Григорий Ястребенецкий

Такая долгая жизнь. Записки скульптора: очерки

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

Фотографии из архива автора

Художественный редактор Александр Веселов

Корректор Анастасия Данилова

Компьютерная верстка Александра Веселова

© Г. Ястребенецкий, 2018

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2018

© А. Веселов, оформление, 2018

* * *

Григорий Ястребенецкий в мастерской

Не считайте это предисловием…

Нас с Григорием Даниловичем разделяют двадцать семь лет, и главное чувство, которое я вынес из общения с этим замечательным человеком, художником, педагогом, — глубокое уважение, и еще — чувство благодарности за его доброе, дружеское отношение ко мне.

Вряд ли Григорий Данилович распознавал кого-то из одиннадцати-двенадцатилетних мальчишек, болтавшихся во дворе дома 16 по Песочной набережной, куда мы с ним одновременно переехали в 1961 году. Но мы-то старших знали и отличали высокого красивого скульптора, подъезжавшего к дому на бежевой «Волге». Первые годы жизни в этом новом доме и покупка этой самой «Волги» блестяще, с изысканной иронией описаны Григорием Даниловичем в его записках «Дом для художников».

В год переезда на Песочку автору было всего тридцать восемь лет. Но за плечами у него уже была война, успешное окончание института имени И. Е. Репина и напряженная творческая работа, за десятилетие выдвинувшая Ястребенецкого в число ведущих скульпторов

Ленинграда. В своих записках Григорий Данилович конспективно сформулировал, чему научила его война. Привожу отрывок:

«— спать у костра зимой, свернувшись калачиком и спиной к огню, чтобы лучше сохранять тепло;

— пить неразбавленный спирт, запивая глотком воды или просто побросав немного снега в рот;

— не пригибаться к земле во время артобстрела;

— не спать сутками и не есть горячей пищи неделями;

— беспрекословно выполнять дурацкие, а иногда и невыполнимые приказы командира отделения;

— чистить зубы и умываться до пояса одной кружкой воды…

И, самое главное, война научила меня ненавидеть войну».

И, конечно же, война воспитала в нем дисциплину, мужество и стойкость. Именно эти качества в полной мере понадобились Григорию Даниловичу в последние годы. Сначала тяжелая болезнь полностью изменила жизнь его сына Саши замечательного художника, активнейшего организатора, тоже академика, как и отец. А совсем недавно не стало его жены Виктории Владимировны, которую он безмерно любил, которой бесконечно доверял и к советам которой прислушивался. Они прожили вместе шестьдесят лет.

Фактически на середине десятого десятка Ястребенецкому приходится привыкать жить по-другому.

А я вспоминаю чудесный эпизод почти сорокапятилетней давности, связанный именно с Викторией Владимировной. Как уже говорилось, жили мы в одном доме. Стоял конец мая 1973 года. Мы с Наташей только что поженились. Она была студенткой третьего курса, а я четвертого. С друзьями мы сидели на балконе квартиры моих родителей и весело это событие отмечали. Было довольно поздно, но зачетной недели никто не отменял, и завтра мне предстояло свободно ориентироваться в английском тексте объемом несколько десятков тысяч знаков. Принимать зачет должна была всеми обожаемая Виктория Владимировна Шкарина, преподававшая на кафедре иностранных языков института имени И. Е. Репина. И именно в это время они с Григорием Даниловичем проходили по дорожке, возвращаясь домой. А через несколько минут у нас раздался телефонный звонок. В трубке звучал Викин голос: «Андрей, поздравляем! Мы ничего не подарили вам в такой день. Можете завтра не приходить на зачет. Жду вас на экзамене. Привет Наташе! Еще раз поздравляем!»

Я был ошарашен настолько, что, кажется, даже не нашел подобающих слов благодарности. Что нам подарили на свадьбу, мы не очень помним, но этот подарок вспоминаем часто.

Когда меня принимали в Союз художников, Ястребенецкий имел к этому важному для меня событию самое непосредственное отношение, как член президиума правления, которое было последней утверждающей инстанцией.

Григорий Данилович как-то решил подсчитать количество занимаемых им штатных и выборных должностей. Их оказалось более двадцати! И когда он только успевал работать! Зная об этом, Михаил Константинович Аникушин на одном из собраний в союзе, дата проведения которого совпала с днем рождения Ястребенецкого, поздравляя его, добавил: «А еще я желаю тебе как можно больше времени проводить в мастерской, лепить, мять глину, ну и еще кого-нибудь…»

Про глину можно было и не напоминать. О творческой работе Григорий Данилович никогда не забывал. И продолжает работать до сих пор, в свои девяносто пять.

Руководство Творческой мастерской скульптуры Российской академии художеств в Санкт-Петербурге — относительно новая сфера деятельности для Григория Даниловича Ястребенецкого. Он был утвержден в этой должности президиумом РАХ в 2005 году. До этого он никогда и нигде не преподавал. Да, собственно, преподаванием в прямом смысле слова эта работа не является. Она стала для скульптора профессиональным и нравственным общением с совсем еще молодыми коллегами по цеху, вчерашними выпускниками института имени И. Е. Репина. В штате их четверо, но Григорий Данилович набирает еще и двух вольнослушателей. Благо помещение позволяет. Срок стажировки — три года. Ритм встреч с ребятами руководитель определяет сам. Ястребенецкий приезжает к своим подопечным каждую среду к двум часам дня. И только очень плохое самочувствие может заставить изменить расписание. Содержание этих встреч очень насыщенно. В первую очередь это, конечно, профессиональное консультирование проектов, перерастающее в содержательные беседы, во время которых мэтр делится богатейшим жизненным и творческим опытом. Иногда он приглашает в мастерскую своих коллег и друзей. Кроме того, Григорий Данилович по мере возможности способствует продвижению и реализации творческих замыслов своих учеников, привлекает меценатов, которые опекают молодых скульпторов, помогая организовать производственные процессы и экспозиции их произведений.

И хотя Ястребенецкий после занятий возвращается домой очень усталым, эти регулярные встречи с молодежью, осознание собственной востребованности и полезности делают его жизнь ярче и насыщеннее.

А три года назад аналогичную мастерскую, только по графике, президиум академии доверил возглавить мне. Наши встречи с Григорием Даниловичем обрели новый смысл. Появились новые общие темы для обсуждения. Мы стали вынашивать идею совместной экспозиции наших учеников. Надеемся, что эти планы со временем осуществятся.

В свою книгу Ястребенецкий включил и воспоминания детства, и образы родителей, и школьные годы, и войну, и нежные строки о семье, и глубокий анализ творческих процессов, и подробный рассказ о создании собственных произведений — памятников, бюстов, мемориальных досок, камерных композиций, — и портреты друзей, и даже байки и анекдоты. Здесь изложение исторических фактов и попытки решения серьезных проблем соседствуют с веселой самоиронией, а добрые шутки в адрес друзей не заслоняют уважительного к ним отношения.

Григорий Данилович написал эту книгу не потому, что ему было тяжело таскать и мять глину. Просто документальная проза на какой-то период деликатно отодвинула скульптуру. Подлинный художник не может не творить, а художнику-интеллектуалу подвластны разные формы творчества.

Андрей Харшак

Вместо предисловия

Вопрос автора автору

Прежде чем приступить к интервью, мне хотелось бы задать Вам несколько вопросов. Я знаю, что у Вас накоплен некоторый материал, касающийся разных проблем изобразительного искусства. Каким образом Вы собираетесь объединить его в цельное связное повествование?

Ответ автора автору

Неожиданно оказалось, что найти какую-то определенную форму изложения отрывочных мыслей, дневниковых записей, различных публикаций по разным вопросам изобразительного искусства, связанных с моей работой, почти невозможно.

Переработать записи и превратить их в единый материал — то ли в практическое пособие по установке скульптуры в городской среде, то ли в теоретический труд по различным проблемам — казалось мне бессмысленным. Я не являюсь теоретиком и вряд ли способен на последовательное изложение материала. Думаю, и публикация одних только дневниковых заметок не удовлетворит тех, кто интересуется деятельностью скульптора. Надеюсь, что форма интервью позволит мне свободно располагать материал по собственному усмотрению и не потребует четкой логической системы, присущей любой серьезной работе.

Вопрос

Какую задачу ставили Вы перед собой, собираясь опубликовать Ваши записи?

Ответ

Есть многие практические стороны в работе специалистов разных профессий, о которых порой не догадываются люди, увидевшие законченное произведение изобразительного искусства на выставке или в городском ансамбле. Так называемая кухня, как мне кажется, интересует многих людей, не знакомых с данной профессией. Я вспоминаю, с каким интересом я смотрел документальный фильм о репетициях в Большом драматическом театре имени М. Горького, которые проводил Товстоногов, а также документальный фильм о том, как готовятся концерты ансамбля под руководством Игоря Моисеева.

Однажды мне пришлось выступать по телевидению вместе с искусствоведом Дмитренко. В сорокаминутной передаче речь шла о проблемах, с которыми сталкивается скульптор с самого начала работы над памятником, о той самой кухне, от которой зависит конечный результат любого произведения. Передача эта в эфир не пошла, но меня поразила заинтересованность всех, кто присутствовал при записи: операторов, звукооператоров, помощника режиссера, осветителей. Нас засыпали вопросами о той стороне деятельности художников, которая остается «за кадром», неизвестна зрителю. Поэтому одной из задач этой публикации и является попытка познакомить зрителя с практической работой художника в мастерской и посвятить его в те размышления, которые всегда сопровождают творческую работу на всех этапах.

Вопрос

Считаете ли Вы, что Ваш метод работы и Ваши размышления в процессе работы свойственны всем художникам? Не берете ли Вы на себя смелость говорить от своего имени за всех художников?

Ответ

Каждый художник в работе пользуется своим методом, и мы, коллеги по искусству, как правило, не посвящены в лабораторную работу друг друга. Я знаю, например, что некоторые скульпторы с самого начала представляют себе конечный результат своей работы, у некоторых общий замысел произведения рождается в процессе его создания. Бывает также, как у некоторых драматургов и писателей, что задуманные образы и композиции через некоторое время претерпевают такие изменения, что конечный результат не имеет ничего общего с первоначальным замыслом автора. Это различие и разнообразие творческих индивидуальностей в значительной степени и создает богатство изобразительного искусства.

Однако некоторые проверенные временем приемы, некоторые освещенные временем и отшлифованные опытом многих поколений художников законы искусства остаются вечными.

Вопрос

Следует ли из этого, что есть в искусстве что-то, к чему нельзя подойти, новаторски пересмотрев основы, заложенные, как Вы говорите, многими поколениями художников?

Ответ

Новаторство всегда движет вперед искусство в том случае, если в основе его лежали следующие принципы:

— глубокое изучение природы,

— высокий профессионализм.

Эти принципы должны быть незыблемыми.

Вопрос

Спасибо. Может быть, мы начнем с того, что Вы нам расскажете о практической работе над каким-либо памятником?

Ответ

Хорошо, но, прежде чем рассказать о моей работе над памятниками, установленными в Германии, я хотел бы вспомнить о доме художников на Песочной набережной, где я жил и где до сих пор находится моя мастерская, и о тех, кого я портретировал, о начале войны, о моих встречах и контактах с немцами, и вообще поговорить о взаимоотношениях между нашими народами и попутно высказать некоторые соображения о проблемах скульптуры и о зрителях. Хочу оговориться: все фамилии и все факты, приведенные мною далее, — подлинные.

Наш дом и его обитатели

Дом на Песочной

Сейчас этот дом стоит, можно сказать, в центре города. По набережной мимо дома одна за другой проносятся машины, закручивая за собой пыльные вихри в сухую погоду и обдавая брызгами редких прохожих в дождливые дни.

А тогда — в мои студенческие годы — эта набережная казалась окраиной. На поросшем бурьяном берегу, полого спускающемся к Малой Невке, тощие мальчишки в больших сатиновых трусах удили мелкую рыбешку со странным названием кобзда.

Неподалеку от воды стоял деревянный дом, окруженный яблонями, буйно цветущими по весне. Хозяин дома держал козу и кур. Куры без боязни перебегали через проезжую часть к берегу и выклевывали какую-то живность в траве. Перебегая дорогу, курицы даже не оглядывались по сторонам, поскольку транспорт по изрытой колесами грузовиков, с колдобинами и буграми, песчаной набережной почти не ходил. Набережная напоминала деревенскую улицу и вполне соответствовала своему названию.

А дальше был тупик. Перед тупиком стояла двухэтажная загородная усадьба архитектора Ильина с полукруглыми наружными лестницами, охватывающими с двух сторон каменный дом. Изогнутые латунные перила, покрытые зеленоватой от времени патиной, в солнечные дни золотились на фоне зеленого сада, придавая особое очарование этому неожиданному оазису, возникшему среди милой деревенской неустроенности. Как-то после концерта Вертинского, гастролировавшего в Ленинграде, мне пришлось проводить мою симпатичную знакомую почти до того места, где теперь высится семиэтажный дом с квартирами и неудобными мастерскими для художников, в котором впоследствии мне довелось жить около пятнадцати лет и в котором я работаю в мастерской до сих пор.

Транспорт в те годы туда еще не ходил, и нам пришлось проделать весь путь от центра города пешком.

«Какая чертова даль», — подумал я и твердо решил прекратить ухаживание. Но так случилось, что через несколько лет как раз на этом месте начали строить дом художников и здесь мне после окончания строительства предложили приличную квартиру на третьем этаже, а в соседнем корпусе — достаточно большую мастерскую.

Правда, в результате различных интриг жилищной комиссии квартира досталась мне на самом непрестижном первом этаже, но с окнами в сад и с дополнительными четырьмя квадратными метрами, появившимися оттого, что угловой балкон был превращен в закрытую лоджию, которая, правда, каждую зиму промерзала насквозь.

Под нашей квартирой разместилась котельная. На мой вопрос, не опасно ли такое соседство, комендант дома ответил, что котельные взрываются один раз в сто лет.

Через месяц котельная взорвалась первый раз, и я решил, что остальные сто лет мы можем жить спокойно. Еще через два месяца котельная взорвалась второй раз. Потом были взрывы еще, но мы как-то уже к этому привыкли. От взрывов, дребезжа, подскакивала посуда в буфете и с полок падали мелкие вещи. Но большого ущерба от взрывов не было.

И вот этой квартире, этому дому и тем людям, которые населяли его, и посвящены эти записки.

Мне кажется, что многие из тех, кто жил в этом доме, заслуживают того, чтобы о них вспомнили. Я ничего не добавил от себя, не приукрасил, не сфантазировал. Я только попытался изложить факты.

Любое совпадение имен и событий этого «произведения» с реальными именами и событиями является достоверным.

Наш дом и его обитатели

Автором проекта дома художников был архитектор Лапиров. Это был яркий, талантливый, азартный человек. Высокий, с хищным профилем и развевающейся седой шевелюрой. Как архитектор, он строил мало, но был блестящим рисовальщиком и керамистом. Долгое время у меня дома висел подаренный им виртуозный карандашный рисунок «Березки в снегу». Я часто любовался им, но как-то Лапиров забрал его, для того чтобы окантовать, а спустя год я увидел этот рисунок в доме отдыха архитекторов в Зеленогорске. Он висел уже окантованный в гостиной. Лапиров подарил его дому отдыха, видимо, забыв, что один раз уже подарил его мне. В этом был весь Лапиров.

Родился он в Витебске — городе Марка Шагала, — и, несмотря на то что почти всю жизнь провел в Ленинграде, в нем осталось что-то от персонажей Шагала: наивность, восторженность, легкомыслие и, наверное, небольшой налет провинциальности.

Мне нравилось его искусство, я любил его как человека, хотя иногда и возмущался его поступками. Впрочем, эти поступки ему же самому и вредили.

И вот Союз художников поручил ему спроектировать дом с пятьюдесятью шестью квартирами и ста четырнадцатью мастерскими для художников. По замыслу Лапирова, на фасаде корпуса мастерских, выходящем на Малую Невку, должны были быть установлены пятнадцать двухметровых скульптур, которые скульпторы, получившие бесплатно мастерские в первом этаже, должны были выполнить и установить «на общественных началах». Естественно, что никаких реальных и даже конструктивных возможностей для воплощения этого замысла предусмотрено не было, и дом до сих пор стоит с «голым» фасадом и теперь уже грязными окнами, за которыми в своих неудобных мастерских работают «благодарные» скульпторы.

В этом же корпусе Лапиров спроектировал и построил два огромных вестибюля, простирающихся ввысь до самой крыши, в которых при разумном решении можно было бы разместить дополнительно двадцать-тридцать прекрасных мастерских. Дому этому уже почти сорок лет, а как использовать это пространство, еще никто не придумал. В одном вестибюле круглосуточно мерзнет вахтер, а второй оккупировали кошки, туда сваливают мусор, старые гипсовые формы и произведения из мастерских почивших в Бозе скульпторов. Лапирова такие мелочи, как целесообразность, не интересовали.

— Смотрите, — говорил он, восторженно указывая на вестибюли, — какие огромные, роскошные объемы!

— А для чего они? — спрашивали наивные художники.

— А вдруг кто-нибудь захочет спустить большую картину с верхнего этажа? — отвечал Лапиров.

— Но ведь картину необязательно спускать в горизонтальном положении. Можно ведь и вертикально, — замечали художники.

— Вы ни черта не понимаете! — возмущался Лапиров и быстро уходил, гордо подняв голову, увенчанную седой шевелюрой.

