоречу сам себе? Я проклинал Наполеона за свою сломанную жизнь, а сам хочу сломать жизни другим?

Я сам не знаю, чего я хочу.

Нет, знаю!

У меня ничего нет, кроме моей жизни, чтобы предложить взамен… так вот, я отдал бы все дни, которые отмерит мне Бог, все свои нетронутые богатства, все свои несбыточные мечты за один лишь взгляд на голубую, невероятно голубую, причудливо-голубую воду Фосс Дион… как бы я хотел вновь коснуться ее, вновь окунуться в нее…»

…Едва забрезжил рассвет, когда, подслеповато моргая покрасневшими, измученными глазами, прочитавший все, что написал Араго, хмельной от усталости, Державин побрел на кладбище и сел на могиле Дмитрия Видова, на сей раз найдя ее безошибочно.

Светлая полоса перерезала горизонт, небо наполнилось голубым светом. Он постепенно усиливался, и вот перешел в медно-красный цвет утренней зари; все небо заполыхало, стало багряным, затем посветлело и заблистало солнечно…

Державин коснулся ладонью заросшего холмика, сплел пальцы с травой, проросшей из тела человека, который лежал там, глубоко в земле.

– Зачем? – спросил хрипло. – Зачем ты мне сказал про Араго?

Ответа не последовало, ответ пришлось искать самому, но через некоторое время, когда встревоженный Романчук нашел своего гостя, Державин уже все понял и догадался обо всех возможных ответах. Он оставил соседу деньги, чтобы тот поставил кресты и оградки на могилах Державиных и Константиновых, не забыв, само собой, и про могилу Видова, совершенно правдиво объяснив, что встретился во Франции с его родней и многим ей обязан. Потом Державин раздобыл мешок, куда переложил записки Араго из сундучка, навьючил мешок на своего коня, пополнил запас провианта, чтобы хватило на три дня пути, и отправился в обратную дорогу – в Минск, точно зная, что скажет своему полковнику и что отпишет генералу Чернышеву. При этом он был совершенно уверен, что его предложение будет принято и одобрено. Конечно, предстояло еще многому научиться, чтобы стать другим человеком, но Державин знал, что добьется своего. Он будет защищать свою страну, он будет противостоять таким ее ненавистникам, каким стал Жан-Пьер Араго, и особое, горделивое наслаждение доставляла ему мысль, что он наденет личину врага и обратит замышленное зло в добро.

Державин был тверд душой, мысли его были холодны, и все-таки жажда победы над Араго странным образом уживалась с жалостью, которая невольно пронзала сердце, стоило только вспомнить эту печальную и безнадежную мольбу: «Я отдал бы все дни, которые отмерит мне Бог, за один лишь взгляд на ту голубую, невероятно голубую, причудливо-голубую воду Фосс Дион… как бы я хотел вновь коснуться ее, вновь окунуться в нее…»

И Державин подумал, что, если правдивы слухи о том, будто все реки и моря сливаются воедино где-то в неизмеримой глубине Земли, значит, мечта Араго все-таки сбылась и он пусть и после смерти, но окунулся в голубую воду Фосс Дион!

Эфрази-Анн-Агнес

Париж, 1832 год

– Что? – ошарашенно выдохнул Араго, у которого в памяти мгновенно, словно не восемнадцать лет прошло, а восемнадцать минут, ожила сцена: вот он, безнадежно ожидающий смерти в погребе серого особняка, видит, как в узкое окошко, через которое сочится скудный свет, просовывается чья-то голова с длинными кудрявыми волосами. Маленькая ручка нетерпеливо откидывает волосы, и раздается взволнованный детский голосок:

– Дер-жа-вин, это ты?

– Я…

– А это я! – слышит он радостное восклицание. – Это я! Меня зовут Фрази! Ты меня помнишь?

И он не верит глазам, увидев ту же самую малышку, которую вчера поутру выдернул из-под копыт при проезде по парижским бульварам…

– Ты меня спас! – радостно восклицает девочка. – А теперь я спасу тебя!

Сейчас Араго вспомнил даже, что там, на бульварах, она была одета во что-то нарядное, синее, бархатное, а когда сунулась в погреб, на ней было простенькое серое платьице.

За узким окошком виднелся только смутный силуэт и бледное пятно лица, и все-таки это была она, Араго не сомневался, потому что во всем мире только два человека помнили эти ее слова: русский гусар Иван Державин и его спасительница – забавная и отважная французская девчонка по имени Эфрази-Анн-Агнес.

– Фрази? – выдохнул он ошеломленно. – Фрази?!

– Это я, – ответила она уже по-французски, и Араго вспомнил, как та девочка, которую он взял к себе в седло на Итальянском бульваре 30 марта 1812 года, заявила, что она «знать понимать русски немножко». Но потом, в подвале, ее словарный запас иссяк довольно быстро. А сейчас – еще быстрее. Сколько лет прошло!..

Но это не мадам Ревиаль, понял он мгновенно – и ощутил себя счастливым.

– Возьми. Держи крепче, – шепнула Фрази, вырывая Араго из бездны воспоминаний, и через окошко в его руки был просунут ломик, который он от неожиданности чуть не выронил.

– Поддень вертикальный прут крестовины, только осторожней, чтобы она не упала, а то поляки услышат шум и сразу ворвутся в погреб, – велела Фрази. – Сначала расшатай прут снизу, потом сверху. Скорей!

Араго был настолько ошарашен этим явлением из прошлого, что без подсказок, наверное, не сообразил бы, что делать с ломиком. Однако послушался – и через какую-то пару минут металлическая крестовина зашаталась. Цементировавшая ее смесь оказалась удивительно непрочной. Наверное, Араго даже голыми руками смог бы расшатать крестовину, если бы додумался до этого. Еще через минуту ее удалось вытащить – Фрази в это время разбила вторым ломиком крепление со своей стороны, помогая Араго. Но даже когда крестовина оказалась у него в руках, окошко шире не стало.

– А теперь я буду раскачивать камни, а ты их вытаскивай, только тихо, тихо, – прошептала Фрази, и… и, к великому изумлению Араго, она принялась расшатывать своим ломиком камни, обрамлявшие узкое окошко, да так проворно, что Араго едва успевал вовремя подхватывать их, не давая упасть на пол погреба.

– Как это… как это у тебя получается? – прошептал он, и Фрази серьезно ответила:

– Когда я вернулась в Париж и пришла сюда, здесь ремонтировали стену, которую разрушило дерево, поваленное бурей. Рама окна развалилась. Я заплатила работникам, чтобы они расширили окно и закрепили камни только для вида. Конечно, голыми руками их вытащить было бы невозможно, но ломиком – как видишь, легко.

– Но почему ты это сделала? – спросил Араго.

– Потому что я видела… – начала было Фрази, но вдруг настороженно замерла и выдохнула: – Тише! Подъезжает какой-то фиакр!

Оказывается, прошло куда больше времени, чем казалось Араго. Очевидно, тот человек, который собирался съездить в Отель Лямбер за Каньским, не только сделал это, но и вернулся с ним.

«Я не успею спастись, – обреченно подумал Араго, – а главное, не успею увидеть Фрази – эту другую, взрослую Фрази, не успею узнать, какой же она стала, не успею спросить, откуда она вернулась в Париж, где жила, как жила…»

– Тебе надо уходить, – выдохнул с тоской. – Сейчас они будут здесь.

– Уходить надо, это верно, – послышался ее спокойный голос. – Только мы уйдем вместе. Уже немного осталось. Ну!

Раздалось два гулких удара… Араго подхватил камни…

– Отойди! Берегись! – скомандовала Фрази.

Араго едва успел отскочить, как на то место, где он только что стоял, повалились еще камни, и учинился при этом такой грохот, что он едва смог расслышать крик Фрази:

– Скорей вылезай!

Араго не помнил, как ввинтился в окошко, выбрался на землю и вскочил на ноги. Одернул сюртук – и вдруг спохватился, охлопал себя ладонями: пистолет! Верный и надежный малыш «дерринджер»! Он выпал во время тех акробатических упражнений, который только что пришлось совершить для своего спасения.

Он рванулся было обратно к окну, однако чья-то рука схватила его за руку и потянула за собой:

– Бегом! Бегом!

Голос был женский, он принадлежал Фрази, но Араго увидел перед собой какое-то существо в мужской одежде: в бесформенной блузе, мешковатых штанах и мягких сапогах, в небрежно нахлобученной нелепой шляпе…

– Да бегом же! – раздалось новое, почти отчаянное восклицание, и Араго метнулся вперед, махнув рукой на пропажу.

Согнувшись почти до земли, они проскользнули под кустами, потом через пролом в ограде и, перебежав на другую сторону узкого тупика Старого Колодца, подскочили к запертой калитке дома, в котором жила когда-то семья Фрази. Араго слегка сдержал бег, ожидая, что девушка откроет калитку, однако его спасительница упруго подпрыгнула, навалилась на забор, легко перекинула тело во дворик и помчалась к дому по той слегка утоптанной тропе, которую заметил Араго еще в тот вечер, когда отозвался на приглашение прекрасной и коварной графини Заславской… вернее, графини Каньской!

Араго тоже перескочил через ограду. Фрази повернула за дом, однако он услышал за спиной разъяренный рев, становившийся все громче. Обернулся – и успел увидеть фигуры, которые сыпались с крыльца особняка и мчались к воротам.

Итак, побег обнаружен, оплошавшие сторожевые псы спохватились и ринулись в погоню!

Хорош он был бы сейчас, вернувшись за «дерринджером»!

Араго повернул за дом и наддал так, что почти догнал Фрази. Их на миг, но лишь на миг, задержал очередной забор, а потом Араго думал только о том, чтобы не отстать от девушки, которая, словно бы не касаясь земли, уводила его в перекрестье незнакомых проулков.

Араго показалось, что они бегут к площади Бастилии. Вдруг Фрази остановилась, шумно перевела дыхание и свистнула совершенно по-мальчишески – в два пальца. Распахнулись ворота какого-то покосившегося сарая, стоявшего чуть поодаль от дороги, и оттуда стремительно выкатила телега, запряженная, впрочем, как успел заметить опытный взгляд Араго, очень недурным мышастым[134] коньком, который куда лучше смотрелся бы под седлом, а не в дряхлой упряжи.

– Ну что, спасла своего жюля?[135] – насмешливо крикнул какой-то юный оборванец, сидевший на козлах. Голос этот показался Араго знакомым, но вспомнить, чей это голос, не удалось.

Фрази погрозила юнцу кулаком и уселась рядом с ним на козлах, велев Араго лечь на дно телеги и прикрыться мешками.

Наш герой послушно забрался в телегу, находясь все в том же состоянии полного ошеломления, которое как овладело им при первых словах Фрази, так и не проходило до сих пор. К тому же, несмотря на свою очень недурную физическую форму (а наш герой улучал время и хоть раз в неделю, но ходил к мастеру по боксу, фехтовальщику, в тир и наматывал мили в манеже Пеллье на улице Монмартр, где он держал огненно-рыжего очень резвого и быстроногого скакуна по имени Тоннер, иногда выезжая на нем в Булонский лес, давая там волю и Тоннеру, и себе самому), Араго никак не мог восстановить дыхание после бешеного бега, а потому счел за благо промолчать, лишь бы не возражать, пыхтя и задыхаясь.

Он недоверчиво начал приподнимать мешки, выбирая наименее грязный, чтобы им накрыться, потом вспомнил, что его одежда после сражения с камнями и прочих перипетий, перенесенных этим вечером, вряд ли блещет чистотой, и потянул на себя мешки без разбора. В это время послышался хрипловатый, юношески срывающийся голос возницы:

– Эй, мсье, тихо лежи! Мешки чистехонькие, не волнуйся, не замараешь свой аристократический фрак!

И возница задорно запел:

– Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira!

Les aristocrates à la lanterne!

Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira!

Les aristocrats, on les pendra![136]

Араго не столь давно слышал эту песенку и этот голос в редакции «Бульвардье»… Да ведь это Базиль! Тот самый гамен, который принес от Лукавого Взора не просто заметку, а письмо для «господина гусара Д.», касающееся графа Поццо ди Борго! Лукавый Взор могла доверить такое важное послание только верному и надежному другу. Это был Базиль. Свое и Араго спасение Фрази могла доверить только верному другу. Это опять Базиль. Значит, Фрази – это и есть Лукавый Взор!

Телега немилосердно подскакивала на мостовой, каждый булыжник Араго чувствовал спиной, но он почти не ощущал боли. Ему было тревожно, почти страшно – но вовсе не оттого, что разъяренные поляки могли перехватить телегу, обыскать ее. Он почти со страхом представлял себе тот момент, когда они с Фрази окажутся лицом к лицу, когда он увидит, кто это – Лукавый Взор!

Он увидит, кто такая Фрази…

Это не Агнес, это не мадам Ревиаль, это, само собой, не Андзя… но кто она?!

– Уж не Стефания же Каньская, в самом деле! – пробормотал Араго, смеясь над собой.

– Стефания Каньская? – услышал он над собой изумленный голос – и обнаружил, что телега стоит неподвижно, мешки, прикрывавшие его, разобраны, а над ним наклоняется бледное женское лицо – вроде бы знакомое, но в то же время чужое. – Как вы об этом проведали?

– Случайно услышал разговор поляков: она супруга графа Каньского. А вам об этом уже известно?

– Узнала недавно и совершенно случайно, как и о приезде этого господина, – бросила Фрази. – Однако об этом мы поговорим потом. А сейчас вставайте, мы приехали.

Араго приподнялся, выбрался из телеги со всей возможной молодцеватостью, отчетливо слыша, как ноют его изрядно ушибленные кости, и от души надеясь, что этого нытья никто, кроме него, не слышит. Однако он мигом забыл о своих костях, обнаружив, что его привезли на улицу Мартир – как раз к тому дому, где находилась редакция «Бульвардье»!

– Знакомый адресочек, а? – хохотнул Базиль.

– Да вроде бы еще рано на работу выходить, – пробормотал Араго. – Думаю, даже мадам Нюнюш еще спит!

– Я живу в этом же доме. Пересидите какое-то время у меня, а Базиль пока съездит к вам, на улицу Ришелье, поглядит, что там и как. Боюсь, обнаружив ваше бегство, разъяренные паны первым делом станут вас искать именно там, – озабоченно сказала Фрази, неожиданно и обидно для Араго переходя на «вы».

Словно и не было той внезапно воскресшей дружбы… Впрочем, он смог скрыть обиду за удивлением:

– Вы знаете, где я живу?

– Борде-ель![137] Как не знать! – лукаво ухмыльнулся Базиль, но тут же перехватил косой взгляд Фрази и сделал вид, что возится с упряжью.

– Как-то раз Базиль приметил, как вы входите в кофейню мадам Леру, – сухо объяснила Фрази. – Ну и разговорился с гарсоном. Итак, пойдемте. А ты будь осторожен, Базиль.

– Мне бы хорошенького клопа[138] для храбрости! Или хотя бы серебра на табачок для трубки! – проворчал мальчишка.

Араго сунул руку в карман, однако Базиль уставился на него презрительно:

– Шуток не понимаете, что ли? С друзей денег не беру!

Через пару минут колеса телеги загрохотали по булыжникам фобур Монмартр, предместья Монмартра.

Фрази провела Араго через уличную дверь – она находилась через одну от той, куда обычно входили сотрудники «Бульвардье». Лестница была слабо освещена наполовину прикрученными, чуть слышно шипящими газовыми рожками. Поднялись в третий этаж, прошли по длинному коридору; Фрази отперла дверь, зажгла такую же аргандовую лампу, какими освещались квартира Араго и редакция «Бульвардье».

Араго мельком заметил скромную обстановку: громоздкий, неуклюжий платяной шкаф, комод, туалетный столик с большим зеркалом, альков за расписной шелковой ширмой, узкая дверь в другую комнату – должно быть, в гардеробную. В эту минуту Фрази сняла шляпу и встряхнула головой, чтобы расправить скрученные на затылке волосы.

До Араго донесся легкий цветочный аромат, который он, большой знаток женских духов, почему-то не смог вспомнить, напряженно всматриваясь в лицо Фрази, стоявшей рядом с лампой.

Годы прошли, и хорошенькая девочка превратилась в красивую женщину. Темно-голубые глаза, в которых когда-то блестели слезы и нежность, сейчас смотрели настороженно.

– Так вот вы где живете… – пробормотал Араго, смущенный этим взглядом, и вдруг его осенило: – Бог мой, теперь я понял, куда подевалась Андзя, как ей удалось сбежать от Ролло и Тибурция! Она перебежала через проход между двумя домами и скрылась у те… то есть у вас?!

Фрази глянула вприщур, потом опустила глаза, и лицо ее приняло высокомерное, отчужденное выражение, которое ранило Араго гораздо сильней, чем можно было ожидать.

Почему? Почему ее задел этот вопрос? Вообще почему она держится как чужая, равнодушная, случайная знакомая?

А чего он ожидал? Того, что она хранила память о нем, ту детскую влюбленность хранила все эти годы? Наверное, да, ожидал: ведь Дмитрий Видов обещал, что Фрази будет любить его всегда!

Ну что за глупости!

Или нет?

– Тво… вашего отца зовут Дмитрий Видов? – резко спросил он, и Фрази чуть улыбнулась, не поднимая глаз:

– Да. Откуда вы знаете? Неужели все-таки граф Карл Осипович рассказал?! А ведь обещал мне молчать!

– Граф Карл Осипович? Поццо ди Борго?! – изумленно воскликнул Араго. – Так вы с ним знакомы?!

Фрази кивнула.

– Каким образом?

– Вам что-нибудь говорит фамилия Вестинже?

– Вестинже? Вы говорите о Жаке Вестинже?! – вскинул брови Араго. – Вы имеете в виду консьержа, который некогда служил в посольстве Российской империи?

– Да, я имею в виду того самого консьержа, который работал на русских и был казнен в мае 1812 года вместе с Мишелем Мишелем, – кивнула Фрази. – Это мой дед.

Араго так и ахнул…

– Моя бабушка была русской, – продолжала Фрази. – Ее отец и мать приехали в Париж еще с Иваном Симолиным[139], а когда он, во время проклятой Великой революции, вынужден был покинуть Париж, а потом и Францию, спасаясь от обезумевшего простонародья, мои прадед и прабабка остались охранять имущество русской миссии. Потом они служили при российских послах Спренгпортене, Колычеве, Моркове, Убри… Меня назвали в честь их дочери и моей бабушки Евфросинией. Она в свое время вышла за Жака Вестинже, а моя мама, Жюстина Вестинже, полюбила секретаря посольства Дмитрия Видова, который служил при Убри. Но пожениться они не успели – Видов скоропостижно скончался где-то в России. Филипп Бовуар, мой отчим, был страстно влюблен в маму. Они поженились, дядя Филипп удочерил меня, но бабушка открыла мне, что он не мой родной отец. Больше она не успела рассказать – умерла. Имя отца я узнала гораздо позднее – от моего отчима, накануне его смерти. А сам Дмитрий Видов вновь приснился мне, уже когда я переехала в Париж. Назвал меня доченькой и сказал, что…

– Что? – взволнованным эхом отозвался Араго.

– Вы не поверите, конечно, – исподлобья взглянула Фрази. – Но я правду говорю. Он мне сказал, что нужно окно в погребе переделать, чтобы я однажды могла спасти… Ивана Державина. В тот же день я пошла к серому особняку и увидела там рабочих, которые ломали стену. Ну, остальное вы знаете.

Араго страстно хотел признаться, что и в его сны заглядывал Дмитрий Видов, хотел поведать Фрази о той могиле на витебском кладбище, но не решился. Поверит ли она? Притом в голове его вертелось последнее воспоминание: обещание Видова, что Фрази будет любить его всю жизнь. Как о таком расскажешь? Ведь ясно же, что это предсказание не сбылось!

– Вы сказали, Дмитрий Видов приснился вам вновь? Значит, это уже случалось раньше? – осторожно спросил он.

– Да, – кивнула Фрази. – Несколько раз. Впервые это произошло перед тем, как погиб Тибо, потом однажды в Нанси, и еще раз мне показалось, будто я слышала его голос… он дал мне один совет… это было незадолго до того, как я вышла за Шарля Рёгара.

Араго вскинул голову так резко, словно его ударили в подбородок. Это странное состояние, в которое он впал на несколько мгновений, должно было бы многое открыть ему о природе тех чувств, которые вызывала в нем эта молодая женщина, однако ему в жизни еще не приходилось ревновать, вот так уж складывалось. Иногда взыгрывало оскорбленное самолюбие, как в случае со Стефанией, а ревности он не ведал, поэтому несколько мгновений обуздывал приступ незнакомой прежде ярости, прежде чем смог выдавить:

– Значит, вы замужем?!

– Нет, теперь уже нет: Шарль скончался примерно три года назад. Только после этого я и смогла уехать из Нанси.

– Мои соболезнования, – пробормотал Араго, совершенно растерянный, с трудом удерживаясь, чтобы не спросить: «Ты любила его? Ты была с ним счастлива?»

Не решился. Стало страшно: а вдруг она скажет «да»?!

– Благодарю вас, – чуть кивнула Фрази. – Шарль был очень хорошим человеком, я ему многим обязана! Между прочим, это он придумал мой псевдоним.

– Ваш псевдоним? Лукавый Взор? – Ага, значит, он все-таки верно угадал, это Фрази, Фрази! – Регар Наркуа[140]… ну да, понятно, почему Регар, это ваша фамилия по мужу, «Регар» значит «взор», но «наркуа» – лукавый?.. Почему?

– Мое имя по-гречески означает «радостно мыслящая», – пояснила Фрази. – Так звали одну из трех харит[141]. У моего мужа была литографическая копия картины Лиотара[142] «Три грации». Он говорил, что у Евфросины – Эфрази – улыбка не столько радостная, сколько лукавая, игривая, с хитринкой… как у меня.

Этот Шарль Рёгар знал, как она улыбается, как плачет, как радуется, как сердится… он знал о ней все! Араго не знает о ней ничего, кроме того, как она плакала восемнадцать лет назад.

И как пообещала любить его всю жизнь…

Ну мало ли кто кому что обещает!

– В самом деле, ваши корреспонденции и впрямь брызжут лукавством, – растянул губы Араго, изо всех сил надеясь, что она примет это за улыбку, – не считая тех, которые посвящены полякам. Эти, скорее, сочатся ненавистью! Почему?

Фрази помолчала, смотрела напряженно; потом тихо ответила:

– Они враги России. Я никогда не забывала, что я почти русская. Кроме того, один поляк убил мою матушку.

– Что?! Один из обитателей серого особняка?! – с ужасом воскликнул Араго.

– Нет, это случилось много лет назад в Нанси, – покачала головой Фрази. – Но прошу вас, мне не хочется об этом говорить.

– Да, хорошо, я понимаю, понимаю, извините меня… – забормотал Араго. – Но скажите, как вы смогли так близко подобраться к польским заговорщикам? Как узнали о той опасности, которая грозила Поццо ди Борго?.. А впрочем, глупый вопрос! Вам помогала Андзя?

Ноздри Фрази раздулись, словно в гневе, а потом она презрительно усмехнулась:

– Конечно, мшье, мне помогала Анджя, беж нее я бы ни жа что не шправилашь! Школь быштро вы догадалишь, мшье! Это прошто ижумительно!

Жених и невеста

Нанси, 1814–1815

Если бы Фрази не была так занята звуками русской речи, самой прекрасной для нее и самой благозвучной, и расслышала приветливые слова мсье Рёгара: «Голубушка моя, как будет рад увидеть тебя Шарль!», она бы расплакалась.

Шарль Рёгар! Противнейший из всех мальчишек в Нанси, а может быть, и в мире! Он был на восемь лет старше Фрази и вел себя с ней безобразно. Фрази казалось, что Шарль состоит только из кулаков, которыми он норовил ее ткнуть, из пальцев, которыми он норовил ее ущипнуть, из ума, который измышлял разные оскорбления для робкой девчонки, из тонких губ, которые эти оскорбления извергали. При Шарле она становилась неуклюжей, при нем глупела, при нем заливалась слезами бессильной злобы, при нем язык присыхал к гортани. Фрази не знала, за что этот мальчишка так ее ненавидит. А взрослых это страшно забавляло! Амели (так звали мадам Рёгар) и Жюстина обменивались легкими понимающими улыбками, Франсуа Рёгар и Филипп Бовуар исподтишка переглядывались и, чувствовалось, едва сдерживали смех, хотя, конечно, родители старательно внушали Шарлю, что с девочкой надо быть вежливым и любезным, а Фрази уговаривали потерпеть и относиться снисходительно к Рёгару-сыну.

– Это пройдет, моя радость, – однажды загадочно проговорила Жюстина. – Через несколько лет все совершенно переменится!

– Через три года? – с надеждой спросила Фрази, которая знала, что загадочное «несколько» начинается с числа «три».

– Не так быстро, – покачала головой Жюстина, – но лет через десять этот мальчишка будет валяться у тебя в ногах, а ты – играть его судьбой.

Сначала Фрази обрадовалась, что сможет играть судьбой Шарля, а он будет валяться у нее в ногах, однако ждать предстояло как-то слишком уж долго!

Десять лет!

Да за это время он ее со свету сживет!

– А почему ты думаешь, что так случится? – недоверчиво спросила она у Жюстины, но та приложила палец к губам:

– Тс-с! Когда-нибудь я тебе об этом расскажу!

– Ну когда?!

– Когда придет время.

Фрази знала, что, если к матушке как следует приставать, она рано или поздно откроет секрет, но внезапно пришли вести, что войска русских пересекли границу, что идут в направлении Страсбурга, и все, кто мог бежать из Нанси, бежали, спасаясь от «варварских орд». Филипп Бовуар поддался общему страху и увез семью в Париж, а там Фрази было уже не до Шарля: у нее появился новый друг – Тибо, который изменил ее мнение о мальчишках в лучшую сторону. А потом… потом ей встретился Державин и случилось все то, что случилось, и вот они снова в Нанси, и в довершение всех бед некуда податься, кроме как поселиться у Рёгаров, а значит, ежедневно встречаться с противнейшим человеком на свете – с Шарлем!

Впрочем, все оказалось не так уж плохо. Шарль повзрослел и изменился к лучшему: по утрам уходил в лицей на улице Визитасьон, рядом с церковью того же имени[143]; возвращаясь, брался за учебники и сидел иногда до позднего вечера; мечтал об университете; ужасно важничал; к нему иногда приходили такие же важные друзья-лицеисты… похоже, теперь Шарль считал ниже своего достоинства тратить время на то, чтобы устраивать пакости какой-то девчонке. Тем более что она и ее родители жили теперь в доме Рёгаров, а гостеприимство почиталось в Нанси одной из высших добродетелей.

Дом Рёгаров был массивный, строгий, с монументальным порталом. Лепное изображение сосуда с огнем украшало фронтон. На стертых ступенях каменной лестницы можно было поскользнуться и грохнуться изрядно, поэтому спускаться по ней приходилось с осторожностью. Потемневшие стены дома выглядели мрачно от въевшейся в них вековой пыли и грязи; проржавевшие решетки балконов грозили обвалиться – опираться на них не стоило; полы громко скрипели, и когда кто-нибудь страдал бессонницей и начинал расхаживать по своей спальне, скрип будил полдома; мебель была источена жучком, портьеры и штофные обои давно выцвели… И все-таки этот дом на улице Гизов выглядел весьма внушительно и таинственно. Еще бы, такая старина!

Впрочем, в этой части Нанси и не было новых домов. Город разрастался в другую сторону, на юг, выбирался за полуразвалившиеся от времени крепостные стены, подступал к лесам…

Однако спокойной жизнь в городе только казалась. В основном из-за слухов. Фрази казалось, что жители Нанси больше ничем не занимаются, только передают друг другу разные сплетни о непременном возвращении Наполеона. В Шампиньоле, деревне в одном лье от Нанси на проселочной дороге в Понт-а-Муссон, задержали некую женщину по фамилии Фанн, немку по национальности, которая всем рассказывала, что получила письмо из Турции с сообщением, будто свергнутый император бежал из заточения и стремительно движется во главе армии Великого Султана, чтобы освободить Францию от чужеземцев. Еще одна женщина по фамилии Бушар была задержана при попытке раздавать подстрекательские памфлеты, после чего несколько жителей Нанси бегали по улицам с криками «Да здравствует Наполеон!». В деревне Фарвиль, расположенной в полутора лье от города, на правом берегу реки Мëрт, пятеро французов, переодетые турками, проследовали навстречу великому Наполеону, вместе с которым они намеревались вернуться во Францию через самое короткое время. То есть они были в этом уверены и уверяли прочих. Полиция задержала некоего Юссено, отставного капитана, подозреваемого в том, что состоял в преступной переписке с парижскими сторонниками Наполеона. В его поместье в Мальзевиле, что в округе Нанси на правом берегу реки Мозель, нашли два полных ящика с огнестрельным оружием, два ящика барабанов и множество амуниции… Два новых кружка бонапартистов были обнаружены полицейскими агентами. Первый в доме № 143 в предместье Сен-Пьер, принадлежащем обывателю по фамилии Гаспар, другой – в доме вдовы Бертино на улице Кабаретьер № 45…

Ходили также слухи, будто русские оккупационные войска намереваются выйти из департамента Мëрт, в котором и находился город Нанси, и что его займут пруссаки, которых во Франции не любят. И они уж точно не смогут сдержать Наполеона, которого в Нанси ждут.

Все эти новости обсуждались за обедом и ужином у Рёгаров, где присутствовала и семья Бовуар. Они платили хозяевам символические суммы за стол и за уборку в своих комнатах, которые им были предоставлены бесплатно. Фрази, впрочем, зевая украдкой, думала, что, чем слушать каждый день многословные сентенции Рёгара-пэра, изредка перемежаемые заносчивыми возражениями Рёгара-фиса[144], лучше было бы питаться отдельно. Одно хорошо: кухарка Филина совершенно изумительно готовила и салат с теплым овечьим сыром, и киш лорен – традиционный лотарингский пирог, и паштет по-нансийски, и запеченную телячью голову, и фондю, так что Фрази иногда с тоской вздыхала: конечно, переехать наконец в свой дом на Волчьей улице было бы прекрасно, но где найти вторую Филину?

Впрочем, главное, из-за чего Фрази все-таки слушала застольные беседы, а не просила отпустить ее сразу после десерта, где непременно подавали бесподобный бергамот по-нансийски, или вовсе не дожидаясь его (такие привилегии у детей, тем паче девочек, имелись), было то, что рано или поздно речь заходила о русских. У нее сжималось сердце, когда начиналось обсуждение конкретных дат ухода русской армии. Город был разделен на две партии: одни, в их числе был мсье Рёгар, предпочитали, чтобы русские остались надолго и следили за порядком, другие не могли дождаться их ухода. В число этих последних входил Филипп Бовуар, однако, щадя чувства жены и дочери, он помалкивал. Впрочем, его единомышленников в Нанси оказалось немало. Братья Валькур, молодые люди из весьма добропорядочных семейств, но отличающиеся при всем при том не слишком добропорядочным поведением, пытались затеять в театре драку с русскими офицерами, однако в этом им помешали французские жандармы… Но это было еще ничего! В лесах Волен и Эй, расположенных между Тулем и Нанси, обнаружилось много скрывавшихся там дезертиров. Среди них были поляки, которые вели себя особенно злобно и угрожали русским подметными письмами… Баварские солдаты завели бурную ссору с солдатами русского Алексопольского полка, расквартированного в Мальзевиле, пригороде Нанси, причем после этого двое русских пропали. Рёгар опасался, что баварцы сбросили их в реку Мёрт; Филипп Бовуар, слушая его, втихаря злорадствовал.

Жюстина не отпускала Фрази от себя и не позволяла ей даже пытаться говорить по-русски (о том, что произошло в Париже, Филипп строго-настрого запретил вспоминать, не то что кому-то рассказывать!), но иногда, во время прогулок, не могла отказать дочери и не пройти по тем улицам, на которых квартировали русские, чтобы послушать их речь. С Филиппом по этим улицам они не ходили никогда.

И вот настал день, когда воинские корпуса союзников вышли из Нанси, чтобы присоединиться к армиям, покидавшим Париж.

Семья Бовуар смогла наконец перебраться в свой дом, оставленный русскими в образцовом порядке, что несколько огорчило Филиппа: ему очень хотелось бы поворчать на «этих свиней», давая волю давно копившемуся и начавшему прорываться раздражению (так пар выбивается из-под крышки, которой накрыт кипящий котел, поднимает ее и рано или поздно сбрасывает!). Долгожданного покоя, впрочем, не обрели: в ту же ночь, когда русские покинули Нанси, загорелись многие из домов, в которых стояли офицеры, и те крестьянские подворья, которые служили казармами для солдат. Некоторые здания пострадали очень сильно. Самое удивительное, что те строения, где стояли баварцы, остались нетронутыми. Поджигателей начали искать. Оказалось, что около тех домов, которые потом были объяты пламенем, видели поляков, которые хоть таким образом, хоть постфактум хотели отомстить русским, но мстили французам.

Народ разъярился. В лесах и пригородах началась охота на польских дезертиров. Несколько из них были убиты, многие ранены, некоторые пытались скрыться. Одного из таких беглецов разъяренные нансийцы едва не забили кулаками около дома Рёгаров. В это время из лицея возвращался Шарль. Избитый, чуть живой человек подполз к нему и припал к ногам, умоляя защитить. Шарлю, который постарался утихомирить озлобленных горожан, едва самому не досталось от них, однако тут выбежали мсье Рёгар и его жена, взывая к милосердию толпы, защищая и сына, и чуть живого поляка.

Рёгаров в городе уважали – нападавшие отступили, утихомирились, ушли.

Когда поляка внесли в дом, перевязали, умыли, он оказался совсем юнцом, лишь ненамного старше Шарля. Оказывается, мальчишка из Ковно осиротел, сбежал в армию, прибился к какому-то полку и стал барабанщиком. Звали его Станислас[145] – так же, как Станисласа Лещинского, тестя короля Людовика XV, женатого на прекрасной польке Мари Лещинской. Станислас был последним герцогом Лотарингии, а значит, его резиденция в свое время находилась в Нанси. Благодаря ему центр города обогатился великолепной площадью и красивейшим дворцом, который сделал бы честь Парижу. Герцог Станислас оставил по себе самую добрую память, при его дворе служил дед мсье Рёгара, он был многим обязан герцогу, поэтому семейство Рёгар относилось к спасенному поляку, да еще тезке герцога-благодетеля, не только с жалостью, но и с особым расположением. Называли его просто Стан, принятым во Франции уменьшительным именем от Станислас, однако же парень, когда прижился и сделался в доме своим, попросил звать себя Стахом, как принято в Польше. Имя звучало странно, но постепенно к нему привыкли, как привыкли и к самому Стаху. А когда начался 1815 год и стало известно: Наполеон бежал с острова Эльба и вновь провозгласил себя императором Франции, – порядки в городе переменились, и Стах, который подружился с Шарлем и был благодарен приютившей его семье, на все лады расхваливал Рёгаров перед так называемой «законной властью» и заступался за них. Он оказался благодарным человеком.

Филиппа Бовуара не трогали: все знали, что он увез семью из Парижа буквально на другой день после вступления туда «этих русских варваров», спасаясь от их произвола. Правда, Филиппа пытались заманить в отряды городской милиции – ополчения, которое отвечало за порядок в Нанси, – однако он сказался больным. Да и в самом деле заболел – от страха за жену. Тогда Фрази впервые показалось, что отчим стал относиться к ней хуже: держался более строго, не спускал ни малейшей оплошности, часто срывал на ней раздражение, впрочем, стараясь, чтобы его злых окликов не слышала жена, и десять раз на дню повторял, что упоминание о русском происхождении Жюстины и Фрази может погубить всю семью. Они это сами понимали, даже Фрази понимала, и были осторожны.

Наполеоновская империя вернулась лишь на время, которое вошло в историю как «Сто дней»[146]. И снова, после короткого всплеска политических эмоций, в Нанси настала спокойная жизнь: вновь в городе появились баварцы и корпус генерал-лейтенанта Воронцова…

Фрази повеселела, как цветок, сбрызнутый свежей водой! Правда, ненадолго: в декабре штаб-квартира русской оккупационной армии переместилась в Мобёж.

Однажды вечером, накануне Рождества, Жюстина и Фрази навестили Амели Рёгар. У той была кузина в Мобёже, и Амели начала пересказывать ее письмо: в городке, мол, теперь не слышно ни одного французского слова, в трактирах подают только русские блюда; некоторые офицеры выстраивают во дворах смешные домики для мытья, которые называются «баньи», – это по-русски то же самое, что французское «salle de bain»[147]; придорожные столбы выкрашены черной и белой краской – на манер стоящих по всей России «вьерь-сто-вих столёв». Амели с невероятным трудом выговорила это по-русски, и Жюстина с Фрази не смогли удержаться от смеха.

– О нет, – воскликнула Жюстина, – не «вьерь-сто-вих столёв», а верстовых столбов!

– Откуда ты знаешь? – изумилась Амели. – Неужели ты понимаешь этот варварский язык?

– Он никакой не варварский, и я его тоже понимаю! – запальчиво вмешалась Фрази.

– Как же не варварский? – всплеснула руками Амели. – Как же не варварский, если русские солдаты называют Като-Комбрезис – Коты, Авен – Овин, Валансьен – Волосень. Я даже не могу представить, что это может значить! Наверное, какие-то непристойности?

Тут Жюстина и Фрази не выдержали и зашлись заразительным хохотом, к которому невольно присоединилась и Амели. В это время из лицея вернулся Шарль и с изумлением заглянул в гостиную матери: такой громкий, такой веселый смех здесь раздавался редко, потому что Амели считала неприличным публично выражать эмоции. Конечно, Шарлю стало любопытно, что так развеселило гостий. Фрази, забыв о своей неприязни к нему, рассказала, что мадам Рёгар утверждала, будто на дорогах русские поставили tables, столы, а не poteaus indicateurs – указательные столбы. Шарль оценил юмор и тоже посмеялся, Амели же не могла не спросить, откуда дамы семейства Бовуар так хорошо знают русский язык.

Жюстина мигом вспомнила предостережения мужа, встревожилась, замкнулась и отделалась отговоркой, будто ее отец (известной всей Франции фамилии государственного преступника Вестинже она, конечно, не назвала!) некоторое время служил в русском посольстве, выучился русскому языку и от нечего делать обучал дочь, ну и Фрази тоже кое-что узнала…

Мадам Рёгар поняла, что ее подруга не хочет продолжать этот разговор, а потому сменила тему: показала Жюстине модный журнал, который только недавно привезли из Парижа. Платья à la grecque[148] скоро выйдут из моды, чему толстушка Амели была очень рада, ведь этот фасон хорош только для худышек вроде Жюстины!

– Довольно странно, что вы, при таких хороших отношениях с русскими и знании их языка, так спешно покинули Париж, – пробормотал Шарль, подсаживаясь к Фрази. – Почему это произошло?

Увидев его нескрываемое любопытство и непривычную обходительность, Фрази почувствовала свою власть над ним.

Неужели настало обещанное матерью время?! Нет, еще рано, однако можно попытаться попробовать…

– Я отвечу, – вкрадчиво промолвила она, – если ты будешь валяться у меня в ногах.

Шарль вытаращил глаза:

– С ума сошла?! Еще не хватало! Из-за какой-то ерунды?! Да и не все ли мне равно, почему вы удрали из Парижа?

– Ну и ладно, – фыркнула Фрази, обиженная тем, что интерес Шарля так быстро погас, – все равно это через десять лет произойдет, так мама сказала! Да, произойдет! Ты будешь валяться у меня в ногах, а я буду играть с твоей судьбой.

Шарль прищурился:

– Только попробуй поиграть с моей судьбой! Такой дури я своей жене не позволю.

– А при чем тут твоя жена? Разве ты женат?

– Через десять лет буду, – с трагической ноткой в голосе сообщил Шарль. – И самое ужасное, что я женюсь на тебе.

– Вот еще! – прошептала Фрази, у которой от такой новости пропал голос. – Никогда я за тебя не выйду!

– А куда ты денешься? – ухмыльнулся Шарль. – Наши родители сговорились об этом, как только ты родилась. Мне тогда было только восемь лет, я мало что понимал в жизни, да моего согласия никто и не спрашивал. Нам предстоит пожениться, когда тебе исполнится шестнадцать. Кстати, уже осталось не десять, а девять лет. Мне тогда будет двадцать четыре, я окончу университет и получу адвокатскую практику. Не сомневаюсь, что меня ждет успех. Друзья отца, адвокаты, уже сейчас с удовольствием слушают мои рассуждения и пророчат мне блестящую будущность. Что до тебя, Эфрази-Анн-Агнес Бовуар, ты и сейчас довольно хорошенькая, а станешь настоящей красоткой, поэтому я отношусь к этой печальной перспективе – жениться на тебе – уже не с таким отвращением, как прежде. Ты заметила, что я больше не дергаю тебя за волосы и не подставляю подножки, как раньше? Мне жаль твоих разлохмаченных кудряшек и твоих коленок! Я уже начинаю относиться к тебе, как к своей будущей жене! И ты должна понимать, что между женихом и невестой не может быть секретов. Я только что открыл тебе очень важную тайну о нашем будущем браке. Неужели ты не можешь рассказать своему жениху, почему вы так поспешно уехали из Парижа? Вообще ты просто обязана это сделать! Да, это твой долг, ибо жена должна повиноваться мужу!

Фрази была так поражена услышанным, что только и могла, что таращиться на Шарля. На своего будущего мужа! И ей нравилось то, что она видела. Раньше она только морщила нос, когда Филина бросала Шарлю реплики вроде: «Ну и красавчик же вы, молодой мсье! Сколько сердец разобьете своими серыми глазами!» Но сейчас Фрази впервые заметила, что у Шарля в самом деле очень красивые глаза – да, серые, чем-то похожие на глаза Державина! О, конечно, Фрази любит только Державина, только его будет любить всю жизнь… но мысль о том, что Шарль станет ее мужем, польстила ей, а еще больше польстило, что эти его серые глаза смотрят на нее… ласково, да, ласково и нежно! И она сама не заметила, когда начала рассказывать Шарлю, как армия победителей вступала в Париж, как русский гусар Дер-жа-вин выдернул Фрази из-под конских копыт, а потом он оказался связанным и избитым в подвале серого особняка в тупике Старого Колодца… И про то, как она напоила пленника, и как принесла нож, чтобы развязать веревки, которыми он был связан, и как он вырвался на свободу, но был ранен, и про застреленного поляка рассказала – про поляка по имени Юлиуш Каньский, – и про то, как из мести был убит верный друг Тибо, после чего дядя Филипп спешно увез семью из Парижа, опасаясь, что месть настигнет и их, – про все это Фрази рассказала Шарлю.

– Неужели это правда? – ошеломленно пробормотал он, недоверчиво глядя на девочку.

– Неужели правда?! – раздался, как эхо, голос мадам Рёгар, и Фрази спохватилась, что, забывшись, принялась рассказывать о парижских приключениях во весь голос!

Она проболталась. Она нарушила запрет отчима. Что теперь будет?!

– Что ты наделала, Фрази! – испуганно воскликнула Жюстина. – Ах, зачем ты рассказала о тех событиях?! Если об этом узнает Филипп, нам плохо придется. Он так боится за нас! Умоляю вас, Амели, Шарль, – никому ни слова! Это может стоить нам жизни. Сами знаете: многие ненавидят русских и тех, кто помогает им. Пожалуйста, пожалуйста!

– Я никому не скажу, – горячо проговорил Шарль. – Клянусь! Я не смогу предать свою невесту!

И он быстро поцеловал Фрази в щеку.

– Невесту?! Рано еще, Шарль, называть Фрази невестой! – возмутилась Амели. Ее лицо покрылось пятнами, руки нервно тискали края кружевного канзу. – Ты не должен этого делать, ты вообще не должен был открывать нашу тайну! Сам знаешь, отец хотел сделать предложение мадемуазель Бовуар по всем правилам! И вообще… вдруг ты со временем выберешь себе в жены другую девушку? Неужели ты думаешь, что мы будем мешать твоему счастью? Да мадам и мсье Бовуар вряд ли захотят испортить тебе жизнь, настаивая на исполнении какого-то старинного договора, правда, Жюстина, дорогая?

Жюстина растерянно кивнула:

– Ну да, мы… подумаем… обсудим…

– Матушка, что вы такое говорите? – начал Шарль. – Что это значит?!

Он не договорил: Амели вдруг схватилась за сердце и мучительно застонала, откинув голову на спинку кресла.

Фрази, которая частенько прислушивалась не только к политическим разговорам, но и к дамским сплетням, знала, что мадам Рёгар своими сердечными приступами и обмороками добивается от сына и мужа всего, что ей взбредет в голову.

Никто в истинность этих приступов и обмороков не верил! Никто, кроме мужской части семьи Рёгар.

Фрази оглянулась на мать. Она пошатнулась, и Фрази испуганно подхватила ее под руку.

Губы Жюстины побелели, темные тени вмиг окружили глаза, а пальцы, которыми она вцепилась в плечо дочери, стали ледяными. Это были уже знакомые Фрази признаки настоящего, подлинного сердечного приступа, одного из тех, от которых Жюстина отходила с трудом, и Фрази чуть не закричала от испуга, однако едва слышный шепот матери: «Нет! Молчи!» – долетел до ее слуха, и она поняла, что гордость не дает Жюстине показать свои непритворные страдания и хоть чем-то уподобиться притворщице-подруге.

– Мне очень жаль, что я тебя расстроила, дорогая, – с трудом пробормотала Жюстина. – Мы лучше уйдем. Извини. До свидания, Амели, Шарль.

Фрази метнула взгляд в его сторону. Ее «жених» обмахивал мать веером, однако смотрел он на Фрази.

Та опустила глаза. У нее язык чесался, ну просто до боли чесался ляпнуть: «Не волнуйтесь, мадам Рёгар! Филипп Бовуар всего лишь мой отчим, он не имел права заключать договор насчет моего замужества. Так что ваш сын может считать себя свободным! Слышишь, Шарль? Ты мне не нужен!»

Однако Фрази промолчала.

У нее тоже была гордость. К тому же… к тому же она боялась, что, если мадам Рёгар и Шарль готовы нарушить слово, данное так давно, они запросто нарушат и слово, данное сегодня: промолчать о тайне, которую выболтала им Фрази.

– Позвольте вам помочь, мадам Бовуар, – раздался негромкий голос, и Стах, неожиданно возникший на пороге, подал руку Жюстине.

– Я хочу лечь! – истерично возопила вдруг Амели. – Шарль, Стах, перенесите меня в спальню! Позовите горничных! Подайте воды! Слышите? Мне дурно, дурно!

Стах с виноватым выражением поклонился Жюстине и бросился на помощь к своей рыдающей хозяйке.

Жюстина и Фрази покинули этот дом с гордо поднятыми головами, однако уже на улице Жюстина вдруг ослабела и опустилась на серые стертые ступеньки парадной лестницы.

– Мамочка, что с тобой?! Я позову фиакр! – испуганно вскрикнула Фрази, поддерживая ее, но Жюстина с усилием покачала головой:

– Нет, не надо. Наш дом ведь рядом, только за угол завернуть. Я немного пройдусь, и станет легче. Если мы явимся в экипаже, отец встревожится, будет допытывать, почему мне стало плохо… он не должен ничего заподозрить… он не должен узнать о том, что мы все рассказали! И не переживай, моя девочка: что бы там ни говорила Амели, мсье Рёгар человек слова, он его не нарушит.

– Я тоже человек слова, – раздался вдруг голос Шарля, и Фрази с изумлением обнаружила, что он стоит рядом и помогает ей поддерживать Жюстину. – Не беспокойся, Фрази: я женюсь на тебе и с удовольствием буду валяться у тебя в ногах, а также позволю ломать мою судьбу.

И тут он захохотал так, что Жюстина и Фрази тоже не смогли удержаться от смеха.

– А теперь обопритесь на мою руку, мадам Бовуар, – важно сказал Шарль. – И позвольте мне проводить вас домой! Как-никак, вы моя будущая бель-мер[149], и я должен оказывать вам всяческое почтение!

Что еще за Габриэль?!

Париж, 1832 год

Араго ощутил очередной удар в подбородок, да покрепче первого!

Это был голос Андзи.

Ну и дурак же он… Как мог не узнать Андзю во Фрази?! Вернее, как мог не понять, что Андзя настолько карикатурна именно потому, что играет некую роль? Как мог не заподозрить ее в игре? И Агнес говорила, говорила ведь, что Андзя носит парик, что у нее голубые глаза, а для рыжих это редкость…

Ну да, Араго ведь считал Агнес «глупой красавицей». А глупым оказался сам!

Его извиняло только то, что никто из поляков не угадал в Андзе актрису, такую блестящую актрису. Это ее, наверное, даже забавляло!

Впрочем, Андзю, возможно, это и забавляло, но сейчас явно оскорбило Фрази. И Араго мысленно упрекнул Видова: «Мог бы загодя предупредить, а то как в воду канул – и разбирайся тут с твоей дочкой, а она востра, хитра!»

– Простите, – покаянно выдохнул Араго. – Мне в голову не приходило… Вы превосходная актриса. Вам не приходилось играть в театре?

Фрази только повела бровями, но не ответила. К высокомерному выражению ее лица прибавилось теперь еще и холодное презрение, и Араго, в отчаянной попытке вернуть то, что связывало их в погребе серого особняка – и час назад, и восемнадцать лет назад! – заговорил о том, что в этом погребе обнаружил.

Рассказал о печатном станке, о мешочках с литерами, наборной верстатке с оскорбительной фразой – подготовке будущих провокаций.

Теперь лицо Фрази стало растерянным. Это выражение сделало ее совсем юной, да еще кудряшки, которые падали на лоб…

Араго поспешно убрал руки за спину: ужас, как хотелось погладить ее по голове, запутаться пальцами в этих кудряшках, – но боялся, что она разозлится. Или это сам себя он боялся?

Боялся, что не сможет остановиться и обнимет ее? А почему бы и нет? Как старший друг…

«Себе-то не ври, друг!!»

– Типография! – нервно стиснула руки Фрази. – А я была уверена, что там оружие. Хотя это ведь тоже оружие, да какое! Пока я, то есть Андзя, работала в особняке, никак не могла попасть в погреб: обе его двери были все время заперты. В тот вечер, когда вы туда проникли, я собралась сама воспользоваться ломиком и пробраться через окно. Хотя это была плохая идея: поляки сразу поняли бы, что в их тайну кто-то проник.

– Уж теперь-то они это наверняка поняли, – уныло проговорил Араго. – Впрочем, предполагалось, что я эту тайну уже никому не смогу поведать: для этого дверь и была оставлена открытой. Я просто-таки запрыгнул сам в эту ловушку, а там меня прикончили бы, конечно.

Вот странно – почему он чувствовал себя таким глупым, таким бестолковым рядом с ней? Да она девчонка, она просто девчонка по сравнению с ним – опытным мужчиной!

И, желая отомстить Фрази не то за ее прежнее высокомерие, не то за свою собственную нерешительность – ведь обнять ее хотелось неодолимо, но боялся, боялся, неведомо кого, ее или себя! – бросил:

– Кстати, угодил я в эту смертельную ловушку благодаря последней заметке Лукавого Взора. Пошел в карточный притон на улицу Малых Конюшен, там был опознан, несмотря на тщательный маскарад, – и там же мне была расчетливо подброшена, как говорят рыбаки, наживка, которую я заглотил.

Фрази прижала руки к горлу. Этот отчаянный жест вразумил Араго, только тут он сообразил, чтó несет, понял, сколь далеко завела его обида. Непонятно только, почему он обижался на нее, а не на себя. Надо было сейчас на колени перед ней падать, кулаками лупцевать себя по недогадливой башке почем зря!

– Простите, Фрази, простите, я не должен так говорить, вы ведь пытались меня остановить! Вы к Шпису обратились… значит, вы и есть мадам Р.?! – забормотал Араго, стыдясь каждого слова, чувствуя, как краска заливает его лицо. – Благодарю вас, вы мне жизнь спасли, а я…

– Свечку на помин души моего отца поставьте, а меня не за что благодарить, – сухо ответила Фрази, опуская руки. – Жаль, что мы не знаем, где находятся отпечатанные прокламации.

– В карточном притоне шла речь о каком-то слоне, где может быть устроен склад… – вспомнил Араго. – Может быть, это слон на площади Бастилии?

– Мальчишки, друзья Базиля, поддерживают студентов, которые поддерживают поляков. При этом гамены ненавидят поляков и ни за что не станут им помогать. Тибурций сунулся к слону однажды, когда преследовал Базиля, – еле живой ушел. Жаль, что Андзя выбыла из игры и больше ничего не может разузнать.

– А почему вы… то есть почему Андзя так резко порвала отношения с панами? – осторожно спросил Араго.

– Потому что ей надоело, что каждый из них считает себя вправе залезть к ней под юбку, – зло сверкнула глазами Фрази. – После того, как я… после того, как Андзя от всей души приложила уполовником парочку этих ухажеров, они сговорились взять ее скопом. На счастье, она с некоторых пор привыкла носить с собой кухонный нож. Небольшой, но острый. Троих пырнула – не до смерти, но изрядно оцарапала! Вырвалась, но понимала, что ее в покое не оставят. Жаль было, однако все же пришлось ей уйти и держаться от серого особняка подальше.

Араго посмотрел на нее восхищенно, но не смог удержаться от смеха:

– Теперь я понял, почему Тибурций то и дело называл Андзю «бандита»! Понимаю: ему досталось от нее в первую очередь, да?

Ответная улыбка была искренней, живой и счастливой… ну точно такой, какой она была у шестилетней Фрази, которая сидела на седле у Ивана Державина и смотрела на него с восторгом!

Впрочем, в следующий миг эта улыбка исчезла, и Фрази равнодушно проговорила:

– Впрочем, хоть Андзя выбыла из игры, однако небезызвестная вам Агнес пользуется доверием графини и часто бывает в особняке. Вы должны любым способом заставить ее узнать, где находятся другие типографии, а также где хранится оружие.

От радости Араго и следа не осталось.

«Любым способом…»

Зря он радовался, что Фрази – это не мадам Ревиаль. Они очень похожи, и не только именем.

Интересно, Фрази нарочно подбирает такие слова, чтобы ранить Араго побольней, или в самом деле равнодушна к нему настолько, что бесстыдно толкает его в объятия Агнес?

Это легко проверить.

– Жаль, что Агнес настолько глупа, что вряд ли выполнит эту задачу, – проговорил с нарочито тяжким вздохом. – Конечно, я бы с большим удовольствием устроил допрос прекрасной Стефании, но…

– Но вы опоздали, – усмехнулась Фрази столь холодно, что Араго разочарованно вздохнул: да, он для нее не существует – разве только как средство борьбы с происками поляков! – Вам надо было действовать проворней. Сначала Ролло перебежал вам дорогу, а теперь вернулся законный супруг графини. И стоит только Каньскому увидеть вас, как вы погибли.

– Кстати, почему вы уверены, что это именно тот самый Каньский, который был моим другом, потом стал врагом, а потом поставил целью прикончить меня? – с досадой спросил Араго. – Я был убежден, что Юлиуш Каньский убит! И Ругожицкий, когда мы в марте четырнадцатого года прощались в Париже, тоже не сомневался в этом. Он рассказал мне только о гибели Тибо и об отъезде вашей семьи неизвестно куда…

– Не вы один – все думали, что Каньский убит, – вздохнула Фрази. – Но он оказался только ранен. Без сознания лежал у забора, пока охранники ждали телегу, чтобы увезти труп. Но у него были сообщники, которые наблюдали за случившимся. Думаю, один из них потом и убил Тибо, который решил переночевать в погребе… А когда вас увезли в госпиталь и все разошлись, сообщники поляка дождались, пока телега, полная мертвецов, не выехала к кладбищу Пер-Лашез, где хоронили в одной могиле и павших при взятии Парижа, и павших при его обороне, и вообще всех, кто погиб в эти дни, – и как-то утащили полуживого Каньского. Его спрятали в потайном месте, выходили и отправили в Польшу. Об этом я узнала в тот же день, когда приходила к Шпису. Собственно, поэтому я к нему и пошла.

– Но как вы узнали об этом? И как поняли, что это тот самый Каньский? Ведь вас, то есть Андзю, уже не впустили бы в особняк! – воскликнул Араго.

– Конечно, Андзя утратила право появляться в сером особняке, однако никто не запрещал ей гулять по улицам и встречаться с разными людьми, – лукаво улыбнулась Фрази. – И вот два дня назад она подстерегла мадам Ревиаль. А надо вам сказать, что мадам Ревиаль терпеть не может свою кузину Стефанию и всегда рада о ней посплетничать.

«Да уж, Стефка не стесняется чистить карманы польских патриотов!..» – вспомнил Араго язвительную реплику облаченной в розовые шелка Фружи Ревиаль – и понимающе ухмыльнулся.

– И вообще она любит поболтать, – продолжала Фрази. – В сером особняке ее не принимали всерьез, вот она и обрадовалась возможности почесать язык, хотя бы с какой-то служанкой. Я спросила, как поживает графиня. Мадам Ревиаль ответила, что Стефания встревожена, ибо завтра в Париж приезжает ее супруг. Тут Андзя скорчила самую недоверчивую физиономию и запальчиво возразила: «Мне кажется, вы ошибаетешь, мадам Ревиаль, ведь графиня не раз уверяла, что она вдова!» Мадам Ревиаль в ответ расхохоталась: «Мало ли что говорила и в чем кого уверяла Стефания! Она действовала в интересах дела. Скольких глупцов она поймала на этот крючок и получила от них все, что хотела, – получила как в постели, так и в интересах великой эмиграции! К тому же ей безмерно идет черный цвет, а кто может носить этот цвет постоянно, как не вдова? Но теперь игры кончились: супруг Стефании очень серьезный господин, так что она вынуждена перестать охотиться за разными журналистами!»

Тут Фрази умолкла и взглянула на Араго сочувственно… если не с жалостью.

А может быть, с хорошо замаскированной насмешкой?

«Ну и ехидная же ты особа, милая девочка!» – подумал Араго и усмехнулся без всякой маскировки:

– Да, не повезло бедняге Ролло! Однако рассказывайте, пожалуйста, дальше.

Глаза Фрази блеснули. Кажется, радостно…

«Чему она обрадовалась? – подумал Араго. – Может быть, тому, что я ничуть не огорчен?»

Может быть… Да нет, вряд ли!

– Потом мадам Ревиаль сказала: «Муж Стефании – впрочем, тогда он еще не был ее мужем, они познакомились уже потом, в Варшаве, – чуть не погиб в Париже, но чудом остался жив!» Именно поэтому пан Юлиуш велел Стефании снять в Париже серый особняк в тупике Старого Колодца, причем за любые деньги. Он говорил: «Этот дом, этот двор и этот погреб будут подогревать мою жажду мщения, хотя, видит бог, она и так пылает! Я отомщу России за все, а главное, за то, что от меня ускользнул один человек, которого я хотел бы уничтожить, пусть даже ценой собственной жизни!»

Фрази взволнованно перевела дыхание и продолжала:

– Я почувствовала неладное и спросила: «Значит, пан Заславский бывал здесь прежде?» Мадам Ревиаль посмотрела на меня как на дурочку: «Какой пан Заславский? Стефания нарочно назвалась так! Это такая же маска, как образ неутешной вдовы. Его фамилия Каньский! Юлиуш Каньский был удостоен графского титула самим князем Чарторыйским после победы Варшавского восстания: за самое активное участие в его подготовке!» Мы поболтали еще несколько минут, и я узнала, в какое время назавтра ждут приезда графа. Я должна была его увидеть! А надо вам сказать, что я нарочно не поселилась в своем старом доме в тупике Старого Колодца. Мне не хотелось, чтобы поляки обратили на его хозяйку внимание. Вдруг кто-нибудь да оказался бы настолько сметлив, что узнал бы в ней Андзю! Я и сад почти не тронула, чтобы поляки не решили проверить, кто там живет, однако открыла потайную дверь, чтобы можно было иногда войти в дом и вспомнить детство, маму, дядю Филиппа, Тибо… Я даже распаковала сундуки со старыми мамиными платьями, которые мы оставили, когда в спешке уезжали из Парижа. Я развесила эти наряды на чердаке. Иногда прихожу туда, смотрю на них – и чувствую себя не такой одинокой! – Она улыбнулась с извиняющимся выражением, и у Араго сердце сжалось от жалости и нежности. – И вот через потайную дверь я незаметно пробралась на чердак, с которого виден двор особняка как на ладони – это я помню по прошлым временам! – и дождалась-таки мгновения, когда появилась карета Каньского. Я его узнала сразу: по тому почтению, которое оказывали ему окружающие, по тому, что он обнял графиню и расцеловался с ней… Я видела его только на бульваре Итальянцев и потом, мельком, во дворе особняка, когда его подстрелили, но вспомнила сразу. Это тот самый человек! Ваш враг! Но все-таки, если бы мы столкнулись с ним в другом месте, я, конечно, не узнала бы его. А вас узнала сразу, когда… когда случайно встретила на улице.

– Узнали сразу? – растерянно повторил Араго. – Меня?

– Да, – процедила Фрази. – Вы… были с какой-то красивой дамой. Граф Карл Осипович очень удивился, когда я сказала, что видела вас и узнала. Пытался убедить меня, что я ошиблась, что Державин не может быть в Париже. Но я стояла на своем, и он признался, что вы теперь зоветесь другим именем. Он прекрасно знал, что меня не стоит опасаться, что я вас ни за что не выдам. А когда я упомянула про даму, Карл Осипович только засмеялся и бросил: «Обычное дело! Nomen illis legio!»[150]

– Что? – выдохнул Араго, не поверив ушам.

– Я довольно быстро сообразила, что значат эти слова из Нового Завета по отношению к вам, – Фрази слегка растянула губы улыбкой.

Араго в лицо словно бы плеснули кипятком.

«Ну, попадешься ты мне, старый болтун! – мысленно погрозил он Поццо ди Борго, но тут же передернул плечами: – Ну и что? Ну и nomen illis legio! Фрази это совершенно безразлично! Она меня сама к Агнес посылает! А ведь знает, что Агнес в состав того легиона входит!»

– Я так понял, вы были в отличных отношениях с Поццо ди Борго? – спросил Араго. – Но почему тогда письмо о готовящемся на него покушении вы отослали мне, а не ему? Почему не сказали ему об этом лично?

– Да говорила я! – с досадой воскликнула Фрази. – Не раз говорила! Я пошла служить к полякам именно для того, чтобы быть в курсе их планов! В Отель Лямбер устроиться не удалось, но и в сером особняке я узнавала достаточно, чтобы встревожиться. Но граф меня и слушать не хотел. Более того, он был против моей службы в сером особняке, он боялся за меня и хотел под замок посадить! Он считал, что мне надо уехать в Россию и больше не рисковать жизнью. Один раз мне удалось от него удрать, но я боялась, что в следующий раз ничего не получится. И я решила написать вам. Я надеялась, что хоть вас он послушает! Так и вышло. Он уехал. Вы смогли его убедить!

– Да, – кивнул Араго. – Но знаешь… знаете, именно тогда я начал догадываться, что Лукавый Взор – это ты… то есть вы, то есть что это Фрази. Ведь больше никто на свете не мог называть меня «гусаром Д.»!

Услышав эти слова, она улыбнулась, опустила глаза, но Араго успел заметить их торжествующий блеск и подумал, что она написала то письмо не только ради Поццо ди Борго!

– Значит, вы не хотели бы уехать в Россию? – спросил он.

Фрази пожала плечами:

– Очень хотела бы, но я там никого не знаю. Я была бы там одинока… вот если бы…

Она не договорила.

«Что, если бы?» – хотел спросить Араго, у которого от этих слов почему-то отчаянно забилось сердце, но в эту минуту дверь распахнулась и в комнату ввалился Базиль, с порога выпаливший, что вокруг дома Араго на улице Ришелье шляются люди в «этих дурацких бордовых шапо»[151], и он готов откусить себе ухо, если это не «по-ля-ки».

– Так что лучше вам туда нынче не соваться, мсье Араго! – предостерег он. – Наверняка у каждого юсташ[152] в кармане.

Очарование мгновения развеялось, и сердце Араго забилось в прежнем ритме.

– Отвезешь меня опять в тупик Старого Колодца? – спросил он. – Только сначала я загляну в редакцию и возьму пачку-другую старых газет. У нас остаются непроданные экземпляры. Вот и пригодятся.

– Это еще зачем? – вытаращился Базиль.

– Поляки сейчас меня точно не ждут возле серого особняка! И если удастся забросить в погреб через окно бумагу, а потом бросить на нее тлеющий трут, там можно устроить неплохой пожар. Ведь на полу разлита типографская краска. Лак и терпентин вспыхнут мгновенно: никто и сунуться туда не посмеет, чтобы пытаться тушить. А если где-нибудь в углу сложены связки прокламаций или брошюр, огонь уничтожит их.

– Выкурим польских ос из их поганого гнезда! – воодушевленно хлопнул в ладоши Базиль, однако Фрази сердито хлопнула в ладоши:

– Угомонись, Базиль! А вы, мсье Араго, разве не понимаете, что жизнью рискуете?! Неужели вы не оставили бы засаду в погребе, окажись на их месте? Они отнюдь не считают вас глупцом. Уверены, что вы поняли: в погребе скрыта их типография. Если они вас захватят, то покажут Каньскому. Тогда и вам, и Державину придет конец…

– Кому? – подал голос Базиль. – Это кто такой – Дер… дер-жандр-ин? Какой еще последний пекарь?!

Фрази и Араго переглянулись, улыбнулись друг другу – и сразу отвели друг от друга глаза.

Да, очарование мгновения рассеялось! В том числе и того, которое объединяло их все эти минувшие годы.

– Это… один человек, – медленно проговорила Фрази. – Я тебе потом расскажу, Базиль. А сейчас иди, я спущусь следом.

– К этому паршивцу Габриэлю поедем? – ухмыльнулся Базиль, заговорщически подмигнув.

– Не такой уж он паршивец, – буркнула Фрази. – Иди, что-то ты разболтался!

– Прощевайте, мсье! – шутливо отсалютовал Базиль. – До новых встреч! Берегите кабош![153]

И вразвалочку, насмешливо присвистывая, вывалился за дверь.

– А вы, мсье Араго, ложитесь-ка отдыхать, – холодно приказала Фрази, не глядя на Араго и пряча волосы под своей нелепой шляпой. – Видите за ширмой альков? Там стоит кровать. Вы отлично переночуете на ней. А за той дверью, – она указала кивком, – найдете гардеробную. Утром я вернусь, и мы решим, что делать дальше.

– Что за глупости! – возмутился Араго. – Зачем мне оставаться здесь? Я понимаю, что на улицу Ришелье лучше пока не возвращаться, но я вполне могу провести ночь и в редакции. Пройду по лестнице для слуг, мадам Нюнюш следит только за парадной, она и знать не будет, что я там, свет зажигать не буду…

– Думаю, понапрасну прождав около вашего дома, они вполне могут сунуться в редакцию, – сказала Фрази, поглубже натянув шляпу. – А здесь вас никто искать не будет. Спокойной ночи, закройтесь изнутри.

И вышла, не бросив даже взгляда на прощание.

«Габриэль?! Что еще за паршивец Габриэль?!» – возмущенно подумал Араго, опустив дверную щеколду.

Ответа не было, и дать его было некому.

Лектриса мадам Рёгар

Нанси, 1815–1822

Прежняя задушевная дружба между Жюстиной и Амели так и не воскресла, однако они очень старались, чтобы их мужья даже не заподозрили, какая черная кошка пробежала между дамами. Ну что же, если женщина хочет успокоить мужчину милой ложью, она всегда сумеет это сделать. Первое время Жюстина побаивалась, что Амели выболтает мужу опасную тайну, однако этого так и не произошло. А потом… потом случилось страшное: умерла Жюстина.

Это случилось после одного из кратких и вынужденных визитов к Амели. Накануне Рождества кружок рукодельниц собирался поочередно у кого-нибудь в гостиной, и дамы вместе, чтобы не скучать, готовились к благотворительному базару: вязали, шили, вышивали – старались кто во что горазд. Жюстина была прекрасной вышивальщицей, ее носовые платочки на всех базарах шли нарасхват! Фрази обычно сопровождала мать, но в тот вечер оставалась дома: простудилась, приболела, лежала в постели. Однако вдруг ужасное беспокойство охватило ее. Девочка вскочила с кровати и, кутаясь в шаль, ринулась к двери. Филипп Бовуар, читавший в своем кабинете, вышел, услышав шум в прихожей.

– Что случилось? – изумленно воскликнул он, увидев полуодетую падчерицу, которая пыталась поднять щеколду на входной двери.

– С мамочкой беда… – с трудом выговорила Фрази. – Я чувствую. Я боюсь…

Увидев ее помертвевшее лицо, Филипп дал волю тревоге, которая исподволь мучила его весь вечер. Бросил взгляд на часы. Он должен был прийти к Рёгарам, чтобы встретить Жюстину в восемь, а сейчас было еще семь тридцать, однако он не выдержал: схватился за накидку и шляпу, рывком вскинул щеколду.

Фрази порывалась идти с ним. Филипп позвал горничную, чтобы та уложила девочку, но Клодетт не появилась. Приказав Фрази отправиться в постель, Филипп выбежал из дому. Накануне прошел дождь, а сейчас подморозило, стало скользко, ноги разъезжались на каменной мостовой и тротуаре, Филипп шел еле-еле, стараясь не упасть, и тот путь, который обычно занимал у него пять минут, он преодолевал четверть часа.

Едва повернув на улицу Гизов, он увидел толпу около дома, в котором жили Рёгары и где в тот вечер собирались дамы-благотворительницы. Слышались женские рыдания, растерянные голоса мужчин. Снедаемый ужасным предчувствием, Филипп бросился бежать, упал, вскочил, не чувствуя боли, кинулся вперед и увидел… увидел Жюстину, которая лежала у подножия лестницы, головой на ступеньке, похолодевшая, неподвижная.

Мертвая.

– Почему ты меня не дождалась?! Почему ушла раньше?! – закричал Филипп… и мир закрылся для него черной пеленой.

– Я должен узнать, почему она не дождалась меня, – услышали собравшиеся его озабоченный голос. – Я буду всех спрашивать и узнаю это, – бормотал он, уходя куда-то прочь, не замечая полуодетой Фрази, которая прибежала вслед за ним, а увидев мертвую мать, рухнула без чувств на мостовую.

Филиппа окликали, звали, однако он словно не слышал ничего. Его пытались остановить, однако он вырывался из державших его рук. Он ходил по городу не останавливаясь и спрашивал у всех встречных, не знает ли кто-нибудь, почему Жюстина ушла от Рёгаров раньше времени. И где она теперь? Где ждет мужа?

Несколько дней Филипп бродил по улицам и никто не решался задержать его. Наконец, когда несчастный свалился без памяти от усталости и горя, его удалось отнести домой, но, немного отоспавшись, он сбежал оттуда и вновь отправился на свои бесцельные поиски. Он не мог оставаться в доме, где не было Жюстины!

В конце концов Филиппа Бовуара поместили в городскую лечебницу для умалишенных, которая находилась в правом крыле картезианского монастыря в местечке Ар-сюр-Мёрт, на реке Мёрт, в шести милях от Нанси. Впрочем, монахи ухаживали не только за безумными, но и за всеми больными, у которых не было денег на лечение.

По главной лестнице, на ступеньках которой погибла Жюстина, в доме Рёгаров, не ходили. Предпочитали боковую, которая вела в дом через сад. Фрази заметила это только через полгода, когда выздоровела (узнав о смерти матери, чуть ли не месяц пролежала в жару, потом с трудом приходила в себя). Забегая вперед, можно сказать, что парадный вход останется запертым на много лет, и каждую новую прислугу предупреждали, чтобы не смела даже шагнуть на те ступеньки.

Погребение Жюстины в семейном склепе Бовуаров на кладбище Нанси прошли без Фрази и без ее отчима. Мсье Рёгар показал себя настоящим другом: позаботился о том, чтобы дом Бовуаров заколотили, а Фрази поселил у себя. В отличие от жены, он никогда не собирался нарушать уговор со старинным другом и по-прежнему намеревался повенчать Шарля и Фрази – возможно, даже раньше, чем девочке исполнится шестнадцать. Амели стала его женой в четырнадцать лет, и он никогда не жалел о том, что был ей чем-то средним между отцом и мужем. Он считал, что разница между супругами должна быть не меньше пятнадцати лет, а лучше – больше, и если бы Фрази не была дочерью дорогого Филиппа, перед которым он считал себя в долгу, он бы подыскал для сына невесту еще младше!

Поднявшись с постели, бледная, похудевшая, угрюмая, Фрази сначала не знала, чем себя занять, забивалась по углам и плакала, однако тут Амели пришла на помощь. Она никогда не была любительницей рукоделия, а после той злосчастной предрождественской истории и вовсе испытывала отвращение к ниткам, иглам, пяльцам, спицам и клубкам шерсти. Однако надо же было чем-то занять себя! Судя по парижским журналам, в моду входили умные дамы, с которыми мужья могли поговорить о книгах, о модных спектаклях, даже о политических событиях. Однако, прежде чем говорить о книгах, их надо было прочитать! Что могла поделать Амели, у которой глаза слипались при одном взгляде на печатную страницу?! Вид книжных полок гордости мьсе Рёгара, огромной библиотеки, вновь и вновь пополняемой книгами и журналами, наводил на нее ужасную тоску. Конечно, ей хотелось произвести впечатление на мужа и приятельниц, хотелось, чтобы рядом с ее любимым креслом лежала какая-нибудь модная книжка, желательно «Атала» или «Рене» Шатобриана, о которых столько говорят, а из них торчали бы закладки, свидетельствуя, что книга внимательно читается. Но как, но как не уснуть над Шатобрианом или кем-то там еще, если буквы уже через пять минут сплетаются перед глазами в неразличимый узор, веки опускаются и голова падает на грудь?! Может быть, дело пойдет лучше, если Амели будет читать не сама, а слушать, как ей читают? Лектрисами[154] обзавелись многие из ее подруг: по слухам, это было очень модно в столице! Отчего бы и Амели не завести себе лектрису? Фрази вполне сгодится для этого, у нее такой приятный голосок… И платить ей не придется: девчонка ведь живет у Рёгаров из милости! А главное, лектриса стоит на той же ступени, что гувернантка, ну немногим повыше, чем горничная. Мсье Рёгар вряд ли захочет, чтобы его сын связал судьбу со служанкой. Да и намерения Шарля, конечно, со временем изменятся…

Франсуа Рёгар одобрил выбор будущей лектрисы, однако забраковал выбор книг. Ну куда девочке, которой нет еще десяти, читать вслух любовные романы?! Лучше, право, начать с Вольтера! Или вообще с научных трудов. Или если уж мадам Рёгар так хочется читать Шатобриана, то лучше выбрать его «Мучеников» – нравственную, религиозную книгу!

Фрази было все равно, что читать, лишь бы отвлечься от тоски, Амели было все равно, что слушать, лишь бы отвлечься от скуки, так что вскоре мадам Рёгар и ее маленькая лектриса вполне поладили. Муж и сын, которые поначалу строго курировали план чтения, вскоре к этому остыли: у них были свои дела, – и со временем выбор книг был полностью доверен Фрази. Поэтому на ее пюпитре причудливым образом «Сказки матушки Гусыни» чередовались с пьесами Мольера, «Жиль Блаз» Лесажа – с Энциклопедией, «Удачливый крестьянин, или Мемуары г-на М.» Мариво – с пьесами Бомарше, «Оберман» Этьена Пивера де Сенанкура – с «Коринной, или Италией» Жермены де Сталь. Газеты, выходившие в Нанси, перемежались разнообразной парижской прессой.

После двухчасового чтения язык Фрази начинал заплетаться, Амели задремывала, и юная лектриса могла немного размяться. Ей хотелось бегать, двигаться, но стоило пробежать или хотя бы быстро пройтись по комнатам, скрип отдавался на весь дом и мешал мадам Рёгар отдыхать. Садик при доме был невелик и убог. Фрази начала бледнеть от недостатка свежего воздуха, выглядела унылой, да еще и тоска по матери не переставала ее снедать… Шарль, который не стесняясь заявлял, что его невеста должна быть красавицей, начал учить девочку верховой езде и стрельбе. Сам он был прекрасным наездником и стрелял великолепно. Вскоре Фрази стала чувствовать себя лучше, окрепла и если и не всегда нагоняла его верхом, то всегда попадала в цель на занятиях в тире. Ну да, Шарль уступал ей в искусстве стрельбы!

– У мадемуазель редкий талант! – восхищался хозяин тира. – Кажется, она родилась с пистолетами в обеих руках! Неважно, стреляет она правой или левой, неважно, для какой руки берет пистолет[155]: умудряется не промахнуться даже из не пристрелянных. Берегитесь ссориться с ней, мсье Шарль, как бы не вышло беды!

Шарль смехом поддерживал шутку, немножко завидуя Фрази, но все чаще радовался, что эта девочка, которая с каждым днем становилась все красивей и привлекательней, когда-нибудь станет его женой. Правда, ей не хватало образования, но в те времена женскому образованию вообще уделялось мало внимания, а что касается начитанности, Фрази уже прочла куда больше книг, чем взрослые подруги ее патронессы. И если в одно ухо Амели прочитанное влетало, а в другое вылетало, то у Фрази была великолепная память, она не забывала ничего из прочитанного и писала без ошибок.

Случилось так, что Амели, которая обожала сказки, прослышала, будто два немца по фамилии Гримм еще в 1812 году выпустили книгу сказочных историй. К сожалению, она не переведена на французский… Мадам Рёгар взбрело в голову учить немецкий, но как-то так вышло, что языком в основном занималась Фрази, и учитель был доволен младшей ученицей куда больше, чем старшей. То же вышло и с английским языком, которым усердно занимался Шарль и к которому ходил учитель: Фрази начала позже, но занималась усердней. Стах, который сделался камердинером Шарля, учил его польскому. Фрази училась тоже – в основном потому, что этот язык, пусть отдаленно, напоминал ей русский. И этот язык давался ей легко, Шарль даже завидовал, а Стах хвалил – сквозь зубы, как бы через силу.

Фрази и вообще-то было не по себе в его присутствии, а от похвал становилось еще хуже. Стах тоже мог бы считаться красавцем, хотя и совсем иначе выглядел, чем Шарль. Тот был стройный, изящный брюнет с яркими серыми глазами, а Стах – широкоплечий, статный, черноглазый, с соломенными волосами. Молоденькие служанки из соседних домов заглядывались на него, однако прислуга постарше Стаха недолюбливала. Ходили слухи, будто он нехорошо вел себя с молоденькими горничными: например, Клодетт, служившая некогда у семьи Бовуар, будто бы уехала в деревню после того, как Стах кое-чего добился от нее, но отказался жениться.

Клодетт в самом деле уехала неожиданно, сразу после смерти Жюстины, слова никому не сказав, никого не предупредив об увольнении. Впрочем, кому было говорить, кого предупреждать? И Филипп, и Фрази были в то время не в себе. Филипп таким и остался… Раз в неделю мсье Рёгар или Шарль возили Фрази в картезианский монастырь в Ар-сюр-Мёрт, чтобы навестить исхудавшего, мрачного, заросшего бородой человека, который то сидел в своей келье, то под присмотром монахов бродил по саду, иногда срывая какие-то травинки и пристально их рассматривая и обнюхивая. Некоторые отбрасывал, некоторые относил к себе в келью. Никого он не узнавал, никого не слушал, никому не отвечал; ел, только если заставляли, иногда улыбался, шепча: «Жюстина…», иногда лицо его искажалось злобой, когда рычал: «Diminr-r-ri!»

Что значит это слово, никто не знал. Оно напоминало мужское имя Димитри́, однако ни одного человека, носившего это устаревшее, полузабытое, почти не употреблявшееся во Франции имя, никто не мог вспомнить. Оно являлось откуда-то из прошлого, похороненного в безднах памяти несчастного Филиппа Бовуара: внезапно являлось и внезапно исчезало.

Больше всего на свете Фрази не хотела ездить к отчиму. Однако чувствовала, что Жюстина огорчилась бы, если бы дочь пропустила хоть одно воскресенье и не отправилась в Ар-сюр-Мёрт. И все-таки – Фрази чувствовала это всем существом своим! – Жюстина тоже побаивалась этих визитов, этих встреч дочери с Филиппом. Девочка постоянно ощущала, что мать где-то неподалеку, присматривает за ней и словно бы… словно бы предостерегает Фрази: например, от того, чтобы та приближалась к отчиму и пыталась его обнять или поцеловать. Да и у Филиппа иногда становилось виноватое выражение лица, и он со слабой улыбкой словно бы отмахивался от чего-то… или от кого-то, кто его упрекал, кто сдерживал?

«Но, может быть, – иногда думала Фрази, – я сама это придумываю, потому что мне страшновато рядом с дядей Филиппом? Вот я и пытаюсь приписать это матушкиным предупреждениям. Конечно, здесь, в монастыре, и правда жутко! Но почему я точно так же чувствую себя и рядом со Стахом? Почему я и его так боюсь? Только потому, что он поляк, как Юлиуш Каньский? Да ну, какое это имеет значение?»

На самом деле никакое не «да ну», и Фрази это знала!

Стах вызывал у нее не только настороженное опасение, но и любопытство. Чего же такого он все-таки добился от Клодетт, что она вынуждена была буквально бежать из города?!

Время шло, и книги, которые Фрази читала не только мадам Рёгар, но и по собственному выбору, по вечерам, у себя в спальне, постепенно открывали ей глаза на то, что происходило между мужчинами и женщинами. Теперь она уже понимала, что ее отношения с незабываемым Державиным были подобны тем, что связывали Поля и Виргинию в романе Жака-Анри Бернардена де Сен-Пьера, то есть были платонической, идеальной любовью, а все остальное, плотское, пожалуй, напоминает описанное Антуаном Франсуа Прево в «Истории кавалера де Гриё и Манон Леско» и Шодерло де Лакло в «Опасных связях». Книги и одиночество (все равно она была одинока, несмотря на искреннюю любовь к ней отца и сына Рёгаров!) заставили ее повзрослеть до срока. И теперь она догадывалась, что именно произошло между Клодетт и Стахом. Это внушало ей отвращение. Неужели то же самое ждет ее после свадьбы с Шарлем?..