И тем не менее дом живет, художники работают. В некоторых мастерских сменилось уже несколько поколений. Нет уже Аникушина, Стамова, Тимченко, Игнатьева, Вайнмана, Овсянникова, Холиной, Богаткиной, Рыбалко, Татаровича, Теплова, Будилова. А ведь это только первый этаж — этаж скульпторов. Нет уже скульптора Якимовой — жены Лапирова, нет и самого Абрама Ильича, а эпизоды, связанные с его жизнью, до сих пор вспоминают немногочисленные старожилы дома.

Вот пример, как Лапиров умудрялся вредить самому себе. Не знаю, правда ли это, но рассказывали, что во время строительства жилых корпусов Лапиров запланировал на третьем этаже квартиру для себя. Вроде бы он уговорил прораба сделать третий этаж на два кирпича выше других. Но это можно было сделать только за счет высоты второго этажа. Когда жилищная комиссия, распределявшая квартиры, узнала об этом, Лапирова решили — назло ему — поселить как раз на втором этаже с низкими потолками. Обживали дом весело. Скверик перед корпусом, где жил Абрам Ильич, сразу же назвали Абрамцево, а скверик перед противоположным жилым корпусом, где жил секретарь партийного бюро Союза художников Калинкин и в котором он вместе с женой трогательно высаживал цветочки и кустики, окрестили Калинкина роща. Вечерами Лапиров вместе с живописцами Натаревичем и Невельштейном любил прогуливаться вокруг дома. Это была забавная троица: высокий артистичный Лапиров, маленький крепыш Натаревич и сухой, аскетичный, в круглых бухгалтерских очках в металлической оправе Невельштейн.

Натаревич — очень способный живописец, которому явно мешали рамки соцреализма, но как только он попытался вырваться из этих рамок, его начали нещадно критиковать и зажимать. В противоположность Натаревичу Невельштейн был рьяным борцом за реалистическое искусство. В довоенные годы Невельштейн был директором средней художественной школы, и в нашем доме поселились многие художники, теперь уже великовозрастные, которые были когда-то его учениками. Прогуливаясь вокруг дома, все трое всегда громко о чем-то спорили. Лапиров энергично жестикулировал, а Натаревич, начиная что-то доказывать, вдруг резко останавливался, и ушедшие вперед Лапиров и Невельштейн возвращались назад, чтобы продолжить разговор. Моя жена Вика называла эту троицу «Малый Бунд».

С Викой я познакомился в филармонии. Мы оба были в то время студентами. Я сразу же обратил внимание на прелестную девушку с удивительными голубыми глазами, а Вика, по-моему, просто пожалела меня, решив почему-то, что я инвалид, поскольку я носил тогда, как и многие бывшие фронтовики, на лацкане пиджака орден Красной Звезды. Через год мы поженились, а еще через восемь лет переехали на Песочную набережную.

Как-то получилось, что в нашем доме поселились очень колоритные личности. Из окна можно было наблюдать, как встречаются Петр Дмитриевич Бучкин, профессор училища Штиглица, кряжистый, с суковатой палкой в руке и развевающейся седой бородой, старый художник родом из Углича, где создан музей его произведений, и высокий, смуглый, черноволосый, очень веселый художник-прикладник Патвакан Григорьянц, коллекционер анекдотов, которые он сам и сочинял. Он часами стоял во дворе, поджидая очередную жертву, чтобы рассказать новую хохму. Патвакан сохранил билет на футбольный матч между ленинградским «Динамо» и московским «Спартаком», назначенный на 22 июня 1941 года и отмененный «до неопределенного времени» в связи с началом войны. Петр Дмитриевич раскатисто хохотал, задирая вверх длинную седую бороду и обнажая редко растущие зубы. Стараясь быть незамеченным, через двор семенил коротенькими ножками замечательный художник — сказочник Юрий Васнецов. Он и сам был похож на колобка. В его серых круглых глазах навсегда застыл испуг. В молодости он был формалистом и очень боялся, что кто-нибудь вспомнит об этом.

Не скрывал, что был формалистом, и Натан Альтман, изредка заходивший к нам домой. Подробнее об Альтмане я расскажу позднее.

В подвале нашего дома находилась печатная мастерская для графиков, с прекрасными офортными станками, литографская мастерская и другие графические службы. В эту мастерскую каждое утро устремлялись художники. Многие из них сейчас, к сожалению, забыты, а это были незаурядные личности и интересные художники. Я часто встречал спешащих в мастерскую Матюх, Вильнера, Ермолаева, Ведерникова, Ветрогонского.

С Володей Ветрогонским меня связывало многое. Он был добрым человеком, прекрасным товарищем. Много помогал своим ученикам с заказами, с получением мастерских, с устройством на работу. Наши биографии и судьбы до определенного момента складывались одинаково, и события нашей жизни почти совпадали. Мы ровесники с разницей всего лишь в месяц. Учились в средней художественной школе. Потом воевали. После окончания войны поступили в институт имени Репина. Он — на графику, я — на скульптуру. Вместе учили немецкий язык, вместе в первой команде играли в волейбол, вместе окончили институт и были приняты в Союз художников. Одновременно стали председателями секций, он — графической, я — скульптурной. Наши сыновья учились вместе на одном курсе на графическом факультете. Даже наши матери умерли в один и тот же год.

Мы были членами правления Союза художников СССР, членами многих всесоюзных выставкомов и поэтому без конца ездили вместе по стране в одном купе поезда и жили вместе в гостиницах. Сколько было выпито вместе, трудно сейчас вспомнить. Только я знал, что, если уже ночь, когда в незнакомом городе все уже закрыто, Володя чудом добудет необходимую нам бутылку и какую-нибудь еду.

Пил он легко и весело. Выпив, начинал петь «Крутится, вертится шарф голубой». Это значило, что он дошел до кондиции, а утром шел в баню попариться и после этого спокойно мог работать. Володя любил симпатично прихвастнуть и романтизировать события, связанные с его биографией. Как-то мы сидели в его мастерской, и после пятой рюмки он предложил:

— А теперь я хочу выпить за мою жену Люсеньку, которая меня раненого с поля боя вытащила.

Люсенька, которая сидела рядом, спокойно заметила:

— Чего ты треплешься? Мы с тобой только после войны познакомились!

Все знали, что они познакомились только после войны и что Володя не был ранен, но это не было желанием соврать, а просто ему очень хотелось немного романтизировать свои отношения с Люсенькой.

Году в семьдесят четвертом в нашу новую квартиру, куда мы переехали с Песочной набережной, приехал известный немецкий график, академик Вернер Клемке. Высокий элегантный господин, одетый с европейским шиком. Прекрасный художник и остроумный человек. К его приходу мы приготовили, как нам казалось, «европейский» прием. Это был фуршет с сэндвичами, птифурами, рольмопсами, сардинами и другими немногочисленными советскими деликатесами, сохранившими иностранные названия. После того как он побыл у нас около часа, вежливо, но с безразличием отправляя в рот наши «деликатесы», мы направились к Ветрогонскому, который был предупрежден о визите и должен был подготовиться к приему известного художника.

Люсеньки в городе не было, она была на даче. Когда мы вошли в Володину мастерскую, в глазах у меня потемнело. На столе, покрытом газетой, стояла большая бутылка водки, лежал большой желтый семенной огурец и здоровый кусок вымени. Вокруг — несколько граненых стаканов с выщербленными краями.

Володя показал свои графические листы, а затем мы приступили к застолью. Бутылка была выпита очень быстро, сразу же по явилась вторая. Клемке был в восторге. Стало очевидным, что наш «европейский» прием не произвел на него никакого впечатления, а вот прием Ветрогонского оказался для него исключительно интересным. Отправляясь пешком в «Асторию» по Каменноостровскому проспекту, сильно покачиваясь на ходу, он все время повторял: «Diese misteriose Russische Sehle!» — что означает: «Эта загадочная русская душа».

Поскольку Отечественная война оставила заметный след и в моей, и в Володиной жизни, тема войны часто появлялась в наших работах. Когда и у меня, и у него накопилось достаточно работ на эту тему, мы сделали несколько совместных выставок в Ленинграде и в Череповце, в городе, в котором Володю боготворили и где он был почетным гражданином. Он часто ездил туда со своими студентами на практику, все успевал: и рисовать, и заседать во всевозможных организациях, и преподавать студентам. Он был деканом и завкафедрой графического факультета, профессором и даже действительным членом президиума Академии художеств (с марта 2001 года меня тоже можно спрашивать: «С какой стати?»).

Тут, надо сказать, наши биографии несколько разошлись. Я, как говорил французский драматург Тристан Бернар, предпочитаю, чтобы меня спрашивали, почему я не академик, чем «с какой стати он стал академиком».

В первом этаже рядом с моей квартирой и как раз под квартирой Лапирова жил скульптор Роберт Таурит, медлительный, круглолицый латыш, профессор Мухинского училища, бывшего училища барона Штиглица. Таурит вместе с Пинчуком, моим профессором, преподававшим в Академии художеств, получил Сталинскую премию за скульптурную группу «Ленин и Сталин в Горках». Группа изображает сидящего Ленина и стоящего рядом с ним Сталина, опирающегося на балюстраду. Ленин сидит с поднятой рукой, как бы передавая руководство страной своему преемнику. После присуждения авторам Сталинской премии скульптурная группа была «растиражирована» в бетоне и разошлась по всей стране. В 1954 году я был командирован Союзом художников на съезд художников Казахстана. Из Алма-Аты нашу делегацию повезли на машинах в Киргизию. Когда мы проезжали какой-то небольшой населенный пункт, я увидел на площади памятник Ленину. Это была сидящая фигура со странно поднятой рукой. Фигура показалась мне чем-то знакомой. При выезде из населенного пункта на другой площади я увидел второй памятник. Это был памятник Сталину. Ничего вроде бы удивительного в этом не было, но Сталин стоял, опершись рукой на балюстраду. И тут я понял, что городские власти купили группу Таурита и Пинчука, разрезали ее пополам и оформили сразу две площади, сэкономив при этом кучу денег.

У Таурита была большая семья. Зять, который жил с ними, играл на трубе в каком-то оркестре и по утрам будил нас, разучивая дома, как мне казалось, все годы одну и ту же мелодию.

Окна квартиры Таурита, так же как и окна нашей, выходили в большой пустынный сад с высоченными роскошными деревьями. Самое большое удовольствие для меня было, лежа на диване, смотреть сквозь огромное окно, появившееся на месте бывшей лоджии, как качаются на ветру деревья, как изменяется цвет листвы в зависимости от времени суток, как бегут над деревьями по громадному небу облака. Из-за этого сменяющегося, но всегда прекрасного вида из окна мне не хотелось никуда уезжать из этой квартиры. Но этот глухой и безлюдный сад создавал и некоторое чувство беспокойства.

Не знаю, любовался ли Таурит так же, как и я, деревьями сквозь окно, но у него в квартире в отличие от моей была открытая лоджия, на которую очень легко было забраться со стороны сада.

Как-то, прогуливаясь с Тауритом вокруг дома, Лапиров сказал:

— Роберт, а ты не боишься, что к тебе через лоджию кто-нибудь залезет в квартиру? Хочешь, я тебе спроектирую решетку? Будешь спать спокойно.

Через некоторое время в лоджии Таурита появилась решетка, сваренная из толстенных стальных прутьев и полностью защищающая Таурита от посягательств уголовного элемента. Жильцы дома моментально окрестили лоджию Таурита львятником. Во время очередной прогулки Малого Бунда вокруг дома Натаревич резко остановился под лоджией Таурита и сказал:

— Абрам, а ты не боишься, что теперь кто-нибудь залезет по этой решетке на второй этаж к тебе?

Лапиров побледнел. Через день в инспекции по охране авторских прав Ленинграда лежало следующее заявление: «Я являюсь автором проекта дома художников по Песочной набережной, 16. Проживающий в этом доме в квартире номер 30 Р. К. Таурит грубо исказил мой творческий замысел, установив безобразную решетку в лоджии первого этажа. Прошу принять незамедлительные меры для снятия решетки. Архитектор Лапиров».

Потом появилось предписание инспекции, потом Таурит пригласил тех же рабочих, которым он заплатил кучу денег за установку решетки и столько же за то, чтобы ее сняли.

Было жаркое лето 1963 года. Через два дня после того, как решетку сняли, в квартиру Таурита через лоджию забрались грабители. Таурит был на даче с семьей, и грабители за несколько часов обчистили всю квартиру. Лапиров спал на раскладушке под простыней в своей лоджии как раз над лоджией Таурита. Он говорил, что спал крепко и ничего не слышал.

Наша новая квартира и бабушка Бетси

Наша новая квартира, пока в нее не завезли мебель, производила странное впечатление. Казалось, что все вертикальные и горизонтальные линии стен, потолка, дверей, окон рисовал ребенок, впервые взявший в руки карандаш. Или наоборот — очень изощренный художник, желающий эпатировать зрителей и хорошо знающий законы «обратной перспективы». Если, скажем, линия, образованная в месте, где сходятся стена и потолок, с правой стороны комнаты круто уходила вверх, то слева такая же линия, которой положено быть параллельной правой, заметно опускалась книзу. Дверные проемы стояли не вертикально, а кокетливо наклонялись в разные стороны, как бы стремясь разрушить сухую геометрию современного жилья.

Я положил на пол детский мячик. Он сразу же сорвался с места и, наращивая скорость, покатился по полу от одной стены к другой, как по палубе корабля во время качки. Когда нам наконец привезли мебель из старой квартиры и мы, расставив в непривычно просторных комнатах столы и стулья, поставили на место монументальный шкаф, то оказалось, что внизу он плотно примыкает к стене, а вверху между стеной и шкафом смело мог протиснуться ребенок. И это вовсе не потому, что шкаф стоял с наклоном, просто стена упорно уходила от вертикали, которой ей положено было придерживаться.

Бабушка моей жены Бетси, которая переехала вместе с нами, терпеть не могла современную мебель. Хорошую старинную и просто старую мы выбросили или подарили соседям еще на старой квартире и, стараясь не отстать от моды пятидесятых годов, купили современную из стружечной плиты, покрытую ядовито-желтым, зеленым и голубым пластиком.

— Накупили фанеры, — презрительно говорила Бетси.

Ей было около восьмидесяти лет. Это была маленькая сухонькая англичанка с удивительно яркими синими глазами. По утрам она регулярно делала гимнастику, обливалась холодной водой, а вечером, попудрившись, отправлялась на концерт в филармонию. У нее был абонемент, и концерты она не пропускала. Зато по воскресеньям ее можно было встретить в толпе при входе на стадион Ленина, где она «стреляла» лишний билетик.

Она знала всех игроков «Зенита» по фамилиям, и я подозреваю, что она во время игры засовывала пальцы в рот и оглушительно свистела. Во всяком случае, возвращаясь домой, она говорила мне:

— Вы не можете себе представить, мой милый, какую штуку зафитилил Левин-Коган этому дырке-вратарю «Динамо».

В молодости Бетси училась в Смольном институте благородных девиц и свободно владела тремя языками. В последние годы она начинала сдавать: что-то путала, забывала, теряла. Помню, как, держа в одной руке золотые часы Павла Буре, по которым она следила за варкой яиц, а в другой — скорлупу, она выбрасывала в помойное ведро часы, а скорлупу бережно возвращала на стол. Как-то мы с моим пятилетним сыном Сашей решили пойти в Зоологический музей. Пройти пешком от Песочной набережной по Петроградской стороне до восхитительной стрелки Васильевского острова, рассказывая по дороге сыну о встречающихся памятниках архитектуры, было для меня большим удовольствием.

— Я пойду с вами, — заявила Бетси, или, как ее сокращенно называл маленький Саша, Беся.

— Елизавета Ивановна, — а таким было ее полное имя, — вы устанете. Путь неблизкий, да и музей большой.

— За меня не беспокойтесь!

И действительно, беспокоился я напрасно. Музей и на самом деле был большим. Мы бродили по нему несколько часов. Наконец после бесконечных залов, наполненных чучелами всевозможных диких животных и представителей пернатого мира, мы добрались до зала, где рядом со скелетами динозавров и ихтиозавров стояло громадное волосатое чучело мамонта. К этому моменту мы уже так устали, что я понял: обратный путь домой мы проделаем на такси.

— Как же, как же, — вдруг сказала Бетси, причем сказала так радостно, как радуются встрече со старым хорошим знакомым. — Такие мамонты до революции бегали у нас по Гатчинскому парку!

Конечно, до революции было все. Конечно, Бетси была достаточно старой дамой. Но не настолько же! Мы с Сашей, который к этому времени уже прочитал несколько книг Аугусты и Буриана о доисторических людях и животных, деликатно промолчали. У выхода из музея мы расстались с Бетси и начали ловить такси, а Бетси пешком пошла на Невский проспект в свое любимое кафе «Лакомка» выпить чашечку крепкого кофе и съесть пирожное.

История эта имела неожиданное продолжение. Вечером того же дня мы были приглашены к дальней родственнице Бетси — тетке Эльзе. Тетке Эльзе было примерно столько же лет, что и Бетси. Они дружили с детства. Пользуясь тем, что Бетси была глуховата, я решил позабавить всех и пересказал забавное высказывание Бетси возле чучела мамонта. Молчавшая до этого момента тетка Эльза вдруг встрепенулась и неожиданно для меня заявила:

— Я очень хорошо помню мамонтов в Гатчинском парке. Их было там штук десять, не меньше. Правда, это было давно — до революции.