Впрочем, как это ни странно, по ночам преждевременно разбуженное воображение Фрази чаще рисовало ей поцелуи и объятия все с тем же Державиным, а вовсе не с предназначенным ей в мужья Шарлем Рёгаром, несмотря на то, что у него такие красивые серые глаза. Но вот странно: с Державиным поцелуи были нежны и прекрасны, а Шарль иногда принимал облик Стаха, и Фрази просыпалась, чувствуя приступы такого омерзения и страха, что едва могла сдержать тошноту.

Шло время. И вот однажды Фрази прочла едва появившиеся в «Mercure de France», во «Французском Меркурии», стихи совсем молодой и еще никому не известной поэтессы и актрисы Марселины Деборд-Вальмор, – и поняла доподлинно (как будто кто-то показал ей строки в Книге Судеб!), что любовь ее к Державину – в самом деле на всю жизнь.

…Я, не видав тебя, уже была твоя.

Я родилась тебе обещанной заране.

При имени твоем как содрогнулась я!

Твоя душа мою окликнула в тумане.

…

О имя милое, о звук, связавший нас!

Как ты мне нравишься, как слух тобой волнуем!

Ты мне открыло жизнь, и в свой последний час

Ты мне сомкнешь уста прощальным поцелуем![156]

Собственно, Фрази это и сама все точно так же чувствовала, точно такими же словами могла описать свое отношение к Державину, однако известно же, что чужой опыт, совпадающий с нашим, как бы подтверждает наш! Даже если они с Державиным никогда больше не увидятся, Фрази будет любить его – всегда, и всегда, засыпая, будет шептать: «Дер-жа-вин…» Вечно, тайно от всех! Странно: взрослея, уходя в годы от двух дней парижских дней, Фрази любила этого русского гусара еще сильней и уже почти по-взрослому. Наверное, именно так Жюстина всю жизнь любила покойного отца Фрази. Девочка всегда знала, что Филипп не был ее родным отцом, но то, что мать безумно любила другого человека, стало дочери понятно только сейчас. Мсье Филипп, наверное, знал об этом… возможно, это его, возлюбленного Жюстины и отца Фрази, звали тем именем, которое Филипп произносил с рычанием ненависти: «Diminr-r-ri!»?

Фрази понимала: матушка была очень привязана к мсье Филиппу, но это не было страстной любовью. Может быть, она вышла за него, чтобы скрыть рождение Фрази? Потому что этого требовали приличия? Приличия бывают разные. Договор, заключенный между мсье Рёгаром и Филиппом Бовуаром, должен быть соблюден, потому что этого требуют приличия. Но Фрази все чаще задумывалась о том, что замуж за Шарля Рёгара ей, пожалуй, не слишком-то хочется выходить! И втихомолку она мечтала о том дне, когда Амели заставит мужа и сына расторгнуть старый договор…

Однако сама судьба вмешалась, чтобы сделать этот договор нерушимым.

«Чертова девка!»

Париж, 1832 год

Араго пошатался по комнате Фрази, рассеянно взглянул на старый, в потертой бархатной обложке, молитвенник, лежащий на комоде. Подошел к алькову, заглянул за ширму.

Покрывало, сплошь застилавшее узкую девичью кровать, было сшито из той же шелковистой ткани, что и ширма, – веселой, цветастой.

Араго с трудом подавил желание отвернуть хотя бы краешек покрывала и взглянуть, какие наволочки, простыни на этой постели. А уж лечь на нее…

– Дурак я, – с ненавистью пробормотал он, выходя из-за ширмы и мрачно озирая комнату. – Дурак! Надо было уехать с Базилем. Эта наглая девчонка поехала бы к своему паршивцу Габриэлю, а я – к своей Агнес. Да, надо было попросить, чтобы меня отвезли к Агнес, если уж я должен любой ценой…

Мысль об этой «любой цене» показалась отвратительной.

«Да что со мной такое?! – недоумевал Араго. – Что, что? Откуда такая ненависть к себе?»

Угрюмо пожал плечами, словно не мог найти ответа на этот вопрос, хотя ответ знал отлично.

Фрази не сдержала клятвы, вот что испортило ему настроение до такой степени, что весь мир почудился подернутым пеплом. Фрази – с ее независимостью, с ее высокомерием, с ее равнодушием, с ее расцветшей красотой, которой она совершенно не воспользовалась, чтобы привлечь Араго! Более того, даже взглянуть на него Фрази было тошно, судя по ее поведению!

Жизнь спасла, а глядеть не хочет.

– Ну ладно, она может быть ко мне равнодушна, но за что презирать меня?! – злобно прошипел Араго, обращаясь к кому-то неведомому. – Судя по тому, что Поццо ди Борго ей все рассказал, она знает, зачем и почему я здесь, во Франции, вдали от родины уже который год, она знает, какую тайную жизнь, какую тайную борьбу веду. Ну конечно, она храбростью, дерзостью своей любому мужчине фору даст, но все-таки – чем я заслужил ее презрение?

Впрочем, ответ и на этот вопрос был ему известен. Агнес… о ком еще знала Фрази? Кто та женщина, с которой она увидела Араго? Кто еще, по ее сведениям, входил в состав пресловутого «легиона»?

– Она что, думала, я монахом живу? – почти в отчаянии вопросил Араго неведомо кого. – С чего бы это? Или я должен был полагаться на то обещание, которое дал мне призрак ее отца?! Я не Гамлет, чтобы советам призраков следовать! И откуда мне было знать, какой она станет, что она наповал меня сразит с одного взгляда?! Откуда мне вообще было знать, что мы когда-нибудь встретимся? У нее нет никаких прав на меня. Она вообще замужем была, и ничего!

В том-то и дело, что это не было «ничего», в том-то и беда, а от слов «замужем была» в сердце словно бы игла вонзалась, однако Араго отмахнулся от этой боли.

– И Поццо ди Борго кто-то за язык тянул, как нарочно! – прорычал он. – «Обычное дело! Nomen illis legio!» За такие фокусы и на дуэль можно… Ну… ну кто его просил?! Дипломат, называется! И молчал ведь, молчал о том, что знает ее! Почему?!

Догадаться было легко: наверное, сама Фрази об этом просила.

Опять же хотелось воскликнуть: «Почему?!»

Опять же ответ был ясен.

«Да какое ей дело до моей жизни? Мне, например, наплевать на ее мужа, на ее похождения, на этого паршивца Габриэля, к которому она поехала и с которым спала, конечно, и на этой своей кровати – на этой самой кровати, до такой степени узкой, что улечься на ней вдвоем можно, только если кто-то ляжет снизу, а кто-то сверху!»

Араго, не понимая, что делает, метнулся за ширму, схватил подушку Фрази. Легкий аромат донесся до него. Так же пахли волосы Фрази. Но сейчас Араго вспомнил, что это за аромат. Миозотис – незабудка.

Какое роковое, какое судьбоносное название!

Он прильнул к подушке лицом.

Адское искушение… желание безумное…

Что он делает? И что он натворил, зачем так оттолкнул Фрази от себя?!

– Но я же не знал, – пролепетал Араго беспомощно, словно эта подушка, которой касалась голова Фрази, могла каким-то образом ей передать его жалобы, его попытку оправдаться в том, что половина его жизни прошла без нее, а теперь он готов был зачеркнуть эту жизнь… которая прошла без нее.

– Мы встретились слишком рано, – бормотал он, сам не понимая, что говорит. – Я должен был познакомиться с тобой на балу. Тебе исполнилось бы лет семнадцать. Это был бы твой первый бал, и первый танец ты танцевала бы со мной. Тогда все вышло бы иначе…

Араго так глубоко вдохнул еле уловимый, легкий, прелестный аромат, что в ушах зашумело, и сквозь этот шум, показалось ему, донесся печальный голос Фрази:

– Да, тогда все вышло бы иначе. Но этого не случилось. Я опоздала! Теперь я не смогу быть с тобой – и знать, что для тебя я всего лишь одна из многих. Одно дело понимать, что я мечтаю о невозможном, о недостижимом, о призраке любви. Но когда любовь перестает быть призрачной, реальность становится невыносимой. Поэтому наши пути не сойдутся…

– Так ты любишь меня?! Значит, ты оскорблена потому, что любишь меня?! – вскричал Араго, едва не задохнувшись от восторга, и не сразу понял, что его душит подушка, в которую он уткнулся.

Приступ гнева был столь же внезапен, как приступ страсти, которая только что казалась неодолимой, а теперь стала унизительной.

Араго отшвырнул подушку, как врага.

Неужели это он, он несколько секунд назад возмечтал зачеркнуть все эти годы, проведенные без Фрази, неужели это он только что устыдился и даже начал презирать сам себя?!

– Ты что же, думаешь, я все эти годы провел здесь, из постели в постель перепрыгивая или тасуя колоды карт в притонах? – прошипел Араго, не выпуская из рук подушку. – О нет! Да все эти бабы для меня были только средством подобраться к секретам их мужей! Для того же служили и карточные столы! Один из этих мужей или один из проигравших мне свои тайны, уже не помню точно, был важным чиновником из морского министерства, другой – министром колоний, третий ведал военными изобретениями, четвертый – транспортом, пятый служил в посольстве Америки… Да если бы я рассказал тебе, сколько всего узнал – того, что помогло России, моей России, помогло развитию ее военной силы, помогло нашим дипломатам выскальзывать из сетей, расставленных им в Британии, в Пруссии, в той же Америке, проклятой стране, этом рассаднике позорного свободолюбия, при том, что это рассадник самого жестокого рабства, – если бы я рассказал тебе обо всем этом, ты взглянула на меня иначе, да вот только этот твой восхищенный или даже влюбленный взгляд мне был бы уже ни к чему!

Гневные речи, обращенные к подушке, немного успокоили Араго. Ему никогда не требовалось много времени, чтобы принять важное решение, вот и теперь он принял его мгновенно.

Для начала с холодным выражением, словно давал отставку бывшей содержанке, уложил подушку на место и расправил покрывало так, чтобы ни у кого – ни у кого! – не могло возникнуть подозрения, что он прикасался к этой постели. Потом обошел комнату, заглянул в гардеробную, и там над кюветой[157], стоявшей на шатком трехногом табурете, нашел висящую на крючке связку прищепок для белья.

Ухмыльнувшись, сбросил их все по одной в кювету и пошел было к входной двери, помахивая веревочкой, однако покачал головой: если сделать то, что он задумал, вернуть прищепки на место не получится, а значит, Фрази сразу догадается, каким образом он исчез. Ему же хотелось, чтобы она подольше поломала голову… желательно, чтобы вовсе ее сломала!

Злость и желание отомстить этой девчонке, которая умудрилась так болезненно уязвить его самолюбие, заставили Араго нанизать прищепки обратно на веревочку и повесить связку на место, а потом он достал из кармана носовой платок, благоухающий приятной смесью бергамота, кедра, розмарина и лимонной вербены (вот уже четыре года Араго покупал для себя парфюмерию в одном маленьком аптечном магазинчике на улице Риволи – владел этим магазинчиком некий Пьер-Франсуа Герлен, он же смешивал ароматы, и Араго, восхищенный мастерством мсье Герлена, предсказывал ему грандиозное будущее!), оторвал от платка подрубку (она оказалась довольно длинной, как раз такой, какая требовалась!) и вернулся к двери.

Щеколда на ней была не выдвижной, а западающей в особый проем. Между дверью и косяком виднелся едва заметный просвет. Это облегчало задачу.

Араго погасил лампу, открыл дверь, вышел за порог и при свете газового рожка сложил вдвое свою «веревочку», чтобы образовалась петля, и набросил ее на головку поднятой щеколды. Потом, придерживая веревочку за оба конца, чтобы не соскользнула, осторожно закрыл дверь и потянул на себя веревку. Щелчок – задвижка упала, плотно войдя в паз, дверь закрылась. Араго вытянул веревку наружу.

– Ну вот и отлично, – промурлыкал он довольно. – До встречи, Фрази! А может быть, и прощай! Уж извини, но исполнять твои указания в форме приказаний я не намерен!

И пошел к лестнице. На миг остро хотелось вернуться и написать на двери что-нибудь вроде «Привет от legatus legionis!»[158], однако и писать было нечем да и время тратить не хотелось.

Но главное, Араго не хотел показать Фрази, как больно укололи его ее обвинения. И, пока шел через переходы между двумя домами к той черной лестнице, которая вела к редакции «Бульвардье», он искренне наслаждался воображаемыми мучениями Фрази, пытающейся войти в свое жилище: щеколда-то изнутри опущена, а поднять-то ее некому!

Однако, подойдя к двери, он обнаружил лежащий у входа рулончик бумаги – совершенно такой же, какие приносили в редакцию от Лукавого Взора по пятницам еженедельно или через две недели… в прошлую пятницу Лукавый Взор не появилась…

Не может быть. Это что-то другое!

Развернул бумагу.

Знакомый почерк. Знакомая подпись! Заголовок: «Польская „старка“[159] для галльского петуха».

То есть это что значит?! Это значит, что Фрази заранее заготовила эту корреспонденцию? Но почему она не отдала ее Араго сама?

– Чертова девка… – по-русски пробормотал Араго. – Она отлично знала, что я любой ценой сбегу и приду сюда! Откуда она меня так хорошо знает, что насквозь видит?! Чертова девка!

Он достал ключ и начал было открывать дверь в редакцию, но сразу спохватился, что на улице еще темно, значит, придется засветить лампу, а если за окнами кто-то следит, он поймет: Араго здесь.

Кто знает, что на уме у этих людей, вряд ли они хотят поблагодарить Араго за то, что он забрался в подвал серого особняка, да еще умудрился унести оттуда ноги! Поэтому наш герой спрятал ключ в карман, уселся прямо под газовым рожком, повернул фитилек, чтобы светил поярче, и развернул послание, оставленное Лукавым Взором.

«Жюстина и месть!»

Нанси, 1824 год

Посетители госпиталя, находящегося на попечении братьев-картезианцев, сначала проходили через общую залу, в которой стояло до сотни кроватей и топчанов: больных сюда привозили чуть ли не со всей Лотарингии. Сначала Фрази старалась пробежать между ними чуть ли не с закрытыми глазами, чтобы не видеть лиц, на которых изображалось то полное изнеможение, когда душа уже почти покинула тело, то отчаянный порыв борьбы со смертью, то просветление вернувшейся жизни. Мужчины лежали в одной стороне залы, женщины в другой; белые парусиновые ширмы разделяли их. В средине залы стоял алтарь; тут ежедневно служили обедню. Среди топчанов мелькали черно-белые фигуры: картезианские монахи и монахини. Женский монастырь закрыли во время революции, но лет десять назад открыли снова. Монахинь называли милосердными сестрами, монахов – милосердными братьями. Однако в госпитале служили не те, кто принимал постриг или готовился к этому, а так называемые конверзы и конверзианки, иначе говоря – светские братья и сестры, которые исполняли свое послушание в миру, посвящая себя жалости, сочувствию, помощи людям. Они не покидали монастыря и его пределов, соблюдали уединение, елико возможно; многие из братьев и сестер давали обеты молчания, и тогда, чтобы поговорить с посетителями, призывались таких обетов не дававшие.

Двери с железными решетками отделяли от лечебной залы часовню, в которой отпевали умерших, и особое помещение для умалишенных. Это помещение было, в свою очередь, разделено на кельи. Обычно двери в них держали запертыми, и перед тем, как провести посетителей к каждому скорбному разумом, милосердный брат – дежурный смотритель проверял, в каком настроении больной. Если его посещали приступы буйства, посещение не разрешалось.

Поскольку Филипп Бовуар находился здесь на особом положении: его пребывание в госпитале и в отдельной келье, его питание и уход за ним хорошо оплачивались, – к нему приставляли постоянных, а не временных братьев для услуг и наблюдения. На памяти Фрази – почти десять лет прошло с того дня, как тьма безумия накрыла ее отчима! – братья менялись трижды. Последний год за Филиппом ходил брат Бонфилий: долговязый и длинноносый не старый еще картезианец, чья унылая, даже постная физиономия находилась в противоречии с терпеливой и даже ласковой улыбкой, какая была обращена к Фрази, и с тем напряженным вниманием, которое было обращено на Филиппа Бовуара. Несчастный больной выглядел теперь более ухоженным и аккуратным: брат Бонфилий следил, чтобы его отросшие и сильно поседевшие волосы и борода не торчали неопрятными лохмами, а были подстрижены, вымыты и причесаны, а вместо грубого холщового балахона, какие носили все больные, не снимая ни днем, ни ночью, заботливо надевал на него другие, из более мягкой ткани, которые привозили из дому еженедельно. Башмаки Бовуар носил войлочные, теплые, а в жару кожаные, а не деревянные сандалии.

Брат Бонфилий был молчалив, отвечал на благодарные излияния Фрази лишь сдержанным кивком и слабой полуулыбкой; таким же кивком и полуулыбкой здоровался и прощался, Фрази иногда даже думала, что этот монах немой или дал обет молчания, но однажды брат Бонфилий разговорился, да как!

Произошло это неожиданно: Бовуар в тот день не ворчал, не бормотал, не бродил по своей келье, неприязненно глядя на Фрази, не перебирал сваленные на отдельном столике горы сорванных в саду растений или ободранных с деревьев листьев, а аккуратно выгребал из матерчатого мешочка, в котором Фрази когда-то приносила ему печенье, какую-то перетертую в пыль траву и насыпал ее между страницами Библии. Другой травой, взятой из другого мешочка, он пересыпал страницы другого экземпляра Библии.

Фрази присмотрелась к его книжным полкам: на них стояли отлично изданные жития святых, несколько экземпляров Ветхого и Нового Завета, молитвенники – всего десятка полтора томов.

– Откуда это у него? – пробормотала себе под нос Фрази, вспомнив, что неделю назад здесь не было ни полки, ни книг.

Она не ожидала ответа, однако вдруг услышала тихий, чуть хрипловатый голос:

– Он просил – я принес. Твой опекун, мсье Рёгар, заплатил за них.

Фрази изумленно уставилась на брата Бонфилия:

– Зачем так много экземпляров? Ведь книги одинаковые.

Брат Бонфилий, не отвечая, пошел к двери, сделав глазами знак Фрази. Девушка шагнула было вслед за ним, но Филипп схватил с полки один из молитвенников и, хитро глядя на девушку, протянул ей книгу.

Брат Бонфилий, стоявший на пороге, покачал головой. Фрази отдернула руку, которую уже протянула было к книге.

– Я сейчас вернусь, дядя Филипп, – ласково сказала девушка. – Вернусь и заберу молитвенник.

Филипп кивнул, глядя на девушку исподлобья, и ее поразил резко изменившийся, хищный блеск его глаз.

На поясе брата Бонфилия висели несколько ключей. Одним из них он запер дверь кельи снаружи и отошел на несколько шагов, поманив Фрази за собой:

– Сестра моя, будь осторожна с теми книгами, которые хочет дать тебе мсье Бовуар, – сказал он серьезно. – Думаю, твой отчим хочет убить тебя. Вернее сказать, я не сомневаюсь в этом.

Фрази от неожиданности даже пошатнулась и уставилась на монаха как на безумного.

– Это не шутка, – проговорил брат Бонфилий очень серьезно. – Я давно наблюдаю за ним. Не сомневаюсь, что когда-то он любил тебя, но, я уверен, любил лишь потому, что ты была дочерью женщины, которую он обожал. С ее смертью исчезла его любовь к тебе. И чем дольше он живет в этом заточении своего разума, тем сильнее ненавидит тебя. Наверное, он считает, что ты каким-то образом виновата в смерти матери.

– Нет, нет! – замотала головой Фрази, и слезы навернулись на ее глаза. – Я не виновата! Нет!

– Успокойся, сестра, – сочувственно улыбнулся брат Бонфилий. – Ничуть не сомневаюсь в этом. Но твой отчим думает иначе, уж не знаю почему. Поэтому он и решил убить тебя.

– Но как? И при чем тут книги?

– Он собирает траву, сушит ее, истирает в порошок и пересыпает ею страницы, втирает порошок в бумагу. Некоторые из этих растений могут быть ядовиты.

– Да ну что за ерунда! – забыв о почтительности к монашескому сану, недоверчиво воскликнула Фрази. – Будь растения ядовиты, он и сам отравился бы, вдохнув этот порошок.

– Твой отчим потерял рассудок, однако не обезумел, как это ни странно, – непреклонно заявил брат Бонфилий. – Остатки его разума нацелены на одно: отомстить за гибель Жюстины. Мсье Бовуар стал изощренным и злым. Он прекрасно понимает, что делает. Недаром же он сушит травы, истирает их в порошок и пересыпает между страницами книг не в своей келье, а в саду, причем становится так, чтобы ветер дул от него, а не к нему. И всегда прикрывает рот и нос.

– Он никогда не был знатоком трав, – запальчиво возразила Фрази, которая была не в силах поверить в то, что слышала. – Откуда ему узнать, какие из них ядовитые, какие нет?!

– Довольно того, что от запаха некоторых сухих трав у человека может сделаться в горле спазм. И даже задохнуться он может, если травяная пыль попадет в дыхательное горло, – пояснил брат Бонфилий. – Я изучал медицину и свойства трав, я знаю, о чем говорю.

– Нет, я не верю, не верю! – вскричала Фрази. – Он ведь сумасшедший. Как может сумасшедший измыслить такую хитрость?!

– Очень многие великие открытия совершались случайно, и очень многих великих ученых можно назвать сумасшедшими. Иногда Бог отдает великие замыслы и великие деяния в случайные руки.

– Что же мне делать? – всхлипнула Фрази. – Я ни в чем не виновата! Я тоже хотела бы узнать, кто убийца моей матери, тоже хотела бы отомстить ему.

Брат Бонфилий прищурил один глаз:

– В Писании сказано иначе.

– Знаю, – сокрушенно вздохнула Фрази. – Мои мысли грешны. Но я, как Филипп, готова на все ради мести! А грех отмолю потом.

– Не говори так громко, сестра моя, – пробормотал брат Бонфилий. – Такие замыслы следует держать в тайне, чтобы случайное ухо не услышало их… даже ветер не должен знать об этом. Кто знает, кому он их донесет!

Фрази смотрела на него во все глаза:

– Ты странный человек, брат Бонфилий! Ты не похож на монаха!

– Я не родился монахом и успел кое-что узнать о людях, прежде чем меня отдали к Богу, – лукаво улыбнулся брат Бонфилий. – Должен признаться, я не был смиренником, так же, как и мой давний друг Жан-Пьер Араго. Мы были очень похожи и характерами, и именами: в миру меня звали Пьер-Поль Бушар. Помню, с Жан-Пьером мы пели старинную песенку «В лунном свете» – ты ее наверняка знаешь, все дети ее знают! – и особенно ее последний куплет. Мы мечтали о дарах Луны, однако ждали их отнюдь не смиренно. Ох и пошумели мы в нашем родном Тоннере! Мне кажется, я старался нахулиганить на всю жизнь, потому что знал: отец обещал меня Богу. Однако мой друг был книгочеем, а я лодырем. Читать начал только в монастыре, чтобы не зачахнуть с тоски. Думаю, это спасло мне жизнь. Здесь прекрасная библиотека, которую чудом удалось спасти, когда в революцию наш монастырь закрывали на несколько лет. Я благодаря ей немало узнал и о самих книгах, и о травах, и о ядах. В самом деле, истории отравлений известно немало случаев, когда яд попадал в организм человека со страниц книг. Один из моих наставников брал незнакомую книгу, только надев перчатки, держал ее на расстоянии и осторожно ладонью навевал к себе тот аромат, который источали страницы. Если аромат казался подозрительным, он бросал книгу в огонь. И когда пламя принимало зеленый цвет, это значило, что страницы были пропитаны ядом. А однажды ему попалась Библия-тайник in quarto[160]: в страницах была вырезана выемка как по размеру небольшого пистолета, который изготовил знаменитый версальский мастер-оружейник Николя Ноэль Буте. На рукояти стояло его клеймо. Пистолет был заряжен, а к спусковому крючку оказалась привязана нить. Распахнешь книгу неосторожно – и получишь пулю. Если знаешь, как открыть тайник, останешься невредим и окажешься вооружен.

– Неужели твой наставник ее распахнул?! – испуганно спросила Фрази, увлеченная этой необыкновенной историей, похожей на те, о которых она читала в книгах. Ах, как она любила такие истории!

– Нет, он был осторожен и опытен, – усмехнулся брат Бонфилий. – Шнурок осторожно отрезал, а пистолет оставил в тайнике и подарил книгу мне, наказав следить, чтобы пистолет всегда был вычищен и заряжен. Мало ли для чего может пригодиться!

– И он тебе пригодился? – лукаво глянула на монаха Фрази.

Брат Бонфилий опять прищурил один глаз:

– Пока нет! Когда придешь в следующий раз, я тебе покажу эту удивительную книгу. А теперь тебе пора домой, а мне пора вернуться к твоему отчиму. Я постараюсь успокоить его, а ты не испытывай судьбу, сестра! Когда придешь снова, он, возможно, будет настроен более миролюбиво.

Брат Бонфилий осенил Фрази крестным знамением и отдернул руку, когда девушка попыталась поцеловать ее:

– Я не святой отец, а брат твой во Христе! Иди домой, сестра моя, иди!

Фрази медленно зашагала через общую залу к выходу из госпитального предела. Какая-то картезианка в черно-белой одежде, в опущенном на лицо капюшоне, спешила с кувшином к одному из фонтанчиков, находившихся по углам зала. Оттуда приносили воду больным.

Бросив беглый взгляд на Фрази, монахиня споткнулась и чуть не выронила кувшин, однако все же успела поймать его у самого пола, не то, ударившись о каменные плиты, он разлетелся бы вдребезги.

«Повезло», – равнодушно подумала Фрази, проходя мимо.

– Фрази! Фрази! – раздался вдруг жалобный крик, и, обернувшись, она увидела отчима, который топтался у железной решетки, простирая сквозь нее руки.

Девушка повернула было назад, но брат Бонфилий, стоявший рядом с Филиппом, властно махнул рукой: уходи, мол! Фрази замешкалась, не зная, что делать, уйти или остаться. Однако Филипп, казалось, мгновенно забыл о ней и теперь внимательно, даже приоткрыв рот, рассматривал сестру, которая уже набирала воду в свой чудом не разбившийся кувшин.

Брат Бонфилий махнул настойчивей, и Фрази послушно ушла.

У ворот ее ждал экипаж: на козлах сидел мсье Рёгар, который очень любил размяться, берясь за вожжи, особенно если в коляску была запряжена норовистая лошадка. Он всегда интересовался состоянием старого приятеля, вот и теперь задавал множество вопросов, на которые, как обычно, Фрази отвечала обстоятельно, ухитрившись ни словом не обмолвиться о молитвенниках, сухой траве и отравленных книгах. А ночью девушке вновь явился тот человек с черной повязкой на лбу и с печальным выражением лица, а потом приснилась Жюстина! Она шла по хорошо знакомому Фрази госпитальному залу и держала за руку какую-то монахиню-картезианку. Лицо монахини было прикрыто капюшоном, она брела, еле переставляя ноги, уныло согнувшись, а Жюстина радостно улыбалась дочери.

Фрази проснулась и долго не могла уснуть снова, пытаясь понять, что значит этот сон. Зачем появился тот печальный человек? На что-то хотела намекнуть мама?

Спустя неделю, когда Фрази снова собралась в Ар-сюр-Мёрт, на козлы забрался Шарль. Он был непривычно серьезен, поглядывал на девушку с каким-то странным выражением и, против обыкновения, молчал до самого монастыря, а у ворот, помогая ей выйти из коляски, вдруг спросил:

– Я ошибаюсь, моя дорогая невеста, или и в самом деле через неделю тебе исполнится шестнадцать?

Слово «невеста» он выделил голосом, и Фрази споткнулась, отходя от коляски.

Она уже поняла, что Шарль не передумал и не передумает жениться на ней, что мсье Рёгар всячески поддерживает его в этом намерении, что Амели давно забыла о своей неприязни и вовсе не относится к своей лектрисе как к прислуге, а поскольку счастье сына и покой в доме для нее превыше всего, она смирилась с неизбежностью того, что обожаемый Шарль возьмет в жены малышку Фрази, дочь старинной подруги, к несчастью, уже покойной Жюстины Бовуар.

Итак, все этого только и ждут. А она сама?..

Подбирая юбку на дорожке, ведущей к крыльцу госпиталя и вслушиваясь в шелест травы под ногами, Фрази вдруг подумала: а что, если во сне рядом с матушкой она видела себя? Да, себя в одеянии монахини? Что, если матушка хотела указать ей другой путь – не замужество, а монастырь?!

Фрази снова споткнулась. Удалиться в монастырь – это значило бы никогда больше не увидеть Державина. Нет, конечно, она прекрасно понимает, что новая встреча их невозможна, но даже с мечтой о невозможном придется расстаться. Да и вообще… Никакого желания посвятить себя Богу она не чувствовала. Замуж тоже не слишком-то было охота. Ну что, заплетать, как говорится, косы святой Екатерине, то есть остаться старой девой? Фрази не знала, но больше всего на свете ей хотелось бы сделаться писательницей! Стихи, даже отдаленно подобных тем, которые складывала Марселина Деборд-Вальмор, у нее не получались, да и не хотелось ей писать стихи, не хотелось исповедоваться в своих тайных чувствах перед посторонними людьми! Но рассказать на бумаге какую-то житейскую историю, привлечь внимание к смешным или печальным сторонам жизни, описать бывшее в реальности или сочинить что-то небывалое – о, это по ней! Пока она писала украдкой, старательно пряча листки со своими очерками и новеллами от вездесущих горничных и мечтая набраться храбрости и снести свои творения в одну из двух самых весомых и постоянно противоборствующих городских газет: «Нанси контампорэн» или «Нанси традисьонель»[161]. До этого, конечно, неплохо было бы проверить свое творчество на ком-то понимающем… Может быть, показать самые удачные заметки Шарлю, не говоря, что они принадлежат ей? Но вдруг Шарль скажет, что это сплошные глупости?! Разве можно будет это ему простить? А если признаться, что это написано ею и он начнет расточать хвалы, поверит ли Фрази в этом случае в искренность Шарля? Он ведь слова в простоте не скажет, вечно у него какие-то шутки да насмешки…

И про сон, в котором появилась Жюстина, ведущая за руку монахиню, и про те догадки, которые он вызвал, Шарлю тоже нельзя рассказать. Он воспримет это как глупое кокетство или как попытку Фрази отказаться от будущего брака. Но с кем-то посоветоваться надо. С кем? Да с братом Бонфилием, конечно! Он в монастырских делах все понимает. Интересно, что он посоветует?..

С особым, пристальным вниманием поглядывая на фигуры милосердных сестер, мелькавших тут и там, мысленно примеряя на себя их одеяния и связанное с ними странное, пугающее, но вполне возможное будущее, Фрази пересекла зал и подошла к решетке, отделяющей келью Филиппа.

Первое, что она заметила, – там уже нет ни книг, ни книжной полки. Зато рядом с топчаном, на котором спал Филипп, появился маленький столик. Отчим сидел за ним, низко склонившись, и то и дело макая плохо очиненное перо в большую чернильницу, что-то царапал на листке бумаги. На столе лежала целая стопа чистых листов. Листки, исписанные с двух сторон, валялись на полу.

Брата Бонфилия поблизости не было, Филипп не обращал на падчерицу никакого внимания, и девушка, присев на корточки, просунула пальцы сквозь решетку и вытянула один листок. Изумленно уставилась на него. То, что было на нем написано, оказалось невообразимо длинным словом, причем слово это, начинаясь на одном листе, переходило на второй, на третий, на четвертый: «…audetteсlaudetteсlaudetteсlaudetteсlau…»

Не сразу Фрази поняла, что это повторяется одно и то же слово, это его с непонятным, фанатичным упорством писал Филипп: «сlaudette». Девушку поначалу сбило то, что оно было написано с маленькой буквы, но это в самом деле было имя Сlaudette – Клодетт.

Клодетт?.. Позвольте, но ведь именно так звали горничную, которая некогда служила в доме Бовуаров и которая спешно уехала в деревню, потому что Стах кое-чего добился от нее, но отказался жениться! Странно… Ее отъезд совпал со смертью Жюстины. Трагическая пелена, которая затягивала прошлое в памяти Фрази и которую она опасалась разгонять, чтобы не ранить себя страшными картинами, со временем постепенно редела. И Фрази вспомнила, как, дрожа от страшного предчувствия: что-то случилось с матушкой, какая-то беда! – она, больная, в тот вечер поднялась с постели и попыталась выйти из дому, но Филипп ее не пустил, пошел встречать Жюстину, кликнув горничную, чтобы уложила девочку, однако Клодетт не отозвалась… И больше Фрази ее не видела.

Кто-то легко коснулся ее плеча. Фрази обернулась – это был брат Бонфилий. В руках он держал Библию в потертом кожаном переплете, с уголками, окованными медью.

Взглянул на листок, который сжимала девушка, потом сделал ей знак идти за собой. Они вышли из больничной залы и свернули в коридор, ведущий в монастырские помещения. Оглядевшись, нет ли рядом кого-то из картезианцев, брат Бонфилий прошептал:

– Когда ты уходила в прошлый раз, мимо прошла милосердная сестра, которая чуть не уронила кувшин. Ты обратила на нее внимание?

– Нет, – призналась Фрази, – но вот что странно: той же ночью она приснилась мне. Я видела во сне, как моя мать ведет ее ко мне, крепко держа за руку.

Брат Бонфилий торопливо перекрестился:

– Покойная матушка подсказала тебе то, о чем неведомым путем догадался Филипп! Хотя, может быть, и ему помогла найти отгадку его любимая Жюстина. Ты ушла, а он места себе не находил. Бился, кричал: «Клодетт! Клодетт!!»… Эта сестра убежала, очень испуганная. Я начал искать ее, не вполне понимая, что вдруг случилось с Филиппом. Понял только, что сестру надо найти, чтобы несчастный безумный успокоился. Нам с послушницами разговаривать запрещено, я пробовал спросить о ней других сестер, но они от меня убегали. Вышел в сад и вдруг вижу – какая-то женщина в рясе картезианки подбежала к воротам и хочет выйти. Сторож пытается ее задержать, а она вырывается, бьется… Сторож замешкался – она выдернула руку, выскочила за ворота и бегом от монастыря. Тут еще одна картезианка подбежала, кричит: «Сестра Мириам! Куда ты! Вернись!» Но беглянка даже не оглянулась. Да быстроногая такая оказалась! Я за ней: почему-то чувствовал, что должен остановить ее во что бы то ни стало. Крикнул: «Стой, Клодетт!» И она упала на колени, будто я ей в спину выстрелил. Мы подбежали, она даже не плачет, только стонет: «Грех на мне! Грех!» Я сначала ничего не понимал… Мы отвели ее к матери-настоятельнице, и там она все рассказала.

– Это была Клодетт?! Наша Клодетт?! – растерянно пробормотала Фрази. – Но почему Мириам… ах да, она ведь стала монахиней… Почему? Что же она рассказала? Что она сделала? Я ничего не понимаю!

– Я расскажу тебе, – твердо сказал брат Бонфилий. – Давай сядем вот здесь.

Он подвел Фрази к каменной скамье, стоявшей в стенной нише, и усадил, но сам остался стоять, сочувственно глядя на девушку:

– Не знаю, как сложится теперь твоя жизнь, но, думаю, что воля Господа, отца нашего, была на то, чтобы ты все узнала. Не случайно вдруг указал на убийцу карающий перст Божий! Сестра Мириам девять лет провела, работая на полях нашего монастыря и в монастырской кухне. Лишь несколько дней назад ее попросили заменить заболевшую милосердную сестру в госпитале. И тут она столкнулась с тобой, да еще ее узнал твой отчим! Все угасшие силы его разума пробудились, чтобы узнать преступницу! Ведь это из-за вашей бывшей горничной погибла мадам Бовуар, твоя матушка, Фрази. А нынче утром сестру Мириам нашли… повесившейся. Она вчера призналась перед всеми, что в монастырь ушла, пытаясь утаить от людей свои тяжкие грехи: и убийство твоей матушки, и убийство еще не рожденного ребенка во чреве своем… И вот теперь совершила тяжкий грех самоубийства. Совершила по своей воле, а тогда, много лет назад, Клодетт была послушным и глупым орудием в руках другого человека.

– Какого? Что это за человек? – с трудом выговорила Фрази. – И как это произошло?

– Пойдем, проведаешь отчима, а потом я все расскажу.

– Нет, расскажи сейчас, – потребовала Фрази, которую вдруг начала бить дрожь.

– Мы не можем задерживаться здесь надолго, – вздохнул брат Бонфилий, однако уселся рядом с Фрази на каменную скамью и заговорил, поглядывая по сторонам, словно опасался чьего-то появления, однако Фрази понимала, что брату Бонфилию просто больно смотреть на нее.

Она слушала, стиснув руки, но иногда хваталась горячими пальцами за холодную стену. Это прикосновение словно возвращало ее в реальный мир, потому что рассказ брата Бонфилия был настолько странен, настолько страшен, что в него трудно было поверить… И в то же время Фрази верила каждому произнесенному им слову.

Брат Бонфилий говорил быстро, поэтому спустя не более четверти часа они снова вышли в госпитальный зал.

Фрази трясло от ужаса и горя, ноги подкашивались, ей хотелось бежать – но она не знала куда, ей хотелось остаться одной, чтобы выплакаться всласть, – но она знала, что слезы не утешат ее… Наконец она остановилась перед загородкой кельи Филиппа Бовуара, чтобы проститься с ним.

Ее отчим по-прежнему гнул спину за убогим столиком, по-прежнему черкал пером по бумаге, по-прежнему отбрасывал листки. Однако Фрази заметила, что он уже не плетет вязь из имени предательницы Клодетт. Теперь листки испещряли ровные короткие строки: каждая состояла из трех слов.

Вдруг подняв глаза, Филипп взглянул на Фрази, вскочил с необыкновенным проворством и протянул ей сквозь прутья решетки листок, на котором только что начал писать, и потому там значилась только одна строка из трех слов.

Фрази прочла, покачнулась и, наверное, упала бы, если бы рядом не оказался брат Бонфилий, который поддержал ее.

Филипп стоял около решетки, глядя на девушку горящими глазами.

– Да, – с трудом выговорила Фрази. – Клянусь.

Филипп кивнул, взор его погас; сгорбившись, вернулся бедный безумец за свой стол, ткнул перо в чернильницу и принялся аккуратно складывать исписанные листки, словно понимая, что дело сделано. Фрази побрела к выходу, и если бы не брат Бонфилий, который провожал ее, она не нашла бы дороги, потому что думала только о том, как исполнить свою клятву.

Не доходя до ворот, за которыми Фрази ожидал Шарль, брат Бонфилий остановил девушку и подал ей Библию, которую он так и держал в руках все это время.

– Положи туда бумагу, которую дал тебе отчим, – ласково сказал он. – Не надо, чтобы кто-нибудь увидел ее.

Фрази тупо кивнула, взяла Библию, которая показалась ей удивительно тяжелой, и раскрыла ее, чтобы спрятать листок.

Девушка изумленно ахнула, но брат Бонфилий приложил палец к губам и покачал головой:

– Будь осторожна, сестра. Постарайся не уронить Библию. Мало того что это грех, к тому же может иметь самые неожиданные последствия… И не открывай эту священную книгу до тех пор, пока не поймешь, что не можешь поступить иначе.

– Ты же знаешь, что я не смогу поступить иначе, – с трудом выговорила она, и брат Бонфилий печально кивнул:

– Я буду молиться за тебя. Прощай, сестра моя. Да поможет тебе Бог.

Дальше Фрази пошла одна, прижимая к груди Библию, в которой лежало то, что поможет ей исполнить завет отчима: «Justine et vengeance».

«Жюстина и месть!»

Типография на улице Циферблата

Париж, 1832 год

Новая корреспонденция Лукавого Взора начиналась с рассказа о французе Анри Валуа, герцоге Анжуйском, который в XVI веке был избран королем Польши. «Он вытерпел на престоле целых полтора года, отчаянно скучая в этой варварской стране, в своем замке в Вавеле, а потому, лишь только из Парижа пришло известие о смерти Карла IX, его старшего брата и короля Франции, польский король чуть ли не тайком удрал во Францию, где и стал королем французским Анри III. На память о Польше он устроил в Лувре такую же систему канализации, какая была в Вавеле (самую передовую по тем временам!), позволил смотрителям отхожих мест называть эти места „souvenir polonais“[162] – и благополучно забыл о Польше. Однако Польша не забыла о нем и мечтала презентовать обожаемой Франции еще какие-нибудь сувениры. Ну что ж… Мария, дочь бывшего короля Польского Станислава Лещинского, стала женой Людовика XV. Потом красавица Мария Валевская сделалась любовницей Наполеона. Обе эти дамы в разное время шутливо назывались „польским сувениром для Лулу“[163] и „польским сувениром для Набу“[164]. Затем название польского сувенира заслужили тысячи гусар и улан, которые примкнули к войскам Бонапарта. Но всего этого гордой польской шляхте было мало! Она мечтала оставить более весомую память у жителей прекрасной Франции. И вот зимой 1832 года польские эмигранты привезли в приютившую их страну воистину памятный сувенир – страшную холеру!

Париж начал вымирать.

Кто мог, бежал из города; других тем для разговоров, кроме холеры, не существовало. Люди ходили по улицам с камфорными мешочками на шее, уткнувшись носом во флакон с нюхательной солью: по мнению медиков, это хоть как-то предохраняло от заразы. Дома, также по совету медиков, окуривали можжевеловым дымом. В апреле смертельный взрыв утих, однако врачи не исключали, что болезнь может вернуться, потому что польские эмигранты расселились по всей Европе».

Тональность первой половины заметки была не более чем ироничной, порой ехидной, но достаточно миролюбивой, однако внезапно она резко изменилась:

«Однако поляки, видимо, сочли, что еще недостаточно щедро вознаградили приютившую их страну. Они всеми силами начали склонять Францию к войне с Россией, якобы подавившей свободу Польши. Галльский петух всегда был задирист, а поляки все настойчивей льют ему в корм свою старку, и опившегося ею петуха уже не унять.

Для поляков все средства хороши, чтобы восстановить французов, а потом и прочих европейцев против русских, чтобы довести до непримиримой вражды, и если ради этого нужно будет взорвать изнутри Францию, а потом и всю Европу, они это сделают.

За что Европа ненавидит Россию? Уж не за то ли, что даже в горящей Москве русские не захотели подчиняться бесчестью, которому подчинились все европейцы? Не потому ли, что русские своей кровью защитили свободу, мир и честь Европы?

В Париже ненависть накаляется! Тридцать девять депутатов парламента, в союзе со студентами, замышляют бунт против правительства. Министров упрекают в нарушении тех прав и свобод, которые были обещаны народу, в нежелании оказывать поддержку притесняемым народам. Польская верхушка из Отеля Лямбер разжигает именно последнюю тему, действуя в союзе с маркизом Лафайетом, этим заядлым смутьяном, который успел поучаствовать во всех возможных революциях во Франции и даже в американской войне за независимость[165]. Маркиза, который заскучал по новой смуте, избрали председателем „Польского комитета“, и он яростно ратует за вооруженное выступление Франции на стороне восставших поляков против императора Николая. Их поддерживает генерал Ламарк, известный участник Наполеоновских войн. Поляки готовы любой ценой вынудить французов вступить в войну с Россией. Но неужели Францию ничему не научила наполеоновская глупость?! Неужели нет средств образумить тех, кто мутит воду во Франции, преследуя свои мстительные цели? Неужели генерал Ламарк, чье имя выбито на Триумфальной арке, забыл итоги войны с Россией?

Что же касается поляков, то их можно сравнить с хулиганом, который бросил камень в красивый мозаичный витраж старинной церкви, разбил его – и радуется, потому что удовлетворил свое самолюбие. Возмущая Францию против России, они не заботятся о том, что разрушают прекрасную страну. Они хотят Третьей польской войны, забывая о том, что царь Николай мало похож на своего миролюбивого старшего брата, и тех, кого Александр пощадил, Николай может не пощадить! Неужели Лафайету и Ламарку не хватает честно заработанной популярности, неужели надо прикупить еще толику ее ценой крови своего народа?»

Араго задумчиво свернул исписанный листок. Он знал, какие речи произносят Лафайет, защитник так называемой «свободолюбивой» Америки, которая создала свои богатства на торговле черными рабами, и Ламарк, мечтающий о возрождении Империи под властью Римского короля, сына Наполеона. Это довольно часто обсуждалось в политической прессе, однако ни одна из популярных газет, как левых, так и правых, не решалась прямо обвинять столь уважаемых во Франции господ, как эти двое, к фактической готовности поддержать войну с Россией ради Польши. Если их обвинит «Бульвардье», надо будет ждать исков, предъявленных через суд, штрафов, возможно, даже закрытия газеты. Никто не отменял закон от 8 апреля 1831 года, который обеспечивал быструю процедуру рассмотрения в судах дел о преступлениях в печати…

Араго поднялся со ступенек и сделал несколько приседаний, разминая ноги. Искушение ткнуть палкой в осиное гнездо заговорщиков было велико, и он уже знал, что непременно испытает судьбу.

Да, время пришло, и ощущение неминуемости, безвозвратности, судьбоносной необходимости совершения каких-то поступков вдруг осенило его своим крылом.

Может быть, именно для этого трудился он все эти годы, которые Фрази, конечно, считает прожитыми напрасно? Ну и пусть считает. Ее мнение для него ничего не значит! И, кстати, прошли те времена, когда Араго отправлял в печать корреспонденции Лукавого Взора, не сделав в них ни единой правки. Сегодня он в эту публикацию непременно вмешается! Пусть даже двумя-тремя строками. Иначе получится так, что это Лукавый Взор разворошил осиное гнездо, а «Бульвардье» был всего лишь послушным орудием.

Быть послушным орудием Фрази Араго не хотел. Он будет непослушным орудием, пусть даже это – оксюморон!

Араго вынул часы.

Есть шанс успеть сделать то, что он задумал!

На всякий случай, чтобы избежать возможной засады, снова прошел через пассаж, соединяющий дома, однако не дошел до двери Фрази, а спустился во двор, через который можно было попасть на улицу с веселым названием Гогенар, то есть Насмешливый, минуя выход на печальный Мартир, улицу Мучеников. Отсюда было два шага до Предместья Монмартра, и по нему, стараясь держаться в тени и не попадать под предательские лунные лучи, наш герой поднялся к Итальянскому бульвару, а потом по улице Монмартр пролетел прямиком до улицы Кадран, Циферблата.

На углу здания с номером 16 в лунном свете поблескивала вывеска: «Типография и литейная мастерская д’Эвера».

Типографий в Париже имелось немало, однако мастерские для отливки шрифтов были редкостью, оттого дело мсье д’Эвера, снабжавшего литьем и другие типографии, процветало. Вдобавок он брал в печать не только художественную литературу, например, сочинения знаменитого Оноре де Бальзака, но не брезговал и малотиражными газетами вроде «Бульвардье». Впрочем, ни одна частная парижская газета не превышала десятитысячного тиража, так что «Бульвардье» с ее пятью тысячами находился отнюдь не на самой низкой ступени популярности, особенно если учесть, что начинал Араго вообще с пятисот экземпляров!

У двери, загроможденной связками брошюр и газет, Араго попросил позвать мсье Миго, и к нему позевывая вышел метранпаж[166], который сейчас как раз занимался версткой очередного выпуска «Бульвардье». Да, чтобы газета вышла утром, работники типографии ночью не спят!

– Тысяча извинений, Жильбер, – сказал Араго, бывший накоротке со всеми наборщиками и верстальщиками. – Хочу изменить передовицу. Срочный материал.

– Лукавый Взор? – оживился Жильбер Миго, который относился к числу поклонников Лукавого Взора.

Араго кивнул.

– Боюсь, не успеем, – с сожалением покачал головой Миго. – Газета набрана, началась верстка… ладно, я на часик могу приостановиться, у меня есть чем заняться, но вот беда: все наборщики заняты, а текст наверняка не в две строки!

– Не в две, но невелика беда! – решительно заявил Араго. – Я сам наберу. Дай мне только нарукавники и передник. И место около кассы[167].

Миго одобрительно кивнул и повел Араго в наборный цех.

Через полчаса Араго закончил набор, еще через четверть часа получил гранки[168]. Когда проверял их, подошел Миго, заглянул через плечо, читая быстро, как и положено профессионалу; кивнул одобрительно:

– Хорошо, что корректор не нужен, они все заняты. А до чего же забористое название! – И Миго с удовольствием прочел вслух: – «Польская „старка“ для галльского петуха»… Ишь, опять про поляков. Дались вам с Лукавым Взором эти поляки! Между нами, я их тоже нестоящей публикой считаю. А вот это хорошо, очень хорошо! – И ногтем с черной, навек въевшейся в кожу каймой, какая бывает у всех наборщиков и верстальщиков, Миго отчеркнул абзац:

«В подвалах самых неприметных и уединенных особняков Парижа, да и не только его, таятся маленькие типографии, иногда состоящие из одного только печатного станка на манер тех, которые использовали во времена Иоганна Гуттенберга[169]. Впрочем, и этого достаточно, чтобы отпечатать сотню-другую клеветнических измышлений о русском императоре или истории России. Они пропитаны ядом, они исполнены жаждой крови: французской и русской крови, которая будет литься на мельницу уязвленного польского гонора!»

Араго был польщен похвалой: абзац принадлежал его перу.

– А откуда ты знаешь, что есть такие типографии? – спросил Миго.

– Сам видел. Еле ноги оттуда унес.

– Кстати, они и к нам обращались, эти господа. Притащили текст для листовки. Дословно не скажу, но смысл такой: когда в 1814 году обороняли от русских Монмартр, в первых рядах сражались четверо братьев-мельников. Трое были убиты, а один успел застрелить русского офицера. Тогда русские якобы привязали его к крыльям мельницы и запустили ее. Кровь окрасила мельницу в красный цвет. Я у тебя сейчас про мельницу, на которую будет литься кровь, прочитал, да и вспомнил про эту ерунду. Я сам на Монмартре сражался, и скажу тебе, Жан-Пьер, ничего подобного там не было. Точно тебе говорю! Бились что мы, что русские насмерть, но чтоб такое зверство учинить… Не было этого!

– Я тоже… – начал было Араго, но вовремя спохватился, оттолкнул в глубины памяти Ивана Державина, который едва не ляпнул: «Я тоже сражался на Монмартре и тоже знаю, что этого не было и быть не могло!» – и закончил свою неосторожную фразу так: – Я тоже думаю, что это ерунда. Но вы эту листовку не напечатали?

– Разумеется, нет! – энергично кивнул Миго. – Завернули заказчиков с порога. Бранились они так, что шапки эти их четырехугольные с голов сваливались, а я едва сдержался, чтобы кулаки об их физиономии не почесать. На всякий случай шел за ними до самой входной двери, чтобы они какой пакости не устроили от злости, но они по-своему болтали, ничего не поймешь, только расслышал «Монморанси» да «Монморанси». Подумал сначала, может, там решили типографию найти, да только какие там типографии, в Монморанси-то? Или, может быть, тоже в погребе каком-то тайном пристроились? Ну ладно, давай набор, пойду твою полосу переверстывать.

Араго молча передал Миго верстатку и присел на стуле в уголке цеха.

Монморанси…

Где он слышал это название, причем совсем недавно? Ну да, поляки говорили в карточном притоне: «Монморанси слишком далеко от Парижа. Туда вози, обратно вози, да сможем ли доставить потом как раз в срок? Нет, погреб – самое подходящее место, хотя бы для первой партии».

Да, это слова Людвига. Теперь понятно, о чем шла речь! Все-таки поляки нашли в Монморанси типографию или склад! Но это слово, это название звучало и раньше…

Конечно, звучало! Вот в сером особняке возникает Агнес, хотя дверь заперта, и говорит, что пробралась через погреб. А Тибурций спрашивает, откуда она узнала про погреб. И Агнес объясняет: «Мы, когда приехали из Монморанси, сняли жилье поблизости, и я не раз играла в этом особняке, когда он стоял пустой, заброшенный. Это было давно, в пору моего детства! Я иногда ездила и до сих пор езжу в Монморанси к тетке, но ни за что не хотела бы там жить. Родители тоже не хотели туда возвращаться. Ах, как мне здесь нравилось! Мы с друзьями забирались в сад, потом в погреб через окошко, а потом и в сам особняк». Араго тогда вспомнил Фрази и то самое окошко, через которое она пробралась в погреб, чтобы напоить измученного, едва живого Державина… Но Агнес не имела никакого отношения к Фрази. Конечно, модисточка понравилась Араго, и он совершенно забыл про Монморанси. Да и зачем было помнить название старинного городка близ Парижа, знаменитого только тем, что он в Средние века был родовым гнездом семейства баронов Монморанси, а потом, где-то в середине XVIII века, герцог Люксембургский, тогдашний владелец баронского замка, дал у себя приют не кому-нибудь, а писателю Жан-Жаку Руссо, который и написал в Монморанси «Юлию, или Новую Элоизу», «Эмиль, или О воспитании», а также «Общественный договор». К числу знатоков этих произведений Араго не принадлежал, прочитал их с пятого на десятое, найдя творчество великого просветителя с его требованиями социального равенства необоримо скучным и при этом весьма опасным, тем паче что многие всерьез называли идеи Руссо предтечей идей Великой французской революции.

Впрочем, бог с ним, с этими Руссо и революцией. Они не помогут Араго. Зато может помочь Агнес! Она жила в Монморанси, она иногда наезжает туда к тетке, она наверняка хорошо знает этот городишко.

Хочешь не хочешь, придется встречаться с Агнес. Вот только для начала надо дождаться выхода нового номера, потом добраться до дома, благо до улицы Ришелье рукой подать, уже светает, а при свете дня никто из носителей «рогатывок» не решится нападать на Араго. Да и они тоже ведь не железные: небось ушли спать. Вот и Араго надо немного поспать, привести себя в порядок, а потом поехать к Агнес.

«Фрази будет довольна!» – мрачно подумал он и скривился брезгливо, вспомнив, что она сейчас в полном удовольствии проводит время с каким-то «паршивцем Габриэлем» и ей вряд ли есть дело до Араго, до Агнес и до поляков.

И до гусара Д. ей нет никакого дела…

Вот же проклятие!

«Нет, не поеду я к Агнес! – мстительно подумал Араго. – Пусть мадам Рёгар не думает, что я не смогу обойтись без помощи этой шлюшки. Я поеду в Монморанси один и сам попытаюсь понять то, что затевают поляки».

И он с таким решительным видом повернулся к метранпажу Миго, который нес развернутый газетный лист, что тот испуганно шарахнулся в сторону:

– Думал, ты меня побьешь сейчас! А надо бы благодарить! Начали печать, подписывай оттиск, да укажи, что переверстывали по твоей просьбе.

Араго незаметно сунул в карман метранпажа заранее приготовленный увесистый кошель:

– Спасибо, друг Жильбер! Раздели это между своими работягами, кому из-за меня хлопот прибавилось. И себя не забудь.

– Можешь не сомневаться, не забуду! – хохотнул Миго. – Держи перо, подписывай выпуск – и начнем печатать.

Подарок брата Бонфилия

Нанси, 1824 год

– Позволь, Фрази, я сам поговорю с ним, – сказал Шарль, когда коляска подъехала к дому.

– Ты мне не веришь? – сдавленно спросила Фрази. – Значит, зря я потратила столько сил, чтобы убедить тебя?!

Слезы, которые она с трудом сдерживала всю дорогу, чтобы толком пересказать Шарлю все, что узнала от брата Бонфилия, хлынули так бурно, что Фрази не успевала их вытирать одной рукой, другой безотчетно прижимая к себе Библию.

Шарль недоуменно уставился на девушку: похоже, он не считал ее способной на такой взрыв чувств.

– Пожалуйста, Фрази, – наконец ласково попросил он. – Я верю тебе, но я хочу с ним поговорить сам. Неужели ты не понимаешь? Девять лет он прожил в нашем доме. Он был не только моим слугой, но и моим другом. И в твоем рассказе многое кажется странным… Что плохого сделала ему твоя матушка? Она была образцом добродетели, настоящим совершенством доброты! У него не могло быть никаких причин так жестоко расправиться с мадам Бовуар. Но, если он в самом деле совершил это преступление, почему не бежал потом? Почему не скрылся? Разве это не доказательство его невиновности?

У Фрази мигом высохли слезы. Вопрос Шарля показался ей на редкость коварным и оскорбительным. Ну что же, не зря его, несмотря на молодость, считают одним из лучших адвокатов Лотарингии! Ведь задача адвоката – вывернуть все обстоятельства дела наизнанку, чтобы защитить своего подопечного, будь он даже отъявленный злодей!

– А зачем ему скрываться? – недобро усмехнулась Фрази. – Да никому и в голову прийти не могло, что это все подстроил он! Клодетт могла его выдать, поэтому он заставил ее уехать в деревню, надеясь, что она никогда не вернется в город. Откуда ему было знать, что его любовница будет так страдать из-за своих грехов, что уйдет в монастырь? Да и там она ни за что не призналась бы в том, что совершила по наущению своего любовника, если бы ее не узнал мой отчим и если бы брат Бонфилий не заставил ее заговорить!

– Любовница! – сердито воскликнул Шарль. – Любовник! Откуда тебе известны такие слова, малышка Фрази?! Ну да, я всегда говорил, что моя мать слишком легкомысленно подходит к выбору книг, которые ты читаешь!

– Не заговаривай мне зубы, – прошипела Фрази. – Не уводи разговор в сторону. Я не прокурор, которого тебе надо сбить с толку, чтобы защитить преступника. У нас есть все доказательства, а ты…

– Это не доказательства, а оговор, – рявкнул Шарль. – Почему ты так слепо поверила бреду испуганной женщины, но не веришь человеку, которого знаешь большую часть своей жизни и не видела от него ничего, кроме уважения и услужливости?

– Потому что Клодетт, то есть сестра Мириам, покончила с собой, – вздохнула Фрази. – А перед смертью не лгут.

– Это все ведь тебе сообщил твой приятель монах? – презрительно проговорил Шарль. – Ни на грош не верю ему и его постной физиономии! Постной и лживой! Может быть, ты и знаешь слова «любовница» и «любовник», но мало знаешь жизнь. В монастырях такие дела творятся… Когда ты станешь моей женой и немного повзрослеешь, когда начнешь понимать, что к чему, я дам тебе почитать пару книг… запрещенных, конечно. Одну написал итальянец Боккаччо, другую – наш знаменитый Дени Дидро.

– Еще раз прошу: не заговаривай мне зубы, – бросила Фрази. – Между прочим, и «Декамерон», и «Монахиню» я читала. Да-да! Взяла из твоего книжного шкафа. Местами смешно, местами отвратительно. Брат Бонфилий ничем не похож на тех развратников, которые там описаны. Если ты не веришь ему, можешь поехать в монастырь и поговорить с теми, кто слышал признание Клодетт. Например, с матерью аббатиссой.

– Мне нужны не разговоры, мне нужно признание обвиняемого, – холодно процедил Шарль. – А ты… значит, ты способна на ложь? Ты читала эти запрещенные книги тайно от меня?! Ну и ну! Теперь я еще меньше верю этим монастырским наветам и хочу, чтобы этот выдуманный вами преступник признался, глядя мне в глаза! Ты, наверное, мимо ушей пропустила мои слова о том, что он был мне не только слугой, но и другом? Он мог тысячу раз уехать, мы дали бы ему денег на дорогу, но он не хочет покидать наш дом, он любит моих родителей, как своих: ведь он давно остался один, его отец и мать убиты русскими, оттого он и прибился к полку, в котором стал барабанщиком! Он привязан к нам, он…

– Он привязан к тебе и твоей семье, но это не помешало ему убить мою матушку, – яростно выдохнула Фрази. – Но почему ты так злишься, Шарль? Если он невиновен, ему достаточно будет сообщить об этом. Он вполне может презрительно пожать плечами и сказать, что я клевещу на него. Какая разница, на чей вопрос, твой или мой, он ответит: «Нет, я не виновен! Я этого не делал!» Какая разница?

– В самом деле, – улыбнулся Шарль, которого явно утомил этот спор, казавшийся ему бессмысленным. – Именно поэтому я и прошу тебя позволить мне задать этот вопрос. Я должен оказать хотя бы подобие уважения человеку, который девять лет был мне другом и которому может быть предъявлено несправедливое обвинение.

– Девять лет? – хрипло хохотнула Фрази. – Да, это большой срок. Но я считалась твоей невестой с самого рождения. Почти шестнадцать лет! Это что-нибудь значит для тебя? Или ты считаешь это настолько незначительным, что хочешь лишить меня права обвинить убийцу моей матери? А возможно, ты думаешь, что я недостойна не только чести обвинить убийцу, но и недостойна чести быть твоей невестой?

Шарль высокомерно вскинул брови:

– Фрази, я не узнаю тебя. При чем тут честь быть моей невестой? Ты прекрасно знаешь, что об этом сговорились наши отцы!

– Ты имеешь в виду, что тебе деваться некуда? – улыбнулась Фрази и перевела дыхание. Ее только что трясло от возбуждения, кровь стучала в висках, она сама себя не слышала, ничего не видела вокруг, но в эту минуту на нее снизошло вдруг ледяное спокойствие.

Оглядевшись, девушка лишь теперь заметила, что, начав спор на улице, они с Шарлем уже вошли в дом, миновали просторную прихожую и теперь стоят в салоне. В доме царила тишина: хозяева, очевидно, отдыхали в своих спальнях в другом крыле дома, этажом выше, а прислуга, как всегда, была освобождена от работы по случаю воскресного дня.

– Ты недавно говорила о чести, – зло сказал Шарль, и девушка поняла, что он вне себя от ярости и сдерживается из последних сил. – Я человек чести и исполню обещание, которое дал мой отец! Я возьму тебя в жены. Хотя, наблюдая твое поведение сейчас, я впервые задумался о том, что это вряд ли принесет нам счастье.

Фрази пристально взглянула на него и рассмеялась так, что Шарль с изумлением уставился на нее: только что была вне себя от ярости, а теперь хохочет?.. Загадочная девчонка!

– О мой дорогой Шарль, ну так я сделаю тебя счастливым! – воскликнула она. – Ты говоришь, что о нашем браке договорились наши отцы? Твой отец сговаривался с моим отчимом, разве не так? Но мой отец, мой родной отец не принимал в этом участия. Поэтому договор можно считать недействительным.

– Что ты несешь! – сморщился Шарль. – Всем прекрасно известно, что мсье Филипп твой отчим, но он удочерил тебя официально, а значит, имел все права решать твою судьбу. Так что я обречен жениться на тебе, я просто обязан это сделать!

«Не волнуйся, друг мой, я освобожу тебя от этого обязательства», – хотела сказать Фрази. Она точно знала, что еще и рта не раскрыла, а между тем слова уже прозвучали!

Они были произнесены насмешливым мужским голосом – голосом Стаха, который, заложив руки за спину, стоял в дверях, ведущих в прихожую.

– Поскольку я слышал ваш разговор почти с самого начала, можете не спорить из-за того, кто первым начнет задавать мне вопросы, – сказал он со своим неистребимым шипящим польским акцентом, к которому Фрази уже привыкла было, но сейчас содрогнулась от отвращения и страха. Казалось, ядовитая змея подползает к ней и шипит, чуть ли не захлебываясь от переполняющего ее яда! – Отвечу вам обоим: да, мадам Бовуар обязана своей смертью мне. Да, это я совратил дурочку Клодетт и пообещал жениться на ней, если она в тот вечер прибежит к твоей матери, Фрази, которая была в гостях в этом доме, и скажет, что ее милой девочке очень плохо, а потому мсье Бовуар просит жену вернуться домой как можно скорее. Причем сделать это следовало незаметно: чтобы не переполошить остальных дам-рукодельниц. Я точно все рассчитал: они так кудахтали, так были увлечены своей болтовней, что даже не заметили ухода мадам Бовуар. В запасе у меня были и другие планы, но повезло с первого раза. Я подстерег ее на лестнице, подал руку – якобы помочь сойти со скользких ступенек, перехватил другой рукой под горло, сломал ей шею и столкнул с лестницы.

Ноги у Фрази подкосились, в глазах потемнело. Наверное, она упала бы, если бы Шарль не оказался рядом, не подхватил, не подвел к креслу и не помог сесть. Взяв из ее рук Библию, которую Фрази едва не выронила, он положил тяжелую книгу на каминную полку. В другое время Шарль не преминул бы открыть ее и посмотреть, отчего она так тяжела, но сейчас был слишком потрясен услышанным и едва ли понимал, что делает. Он не сводил глаз со Стаха, которого считал невинным и оклеветанным, но который хладнокровно – и как хладнокровно! – признался в жестоком убийстве.

– Не может быть… – пробормотал ошеломленный Шарль. – Но почему, за что?!

– Разве ты забыл, как эта лихота[170], – он кивком указал на Фрази, полулежавшую в кресле почти без чувств: страшная картина убийства матери стояла перед ее глазами, а голос Стаха доносился словно бы издалека, – призналась, что спасла русского гусара? Спасла русского! Да у меня руки по локоть в крови от этих тварей, врагов Польши с незапамятных времен! В рядах наполеоновской армии я сражался с ними во время войны, я тайно убивал их, прячась в лесах, я поджигал дома, в которых они жили… Ну ладно, здесь, в Нанси, люди вынуждены были принимать их у себя, подчиняясь приказу. Но я не мог оставить безнаказанным то, что совершила эта девчонка! О, мои руки дрожали от нетерпения придушить ее. Но она была ребенком… я не мог лишить жизни ребенка! Я видел во время войны мертвых детей, и это было так ужасно, что я поклялся никогда не убивать ребенка. Но я мог превратить жизнь этой девчонки в кошмар, убив ее мать. Так я наказал и ее саму.

– Но моя матушка ничего не знала! – с трудом прошептала Фрази. – Она не принимала участия ни в чем! Они с дядей Филиппом вернулись домой, когда все уже закончилось! Когда Державина увезли!

– Я же сказал, что должен был наказать тебя, – презрительно взглянул на нее Стах. – Или ты настолько тупа, что не можешь этого понять? Если бы ты не полезла спасать русского, твоя мать была бы жива, понимаешь? Почувствуй это: ты сама убила ее, по твоей вине она погибла! Осознай! Сдохни от горя и раскаяния!

– Стах, ты безумец! – выкрикнул Шарль. – Вспомни, как я нашел тебя окровавленным, избитым, полуживым. Ты просил о милосердии – и я спас тебя, спас твою жизнь из милосердия, а не потому, что ненавижу русских и люблю их врагов. Но ведь и Фрази спасла того человека из милосердия. Это чувство даровано нам Богом, оно отличает нас от животных! Разве можно винить человека за то, что он исполняет божью волю? Исполняет свой долг?

– Долг милосердия? – холодно усмехнулся Стах. – Нет ничего выше долга перед Ржечью Посполитой[171].

– Это что такое? – удивился Шарль.

– Так зовется моя страна. Мое отечество! Моя родина.

– Ты прав, конечно, – пробормотал Шарль. – Нет ничего выше долга перед родиной, однако же…

– При чем тут чья-то родина?! – фыркнул Стах. – Мне наплевать на другие страны, для меня существует только Великая Польша, моя родина, – и долг благородной мужской дружбы. Ты был мне настоящим другом, Шарль. Но не думай, что я так долго жил здесь лишь потому, что не хотел расставаться с тобой и был благодарен тебе. То есть, конечно же, благодарен! Поэтому я хочу отплатить добром за добро – и одновременно исполнить свой долг. Наконец-то я это сделаю!

Он медленно выдвинул вперед руку, которую до этого держал за спиной. В ней оказался пистолет. И Стах направил его на сидящую в кресле Фрази.

– Тебе вот-вот исполнится шестнадцать, ведь так? – улыбнулся он. – Ты уже не ребенок! Я хотел дождаться этого дня. Но придется поспешить. Не горюй о ней, Шарль. Ты меня еще поблагодаришь, когда найдешь другую невесту, достойную тебя! А эту я сейчас убью.

Фрази как завороженная смотрела в черное дуло, но вдруг Шарль сорвался с места и бросился вперед:

– Не надо, нет!

Он лишь на миг оказался между Фрази и Стахом, и в это мгновение грянул выстрел.

Шарль упал.

– Пшекленьство![172] – вскрикнул Стах, ошеломленно глядя то на него, то в дуло пистолета. – Зачем? Что ты наделал, Шарль?! Шарль…

И тут оплетавшая Фрази сеть горя и страха словно бы свалилась с нее. Девушка сорвалась с места, одним прыжком подскочила к камину и распахнула Библию.

Заветный листок со словами «Justine et vengeance» прикрывал тщательно вырезанную в книге выемку. Там лежал пистолет.

Гладкая, отшлифованная множеством прикосновений рукоять с клеймом знаменитого оружейника Николя Ноэля Буте, длинный латунный ствол, чеканное ложе, клеймо… Не зря Шарль научил свою невесту стрелять!

Фрази схватила пистолет, повернулась к врагу, палец коснулся спускового крючка. Стах сделал было движение броситься вперед, вырвать у девушки пистолет, но понял, что выстрел опередит его. Мгновенно перескочил через окровавленное тело своего бывшего друга и метнулся в прихожую.

Заскрежетал засов, опущенный много лет назад, после смерти Жюстины.

Фрази наклонилась над Шарлем. Под ним расплывалась кровавая лужа, глаза были закрыты, но он дышал, он был еще жив!

– Я сейчас, я сейчас, держись, милый, – прошептала Фрази и вылетела вслед за Стахом, зажимая пальцем спусковой крючок, чтобы кремень не высек из огнива смертоносную искру и пистолет не выстрелил раньше времени.

Дверь из прихожей была распахнута, Стах уже выскочил на парадную лестницу, понесся прыжками вниз, вот-вот убежит! Убежит по той лестнице, на которой он убил Жюстину!

– Под ноги стреляй! – негромко приказал кто-то рядом, и Фрази, опустив дуло как можно ниже, спустила курок.

Пуля высекла искру из ступеньки, которой коснулась нога Стаха. Он покачнулся, подпрыгнул, не удержался, тяжело рухнул на спину, медленно съехал вниз по ступенькам… и остался лежать с нелепо вывернутой головой. А Фрази, тихо шепнув:

– Мама, дядя Филипп, я отомстила за всех нас! – повернулась, чтобы поблагодарить того, кто подсказал ей, что делать. Так вовремя подсказал!

Если бы она выстрелила в спину Стаху, то, конечно, попала бы, но для всех стала бы убийцей. И даже желание отомстить за мать, за отчима, за Шарля не спасло бы ее. Конечно, люди были бы на ее стороне, но никакой суд не оправдал бы ее! А теперь все выглядело так, будто Стах бежал, оступился, упал и сломал шею.

Кто обратит внимание на прочерк пули по ступеньке? Надо спрятать пистолет обратно в Библию и помочь Шарлю.

К ее изумлению, на лестнице никого не оказалось. Да и вообще на улице Гизов не было ни души.

– Господи, благодарю тебя! – пробормотала она, уверившись, что Всевышний истинно наблюдал за ней в это мгновение и послал ей столь нужный совет, а потом вбежала в дом.

Окровавленный Шарль тихо стонал.

Он жив, какое счастье!

Фрази быстро вложила пистолет и заветный листок с наказом отчима в Библию, книгу спрятала за уставленный позолоченными подсвечниками и фарфоровыми статуэтками комод и принялась выдвигать его ящики, разыскивая что-нибудь, чем можно было перевязать рану Шарля; начала звать на помощь… и вдруг, как молния, ударило ее осознание того, что спасительные слова «Под ноги стреляй!» были произнесены по-русски.

И она вспомнила, что уже слышала раньше этот голос.

Во сне слышала.

Агнес

Париж, 1832 год

Араго проснулся от страшного грохота. Вскочил с постели, подбежал к окну и огляделся. Судя по этому грохоту, дом на улице Ришелье, в котором жил наш герой, должен был или вот-вот обвалиться, или уже начал обваливаться. Однако стены стояли незыблемы, солнце ярко светило в окно. Араго схватил «брегет», глянул на циферблат – и не поверил глазам.

Он ушел из типографии на рассвете, когда первые уличные газетчики выстраивались в очередь на углу дома, в котором помещалась типография мсье д’Эвера. Подвальное окошко упаковочного цеха было открыто, и два силача-грузчика выбрасывали оттуда наверх, на мостовую, одну за другой увесистые пачки только что вышедших газет. Первыми вылетали связки «Бульвардье», и самые проворные мальчишки уже разбегались в разные стороны от улицы Циферблата, крича:

– Лукавый Взор бросает вызов полякам! Поляки подстрекают Францию к войне с Россией! Читайте «Бульвардье»!

«Звучит забористо!» – оценил Араго, отчаянно зевая.

Он дошел до дома, начисто забыв об осторожности, однако ни из-за угла, ни из дверей никто на него не набросился – ни в рогатывке, ни без оной. Видимо, караулившие его поляки либо притомились и ушли спать, либо решили, что Араго домой не вернется, а потому тоже покинули свой пост.

Умывшись, кое-как побросав испачканную во время ночных приключений и типографской работы одежду и заведя свой «брегет», он рухнул в постель, и последнее, что слышал, был перезвон колоколов базилики Нотр-Дам-де-Виктуар, Девы Марии Победы, отбивавших приму[173] и доносившихся с площади Пети-Пэр, Малых Отцов. Араго успел подумать, что надо проснуться не позднее терции, и провалился в сон – в темный, мутный сон отчаянно усталого человека.

Казалось, с тех пор прошла минута или две, однако сейчас часы показывали одиннадцать. Он проспал терцию, или «брегет», который никогда не врет, вдруг начал грешить?!

Стук повторился, но теперь к нему присоединился отчаянный крик:

– Мсье Араго! Откройте! Вы живы, мсье Араго?!

Это был голос Гастона.

Ну да, мальчишка, как всегда, принес кофе и круассаны, а жилец, который обычно поднимается ни свет ни заря и пунктуален до тошноты, не открывает. Неудивительно, что Гастон переполошился.

– Иду, иду, – сквозь мучительный зевок выдавил Араго и, набросив расписной шелковый халат (в моде уже который год было все восточное), прошлепал босиком к двери.

– Наконец-то! – возопил Гастон, вваливаясь в комнату и ловко водружая на столик поднос с кофейником, двумя чашками и горкой круассанов. – Я здесь чертову уйму времени торчу! Уже третий раз прихожу!

– Ты что, собрался завтракать со мной? – удивился Араго. – Почему две чашки и куда столько еды? Ты же знаешь, что я по утрам почти не ем.

– Я подумал, что вы решили позавтракать вдвоем кое с кем, – заявил Гастон, нагружая на поднос вчерашнюю посуду («Боже мой, – изумился Араго, – да неужели только вчера этот гарсон приходил сюда с известием от „мсье Боссю“, то есть от Шписа, неужели только вчера я сунулся в погреб серого особняка, неужели только вчера меня снова спасла Фрази?!») и лукаво подмигивая в сторону открытой двери, в проеме которой маячила тонкая женская фигура в голубом платье и в шляпе с густой вуалью.

«Фрази!» – была первая мысль, исполненная надежды и восторга, однако тут же Араго узнал Агнес. Вообще странно, что он ошибся: Агнес была гораздо ниже ростом и немного субтильней Фрази. Хотя на самом-то деле ничего странного нет в том, что Араго ошибся…

– Жан-Пьер, о боже! – завопила Агнес сдавленным, каким-то насморочным голосом, который очень напоминал трубный глас. – Наконец-то! Я думала, тебя убили!

– Кто? – поинтересовался Араго, постепенно обретая привычное хладнокровие. – Кто меня убил? И за что?

При этих словах в сторону Гастона был брошен настолько убийственный взгляд, что даже толстокожий и много чего повидавший на своем еще недолгом веку мальчишка виновато забубнил:

– Видите ли, мсье Араго, эта дама страшно всех переполошила: она кричала, будто вас наверняка прикончили поляки из-за того, что в вашей газетке в очередной раз накропал Лукавый Взор. Матушка моя в истерике, она даже собиралась посылать меня к мсье Бос…

Новый взгляд Араго был еще более убийственным и заставил Гастона замолчать на полуслове. Схватив поднос с грязной посудой, он понесся было к двери, но Араго рявкнул:

– Куда направился? Поухаживай за дамой, Гастон! Позавтракаешь со мной? – Последняя фраза адресовалась Агнес, оставаться с которой наедине Араго не имел ни малейшей охоты, но отказать в гостеприимстве никак не мог.

– Я ничего не хочу, – прогнусавила Агнес. – У меня к тебе важное дело… секретное!

С этими словами она кинулась на грудь Араго, больно ударив его в горло полями своей шляпы, и зарыдала.

– Неужто?! – пробормотал Гастон, вытаращив глаза и сделав округлый жест над животом. Ну да, этот мальчишка был уже изрядно опытен в делах житейских!

Араго одной рукой приобнял Агнес, а кулаком другой погрозил Гастону.

– Будем слушать печальную исповедь невинной девушки, у которой мсье Араго украл ее главное сокровище? – вопросил невыносимый гарсон, наливая кофе и протягивая чашку Араго.

Тот едва удержался от смеха, при словах о невинности вспоминая некоторые особенно ловкие ужимки Агнес.

– Что случилось? – спросил он, одним глотком выпивая уже остывший кофе (да, похоже, Гастон и в самом деле немалое время провел, колотя в дверь!) и протягивая чашку за второй порцией. – Что за паника? Так ты будешь завтракать или нет?

– Мне не до завтрака! – вскричала Агнес, отшатываясь от него и откидывая вуаль. – Ты только посмотри на меня!

Араго судорожно проглотил кофе, едва не подавившись.

– Ну и пейзаж! – пробормотал Гастон. – Ну и картина!

Да уж… Аккуратненький носик Агнес увеличился в размерах по меньшей мере вдвое и налился багровым кровоподтеком.

– Кто это сделал? – наконец обрел дар речи Араго. – Кто? За что? Когда?

– Утром! – простонала Агнес, вытирая заплаканные глаза. – Утром я вышла в лавку, но по пути мне встретился Тибурций Пшекрусский… возможно, ты видел его среди других поляков в сером особняке?

– Тибурций?! – с ужасом в голосе повторил Гастон. – Это имя человека?!

– Ну конечно, – ухмыльнулся Араго, отвечая обоим.

– А незадолго до Тибурция мне попался мальчишка-газетчик, который кричал про новую заметку Лукавого Взора в газете «Бульвардье». Мне стало интересно… Я так скучала по тебе, Жан-Пьер, ты бросил меня так безжалостно… мне хотелось хоть через твою газету оказаться ближе к тебе, – всхлипывая, гнусаво бормотала Агнес. – Я купила ее и начала читать. И вдруг мимо прошел Тибурций. Ведь мой дом неподалеку от серого особняка, возможно, Тибурций направлялся туда. Он увидел, что я читаю «Бульвардье», и страшно разъярился. Вырвал у меня газету, скомкал ее, а потом заорал: «Предательница! Проклятая тварь! Ты читаешь эту мерзкую газетенку? Больше не появляйся у нас!» – и ударил меня в лицо. Я упала, а Тибурций хотел еще пнуть меня, но я начала звать на помощь, и он убежал. Я кое-как встала и побрела домой. Переоделась – платье у меня было все грязное, – надела шляпу с вуалью, чтобы скрыть лицо, и побежала к тебе.

– Бедняжка! – сочувственно пробормотал Араго, подумав, что лучше бы Агнес сначала приложила к носу лед: его можно найти во всякой аптеке. Впрочем, возможно, ни одной аптеки просто не попалось Агнес на пути. – Ты хочешь, чтобы я отомстил за тебя Тибурцию? Я сделаю это! Найду этого поганца и докажу, что только трусы избивают беззащитных женщин!

– Нет, не надо! – так и вцепилась в него Агнес. – То есть да, я хочу, чтобы ты отомстил за меня, только иначе. Я кое-что знаю… я прочитала в твоей газете про типографии… – Она говорила бессвязно, захлебываясь от возбуждения, но вдруг остановилась и ткнула пальцем в Гастона: – Жан-Пьер, скажи ему, чтобы ушел. Это тайна.

– Да я могила, мсье Араго не даст соврать! – обиделся Гастон, однако, повинуясь взгляду нашего героя, наконец-то выскочил за дверь, не забыв прихватить и поднос.

– Сбегай в аптеку и принеси лед! – крикнул Араго и повернулся к Агнес: – Что за типографии?

– Помнишь, я рассказывала, что в Монморанси живет моя тетка? – то и дело шмыгая носом, заговорила Агнес. – Рядом с ее домом – это в двух лье от станции дилижансов – находится заброшенная ветряная мельница. И в последнее время туда вдруг зачастили поляки. Они вообще часто появляются в Монморанси: купили там землю и устроили кладбище для своих. Но они также купили и эту мельницу. Зачем бы она им сдалась, если у нее крылья обрублены и жернов сточен от старости? Тетка у меня любопытная, она стала следить за этими людьми. Днем никого нет, новые хозяева приезжают только вечером. Сначала привезли туда какие-то громоздкие ящики и большие пачки бумаги. Окон в нижнем этаже этих мельниц нет, туда не заглянешь. Но тетка слышала, что оттуда по вечерам раздается какой-то стук, а сквозь щели в старой, рассохшейся двери виден свет. Потом стали выносить пачки бумаги, только теперь на ней было что-то напечатано. Тетка с ума от любопытства сходила: что же там стучит, в этой старой мельнице? И она все шлялась вокруг, надеясь, что ей удастся заглянуть в дверную щель. Не тут-то было: только она сунулась к двери, как из мельницы выскочил парень в рогатывке и схватил бедняжку за горло, да так, что едва не задушил. Наконец отпустил, но пригрозил, что если увидит ее хоть раз около друкарни, убьет не задумываясь.

– Где увидит? Как он сказал? – насторожился Араго.

– Около дру-кар-ни! – повторила Агнес. – Так тетушка сказала, только она не поняла, что это значит. А я это слово не раз слышала от поляков. Они между собой то по-польски, то по-французски говорят, и я поняла, что их «друкарня» – это то же самое, что наше «типография»! И я догадалась, что там у них стучит. Это печатный станок! Такой же стук иногда раздается из подвала особняка графини Стефании! Я однажды услышала и спросила, что это там грохочет, а Ролло ответил, мол, пробивают стену, хотят сделать другой вход в погреб.

– Ролло? – повторил Араго удивленно. – Он по-прежнему бывает в сером особняке?

– Да он там свой человек! – хохотнула Агнес. – Особенно свой он для графини! Правда, вернулся ее супруг, и, если он что-нибудь узнает, Ролло и мадам Стефании может не поздоровиться!