Я был посрамлен. А может быть, до революции действительно все было? Даже мамонты.

Новоселье

В те годы пили много. Это было доступно. Водка стоила дешево. Закуски было достаточно. Она была непритязательной: шпроты, картошка, селедка под шубой, салат оливье, вареная колбаса. О том, что бывают разные сорта сыра, мы не задумывались. Сыр в магазине или был, или не был, без названия сорта. Из безалкогольных напитков наиболее распространенным была до невозможности приторная крем-сода.

После того как наш дом заселили, начались новоселья. Телефонов поначалу ни у кого не было, и гости, не зная номеров квартир, звонили в двери, начиная с квартир первого этажа.

Звонок. В дверях стоит знакомый художник с бутылкой в руке. Объятия. Поздравления с новосельем.

— Заходи.

Вообще-то он к Корнеевым на пятый этаж, но остается у нас. Квартира полна неожиданных гостей. Кто-то шел на четвертый к Подляскому, кто-то на третий к Аникушину, но, поскольку мы на первом, все начинается с нас. И так целую неделю. Но мы молодые. Нам все в радость.

Вообще жить в доме, где все знакомые, и хорошо и плохо. Если срочно надо одолжить трешку или немного соли, нет проблем. На каком-то этаже у кого-то через какое-то время и на какое-то время ты получишь то, что тебе надо. Хуже, когда ты усталый идешь через двор домой и несешь бутылку. Через несколько минут у тебя дома полно гостей. Кто-то встретился по пути, кто-то увидел тебя, идущего с бутылкой, из окна. Да. Пили много.

В Русском музее открывалась выставка осетинских художников. С речами, кроме гостей, выступали наш начальник Управления культуры (сейчас это название учреждения звучит, по крайней мере, странно) Арнольд Витоль и я от Ленинградского Союза художников. Это был год, когда в нашем городе впервые создавался Мюзик-холл. Витоль лично отбирал из нескольких сотен хорошеньких претенденток два десятка девушек для кордебалета.

— Сразу же после банкета поедем на просмотр генеральной репетиции, — предложил мне Витоль.

Банкет состоялся в ресторане «Нева» на Невском. За большим столом в отдельном кабинете расположилась внушительная делегация художников Осетии — наверное, весь Союз художников Осетии в полном составе — и мы, два представителя от Ленинграда. Как обычно, было много цветистых тостов. После какой-то рюмки начались клятвы в вечной дружбе двух городов, обещания постоянно ездить друг к другу в гости, устраивать обменные выставки. Еще после пары рюмок Витоль пообещал сразу же после премьеры в Ленинграде отправить Мюзик-холл в Осетию на гастроли. И та и другая сторона прекрасно понимала, что на следующий день после банкета все обещания забудутся.

— Пора уходить, — шепотом сказал Витоль, — опаздываем к началу.

Я поднялся со своего места.

— Нет, подожди, — (все уже были, конечно, на ты) остановил меня глава осетинской делегации, — последний тост за ленинградских художников и главный подарок тебе.

В руках у него появился большой рог литра на полтора, до краев наполненный каким-то напитком.

— За нашу дружбу ты должен выпить все до конца.

Я не могу причислить себя к сильно пьющим, но, с другой стороны, и отказываться от предложенного было как-то неудобно. Кроме того, я мог много выпить, но никогда не напивался до бесчувствия. Может быть, помогал опыт войны, где в воздухоплавательном дивизионе артиллерийского наблюдения нам полагалось по сто граммов спирта на человека, но зимой под Нарвой мы выпивали в два-три раза больше, практически ничем, кроме снега, не закусывая. Да и потом эта практика не прекращалась, только вместо воздухоплавателей моими друзьями стали художники, многие из которых тоже прошли войну.

В нашем доме на Песочной как раз и поселились художники моего поколения и постарше. На плоской крыше корпуса мастерских мы каждое лето устраивали шашлыки, благо среди жильцов дома были крупные специалисты-бакинцы, скульпторы Тимченко, Овсянников и я.

На крыше устанавливался мангал, в ведрах заранее замачивалась в вине баранина. Приходили гости, и начиналось чревоугодие. Шашлык приготавливали так, как его делают в Баку. На вертел нанизывается кусочек мяса, потом помидор, потом перец, потом опять баранина. Я с детства помню аромат шашлыка на узких улицах Старого города, доносящийся из маленьких, покрытых асфальтом внутренних двориков одноэтажных домов.

Баку вообще своеобразный город. Как-то вскоре после того, как я окончил академию, а Вика — университет, я решил показать ей мою родину. Представьте себе раскаленный под изнуряющим солнцем город. Дует норд — это ветер, несущий откуда-то горячий воздух. Жара немыслимая. И вдруг в центре города тенистый сад. Под пышными цветущими кронами гранатового дерева пятнадцать-двадцать столиков. Почти все заняты. Всех обслуживает молодой азербайджанец в замызганной белой куртке. Мой друг Марик Эльдаров, с которым мы вместе окончили Академию художеств, заказывает две бутылки вина, три шашлыка, зелень всем троим и чурек. Молодой азербайджанец все аккуратно записывает в потрепанный блокнот, подбегает к стоящей в глубине сада фанерной будке (видимо, кухне), приоткрывает окно и кричит:

— Две бутылки вина, три шашлыка, зелень, чурек! — Обходит будку и скрывается в ней.

— Ты думаешь, — говорит Марик, — там внутри кто-нибудь есть? Никого! Сейчас он сам все приготовит.

— Зачем же он кричал в окно?

Так выглядит солиднее. Как будто это солидный ресторан со штатом поваров.

На унылом фоне центральной распределительной системы, присущей социализму, это были первые ростки частного предпринимательства. Молодой расторопный азербайджанец получал определенное количество третьесортной баранины для «официальных» шашлыков, но, кроме того, покупал на собственные деньги во много раз больше хорошей молодой баранины на базаре, расположенном неподалеку. За полученное от государства мясо он отчитывался, как положено, а из купленного на свои деньги на базаре делал отличные, знаменитые на весь город шашлыки. Это был его частный бизнес — понятие, имевшее в те годы негативный оттенок. Все эти проделки с мясом прекрасно знала и милиция, и прокуратура, и партийные органы, но старались ничего не замечать, так как часто посещали этот ресторан и любили вкусно поесть. Но в то же время в Баку забрезжили и признаки подлинного коммунизма с его постулатом «Каждому по потребностям». После того как Хрущев подписал закон, по которому владельцы каждой единицы скота, и в том числе — каждого ишака, облагались большим налогом, бакинцы отпустили своих ишаков на волю. Ишаки бродили по городу, пощипывая тощую траву на газонах городских скверов. Если кому-нибудь надо было поехать на другой конец города, он просто брал ближайшего ишака, садился на него и ехал, куда ему надо, и там отпускал его на свободу. Таким же образом он возвращался на другом бесхозном ишаке назад.

Но я возвращаюсь к бакинцам, жившим в нашем доме на Песочной. Обладая опытом, они устраивали восхитительные, ставшие традиционными сборища жильцов дома и их друзей на плоской крыше нашего дома. Вид с крыши открывался на старую часть города с ее примерно одинаковыми по высоте покатыми крышами и возвышающимися среди них куполами сохранившихся соборов и сверкающими шпилями Петропавловской церкви, Адмиралтейства и Инженерного замка.

Белые ночи придавали этому зрелищу особое очарование. Наверх не доносился шум ночного города. Легкий ветерок. Никто не упивался до бесчувствия. Если кто-то хотел напиться, то это он мог сделать в другом месте, не поднимаясь на крышу. Художник Ромадин рассказывал, как, например, напиваются грузчики на Волге.

— Надо съесть палочку дрожжей, выпить кружку пива, задрать рубашку на пузе, подставив его жарким лучам солнца. Через пятнадцать минут — пьяный вдребезги. Это самый дешевый способ напиться, — утверждал Ромадин.

Около полуночи гости и жильцы дома расходились по домам, забыв творческие разногласия и соседские междоусобицы, удовлетворенные, умиротворенные, в прекрасном настроении.

В таком же настроении мы собирались с Витолем покинуть банкет. И вдруг — на тебе! Надо выпить что-то из этого здоровенного рога! А там — минимум литра полтора. Что там было внутри, я не понял или не помню. После того как я опустил рог, стало ясно, что просмотр в Мюзик-холле будет происходить без меня, и дай мне бог каким-то чудом добраться до дома. Вроде бы я ехал на автобусе, а может быть, и нет… Ничего не помню. Тем не менее каким-то непонятным образом дверь своей квартиры я нашел, позвонил в квартиру и рухнул в узкой прихожей.

Вика и маленький Саша безуспешно пытались придать мне вертикальное положение. В какой-то момент Саша вытащил из наружного кармана моего пиджака небольшой рог, который каждый из присутствовавших на банкете получил в начале застолья. Рог, к удивлению, был полон коньяка.

На нашей лестнице, кроме маленького Саши, жили еще несколько мальчишек. Самым близким Сашиным другом был Андрюша Корнеев. В противоположность Саше он был тихим, застенчивым мальчиком. Таким тихим и спокойным, что его родители, милые интеллигентные люди и хорошие художники Боря Корнеев и Марина Козловская, всячески поощряли эту дружбу в расчете на то, что Саше удастся немного расшевелить Андрюшу. Но из этого ничего не получилось. Пока Андрюша в белых чистых носочках стоял где-то в сторонке, Саша успевал до неузнаваемости вывозиться в грязи, порвать всю одежду и пару раз с кем-нибудь подраться.

Самым маленьким и самым вредным на нашей лестнице был Мика Таранов, сын моего профессора, большого любителя крепко выпить. Настолько большого любителя, что пивная, находившаяся рядом с Союзом художников, долгое время гордо носила его имя. Но Таранов был прекрасным педагогом, и он единственный из всех преподавателей научил меня прилично рисовать.

После того как Саша и Андрюша окончили школу, выяснилось много интересного. Оказалось, что не только Саша, но и Андрюша был отнюдь не ангелом.

Как-то директор школы попросил меня рассказать ребятам младших классов об искусстве. Я притащил в школу кинопленку, на которой были запечатлены некоторые мои работы, и кинопроектор. Это было время, когда в моду вошло кинолюбительство. В продаже появились гэдээровские любительские камеры АК-8 и восьмимиллиметровые проекторы.

Больше часа я рассказывал ребятам о скульптуре, живописи, о великих мастерах прошлого. В общем, всячески пытался пробудить у ребят интерес к искусству. Под конец показал коротенький фильм о своих работах.

— Какие будут вопросы? — спросил я с надеждой, что мне удалось затронуть их души, настроить их на что-то возвышенное и прекрасное.

Десяти-двенадцатилетние детишки оказались поразительными прагматиками. Последовало только два вопроса: где можно купить проектор и сколько зарабатывает скульптор. «Что же будет с ними, когда они вырастут?» — с горечью думал я. Меня немного утешало то, что мой сын Саша не был прагматиком. Как-то, вернувшись из школы, он с гордостью сообщил мне, что ему удалось выгодно обменять мой транзисторный (только появившийся тогда) приемник на старую, исписанную номерами телефонов и адресами записную книжку и две мятые, с оборванными зубцами почтовые марки.

Когда я после своего выступления упаковывал проектор в коробку, школу начало заволакивать едким черным дымом. Ребят срочно эвакуировали во двор школы и вызвали пожарных. Пожара, к счастью, не было. Просто кто-то в школьном подвале поджег бобину со старой кинопленкой. Как позже выяснилось, эти «кто-то» были Саша и тихий Андрюша Корнеев.

Второй раз школу эвакуировали, когда на уроке математики учитель услышал, что в его столе что-то подозрительно тикает. Выдвинув ящик, он с ужасом обнаружил взрывное устройство. От часового механизма тянулись два проводка к взрывчатке, по форме напоминающей кусок хозяйственного мыла. Всех школьников и учителей срочно эвакуировали и отвели на безопасное расстояние. Вызванные саперы осторожно вытащили взрывное устройство из стола. Оказалось, что кусок, напоминающий хозяйственное мыло, при ближайшем рассмотрении оказался действительно хозяйственным мылом, а часовой механизм представлял собой таймер от выброшенной на помойку старой стиральной машины. Эту «адскую машину» кто-то подложил в ящик стола нелюбимому учителю. Эти «кто-то» были все те же Саша и Андрюша Корнеев.

Но, как я говорил, самым маленьким и вредным был Мика Таранов. Он постоянно делал всем — и детям и взрослым — маленькие пакости. Поскольку он еще не учился в школе, целыми днями болтался по двору, бегал по лестницам, заглядывал в квартиры и мастерские, придумывая, что бы ему еще такое предпринять.

Родители и мальчишки нашего двора били его нещадно, но он, видимо, ничего поделать с собой не мог. В то время, когда я старался никому не попасться на глаза, пробираясь после банкета с осетинскими художниками домой, Мика без видимой цели околачивался на крыльце. Мое появление его очень обрадовало. Такое событие он не мог оставить без внимания и, после того как дверь за мной захлопнулась, приник к ней ухом. Вика, почувствовав, что кто-то стоит на площадке, резко распахнула дверь.

— Подслушивать — самое последнее дело, — назидательно сказала Вика.

— Самое последнее дело — в гробу лежать, — резонно заметил Мика. Он отличался, несмотря на шестилетний возраст, философским складом ума.

С тех пор прошло больше тридцати лет. Саша сейчас живет в Москве; он стал высоким красивым лысеющим мужчиной. Он много и интересно работает и как график, и как монументалист. Он стал таким умным и образованным, что я часто боюсь вступать с ним в дискуссию, чтобы не потерять остатки родительского авторитета. Единственное, чего ему не хватает, так это так же, как и в детстве, прагматизма, поэтому он часто сидит без денег. А Мика Таранов давно живет в Нью-Йорке и продолжает делать мелкие пакости, но уже в Америке.

На следующее утро после банкета я проснулся с жуткой головной болью. Никакие таблетки мне не помогали, а пить огуречный рассол и вообще опохмеляться я не умею. Помню, как мы путешествовали на машинах по Польше и Чехословакии. На последние злотые в последний день пребывания в Польше Вика купила краску для волос, которая называлась «Тициан». Такого «Тициана» у нас в продаже не было, как, впрочем, и никаких других красок. Красились преимущественно, как и в прошлом веке, хной и басмой. Ночью, уже в Высоких Татрах, после утомительной поездки у меня разболелась голова.

— Возьми у меня в сумке цитрамон, — сказала Вика.

Не зажигая света, я нащупал таблетку и заснул как убитый. Утром Вика обнаружила, что пачка цитрамона не открыта, но пропала таблетка закрепителя для волос. Краску пришлось выбросить, но закрепитель оказался прекрасным средством от головной боли.

По коридорам Союза художников в те годы бродили любопытные личности.

— Хотите контрамарку в Мариинский театр? — спрашивал неожиданно появляющийся из коридорного полумрака маленький человек с крупным печальным носом, вынимая из внутреннего кармана, как колоду карт, разноцветные контрамарки на различные спектакли. Контрамарки почему-то никто не брал.

До войны этот человек, вернее, его голос, был известен всему Ленинграду. Это был диктор ленинградского радио Мошенберг. Он обладал редким и глубоким низким голосом и каждое утро начинал передачи словами: «Говорит Ленинград».

Когда началась война, он эвакуировался в Самарканд, и там взяли его диктором на местное радио. По привычке он каждое утро начинал передачи вместо «Говорит Самарканд» словами: «Говорит Ленинград». Его без конца вызывали к начальству, предупреждали, но он ничего не мог с собой поделать. Ему так заморочили голову ежедневными замечаниями, что однажды он начал передачу словами: «Говорит Мошенберг».

Вскоре кончилась война, он вернулся в Ленинград и устроился культработником в Союзе художников. Где-то доставал контрамарки в театры и предлагал их глубоким красивым голосом встречавшимся в коридоре художникам. Вернуться на радио ему мешала фамилия.

Когда примерно в то же время к директору художественного фонда Златину пришел наниматься на работу в отдел реализации абсолютно русский парень, но по фамилии Гутман, Златин сказал: «Нет уж! С такой фамилией я лучше возьму еврея».

А вообще фамилии в Союзе художников любили переиначивать. Так, работника художественного фонда Бориса Савицкого называли Антисавицкий. Любителя выпить художника Романычева сначала называли Рюманычев, потом Стаканычев, позже, поскольку он почти не пьянел, Графинычев и даже Ведерычев. Московских художников — братьев Ройтер — за их бешеную энергию по добыванию заказов называли Землеройтерами. Широко известна и такая история.

Однажды в маленьком зале Союза художников СССР в Москве проходила какая-то конференция. Председательствовал Иогансон. Рядом сидел нелюбимый художниками, но зато любимый правительством грузный Александр Герасимов, человек умный, хитрый и не лишенный чувства юмора.

— Слово имеет критик Членов, — сказал Иогансон, предоставляя слово известному в Москве искусствоведу.

— Критик чего? — ехидно спросил Герасимов.

— Критик Членов, — повторил Иогансон.

— Этого нам еще не хватало! — пробурчал Герасимов.

В те годы первым секретарем обкома партии был Фрол Козлов. Когда остроумнейшему человеку и писателю Хазину как-то представили молодого писателя Вильяма Козлова, Хазин сказал: «Для меня Вильям Козлов звучит так же, как Фрол Шекспир».