– Да и черт с ними, – пробормотал Араго. – Скажи, когда ты узнала про типографию в Монморанси?

– В минувшее воскресенье ездила тетушку навестить, она мне и рассказала, – ответила Агнес, гнусавя все сильнее. – Я и подумать не могла, что тебе может быть интересно, но когда прочитала заметку Лукавого Взора, да еще когда меня Тибурций ни за что ни про что избил, решила рассказать. Небось это противозаконно, то, что они делают? Недаром же они приезжают вечером, затемно. Хотят сохранить свои делишки в тайне! А если напустить на них полицию, их арестуют?

– Вряд ли, – покачал головой Араго. – Наверняка мельница куплена по всем правилам, да и особняк им принадлежит, так что они вольны делать там все что угодно, причем в любое время, верно?

– Жаль… я так мечтала им отомстить! – разочарованно всхлипнула Агнес.

– Ну, отомстить им и без полиции можно, – задумчиво проговорил Араго. – Но сначала надо как минимум туда съездить и все это увидеть своими глазами. Я не очень хорошо знаю Монморанси, был там только однажды. Как найти дом твоей тетушки и эту мельницу? Наверное, в Монморанси она не одна?

– Одна, одна – от станции дилижансов по старой дороге в двух лье! Ты поедешь туда? – восторженно воззрилась на него Агнес. – Возьми меня с собой! Я тебе все покажу!

– Ты умеешь ездить верхом? – удивился Араго.

– Ну да, – игриво хихикнула Агнес. – Разве ты забыл? Может быть, напомнить?

Араго растерянно отпрянул, но, к его облегчению, Агнес простерла свои шаловливые пальчики не к его полураспахнутому халату, а осторожно коснулась своего ужасного носа:

– Ох, мне сейчас не до того, я и забыла… Как же больно! Наверное, я даже путешествия в дилижансе не выдержу!

– Разумеется, – закивал Араго, которому меньше всего хотелось тащиться в дилижансе, да еще быть связанным его расписанием, да еще имея в качестве компаньонки Агнес с безобразно распухшим носом. – Тебе нужно вернуться домой и полежать с ледяным компрессом. Да куда же пропал Гастон?

Араго занервничал. Ехать в Монморанси надо как можно скорее, чтобы обернуться до темноты. Если поляки и в самом деле появляются на мельнице только под вечер, лучше оказаться там в отсутствие хозяев.

– Выпей кофе, поешь, – сказал он, – а я пока оденусь.

– Хорошо, – согласилась Агнес. – Но туда нельзя приезжать безоружным! Это может быть опасно!

– Пожалуй, ты права, – пробормотал Араго, с тоской вспомнив потерянный «дерринджер», и выдвинул нижний ящик комода. Там, прикрытые старой фланелью, в особой шкатулке лежали два отличных капсюльных пистолета и весь приклад к ним: пороховница, коробочки с пыжами, капсюлями и промасленной губкой.

– Мне всегда хотелось увидеть, как заряжают такие пистолеты, – сказала Агнес. – Мой дед был оружейный мастер, я совсем маленькой часто наблюдала за его работой и тоже хотела стать оружейным мастером. Можно посмотреть?

– Почему бы нет? – усмехнулся Араго. – Но все-таки мне хотелось бы сначала переодеться.

– Пожалуйста, ну покажи… – начала канючить Агнес, и Араго сдался.

Новые капсюльные пистолеты нравились нашему герою куда больше тех кремневых дульноразрядных, с которыми он прошел войну и которые в последующие годы верно служили ему на дуэлях, – нравились прежде всего тем, что их было гораздо удобнее заряжать: ствол легко откручивался от казенника[174]. То есть пулю было установить легче, не мучиться с шомполом. Вот и сейчас Араго быстро отвинтил хорошо смазанный ствол от рамки, отложил его и засыпал в казенник порох из пороховницы с крышкой на пружинке. Порох высыпался в ствол через носик, который служил меркой. Затем в казенник легла пуля, ствол был прикручен, а на брандтрубку[175] надет капсюль.

– Теперь осталось поставить курок на боевой взвод, и пистолет будет готов к стрельбе, – сказал Араго. – Сама понимаешь, я это сделаю только в том случае, если придется стрелять.

– Можно я попробую зарядить второй пистолет сама? – жадно попросила, вернее, протрубила Агнес, но Араго качнул головой:

– Если хочешь быть уверен в оружии, заряди его сам.

Это он и проделал со вторым пистолетом, слегка щеголяя своим умением. Вытер почти не испачканные руки о фланель и спрятал ее в комод. Пистолеты и прибор положил в шкатулку.

– А порох не рассыплется? – заботливо спросила Агнес.

– Сам по себе, конечно, нет. Но если он отсыреет – например, в ствол попадет вода или я буду слишком долго носить заряженный пистолет, – порох лучше поменять. Тогда я снова отвинчу ствол и проделаю все эти действия в обратном порядке, – пояснил Араго. – Впрочем, с кремневыми пистолетами такая неприятность происходила гораздо чаще. Кроме того, кремень стирался, огниво забивалось нагаром от сгоревшего пороха, да и дальность стрельбы была невелика… Однако урок окончен, Агнес, – сказал он деловито, доставая из верхнего ящика комода, служившего ему кассой, несколько пятифранковых монет и кладя их на стол. – Я очень за тебя беспокоюсь. Как бы этот удар подлого Тибурция надолго не испортил твоей красоты! Тебе нужно немедленно заняться своим лицом. Как только Гастон вернется со льдом, попроси его нанять фиакр и отвезти тебя домой. Если надо, пусть позовет к тебе врача. Здесь, – он прикрыл ладонью стопку монет, – достаточно на первый раз. Вернувшись из Монморанси, я зайду к тебе и принесу еще денег. А теперь мне нужно как можно быстрее привести себя в порядок и отправиться в Монморанси.

И, стремительно чмокнув Агнес в щеку, Араго устремился в гардеробную.

– Ты правда придешь ко мне? – радостно прогнусавила вслед Агнес. – Значит, у нас еще не все кончено? Я так счастлива!

– Ну да, конечно! – буркнул Арго, запирая дверь на задвижку.

Он успел помыться приготовленной с вечера и довольно холодной водой, умело и ловко побрился дорогой бритвой (освоив это рукомесло в армии, где гусар считал за особую доблесть начисто выбрить щеки и подбородок лезвием остро отточенной сабли, Араго не слишком доверял барбьерам[176]) и как раз переодевался в костюм для верховой езды, когда из-за двери послышался наконец голос Гастона:

– Льда в аптеках нигде нету, как нарочно! Но матушка обещала нарочно для этого спуститься в погреб. Мамзель говорит, что я должен отвезти ее домой…

– Да, сделай это и возьми себе три франка за труды, – крикнул Араго.

– Премного благодарен! – завопил довольный Гастон.

– Жан-Пьер, желаю тебе удачи! – протрубила Агнес. – Жду тебя! Обещай, что ты приедешь ко мне!

– Разрази меня гром! – громогласно поклялся наш герой, не намеренный исполнять это обещание, во всяком случае в ближайшее время.

А может быть, и вообще никогда…

Хлопнула дверь, и тогда Араго с облегченным вздохом покинул гардеробную. Рассовал по карманам оставшиеся деньги, взял шкатулку с пистолетами, которые, конечно, предстояло переложить в ольстры[177], которые он должен взять в манеже, и, допив оставшийся нетронутым, но окончательно простывший кофе, быстро вышел из дому.

Через четверть часа Араго был в манеже на улице Монмартр. Однако там ему пришлось потерять больше часу. Хозяина, мсье Пеллье, не оказалось на месте, а замещающий его смотритель был новенький, Араго он не знал и нипочем не позволял ему вывести собственного коня из манежа, да еще мчаться на нем в Монморанси, да еще возвращаться затемно. На счастье, Пеллье наконец-то вернулся, жестоко отругал помощника, этим еще отняв у Араго какое-то время, но наконец Тоннер понес своего нетерпеливого всадника по направлению к заставе Пантен. Во-первых, оттуда было удобнее всего выехать на дорогу к Монморанси, а во-вторых, наш герой никогда не упускал случая проехать именно этой заставой, через которую когда-то входили в Париж поручик Державин и вся русская армия.

Последние слова Филиппа Бовуара

Нанси, 1825–1828

Свадьбу Шарля-Фарансуа Рёгара и Эфрази-Анн-Агнес Бовуар сыграли почти через год после того, как камердинер Стах едва не застрелил своего друга и хозяина, а потом бросился бежать и сломал шею, поскользнувшись на той самой лестнице, где им была убита Жюстина Бовуар.

Конечно, злодея покарал Господь – в этом не было никаких сомнений. То, что рассказ Фрази об убийстве ее матери Стахом и Клодетт, не выдумка, подтвердила аббатиса женского картезианского монастыря, которая сама была свидетельницей признания сестры Мириам.

Впрочем, истинность или лживость этой трагической истории сейчас, спустя десять лет, да и сама гибель какого-то поляка мало кого интересовали. Все нансийцы были взволнованы только одним: выздоровеет или нет Шарль Рёгар и, если да, когда он сыграет свадьбу с Фрази.

А она почти не отходила от жениха: мадам Амели сама была от потрясения очень плоха, а хлопоты сиделок, приглашенных из госпиталя при картезианском монастыре, Шарль переносил с трудом. Фрази уговорила брата Бонфилия на какое-то время оставить своего постоянного подопечного, Филиппа Бовуара, и переселиться к Рёгарам. Однако Шарль, когда приходил в сознание (а он часто пребывал в беспамятстве от нестерпимых болей), взирал на брата Бонфилия с такой нескрываемой неприязнью, обращался с ним так грубо, что Фрази в конце концов попросила своего друга вернуться в монастырь.

– Я попрошу брата Порфирия помогать тебе, дорогая сестра моя, – сказал он, глядя на Фрази с нежностью и жалостью. – Твоему жениху в том состоянии, в котором он находится, очень трудно видеть, что ты так хорошо относишься к другому мужчине, пусть это даже отрешившийся от мира монах. Надеюсь, брат Порфирий не вызовет у него такой ненависти.

– Прости меня, брат Бонфилий, – вздохнула Фрази. – Я не думала, что Шарль окажется таким ревнивцем и обидит тебя.

Брат Бонфилий опасливо оглянулся и, лукаво прищурившись, сказал:

– Дорогая сестра, поклянись, что забудешь все, что я тебе сейчас скажу.

– Клянусь, – кивнула Фрази. – Deus testis est!

– Так знай: я ничуть не обижен, – прошептал он. – Мне это льстит.

Фрази растерянно хлопнула глазами, покраснела, а брат Бонфилий, ухмыльнувшись, пошел было к двери, но тотчас вернулся:

– Пойми, твой жених ревнует ко мне не как к мужчине, а как к твоему другу, к тому доверию, которое ты испытываешь ко мне. Именно это мне и льстит. Надеюсь, Шарль ничего не знает о… Библии, которую я тебе дал? И не подозревает, с чего это вдруг убийца твоей матери поскользнулся именно на тех ступеньках, на которых убил мадам Бовуар?

– Как ты догадался? – пролепетала Фрази.

– Я не сомневался в том, что ты откроешь эту священную книгу очень скоро, – спокойно сообщил брат Бонфилий. – Кстати, думаю, тебе небезопасно хранить ее здесь. В этом доме царит такая чистота, что рано или поздно какая-нибудь излишне ретивая горничная отыщет ее в даже самом укромном углу. Поэтому лучше верни священную книгу мне. Я приведу в порядок… э-э… ее содержимое, чтобы оно всегда было готово, если тебе… э-э… вновь понадобится, чтобы кто-нибудь поскользнулся.

– Ты очень мало похож на монаха, брат мой! – не удержалась от короткого смешка Фрази. – Впрочем, это я уже говорила.

– А я уже объяснил почему, – подмигнул ей брат Бонфилий.

Конечно, Фрази была рада, что он избавил ее от Библии. Горничные в этом доме и впрямь были вездесущими!

Брат Порфирий, присланный в дом Рёгаров из картезианского монастыря, оказался флегматичным молчаливым толстяком, который очень ловко помогал Фрази приподнимать и поворачивать Шарля при перевязках и умело совершал его туалет. Шарль относился к нему дружелюбно и, кажется, воспринял удаление брата Бонфилия как доказательство любви Фрази к жениху.

Об их браке Шарль говорил постоянно, причем чем лучше себя чувствовал, тем более обширные планы строил, мечтая о свадебном путешествии, о поездке в Париж, в Рим, в Вену…

День венчания был уже назначен, однако внезапно Шарлю стало хуже. Доктор, который его пользовал и который уверял, что рана неопасна и дело скоро пойдет на лад, вышел после осмотра больного с напряженным и озадаченным лицом. И вот что было странно: даже после того, как Шарль снова почувствовал себя вполне хорошо, обеспокоенное выражение не сошло с лица доктора.

Более того – Шарль перестал говорить о будущем и сделался замкнут и угрюм. Фрази спрашивала его, в чем дело, но он отмалчивался. Уводил разговор в сторону и мсье Рёгар, мадам Амели только рыдала, доктор ничего не хотел объяснить…

Наконец Фрази, которая не переставала навещать отчима и видеться в госпитале с братом Бонфилием, рассказала ему о происходящем. Монах пообещал встретиться с братом Порфирием, чтобы узнать от него, что скрывают от Фрази.

Через два или три дня он приехал в Нанси, пришел в дом Рёгаров и вызвал Фрази в сад для секретного разговора.

И вот что выяснилось. Пуля, выпущенная Стахом, повредила какой-то нерв в бедре Шарля. Этот нерв оказался очень важен: постоянно воспаляясь, он отрицательно влиял на способности Шарля к деторождению. Более того – со временем у Шарля могли отняться ноги.

– Рёгары боятся рассказать тебе об этом, – со вздохом проговорил брат Бонфилий. – Они так мечтали о внуках, а теперь вовлекать тебя в брак, который может оказаться бездетным, им не позволяет совесть.

– Значит, если Шарль на мне не женится, внуки у них появятся, что ли? – буркнула Фрази. – Глупости какие!

– Они не хотят, чтобы ты стала женой инвалида… им жаль тебя! Это испортит твою жизнь!

– Сколько благородства… – еле сдерживая слезы, протянула Фрази. – А то, что Шарль был ранен и, возможно, станет инвалидом, потому что спас мне жизнь, они забыли? Как они представляют себе мою дальнейшую судьбу, если я не верну этот долг? Да меня совесть загрызет, я дня спокойного знать не буду!

– Вот как? – испытующе взглянул на нее брат Бонфилий. – Значит, дело только в твоей совести? А я думал, ты любишь своего жениха.

Фрази взглянула на него растерянно:

– Конечно! Конечно, я очень люблю его! Очень!

– Я не большой знаток любви, – пробормотал брат Бонфилий. – Но мне почему-то кажется, что слово «очень» говорит как раз об обратном. Ты слишком молода, Фрази. Ты еще не знаешь любви и не понимаешь, на что обрекаешь себя.

– Ты меня учишь?! Сам же только что сказал, будто мало понимаешь в любви! – воскликнула Фрази.

– Помнишь, я рассказывал тебе историю Клодетт, с помощью которой Стах убил твою мать? – после некоторой паузы начал брат Бонфилий. – Я слышал ее исповедь… она говорила, что не могла отказать Стаху, потому что без памяти любила его.

– А я слышала, Клодетт мечтала, чтобы Стах женился на ней, поэтому готова была на все! – запальчиво возразила Фрази.

– Конечно, она этого хотела, – кивнул брат Бонфилий. – Но на той исповеди она призналась, что любила его страстно, что не владела собой, что, даже не носи она в то время его ребенка, она исполнила бы любую просьбу, потому что потерять Стаха было для нее хуже смерти. Она сказала, что взошла бы ради него даже на костер. Фрази, я понимаю, что тебе тяжело это слышать, но я видел ее лицо. Вспоминая об этом мужчине, она сияла от счастья. Прошли годы, но ее чувства не изменились, все эти годы они давали ей силы жить. Я осуждаю ее и Стаха, они преступники в моих глазах, но я теперь понимаю, что такое любовь. Она не имеет ничего общего со словами «очень люблю». Повторяю: я осуждаю Клодетт, то есть сестру Мириам! Я не могу понять и простить ее поступка, который стоил жизни твоей матери. Но если я когда-то жалел о чем-то, чего был лишен, расставшись с мирской жизнью, это о способности любить… и да простит меня Бог!

Фрази молчала.

«Я знаю, что такое любить без слова „очень“, – думала она с тоской. – Я люблю! Но этот человек для меня недоступен, он потерян навеки. Однако, с любовью или без любви, я должна выйти замуж за Шарля. И нет ничего дурного в том, что я сделаю это из благодарности за спасение моей жизни, из чувства долга, из желания сделать его счастливым. А я…»

Стоило ей обратиться мыслями к себе, как холодная, страшная рука стиснула ей сердце, но Фрази смогла прогнать ужас, смогла даже сморгнуть слезы и взглянула на брата Бонфилия уже спокойно:

– Что бы ни говорил Шарль, я знаю, он любит меня и хочет, чтобы я стала его женой. Я выросла с мыслью об этом и с любовью к нему, с мечтами о нем. Я не представляю себе жизни без него. И я уговорю мсье Рёгара, я… я готова на коленях стоять, чтобы он убедил Шарля поверить мне!

– Дорогая моя девочка, дитя мое, милая дочь моя, я верю тебе и помогу тебе! – послышался растроганный голос, и из-за дерева вышел Франсуа Рёгар. – Ты сняла с моей души огромную тяжесть. Я обязательно передам Шарлю, что ты всю жизнь мечтала о нем, что не представляешь себе жизни без него. Как хорошо, что я случайно оказался здесь и услышал эти слова! Идем скорей к нему!

Мсье Рёгар схватил Фрази за руку и потащил за собой так стремительно, что она даже не успела проститься с братом Бонфилием. Правда, перед входом в дом успела обернуться и увидела, как ее друг-монах украдкой осеняет ее крестным знамением.

С этого дня Фрази жила с мыслью, будто ее судьба – норовистая лошадка, которая не слушает разумных доводов и ведет себя дерзко, капризно, своевольно, совершая такие прыжки и кульбиты, что всаднице с великим трудом удавалось усидеть в седле.

Они обвенчались через месяц. Едва мсье Рёгар поговорил с Шарлем и тот поверил, что Фрази любит его даже раненного, что он нужен ей даже больной, здоровье его начало улучшаться словно бы с каждым днем. К алтарю Шарль шел бодрый, сильный, веселый, красивый, затмевая радостным ожиданием счастья невесту, которая изо всех старалась сдержать слезы и удержать на губах приклеенную улыбку.

Никогда в жизни Фрази не чувствовала себя такой одинокой, несчастной и лишенной надежды на счастье, как в тот день! К алтарю ее вел посаженый отец, чужой человек, мать погибла, умалишенный отчим был заперт в железной клетке, родного отца она видела только во сне… а любовь, которую она должна и обязана изливать на молодого супруга, была обращена к другому человеку! Фрази и сама поражалась тому, что вытворяло ее сердце: чем старше она становилась и чем дальше отдалялись в прошлое те два дня в Париже, когда она могла смотреть в ясные серые глаза Державина, тем сильнее сердце рвалось к этому почти незнакомому ей, может быть, во многом выдуманному человеку. С каждым шагом, который приближал Фрази к алтарю, она все безвозвратнее понимала, что не любит Шарля так, как должна любить, что никогда его так не полюбит, и если бы не то, что он спас ей жизнь и обрек себя из-за этого на страдания, если бы не желание отдать ему долг, она, пожалуй, попыталась бы ускользнуть от этого брака, но сейчас оставалось только смириться с тем, что уготовила ей, куда принесла ее судьба. Смириться – и ждать очередного прыжка этой норовистой лошадки.

Если и не счастливая, то достаточно благополучная супружеская жизнь молодых супругов длилась около месяца, а потом…

Потом все изменилось.

Однажды утром Шарль, который еще ночью чувствовал себя превосходно и даже утомил молодую жену своими ласками, не смог подняться с постели. Ноги отказали. И что бы ни делали врачи, приглашенные к нему, сколько бы ни возили его на воды и грязи в знаменитые Контрексевиль и Витель, в горы Фосий, ничего не помогало. В доме вновь появился брат Порфирий, который помогал Фрази ухаживать за Шарлем.

Так прошел еще год. Иногда Шарля, который, надо признаться, держал себя в руках необыкновенно крепко, поражали приступы невеселого горького смеха. В первый раз, когда это случилось, Фрази спросила, что с ним.

Шарль ответил:

– Я вспомнил, как твоя матушка говорила, что лет через десять этот мальчишка будет валяться у тебя в ногах, а ты – играть его судьбой.

Больше его молодая жена таких неосторожных вопросов не задавала.

Брат Бонфилий, который, конечно, знал обо всем, что происходило в семье Фрази, дал ей совет, мудрость которого она смогла понять лишь со временем: «Не оглядывайся на прошлое, верь в будущее и не бойся настоящего, доверяя Богу».

– Господь знает, куда нас направляет, – спокойно говорил монах, однако в этом спокойствии сквозила непоколебимая вера. – И если он ведет тебя к испытаниям, или даже к бедам, или даже к смерти, верь, что он спасает тебя от более тяжких и губительных испытаний – губительных если не для тела твоего, то для твоей души. А может быть, готовит к некой высшей цели, на пути к которой тебе предстоит узнать и горе, и муки, и счастье.

Фрази выслушала эти слова с горестной улыбкой и покачала головой, попытавшись понять, для какой же высшей цели Господь Бог лишил ее матери и сделал убийцей… пусть и последовавшей закону талиона, который гласил: «Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение человеку, так и ему должно сделать», но все-таки убийцей, при этом ни на миг не обремененной раскаянием. А она еще благодарила Бога, который подсказал ей, куда стрелять, хотя вряд ли это был Бог…

Мысли путались, стоило Фрази начать углубляться в дебри, которые возводит перед смертным Провидение, и в путаницу тех троп, которые оно пролагает. Тем более что ей было и о чем думать помимо этого.

В один из дней Фрази, как всегда, читала мужу свежие газеты. Шарль любил слушать, как она читает: отнюдь не монотонно, а на разные голоса, весело, превращая каждую статью в маленький спектакль и придумывая дальнейшее развитие сюжета для героев статей.

– Тебе надо сделаться писательницей, – вдруг сказал Шарль. – Нам надо подумать, о чем ты можешь писать в газеты. Конечно, под псевдонимом. Например, Лукавый Взор.

И он кивнул на копию с картины Лиотара, висевшую в его спальне. Фрази не раз слышала, что напоминает мужу грацию Евфросину, свою тезку, которая смотрит так лукаво…

– Прямо сразу в газету! – покачала она головой, поразившись тому, как точно муж угадал ее тайное, глубоко спрятанное даже от себя самой желание. – Я ведь никогда не пробовала писать. Сочинять на ходу и писать – это совсем разные вещи.

– Начнем с того, что твоим первым читателем буду я, – оживился Шарль. – И если я одобрю твои заметки, мы пошлем их в газету.

– Но о чем я буду писать? – растерянно спросила Фрази.

Шарль задумался, но ответить не успел. Приехал брат Бонфилий с печальным известием: умирает Филипп Бовуар.

Фрази приказала оседлать ей коня, чтобы как можно скорей добраться до Ар-сюр-Мёрт, однако брат Бонфилий сконфуженно пробормотал, что его подвезли добрые люди, потому что все монастырские повозки были заняты, и если Фрази уедет верхом, ему придется плестись пешком.

Разумеется, Фрази велела запрячь двуколку и побежала переодеваться. Брат Бонфилий остался с Шарлем. Их прежняя неприязнь давно сменилась вполне добрыми отношениями. Вернувшись, Фрази застала монаха и Шарля погруженными в глубокое печальное молчание.

Кажется, они о чем-то говорили и умолкли как раз перед ее появлением.

– Я готова, – выпалила Фрази, подбегая к мужу, чтобы поцеловать его на прощание.

– Храни тебя Бог, – пробормотал Шарль, глаза которого были полны слез.

У крыльца, выходившего в проулок, которым можно было быстро выехать к городской заставе, стояла двуколка. Фрази взобралась на козлы и взяла вожжи. Она уже давно привыкла править сама: иногда даже вывозила на прогулки Шарля, заботливо укутанного и усаженного на специальное сиденье более просторной и устойчивой повозки. Но на сей раз ей нужна была именно быстроходная, легкая двуколка.

Рядом на козлах уселся брат Бонфилий. Едва двуколка выехала из городских ворот, он попросил остановиться и, взволнованно глядя на Фрази, сказал:

– Милая сестра, тебя ждет неожиданная встреча.

– С кем? – удивилась Фрази.

– С твоим отчимом.

Самое удивительное, что Фрази сразу поняла, что кроется за этими странными словами, которые можно было принять за неудачную шутку:

– Неужели он очнулся?! И все вспомнил?!

– Да. Но минуты его в самом деле сочтены. Надеюсь, мы еще застанем его в живых. Он хочет сказать тебе что-то очень важное!

– Боже мой… – пробормотала Фрази, подхлестнув коня, и тот помчался как вихрь, так что брат Бонфилий вцепился в сиденье и только бубнил сквозь зубы молитвы.

Никогда раньше Фрази не добиралась до монастыря так быстро.

– Беги к нему, – велел брат Бонфилий, принимая у нее вожжи, – а я привяжу коня.

Фрази глянула на него испуганно – ей стало не по себе: что услышит она от отчима? – но монах ободряюще кивнул, и юная женщина бросилась в госпитальный зал.

Незнакомый священник молился около решетки, за которой находилась келья Филиппа Бовуара, то и дело бросая по сторонам обеспокоенные взгляды. Увидев бегущую по проходу между ширмами, разделяющими зал, Фрази, он с облегчением перекрестился и замахал ей:

– Скорее, сестра моя. Твой отчим при последнем издыхании! Я уже соборовал его.

Фрази влетела в келью, с трудом переводя дыхание.

Филипп Бовуар, лежащий на своем скромном ложе, необыкновенно исхудавший за неделю, прошедшую после ее последнего визита, даже не исхудавший, а как бы истончившийся, истаявший, слабо улыбнулся ей бескровными губами:

– Фрази, мое милое дитя…

Слезы так и хлынули из ее глаз! Как бы одним движением некой волшебной палочки перенеслась она в детство, когда дядя Филипп всегда смотрел на нее только так и только так называл.

Фрази упала на колени, припала губами к его прозрачной, почти невесомой руке:

– Отец, отец!

Эти слова сами собой вырвались у нее и показались такими естественными! Сейчас никак нельзя было иначе назвать этого человека, даже привычное «дядя Филипп» прозвучало бы кощунственно.

– Я счастлив слышать эти слова… Благодарю тебя, дитя мое, ты великодушно удостоила меня этого имени, но так называть ты должна другого человека, – прошелестел Бовуар. – Я чувствую, что память и силы ко мне вернулись ненадолго. Мое время уходит, каждая секунда уносит мою жизнь… Послушай! В нашем доме на Волчьей улице, в моем кабинете, открой тайник в книжном шкафу. Надо снять книги с нижней полки и выдвинуть среднюю планку. Там мое завещание и указание на то, где спрятано мое золото. Ты будешь богата, очень богата, Фрази! Там же лежат документы, связанные с твоим рождением. Твоего отца звали Дмитрий Видов, он был русский, служил в русском посольстве… и умер еще до того, как ты родилась.

Горло умирающего перехватило, странное выражение появилось в глазах… Ненависть? Тоска? Фрази не знала: слезы мешали ей всмотреться.

– Одно из писем подписано русским посланником князем Куракиным, который засвидетельствовал твое рождение. Он обещал передать копии русскому императору и новому послу России. Я не знаю, кто им является сейчас, но ты должна найти его и показать ему эти бумаги. Твои соотечественники в долгу перед памятью твоего деда и отца! Ты все узнаешь, когда прочтешь эти бумаги. Дитя мое, я уже на пороге смерти… Брат Бонфилий рассказал мне о том, как ты отомстила за мать, рассказал о том, кто ее убил…

Голос Бовуара начал прерываться частыми короткими вздохами:

– Ах, как страшно сцеплены события! Что положило начало этой цепочке? Если бы я не узнал Клодетт в этой монахине, твой муж не пострадал бы. Если бы ты не спасла этого русского гусара, нас не преследовали бы в Париже и этот проклятый поляк не убил бы Жюстину. Но не вини себя, начало все-таки не здесь: если бы мы не пошли тогда на бульвары, чтобы посмотреть на входящую в Париж армию, тебя не спас бы тот русский и ты не старалась бы спасти его потом… Я перебираю цепочку событий: они уходят еще дальше… если бы Наполеон не повел французскую армию в Россию, не было бы поражения, не было бы прихода победителей в Париж… Только он виноват, только он! Ах нет, даже не он!

Бовуар умолк, вздохнув, и Фрази на миг показалось, что этот короткий вздох был воистину его последним вздохом, однако вот бледные сухие губы опять шевельнулись, и Фрази склонилась к самому лицу умирающего, чтобы расслышать каждое его слово:

– Если бы твой настоящий отец не погиб и вернулся к Жюстине, он увез бы вас потом в Россию. Вся ваша и моя жизнь сложились бы иначе! Все сходится к России, Фрази… может быть, в том беда, что я безумно любил Жюстину, а она всю жизнь любила этого русского, может быть, в том беда, что вы все русские, а я нет, и Шарль нет… Я надеялся, что ты с годами станешь истинной француженкой, но нет: русская кровь неумолимо брала верх в твоем теле и в твоей душе. Наверное, нить русской судьбы сильнее и крепче всех тех нитей, что сплетаются с ней, – она рвет их, перерезает! Ты скоро останешься совсем одна, одна. Совсем одна, моя девочка! Найди себе друзей среди своих, Фрази. Только с ними ты сможешь быть счастлива. Благословляю тебя. Прощай, дитя мое! Жюстина, Жюстина… я иду к тебе… нет, рядом с тобой он, Дмитр-рий…

Короткое рыдание, последний вздох – и тишина.

Старая мельница

Монморанси, 1832 год

…Спустя час Тоннер, привязанный к дереву на берегу небольшого ручейка, отдыхал после стремительной скачки, а Араго стоял перед старой мельницей с отрубленными крыльями и оглядывался по сторонам.

Да, это была единственная мельница в Монморанси, как и говорила Агнес. Вот только домика, в котором вроде бы обитала ее любопытная тетушка, поблизости не оказалось. Вообще от станции дилижансов в направлении заброшенной мельницы шли безлюдные, незаселенные места, поля, заросшие травой или молодыми рощицами.

Агнес ошиблась? Или ошибся сам Араго?

Он достал из ольстров пистолеты, один сунул за отворот сапога, другой взял на изготовку. Шагнул к мельничной двери, поминутно озираясь и прислушиваясь.

Тишина, только ветер шелестит в ветвях высоких грабов и лип да переругиваются в вершинах сороки.

Щелястая рассохшаяся дверь была прикрыта неплотно. Араго отбросил ее носком сапога и встал на пороге, оглядывая довольно просторное помещение, стены и пол которого заросли пылью.

Что за чепуха? Да здесь бог весть сколько лет, как говорится, не ступала нога человека. Здесь не могло стоять никаких печатных станков!

Что за дьявольщина? Агнес его обманула? Но зачем? Или все-таки в Монморанси есть еще одна старая мельница?

Придется поискать. Араго сделал было шаг назад, как вдруг ветерок, залетевший в помещение через приоткрытую дверь, шевельнул на полу какую-то скомканную бумажку, которую он сначала не заметил.

Поднял бумажку, развернул ее и увидел аккуратный рисунок и два набора странных знаков:

Араго прищурился. Он знал, что это такое. Картинка слева представляла собой чертеж опоры оптического телеграфа, по которому во Франции в разных направлениях передавались военные и промышленные сообщения – а также… результаты розыгрыша национальной лотереи. Иногда в парламенте начинались разговоры о том, что надо передавать биржевые курсы и торговые сообщения, однако военное ведомство ставило для этого всевозможные препоны.

Устроен оптический телеграф был следующим образом: на крыше специально построенных башен и высоких зданий устанавливались столбы-семафоры с подвижными разноцветными планками: поперечной (она называлась индикатором) и двумя боковыми (регуляторами). Эти планки можно было изогнуть в разных направлениях, и каждое положение обозначало ту или иную букву или цифру.

В Париже были установлены пять семафоров: на крыше главной конторы телеграфной службы (на Университетской улице), на крыше Морского министерства на площади Согласия (линия Париж – Брест), на вершине той самой Нотр-Дам-де-Виктуар, Богоматери Побед, терцию которой проспал нынче утром Араго (линия Париж – Лилль) и на каждой из башен церкви Святого Сульпиция (один передавал сигналы из Парижа в Страсбург, а другой – из Парижа в Лион). Семафор, стоящий на Монмартре, на крыше церкви Сан-Пьер (отчасти благодаря этому семафору и познакомились Державин с Ругожицким), был-таки разрушен в 1814 году, однако не русским ядром, а прусским. На всем протяжении между Парижем и конечными пунктами (Лиллем, Кале, Страсбургом, Лионом и Брестом) находились от двадцати двух до восьмидесяти промежуточных семафоров, которые только копировали, не вникая в смысл, сигналы, исходящие из Парижа в конечную точку, или точно так же копировали сигналы, направленные в Париж.

Каждое министерство и их получатели имели свой код, напечатанный в особых справочниках, которые считались секретными документами. Сообщения были зашифрованы: шифровался каждый слог, слово или фраза. Для этого использовали цифры и буквы. Сигналы подавались два раза: первый обозначал номер страницы, второй – номер слова на этой странице.

Однажды Араго удалось заглянуть в сборник таких кодов, вернее, даже заполучить его на одну ночь: такую цену заплатил некий чиновник военного министерства из Страсбурга за проигрыш за карточным столом, уплатить который ему было не под силу… ну, разве что продать все свое имущество и расстаться с женой, которая, конечно, не простила бы ему проигрыша всех ее драгоценностей, лошадей и экипажей. Принять в качестве последней ставки платья этой дамы Араго со смехом отказался. В приватной беседе выигравший и проигравший сошлись на справочнике кодов. Всю ночь Араго, Василий Иванович Шпис и сам Поццо ди Борго сидели в секретном кабинете русского посольства в предместье Сент-Оноре над заветным справочником, копируя коды. В течение года русская разведка во Франции с легкостью расшифровывала все сообщения военного министерства (благодаря агентам Араго и Шписа, которые находились среди телеграфистов и успевали переписать передаваемые сигналы) и отправляла их дипломатической курьерской почтой в Россию, однако раз в год военные традиционно меняли коды, поэтому расшифровка новых уже представляла немалые трудности. Однако же все сообщения копировались агентами-телеграфистами и отправлялись в посольство, где их сначала препарировал Шпис, обладающий истинным талантом дешифровщика, а если он терпел неудачу, послание отправлялось либо в Берлин, либо в Вену, где трудились еще два дешифровщика.

Но все-таки на рисунок, оказавшийся в его руках, Араго смотрел недоверчиво. Казалось невероятным, что кто-то из шифрователей допустил такую ошибку: потерял и сообщение, и код. Возможно, это какой-то черновик?

Впрочем, разумеется, он не мог упустить случая выяснить, что попало ему в руки. Сунул за голенище другого сапога второй пистолет, достал из внутреннего кармана блокнот и карандаш (как и у всякого журналиста, у него всегда были при себе орудия труда) и, скептически улыбаясь, принялся за расшифровку, благо текст был короткий, а код под рукой.

Однако скептицизм исчез после первого же слова, когда Араго понял, что сочетание знаков означает «bracia». Во французском языке такого слова не было, однако было в польском, и переводилось оно как «братья»…

– Какие еще братья? – пробормотал Араго и продолжил расшифровку. Через пять минут он не то растерянно, не то с ужасом смотрел на появившуюся в его блокноте строку: «bracia рolacy nadszedl czas chwyciс za bron».

Строго говоря, по-польски, с диакритическими знаками и со знаками препинания фраза должна была выглядеть так: «Bracia рolacy, nadszedł czas chwycić za broń!», однако и в прежнем виде Араго перевел ее с легкостью: «Братья поляки, настал час взяться за оружие!»

– Да что за ерунда?! – воскликнул озадаченный и разозленный Араго, и ему отозвался насмешливый голос:

– Что-то ты слишком долго возился с этой ерундой, Ванька! Я думал, догадаешься быстрее!

Араго… нет, не Араго – Державин! – сразу узнал этот голос: голос бывшего друга и вечного врага.

Голос Юлиуша Каньского.

Прощания и встречи

Нанси – Париж, 1828–1829

Вернувшись домой и проводив отчима в тот же склеп, куда несколько лет назад отнесли ее мать, Фрази никак не могла забыть слов Филиппа Бовуара: «Ты скоро останешься совсем одна, одна. Совсем одна, моя девочка!»

Они звучали как пророчество – страшное пророчество. Могло ли так быть, что отчим перед смертью обрел способность провидеть будущее?

Фрази с тайным ужасом выискивала в лице Шарля признаки ухудшения здоровья, а то и близкой смерти, которую напророчил Бовуар, однако еще никогда ее муж не выглядел так хорошо и никогда у него не было такого прекрасного настроения.

– У меня необыкновенное предчувствие близкого выздоровления, – сказал он однажды. – Близкого освобождения от тех пут, которые не дают мне встать на ноги!

Глаза его повлажнели, и Фрази почувствовала, что на ее глаза тоже навернулись слезы радости.

А на другой день она не смогла проронить ни слезинки – стояла окаменело, глядя на искалеченный труп своего мужа, на окровавленные, мертвые тела свекра и свекрови. Франсуа, Амели и Шарль погибли, когда лошади, впряженные в их экипаж, вдруг понесли на опасном повороте возле обрыва. Кучер не справился с ними, свалился с козел, а может быть, спрыгнул с них, пытаясь спастись, но не спасся, сломал себе шею, а экипаж со всеми седоками сорвался в обрыв.

Никто не выжил.

Так вот какое освобождение предчувствовал бедный Шарль…

И снова Фрази стояла перед семейным склепом, на сей раз – перед склепом Рёгаров, а потом выслушивала речи нотариусов, сообщавших ей, что Шарль был единственным наследником своих родителей, а она стала единственной наследницей своего мужа. Учитывая состояние, которое перешло к ней от Филиппа Бовуара, молодая вдова могла считаться одной из самых богатых женщин не только Нанси, но и Лотарингии. Однако после того, как Фрази кое-как смирилась с потерями, она немедленно занялась раздачей этих столь внезапно свалившихся на нее богатств. Проданы были оба дома, на улице Гизов и на Волчьей улице, причем проданы вместе с обстановкой, а вырученные деньги Фрази передала госпиталю картезианского монастыря. Одежду покойных и книги она раздала городским домам призрения сирот и вдов, оставив себе только несколько томиков, которые любила с детства, да самый скромный гардероб. Ну и, конечно, те бумаги, которые она достала из тайника своего отчима, и заветный сундучок с золотом хранила она с особым вниманием. Золото ей понадобится на пути в Париж.

Да, она решила отправиться в Париж. В основном унаследованные ею деньги хранились в банкирских домах Нанси, и Фрази везла с собой заемные письма, которые открыли бы ей кредит у парижских партнеров этих банков.

Она не стала продавать самую прочную и удобную карету Рёгаров и четырех лучших коней. В этом экипаже, запряженном этими конями, она собиралась ехать в сопровождении трех надежных и хорошо вооруженных слуг, которые должны были чередовать между собой обязанности кучера и охранников. Разумеется, они не знали о том, что их мадам Рёгар везет с собой немалое количество золота. Фрази, по совету своего банкира, старинного друга семьи Рёгаров, обмолвилась, словно невзначай, при слугах, что письма к парижским банкирам будут недействительны, если их предъявит кто-то другой кроме нее. Более того, предъявители будут немедленно арестованы как грабители. Кроме того, она пообещала своим сопровождающим очень щедрую награду. Все эти меры должны были, конечно, избавить их от искушения обворовать хозяйку. Вдобавок заряженные пистолеты, которые она всегда держала наготове, чтобы отстреливаться от могущих встретиться дорожных грабителей, заодно могли впечатлить и защитников, вздумай они поддаться искушению. Да и обещанная им щедрая награда за услуги должна была укрепить их порядочность.

Здесь, в Нанси, больше ничто Фрази не держало. Ничто! Этот город всегда оставался для нее чужим, а сейчас был связан только с горестными воспоминаниями.

И вот настало время совершить еще один печальный и тягостный для нее шаг – проститься с братом Бонфилием.

Фрази не видела своего друга довольно долгое время, со дня погребения Шарля и его родителей, однако ей показалось, что минуло не несколько месяцев, а несколько лет, настолько сильно он исхудал, настолько измученным выглядел.

– Что с тобой? – испуганно спросила Фрази. – Неужели и ты болен?

Брат Бонфилий слабо усмехнулся:

– На все воля Божия, ты это знаешь, сестра!

– Воля Божия была на то, чтобы мое сердце разорвалось от горя? – уныло вздохнула Фрази. – Я потеряла мать, отчима, мужа, его родителей, которые относились ко мне как к родной дочери… А ты продолжаешь повторять, что я должна верить в мудрость небес? Неужели я должна и тебя потерять из-за этой мудрости? Моего единственного друга?!