Водопроводчик Виктор Рего

Водопроводчик Виктор Рего — сантехник нашего дома. В те годы он назывался менее звучным, но более понятным словом «водопроводчик». Высокий, аккуратный, симпатичный эстонец. Совсем не похожий на вечно замызганных, с разводным ключом в руке, современных сантехников. При знакомстве он показал мне несколько потрепанных книжечек об окончании различных учебных заведений: автошколы, зубопротезного техникума, курсов мастеров газовых котельных, института марксизма-ленинизма и каких-то еще. За все годы, что он работал в нашем доме, я ни разу не видел его пьяным. Через день после нашего знакомства он зашел ко мне вечером и, зная, что у меня во дворе стоит раздолбанная «Волга», спросил:

— Колеса нужны? Есть два хороших колеса.

Это сейчас колеса продаются повсюду. Любые — гудиеровские, нокиевские, да и наши — и сравнительно дешевые, и дорогие. А в те годы достать пару колес было неслыханной удачей. Участников войны записывали в специальную очередь, и через два-три года счастливчики с блаженными улыбками волокли на себе эти колеса из специального магазина для ветеранов на Школьной улице.

— Конечно, нужны, — обрадовался я.

— Вечером принесу.

Мы договорились о цене. Вечером Виктор затащил ко мне в квартиру два густо пахнущих резиной колеса. Оглядевшись, он сказал, что колеса лучше хранить почему-то под диваном.

— Хорошо бы снег пошел, — сказал мечтательно Виктор, уходя.

— Чего это он про снег? — спросила встревоженно Вика.

— Не знаю.

— Может, он хочет, чтобы замело следы?

Мы вытащили колеса из-под дивана. На них отчетливо белой краской по радиусу была выведена фамилия хозяина: «Ковалев». Это был автовладелец, живший в соседнем доме.

Снег не пошел, и мы всю ночь ожидали, что нагрянет милиция. Утром наш сын Саша, которому было тогда пять лет, выполз из своей комнаты, потянул воздух носом и сказал:

— Что-то здорово резиной пахнет. — И сразу же полез под диван.

В этот же день Виктор вернул деньги, уволок колеса к себе в подвал, в мастерскую. Через пару дней, как всегда подтянутый, встретил меня во дворе.

— Все в порядке, продал колеса хозяину. Сказал, что нашел спрятанными за сараем. Правда, пришлось уступить по дешевке.

Мы уже год жили в новых квартирах, а корпус мастерских все еще достраивался. В первом этаже должны были разместиться шестнадцать скульпторов, в том числе Литовченко, Аникушин, Стамов, Игнатьев, Вайнман, Тимченко, Холина, Татарович и др. Основной материал для работы скульпторов, естественно, глина. Глина должна быть всегда в рабочем состоянии — мягкой, влажной. Для этого ее надо держать в какой-нибудь большой емкости, постоянно покрывать тряпками и полиэтиленом или клеенками. Обычно мы использовали для этой цели старые чугунные ванны.

Это были годы, когда Песочная набережная активно застраивалась. Начали строить Дворец молодежи, поэтому снесли прелестную загородную усадьбу архитектора Ильина с золотыми перилами, выселили из деревянного домика хозяина с козой и курами, вырубили яблоневый сад. Начали реконструкцию набережной, покрывая проезжую часть асфальтом и сооружая гранитные спуски к воде. В общем, превратили уютную деревенскую окраину в казенный безликий городской район. Где-то неподалеку начали строить большой жилой дом.

В это же время начали готовить площади для строительства аэропорта Пулково — как раз на том месте, где находился старый карь ер и откуда все поколения петербургских скульпторов вывозили лучшую для моделирования глину. Надо было, пока не поздно, пока не началось строительство аэропорта, запастись «пулковской» глиной. Беда была в том, что мастерские были уже готовы, а складировать запасы глины было некуда.

Как-то утром в мастерскую зашел Виктор.

— Ванна для глины нужна? — по-деловому осведомился он.

— Нужна.

— Готовь деньги. Завтра будет.

На следующий день я увидел в окно, как большая чугунная эмалированная ванна неведомым образом, без посторонней помощи, вверх дном передвигается по направлению к корпусу мастерских. Ванна пересекла двор и остановилась у лестницы. Тут она слегка наклонилась, и из-под нее с трудом вылез багровый от напряжения Виктор Рего. Таким нехитрым способом доставки он обеспечил ваннами все шестнадцать мастерских, за что скульпторы благодарны ему и по сей день. Правда, жилой дом, который строился неподалеку от нашего, не удалось сдать в срок, так как шестнадцати квартирам не хватило чугунных ванн. Но об этом мы узнали позже.

Вообще Виктор проявлял удивительную, хоть и небескорыстную, заботу о скульпторах.

— Тебе дерево для скульптуры нужно?

— Какого сорта?

— Не знаю. Пойдем, покажу.

Виктор подводил к растущему перед фасадом нашего дома громадному дереву и спрашивал:

— Тебе сколько метров?

— Два, но потолще — ту часть, которая снизу.

— Нет, снизу я уже продал Аникушину. Следующие два метра — твои, они еще не проданы.

Он продал дерево на корню, до самой верхушки, легко и непринужденно. А когда дерево свалили, честно приволок закупленные части ствола. На него нельзя было сердиться. Он воровал и жульничал легко и весело. Не обижался, если кто-то отказывался от его помощи. Единственное, что он не умел делать, — это чинить краны, устанавливать раковины и заменять износившиеся прокладки. Для этой цели он вызывал специалиста, так как эта работа его вовсе не интересовала.

Художественный совет

Председателем художественного совета по скульптуре был Стамов, высокий красивый болгарин, родившийся в Старом Крыму, но всю жизнь проживший в Ленинграде. Как-то мы с Викой отдыхали в Коктебеле и жили на улице Стамова, названной так в честь его отца, бывшего в первые годы советской власти большим начальником.

Васю Стамова все любили, он был на редкость честным, добрым и порядочным человеком. В институте он учился в мастерской А. Т. Матвеева — известного педагога, создавшего «матвеевскую школу», из которой вышли Аникушин, Литовченко, Тимченко, Игнатьев, Вайнман, Харламова и много других скульпторов. Каждый из них обладал своим художественным лицом, но всех их отличала интеллигентность, хороший вкус и особая пластика. Так вот, Стамов — один из них.

Он возглавлял художественный совет лет двадцать пять и был предельно точен и искренен в своих суждениях. Даже если он говорил авторам неприятные для них вещи, никто на него не обижался, так как это практически были советы более опытного и тонкого художника.

Мы жили на одной лестнице, а мастерские были рядом. О лучшем советчике я не мог и мечтать. Прежде чем показывать работу заказчику или выставкому, я звал Васю, и он, не стесняясь резких выражений, говорил о самом существенном. Я ему верил безоговорочно. А один раз я не успел пригласить его в мастерскую перед приездом комиссии, и вот что из этого получилось. Я работал над большим 3,5-метровым памятником для небольшого города Вятские Поляны. Темой являлся салют в память о погибших воинах. По моему замыслу, это были трое солдат с поднятым вверх оружием и скорбно опущенными обнаженными головами. Все трое были в длинных плащ-палатках, свисающих сзади с плеч красивыми складками.

Я работал над памятником больше чем полгода, но накануне сдачи работы художественному совету и заказчику я повернул большой поворотный станок, на котором стояла скульптура, и мне показалось, что задний фасад памятника получился крайне неинтересным. Сплошные складки! Ни одной детали, оживляющей это плащ-палаточное однообразие. Никаких просветов между фигурами!

И тогда я решил пойти на принципиальное изменение, которое само напрашивалось: решил просунуть между двумя плащ-палатками опущенную руку, держащую винтовку. Сразу же задний фасад преобразился. Появилась необходимая выразительная деталь. Казалось бы, не очень большое изменение, но все же потребовалось соорудить железный каркас, вылепить руку, держащую винтовку, и, наконец, вылепить саму винтовку — наиболее занудливое занятие. Все это заняло много времени. Поздно ночью я вернулся домой и лег спать. Естественно, что у меня не было возможности позвать моего постоянного эксперта — Васю Стамова.

Я долго не мог заснуть, ворочался, вызывая недовольство Вики, волновался, думая о предстоящем худсовете. Надо сказать, несмотря на то что я сделал бесконечное количество памятников, надгробий, выставочных работ, каждый раз, ожидая худсовет, выставком или заказчика, я волнуюсь, как школьник перед сдачей экзамена, к которому не успел как следует подготовиться. И вдруг, уже засыпая, я с ужасом понял, что у меня получилось на памятнике: три руки, поднятые вверх с оружием, три руки спереди держат головные уборы, а еще одна рука с винтовкой оказалась сзади. И эта рука — седьмая. Меньше — куда ни шло, все-таки война. Но больше…

Времени исправить ошибку у меня не оставалось: надо было убрать железный каркас, восстановить складки, привести в порядок после этой работы мастерскую. И тогда я прибег к приему, которым пользуются иногда живописцы, сдающие халтуру заказчикам. Чтобы отвлечь внимание от недостатков, они где-нибудь в нижнем углу портрета или натюрморта рисуют зеленую собаку.

— А это что за собака? — удивляется заказчик.

Художник начинает объяснять «творческий замысел», долго сопротивляется, но в конце концов обещает замазать собаку. Заказчик с удовлетворением подписывает протокол о приемке работы, и все стороны, довольные, расходятся. Следуя этому мудрому принципу, я рано утром перед приходом комиссии опустил ухо у одного солдата сантиметра на три ниже другого. Только я слез с лесов и убрал доски, которые мешали смотреть памятник, в мастерскую пришла комиссия — человек пятнадцать — двадцать.

Комиссия внимательно выслушала мое объяснение. Я раза три прокрутил станок, на котором стояла скульптура, и стал с ужасом ждать, что скажут члены комиссии. Общее мнение было крайне положительным, но все выступающие в один голос говорили:

— Все хорошо, но неужели Вы не видите, что одно ухо надо поднять?

Я обещал исправить «ошибку». И только Стамов подошел ко мне в конце заседания и, хитро улыбнувшись, тихонько сказал:

— Ухо — ерунда! Не забудь убрать седьмую руку.

Он, как всегда, все понял.

Лев Богомолец, Лаборант Леман и Тито Ромалио

Лев Богомолец родился в январе 1911 года. Его мастерская на третьем этаже. Там же он и живет после того, как решил уйти от жены. Поскольку квартира его находилась в этом же доме, ему не пришлось уходить очень далеко: он просто перешел через двор из жилого корпуса в корпус мастерских. В то время ему было лет семьдесят пять.

Холостым он оставался недолго. Через пару месяцев в его мастерской появилась молодая хорошенькая девушка лет на пятьдесят моложе Левы. Молоденькие девушки сменяли одна другую. Любили его, ухаживали за ним, да и он отвечал им взаимностью. Так продолжается до сих пор. Разница в возрасте с последней — лет шестьдесят. Но это еще не рекорд.

Долгое время в институте имени Репина на доске, где были помещены фотографии старейших работников института, висела фотография Лемана — лаборанта искусствоведческого факультета. Маленький длинноволосый швед, похожий на гнома, разносил по аудиториям эпидиаскопы, стулья и выполнял любую работу, о которой его просили. Внизу под фотографией стояло: «Родился в 1754 году».

Когда у него было хорошее настроение, он с удовольствием вспоминал, как он позировал Карлу Брюллову, о восстании Пугачева, свидетелем которого он был. На войну 1812 года его не взяли по возрасту — был слишком стар. Самое удивительное, что в 1926 году он женился третий раз и у него родилась дочь. По моим подсчетам, ему было сто семьдесят два года. А мы говорим — Богомолец! Потом появилась статья в журнале «Крокодил», где Лемана назвали жуликом. Он обратился к врачам, и те провели экспертизу. Я видел заключение экспертизы. Там было сказано, что Леману действительно больше ста лет. На сколько больше, сказано не было.

В свободное от лаборантских забот время Леман позировал студентам-живописцам. За позирование в одетом виде платили шестьдесят копеек за час, обнаженным — по рублю. В первые послевоенные годы некоторые студенты, для того чтобы немного добавить к грошовой стипендии, позировали на «постановках» в мастерских. Я тоже позировал на фигуру Шостаковича для дипломной работы скульптора Черницкого. Он пригласил меня не потому, что я был чем-то похож на Шостаковича, а только из-за того, что у меня, пожалуй, единственного, был более или менее приличный костюм, чудом сохранившийся с довоенных лет. Остальные ребята донашивали гимнастерки, отцовские пиджаки, телогрейки.

Студенты подрабатывали в художественно-производственных мастерских, которые были специально организованы при институте, для того чтобы ребята не померли с голоду. В мастерских выполнялись копии картин, плакаты по технике безопасности, портреты вождей «сухой кистью» для оформления фасадов зданий и колонн демонстрантов во время революционных праздников. Платили гроши, но и этим грошам мы были рады. Директором мастерских был очень популярный среди студентов Матвей Балантер. Мастерские так и назывались: Балантерия. О качестве продукции, выпускаемой мастерской, он говорил так:

— Работаем неважно, офармливаем хорошо.

Он имел в виду документы. Он так хорошо «офармливал» документы, что вскоре на него был объявлен всесоюзный розыск.

В Академии художеств была целая бригада профессиональных натурщиков и натурщиц. Это были удивительно терпеливые и выносливые люди, которые могли часами неподвижно стоять, не меняя заданную позу. Но, когда я вышел на диплом, мне потребовался необычный натурщик — негр. Негр в полном смысле этого слова. У меня была очень актуальная по тем временам тема дипломной работы: «Демократическая молодежь мира». Это были три фигуры — три расы, населяющие землю: белый, желтый и черный.

Китайца найти было несложно — они учились у нас и всегда готовы были позировать за шестьдесят копеек в час. А вот с негром была проблема. В Советском Союзе тогда жили только три негра. Один работал на шарикоподшипниковом заводе, второй был актер Вейланд Род, а третий появился после присоединения к Советскому Союзу Литвы. Это был эстрадный артист и укротитель удавов Тито Ромалио. К моему счастью, он женился на русской блондинке и жил в Ленинграде.

Я нашел его и уговорил мне попозировать.

— Негров в Советском Союзе почти нет, поэтому я согласен, если вы будете платить мне не шестьдесят копеек за час, а три рубля. Мне надоело давать в Советском Союзе шефские концерты, — сказал он, испорченный жизнью в капиталистической Литве.

Он прилично говорил по-русски, но слов «энтузиазм», «общественная работа», «братская солидарность» совершенно не воспринимал. Мои друзья, студенты живописного факультета, увидев в коридорах Академии художеств экзотическую, иссиня-черную физиономию Тито Ромалио, обрадовались:

— Пока ты лепишь его портрет, мы пристроимся в сторонке и попишем с него этюды.

Ко времени первого сеанса у меня в мастерской собралось пять или шесть живописцев. Они расставили полукругом свои мольберты и приготовили этюдники и палитры, выдавив из тюбиков черную, синюю и коричневую краски.

— Пусть каждый платит мне по три рубля, — сказал Ромалио, — иначе позировать не буду.

Мастерская мгновенно опустела. Через несколько дней я понял, что мои финансовые возможности на исходе и дальше платить по три рубля за час я уже не могу. Тогда я решил упростить дело.

— Давайте я сниму с вас маску, — предложил я.

— Снимайте. Это будет стоить двадцать рублей.

Снять маску с живого человека — дело нехитрое, но достаточно неприятное для того, с кого эта маска снимается. Для начала лицо, особенно ресницы, брови и волосы, тщательно смазывается вазелином. Чтобы человек мог дышать, в ноздри вставляются гильзы от папирос. Больше всего подходят для этой цели папиросы «Казбек»: у них гильзы длиннее. Затем на лицо выливается полведра жидкого гипса. Через пятнадцать — двадцать минут застывший гипс снимается с лица. Дальнейший процесс изготовления маски проходит уже без участия того, с кого маска снималась.

К сожалению, у меня не было вазелина и пришлось воспользоваться колесной мазью — тавотом, который я взял в академической конюшне. В этой конюшне стояла старая кляча по имени Рыжик. На дуге так и было написано: «Рыжик», а затем почему-то по-французски: «La Académie des Beaux-Arts», что значит в переводе «Академия художеств». Особенно тщательно я смазал торчащие, как пружинки, волосы Ромалио, затем попытался пригладить, чтобы их не прихватило застывшим гипсом. Но беда заключалась в том, что гипс начал при затвердевании нагреваться. Под влиянием тепла колесная мазь расплавилась, волосы встали торчком, и гипс прихватил их.

Когда мне с большим трудом удалось сорвать маску с лица Ромалио, я впервые в жизни увидел белого как бумага негра с красными, как у разъяренного леопарда, глазами. Мало того что я выдрал половину шевелюры, колесная мазь, став жидкой, попала в глаза Ромалио. Говорить и кричать под маской он не мог, и только тогда я понял, почему он так отчаянно жестикулировал и дрыгал ногами. Эта маска до сих пор висит у меня в мастерской, и еще сегодня можно увидеть торчащие из нее черные волосы, похожие на пружинки.

Саша Мурзин

Еще один долгожитель Песочной набережной Саша Мурзин занимает маленькую мастерскую на втором этаже нашего дома. Он бывший моряк. Теперь он уже сгорбился, постарел, ему девяносто лет, а когда-то мог на руках пройти по коридору из конца в конец.

Оратор он был не ахти какой. Как-то, еще в студенческие годы, на общем собрании института разбиралось его персональное дело. Он очень волновался, и мы всем курсом готовили его к этому собранию. Учили, как отвечать на самые каверзные вопросы, как рассказать свою автобиографию. Начал он неплохо. Хорошо рассказал о своем детстве, но, дойдя до Отечественной войны, вдруг заявил:

— В октябре 1941 года наш корабль подорвался на мине, и мы вместе с моим братом утонули в Финском заливе.

Ему задавали уточняющие вопросы, пытались поправить. Он твердо стоял на своем: утонул вместе с братом. Так эта загадочная история, произошедшая с Мурзиным, осталась невыясненной.

Несмотря на то что он «утонул вместе с братом», ему дали на Песочной набережной квартиру с мастерской. В мастерской он лепит портреты, копии ленинградских памятников для тиражирования. Но лучше всего он лепит карикатурные портреты на жильцов нашего дома. Он их никогда не выставляет и никому не показывает — боится, как бы на него не обиделись.

Саша здорово лепит лошадей. Настолько здорово, что, когда Николай Васильевич Томский начал работать над памятником Кутузову для Москвы, он пригласил Мурзина, для того чтобы он помог ему вылепить коня. Мурзин рассказывал забавную историю о том, как Хрущев пришел в мастерскую Томского принимать уже готовый, принятый предварительно всеми художественными советами и комиссиями памятник. Хрущев пришел с большой свитой. Несколько раз обошел конную статую и с удовлетворением сказал:

— Все очень хорошо. Мне нравится. Можно отдавать в отливку в бронзе. Одно замечание: надо фигуру Кутузова снять с коня и лошадь убрать — Кутузов никогда не ездил верхом.

Вот такое небольшое замечание!

Наступила тягостная пауза. Эта пауза продолжалась несколько лет, пока Хрущева самого не сняли. Тогда конную статую Кутузова отлили в бронзе и установили перед панорамой Бородинского сражения.

Володя Татарович

В 1937 году в Ленинграде, как тогда писали, в «торжественной обстановке» был открыт Дворец пионеров. Роскошные залы бывшего Аничкова дворца были переделаны под помещения для занятий художественной самодеятельностью, лекций, игр и развлечений. Какие-то комнаты расписали палешане, которых специально пригласили в Ленинград. Два более скромных корпуса, где раньше, видимо, располагались службы дворца, отдали под научные и художественные кружки.

Кружком скульптуры руководила молоденькая и очень хорошенькая Валентина Николаевна Китайгородская. Благодаря ей из восьми человек, занимавшихся в кружке, пятеро окончили Академию художеств и стали скульпторами. Ване Кривенко во время войны оторвало руку, и он стал искусствоведом. Двое погибли.

Из занимавшихся в кружке Ия Вениева, Татарович и я поселились в доме на Песочной набережной. Все мы жили на одной лестнице, и наши мастерские находились в одном коридоре.

Володя Татарович, ладный, красивый шатен, с серыми глазами и хищным носом, носил до войны черную кавказскую бурку. Бурка ему очень шла… а может быть, бурки и не было, но он всегда производил впечатление человека в бурке и с острым кинжалом на поясе. До переезда на Песочную набережную Володя жил с женой Ирой и сыном Андреем в мансарде на Васильевском острове. Это была небольшая комната с низким потолком и с окном, выходящим на крышу.

В студенческие годы Володина мансарда стала любимым местом наших сборищ. Там мы отмечали все праздники — дни рождения, завершение сессий, Новый год. Сидеть было не на чем. Стола не было вообще. Скатерть клали прямо на пол, и все усаживались вокруг по-турецки. Единственное, без чего нельзя было обойтись, — разномастные рюмки и стаканы, которые каждый из нас приносил с собой. Оставшиеся целыми после «застолья» рюмки составлялись в низенький «древтрестовский» буфет.

Вскоре у Татаровичей родились близнецы — двое мальчишек. Был объявлен конкурс на лучшие имена для этих ребят. Предложений было много, конкурс затянулся, и тогда Татарович решил:

— Надоело думать и выбирать. Назову всех Андреями.

Мы еле отговорили его от этой безумной идеи, которая могла бы очень осложнить ребятам жизнь в будущем и создать массу проблем для детей, для милиции и паспортисток. До рождения близнецов Володя был очень озабочен отсутствием денег. Ходил подавленный, мрачный. После рождения двойняшек он вдруг успокоился и заметно повеселел.

— Все равно не прокормить, — говорил он беззаботно.

Когда близнецы подросли, они оказались очень живыми и подвижными ребятами. Однажды они запустили юлу в отделение буфета, где стояли наши рюмки. Систематически раскачиваясь на свисающей с потолка лампе, они выбивали ногами стекла в окне. Проклиная все на свете, Володя затащил ящик стекла на свой седьмой этаж и каждые несколько дней вставлял в окно новые стекла.

Постепенно дети заполнили всю мансарду. Пить стало не из чего, да и мы вскоре окончили академию и разбрелись по разным углам, и наши веселые праздники на Васильевском острове закончились.

Но нас с Володей продолжало связывать многое. Сначала мы вместе работали в мастерской в Александро-Невской лавре. Эту мастерскую мы втроем — с третьим нашим другом, с которым мы вместе занимались еще во Дворце пионеров, Лешей Далиненко, — сами восстанавливали полгода из руин. Здесь же втроем выполнили несколько первых памятников: Анатолию Бредову для Мурманска, Ленину — для Кировского завода и много других совместных работ.

К несчастью, Леша, который был, пожалуй, самым талантливым из нас, рано ушел из жизни. Он обладал удивительным качеством: стоило ему вылепить портрет какого-нибудь видного государственного деятеля, как того сразу же разоблачали или в лучшем случае снимали с работы. Так было с портретом академика Марра, с портретами Берии и Хрущева.

Мы шепотом посоветовали ему не разбрасываться, а сразу сделать групповой портрет всех членов Политбюро. Как-то он вылепил трехметровый барельеф Ленина и Сталина для Балтийского вокзала, но мы почему-то в те годы еще не придали этому никакого значения. Несколько позже и это сработало.

А мы с Володей продолжали некоторое время работать вместе. С нами случались разные истории, связанные и не связанные с нашей профессией, но об одной из них я хотел бы рассказать особо.

Эта история произошла со мной много лет назад, и кое-что сейчас может показаться странным.

Мы работали с Володей над памятником Ленину для столицы Чувашии. Работа подошла к концу, и Володя ожидал меня в Москве у своей очередной дамы, чтобы вместе лететь на открытие.

Памятник этот мы выиграли по конкурсу, затем без особых мук утвердили проект на художественном совете и несколько лет продолжали упорно работать, если так можно сказать, над «образом», бесконечно уточняя детали: то вкладывая кепку в руку, то убирая ее.

Это было то время, когда уже никто не спрашивал, кому делается памятник. Кому — было и так ясно, спрашивали только, для какого города.

По нашему замыслу, шестиметровая фигура вождя должна была спускаться по широким гранитным ступеням к народу. По тем временам решение это было не очень обычным, но как раз оно-то чуть было и не загубило всю нашу работу.

Во время обсуждения проекта с руководством и общественностью города самый главный начальник сказал примерно следующее:

— Так изображать вождя нельзя. Вождь должен стоять, вытянув руку и указывая вперед, где маячит светлое будущее. — И он принял позу, достаточно похожую на широко известное изображение.

Естественно, что все выступавшие следом горячо поддержали главного, углубляя и развивая его мысли, и только местный министр культуры неожиданно вступился за нас и, что было еще более неожиданно, сумел переубедить всех присутствующих, включая и главного, посулив, что город получит уникальный, ни на что не похожий монумент.

Мы приехали в этот город накануне обсуждения, ночью. На вокзале нас встретил молодой парень в кепочке и в замызганном плаще. Увидев в наших руках рулоны с чертежами и подрамники и, видимо, догадавшись, что мы и есть авторы памятника, он схватил самый тяжелый ящик с макетом и поволок его к грузовичку у привокзальной площади.

Перед входом в гостиницу, где стояла большая бочка, в которой входящие мыли свои сапоги, он стряхнул прилипшие к плащу опилки, протянул руку и сказал:

— Спокойной ночи! Завтра приходите к десяти в Министерство культуры.

— А к кому? — поинтересовались мы.

— Ко мне, — сказал молодой человек. — Я — министр культуры.

Сознаюсь, что до того времени я ни разу не встречался с министрами культуры и в моем представлении они должны были выглядеть как-то иначе.

Так вот, этот молодой человек, как потом выяснилось, в прошлом режиссер драматического театра, и спас наш проект от полного разгрома.

И все же нам пришлось внести одно существенное изменение.

Кто-то из руководителей города нашел, что спускающаяся по ступеням фигура вождя может вызвать разные толкования. Например: почему он спускается вниз, а не поднимается наверх? Почему он идет к народу, а не народ идет за ним? Могли возникнуть и другие нежелательные толкования, и поэтому нам было предложено сделать верхнюю ступень значительно шире и посередине установить трехметровый пьедестал, а на нем — идущую фигуру вождя. Таким образом вроде бы и сохранялась оригинальная идея, и в то же время памятник приобретал более привычные очертания.

Тут же на макет водрузили массивную чернильницу из искусственного камня, на нее поставили гипсовую фигурку.

Честно говоря, получилась странная композиция: теперь вождь стремительно шагал по крохотной площадке, а перед ним была глубокая пропасть.

Почему-то такое решение ни у кого не вызвало никаких сомнений, и проект был утвержден.

Руководители города оказались людьми простыми и очень демократичными. Если, например, надо было решать вопрос о том, установить ли памятник на метр ближе к правительственному зданию или на метр дальше, все дружно выходили на площадь и вместе со всеми желающими, в том числе и с теми, кто случайно проходил мимо, решали вопрос на месте.

Для установки гранитных ступеней и пьедестала вслед за нами приехали пять гранитчиков. Здоровые добродушные ребята, прекрасные мастера и, как многие из гранитчиков, любители выпить.

Во время очередного выхода руководства города на площадь они заявили: для того чтобы полированный гранит лучше блестел, его необходимо промыть спиртом и для этой цели потребуется минимум пятьдесят литров спирта. Промывать гранит спиртом так же бессмысленно, как поливать улицы во время дождя. Естественно, что использовать спирт для этой цели никто и не собирался. Я думаю, что и руководители города это отлично понимали, но не хотели вступать в конфликт с гранитчиками, чтобы не сорвать сроки открытия памятника.

— Такого количества спирта у нас нет, — прозвучал робкий голос, — может, подойдет технический?

— Нет, — резонно заметил самый главный, — технический не подойдет — все отравятся. Дадим двадцать пять литров чистого.

— Ну что ж, — сказал бригадир гранитчиков, — будет немного хуже блестеть.

Бутыль, оплетенную ивовыми ветками, поставили в моем номере гостиницы, после чего примерно неделю никто из гранитчиков не выходил на работу, а на моей кровати все время кто-нибудь, не раздеваясь, спал.

Володя в первый же день познакомился с местной журналисткой, и я его больше на строительной площадке не видел.

Работа приостановилась. Поскольку моя часть была выполнена, а спать мне было негде, я плюнул на все и уехал в Ленинград, решив ожидать приглашения на открытие памятника дома. Через несколько дней пришло письмо от Володи, в котором он писал, что в поезде познакомился с очаровательной студенткой и решил застрять на несколько дней в Москве.

Билет на самолет я достал до места назначения, но с пересадкой. В Москве я должен был перебраться из Внуковского аэропорта в Домодедово и на следующее утро лететь вместе с Володей дальше.

— Вы можете переночевать в аэропортовской гостинице в Домодедове, — любезно сообщили мне во Внуково.

В молодости не существует проблем с ночевкой. Если не устроюсь в гостинице, решил я, как-нибудь переночую в кресле в холле. Ничего страшного, высплюсь в самолете.

Домодедовский аэропорт встретил меня непрерывным гулом взлетающих и приземляющихся самолетов. Оказалось, что в гостиницу мне будет попасть трудно, поскольку ее еще не начали строить.

Посреди центральной клумбы перед входом во временное здание аэропорта были установлены два щита. На одном большими синими буквами по белому полю было написано:

Чтобы в пути не иметь забот,

Чтоб настроение было хорошее,

Нет лучше транспорта, чем самолет:

Быстро, удобно и выгодно.

Вместо «выгодно» напрашивалось слово «дешево», которое лучше рифмовалось со второй строчкой, но совестливое руководство «Аэрофлота» решило все же заменить слово «дешево» на другое, более соответствующее действительности.

На втором щите было изображено красивое здание будущего аэропорта. Где-то в этом здании и должна была размещаться гостиница, в которой я собирался переночевать.

Люди покорно укладывались на теплый газон, подстилая под себя плащи и газеты. Счастливчики спали на немногочисленных жестких скамейках, нервно поеживаясь и прижимая к груди наиболее ценную поклажу.

— Ты знаешь, — огорченно сказал мне по телефону Володя, — билетов нет. Мне посоветовали приехать к отлету — возможно, кто-нибудь опоздает.

— Постарайся сам не опоздать, — сказал я, — открытие в два часа. Потом будет банкет.

— Во всех случаях я приеду в аэропорт, — сказал Володя без особой надежды в голосе.

Ночь прошла, честно говоря, неважно. На мне был единственный светлый костюм. Я боялся лечь на траву, чтобы не испачкать его и не помять.

Мне припомнилась ситуация, в которую я однажды уже попал.

Я так же торопился на открытие небольшого памятника погибшим воинам для одного из колхозов. Лил проливной дождь. По пути местный автобус застрял в громадной непролазной луже. Все пассажиры вышли на дорогу и начали плечами выталкивать автобус. Из-под колес вылетала жидкая грязь, и вскоре мое лицо, костюм, уже не говоря о ботинках, оказались полностью заляпанными. В последний момент, когда автобус с натужным воем выползал из лужи, я каким-то образом зацепился плечом за номерной знак и почти оторвал рукав пиджака.

В таком виде я и появился на площади перед правлением колхоза, где уже начался митинг, посвященный открытию памятника. За фигурой коленопреклоненного воина, к которой плотно прилипло мокрое покрывало, эффектно обобщая и подчеркивая формы, была сооружена небольшая деревянная трибуна. На площади мокли немногочисленные представители трудящихся.

Обойдя толпу, я подошел к трибуне, на которой под зонтами стояло несколько человек. Выступала комсомолка. По опыту я уже знал, что это третий или четвертый оратор и митинг скоро закончится. Однако путь к трибуне мне преградили два парня с красными повязками, справедливо решив, что появление на трибуне незнакомого ханыги может сорвать хорошо организованный митинг.

Не дожидаясь, пока спадет покрывало, вернее, пока его отлепят от памятника, я поплелся искать «Дом колхозника», где для меня должно было быть оставлено место.

Дежурная соединила меня с секретарем парткома. Я рассказал ему о моих злоключениях и пошел в свою комнату.

— Воду дадут только вечером, — крикнула мне вслед дежурная.

Меня знобило. Я чувствовал, что заболеваю. Хорошо, что в портфеле у меня оказалась бутылка коньяку, предназначенная для того, чтобы отметить открытие.

Не раздеваясь, я налил полстакана и залпом выпил. Через некоторое время я почувствовал, что согреваюсь. Меня, видимо, развезло, поскольку я не услышал стука в дверь и только увидел стоящего посреди комнаты секретаря парткома.

На лице его был написан ужас. Как мне показалось, я произвел на него неважное впечатление. Во всяком случае, он сказал, что я правильно сделал, что в таком виде не поднялся на трибуну…

Все это произошло со мной несколько лет назад, но этот печальный эпизод стоял перед моими глазами, и я предпочел провести ночь, сидя на маленьком жестком чемодане.

На рассвете появился Володя. Он был гладко выбрит, видимо, хорошо выспался и позавтракал.

От бессонной ночи в голове у меня гудело, ныла спина, хотелось есть.

— Пойду посмотрю, не удастся ли достать билет. Жди меня у выхода на летное поле, — сказал Володя.

Я поплелся к выходу, привычно устроился на моем жестком чемодане и стал ждать.

Монотонно бубнил диктор, объявляя о вылете и прибытии самолетов. Голова продолжала гудеть, болезненно отзываясь на рев взлетающих самолетов. Наконец объявили наш рейс, и к летному полю потянулись пассажиры. Последним появился Володя. В руках он держал билет, и мы пошли на посадку.

— Нам повезло, — сказал Володя, — все-таки один чудак не пришел.

Я протянул свой билет девушке в синей форме.

— А ваш билет не зарегистрирован, и место продано, — сказала она.

Я понял, что «один чудак, который не пришел» был я.

Такого идиотства я никак не ожидал. Я, у которого был билет, который промучился всю ночь на чемодане, остался в Москве, а Володя, у которого вообще не было билета, летит на открытие памятника! Я не могу сказать, что я очень тщеславный человек, но каждому автору хочется услышать приятные слова в свой адрес. Как правило, критика начинается много позже, а в день открытия памятника авторы ходят именинниками, их все поздравляют, их фотографируют для газет, у них берут интервью для радио и телевидения. Сонливость мгновенно слетела с меня. Сейчас восемь утра. Лететь всего два с половиной часа. Возможно, есть какой-нибудь выход.

Толстый веселый человек в аэрофлотской форме выслушал меня с интересом, посмеялся и обещал отправить через пару часов.