– Пока я не собираюсь умирать, – спокойно сказал брат Бонфилий. – Так что не хорони меня раньше времени. Ты же все равно пришла проститься со мной, вот и простись мирно и спокойно. Умру я или останусь жив, вряд ли мы встретимся снова, вряд ли ты вернешься когда-нибудь в Нанси, а я попаду в Париж. Поэтому не горюй обо мне! Если я умру, но ты не узнаешь о моей смерти, я ведь останусь для тебя живым, разве нет? И еще тебе будет напоминать обо мне вот это…

Жестом фокусника он вытащил из-за спины Библию – ту самую Библию в кожаном переплете и с окованными медью уголками! – и подал Фрази.

– Обещаешь, что будешь держать порох сухим и как следует смазывать механизм? И постараешься не ронять священную книгу во избежание греха неожиданного выстрела? – спросил он лукаво, и Фрази, как ни была удручена предстоящей разлукой, не могла не засмеяться, настолько не вязалась эта лихая фраза с коричневой рясой смиренного картезианца.

– Но, сестра моя, – продолжил брат Бонфилий, – у меня есть к тебе одна просьба…

– Я исполню сколько угодно твоих просьб, сколько угодно! – горячо воскликнула Фрази.

– Тогда слушай. Помнишь, я рассказывал тебе про своего давнего друга, Жана-Пьера Араго из Тоннера? Я ничего не слышал о нем много лет, и вот некоторое время назад мне в руки случайно попала одна парижская газета, которая называется «Бульвардье». Ты знаешь, нам не разрешается читать мирскую прессу, этот рассадник губительной суеты, распутства и фарисейства! – Брат Бонфилий произнес эти слова с таким назидательным и вместе с тем комическим выражением, что Фрази опять расхохоталась. – Эту газету вместе с целой пачкой других принесли одному из наших больных, и, увидев ее, я вдруг почувствовал неодолимое желание сунуть в нее нос. Именно в эту газету! В «Бульвардье»! Думаю, на то была воля Провидения, потому что я почти сразу наткнулся на подпись под одной небольшой статьей. Фамилия автора была Араго!

– Араго! Удивительно! А имя? Как его имя? – с любопытством спросила Фрази.

– Жан-Пьер. Жан-Пьер Араго! Я почти уверен, что это мой друг, друг моего детства! И я прошу тебя, Фрази, найди его. Если это он, напомни ему обо мне, напомни о песне, которую мы пели, когда были мальчишками, напомни о бедном Пьеро и свете луны… Воспоминания о нашей дружбе были для меня самыми дорогими воспоминаниями – до тех пор, пока я не стал твоим другом и не нашел в этом утешения своему сердцу и душе. Кто знает, может быть, Араго станет и твоим другом, когда ты найдешь его.

– Боже мой, брат Бонфилий, но как же найти его в огромном Париже?! – почти испуганно пролепетала Фрази. – Я, конечно, обязательно разузнаю, где находится «Бульвардье», и зайду в редакцию, может быть, там записывают адреса авторов…

– Все гораздо проще! – засмеялся брат Бонфилий. – Около заголовка был указан адрес «Бульвардье»: дом 6 по улице Мартир, – а на обороте, после всех материалов, напечатано имя и фамилия редактора: Жан-Пьер Араго. Неужели мой друг редактор этой газеты?!

– Я буду просто счастлива, если это он! – воскликнула Фрази. – Но ты должен знать, что редактором «Бульвардье» может оказаться его тезка и однофамилец.

– А я чувствую, что это он! – упрямо сказал брат Бонфилий. – Обещай, что не забудешь о моей просьбе!

– Я даже обещаю, что первым же делом, как только приеду в Париж, навещу редакцию «Бульвардье», – засмеялась Фрази.

Они начали обсуждать предстоящее путешествие Фрази, но голос брата Бонфилия становился все более слабым, и вдруг, сдавленно проговорив:

– Прощай, сестра, и да хранит тебя Бог! – он повернулся и торопливо зашагал прочь.

Фрази, которой хотелось поцеловать руку последнему близкому ей человеку и получить от него прощальный, благословляющий поцелуй в лоб, рванулась было следом, но и в сутулой спине брата Бонфилия, и в его неровной, поспешной походке было что-то настолько непреклонное и в полном смысле слова бесповоротное, безвозвратное, что она не тронулась с места, а только вспомнила его слова: «Не оглядывайся на прошлое, верь в будущее и не бойся настоящего, доверяя Богу!»

С тяжким вздохом Фрази покорилась этому совету, перекрестила удаляющуюся фигуру брата Бонфилия и пошла к ожидавшей ее двуколке.

Через неделю она отправилась в путь, провожаемая слезами и добрыми пожеланиями гораздо большего количества людей, чем ожидала. Эту молодую красавицу с такой трагической судьбой любили и жалели в городе, который, увы, так и не стал ей родным, и сердце не одного мужчины, втайне мечтавшего, но так и не посмевшего предложить ей утешение, преисполнилось тоски в минуту прощания. А Фрази со странным волнением смотрела в будущее и ждала его столь отчаянно, столь напряженно, что даже не замечала тягот пути.

Она почти не помнила Парижа с тех давних времен, когда жила там с отчимом и матушкой в тупике Старого Колодца, поэтому, едва карета загрохотала колесами по мостовым французской столицы, велела остановиться около первой же писчебумажной лавки и купила гид[178], изданный знаменитым по всей Франции издательским домом Луи Ашетта. В гиде были указаны адреса отелей. Фрази хотела обезопасить себя и сама найти жилье: нансийцы, которые приезжали в столицу дилижансами, с ужасом потом рассказывали, как прямо на станциях на них налетали толпы носильщиков и посыльных, наперебой предлагающих «прекраснейшие апартаменты во всем Париже», «превосходнейшие комнаты» и почти насильно впихивающих карточки с адресами гостиниц и срывающих непомерные чаевые.

Впрочем, Фрази не намеревалась жить в отеле долго: лишь до тех пор, пока не снимет квартиру или не купит дом: по закону и французам, и иностранцам, приезжающим в Париж больше чем на две недели, нужно было оформлять вид на жительство, если они не имели собственности.

Собственность у Фрази имелась: полученный по наследству от Филиппа Бовуара столь памятный дом в тупике Старого Колодца, напротив серого особняка. Но он много лет простоял запертым, без присмотра, в заросшем саду, и нужно было узнать, в каком он состоянии, можно ли там жить. Хотя вряд ли Фрази найдет силы жить в этом доме, из которого ее увозили в полубеспамятстве от страха и горя. Нет, уехать от одних трагических воспоминаний, чтобы вернуться к другим, она не желала. Ей понадобится новый дом, но сначала – найти отель!

Однако, лишь начав листать гид, Фрази вспомнила, как тот же нотариус, который проявлял к ней самое участливое внимание и дал множество полезных советов, упомянул об уютном отеле «Шантерен» на углу улицы Сен-Жорж, Святого Георгия, и улицы, которая тоже называлась Шантерен.

Проследив, чтобы ее карету и лошадей разместили на ближайшем конном дворе и ухаживали за усталыми скакунами как следует, кое-как разместив в своих апартаментах привезенные с собой вещи, Фрази расплатилась со слугами и отпустила их в обратный путь в Нанси, а сама попросила устроить ей ванну: мучительно хотелось смыть с себя дорожную пыль.

Пока сохли после мытья ее длинные вьющиеся волосы, она приказала подать ужин и в одном пеньюаре уселась за стол, поставив с одной стороны бокал с вином и блюда с цыпленком, салатом и яблочной тарталеткой, а с другой положив недавно купленный гид. Гид оказался весьма толковым: с картами всех двенадцати округов, на которые был поделен Париж еще в 1795 году. Отдельно помещались адреса всех парижских театров, кофеен, рестораций, рынков, больниц, больших и малых магазинов… и, к ее изумлению, посольств иностранных государств!

Конечно, первым Фрази открыла именно этот раздел.

Взволнованно водя пальцем по строчкам, она нашла строку «Посольство Российской империи» и адрес: дом 33, фобур Сент-Оноре, владение герцогини Декре. Здесь даже значилась фамилия посланника: граф Шарль-Андре Поццо ди Борго. Не очень похоже на русскую фамилию, конечно, но каких только чудес не бывает на свете!

Римская цифра I стояла рядом с адресом, и Фрази сообразила, что это означает номер округа. Перелистав гид, она открыла страницу с картой первого округа и обнаружила фобур Сент-Оноре неподалеку от Елисейских Полей. Смутные воспоминания детства оживали в ней: прогулки с мамой и дядей Филиппом по бульварам, Шамс Элизе, Пале Руайаль, в саду Тюильри… Она смотрела на карту и узнавала забытые названия улиц. Интересно, сейчас уже поздно идти в посольство? На дворе пять часов, но пока она оденется, пока доберется… Пешком далековато, придется брать фиакр. И надо выглядеть как можно лучше, все-таки от этого визита зависит очень многое, а первое впечатление имеет большое значение.

Но все ее наряды смяты в сундуках, даже траурное платье!

Фрази вздохнула. Так уж судила судьба, что она почти всю жизнь ходила в трауре. Сначала по матушке, потом по отчиму, потом по мужу и Амели с Франсуа. Она вспомнила, как раздражали Шарля ее траурные наряды и как он с возмущением говорил, что не понимает, зачем нужно отдавать дань внешним приличиям. «Главное, чтобы ты скорбела обо мне в сердце своем, когда я умру, – сказал он Фрази как-то раз. – Главное, чтобы хранила обо мне память хотя бы год, а в платье какого цвета будешь при этом ходить, мне совершенно безразлично. Помни: никакого траура по мне!»

В Нанси, под гнетом свалившихся на нее бед, Фрази совершенно забыла об этих словах, да и носила она траур не только по Шарлю, а сейчас вдруг вспомнила. Нет, конечно, рядиться в яркие цвета она не намерена, однако серое вместо черного можно было бы надеть, не дожидаясь истечения года. Тем более что Шарль не стал бы возражать!

Не закончив ужин, Фрази открыла сундуки, откуда сразу донесся легкий аромат эссенции миозотиса – незабудки, ее любимого цветка, – и принялась задумчиво разглядывать вещи.

Придется отдать горничной платья, чтобы их отгладить. Тогда можно их носить хотя бы первое время, пока мадам Эфрази-Анн-Агнес Рёгар не обзаведется новыми. Но это все завтра, нынче уже ничего не успеть привести в порядок. Дорожное же платье можно просто выбросить, такое оно грязное. Пока ехать куда бы то ни было Фрази не собирается, ну а соберется, сошьет новое.

Она снова принялась рассеянно листать гид, изучая кварталы, окружающие Шантерен. Невольно улыбнулась, наткнувшись на названия Гранж Бательер и Новая улица Гранж Бательер, которая смыкалась с улицей Ришелье; Фрази удивило, как много улиц здесь названо в честь каких-то людей, не всегда ей известных: Тетбу, Ла Файета, Ле Пелетье, Флешье, – как вдруг ее взгляд упал на слово «Мартир».

Мартир! Да ведь это та самая улица, на которой расположена редакция газеты «Бульвардье»! И, судя по карте, она совсем рядом с отелем на улице Шантерен: нужно только свернуть на Сен-Жорж, пройти до улицы Сен-Лазар, а уж та приведет на Мартир.

Фрази сунулась в один из сундуков и из глубины его извлекла простое серое платье, сшитое в прошлом году из очень мягкого жатого падесуа, залежалые складки на котором были почти незаметны. Вызвав колокольчиком горничную отеля и велев обработать платье мягкой влажной щеткой, Фрази принялась торопливо надевать белье и нижние юбки и укладывать волосы. Они еще не просохли, поэтому Фрази, с помощью горничной одевшись, выкопала из сундука серый кружевной канзу, прикрыла им голову, надела удобные туфельки и, прихватив сумку с бумагами, найденными в тайнике Филиппа Бовуара (Фрази не расставалась с ними ни на минуту!), побежала искать редакцию «Бульвардье».

Молодая женщина вышла на улицу перед отелем и замерла: пространство показалось ей сдавленным высокими домами. Небо маячит только между крышами. Ни кустика, ни деревца, ни цветка. Конечно, в Нанси дома тоже стояли вплотную к тротуару, однако они были не так высоки, как в Париже; в Нанси тоже не было никакой зелени на улицах, однако чуть ли не из каждого окна свешивались подвесные цветочные вазоны, кашпо, полные гераней, бегоний и множества других цветов. Здесь же здания оказались украшены только серыми полотняными «маркизами», которые прикрывали окна маленьких кафе, а цветы можно было увидеть лишь в немногочисленных жардиньерках на самых верхних этажах или в мансардах. Фрази знала, что в столичных домах цена на квартиры падает от этажа к этажу: чем выше, тем жилье дешевле, однако, как ни странно, жители богатых квартир никак не заботились о том, чтобы украсить свои окна, на это тратили последние су только бедняки. Тротуары и мостовые показались Фрази невероятно грязными: в некоторых местах приходилось пробираться по самым приступочкам вплотную к домам. Вдобавок на углу Мартир строился новый храм и вокруг высились горы песка, камня, глины. Приходилось диву даваться, как это парижские простолюдинки, обутые в громоздкие и тяжелые сабо, не теряют их, прыгая через лужи или разливы грязи.

«Придется и мне научиться так же скакать! – мысленно усмехнулась Фрази. – Ведь я теперь парижанка!»

Однако улица Мартир показалась ей просто-таки оазисом чистоты, и даже кашпо во множестве висели на окнах, а разноцветные жардиньерки украшали не только мансарды, но и окна нижних этажей.

Да, улица была прекрасна: она круто поднималась к Монмартру, и там, в бледном свете меркнущего дня, вырисовывался на чистом небе легкий призрак полуразрушенного храма Сан-Пьер, на куполе которого виднелось словно бы искаженное очертание огромной человеческой фигуры. Это была одна из опор – тоже разрушенная и не восстановленная – знаменитого оптического телеграфа, о котором Фрази много читала и слышала. Эти опоры были наставлены чуть ли не по всей Франции, и нансийцы очень завидовали страсбуржцам, потому что в Страсбурге стояла такая опора, а в Нанси – нет.

Поднимаясь к Монмартру и разглядывая дома, Фрази заметила на стене одного из них, стоявшего на углу Мартир и Шарон, намалеванную зеленой краской цифру 6. Да ведь это же здесь должна быть редакция «Бульвардье»! Не за той ли дверью? Вот какая-то табличка. Что же там написано? Фрази не могла разглядеть: она стояла на тротуаре противоположной стороны. Шагнула было на мостовую, но замерла, чтобы пропустить нарядный экипаж, который проехал мимо и остановился неподалеку.

Фрази проводила его взглядом, а когда снова взглянула на дверь дома номер 6, невольно покачнулась: на тротуаре рядом с этой дверью стоял… Державин!

Она зажмурилась, потом открыла глаза, опять зажмурилась и опять открыла.

Это был он, Державин, правда, старше на восемнадцать лет, но оставшийся почти таким же молодым, дерзким, необычайно красивым – даже еще более красивым, чем он был в тот день, когда взял Фрази в свое седло и впервые улыбнулся ей.

У Фрази заколотилось сердце, слезы счастья прихлынули к глазам. Она хотела броситься к Державину, но не успела: дверца экипажа, который остановился неподалеку, распахнулась и оттуда выпорхнула прелестная черноволосая дама, одетая в такое платье и такую шляпку, какие Фрази и вообразить не могла.

– Араго! – воскликнула она. – Милый Жан-Пьер! Наконец-то я тебя нашла!

Араго?

Фрази растерянно огляделась, однако на этот зов откликнулся не кто иной, как Державин.

– Я и не сомневался, моя дорогая Лулу, что ты меня найдешь! – воскликнул он с обреченным выражением, однако не выразил никакого протеста, когда красавица легко перебежала дорогу, бросилась ему на шею и, откинув за спину шляпку, державшуюся на лентах, принялась покрывать его лицо поцелуями.

Хохоча и не особенно стараясь увернуться от этих бурных ласк, Жан-Пьер Араго, так поразительно похожий на Державина, приподнял красавицу, оторвав ее от земли, и понес к экипажу. Довольно небрежно забросил на сиденье, вскочил в карету сам и крикнул на всю улицу:

– Гони ко мне на Ришелье!

Возница понукнул коней, экипаж помчался вниз по Мартир и исчез где-то на фобур Монмартр, а оттуда, вспомнила карту Фрази, он свернет на Новую улицу Гранж Бательер, которая смыкалась с улицей Ришелье…

И что потом?

Еще некоторое время она стояла, не в силах сдвинуться с места, блуждая среди опасных картин, нарисованных ее воображением, пытаясь утихомирить злую змею ревности, которая кусала ее за сердце.

Так вот он какой, Араго! Но ведь это Державин…

Да, это Державин. Нет, Араго!

Наверное, если бы Фрази подошла к этому человеку и напомнила о себе, он бы ее вспомнил… если это Державин. А если нет? Если это в самом деле Жан-Пьер Араго? Как же глупо она будет выглядеть, напоминая ему о каком-то русском гусаре! Араго, возможно, воевал в России, и в этом случае он наверняка ненавидит русских. Да он и слушать Фрази не захочет, он даже слова не даст ей сказать о брате Бонфилии, который когда-то пел с ним вместе песенку про малыша Пьеро!

Фрази чувствовала, что она не будет знать покоя до тех пор, пока не разберется в этой ошеломляющей путанице, не разгадает эту загадку. Но помочь ей в этом могли только в посольстве России, потому что, если это Державин, получается, он русский подданный, и не знать его граф Поццо ди Борго, посол Российской империи, не может!

И он откроет правду, он не сможет скрыть ее от Фрази Рёгар, внучки Жака Вестинже, который когда-то жизнью заплатил за свою преданность России!

С легкостью истинной парижанки перелетев лужи и горы строительного мусора, Фрази выскочила на улицу Сен-Лазар, где было довольно бойкое движение, через минуту остановила фиакр, вскочила в него и приказала везти себя на фобур Сент-Оноре, к дому 33.

Предательство

Монморанси, 1832 год

– А ты не изменился! – одобрительно воскликнул Каньский, стоявший на небольшой прогалине почти у самого входа в мельницу.

Араго не верил глазам, глядя на дьявола своей судьбы, вновь явившегося из бездны преисподней. Два пистолета в руках – ну что ж, Араго тоже вышел из мельницы не безоружным, успел выхватить из-за голенищ свои старательно заряженные «ульрихи»[179]. Сейчас четыре дула смотрели друг на друга с тем неподвижным спокойствием, какого отнюдь не чувствовали два человека, державшие пистолеты в руках и сторожившие каждое движение противника. Пальцы дрожали на спусковых крючках, но друзья-враги еще сдерживали себя.

Араго ждал, каждую секунду ждал выстрела.

Знал, что Каньский не промахнется, но не мог заставить себя первым спустить курок.

– Клянусь, я узнал тебя с первого взгляда, хотя эта личина французского хлыща, франта и повесы к тебе очень даже пристала, – с той же интонацией провозгласил Каньский. – Но судьба опять сдала все козыри мне, не так ли, Ванька? Только ты об этом еще не знаешь!

Разом грянули два выстрела. С головы Араго свалился цилиндр, а вторая выпущенная в него пуля пролетела мимо.

Но он, уловив движение пальцев Каньского, тоже спустил курки своих пистолетов! Однако выстрелов не последовало.

А Каньский заливался смехом!

– Ты, бедняга, конечно, возносишь молитвы своему богу с благодарностью за то, что я промахнулся? – наконец презрительно бросил он. – Не обольщайся! Я составил себе славу в Польше как бретёр, я зарабатывал на жизнь, вызывая на дуэль всяких русских профанов и делая ставки на свою победу. Я всегда выигрывал! Но что случилось с твоими пистолетами? Может быть, случайная осечка? Попробуешь еще? Ну давай! И я попробую.

Он откинул полу своего сюртука и вытащил из-за ремня еще один пистолет.

Араго поднял пистолеты:

«Осечка? У обоих сразу?! Никогда такого не бывало!»

– Брось оружие! – раздался вдруг истошный крик, и Араго увидел вырвавшихся из-за кустов своих недавних знакомых: картежников Людвига и Богуша. Правда, на сей раз они сидели не за карточным столом, а верхом, и в руках держали не колоды, а по пистолету. – Руки подними!

Эти истошные вопли адресовались Араго, а Каньскому было сказано весьма почтительно:

– Вы рискуете, граф! Не стоит испытывать судьбу! Лучше было его пристрелить еще по пути на мельницу!

– Оставьте ваши трусливые советы, – высокомерно отозвался Каньский. – Во-первых, я не сомневался в Агнес, а во-вторых, хотелось, чтобы он напоследок узнал кое о чем.

«Я не сомневался в Агнес…»

Араго показалось, что эти слова хлестнули его наотмашь, да с такой силой, что заставили покачнуться.

– Вот именно, – ухмыльнулся Каньский, заметивший, как исказилось его лицо. – Я так и знал, что тебе это не понравится. Она тебя предала и заманила сюда, пойдя на немалые жертвы для убедительности. Ты видел, во что пришлось превратить ее очаровательный носик. Но она сама решила, что так ты скорее ей поверишь. Так оно и вышло. Агнес очень ловко разрядила твои пистолеты. Она давно решила отомстить тебе за то, что ты ее бросил. Мы помогли ей, она помогла нам. Сначала ее вела только ревность, но потом на смену ревности пришла жадность. За то, чтобы привести тебя к смерти, она запросила немало денег. Ну и еще особо ей будет приплачено за расправу с Андзей… с этим твоим Лукавым Взором.

«С Андзей?.. С Лукавым Взором? С Фрази?!»

Араго рванулся вперед, но все трое поляков мигом взяли его на прицел.

– Постой, постой, дружище, – почти ласково продолжал Каньский. – Да-да, держите его на мушке, хлопаки[180], он весьма увертлив, этот мсье Араго, этот господин Державин! Мне нужно буквально пять минут, чтобы навсегда завершить наши с ним переговоры. Ты не только увертлив, Ванька, ты ведь и весьма понятлив, и, конечно, угадал, что типографии – это только одна сторона нашей деятельности. Я тебе сейчас кое-что расскажу! Мне будет приятно пустить тебе пулю в лоб и видеть ужас в твоих глазах…

– Не дождешься, – процедил сквозь зубы Араго, чувствуя, как ужас скручивает его нервы, леденит сердце: Фрази в опасности, а он ничем не может помочь, и даже если сейчас был бы вооружен и смог одолеть этих троих, ему нужен час, чтобы добраться до Парижа, а где там искать Фрази?! И он мог только молиться и надеяться, что голос его не дрогнул, а глаза ничего не выразили, кроме ненависти, когда он бросил высокомерно: – Не дождешься!

– Не перебивай меня, – рявкнул Каньский. – А то я не смогу сдержаться и выстрелю раньше, чем открою тебе полное твое бессилие, полную невозможность остановить нас! Страха смерти ты не знаешь, но от этих слов ты ужаснешься! Да неужели вы с Лукавым Взором в самом деле возомнили, что своими дурацкими газетными статейками сможете нам помешать и не дать взбаламутить Францию? Вы, одиночки, решили помешать нам, которые пришли сюда ради истинной борьбы не на жизнь, а на смерть? Нам, которые поблизости к Парижу открыли десять тайных лагерей, где готовятся боевые отряды, готовые выступить в нужный миг и сгореть на баррикадах ради того, чтобы разжечь в этой стране пожар, который перекинется на Россию? Знай же: как только умрет генерал Ламарк…

– Неужели вы убьете Ламарка? – перебил Араго. – Он ведь поддерживает вас где только может!

Он почти не слышал, о чем говорит Каньский, почти не осознавал, что отвечает ему: кровь стучала в ушах, глаза следили за каждым движением врага, а мозг напряженно выискивал возможность наброситься на Каньского, обезоружить – и остаться при этом живым.

Ему было наплевать на свою жизнь. Надо было остаться живым, чтобы спасти Фрази!

– Кто говорит об убийстве? – пожал плечами Каньский. – Генерал болен холерой, и, хоть доктора делают все возможное, они не надеются на выздоровление. Он умрет не завтра, так послезавтра. Мы держим связь с рабочими Сент-Антуанского предместья, с этими озлобленными бедняками, и со студентами, которых хлебом не корми, только дай им отдать жизни за свободу, причем не только свои, но и как можно больше других прихватить с собой. Эти будущие правоведы, медики, философы готовы подняться на баррикады в любую минуту. И лишь только мы получим известие о том, что генерал испустил последний вздох, мы немедленно подадим во все наши отряды сигналы выступать. День похорон Ламарка станет первым днем новой революции, июньской революции! И ты, Ванька, конечно, уже понял, с помощью чего будут эти сигналы поданы? – Каньский захохотал, с искренним удовольствием глядя на Араго. – Да-да, с помощью телеграфа! У нас на линиях есть свои люди. Разумеется, эта бумажонка, которую ты видел, была подброшена тебе только для развития интриги, а все списки отрядов и мест расположения лагерей, настоящие коды и указатели на телеграфные линии, имена наших соратников на станциях – все это хранится в надежном сейфе. В самом надежном из всех! – Он хохотнул с вызывающим, самодовольным выражением. – О, это и в самом деле крепкий ящик![181] Ключ от него есть только у меня. И ни ты, ни кто-то еще не сможет нам помешать. Потому что ты сейчас умрешь, а Ролло и Агнес, я надеюсь, уже успели расправиться с Лукавым Взором.

Он присвистнул, и из-за кустов покорной рысцой выбежал мощный и красивый вороной жеребец. Каньский вскочил в седло и направил черного, как его душа, черного, как дьявол, коня к неподвижно стоявшему Араго.

– Ролло? – повторил тот с самой глумливой интонацией, на которую был способен, и заметил, как на сей раз судорога исказила лицо его врага:

– Думаешь, я простил его за то, что он посмел беспокоить мою жену своими нечистыми ухаживаниями и даже тянул к ней свои трясущиеся от вожделения ручонки? Зря старался. Графиня так же надежна, как самый лучший кофр-фор. Ролло будет убит, как только прикончит эту твою девку. Что и говорить, хитра она, заставила нас побегать! Только недавно мы нашли ее убежище на Мартир! Между прочим, про Мартир догадался именно Ролло: предположил, что у Андзи может быть в этих домах логово, потому она так легко и скрылась от них с Тибурцием. Начал выспрашивать у консьержки, не шныряла ли тут такая рыжая шепелявая уродина, – ну и вышел на ее след. Оказалось, эти комнаты снимала какая-то мадам Рёгар. А мадам Рёгар – это же Мадам Взор! Лукавый Взор! Так что сегодня и Андзе, и мадам Рёгар, и Лукавому Взору придет конец! А что, думали, никто не догадается? Теперь этой твари скрыться некуда, ее убежище раскрыто!

«Какое счастье, что они не знают: у Фрази есть еще убежище у какого-то Габриэля! – подумал Араго. – Кто бы он ни был, главное, чтобы он смог защитить ее… – Вспышка ревности заставила его сердце яростно забиться: – Что? Какой-то Габриэль защитит мою Фрази?! Нет. Нет, я не могу этого допустить! Я должен сам спасти ее!»

– Ну, все, Ванька, довольно! – воскликнул Каньский, видимо, заметивший, что Араго не слушает его разглагольствований. – Твое время истекло. Но что за скука, неужели ты так и будешь стоять, как в землю вбитый, и даже не попытаешься сопротивляться?

И Каньский снова издевательски хохотнул, поднимая пистолет, но в это мгновение Араго метнулся вперед так стремительно, что вороной заплясал и попятился. Однако Араго все же успел вцепиться в узду одной рукой, а другой ухитрился ударить своего врага под локоть. Он надеялся выбить из его руки пистолет, однако Каньский удержал свое оружие и начал было поворачивать коня.

Араго снова с силой дернул за узду – вороной взметнулся на дыбы. Араго повис на его шее, еще раз попытавшись обезоружить Каньского, но прекрасно понимая, что в любую минуту могут раздаться выстрелы Богуша и Людвига, которые, видимо, оторопели от неожиданности; вдобавок они не решались ослушаться Каньского, яростно крикнувшего по-польски:

– Сам го забие![182]

Стиснув бока коня шенкелями, Каньский развернул его, свободной рукой вцепился в волосы Араго, подтянул его к себе, вскинул пистолет и приставил ко лбу врага, чтобы пуля разнесла его голову вдребезги.

«Фрази! – успел подумать Араго. – Прости меня…»

Раздался выстрел.

Приключения на улице Мартир

Париж, 1832 год

Примерно за два часа до того момента, когда Каньский поднял пистолет, чтобы застрелить своего старого друга и вечного врага, тихонько заскрипела дверца большого платяного шкафа, стоявшего в той самой комнате, которую Арго запер столь примечательным образом. Потом эта дверца приоткрылась, из шкафа высунулся Базиль. Окинул мгновенным взглядом комнату, потом, бесшумно выскочив, в два прыжка достиг алькова, заглянул за простыню и ухмыльнулся.

– Там нико… – начал было он, однако Фрази, выглянувшая из того же самого шкафа, приложила палец к губам и кивнула на дверь гардеробной.

Базиль демонстративно поднялся на цыпочки и, как можно выше поднимая ноги, начал красться в ту сторону. При этом он скроил самую азартную «охотничью» гримасу, на какую только был способен. Он выглядел так смешно, что Фрази зажала рот рукой, с трудом сдерживая хохот. Когда Базиль медленно приоткрыл дверь гардеробной и, вытянув шею так, что она стала казаться длиннее чуть ли не вдвое, осторожно начал туда заглядывать, Фрази не выдержала и рассмеялась. Было ясно, что в гардеробной тоже никого нет.

– Следовало ожидать, что наш красавчик не останется сидеть здесь и лить слезы о том, что одна лукавая гашёз[183] ускользнула, когда он уже готов был… ну, ты понимаешь, – сказал Базиль, оставив наконец свои ужимки.

– Перестань болтать, – сурово бросила Фрази.

Выбралась из шкафа, поправила висевшую там одежду и подошла к комоду. Открыла Библию и облегченно вздохнула: пистолет работы Николя Ноэля Буте был на месте. Как хорошо, что Араго оказался таким нелюбопытным и не заглянул в книгу. Наверняка забрал бы пистолет, который Фрази вчера так необдуманно оставила на самом виду. Ну да, она была слишком взволнованна и разозлена, правильно говорит приметливый Базиль…

– Ты лучше посмотри сюда! – воскликнул в эту минуту ее друг, стоявший у двери и разглядывавший веревочную петлю, которая придерживала щеколду. – Вот как он отсюда выбрался, оставив запертую дверь! Конечно, старо, как дом Николя Фламеля[184], но вообще не так уж и глупо. Просто удивлен, что с таким умищем наш красавчик не догадался сунуться в шкаф и найти выход через соседнюю комнату.

– Ты забыл, что ту дверь без ключа не открыть ни снаружи, ни изнутри, – уточнила Фрази. – Я была уверена: Араго сбежит, но что позаботится закрыть дверь изнутри, даже и предположить не могла. Наверное, рычал от злости, так хотел мне досадить!

– Перестань нагонять тучи, сестренка, – фыркнул Базиль. – Ах как твои глазки блестят, когда ты вспоминаешь о нем! Но почему вчера вечером ты говорила с ним, будто с врагом? Я уж решил, что твоя вечная любовь исчезла, как вино из открытой бутылки…

– Моя любовь исчезнет, когда исчезну я, – невесело проговорила Фрази. – Да вот только нужна ли ему эта любовь?

– Ты шутишь? – вытаращился на нее Базиль. – Да ведь слепому было видно, что ему в сердце стрелок[185] угодил. Он просто с ума сходил, так ему хотелось тебя заграбастать, я ж говорю! И это при том, что ты была одета в самые невзрачные отрепья, которые даже мне было бы противно напялить. А уж поглядел бы он на тебя сегодня… в этом платьице… это, ну… в сереньком таком, да на кудряшки поглядел бы твои!

– Я ему не нужна, и кудряшки мои его тоже не интересуют, – бросила Фрази, сердито откидывая назад свои прекрасные вьющиеся волосы. – И вообще, не лезь не в свое дело.

– Это мое дело! – рассердился Базиль. – Ты же мне в самом деле как сестра, Фрази. Никогда не забуду, что ты мне жизнь спасла, когда некий блеро[186] хотел меня прикончить! А что я такого сделал? Мальца защищал от его побоев!

– Ты забыл, что твой малец сделал этому блеро отнюдь не маленький фрик-фрак?[187] – сердито проговорила Фрази, и Базиль так и закатился смехом:

– Ты скоро будешь лучше меня говорить на арго!

– Надеюсь, Бог меня сохранит, – буркнула Фрази, подходя к двери и поднимая щеколду, – и я никогда не…

Она не договорила, отлетела от распахнувшейся двери и упала бы, если бы ее не успел подхватить Базиль.

– Это кто тут приперся?! – возмущенно возопил он, глядя на ворвавшегося в комнату человека с пистолетом в руке, что не очень вязалось с его зеленым щегольским сюртуком и элегантным цилиндром. – Ты чего несешься, будто костыльщик к своей луизон?[188]

– Заткни пасть, – рявкнул Ролло (а это был именно он), переводя от одного к другой пистолет. – Отойдите к стене. Ну! Быстро!

Фрази и Базиль обменялись мгновенными взглядами и послушно попятились, причем она встала около комода, а Базиль отошел к шкафу.

– Ну что, узнала меня, Анджя? – глумливо спросил Ролло, глядя на Фрази. – Или прикажешь называть тебя Аннет? Или как-то еще? Например, мадам Рёгар? Или просто Лукавый Взор?

Любитель выражаться витиевато, Базиль, наверное, сказал бы (или хотя бы подумал), что у него сердце упало в башмаки. Фрази чувствовала себя примерно так же, однако у нее хватило сил хлопнуть глазами и спросить, стараясь, чтобы в ее голосе звучало только естественное изумление:

– Не пойму, вы это о чем? И кто вы вообще такой, мсье? Почему ворвались в мой дом и почему называете меня какими-то странными именами? И кто такая эта Анджя?!

– Эй, заходи, Агнес! – позвал Ролло, и в комнату втерлась худенькая фигурка в голубом платье и шляпке с низко опущенной вуалью.

Фрази опустила глаза, чтобы скрыть их ревнивый, ненавидящий блеск: ведь поганка Агнес была любовницей Араго, да еще хвасталась этим перед всеми, у кого были уши, чтобы слушать! И Андзе тоже приходилось слушать…

Не без труда овладев собой, уставилась на вошедшую, придав лицу возмущенное выражение (слишком стараться не приходилось!):

– Мало того что вы нагло явились ко мне, мсье, так еще какую-то подозрительную особу притащили! Кто она такая?!

– Посмей сказать, что ты меня никогда не видела! – трубно воскликнула Агнес, срывая с головы шляпку.

Раздался какой-то странный звук, напоминающий уханье филина. Так смеялся Базиль, когда ему надо было выразить не только веселье, но и злорадство. Этот его хохот выражал то, что люди образованные называют сарказмом.

– Ну и пиф![189] – просто-таки взвыл он восторженно, глядя на нос Агнес. – В жизни такого пифа не видел!

– Могу поклясться чем хотите, что и мне этот нос совершенно незнаком, – ни словом не погрешив против истины, призналась Фрази. – Кто это вас так приложил, мадам, и чем вы перед ним провинились?!

– Меня ударил Тибурций! И я ничем перед ним не провинилась, я сама предложила это сделать, чтобы меня пожалел Араго! Чтобы он мне поверил! – захлебываясь от самодовольства, прогундосила Агнес. – И мне это удалось! Я разрядила его пистолеты, я отправила его в Монморанси, на старую мельницу, где его ждет ловушка! И там его убьют! Если он мне не достался, то и тебе не достанется тоже!

Фрази оперлась о комод, чтобы не упасть, потому что у нее вдруг подкосились ноги.

– Ага, ага! – радостно взвизгнула Андзя. – Смотри не брякнись в обморок!

– Я вообще не понимаю, о ком вы говорите, мадам, – с трудом проговорила Фрази, уже не заботясь о том, чтобы ее голос звучал естественно. Сейчас ей нужно было время, чтобы овладеть собой, чтобы собраться с мыслями, чтобы понять, как поступить, что сделать, как спасти Араго…

Нет, спасти Державина!

Снова спасти своего любимого!

– Придержи язык, Агнес, – с явным неудовольствием прикрикнул Ролло. – Как вы, бабы, всегда начинаете сводить счеты не вовремя!

– Сам ты баба! – рявкнула Агнес. – Говорят, граф простил тебе мамуры[190] с его женой, потому что у тебя мамуры с ним самим!

– Ого, да наш малыш, оказывается, живет на улице Скверных Ребят! – съехидничал Базиль, и Ролло, побагровев, направил на него пистолет:

– Еще одно слово, и этот ствол покажет тебе такую улицу Скверных Ребят, что глаза на лоб вылезут! А ты, дура, заткнись, не то добавлю по носу так, что по черепу размажу!

Как ни была встревожена и напугана Фрази, она не могла не усмехнуться. Не было на арго более тяжкого оскорбления, чем назвать кого-то жителем улицы Скверных Ребят, улицы Мове Гарсон, где издавна селилось всякое отребье, от смутьянов, грабителей, убийц до шлюх мужского пола. Правду сказала Агнес или нет про «мамуры» Ролло с графом, но теперь Ролло из ее сообщника или по крайней мере союзника стал врагом или про крайней мере противником. Как бы этим воспользоваться?

Ах, если бы успеть схватить Библию и открыть ее! Нет, достать оттуда заряженный пистолет Ролло не позволит, просто времени не даст! Единственное, что Фрази могла сделать сейчас, это подвинуть руку поближе к тайнику.

– Придержи язык, Ролло! – брызгая слюной, выкрикнула Агнес, которая, кажется, окончательно вышла из себя. – Что ты из себя строишь? Ведь это я догадалась, что Андзя всем морочит голову своим шепелявым говором и своими рыжими патлами. Посмотрите на ее голубые глаза! – Она ткнула пальцем в сторону Фрази. – Это глаза Андзи!

– Зато я обнаружил, где может быть ее логово! – заносчиво сообщил Ролло. – Мне помогла консьержка. Она ненавидит некую мадам Рёгар, которая снимает эти комнаты, держится очень высокомерно, однако иногда зачем-то напяливает на себя рыжий парик и сабо, а то ходит одетая как мальчишка-оборванец.

«Ах эта подлая Констанс! – ошеломленно подумала Фрази, вспомнив тонкие, всегда поджатые губки консьержки и ее ревнивый взгляд. – Нужен мне этот глупец, ее муженек! Наверняка она взбесилась, когда он преподнес мне цветы! Правда, я их не взяла, но, может быть, это еще больше разозлило Констанс. Ну что за нелепость!»

– Что молчишь? Не веришь? – своим скандальным гнусавым голосом вопросила Агнес. – Наверняка в этом шкафу висят отрепья Андзи. Небось и рыжий парик там найдется. Туда мы и затолкаем вас обоих, когда прикончим. – Она презрительно захохотала и вдруг совсем другим тоном, уже деловитым, поинтересовалась: – А у тебя в шкафу только барахлишко Андзи припрятано или что-нибудь понарядней есть?

– А что? – свысока посмотрела на нее Фрази.

– А то, что прежде чем мы туда ваши трупы затолкаем да кровью все перемажем, я хочу забрать оттуда что получше.

Она подскочила к шкафу и попыталась заглянуть внутрь.

Базиль прошипел что-то неразборчивое и рванулся, чтобы оттолкнуть Агнес. Ролло бросил на него угрожающий взгляд и положил палец на курок.

– Что-то я не пойму, – медленно проговорила Фрази. – У вас же только один пистолет. Как же вы собираетесь расправиться с нами обоими? Или думаете, кто-то покорно ждать будет, пока Ролло перезарядит оружие?

– Нас ведь тоже двое! – хохотнул Ролло. – Агнес, доставай свой трофей! Мы его утром в подвале особняка на Вьё Пюи нашли. Этот «дерринджер» я сразу узнал: Араго не раз им хвастался в редакции. Наверняка вчера в подвале обронил, когда драпал!

Агнес проворно задрала юбки и выдернула из-за чулочной подвязки небольшой пистолет. Взгляд Ролло невольно скользнул вниз, к ее обнажившимся ногам… и в это мгновение Фрази, схватив с комода Библию, швырнула тяжелую книгу в Ролло.

Она хотела просто сбить ему прицел, но угодила в голову. Окованный медью уголок ударил его прямо в лоб. Ролло, ахнув, выронил пистолет; Фрази метнулась вперед, успев подхватить оружие и отпрянуть за мгновение до того, как Библия упала в ноги Ролло. И предостережение брата Бонфилия сбылось-таки: от удара сам собой спустился курок, раздался довольно громкий хлопок, запахло порохом, пуля вылетела из ствола и, просвистев рядом с головой Ролло, вонзилась в стену.

Ролло покачнулся, закрывая руками лицо, по которому струилась кровь, пачкая его щегольской зеленый сюртук. В эту минуту Базиль выдернул из рук ошеломленной Агнес «дерринджер» и, подскочив к Ролло, ударом кулака сбил его на пол, заодно пинком отправив в угол слетевший цилиндр.

Агнес хрипло взвизгнула и бросилась к Фрази с хищно скрюченными, словно бы удлинившимися пальцами, явно желая вцепиться ей в горло. С горящими глазами, с безобразно распухшим носом, она напоминала одну из туннере-ноз, персонажей страшных сказок о прачках смерти. Они водятся по берегам рек и нападают на прохожих, заставляя их стирать саваны, которые сняты с мертвецов, вырытых из могил. Тех, кто пытается отказаться, туннере-ноз душат своими чрезмерно длинными пальцами; однако та же участь постигает и согласившихся помогать им!