— Можете пока позавтракать и побриться.

Это был крохотный самолетик, наверное, на десять-двенадцать мест. Внутри он был похож на пригородный обшарпанный автобус или на автобус, переделанный в самолет. Кресел как таковых не было. В салоне стояли автобусные сиденья с длинными поржавевшими поручнями вдоль спинок. Летчики стояли около железной лесенки и, несмотря на строгие объявления, курили перед вылетом.

— Сколько времени лететь до города? — спросил я.

— А когда тебе нужно там быть?

Я ответил.

— Ничего, поднажмем — успеешь вовремя, — успокоили они.

Самолет поднялся в воздух. Мы летели низко над землей.

Можно было разглядеть не только деревенские дома, но даже дремлющих в пыли собак. Ребятишки махали нам вслед руками.

Недалеко от деревни в поле стояли три женщины с мешками. Они тоже помахали нам руками.

Я с интересом наблюдал за этими идиллическими сценами.

Внезапно мотор сбросил обороты, самолет сделал крутой вираж и приземлился прямо около этой группы. Летчики вышли и помогли женщинам втащить в самолет мешки. Две новые пассажирки заняли свободные места, а третья примостилась в проходе на мешках. Летчики получили по десятке с каждой, и самолет снова поднялся в воздух.

«Как такси», — подумал я, огорченно поглядывая на часы.

До открытия оставалось все меньше и меньше времени.

Я уже перестал смотреть в иллюминатор и начал прикидывать, как бы мне побыстрее добраться из аэропорта в центр города, как вдруг самолет приземлился еще раз.

Летчики спустили металлическую лесенку, и в самолет поднялся мужчина с ребенком. В руках он держал десятку. Я вежливо уступил ему место и встал в проходе возле кабины пилотов.

— Знаешь, — сказал мне летчик, — нам придется завернуть в Йошкар-Олу, а потом завезем тебя.

Я понял, что открытия памятника мне не видать.

Когда мы через несколько часов приземлились наконец в городе, куда я летел, уже темнело. Обалдевший от бессонной ночи, многочасового перелета, я вошел в здание аэропорта, не представляя себе, что же мне делать дальше, и тут я увидел спешащего мне навстречу Володю.

— Молодец, что прилетел, — сказал он радостно. — Открытие прошло великолепно. Меня все поздравляли. Я уже взял обратные билеты. Через час-полтора наш самолет.

От него попахивало алкоголем. В глубине зала в толпе провожающих я заметил местную журналистку. Глаза ее были заплаканными.

Машина

Посреди двора нашего дома — сквер. В сквере растут высоченные деревья, достигающие своими кронами седьмого этажа. А в семидесятые годы здесь росли жалкие неаккуратные кустики и обычный бурьян. Прямоугольник сквера, окруженный асфальтом как бы сохранял память о деревенской природе, которая существовала здесь до того, как построили дом.

Вокруг сквера стояло несколько машин. Два «Москвича-401» и один «москвич» поновее. Самой роскошной машиной была моя бежевая «Волга».

Зимой снег не убирался со двора. Пройти к двум дверям в жилых корпусах, дверям, которые язык не поворачивается назвать парадными, можно было только по узким, протоптанным в снегу тропинкам. В особо снежные зимы машины стояли, потеряв очертания, как высокие сугробы, искрящиеся под лучами солнца. Дети художников, живущие в нашем доме, залезали на крыши машин и лихо скатывались оттуда на санках вниз.

Снег лежал таким толстым слежавшимся слоем, что, когда он весной стаивал, никаких повреждений от полозьев на поверхностях крыш и багажников обнаружить было невозможно.

Покупал я свою машину с приключениями. Надо было отстоять трехлетнюю очередь с ночными перекличками во внутренних дворах Апраксина. Если пропустишь перекличку, тебя безжалостно вычеркнут из списка. Никакие справки от врача или документы о командировке с места работы в расчет не принимались. Очередь жила своей, ею же узаконенной, самостоятельной жизнью. Такие же очереди были и за холодильниками, мебельными гарнитурами и за многим другим дефицитом.

И наконец подошла моя очередь на машину. Я внес в кассу магазина деньги и через месяц-другой получил долгожданное извещение о том, что могу прийти и выбрать машину.

— Только не бежевую. Постарайся взять серую, мышиного цвета, — говорила Вика.

«Волга» мышиного цвета была и моей мечтой. Перед этим у меня были уже два «Москвича-401», маленьких, темно-синих, лишенных всех необходимых удобств: печки, подогрева заднего стекла, указателей поворотов и всего прочего. Это были коробки из толстого железа с мотором, рулем, двумя педалями, тормозом и спидометром. Больше ничего в коробке не было. Все остальное приходилось доделывать самим владельцам, а указатель поворота заменяла рука, высовываемая из открытого в любое время года окна.

Так что «Волга» казалась чудом техники и была вожделенной мечтой любого автолюбителя. Взволнованный предстоящей покупкой, с предварительно оплаченным чеком и извещением в кармане я пришел в автомагазин.

Во дворе стояло несколько подготовленных к продаже автомашин. Вокруг толпились любопытные, чья очередь еще не подошла.

В основном стояли «москвичи», и среди них было только две «Волги». Обе замечательного мышиного цвета. К сожалению, обе оказались с дефектами. У одной была глубокая круглая вмятина на правом переднем крыле, а у второй был отломан украшающий капот олень. Не хотелось покупать новую машину, пусть и мышиного цвета, но уже с серьезными дефектами.

После доверительного разговора с продавцом и небольшой взятки он предложил мне посмотреть еще одну машину. Она стояла в магазине, в большом длинном помещении с верхним светом. Вплотную к стене выстроилось несколько новых машин. Впереди стояли друг за другом два «москвича», а третьей стояла «Волга». Она была, к сожалению, бежевого цвета, но соблазнительно блестела лаковыми поверхностями и со сверкающим оленем на носу.

«Только не покупай бежевую», — стучало в голове.

Без всякого энтузиазма я подошел к машине. Художник Ломакин, который зачем-то без дела болтался в магазине, взялся помочь мне в определении качества двигателя.

Существует традиционная процедура, когда ничего не понимающий покупатель тупо смотрит под капот на работающий мотор, потом зачем-то стучит ногой по колесам и таким незатейливым образом определяет, стоит ли машина тех денег, которых за нее просят.

— Открой капот, — сказал Ломакин, — посмотри, что у нее внутри.

Я нехотя уселся бочком на место пассажира рядом с местом водителя, протянул левую руку и с трудом открыл капот.

— Заводи! — крикнул Ломакин.

Я повернул ключ, торчащий в замке зажигания, и вдруг машина, которая стояла на скорости, резко рванула вперед. За открытым перед моим носом капотом я ничего не видел, только услышал громкий стук, скрежет железа, почувствовал резкий толчок, и машина остановилась. Побледнев, я вылез из машины и увидел ужасающую картину.

«Волга» вмяла багажник стоящего перед ней «москвича», тот, в свою очередь, врезался в следующую машину, погнул свой бампер и бампер стоящего перед ним «москвича». Как умудрился Ломакин, стоявший между носом «Волги» и «москвичом», взвиться в воздух и нырнуть под капот, остается загадкой. Позже я нашел каблук его нового ботинка на амортизаторе «Волги».

Я стоял, растерянный, оглядывая масштабы бедствия, когда ко мне подскочил разъяренный продавец, который перед этим отлучился всего на одну минуту. Увидев то, что произошло, он в ярости грохнул кулаком по крайнему правому крылу «Волги», на котором сразу же образовалась глубокая круглая вмятина.

Я понял, что теперь эта машина уже определенно будет моей. Ремонт стоявших перед «Волгой» «москвичей» влетел мне в копеечку. Я тут же рассчитался с продавцом за ремонт и возместил ему также моральный ущерб, сел в «Волгу» и поехал домой. Лучше бы я купил, думал я, серую «Волгу» с такой же вмятиной, которая стояла во дворе.

Осмотреть мою машину собрались все художники, жившие в нашем доме. Живописцы говорили, что надо было покупать машину другого, желательно серого цвета, скульпторы больше обращали внимание на вмятину, но все единодушно восхищались серебристым оленем на капоте.

Ночью я плохо спал, вспоминая произошедшие со мной неприятности. Еле дождавшись утра, я пошел посмотреть свою новую машину. Оленя на носу не было. Кто-то ночью отломал его, добавив еще одну некрасивую вмятину.

Без оленя и со вмятиной эта машина служила мне верой и правдой много лет. На ней я ездил в Польшу и Чехословакию, на ней ездил на зарисовки с моим другом Виктором Цигалем в Таллин.

Лет через десять, когда она уже почти совсем развалилась, я продал ее дешево недоверчивым узбекам. Когда настал момент расплаты, один из них снял ботинок и достал из носка мятые теплые деньги и передал мне. Это было в Апраксином Дворе, где я когда-то покупал мою «Волгу» и где уже стояли новые, только что появившиеся, непривычной формы, сверкающие краской «жигули». К моему удивлению, они были окрашены в самые разнообразные цвета, и только серых, мышиного цвета, среди них не было.

К чему приводит хорошее воспитание

Сережа — маленького роста, с незапоминающимся лицом, в пиджачке непонятного цвета, крайне застенчивый, забитый жизнью человек. Зашел он ко мне в мастерскую не вовремя, зашел узнать, нет ли где-нибудь какой-нибудь работы. А у меня были гости — заглянули на огонек (окна мастерской выходят во двор нашего дома, и когда горит свет, значит, я в мастерской) художники Юра Татарников, Тимофей Шевченко и Василий Соколов. Все трое — живописцы, все трое жили в противоположном от меня корпусе.

Тимофей Шевченко — бывший партизан, смуглый красавец, он потерял глаз во время войны, но это его нисколько не портило. Василий Соколов — профессор института, прекрасный живописец. Он потерял глаз в детстве. Как-то в очереди за гонораром в узком коридоре художественного фонда они из-за чего-то повздорили, и дело кончилось дракой.

— Поговорили с глазу на глаз, — сказал по этому поводу стоявший в этой же очереди замечательный карикатурист Владимир Гальба.

Кстати, на большой Всесоюзной выставке в Манеже в Москве был выставлен триптих Гелия Коржева: три портрета, три головы больше натуральной величины. На одном был изображен слепой солдат в черных очках, на втором — скорбящая мать, прикрывшая глаза ладонью. Третий портрет — портрет мужчины в профиль. Таким образом, на три головы оказался изображенным только один глаз. Мало того, рядом с триптихом устроители выставки поставили еще бюст Кутузова.

Но вернусь к Сергею. Его приход в мастерскую был совсем некстати. Мы только-только уселись за стол и приготовились выпить по рюмочке. Мне бы извиниться и сказать, чтобы он зашел как-нибудь в другой раз, но вежливость не позволила мне сделать это. Моя вежливость иногда приобретала гипертрофированные формы.

Много лет назад умер приятель моего отца — профессор Бичунский, старый врач, который до революции был придворным терапевтом. Я пришел с моими родителями в дом перед выносом тела.

— Хотите проститься с покойным? — спросила безутешная вдова, приглашая меня в соседнюю комнату.

— Спасибо, с удовольствием, — сказал я вежливо. Родители побледнели. Они всегда пытались дать мне приличное воспитание. В детстве меня отдали в немецкую школу, чтобы я изучил язык; меня учили музыке, хотя со слухом у меня были проблемы; меня даже отдали в школу танцев. Все это мне не помогло. Играть на рояле и танцевать я так и не научился, но я всегда был вежливым и воспитанным мальчиком.

В первом классе немецкой школы я сразу же вместе со всем классом вступил в кружок юных безбожников. Мы не знали, что это такое, но через неделю мы должны были участвовать в утреннике, на который были приглашены все родители, и мои в том числе.

Частушки, которые мы собирались исполнить, были напечатаны в журнале «Безбожник». Частушек было много — в два раза больше, чем исполнителей, и мы решили, что каждый прочтет одну частушку, но не подряд, а почему-то мы решили читать через одну. Все частушки были вполне приличными, и только одна, которая досталась мне, кончалась словами:

Все говешки перебрали,

Все говно оставили.

Можно было бы прочитать любую другую пропущенную частушку, но мы этого не сообразили. Я громко прочитал ее перед переполненным залом и перед ошеломленными родителями.

Дома меня долго пороли. Я не понял за что, но на всякий случай вышел из состава юных безбожников. А частушки запомнил на всю жизнь.

Итак, я пригласил Сергея к столу. Мы понемногу выпивали, сочувствовали Сергею, поскольку работы у него не было, а семья у него большая. После третьей рюмки он тихим голосом рассказал нам историю своей жизни.

Жил он в нашем доме в полуподвальном помещении в восьмиметровой комнате. Несколько лет назад он женился, и жена привела в комнату свою мать. Вскоре родилась дочка, но жена, к несчастью, при родах умерла, и он остался в этой комнате с тещей и дочкой. Через полтора года он женился во второй раз, и вторая жена привела в комнату свою мать, и опять у них родилась еще одна дочка, и они зажили вшестером в восьмиметровой комнате: Сергей, две тещи, две дочки и жена. Но летом жену убила молния.

— И теперь я живу с двумя тещами и двумя дочками. Когда же я рассказываю эту историю, почему-то все смеются, — закончил он свое грустное повествование.

— Действительно, грустная история, — сказал Юра Татарников, который лучше понимал Сергея, поскольку до переезда в наш дом, в приличную квартиру, жил в проходной комнате с женой-искусствоведом Ирой Дервиз, тещей — интеллигентной дамой дворянского происхождения, двумя парнями-близнецами и старшим сыном от первой жены.

Татарников был заядлым яхтсменом. В те годы, когда это было в диковинку, он построил яхту приличных размеров и назвал ее «Пейзажист», поскольку сам был неплохим пейзажистом. Летом со всей семьей он отправлялся на Ладожское озеро писать этюды. Местные жители из прибрежных деревень, прочитав название, выведенное крупными буквами на борту, с уважением говорили:

— Надо же! Как здорово придумал: «Пей за жисть».

Миддельхайммузеум

Плохо, когда не знаешь французского языка, плохо, когда не знаком с традициями и обычаями страны, куда ты едешь. Еще хуже, когда у тебя за границей совсем мало денег.

Первые два обстоятельства сработали в первый день моего пребывания в Антверпене, где готовилась Международная выставка скульптурных портретов в прекрасном музее на открытом воздухе Миддельхайм.

За год до открытия выставки ко мне в мастерскую на Песочной приехали двое бельгийских искусствоведов для того чтобы отобрать произведения ленинградских скульпторов.

И вот я уже в Антверпене, в роскошной новой гостинице. Могу питаться в гостиничном ресторане, только подписывая счета. Утром я накинул спортивную куртку и спустился к завтраку, предвкушая вкусный и обильный завтрак. Ресторан был полон. Мужчины были одеты в строгие темные костюмы, дамы, как мне показалось, в вечерних туалетах. Все оживленно переговаривались, попивая ароматный кофе и откусывая аппетитные круассаны. Я в своей спортивной куртке и рубашке без галстука выглядел бродягой, случайно попавшим вместо пивной на дипломатический прием. Постояв немного в дверях, я ушел. Затем купил в магазине три булочки, бутылку пепси-колы, потратив на это почти все деньги, выданные мне Союзом художников.

К обеду я решил одеться поприличнее: галстук, единственный костюм для торжественных случаев. К моему удивлению, ресторанный зал был пуст — ни одного человека. Я взял меню в красном сафьяновом переплете и обнаружил, что оно написано по-французски. Я лихорадочно перелистал все страницы, надеясь найти хоть что-нибудь на понятном мне языке, потом ткнул пальцем в три блюда из трех разных разделов.

Официантка с удивлением посмотрела на меня и через некоторое время принесла три тарелки супа — мясной, овощной и рыбный. Несколько официантов, стоявших в стороне, с интересом поглядывали на меня.

К ужину я одевался особенно тщательно: белая рубашка, нарядный галстук, тот же костюм для торжественных случаев. Зал опять был полон народу, но почему-то все были без пиджаков, некоторые — в подтяжках, в футболках и джинсах. Я в своем вечернем костюме выглядел белой или, скорее, черной вороной.

Я повернулся, ушел, купил на оставшиеся деньги еще две булочки, маленькую бутылку кока-колы и пошел спать.

На следующий день милый человек — советник по культуре нашего посольства в Бельгии Архипов — объяснил мне ситуацию. Оказывается, утром обитатели моей гостиницы наспех завтракают и, не заходя в номера, разъезжаются по офисам, банкам, фирмам и т. д. Целый день они в городе занимаются делами, там же и обедают, а вечером возвращаются в гостиницу и расслабляются. Поэтому я и не мог никак угадать с туалетом.

Между тем подготовка к открытию выставки шла своим чередом. Я привез портреты совсем разных по творческому почерку авторов — Аникушина, Лазарева и свой портрет Темирканова. Бельгийцы сразу же решили, что это работы одного автора. Для них произведения реалистического искусства — как для нас китайцы: все на одно лицо.

Скульптурные портреты, прибывающие на выставку, производили странное впечатление. Женщина-скульптор из Италии прислала двух лошадей, вылепленных в натуральную величину, возможно, с портретным сходством. Портрет Гогена французского скульптора представлял собой скрещенные лопату и кирку, очевидно, имелся в виду определенный период его биографии. Немецкий скульптор, бывший полицейский Анатоль, выставил «Трон рабочего». Сваренный из ржавых листов железа трон напоминал электрический стул.

Портретов в нашем понимании на выставке вообще не было. В основном это были абстрактные композиции, инсталляции и модули. Но на этикетках почти под каждой работой стояло: «Портрет такого-то…»

До открытия выставки оставался один день, но все еще не прибыла работа известного итальянского скульптора Пистолетто. Наконец к вечеру на поляну парка въехал большой зеленый фургон. Из-за руля вышел усталый скульптор. Я с интересом стал ожидать, что же он вытащит из фургона. Но не дождался: Пистолетто ушел в гостиницу.

На следующий день должна была открыться выставка. Зеленый фургон так и продолжал стоять на поляне. Оказалось, что он и был произведением, которое Пистолетто пригнал своим ходом из Италии. Около фургона появилась табличка: «Скульптор Пистолетто. Портрет Леонардо да Винчи». Пожалуй, это был самый удобный и экономный способ участвовать в международных выставках.

Открывать выставку должен был мэр Антверпена, и вообще предполагалось очень торжественное открытие с дипломатическим корпусом и приемом в загородном замке.

От постоянных дождей брюки моего парадного костюма изрядно помялись. О чувствах, которые испытывал советский командированный в связи с отсутствием денег, достаточно много писали. Я не был исключением. Но что было делать, когда ресторан гостиницы, где я завтракал, обедал и ужинал, только подписывая счета, по воскресеньям был закрыт? Оставалось с нетерпением ожидать наступления понедельника. Что было делать, когда я не мог заплатить за то, чтобы мне погладили брюки? Все деньги ушли в первые же дни на булочки.

Единственный выход был мною найден. Я дождался одиннадцати часов вечера, когда обслуживающий персонал гостиницы уже разошелся, и спустился к администратору.

— Мне надо погладить брюки.

— К сожалению, уже все ушли и помещение закрыто. Может быть, это можно сделать завтра утром?

— Нет, мне необходимо иметь брюки сегодня.

— Единственное, чем я могу вам помочь, — дать утюг. Но вам придется гладить брюки самому в номере.

Это было как раз то, на что я рассчитывал. Выражая крайнее неудовольствие, я взял утюг и пошел в номер. Это теперь у нас появились роскошные электрические утюги разного цвета со всевозможными приспособлениями и множеством разноцветных лампочек. А тогда мы только-только ушли от чугунных утюгов и больших портновских утюгов с углями внутри.

Утюг, который я держал в руках, был для меня незнакомым сложным механизмом. Я включил его в сеть. Сразу же зажглись зеленые и желтые лампочки. Я стал думать, на чем же мне гладить брюки. Единственной подходящей для этой цели плоскостью был пол, покрытый бобриком. Я снял брюки, встал на четвереньки, но оказалось, что передвигаться на коленях вдоль всей длины брюк очень неудобно. Тогда я просто лег на пол рядом с брюками и приступил к глаженью.

В это время раздался стук в дверь и сразу же с извинениями вошла администратор, держа в руке пригласительный билет на открытие выставки. Неожиданно утюг громко зашипел, разноцветные лампочки замигали, из отверстий повалил пар и запахло горелой резиной.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — спросила администратор.

Я чувствовал себя без брюк не очень уверенно.

— Заберите, пожалуйста, утюг, — попросил я, не поднимаясь с пола.

Потом я положил брюки под матрас, как в добрые студенческие времена, и спокойно улегся спать. Наконец-то на открытии выставки я был одет так же, как и другие.

Вообще-то во время зарубежных командировок со мной случались и более крупные неприятности.

Как-то, вернувшись душным летним вечером в гостиницу, расположенную в центре Бухареста, я зашел в ванную комнату, чтобы принять душ. Я еще не успел включить свет, как увидел в открытом настежь окне в нескольких метрах напротив абсолютно обнаженную девушку, принимавшую душ. Не знаю, почему я так испугался. Можно подумать, что за мою долгую творческую жизнь я вообще не видел натурщиц. Но тем не менее я сделал в темноте резкий шаг в сторону, задев при этом плечом тяжелую фаянсовую полку, на которой стояли два стакана. Полка с грохотом рухнула вниз, выбив большой треугольный кусок раковины, который, в свою очередь, упал на унитаз, расколов его пополам.

Я включил свет и увидел, что мне удалось в одно мгновение разбить все бьющиеся предметы, находившиеся в ванной комнате. Обнаженная девушка, забыв прикрыться, с ужасом смотрела в мою сторону. К счастью, это было в самом начале командировки и у меня еще были деньги, чтобы рассчитаться с гостиницей, и еще хватило денег для того, чтобы пригласить через пару дней незнакомку из окна напротив выпить чашечку кофе.

Мой отец

До того как мы получили квартиру на Песочной набережной, мы с Викой несколько лет жили с моими родителями. Мать была красивой властной женщиной. Как она сама говорила, она «держала дом». Мать командовала отцом и руководила моим воспитанием.

Когда мне исполнилось шесть лет, она взяла меня за руку и отвела к молодой бакинской художнице. Та оказалась ярой поклонницей абстрактного искусства. Я начал писать натюрморты, в которых от полного моего неумения ничего общего не было с теми предметами, которые я должен был изображать. Моя преподавательница была в восторге и даже носила куда-то показывать мои немыслимые произведения.

Через пару лет родители решили вернуться в Ленинград, из которого уехали в голодном двадцать втором году в сытый и веселый Баку. К этому времени в результате полученного мною художественного образования я стал, не подозревая об этом, отъявленным формалистом.

В Ленинграде мать отвела меня в частную студию известного еще с дореволюционных времен художника Эберлинга. Ему не удалось меня перевоспитать. И когда я с этим «творческим багажом» поступил в художественную студию Дворца пионеров, у меня сразу же начались конфликты с моим преподавателем — художником Михайловым, большим, грузным человеком.

— Где ты видишь этот зеленый цвет? — кричал он, багровея. — Тут же висит ярко-красная драпировка!

— Я так вижу, — тихим голосом, но нахально отвечал я.

Меня несколько раз хотели исключить из студии. Действительно, во Дворце пионеров, где занимались юные техники, юные натуралисты и юные математики, совершенно не нужны были юные формалисты.

Эберлинг, который тоже преподавал в нашей студии, каждый раз с трудом отстаивал меня. Я подозреваю, он делал это не потому, что ему нравилось мое творчество, а скорее потому, что ему нравилась моя мать, молодая красивая женщина.

Отец был человек мягкий, добрый, с хорошим юмором. До революции он учился на медицинском факультете университета в Цюрихе, но об этом никогда никому не рассказывал. Говорить вслух о пребывании за границей в те годы было очень опасно. За это могли, по крайней мере, арестовать и сослать в Сибирь. Началась Гражданская война. К этому времени отец вернулся в Харьков и оканчивал учебу уже в Харьковском университете. В восемнадцатом году он получил диплом врача, и тут же его мобилизовали в армию Деникина. Но об этом вообще нельзя было упоминать, потому что за участие в Гражданской войне на стороне Белой армии грозил расстрел.

Повоевав немного в частях Деникина, он заболел сыпным тифом. Армия пошла дальше, а его оставили на какой-то маленькой железнодорожной станции, которую вскоре заняли красные. Таким образом, он стал врачом в Красной армии, кажется, у Буденного. Я говорю «кажется», потому что отец избегал вопросов о своей «героической» биографии времен Гражданской войны. Он, как, впрочем, и большинство населения Советского Союза, жил в постоянном страхе, что его могут за что-нибудь арестовать.

Он прожил большую, нелегкую и интересную жизнь. Кроме Гражданской войны, участвовал в Финской кампании, провоевал всю Отечественную войну, работал врачом в лепрозории для прокаженных в Азербайджане, в вендиспансере, в различных больницах. Он был врачом-урологом, но отлично разбирался, если приходилось, и в других заболеваниях.

Зарплата врача была очень маленькой, и он подрабатывал, читая, где придется, лекции, преподавая в школе для среднего медицинского персонала в городе Пушкине.

Однажды он принимал выпускные экзамены в этой школе. Как раз в те годы в моду начали входить фитонциды — летучие целебные вещества, убивающие микробов, которые выделяют лук и чеснок. Средства эти были известны давно, но как раз в эти годы их научно обосновали. Статьи на тему о фитонцидах только-только начали появляться в медицинской литературе.

Одному из будущих фельдшеров как раз попался билет о фитонцидах. Молодой парень долго переминался с ноги на ногу, по-видимому, впервые встретив это незнакомое иностранное слово. Наконец, пожалев его, отец решил ему подсказать.

— Подумайте, что вы не станете есть перед тем, как идти в театр?

— Горох! — не задумываясь, обрадованно ответил будущий фельдшер.

Для того чтобы прокормить семью, отцу пришлось заняться частной практикой и открыть кабинет. Для этой цели в передней поставили несколько стульев для предполагаемых пациентов, а мою комнату переоборудовали для приема больных.

Больных было мало. Однажды в Ленинграде среди бела дня троллейбус, полный пассажиров, сбив ограду, упал в Фонтанку. Об этом много говорили в городе и даже написали в газете. Спаслись только двое: мужчина, стоявший ближе всех к задней двери, и женщина, которую он успел вытащить из троллейбуса. Он ехал вместе с женой, стоял рядом с ней и помог ей выбраться на лед. К своему ужасу, он увидел, что вместо жены он вытащил кондукторшу. Через некоторое время он подцепил от этой кондукторши триппер и пришел лечиться к моему отцу.

Я хорошо помню этот удачный для отцовской частной практики день, потому что в этот день у отца было двое пациентов. Вторым пришел молоденький солдат. Входя в кабинет, он громко сказал, употребляя привычную ему военную терминологию:

— Доктор, у меня зудь в канале ствола.

Итак, я очень мало знал об отце и уже после его смерти решил хоть что-то выяснить о его студенческих годах, учебе в Цюрихе, об участии в Гражданской войне, о том, как и за что его посадили в тридцатые годы, ну и, возможно, что-то еще, о чем он мне не рассказывал, боясь, что я протреплюсь в школе и это может плохо отразиться на нашей семье.

После смерти отца еще несколько лет жил его старый приятель, с которым он учился начиная с первого класса гимназии и потом продолжал дружить и встречаться вплоть до последних дней.

Это был старый адвокат. Ему было больше восьмидесяти лет. Жил он один в большой коммунальной квартире, был почти слепым, но каждый день с палочкой ходил в соседний сквер посидеть на скамейке, посмотреть на проходящих мимо девочек и, по его словам, «завести глазной роман».

Я взял с собой магнитофон и попросил его рассказать все, что он помнит об отце. Он подробно рассказал, как они в гимназии бегали на свидание к девочкам, как в университете были влюблены в одну и ту же студентку. Все мои попытки узнать какие-нибудь подробности из «героической» биографии моего отца остались бесплодными. На магнитофонной пленке оказались записанными имена нескольких девиц и их подробные адреса.

Памятник для Балтийского завода

После Толстикова первым секретарем обкома партии стал Романов. Предполагалось, что им станет Георгий Иванович Попов, но Романов поехал в Москву к Суслову и вернулся в Ленинград первым секретарем.

Маленький, жестокий, высокомерный и заносчивый, он чуть было не стал после смерти Черненко Генеральным секретарем ЦК вместо Горбачева. Трудно представить, что стало бы с нашей страной в этом случае.

Когда Романов утром выезжал из своего дома на площади Революции в Смольный, все дороги, по которым следовала его машина и машины сопровождения, перекрывались. Люди подолгу не могли перейти улицу, опаздывали на работу.

Как многие политические деятели, он мечтал увековечить свое правление городом каким-нибудь грандиозным сооружением. И тогда возникла идея создания памятника Великой Октябрьской социалистической революции в Ленинграде. Для этой цели в Финском заливе неподалеку от берега должен был быть намыт остров, к которому бы вела роскошная эспланада.

Был объявлен конкурс. Победили архитектор Василий Петров и скульптор Анатолий Дема. Их проект представлял собой грандиозный многофигурный рельеф, расположенный на объеме, напоминающем два крыла, устремленных от центра в обе стороны. Этот рельеф должен был покоиться на высоком подиуме из высоких ступеней.

На мой взгляд, установка памятника на подобном месте была с самого начала неосуществимой. Будь у нас такая же ситуация, как в Нью-Йорке, где статуя Свободы, имеющая четкий силуэт, хорошо просматривается с противоположного берега, все было бы оправданным. А тут со стороны воды пассажиры редких судов, идущих вдали от берега по фарватеру, не смогли бы рассмотреть рельефы, несущие основную смысловую нагрузку, и непонятный силуэт памятника вызывал бы лишь недоумение. В то же время для тех, кто смотрел бы на памятник с суши, он казался бы гигантским, а рельефы с близкого расстояния были бы плохо различимы. Да и вообще непонятен был бы гигантский масштаб памятника.

В общем, неразрешимых проблем оказалось много, и бедные Петров и Дема долго мучились с этой композицией, которую никак не могли утвердить на всевозможных художественных советах и комиссиях.

Я уже не помню, как это произошло, но в это же время ко мне в мастерскую пришел архитектор Копыловский. Очень талантливый, немного заумный архитектор, полный всевозможных идей. Пожалуй, единственный значительный его проект, который он осуществил и над которым я работал вместе с ним и со скульпторами Козенюком и Ротановым, был памятник на Ивановских порогах, на линии обороны Ленинграда в Отечественной войне.

Копыловский предложил выполнить памятник истории Балтийского завода. К этой работе он привлек еще скульпторов Горевого и Кубасова. По его идее памятник, стоящий во дворе Балтийского завода, должен был представлять собой длинную ленту, состоящую из выступающих и западающих плоскостей с рельефами с сюжетами из истории завода. Лента стояла на двух опорах, и под ней свободно могли проходить люди.

Поначалу предполагалось, что вся композиция будет состоять из четырех-пяти рельефов, начиная с дореволюционной истории завода с его «подневольным трудом» и кончая современным заводом, на котором работают счастливые люди. В процессе работы выяснилось, что нужен еще рельеф, посвященный Октябрьской революции, потом революции 1905 года, потом Великой Отечественной войне.

В последний момент спохватились — а как же без Ленина! Появился рельеф с Лениным. Лента все разрасталась и разрасталась и достигла двадцатидвухметровой длины. Композиция получилась интересной. Фотографию эскиза поместили в газетах. Потом прошло обсуждение проекта на партийной группе секции скульптуры. Затем приходили из отдела культуры обкома.

В общем, все прошло по заведенному порядку. После того как проект был окончательно утвержден художественным советом и заказчиком, нам выделили цех на Балтийском заводе. В этом цеху работали только глухонемые, так как от действующих агрегатов и станков стоял немыслимый шум и грохот. Люди с нормальным слухом в этом цеху работать не могли.

Я уехал в командировку в Италию, а когда через месяц вернулся, то громадный памятник уже стоял, почти законченный, в глине. Горевой и Кубасов лихо вылепили множество фигур и декоративных элементов. Некоторое время мы поработали вместе и отдали законченный и принятый всеми инстанциями памятник в формовку.

Председателю Союза архитекторов Сергею Сперанскому и председателю Союза художников Борису Угарову показалось, что обидно такой интересный памятник прятать в небольшом, закрытом для всех дворе Балтийского завода, и они предложили вынести памятник на Большой проспект Васильевского острова, в сквер на пересечении с Косой линией, ведущей к Балтийскому заводу.

Вот тут-то все и началось! Памятник Великой Октябрьской социалистической революции, который так пестовал Романов, никак не получался, а тут вдруг появляется готовый памятник практически на ту же тему с небольшим морским уклоном, да еще неподалеку от того места, где предполагалось установить памятник Петрова и Демы. Но в этом новом памятнике Романов никакого участия не принимал. Сразу же по его указанию начались всевозможные проверки: откуда Балтийский завод взял деньги на памятник, почему Комбинат скульптуры принял заказ без разрешения Министерства культуры, почему авторы получили деньги за заднюю стенку, состоящую из текстов, которая была еще не завершена. Кроме того, высота некоторых фигур оказалась не три метра, а на два-три сантиметра ниже.

Памятником начала заниматься партийная комиссия обкома, следственные органы, еще какие-то контролирующие организации. Несколько месяцев авторам, Комбинату скульптуры и директору завода трепали нервы бесконечными вызовами для дачи объяснений. Наконец состоялось заседание бюро обкома по этому вопросу, на которое вызвали всех «виновных».

Я ожидал, что будет неприятное, тяжелое разбирательство, но не предполагал, что Романов будет вести себя таким образом.

— Мы тут много лет работали над памятником Октябрьской революции, — начал он, — а у нас за спиной сооружается памятник на ту же тему, и мы об этом ничего не знаем. Как это произошло?

Это было, конечно, основным, что его возмутило. И тоже было вранье, потому что о памятнике писали в газетах, об этом знал отдел культуры обкома, но, наверное, ему лично не сообщили.

— Ну-ка, пусть выйдет на трибуну главный виновник.

Главным виновником был я. Сейчас я вспоминаю, что страха я не испытывал. Было тягостное ощущение невозможности защититься.

— Еще надо посмотреть на идеологическую сторону памятника. Вот тут стоит Ленин, а рядом двуглавый орел. Что это значит? — сказал он, держа фотографию в руках и никому ее не показывая.

Двуглавый орел находился совсем на другом рельефе, далеко от фигуры Ленина. Я попросил показать большую фотографию присутствующим.