Фрази обмерла от ужаса, однако Базиль не подвел: схватил Агнес за плечи и отшвырнул с такой силой, что она влетела в распахнутый шкаф и осталась лежать там неподвижно, видимо, лишившись чувств от удара о крепкую дубовую стенку.

Базиль выхватил из шкафа один из балахонов Андзи, а другой такой же швырнул Фрази:

– Чего стоишь? Давай свяжем их!

Через несколько минут и Ролло, и Агнес были надежно связаны. Изо рта Ролло торчал кляп; рот Агнес, по-прежнему лежавшей без чувств, решили не затыкать.

– Ну что? – с наигранным спокойствием вопросил Базиль. – Давай перетащим эту парочку через шкаф в другую комнату, только подушку надо прихватить, чтобы выстрелов слышно не было.

– Ты их пристрелить собрался?! С ума сошел? – замахала руками Фрази. – С меня хватило одного человека, которого я отправила на тот свет! Ладно, тогда у меня было оправдание: он убил мою мать и тяжело ранил моего жениха, но теперь… Я смогу выстрелить в человека, если только надо будет кого-то от смерти спасти! И вообще, неужели ты думаешь, что я смогу прикончить безоружных, связанных людей, даже врагов?! И мне почему-то кажется, что и у тебя не хватит на это сил.

– Так-то оно так, – почесал в затылке Базиль. – Но, по мне, надо бы все же их пристрелить или хотя бы ткнуть булавкой[191]: это куда милосердней, чем оставлять подыхать от голода и жажды, связанными!

– Ты что такое говоришь? – возмутилась Фрази. – Кто их оставит подыхать?! У Агнес рот не заткнут: не сомневайся, очнувшись, она поднимет такой крик, что с противоположной стороны Мартир народ сюда сбежится!

– Ты сняла камень с моей души! – буркнул Базиль. – Бери парня за ноги.

Они перетащили в соседнюю комнату через шкаф сначала Ролло, потом Агнес и выбрались обратно, закрыв за собой дверцы тайников.

– А теперь в Монморанси! – воскликнула Фрази, протягивая Базилю пистолет Ролло. – Он слишком тяжелый для меня. Дай мне тот, другой.

Отнятый у Агнес «дерринджер» покоился в одном из многочисленных карманов штанов Базиля.

Хмыкнув, тот вынул пистолет:

– Старого кролика на гнилой морковке не проведешь: тебе бы хоть за пистолет подержаться, если больше не за что! И совершенно нечего так краснеть, сестренка. Я все понимаю. А теперь двигаем.

– Нет, подожди, – буркнула Фрази, раздосадованная такой догадливостью.

Она сунула «дерринджер» за широкий пояс своего платья, осторожно подняла с пола Библию-тайник, открыла ее – и даже застонала от огорчения: ствол пистолета разорвало, от страниц, в которых была вырезана выемка, остались только клочья – можно было только удивляться, что толстый переплет выдержал взрыв.

– Спасибо тебе, брат Бонфилий, – прошептала Фрази, – жаль мне расставаться с твоим подарком, но, видно, пришло время…

Она положила то, что осталось от старинной Библии, на комод и выбежала в коридор.

– Надо, наверное, двери запереть, – предложил Базиль, но Фрази только отмахнулась:

– Не будем время терять! Все равно я сюда больше не вернусь.

– Поселишься у Габриэля навсегда? – хохотнул Базиль, догоняя ее по лестнице для слуг. – Этот паршивец будет счастлив!

Фрази слабо усмехнулась, но тотчас забыла о том, что сказал Базиль, как забыла, впрочем, и о мелькнувшей было мысли спуститься по главной лестнице, где в своей каморке постоянно восседала ревнивая консьержка Констанс, и свести с ней счеты. В другое время Фрази непременно бы так и сделала, но судьба Араго слишком сильно ее беспокоила. Как бы поскорей в Монморанси добраться?!

– На нашей телеге мы будем тащиться в два раза дольше, чем верхом, – пробормотал Базиль, словно подслушав ее мысли.

– Ты выпряжешь Юсара[192], наденешь на него седло, и я поеду, – бросила Фрази, подходя к столбу, около которого ставили въезжавшие во двор повозки.

– А я? – возмутился Базиль, сноровисто выпрягая мышастого коня, который начал выплясывать от радости, что пойдет под седлом, а не потащит грохочущую по камням повозку. – Одну я тебя не отпущу!

– Эй, смотри! – воскликнула Фрази. – Вон у коновязи для верховых лошадей стоит какая-то одинокая гнедая кобылка, вдобавок оседланная… Наверняка Ролло не пешком сюда пришел. Может быть, это его лошадь?

– Была его, стала моя! – обрадовался Базиль. – Сейчас оседлаем Юсара, а потом я с этой лошадкой разберусь. Ишь, какая ухоженная, как ей гриву аккуратненько подровняли!

– Погоди, а вдруг это чужая лошадь? – схватила его за руку Фрази.

– Не делай из яйца быка! – покровительственно взглянул на нее Базиль. – Будем считать, что она принадлежит Ролло. Ты на ней поскачешь или на Юсаре?

– Нет, Юсар меня знает, слушается, я на нем поеду, а с этой лошадкой ты сам управляйся.

– Слушай, Фрази, ты веришь в сны? – спросил Базиль, взваливая Юсару на спину седло.

– Конечно! – кивнула Фрази. – Еще как!

– Тогда разгадай мой сон, – многозначительно уставился на нее Базиль. – Будто бегу это я по лесу, а за мной гонится, подобрав полы рясы, какой-то скребок[193] и орет: «Стой! Стой! Шафером будешь!» К чему это, как думаешь?

– Сил моих больше нет слушать твою болтовню! – закричала Фрази, ставя ногу в стремя. – Подсади меня и сам поживей садись в седло! Вперед, в Монморанси!

Привет от Пьеро

Монморанси – Париж, 1832 год

Араго думал, что пуля разнесет ему голову, но ощутил только сильный рывок, когда Каньский вдруг завалился назад и потащил его за собой. Потом рука врага разжалась, он вывалился из седла, но Араго этого уже не видел: поймал в воздухе так и не выстреливший пистолет Каньского и выпалил в Людвига.

Тотчас рядом свистнула пуля Богуша, но Араго уже вскочил в седло вороного и направил коня на поляка, держа повод левой рукой, а другой выхватывая из правой ольстры пистолет. Выстрел!

Богуш свалился с седла; Араго отбросил бесполезный пистолет, выхватил еще один из левой ольстры и ошеломленно огляделся.

Три мертвых поляка лежали на земле, но на Богуша и Людвига Араго бросил только беглый взгляд – уставился на Каньского.

Голова того была прострелена.

Но кто стрелял?!

Араго снова огляделся и наконец разглядел совсем рядом, в сквозной рощице, еще одного всадника.

Это была женщина в сером платье. Она склонилась головой на шею своего мышастого конька; ее распустившиеся волосы сплелись с его гривой. Одной рукой она цеплялась за луку, силясь удержаться, другая бессильно свесилась, а у конских копыт в траве валялся… маленький пистолет!

«Это мой „дерринджер“!» – сообразил Араго, но тут же забыл обо всех пистолетах на свете.

Соскочил с коня и успел подхватить лишившуюся чувств всадницу, когда она уже начала сползать с седла.

Осторожно опустил ее наземь, поддерживая голову одной рукой. Вьющиеся разлетевшиеся пряди прикрывали ее лицо, но Араго не надо было видеть лица, чтобы узнать ту, которая снова спасла ему жизнь.

Горло у него пересохло, он не мог выговорить ни слова. Да и ни к чему были слова! Свободной рукой осторожно, едва касаясь, отодвинул светло-русые пряди от неподвижных губ и коснулся их своими губами – коснулся осторожно, бережно, робко, боясь ее испугать или обидеть, но вот губы Фрази дрогнули, шевельнулись, словно позвали, и, отвечая на этот тихий зов: «Дер-жа-вин…», он припал к ее губам таким поцелуем, какого еще не дарил никому и никогда. В нем было все: любовь, нежность, страсть… и в то же время стыд.

Да, стыд!

Наш герой стыдился того, что всю жизнь считал себя достойным наследником Казановы и был убежден, будто к сердцу каждой женщины сможет подобрать свой ключик. У него уже набралась целая связка таких ключиков, он ими гордился, изредка шаловливо перебирал воспоминания о замочках, которые открыл с их помощью, однако сейчас эта сверкающая связка вдруг сделалась тяжела, словно кандалы, почти невыносима – и постыдна, будто клеймо каторжника.

Единственным способом исцелиться от этого стыда было отблагодарить Фрази. Но как можно отблагодарить человека, который спас тебе жизнь? Только посвятить ему свою жизнь! Араго был бы счастлив сделать это. Но захочет ли этого Фрази? Нужна ли ей жизнь Державина, нужен ли ей он сам? А… как же Габриэль?!

Ревность внезапно сдавила сердце до боли, и губы Араго вместо признания в любви, даже вместо благодарности, неожиданно для него самого произнесли:

– Кто такой Габриэль?

Фрази замерла было, потом шевельнулась, выскальзывая из его объятий, и Араго ужаснулся тому, что сейчас опять потеряет ее – на вторую половину жизни!

– Это для тебя так важно – знать, кто он? – холодно спросила Фрази.

– Нет, нет, клянусь! – жарко и в то же время жалобно пробормотал Араго. – Просто я подумал… я подумал, не помешает ли тебе эта… ну, эта твоя привязанность к нему выйти замуж за меня?

Фрази замерла, откинула пряди со лба и уставилась на Араго изумленными глазами.

– Я же говорил, что сон будет вещий! – захохотал кто-то рядом, и Араго увидел Базиля, который незаметно подошел, держа в поводу гнедую кобылку и мышастого жеребчика. – Не помешает, разрази меня гром, не помешает ей этот паршивец Габриэль де Ла Рени замуж за тебя выйти!

– Габриэль де Ла Рени? – тупо повторил Араго.

– Слушай, Базиль, я, конечно, понимаю, почему ты называешь Габриэля де Ла Рени, именем которого зовется улица, где я живу, просто Габриэлем, хотя это и звучит двусмысленно и фамильярно, но почему же ты постоянно твердишь, что он паршивец?! – спросила Фрази.

Голос ее дрожал от с трудом сдерживаемого смеха.

– Разве ты не знаешь, кем был этот Габриэль де Ла Рени? – удивленно воскликнул Базиль. – При нашем короле-солнце, Людовике XIV, он служил начальником парижской полиции и прославился борьбой с обитателями Двора Чудес – пристанищем бродяг, пиков и прочих гриншей, а также мастеров делать буланже[194]. Ну разве он после этого не паршивец?!

– О боже мой, – пробормотал Араго. – Габриэль де Ла Рени… Ну и болван же я!

– Не без того! – хихикнул Базиль. – Ну ладно, вы тут продолжайте целоваться, а я тем временем поищу какой-нибудь дом в шапо, чтобы было где вас под суд отдать[195], да побыстрее…

Он накинул поводья обоих коней на ветку ближайшего дерева и шмыгнул в кусты.

Араго вскочил и поднял Фрази.

– Скажи что-нибудь, – пробормотал с мольбой, боясь этого отчужденного выражения, которое застыло на ее лице, боясь того, что она старается не смотреть на него. – Ты отказываешь мне? Ты… не любишь меня?

– После того, как я в первый раз увидела тебя, вернувшись в Париж, я потом очень старалась почаще попадаться тебе на глаза, – пробормотала Фрази, по-прежнему не глядя на него. – Даже комнаты сняла по соседству с «Бульвардье», на улице Мартир! Но ты меня не узнавал. Да что! Ты меня даже не замечал!

Фрази резко вздохнула – этот вздох был похож на обиженное девчоночье всхлипывание:

– А я всю жизнь представляла нашу встречу. И как ты узнаешь меня с первого взгляда, и как я тебе скажу, что… Знаешь, я вышла замуж за Шарля, потому что наши семьи сговорились об этом браке, когда я только на свет появилась. К тому же он спас мне жизнь… и все-таки я никогда, никогда не забывала ту клятву, которую дала: что буду любить тебя всю жизнь. Так и вышло, меня никто от этой клятвы не освободил.

«Значит, Видов правду сказал…» – подумал Араго и едва не задохнулся, такой могучей волной нахлынуло на него ощущение счастья.

Он схватил Фрази в объятия, прижал к себе, уткнулся лицом в волосы, пахнущие незабудками. Да она сама была незабудкой с этими своими темно-голубыми глазами, сейчас затуманенными любовью! Араго принялся целовать ее, моля Бога, чтобы сейчас не появился и не помешал им Базиль… нет, моля Бога, чтобы Базиль появился и сообщил, дескать, нашел «дом в шапо», потому что Араго хотел накинуть на Фрази оковы венчания, после которого она наконец-то будет принадлежать ему нерушимо и неразделимо. Его поцелуи становились все жарче, он прижимал к себе Фрази все крепче, и она сама прижималась к нему все отчаяннее, как вдруг затрещали кусты по чьими-то тяжелыми шагами.

Араго оттолкнул Фрази к себе за спину, нагнулся, протянул было руку к «дерринджеру», который так и валялся на траве, – и расхохотался: из кустов вывалился Тоннер с волочащимся по траве поводом.

– Это ты! – облегченно вздохнул Араго. – Надоело ждать, дружище? Решил, что я тебя забыл?

– Разве можно такого красавца забыть?! – восхищенно воскликнула Фрази. – Как его зовут?

– Тоннер. А твоего мышастого?

– Юсар, – с лукавой улыбкой сообщила Фрази, и гусар Д. снова расхохотался, снова принялся за поцелуи, однако Фрази вдруг отстранилась и глянула ему в лицо:

– Почему Тоннер? Почему ты так назвал коня?

– Потому что это родной город Жан-Пьера Араго. Человека, именем которого я назвался. Он был в плену в Витебске и утонул еще в 1814 году. Мне попал в руки его дневник – и мы с графом Чернышевым придумали, как им воспользоваться. Нам повезло, что у Араго не осталось никаких родственников, которые могли бы его узнать, и он ни с кем не был знаком в Париже. Все его однополчане погибли в России. Я надел личину Араго, я завладел его привычками, его воспоминаниями, его деньгами, я стал жить его жизнью… Но все его намерения начисто изменил: он хотел, вернувшись во Францию, вредить России, а я начал помогать России, как мог.

– Ты читал дневник Араго? – взволнованно перебила Фрази. – Скажи, а там никогда не упоминался Пьер-Поль Бушар?

– Упоминался, – насторожился Араго. – Но откуда ты об этом знаешь?!

– От него самого! – вскричала Фрази. – От Пьер-Поля! Только его звали брат Бонфилий, когда мы познакомились. Он служил в госпитале картезианского монастыря в Ар-сюр-Мёрт, близ Нанси. Он был моим самым близким другом, единственным моим другом! Я ему стольким обязана… Когда уезжала в Париж и пришла прощаться, брат Бонфилий сказал, что видел имя Жан-Пьера Араго в каком-то номере «Бульвардье», просил найти тебя и передать… передать… что воспоминания о вашей дружбе и о том, как вы пели песню про бедного Пьеро, навсегда остались его самыми дорогими воспоминаниями. И в первый же вечер в Париже я пошла на улицу Мартир, чтобы зайти в «Бульвардье», найти Жан-Пьера Араго и передать ему привет от Пьер-Поля. Но увидела тебя… а потом, когда я узнала от графа Поццо ди Борго, почему Иван Державин стал Жан-Пьером Араго, я написала брату Бонфилию, что это другой человек, не тот Араго, кого он помнил с детства. Я боялась, что это знакомство может тебя каким-то образом выдать! А осенью прошлого года мне пришло письмо от настоятеля Картезианского монастыря в Ар-сюр-Мёрт. Он писал, что, исполняя последнюю волю брата Бонфилия, сообщает о его смерти, потому что покойный любил меня как родную сестру. Как родную сестру! А я его обманула!

На своей перине

Спит малыш Пьеро.

У луны он просит

В подарок серебро.

И луна, которая

Всегда ко всем добра,

Бедному мальчишке

Даст серп из серебра, —

тихо пропел Араго слова, которые запомнил на всю жизнь, так же, как мольбу человека, чье имя он носил, – мольбу, обращенную к голубому оку Фосс Дион.

Слезы хлынули из глаз Фрази, и Араго принял ее в свои объятия, счастливый тем, что теперь у нее появилось место, где укрыться в горе, и появился человек, который в этом горе ее утешит.

Начал легонько целовать ее вздрагивающие веки, похожие на бледные яблоневые лепестки, осушая поцелуями влажные щеки, как вдруг из кустов выломился Базиль с двумя пистолетами в руках. Лицо у парнишки было такое, что Араго понял: случилась какая-то беда.

– Я понимаю, что вы сейчас у ангелов, но я всегда называю кошку кошкой: пора отсюда ноги уносить! – выпалил Базиль. – Сюда скачет пятеро всадников, все красно-белыми шарфами обмотаны и в шапках своих квадратных. Сами понимаете, кто это такие. Впереди этот ужасающий Тибурций. И еще среди них был один шофар[196] в зеленом сюртуке и в цилиндре. Наверняка это Ролло. Быстро же он до своих добрался! Жаль, мы не заткнули рот этой поганке Агнес.

– Ничего не понимаю! – воскликнул Араго. – Какова во всем этом роль этого Ролло?

– А вот об этом мы тебе по пути расскажем, – лукаво усмехнулась Фрази, да так и ахнула, уставившись на Базиля: – Если Ролло так быстро позвал на помощь, значит, мы взяли не его лошадь. Мы украли чужую…

– Нашла время прыгать с петуха на осла! – возмущенно вскричал Базиль. – Я извинюсь перед хозяином, как только мы отсюда выберемся. Если выберемся, конечно. Давайте по седлам – и ходу прочь, нам со всеми не справиться! Разбирайте пистолеты, я их у мертвых взял. Но перезарядить нечем: только те пули, что в стволах. Да и тот, который мы у Ролло отняли в Париже, тоже без приклада. Как и твоя игрушечка.

Араго с сожалением сунул разряженный «дерринджер» за пояс и, взяв у Базиля пистолеты, убрал их в свои ольстры.

Фрази нахмурилась:

– Один дай мне.

Араго в нерешительности помедлил, но Базиль так и закатился смехом:

– Не сомневайся: она стреляет раз в десять лучше меня, а может быть, и тебя!

Араго покаянно кивнул, вспомнив, как метко Фрази из «пистолета для муфты» прострелила голову Каньского. Поцеловал ей руку и подсадил в седло, вложив в ольстру Юсара пистолет. Конечно, он не сомневался, что, подобно герою своего любимого Пушкина, и сам в тридцати шагах в карту промаху не даст, даже из незнакомых пистолетов, однако в Каньского-то не попал, и пусть в этом виновато было коварство Агнес, это прежде всего урок ему, Араго: нельзя недооценивать самых неожиданных умений, которыми могут обладать женщины!

Вскочил на Тоннера и махнул в сторону, противоположную той, откуда приближался нарастающий топот польской кавалькады:

– Вперед, нас ждет Париж! В тупик Старого Колодца, в серый особняк!

Из головы не шло самодовольное признание Каньского: «Все списки отрядов и мест расположения лагерей, настоящие коды и указатели на телеграфные линии, имена наших соратников на станциях – все это хранится в надежном сейфе. О, это и в самом деле крепкий ящик! Ключ от него есть только у меня!» И еще одна фраза вспомнилась: «Графиня так же надежна, как самый лучший кофр-фор!»

Не значит ли это, что именно Стефания знает, где спрятаны эти столь важные документы? Если большинство поляков, охраняющих серый особняк, сейчас примчались в Монморанси, появился шанс проникнуть туда и побеседовать с графиней Каньской без ее воинственной охраны.

– Зачем нам в тупик Старого Колодца? – удивилась Фрази, подбирая поводья Юсара, и Араго усмехнулся в ответ:

– А вот об этом я тебе по пути расскажу!

Конечно, во время бешеной скачки, которую они развили, поговорить о чем-то было невозможно, но, пересекая парижскую заставу, Араго сделал знак своим спутникам остановиться, чтобы дать передохнуть лошадям. Сначала он рассказал, чем похвастался Каньский (на счастье, это было его последнее хвастовство!), а потом объяснил свой замысел: проникнуть в дом через погреб и, застав графиню врасплох, отнять у нее заветные бумаги.

Однако восторга его слова не вызвали. Базиль буркнул:

– Тебя послушать, так это все равно что палец в нос засунуть! Это окошко, которое вы с Фрази вчера порушили, поляки уже заколотили здоровущими досками! Я нынче утром туда нарочно сбегал, к серому особняку, поглядел. А начнем опять ломать – шум поднимем… Наверняка графиня в доме не одна осталась. Неизвестно, какие у нее там портфлянки[197] и сколько их.

– Обычно в особняке жили Людвиг, Богуш, Яцек и Тибурций, – сказала Фрази. – Людвиг и Богуш вместе с Каньским остались лежать около мельницы в Монморанси. Тибурция ты видел скачущим туда. Яцек очень худой и долговязый, поэтому, когда сидит верхом, над всеми возвышается. Ты такого заметил?

– Вроде нет, – покачал головой Базиль.

– Скорее всего, его оставили в особняке, – сказала Фрази. – Для охраны.

– С одним Яцеком мы как-нибудь управимся! – воскликнул Араго.

– Откуда ты знаешь, что они еще кого-то не позвали туда в помощь этому Яцеку? – возразил Базиль. – Ну что ты смотришь на меня, как корова на дилижанс? Разве я не дело говорю?! У нас всего три пистолета. И всего три выстрела. Надо еще подумать хорошенько…

– Нет времени думать, – огрызнулся Араго. – Наверняка поляки и Каньского, и тех двоих убитых нашли очень быстро и вот-вот доставят в город. Они здесь могут быть с минуты на минуту!

– Едва ли, – покачала головой Фрази. – Они ведь не повезут своих мертвецов, просто перекинув их через седла. Я уже не говорю о том, что на первой же заставе их остановят, – они просто не позволят себе такой непочтительности по отношению к своему предводителю. Сначала будут искать телегу и, наверное, сено, чтобы трупы прикрыть. Это займет какое-то время, думаю, немаленькое…

– А если мертвых вообще не повезут в Париж? – нахмурился Араго. – Ведь в Монморанси находится польское кладбище! Зачем им везти Каньского и двух других в особняк? Это же не их родной дом, из которого положено гробы выносить! Думаю, полякам проще оставить тела в тамошней церкви, сговорившись со священником и гробовщиком, который тоже наверняка найдется в Монморанси, а потом известить графиню. Возможно, они уже отправили курьера или даже нескольких курьеров в Париж с этим печальным известием, и те будут в сером особняке совсем скоро. Потом Стефания сразу ринется в Монморанси…

– Сразу не получится, – перебила его Фрази. – Верхом она не поедет: смертельно боится лошадей. У нее начинаются горловые спазмы от одного их запаха! Якобы в детстве ее чуть не затоптал табун, которым владел ее отец, и с тех пор она и боится лошадей. Именно поэтому конюшня при особняке стоит пустая, а своих скакунов поляки держат неподалеку, в конюшне на улице Турнель. Им понадобится время, чтобы найти фиакр для графини, чтобы собраться…

– Ну так значит, особняк опустеет. Мы туда проберемся и найдем бамаги! – оживленно воскликнул Базиль.

– Не верится, что графиня бросит их без охраны, – покачал головой Араго.

– А как же безумное горе? – несколько театрально возопил Базиль. – Как же разбитое сердце?! Как же обморок, рыдания и все, что обычно проделывает всякая приличная мёф?[198] А вдруг она в расстройстве чувств забудет прихватить с собой эти бамаги?

– Графиня Стефания выглядит как хрупкая фарфоровая статуэтка, а на самом деле выкована из самого крепкого железа, может быть, даже высечена из камня, – покачала головой Фрази. – Обморока от нее не дождетесь, разве что она сама его разыграет.

– Самое плохое, что мы знать не знаем, где бамаги искать, – мрачно буркнул Базиль. – Какие там тайники могут быть устроены?.. И что там говорил этот польский дедер?[199] Вроде бы ключ от «крепкого ящика» есть только у него? То есть на его трупе ключ остался, что ли?

Араго снова перебрал в памяти каждое слово Каньского. Да, тот уверял, будто ключ от кофр-фора есть только у него, но что тогда значат эти слова: «Графиня так же надежна, как самый лучший кофр-фор!» То есть Стефания знает, где находится тайник и где спрятан ключ? Может быть, но что, если Каньский таким образом дал понять, что графиня хранит документы в настолько секретном месте, что доступ к нему имеет только ее муж?

«Ну не между ног же она эти „бамаги“ прячет!» – зло, цинично подумал Араго… и в это же самое мгновение его словно ударила догадка! Вспомнилась болтовня Агнес, что графиня велела пришить глубокие внутренние карманы к любимой муаровой юбке. Араго подумал тогда о великой картежнице, тетушке Жан-Пьера, Лавинии, которая прятала в таких карманах запасные козыри. Ему и в голову ничего другого не пришло, потому что очередная заметка Лукавого Взора была посвящена карточным притонам, и он даже с усмешкой подумал, что Стефания наверняка тоже занялась шулерством. Но сейчас смысл слов Каньского сделался ему предельно ясен.

«Бамаги» в этих потайных карманах!

Они были пришиты к любимой юбке графини незадолго перед приездом Каньского. Именно тогда, надо думать, в них и вложили секретные документы. Само собой, после приезда в Париж только Каньский имел право заглянуть в этот «кофр-фор», подняв юбку жены.

Если бы заставить Стефанию вывернуть эти карманы… Но как? Каким способом? Наставив на нее пистолет?..

Хотя отыскать такой способ, с внезапной ясностью осознал Араго, – это еще не столь неразрешимая задача. Есть и потрудней! А именно: в присутствии Фрази признаться, что ему известно о существовании этих карманов под юбкой прекрасной графини!

От кого? Он мог узнать об этом только от Агнес, и Фрази это прекрасно известно. Ну а сообщить ему об этом Агнес могла только в постели…

Араго бросило в жар, стоило только представить, что произойдет, если он сейчас выскажет свою догадку! Фрази мигом догадается, что предшествовало откровенности Агнес. Базиль, который востер не по годам, тоже все поймет. Да разве можно Араго так унизиться в их глазах, а главное, унизить и оскорбить Фрази, напомнив ей о тех своих грехах, которые она так великодушно отпустила, признавшись ему в своей неизбывной любви? Заговори Араго об этих злосчастных карманах, Фрази сразу вспомнит ехидство Поццо ди Борго: «Nomen illis legio!» Что сделает с ее сердцем это воспоминание? А ведь Араго осмеливался ревновать ее к совершенно мифическому «паршивцу Габриэлю»!

Что делать? Сказать ничего нельзя. Но и не сказать нельзя, время летит! «Боже, помоги!» – взмолился Араго так страстно, как, может быть, никогда ни о чем не молил, даже о спасении собственной жизни… хотя об этом он совершенно точно никогда и никого, даже Бога, не молил.

И вдруг…

– Я знаю! – радостно воскликнула Фрази. – Однажды видела, как Агнес пришивала к юбке графини глубокие внутренние карманы. Я не могла сообразить, зачем ей это вдруг понадобилось, но решила, что там будут храниться драгоценности. А теперь поняла, для чего они предназначались. Все эти документы графиня всегда носит на себе!

– Шуэт![200] – выдохнул ошеломленный Базиль. – Вот уж воистину крепкий ящик!

– Ну и ну! – выдавил Араго, силясь казаться таким же ошеломленным, а сам в это время думал лишь о том, что добрая судьба, которая – как женщина! – всегда относилась к нему настолько благосклонно, что он мог считать себя одним из ее любимцев, снова пришла на помощь и сберегла его репутацию в глазах Фрази.

Араго был в эту минуту счастлив, как нашкодивший школяр, чьи довольно опасные шалости остались неведомы учителю. На радостях он даже забыл, что у него еще нет никакого плана, как добраться до этих пресловутых карманов. Но верил, что и тут удача ему не изменит, он что-нибудь придумает…

– Я придумала! – воскликнула вдруг Фрази. – Я знаю, что мы должны сделать! Только сначала мне нужно забраться в мой старый дом и переодеться.

«Крепкий ящик» графини Каньской

Париж, 1832 год

– Люсиль, ты что, оглохла? – раздался пронзительный голос. – Стучат в ворота! Да еще как стучат! Отопри!

Молоденькая служанка, которую взяли в серый особняк всего несколько дней назад, но которая уже подумывала о том, как бы сбежать отсюда, ибо была совершенно ошарашена свалившимся на нее количеством работы и беспрестанными приставаниями мужчин, говоривших между собой на каком-то шипящем наречии и носивших бордовые четырехугольные шапки, отошла от лохани с немытой посудой, вытерла руки о грязный передник и побрела к воротам. «Неужели паны уже вернулись? – подумала она почти с ужасом о тех, кто жили в особняке и два-три часа уехали, вернее, умчались куда-то как сумасшедшие. – Вернулись и опять заставят меня варить им эту ужасную каву?! Как же я не слышала стук в ворота? Хотя эти две пани так орут друг на друга, что оглохнуть можно!»

Люсиль на всякий случай уже выучила несколько польских слов, однако все чаще думала, что вполне обошлась бы и без них.

Девушка опасливо подошла к воротам, заложенным изнутри скобой, и, привстав на цыпочки, заглянула за кованые прутья, венчавшие створки. Заглянула – и сначала облегченно вздохнула, а потом тихонько хихикнула. Облегченно вздохнула потому, что панов не было и в помине, а сдержать смех при виде очень странной особы, которая стояла перед воротами, держа в поводу мышастого конька, было совершенно невозможно!

Платье незнакомки аккуратностью и щегольством отнюдь не отличалось, а имело такой вид, будто провисело в шкафу последние лет двадцать и было извлечено оттуда в память о временах наполеоновской империи, когда дамы еще носили перехваченные под грудью и слегка расширенные внизу платья à la grecque[201]. Потом они надели слегка укороченные, чтобы открыть изящные щиколотки и красивые туфельки, наряды, которые туго обтягивали талию, подчеркивая ее пышными юбками, расширенными множеством нижних. Надели – и не собирались возвращаться к прошлому. Но мало того что платье незваной гостьи было безнадежно старомодным – голова ее оказалась упрятана в ужасный полинялый капор с длинными суженными полями, отчего головной убор напоминал довольно глубокую и узкую воронку, разглядеть в которой лицо гостьи было почти невозможно.

– Что вам угодно? – пренебрежительно спросила Люсиль.

– Я бы хотела поговорить с ее сиятельством, – взволнованно сообщила посетительница.

«Фу-ты ну-ты, она бы хотела!» – презрительно подумала Люсиль, однако вслух сообщила, что графиня никого не принимает, потому что отдыхает.

В эту самую минуту, опровергая ее ложь, из распахнутого окна бельэтажа донеслись сердитые голоса и в нем появились две дамы: одна, сдобненькая и светловолосая, с несчастным выражением хорошенького личика, одетая в пышное розовое платье; другая с очень красивым, хотя и искаженным злостью лицом, черноволосая и черноглазая, в развевающемся черном пеньюаре. Она шипела что-то яростное и неразборчивое. Впрочем, неразборчивыми ее слова остались только для Люсиль, которая, повторимся, выучила лишь несколько польских слов, а вот незваная гостья, стоявшая у ворот, отлично знала этот язык. Черноволосая красавица гнала даму в розовом навестить Агнес (молодая женщина с трудом подавила усмешку при звуке этого имени) и хорошенько позаботиться о ней, потому что, если та разболеется всерьез, хозяйка особняка останется без новых нарядов, да и починить старые будет некому.

– Ты будешь для меня шить, что ли, Фружа? – ехидно вопрошала черноволосая. – Да ты даже крючка застегнуть не можешь! Живешь дармоедкой, только и знаешь, что сплетничаешь обо мне! Сделай хоть что-то полезное. Немедленно ступай к Агнес, поняла?!

– Могу я хотя бы нанять фиакр? – всхлипнула Фружа Ревиаль, ибо это была она. В ответ черноволосая красавица (графиня Стефания Каньская собственной персоной) разразилась такими словами, какие можно услышать разве что от самых отпетых збродняшей[202].

– Здесь ходу два шага, если через садовую калитку пройдешь! Только не забудь закрыть ее за собой на замок и ключ не потеряй, растяпа! – добавила она напоследок.

Тут взгляд прекрасных черных глаз скользнул за окно, и Стефания наконец-то заметила стоявшую за воротами особу в уморительном капоре и нелепом платье.

– Цо за страшидло![203] – расхохоталась графиня и отвернулась было от окна, как вдруг «страшидло» замахало рукой и пронзительно закричало:

– Ваше сиятельство! У меня к вам послание от вашего супруга! Меня прислали из Монморанси!

– Из Монморанси?! – Графиня повернулась к окну и порывисто подалась вперед. – Почему послали вас? Где все остальные? Что случилось? Говорите же!

– Его сиятельство… – все так же громко начала было незнакомка, однако голос ее внезапно осип, и все, что она произнесла потом, уже было не разобрать.

– Матка Боска, эта дура так орала, что сорвала голос! – сердито воскликнула графиня. – Люсиль, впусти эту… эту нашу гостью и проводи ее в бельэтаж.

Как только створки ворот разошлись, незнакомка вбежала во двор, ведя в поводу своего мышастого коня, поставила его у забора, накинув уздечку на шею, и, подбирая чрезмерно длинную юбку, ринулась к крыльцу, не дожидаясь, пока Люсиль закроет ворота.

По пути она бросила мгновенный взгляд на выходящие на улицу двери погреба и огорченно качнула головой: двери были заложены и заперты на большой замок.

– Погодите, я вас провожу! – крикнула служанка, однако незваная гостья, словно не слыша, взлетела на крылечко и исчезла в доме.

Через минуту она была уже в бельэтаже и приостановилась на площадке, делая вид, что не знает, куда идти дальше. На самом деле она знала этот дом так же хорошо, как свой собственный, но, разумеется, не собиралась никому это показывать.

– Пройдите сюда, ко мне! Анфиладой пройдите! – раздался окрик из той самой двери, куда она и сама зашла бы, если бы не боялась вызвать подозрения своей осведомленностью, ну а теперь кинулась туда со всех ног и, пролетев через три комнаты, оказалась в будуаре. Он был оформлен в фиолетовых, лиловых, сиреневых тонах и выглядел довольно мрачно, а красивое лицо графини в этих цветах казалось мертвенно-бледным.

Так и впившись взглядом в незваную гостью, графиня Стефания приказала:

– Рассказывайте! Кто вы такая? Почему сюда приехали и что с моим мужем?

– Мадам, простите, я… мой отец – священник в Монморанси… – с запинкой просипела девушка.

При этих словах глаза графини пренебрежительно блеснули, и гостья безошибочно угадала, что хозяйка особняка подумала в эту минуту: «Дочь священника? Неудивительно, что она одета как пугало, причем ужасно старомодное пугало!»

– Ну, так что случилось? – нетерпеливо спросила графиня. – Говорите же!

– Меня послал сюда мсье Тибурций, – сипло, но весьма отчетливо выпалила гостья. – Он велел передать: граф Каньский ранен. Его принесли в наш дом, моя матушка ухаживает за ним, а все остальные отправились в погоню за каким-то Араго. Мсье Тибурций сказал, что вы должны как можно скорей ехать в Монморанси, потому что графу очень плохо и неизвестно… неизвестно…

– Ранен? – недоверчиво воскликнула Стефания. – Это Араго ранил графа?!

– Кажется, да, мадам, – пролепетала «дочь священника». – Я не уверена… но точно знаю, что он убил Богуша и Людвига. Мне было очень трудно запомнить эти имена, но мсье Тибурций – у него тоже очень трудное имя! – заставил меня несколько раз их повторить, чтобы сообщить вам.

– Подойдите к окну и позовите Яцека, – ледяным тоном приказала графиня. – А я должна одеться.

«Дочка священника из Монморанси» вспомнила одного своего юного приятеля, который совсем недавно восклицал: «А как же безумное горе? Как же разбитое сердце?! Как же обморок, рыдания и все, что обычно проделывает всякая приличная мёф?» – и закашлялась, чтобы не хихикнуть.

– Ах, но я же не могу кричать! – просипела она. – Я сорвала голос. Может быть, мадам сама позовет господина Яцека?

– Господина! – зло фыркнула Стефания, однако спорить не стала, а подбежала к окну, высунулась и громко крикнула: – Яць! Яцек! Пшейчь тутай! Так поспешче![204]

Очевидно, Яцек появился под окном почти сразу, потому что графиня разразилась быстрым потоком польской речи, приказывая ему немедленно раздобыть экипаж, на котором она отправится в Монморанси, а еще позвать четверых «наших», которые живут на улице Турнель, в доме рядом с конюшней, велеть им оседлать лошадей и быть готовыми сопровождать графиню, как только прибудет экипаж.

Лишь только Стефания начала отдавать приказания, «дочь священника» неслышно выскользнула в соседнюю комнату, где, как ей было известно, находилась гардеробная графини и где стоял громоздкий шкаф с нарядами. Здесь она встала около двери так, чтобы, если хозяйка заглянет, створка прикрыла незваную гостью и та осталась незаметной. На счастье, большое зеркало находилось с той же стороны, где дверь, иначе, конечно, спрятаться не удалось бы.

– Мадемуазель? – услышала она удивленный голос из соседней комнаты. – Эй, как вас там?.. Где вы?

Дверь распахнулась. Графиня мельком заглянула в гардеробную, никого не обнаружила, вернулась в будуар, а потом побежала через анфиладу комнат, крича:

– Люсиль! Ты не видела эту глупую девчонку из Монморанси? Не пойму, куда она делась? Задержи ее, Люсиль! Она должна будет нас проводить туда, где находится граф!

Отбросив за спину громоздкий капор, чтобы не мешал, «дочь священника» метнулась к шкафу, повернула ключ и, распахнув дверцы, мгновенно переворошила все юбки, висевшие на особых распялках. Шелк, атлас, сукно… не то, не то… и наконец заскользил под руками тяжелый и прохладный черный муар.

Та самая юбка!

«Дочь священника» мигом вывернула ее. Карманы – вот они, подшитые снизу и набитые чем-то тяжелым, а в них… а в них утрамбованные в две небольшие пачки и перевязанные веревочками очень тонкие листки бумаги! «Дочь священника» вытащила наудачу два листка. На одном начертаны странные значки, рядом с которыми стояли буквы и цифры, – это коды семафора, понятно. А это что такое? Написано по-польски: «Лонжюмо – доводка[205] Ян Понтовский, 100 особ[206], Севр – Анджей Кобесский, 150, Монтрёй – Зигмунд Штассюк, 130…», еще какие-то названия, имена, цифры, но некогда читать. И так ясно: она нашла именно то, что хотела найти: это перечень мест, где находятся отряды инсургентов, и численность этих вояк!

«Дочь священника» снова сунула бумаги в карман и свернула юбку в тугой тючок, рассудив, что, если та останется в шкафу, а содержимое карманов исчезнет, графиня мигом заподозрит неладное, и это подозрение вполне может пасть на невесть откуда взявшуюся незнакомку, если она еще не успеет унести ноги. А вот пропади вся юбка, хозяйка может подумать, что ее куда-то засунула или она сама, или Фружа Ревиаль, которая, как помнила бывшая Андзя, исполняла при своей богатой, но страшно скупой кузине обязанности горничной. Начнутся поиски, которые продлятся долго, ведь найти юбку будет невозможно! И похитительница успеет скрыться.

Довольно усмехнувшись, «дочь священника» подскочила к окну, открыла его и швырнула тяжелый сверток на землю. Окно гардеробной выходило не во двор, а в сад, что бывшей Андзе было прекрасно известно. Она задержалась у окна ровно настолько, чтобы увидеть, как заколыхались ветки дуба, росшего с другой стороны высокого каменного забора, а в них замаячила какая-то тощая фигура в лохмотьях. Потом поспешно закрыла окно и выскользнула в будуар. Огляделась опасливо… и ринулась по анфиладе комнат прочь, нахлобучивая капор поглубже.

Фрази летела по комнатам, а сама словно бы видела то, что сейчас происходило за стенами особняка, в саду. Согласно придуманному ею плану, Базиль заранее влез на дуб и следил за окном гардеробной. Когда драгоценные бумаги были оттуда выброшены, он спрыгнул в сад, подобрал их и перекинул через ограду, где они попали в руки Араго. Потом Базиль должен взобраться по выбоинам в камнях ограды, преодолеть ее, вскочить в седло и немедленно мчаться к дворцу Декре в предместье Сент-Оноре, в российское посольство, чтобы передать драгоценные бамаги Василию Ивановичу Шпису. Араго же оставался, чтобы помочь Фрази сбежать из особняка.

Да, миссия «дочери священника» выполнена – ей нужно уносить ноги, да поскорей!

Фрази надеялась, что успеет ускользнуть от графини и спуститься в нижний этаж, а оттуда выбраться через кухонное окно наружу, в сад. Оттуда она удерет или через калитку, если та окажется открытой, или, если растяпа Фружа все-таки заперла ее за собой, перелезет через ограду. Главное, не запутаться в этом узком старомодном платье… некогда принадлежавшем Жюстине Бовуар!

Первая и самая главная, самая опасная часть выдумки Фрази осуществилась так стремительно и так, можно сказать, легко, что вторая часть казалась ей сущей ерундой. Судя по доносившемуся до нее шуму, графиня искала бестолковую «дочку священника» с противоположной стороны анфилады, поэтому Фрази без опаски выскочила на площадку лестницы и… и нос к носу столкнулась со светловолосой дамой в розовом платье.

Дама недоумевающе уставилась на незнакомку в нелепом капоре, ну а Фрази узнала ее сразу.

Мадам Ревиаль, Фружа! Черт, ну почему она так быстро вернулась от Агнес?!

– А, вот вы где, мадемуазель! – воскликнула графиня, выбегая на площадку. – Куда вы пропали?!

– Ах, простите, – просипела Фрази, мигом снова войдя в роль. – Я заблудилась. Хотела посмотреть эти красивые комнаты… я таких никогда не видела… ну и заблудилась.

– Это еще кто? – фыркнула мадам Ревиаль, пытаясь заглянуть в глубины капора незнакомки. – Откуда она взялась? Я ее где-то видела!

– Это дочь священника из Монморанси, – небрежно бросила графиня. – Ее прислал Тибурций с известием о Юлиуше.

– Я никогда не была в Монморанси, но вас где-то видела, это точно! – упрямо проговорила Фружа.

– А ты почему так быстро вернулась? – недовольно проговорила Стефания. – Неужели уже успела добежать до Агнес и обратно?

– Какое там! – отмахнулась мадам Ревиаль. – Я даже за калитку выйти не успела! Возилась с этим заржавевшим замком, вдруг вижу: из окна бельэтажа вылетает какой-то черный сверток и падает на землю. И в ту же минуту на ограду перебирается с дерева какой-то оборванец, прыгает вниз, хватает этот сверток, перебрасывает его через ограду, потом с ловкостью обезьяны взбирается туда сам и исчезает. Я думала, за ним кто-то погонится, но никто не появился, и я решила вернуться и сообщить, что случилось. Стефания, что ты глаза вытаращила? Тебя ограбили, а ты даже не знаешь, кто и что украл?!

– Черный сверток? – тупо повторила графиня. – Ничего не понимаю, я ничего не выбрасывала… А тебе не померещилось? Тебе ведь вечно что-нибудь мерещится!

– Я сегодня прощу тебе любые оскорбления, – со вздохом изрекла Фружа и всхлипнула: – Ты потеряла Юлиуша… своего любимого мужа… не знаю, как это можно пережить и остаться в здравом уме!

– Я потеряла Юлиуша?! – повторила Стефания с тем же отупелым выражением. – Да нет, он только ранен! Или… Но с чего ты это взяла, Фружа?! Нет, я не верю тебе. Вот эта мадемуазель… э-э… Дочь священника из Монморанси, – Стефания произнесла эти четыре слова как одно, словно бы это была фамилия незваной гостьи, – сообщила, что Юлиуш только ранен. Тибурций прислал ее рассказать об этом и отвезти меня в Монморанси.

– Тибурций?! – изумленно возопила Фружа, снова пытаясь разглядеть лицо Фрази в глубине капора. – Ну так и мне сказал о смерти Юлиуша Тибурций! Он приехал! Можешь сама его спросить!

«Вот это да! – мелькнуло в голове Фрази. – Пора бежать! И бежать быстро, пока потрясенная графиня не вспомнила о загадочном черном свертке, который выбросили из окна! И пока Фружа не сообразила, где могла меня видеть!»

– Тибурций приехал? Позовите его сюда, Фружа и вы… э, как вас там, мадемуазель?.. – рассеянно приказала Стефания. – А я пока посмотрю, где и что могли украсть. Ты в самом деле не знаешь, что это было за окно, Фружа?

– Это легко выяснить, – пожала плечами мадам Ревиаль. – Как раз напротив него за оградой стоит дуб.

– Напротив стоит дуб?! – простонала Стефания. – Нечиста моць![207] Но ведь это окно моей гардеробной или будуара! Что там можно украсть и зачем?! И каким образом?! Надо пойти поискать.

– Я тебе помогу, – воскликнула Фружа. – Я быстрее узнаю это окно. А вы… э, как вас там… позовите Тибурция.

И, подхватив графиню под руку, мадам Ревиаль повлекла ее в комнаты, а Фрази опрометью кинулась вниз по лестнице, молясь, чтобы успеть скрыться из серого особняка прежде, чем Стефания придет в себя от шока, в который ее повергли два пугающих известия.

Однако не успела она спуститься и на половину лестницы, как сверху донесся истошный вопль Стефании:

– Тибурций! Держи эту девку! Пропала моя юбка! Пропали коды телеграфа и списки наших отрядов! Это она их стащила и передала своим сообщникам!

– Тибурций! – взвизгнула и Фружа. – Я вспомнила, где ее видела! Это Андзя! У нее глаза Андзи! Держи ее!

Снизу доносился тяжелый топот Тибурция, взбегающего на крыльцо особняка. Теперь через кухню не удастся убежать, поняла Фрази. Можно спрятаться под лестницей и потом юркнуть в погреб, да вряд ли он открыт. К тому же дверь его заперта и заложена, а окно забито. Нет, придется удирать через какое-нибудь из окон бельэтажа. Теперь главное – не столкнуться с этими двумя крикуньями. Они в той стороне особняка, где будуар и гардеробная. Значит, надо бежать в другую сторону.

Фрази вернулась на площадку, рванула дверь танцевального зала, схватила стул, засунула его ножку в ручку двери, выходящей на площадку. Теперь сюда сразу не ворвешься! Ножка второго стула замкнула другую дверь.

Фрази кинулась к окну.

Оно выходило во двор. Юсар топтался у ворот, тревожно озираясь. А за воротами… кто этот всадник на рыжем скакуне, который проскакал мимо ограды и повернул назад? Снова проехал по тупику Старого Колодца…

Араго! Дер-жа-вин! Он ищет Фрази, но если Тибурций его увидит… если сейчас появятся поляки, за которыми Стефания отправила Яцека…

Фрази высунулась в окно и замахала: уходи, мол! Араго остановил коня и, скрестив руки перед грудью, покачал головой: двойной знак того, что он не уйдет, не бросит Фрази.

У нее слезы навернулись на глаза, но не от страха, а от счастья. Как же она любила этого человека! Как же любила, как хотела снова оказаться в его объятиях – не на минутку, а надолго, навсегда!

«Он спрашивал, выйду ли я за него замуж, – мелькнуло воспоминание. – Я ничего не сказала. Если мы выберемся отсюда, если спасемся, сразу скажу – да!»

Фрази отшвырнула спасительный капор, попыталась взобраться на подоконник, однако платье сковывало движения. Пришлось рвануть его по одному боковому шву, чтобы освободить ноги. «Матушка простит меня», – подумала Фрази, и почудилось, будто голос Жюстины отозвался ей: «Конечно, моя радость!»

Стало легче не только ногам, но и на душе стало легче! Фрази протиснулась сквозь окно и глянула вниз, во двор, мощенный камнем. Если прыгнет вниз, расшибется, а спускаться медленно нет времени: Тибурций уже ломает дверь в зал, его не удержит какая-то ножка стула. Минута – и ворвется! С другой стороны анфилады дверь с истерическим визгом дергают Стефания и Фружа…

А это еще что?!

У Фрази пересохло горло, когда она увидела поворачивающий во двор фиакр. На козлах сидел долговязый Яцек. Он натянул вожжи, увидев замершую на подоконнике Фрази, и расхохотался:

– Эй, птичка, как ты туда влетела? Ах, какие ножки! А где же твои крылышки?

В ту же минуту рыжий конь Араго перескочил через ограду и оказался рядом с фиакром. Араго привстал в седле и перепрыгнул на козлы, мощным ударом сшибив оттуда Яцека. Перехватил вожжи, подогнал фиакр к самой стене особняка, перескочил на крышу кареты, протянул руки:

– Прыгай, Фрази!

– Не бойся, доченька! – отчетливо расслышала она голос Дмитрия Видова и без страха шагнула с подоконника.

Араго перехватил ее еще в воздухе, но оба они не удержались на ногах и свалились на крышу фиакра, а потом соскользнули на землю – к счастью, совсем не со смертельной высоты. Наверное, они ушиблись, наверное, им было больно, но сейчас не до того! Надо жизнь спасать, а не страдать!

– Тоннер! – вскричал Араго, и рыжий конь одним прыжком оказался рядом.

Фрази резко свистнула: топтавшийся у ограды Юсар подскакал к ней. Араго забросил девушку в седло, сам вскочил на Тоннера. Кони помчались к воротам, и в эту минуту в тупик Старого Колодца ворвались пятеро всадников в рогатывках.

– Стреляйте! – истерически закричала Стефания, высовываясь из окна, из которого только что выпрыгнула Фрази. – Это Араго и Лукавый Взор!

Ее оттолкнул Тибурций, чуть не наполовину вылез из окна, наводя пистолет.

Грохнул выстрел, но поздно, поздно: Юсар и Тоннер вырвались в ворота, в два прыжка оказались на противоположной стороне тупика, перескочили через ограду сада, в котором стоял старый дом Фрази, и скрылись за ним. Преодолели вторую ограду, вылетели на боковую улицу, еще на одну, обогнули площадь Вогезов с другой стороны…

За спиной слышался конский топот, поляки что-то кричали, пустившись вдогонку.

– В посольство! – крикнул Араго. – Базиль должен быть уже там!

Улица Риволи привела бы их прямо к Елисейским Полям и предместью Сент-Оноре, но это был слишком прямой путь, на котором их легко удалось бы проследить, поэтому они помчались по улице Белой Перевязи, затем по Райской и по Садовой, пронеслись по Фран Буржуа, улице Вольных Горожан, по Блан Манто, улице Белых Плащей, наконец по улице Тампль вылетели на Риволи, оттуда на улицу Сент-Оноре – и вот уже предместье Сент-Оноре, и виден дворец герцогини Декре, и около крыльца мечется обеспокоенный Базиль…

– Наконец-то! – заорал он. – Я чуть не сдох, так беспокоился: думал, табак![208] Там этот русский, мой тезка, с ума сходит с тех пор, как развернул черную юбку! Говорит: как же вы осмелились на такое?! А я ему: кто боится шуршанья листьев, в лес не ходит! – И Базиль захохотал. – Скорей к нему идите!

Араго спрыгнул наземь и осторожно снял Фрази с седла, коснулся губами ее пересохших губ, потом сказал:

– Расседлай лошадей, Базиль, оботри и напои: с левой стороны от входа конюшни.

– Не учи ученого, – буркнул тот, принимая поводья Тоннера и Юсара. – Там уже стоит моя лошадка. Я назвал ее Монморанси, вы не против? Ей очень нравится! Кстати, слышали новость? Сегодня умер генерал Ламарк!

– Бог ты мой… – пробормотал Араго. – Знал Каньский, о чем говорил! Надо спешить!

– Вот и я про то же, – кивнул Базиль. – Так что целоваться будете потом, бегите к моему тезке!

Араго влетел в полутемный, так хорошо знакомый ему коридор, и вдруг Фрази залилась смехом:

– Я только сейчас поняла, какого тезку имеет в виду наш Базиль! Это же он про Василия Ивановича Шписа говорит! По-французски Василий – Базиль!

При этих словах Араго тоже сразил приступ такого смеха, что у него даже руки разжались, он чуть не уронил Фрази, но тут же снова подхватил ее, прижал к себе, мгновенно забывая обо всем, кроме нее…

За спиной скрипнула дверь, и голос Шписа сурово произнес:

– Господа, позвольте вас отвлечь от столь приятного занятия. Объясните, почему на моего юного тезку такое впечатление произвело известие о смерти генерала Ламарка? Как это связано с теми бесценными документами, которые вы раздобыли? – И он показал несколько пачек уже распакованных бумаг, которые еще недавно покоились в карманах знаменитой юбки.

– Каньский проговорился, что в день похорон Ламарка начнется бунт в Париже, – быстро сказал Араго. – Предместье Сент-Антуан всегда готово выйти на баррикады. С ними будут эти глупцы студенты. А поляки, узнав о смерти генерала, должны с помощью своих сообщников отправить по линиям оптического телеграфа призыв всем мятежникам идти на Париж – на помощь восставшим. В бумагах указаны те места, где разбиты лагеря. Василий Иванович, все это должно быть немедленно доведено до сведения военного префекта! Не знаю, удастся ли остановить студентов и это отребье из Сент-Антуанского предместья, но лишить их поддержки хорошо вооруженных эмигрантов нужно обязательно.

– Я немедленно отправляюсь к мсье Жиске[209]! – воскликнул Шпис, перекладывая драгоценные бумаги в удобный плоский порт-фёй[210], который был придуман итальянским мастером Годильо и сразу сделался страшно моден среди деловых людей. – Мы их остановим, клянусь! До похорон еще три-четыре дня. В Париж поляки не войдут!

– Минутку, Василий Иванович! – остановил его Араго. – Отец Илларион сейчас на месте?

Он имел в виду русского священника, который служил при посольстве.

– Отец-то Илларион на месте, – несколько растерялся Шпис. – Вы хотите прибегнуть к его услугам прямо сейчас? Может быть, подождете до вечера?

– Это невозможно, – сурово сказал Араго. – Мадам Рёгар должна стать мадам Араго как можно скорей! Ты согласна, Фрази?

Она молча покачала головой.

– Что? – прохрипел пораженный в самое сердце Араго.

– Я не хочу зваться мадам Араго, я хочу стать госпожой Дер-жа-ви-ной! – прошептала Фрази, глядя на Ивана Державина так, что ему ничего не оставалось делать, кроме как облегченно перевести дух и снова стиснуть ее в объятиях.

– Говорил же я, что видел вещий сон! – воскликнул Базиль. – Ладно, уговорили: буду шафером!

Эпилог

Генерал Ламарк умер 1 июня, похороны были назначены на 5-е. Заговорщики-республиканцы не сомневались, что это событие привлечет массу народу, давно подготовленного к восстанию. Похоронная процессия превратилась в шествие под красными флагами, а на другой день разразилась настоящая битва между мятежниками и силами Национальной гвардии. На улице Сен-Дени и в квартале Сен-Мерри вмиг выросли баррикады. Разразилось сражение. В боях погибло около восьмисот человек: восставшие, национальные гвардейцы, солдаты регулярной армии… Однако за несколько дней протест был подавлен. Около полутора тысяч бунтовщиков задержали; подстрекавший поляков к участию в мятеже генерал Ла Файет скрылся в провинции. Все военные лагеря «великих эмигрантов» были блокированы и разгромлены еще до начала событий в Париже. Инсургентов частью арестовали, частью выслали из Франции. Князь Чарторыйский, сделавшись тише воды, ниже травы, отсиживался в Отеле Лямбер. Несколько человек, составлявшие свиту графини Стефании, не получив ожидаемой поддержки из пригородов, решили на баррикады не ходить и провели эти дни в Монморанси, на похоронах Каньского и бурных поминках по нему. Упиваясь старкой, они грозили уничтожить тех, кто сорвал их замыслы. И это отнюдь не осталось бы пустой пьяной угрозой, если бы они добрались до Араго и Фрази! Да, их мести следовало опасаться даже храбрецам. Однако руки у «великих эмигрантов» оказались коротки, ибо еще 3 июня русский подданный Иван Державин вместе со своей молодой женой Евфросинией Державиной и слугой по имени Васька отбыли из Гавра каботажным судном в Англию, где их встречал граф Поццо ди Борго.

Тоннер, Юсар, а также лошадка Монморанси сопровождали хозяев и перенесли плавание вполне прилично.

Некий мсье Боссю, действуя по доверенности Жан-Пьера Араго, позаботился о закрытии газеты «Бульвардье», а также о том, чтобы вещи из дома мадам Рёгар на улице де Ла Рени и из квартиры мсье Араго на улице Ришелье были морем отправлены в Россию. Когда в конце 1832 года Поццо ди Борго был вызван в Санкт-Петербург для встречи с императором, его сопровождали супруги Державины и верный Васька.

По пути была сделана остановка в Витебске, и Фрази впервые увидела могилу Дмитрия Видова, своего отца. Немало слез было пролито при воспоминаниях о склепе семьи Бовуар в Нанси, где покоился прах Жюстины: принести туда цветы Фрази уже не могла. Утешало лишь то, что отец и мать ее вновь встретились на небесах.

Спустя некоторое время Поццо ди Борго вернулся в Англию в качестве посла, а потом, уже выйдя в отставку, снова поселился в Париже. Но Державины так и остались в России. Иван Яковлевич, награжденный многими орденами и обласканный властью, служил при военном министре князе Чернышеве. Евфросиния Дмитриевна воспитывала сына и дочь, держала литературный салон и прославилась своими трудами в области изящной словесности. Ее перу, в частности, принадлежал приключенческий роман «Лукавый Взор», написанный под псевдонимом Фрази Араго. Роман привел в восторг читателей, но критики бранили его за избыточное русофильство (оно в России среди так называемой образованной публики никогда не было в моде!) и посмеивались над некоторыми эпизодами, которые сочли выдуманными и неправдоподобными, хотя в них не было ни слова лжи.

Примечания

1

В 1804 г. посольство Российской империи во Франции располагалось в Париже, на улице Варенн, во дворце, некогда принадлежащем французскому маршалу Бирону. Обычно это здание называлось «Отель Бирон». Здесь и далее примечания автора.

2

Игра слов: фамилия Бовуар (beauvoir) омонимична словосочетанию – beau voir, где beau – красивый, прекрасный, а voir – видеть (франц.).

3

Фишю (от франц. fichu) – косынка из легкой ткани или кружев, прикрывавшая шею и декольте.

4

Счет этажей во Франции отличается от нашего: первым у них считается тот, который мы назвали бы вторым. Таким образом, фактически редакция находилась на четвертом этаже.

5

От франц. huile volatile – одно из наименований духов.

6

Drawers – панталоны (англ.).

7

Filthes – женщина легкого поведения (англ., устар.).

8

Бенедиктинка – монахиня католического ордена святого Бенедикта.

9

Капуцин – монах так называемого ордена меньших братьев капуцинов.

10

Имеются в виду популярные в описываемое время парижские газеты «Quotidien» – «Повседневность», «La Gazette» – «Сплетница», «Journal de Paris» – «Парижская газета», «La Caricature» – «Карикатура», «Le Charivari» – «Шумиха» (франц.).

11

«Великой эмиграцией» называлась эмиграция в страны Европы и прежде всего во Францию поляков, потерпевших поражение в ходе Варшавского восстания. С 1795 года Польша входила в состав Российской империи. В ноябре 1830 года в Варшаве вспыхнуло антирусское восстание, которое было подавлено в 1831 году.

12

От франц. gamin – уличный мальчишка.

13

Поверенный в делах – дипломат, временно исполняющий обязанности главы дипломатического представительства.

14

В романе приведены те названия парижских улиц, которые существовали в описываемое время. Они не всегда соответствуют современным. Бывшая улица Оливье теперь называется Шатодан.

15

Нана – девушка (франц. арго).

16

«Ah! ça ira», «Да, так пойдет!» – одна из самых знаменитых песен Великой французской революции; до появления «Марсельезы» была неофициальным гимном революционной Франции.

17

Polonais – поляк, поляки, polonaisе – полька, polonaises – польки. Pologne – Польша (франц.).

18

Слон – имеется в виду полуразрушенная статуя слона, находившаяся на Бастилии в описываемое время.

19

Облáтка – маленький кружок из смазанной клеем бумаги, которым запечатывали письма.

20

Пшекленьство – проклятье! (польск.)

21

Тупик – довольно распространенное во Франции название маленьких проулков, в которые можно попасть только с одной стороны.

22

Comme il faut – как должно быть (франц.).

23

Редингот – верхняя одежда, нечто среднее между длиннополым сюртуком и приталенным пальто, очень модная в описываемое время.

24

От франц. canezou – большая косынка или большой платок с длинными концами из легкой ткани или кружев. Канзу прикрывал шею и декольте дамы; иногда концы его завязывали на спине.

25

Шляхта – привилегированное дворянское сословие в Польше.

26

Здесь даны даты по старому стилю.

27

Мафусаил – согласно Библии, один из праотцов человечества, прославившийся своим долголетием: он прожил 969 лет.

28

Дата указана по старому стилю. В этот день в достопамятные времена была найдена (обретена) отрубленная голова Иоанна Крестителя (Предтечи) – святыня православия.

29

Saint-Louis (Сен-Луи) – остров на Сене в городской черте Парижа.

30

Combatant – сражающийся; участник боевых действий (франц.).

31

Подхорунжий – унтер-офицерское звание. Во время подготовки Варшавского восстания в казармах разных видов войск тайно вооружались полки, но именно из казармы подхорунжих выступили первые 150 человек, которые напали на русских.

32

От лат. insurgentes – повстанцы.

33

Имеется в виду Луи́-Фили́пп, герцог Орлеáнский, бывший королем Франции с Июльской революции 1830 года до Февральской революции 1848 года.

34

В описываемое время посольство Российской империи в Париже располагалось во дворце герцогини Декре на улице Фобур-Сент-Оноре, 33.

35

От франц. comtesse russe – русская графиня.

36

От франц. sabot – копыто: название традиционной деревенской обуви во Франции.

37

Сандрильона и принц Мирлифлёр – главные герои сказки Шарля Перро, известной у нас как «Золушка».

38

Стратчила розум?! – С ума сошла?! (польск.)

39

Годонимика – один из разделов топонимики. Она занимается годонимами – названиями улиц. Топонимика – наука, изучающая географические названия – топонимы.

40

Белый виноград – так французы называют один из видов ломоноса (клематиса).

41

Кава – кофе (польск.).

42

Бельэтаж – второй снизу этаж в особняках, где расположены парадные залы и лучшие комнаты.

43

Complot – заговор (франц.).

44

Сажень – русская мера длины; так называемая казенная сажень составляла около 2,13 м. Официально считается, что высота Монмартра 130 м.

45

Франция всегда вела летоисчисление по календарю григорианскому, в отличие от России, которая до 1918 года использовала календарь юлианский. Поэтому, когда речь идет о событиях, происходящих во Франции, уточнять понятия старого и нового стиля летоисчисления смысла не имеет.

46

Доломан – часть гусарского мундира: плотно сидящая однобортная куртка со стоячим воротником и шнурами, поверх которой надевался ментик – короткая гусарская куртка с опушкой и галунами; ментик обычно накидывали на одно плечо. Чакчиры – форменные гусарские рейтузы, украшенные шнурами.

47

Ляхи – прозвище поляков.

48

Канонир – младший нижний чин орудийной команды; пушкарь.

49

Бомбардир – чин артиллерийской команды в русской армии.

50

Выхолощенный – кастрированный (старин.).

51

Старинные французские меры объема: поссон – чуть больше 100 мл, кварто – около 70 л.

52

Плутóнг (от франц. peloton – клубок, ком, рой; взвод) – название низших подразделений в Вооруженных силах Российской империи; стрельба плутонгами – стрельба мелкими залпами.

53

Масляные лампы, изобретенные швейцарцем Ами Аргандом и необыкновенно популярные в описываемое время, поскольку не чадили и светили очень ярко, за что их также называли астральными лампами.

54

Бохáтэровье – герои (польск.).

55

Подложить кому-то кролика – эквивалент русского выражения «подложить свинью». Сунуть горчицу в нос – очень кого-то разозлить.

56

Костусь – уменьшительная форма имени «Константин» в польском языке.

57

Польская форма имени «Николай».

58

Лозунг польских инсургентов. Люд – народ (польск.).

59

Кунтýш – старинный польский кафтан.

60

Холерни ленивы! – Проклятые лентяи! (польск.)

61

В русской мемуарной литературе 31 марта 1814 г. чаще обозначается как 19 марта.

62

Имеется в виду механизм, с помощью которого во время Великой французской революции отрубали головы аристократам, а позднее и якобинцам. Гильотиной это орудие называли по фамилии его изобретателя, Жозефа Гильотена, а «малышкой Луизон» – по фамилии доктора Антуана Луи, который первый предложил использовать гильотину для публичных казней, еще с XIV в. проводившихся в Париже на Гревской площади (ныне площадь Отель-де-Виль, Городской ратуши).

63

Бурбоны – французская королевская династия, правившая Францией с 1589 по 1792 год и с 1814 по 1830 год.

64

Тампль – средневековая крепость в старом Париже. После революции он заменил разрушенную Бастилию, став тюрьмой. Монархисты видели в нем символ казни королевской семьи: Тампль стал местом паломничества, поэтому в 1808–1810 годах был разрушен по приказу Наполеона.

65

Людовик XVIII – младший брат Людовика XVI, носивший во время его царствования титул графа Прованского; французский король в 1814–1824 годах.

66

Приклáд или прибóр мунди́рный – цветное сукно, шедшее для изготовления цветных воротников, клáпанов, обшлагóв, вы́пушек (кáнтов), или металлические детали мундира и снаряжения: пуговицы, бляхи, пряжки.

67

Существует версия, будто Наполеон подарил Александру коня Экли́пса в 1807 году, при заключении Тильзи́тского мира. Впрочем, даты происшедшего, описание масти коня и его кличка у разных мемуаристов варьируются.

68

Анфилада – длинный сквозной ряд комнат, все их двери находятся на одной оси. Можно пройти всю анфиладу, никуда не сворачивая.

69

Але, панове… – Однако, господа… (польск.)

70

Матка Боска – Матерь Божия (польск.).

71

Шарль д’Эóн де Бомóн – французский дворянин, тайный агент Людовика XV во многих странах, в том числе и в России; известный также тем, что первую половину жизни он провел как мужчина, а вторую – как женщина.

72

Имеется в виду сопротивление гверилья́сов – испанских народных партизан, которые действовали на Пиренейском полуострове еще в эпоху римских войн и особенно отличились во время захватнических походов Наполеона.

73

«Зимнее утро». «Вечером, ты помнишь, была метель…» (Перевод строки «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…») Стихотворение переведено на французский язык Э. Мещерским в 1830 году.

74

От франц. anglicisme – выражение или слово, заимствованное из английского языка.

75

Лацбант – клапан, откидная застежка на мужских штанах в XVII–XVIII веках. Собственно ширинка (гульфик) в современном понимании начала заменять лацбант примерно в 1820-х годах, однако вошла в обиход далеко не сразу. Лацбант долго сохранялся в матросских клешах и фрачных брюках.

76

Граф Альфред д’Орсе (1801–1852 гг.) – законодатель мод, легенда французского дендизма.

77

Чихо, глуптше! – Тихо, дура! (польск.)

78

Сражение между военно-морскими силами Франции и Великобритании (август 1810 г.) за право обладания портом Гранд-Порт острова Маврикий.

79

Deus testis est! – Бог свидетель! (лат.) – католическая клятва.

80

Тибо имеет в виду генерала Ф.В. О́стен-Сáкена, назначенного губернатором Парижа в 1814 году.

81

Der [дер] – разговорный вариант слова dernier – последний. Gindre [жандр] – работник пекарни, который месит тесто. Jean [Жõн] – Жан (франц.).

82

Искаженная реплика Ричарда III из одноименной пьесы Шекспира. В оригинале она выглядит так: «A horse! a horse! my kingdom for a horse!» – «Коня! коня! Мое королевство за коня!» «Полцарства» – вольность в угоду ритмике актера Я. Г. Брянского, переводившего эту пьесу на русский язык с прозаического французского варианта в первой половине XIX века.

83

Твою мать! (польск.)

84

Отвяжись, женщина легкого поведения! (польск.)

85

От франц. passage – проход, переход (франц.).

86

От франц. rez-de-chausse – самый нижний этаж дома. Следующий за ним и считается первым.

87

Бандита – бандитка, бандюга, разбойница (польск.).

88

Пшек – презрительное прозвище поляков, возникло из-за того, что многие слова начинаются с этого шипящего буквосочетания, напр., пшепрашам (извините), пшекленьство (проклятье), пшипшеч (прижать), пшешед (прошел) и т. п.

89

Деривáция (от лат. derivatio – отклонение) – самопроизвольное изменение траектории полета снарядов или пуль и отклонение их от цели.

Дефиле (от франц. défilé – ущелье; шествие войск на смотру) – узкий проход через сложную естественную преграду.

Ретирада (от франц. retirer – отступать) – отступательные боевые действия войск (устаревш.).

90

От франц. égalité – равенство.

91

От франц. perruque – парик.

92

Во Франции того времени так называли трактиры, постоялые дворы.

93

Козетка – маленький двухместный диванчик без цельной спинки.

94

Одна из самых популярных солдатских песен Отечественной войны 1812 года, вошедшая в многие песенники. Слова Ивана Кованько. Чаще упоминается без указания имени автора.

95

От франц. сousin – двоюродный брат; комар.

96

От франц. trèfle (клевер) – так же называется трефовая масть в картах. Червовая масть – сœur (сердечки). Пиковая – pique (пики). Бубны – carreau (квадратики).

97

Indecent – неприличный (англ.).

98

От франц. table d’hôte – хозяйский стол. Под табльдотом в описываемое время подразумевали частные дома, где в определенный час за общим столом можно было недорого поесть.

99

Экзорсизм, экзорцизм (от лат. exorcism) – в богословии так называется заклинание или обряд против нечистой силы, изгнание демонов, обуревающих человека.

100

Диез и бемоль – знаки нотной грамоты, обозначающие повышение или понижение того или иного звука.

101

Французский эвфемизм, означающий совокупление.

102

Су или соль – до 1795 года мелкая французская монета, равная пяти сантимам. Позднее слово «су» употреблялось в значении «мелочь».

103

Гренада, гренадка (от франц. grenade) – старинное название гранаты. Отсюда произошло название войск, вооруженных ими, – гренадеров.

104

От франц. bossu – горбун (франц.).

105

Робеспьер, Марат, Теруань де Мерикур – деятели Великой французской революции 1789–1796 годов. Шарлотта Корде – убийца Марата, которого считала ответственным за кровавый террор, устроенный республиканцами во Франции. Казнена на гильотине.

106

Свинцовый карандаш – инструмент рисовальщика: свинцовая палочка, оставляющая на бумаге четкие, тонкие линии.

107

От франц. сartel – письменный вызов на дуэль.

108

От франц. louche – подозрительный тип, темная личность.

109

До 30-х годов XIX века фигуры на картах были нарисованы во весь рост.

110

Карточным вольтом называется возвращение частей колоды, получившихся после перетасовки или снятия, в первоначальное положение.

111

Арпеджио – способ извлечения звуков (преимущественно на струнных и клавишных инструментах), при котором они берутся последовательно один за другим.

112

Не твóя справа! – Не твоя забота! (польск.)

113

Шпек – шпион (польск.).

114

От франц. lieutenant – поручик.

115

Сирано де Бержерак – французский гвардеец; драматург, философ, поэт и писатель XVII века.

116

La Bastille  – укрепленное место, крепость (франц.).

117

Доминик Франсуа Жан Араго – знаменитый французский физик, астроном, политический деятель.

118

Цирюльник – низший медицинский чин в российской армии: звания санитара в росписи о рангах тогда не существовало.

119

Journal intime – личный дневник (франц.).

120

От франц. fournitures – писчебумажные товары (франц.).

121

Имеется в виду Орфографический словарь, подготовленный французской Академией наук. Он вышел впервые в 1694 г. и переиздавался затем с изменениями в 1718, 1740, 1762, 1798, 1835, 1878, 1932–1935 годах.

122

Галльский петух – одно из аллегорических названий Франции. Гáллами древние римляне называли племена, населявшие территорию современной Франции. Латинское слово «gallus» означает «петух».

123

Серебряными трубами для подачи боевых и строевых сигналов с 1737 по 1815 год награждались воинские подразделения Российской императорской армии. Георгиевские трубы отличались накладным изображением Георгиевского креста на раструбе.

124

От польск. «Pożegnanie Ojczyzny» – «Прощание с Родиной».

125

В отличие от кремневых пистолетов, где порох воспламеняется ударом кремня по огниву, в капсульных пистолетах при спуске курка взрывается маленький капсюль (пистон).

126

Рar piston – благодаря протекции; адекватно русскому выражению «по блату» (франц.).

127

От нем. Neusilber – «новое серебро». Так назывался сплав меди с никелем и цинком.

128

В США, где был изобретен «дерринджер», калибр измеряется в сотых долях дюйма (дюйм составляет примерно 25 мм) и обозначается как десятичная дробь после точки; этот калибр соответствует современному десятимиллиметровому.

129

От франц. misérable – нищий, бедняга; презренный негодяй, мерзавец, подлец.

130

Типографская литера – деревянный или свинцовый брусок с рельефным изображением буквы для переноса на бумагу.

131

Женщина, какой она должна быть (франц.).

132

От франц. Enchaîné – будем знакомы.

133

От франц. La Fosse Dionne, Божья Впадина – чудо природы, незамерзающий карстовый источник в центре Тоннера.

134

Мышастый конь – темно-серой масти с черными ногами.

135

Жюль – здесь: любовник (франц. арго).

136

Эх, так пойдет, так пойдет, так пойдет!

Аристократов на фонарь!

Эх, так пойдет, так пойдет, так пойдет!

Аристократы будут висеть! (франц.)

137

Бордель! – здесь: «Черт побери!» (франц. арго)

138

Клоп – здесь: сигара (франц. арго).

139

Барон Иван Матвеевич Симóлин (1720–1799 г.) – русский дипломат, тайный советник, был послом Российской империи в разных странах, с 1784 по 1792 год представлял Россию во Франции.

140

От франц. Regard – взгляд, взор, narquois – лукавый.

141

Хари́ты – в древнегреческой мифологии три богини веселья и радости. Их звали Аглая, Евфросина и Талия. В древнеримской мифологии трем харитам соответствуют три грации.

142

Жан-Эльен Лиотар – знаменитый швейцарский художник XVIII века.

143

От франц. visitation – так в католических сказаниях называется посещение Богородицей святой Елизаветы, матери Иоанна Крестителя.

144

От франц. père – отец, fils – сын.

145

Французский вариант имени Станислав.

146

Период между 1 марта 1815 года (возвращением Наполеона к власти) и 7 июля 1815 года (роспуск правительственной комиссии, которая отвечала за исполнительную власть после второго отречения Наполеона).

147

Salle de bain – ванная (франц.).

148

À la grecque – в греческом стиле (франц.).

149

От франц. belle-mère – теща, свекровь.

150

Nomen illis legio! – Имя им легион! (лат.)

151

Chapeau – шляпа (франц.).

152

Юсташ – нож (франц. арго).

153

Кабош – голова (франц. арго).

154

От франц. lectrice – чтица.

155

В описываемое время еще существовало стрелковое оружие, приспособленное для левой руки: у него иначе была изогнута рукоять.

156

Перевод М. Лозинского.

157

Cuvette – таз для умывания (франц.).

158

Legatus legionis – легат (командир) легиона (лат.).

159

Старка – польская водка, известная с XV века.

160

In quarto (ин кварто) – книжный формат в четвертую часть типографского листа, примерно 24,15 на 30,5 см.

161

От франц. «Nancy contemporaine» и «Nancy traditionnel» – «Нанси современный» и «Нанси традиционный».

162

Souvenir polonais – польский сувенир (франц.).

163

Лулу – уменьшительное от Людовик.

164

Набу – уменьшительное от корсиканского варианта имени Наполеона – Набульоне.

165

Маркиз де Лафайет (Ла Файет) – французский и американский политический деятель, участник американской войны за независимость, Великой французской революции и Июльской революции 1830 г.

166

Метранпаж (от франц. metteur en pages – составитель страниц) – в описываемое время старший наборщик, верстальщик, отвечающий за верстку газетных или книжных страниц.

167

Наборная касса – ящик, разделенный перегородками, в котором помещались типографские литеры.

168

Гранки – первичный оттиск набранного материала для правки.

169

Иоганн Гуттенберг (Германия, XV в.) считается основоположником типографской печати подвижными литерами, изготовленными из особого сплава (гарта). Он также изготовил печатный мобильный станок.

170

Лихота – дрянь (польск.).

171

Ржечь Посполита, чаще Речь Посполитая – от польск. rzecz – вещь, дело; pospolita – общая. Неофициальное название Польши с конца XVI века.

172

Проклятье! (польск.)

173

От лат. Prima (hora), Первый (час) Литургии часов – расписания богослужений, принятых в католических церквах. Prima отбивалась в 6 утра. Терция – от лат. Tertia – в 9 утра.

174

Казенная часть или казённик – та часть ствола огнестрельного оружия, с которой оно заряжается. Называлась она так потому, что на нее ставилось клеймо фабриканта оружия или государства, в котором оно было произведено.

175

Брандтрубка – затравочная трубка, ввинчиваемая в казенную часть ружейного или пистолетного ствола, на которую надевается капсюль (или пистон). При ударе об него курка производится выстрел.

176

От франц. barbier – цирюльник.

177

Ольстра (от нем. holster) – кожаный пистолетный чехол, находившийся по обе стороны передней луки седла всадника.

178

От франц. guide – путеводитель.

179

Капсюльные пистолеты, называемые так по фамилии их мастера, немца Карла Ульриха.

180

Хлопаки – ребята (польск.).

181

Французское словосочетание coffre-fort – сейф – буквально переводится как «крепкий ящик».

182

Сам го забие! – Я сам его убью! (польск.)

183

Гашёз – кокетка (франц. арго).

184

Считается, что самое старинное здание в Париже принадлежало алхимику Николя Фламелю, жившему на рубеже XIV–XV веков. Строительство особняка датировали 1407 годом.

185

Стрелок – Амур, Купидон, Эрос (франц. арго).

186

Блеро – неприятный человек; гад (франц. арго).

187

Фрик-фрак – кража (франц. арго).

188

Костыльщик – палач, луизон – гильотина (франц. арго).

189

Пиф – нос (франц. арго).

190

От франц. mamours – то же, что шуры-муры.

191

Булавкой ткнуть – зарезать (франц. арго).

192

Hussard – гусар (франц.).

193

Скребок – священник (франц. арго).

194

Пик – карманник, гринш – вор более высокого класса, буланже – фальшивые деньги (франц. арго).

195

Дом в шапо – церковь; отдать под суд – обвенчать (франц. арго).

196

Шофар – лихач, ухарь (франц. арго).

197

Порт-флянк – охранник, телохранитель (франц. арго).

198

Мёф – баба (франц. арго).

199

Дедер – дьявол (франц. арго).

200

Шуэт! – Потрясающе! Ничего себе! (франц. арго)

201

À la grecque – в греческом стиле (франц.).

202

Збродняш – преступник, уголовник, бандит (польск.).

203

Цо за страшидло! – Что за пугало! (польск.)

204

Пшейчь тутай! Так поспешче! – Иди сюда! Да поскорей! (польск.)

205

Доводка – командир (польск.).

206

100 особ – сто человек (польск.).

207

Сила нечистая! (польск.)

208

Табак – провал, неудача (франц. арго).

209

Анри Жиске был военным префектом Парижа в описываемое время.

210

Такую форму первоначально имело слово «портфель», происшедшее от portefeuille, рorter feuille – носить листы (франц.).

Content

Елена Арсеньевна Арсеньева
Лукавый взор

Первое письмо Дмитрия Видова Писано в Париже, в Отеле Бирон 20 сентября 1804 года

Новый корреспондент газеты «Бульвардье» Париж, 1832 год

Второе письмо Дмитрия Видова Писано в Страсбурге 20 октября 1808 года

«Бамага» от лукавого взора Париж, 1832 год

История гусара Д. Россия, 1812 год

Посол Российской империи Париж, 1832 год

История гусара Д. (Продолжение) 1812 год

Тупик Старого Колодца Париж, 1832 год

На Монмартре Париж, 1814 год

Прием у прекрасной Стефании Париж, 1832 год

В тот далекий, прошлому принадлежащий день… Париж, 1814 год

Соперники Париж, 1832 год

«Бедные раненые герои» Париж, 1814 год

Скандал Париж, 1832 год

Погреб серого особняка Париж, 1814 год

Милая глупышка Париж, 1832 год

Нож, крюки, бутылки и засов Париж, 1814 год

Предупреждение мадам Р. Париж, 1832 год

Прощай, Тибо! Париж, 1814 год

Кто такой слон? Париж, 1832 год

И снова гусар Д. 1814 год

Терпентин и наборная верстатка Париж, 1832 год

Опасная Лотарингия Витри – Нанси, 1814 год

История повторяется Париж, 1832 год

Будем знакомы, Жан-Пьер Араго! Витебск, 1814 год

Эфрази-Анн-Агнес Париж, 1832 год

Жених и невеста Нанси, 1814–1815

Что еще за Габриэль?! Париж, 1832 год

Лектриса мадам Рёгар Нанси, 1815–1822

«Чертова девка!» Париж, 1832 год

«Жюстина и месть!» Нанси, 1824 год

Типография на улице Циферблата Париж, 1832 год

Подарок брата Бонфилия Нанси, 1824 год

Агнес Париж, 1832 год

Последние слова Филиппа Бовуара Нанси, 1825–1828

Старая мельница Монморанси, 1832 год

Прощания и встречи Нанси – Париж, 1828–1829

Предательство Монморанси, 1832 год

Приключения на улице Мартир Париж, 1832 год

Привет от Пьеро Монморанси – Париж, 1832 год

«Крепкий ящик» графини Каньской Париж, 1832 год

Эпилог

Примечания