— Незачем, — отрезал он, — и так все ясно. Еще надо проверить, какую взятку получил председатель художественного совета, чтобы принять этот памятник.

Честнейший Вася Стамов, человек с незапятнанной репутацией, только год назад вступив в партию и еще не очень представляя себе партийную иерархию, крикнул с места:

— Да нет! Вы все не так понимаете!

На несколько секунд повисла мертвая тишина.

— Объявить выговор по партийной линии, — придя в себя, заключил Романов.

Результаты заседания бюро обкома были плачевными. Посадили на несколько лет директора Комбината скульптуры, Стамов получил выговор, авторам предложили вернуть часть гонорара за памятник, были наказаны мастера скульптурного комбината, а директор Балтийского завода получил выговор.

А памятник между тем был уже отформован и стоял в гипсе, занимая помещение цеха. Вскоре после заседания бюро обкома его вынесли из цеха и свалили в кучу где-то на территории завода, а еще через какое-то время вывезли на Финский залив и утопили. Место, где утопили памятник, оказалось мелким, и долгое время недалеко от берега среди воды возвышался небольшой белый островок, на котором сверху лежала трехметровая фигура Ленина.

Отдел культуры обкома подсоединил Горевого и Кубасова к Деме в расчете на то, что вместе они создадут что-то приемлемое, но они быстро выжили Дему из авторского коллектива и создали еще более нелепый проект памятника, по силуэту напоминающего странный дом. Но и эта работа не имела продолжения и после нескольких обсуждений тихо заглохла.

Пару лет спустя на одном из открытий выставки в Манеже Романов неожиданно сказал:

— Пожалуй, пора вернуться к установке памятника, который делался для Балтийского завода на Васильевском острове.

— Так его уже давно утопили в Финском заливе.

Романов помрачнел. Ему не удалось связать свое имя с грандиозным произведением на специально намытом острове, хотя бы даже и с нашим памятником. Зато его имя тесно связано с самыми, пожалуй, мрачными годами застоя в нашем городе.

Эта невеселая история относится к тем историям, которые не хочется вспоминать, но, наверное, надо восстановить в памяти, поскольку она типична для того времени, в котором мы жили и которое, к счастью, прошло. Многие подробности произошедшего тогда я забыл, но осталось в душе какое-то пакостное ощущение от тех дней, от непроходящей, нависшей угрозы, от беспомощности противостоять подлости, самоуправству и вседозволенности власти.

Человек обладает удивительным свойством, во всяком случае, я отношу себя к таким людям: не вспоминать или стараться не вспоминать плохое и сохранять в памяти светлое и веселое. Поэтому, вспоминая даже о войне, я стараюсь не думать о блокадных днях, о голоде, в результате которого я чуть не умер от дистрофии зимой сорок первого года, об ощущении того, что меня могут убить мои товарищи, когда я принес полкотелка супа из крапивы, полученного на всех в нашей солдатской столовой, десять 125-граммовых пайков осклизлого зеленого хлеба и неполную плитку шоколада, из которой каждому полагалось по одной дольке.

— А вот мы сейчас проверим твою честность, — сказали голодные, обозленные, замерзшие солдаты, сидящие в полумраке вокруг еле теплой буржуйки.

Это были люди, вместе с которыми я переживал все тяжести блокады, с которыми вместе спал в неотапливаемом подвале на Рузовской улице. И я вдруг понял, что, если не хватит хотя бы одной дольки шоколада, они меня просто убьют.

Что такое бомбежка, можно представить себе по документальным и художественным фильмам, по описаниям в литературе и по рассказам очевидцев, попадавших под бомбежку или артобстрел. Можно представить себе, что испытывает человек, идущий в атаку по открытой для обстрела местности, что надо пережить ему и как преодолеть себя, чтобы вылезти из окопа под огнем противника, но что такое настоящий голод, может представить себе лишь тот, кто испытал это сам. Пожалуй, только Кнут Гамсун в своей повести «Голод» приблизился к точному описанию состояния голодающего. Я читал этот роман, лежа в подвале дома на Рузовской улице, где располагался наш полк в декабре 1941 года. Через пару дней меня уложили на сани и увезли в госпиталь.

Такие мрачные эпизоды не хочется вспоминать, но их выпало на долю моего поколения, к сожалению, много. Еще больше выпало на долю поколения предыдущего — поколения моих родителей: и революция, и Гражданская война, и тридцать седьмой год, и Финская кампания, и Отечественная война. Об этом можно было бы написать много, но, к сожалению, мне не удалось расспросить об этом моего отца, и это, как говорят немцы, «Es ist schon eint ganz andere Geschichte» (это уже совсем другая история).

Для того чтобы отвлечься от мрачных воспоминаний, расскажу еще об одном руководителе нашего государства, которого мне довелось увидеть вблизи.

В небольшом зале московского Союза художников на Беговой проходила конференция на тему «Скульптура малых форм». На столе в центре зала стояли образцы этих «малых форм», а участники конференции, приехавшие из разных городов, оживленно обменивались впечатлениями, толпясь вокруг стола и дожидаясь начала заседания. На стенах зала в больших застекленных рамах висели рисунки Николая Фешина. Если не ошибаюсь, он подарил их своей родине, из которой эмигрировал много лет назад в Америку.

Начало конференции задерживалось.

— Сейчас приедет товарищ Ворошилов, — объявил кто-то из администрации.

Это сообщение не произвело особого впечатления на присутствующих. Уже наступила оттепель, и появление кого-то из бывших руководителей в творческих союзах не казалось событием. Анастаса Микояна часто можно было встретить в ресторане Союза художников, где он запросто сидел за столиком со своими земляками.

Ворошилов вошел в сопровождении художника Кацмана и кого-то из функционеров правления Союза. Я обратил внимание на то, что лицо его было багрово-красным, а шел он, странно широко расставляя ноги.

Присутствовавшие на конференции никак не отреагировали на его появление. В зале стоял гул разговаривающих художников.

Ворошилов шел вдоль стен, разглядывая большие рисунки, пока не уткнулся в лист, на котором одной контурной линией был изображен женский торс. Поскольку Ворошилов стоял почти вплотную к листу, он видел только белую бумагу, а карандашная линия, изображавшая торс, оказалась вне поля его зрения почти по краям белого листа.

— Ничего не вижу, — сказал обрадованный Ворошилов.

— Климент Ефремович, отойдите немного подальше, — посоветовал Кацман и, услужливо поддерживая Ворошилова под руку, отвел его от рисунка на пару шагов.

Ворошилов поставил ладошку козырьком и наконец увидел рисунок. А в это время, как порой бывает, зал случайно затих, и в возникшей тишине мы услышали громкий обрадованный голос Ворошилова.

— Так это же ж***!

Вот тут-то присутствующие и обратили внимание на «вождя».

Друзья, которых я портретировал, и художники, с которыми встречался

Дни рождения мои и Викины мы отмечали обычно в моей мастерской. Гостей собиралось много: человек двадцать — тридцать. Закуску и посуду приносили из дома. Во всю длину мастерской сооружался стол из трех огромных дубовых дверей. Двери продавал новым обитателям корпуса мастерских уже известный читателю ушлый водопроводчик Виктор Рего. Дверных проемов оказалось меньше, чем изготовленных дверей, и двери нещадно сжигали вместе с другим строительным мусором во дворе. Виктор спасал их от уничтожения и продавал по четвертаку каждому желающему.

Сейчас моя мастерская забита станками, на которых стоят мраморные, деревянные и гипсовые скульптуры, сделанные мною за многие годы. В мастерской стало так тесно, что посередине с трудом помещается стол из одной дубовой двери. Да, впрочем, и нет необходимости сооружать что-то большее. Почти никого не осталось из тех, кто приходил ко мне раньше.

За почти сорокалетнее существование дома на Песочной набережной мою мастерскую посетили многие люди: мои друзья, просто знакомые, случайные гости, иностранцы, дипломаты, военачальники, студенты и школьники. Среди них было много замечательных людей, которые так или иначе повлияли на мою работу или даже на мою жизнь, сделав ее более интересной и наполненной.

Многих из них я портретировал, и их портреты до сих пор стоят на стеллажах или станках мастерской, напоминая мне о многих забавных и серьезных эпизодах, связанных с нашими встречами.

Задумывая портрет, я заранее представляю себе общую композицию: с плечами или с руками; или же только голова. В процессе работы, естественно, все это уточняется. Бывает и так, что первый замысел сохраняется до конца. Так, например, дирижера Темирканова я с самого начала задумал в сильном движении в момент дирижирования. Я долго наблюдал его во время концертов в филармонии и решил вылепить его с одной рукой. Казалось бы естественным изобразить обе руки дирижера, но вторая мне все время мешала, отвлекая внимание от портрета, в котором я стремился выразить состояние человека, углубленного и поглощенного музыкой. Две руки превращали психологический портрет в констатацию «производственного момента». Поэтому я, вопреки советам многих моих друзей, оставил композицию портрета такой, какой и задумал.

С Темиркановым до нашей совместной работы я не был близко знаком, поэтому пытаться раскрыть образ этого яркого, незаурядного человека мне приходилось во время работы.

Это был тот редкий случай, когда портретируемый активно вмешивался в мою работу, советуя, как сделать портрет более выразительным, и не за счет замечаний вроде «У меня нос короче», которые зачастую делают портретируемые, особенно если это дамы, а за счет советов, помогающих раскрытию образа.

«Не делайте из меня нарцисса», — говорил Темирканов. Это замечание касается уже не внешнего сходства, а существа портретируемого. Мы проводили на редкость интересные часы нашей совместной — а с Темиркановым она таковой и являлась — работы. Сейчас эта полуфигура находится в собрании Третьяковской галереи.

Он приходил в мастерскую в тоненьких калошах, которые теперь никто не носит. Но, правда, намного тоньше тех, которые когда-то выпускали наши резиновые фабрики. Снимал их при входе, что, на мой взгляд, было совершенно нелепым, так как в моей мастерской бывает грязнее, чем на улице.

Во время работы он все время делал довольно толковые замечания, которые меня вовсе не раздражали.

Он почему-то не любил другого дирижера филармонии — Арвида Янсонса. Как на грех, я лепил его в те же самые дни, поэтому мне приходилось перед приходом Темирканова прятать портрет Янсонса, а когда приходил позировать Янсонс, прятать Темирканова.

По-моему, Темирканов был очень доволен, когда узнал, что его портрет купила у меня Третьяковская галерея и он периодически включается в экспозицию.

Если Темирканов был острым, язвительным, то Арвид Янсонс, напротив, излучал доброжелательность, рассказывал во время позирования смешные истории из своей профессиональной жизни и эпизоды из жизни других дирижеров. Расстались мы друзьями, хотя портрет его мне казался менее удачным, чем Темирканова. Как вежливый человек, он очень благодарил меня за работу. И все же фрагмент полуфигуры Темирканова я подарил к юбилею, а Янсонса не рискнул дарить в семью, чтобы дома не могли сравнивать произведение с оригиналом.

Как-то в той же филармонии я увидел в противоположной ложе Александра Белинского — остроумного человека, талантливого режиссера и литератора, знакомого мне еще со студенческих лет. С тех пор он, естественно, изменился: потяжелел, облысел, но стал, пожалуй, более значительным и интересным. Он сидел, положив руки на барьер ложи, немного ссутулившись. Я вспомнил, что и прежде у него была манера, задумавшись, принимать такую позу. И когда я предложил ему попозировать, уже представлял себе композицию будущего портрета. Здесь основной моей задачей было вникнуть в психологию Белинского — человека сложного, с трудным, неуживчивым характером, но широко образованного, разностороннего и мудрого.

Много лет он был художественным руководителем Театра музыкальной комедии. В молодости ставил блестящие капустники в Доме актера. На телевидении — новаторские и интересные балеты, такие как «Прекрасная Галатея», «Старое танго», «Анна на шее» с Екатериной Максимовой и другие. Они сделали ему имя в искусстве. Казалось бы, следует вылепить эдакого развеселого, улыбающегося, милого режиссера в соответствующей композиции. Но я достаточно хорошо знал его другим, чтобы так поступить, и портрет получился серьезным: Белинский сидит, сложив перед собой руки и глубоко задумавшись. Не уверен, что польстил своему старому другу, но он воспринял портрет с интересом.

Вспоминаю, сколько раз я приходил в филармонию, чтобы подготовиться к работе над портретом Темирканова, занимал разные места в зале, чтобы рассмотреть его то с одной, то с другой стороны, а тут мне хватило только одного раза, чтобы решить, каким делать портрет Белинского.

Думаю, что в этом случае имело значение и то, что с Сашей я был близко знаком, а Темирканова должен был изучать заново, прежде чем приступить к работе.

Не могу перечислить всех тех моих друзей, которых я лепил и дарил им потом портреты (конечно, если они этого хотели). Скульптурный портрет — это не графический лист, который можно положить в папку. Он требует места в доме и соответствующего освещения. Поэтому многие портреты остаются у меня в мастерской. Это и Юрий Васильевич Басистов, и Слава Страхов, и несколько портретов Гранина, и Витоль, и Никита Толстой, и Никандр Мальцев, и философ Моисей Каган, и шахматист Марк Тайманов, и режиссеры Игорь Владимиров, Зиновий Корогодский, хоккеист Николай Пучков, Рубен Агамирзян, композитор Андрей Петров, поэт Семен Ботвинник, писатель и историк Даниил Аль и многие-многие другие.

Бывают и забавные истории с портретами. Как-то я одновременно лепил портрет кинорежиссера Михаила Григорьевича Шапиро и моего друга вице-адмирала Владимира Ильича Акимова.

Портрет Акимова я закончил, а над Шапиро собирался еще поработать.

Станки с глиняными портретами стояли почти рядом. Я написал своему формовщику записку в обычной для нас и обоим понятной форме: «Валя! Формуй» — и положил возле портрета Акимова. Форточка была открыта, и записка перелетела и легла на пол под станком, где стоял портрет Шапиро.

Когда я пришел вечером в мастерскую, к моему ужасу, портрет Шапиро был уже отлит из гипса, а Акимов стоял нетронутый. Огорчение мое было напрасным.

Портрет Шапиро, который, как мне казалось, был еще не закончен, оказался одним из самых «живых» портретов. Как важно вовремя остановиться! И как трудно это сделать!

С Кириллом Лавровым мы знакомы очень давно. Я и вылепил его совсем молодым, таким, каким помнил его в годы нашей молодости.

Наша работа была еще и потому приятной, что я договорился с бывшим тогда директором Эрмитажа Сусловым, что мы сможем с Кириллом посмотреть все запасники музея.

Мы специально работали с ним по понедельникам, когда Эрмитаж был закрыт, и для нас в эти дни открывали запасники.

Мы посмотрели громадный запасник мебели, костюмов и даже старинной обуви. Когда Кириллу исполнилось семьдесят, я подарил ему портрет, облачив голову венком из настоящих лавровых листьев, купленных у одного кавказца на Сытном рынке. Сейчас портрет стоит в музее Большого драматического театра имени Г. А. Товстоногова.

Портрет Дмитрия Толстого — композитора, брата моего друга Никиты — стоит у меня в мастерской. Дмитрий поразил меня глубочайшими познаниями в области не только музыки, но и истории и религии.

Портрет Юрия Темирканова с рукой

Портрет Александра Белинского

Портрет Игоря Владимирова

Портрет Моисея Кагана

Мне интересны люди, знания которых бездонны, кто так много знает, что можно копать глубже и глубже без конца.

Я люблю работать над портретами моих друзей. Я видел их в разных состояниях, знаю наиболее типичные черты характера, привычки. Тут не надо изучать портретируемого в процессе работы. Изучать характер человека во время работы интересно — без этого я не мыслю себе создания портрета, но это часто мешает сосредоточиться. Я думаю, что сам портретируемый, когда он является яркой личностью, оказывает несомненное воздействие на автора, помогая ему по-новому взглянуть на свое творчество, критически осмыслить сделанное, а иногда и сделать шаг в новом направлении. Со мной случалось это не раз.

Приступая к работе над портретом Даниила Гранина, я поначалу не представлял себе, во что выльется эта работа. Мы с ним давно дружим, и тут мне не надо было изучать портретируемого. Мне хорошо знакома манера Гранина во время разговора охватывать себя руками за плечи. Это настолько типично для него, что я без колебаний решил вылепить полуфигуру Гранина в таком движении. В рубашке, без галстука — галстуков он никогда не носит.

К первому приходу Гранина в мастерскую у меня уже была проложена в глине и вчерне готовая композиция. Но Гранин — не тот человек, который может безразлично относиться к тому, что его окружает. Обладая острым, парадоксальным умом, он всегда реагирует неожиданно и очень точно на то, что видит, или на возникающую проблему.

И вот, увидев в мастерской проложенный в глине портрет, он обрушил на меня целый поток различных мыслей и идей относительно современного искусства и портрета. Не буду пересказывать смысл этого разговора. Результатом явилось то, что я сломал начатую работу и потом больше года пытался найти решение, которое соответствовало бы образу этого сложного и своеобразного человека. Несколько этюдов к этому портрету находятся и сейчас в моей мастерской.

Так же сложно и интересно было работать и с другими. А это были яркие, умные и очень очень разные люди — те, кто приходил попозировать в мою мастерскую и, как говорил Андрей Петров, заодно и пообщаться.

О каждом из них я бы мог написать несколько страниц, но я ограничусь только перечислением. Мне кажется, что даже простой перечень тех, с кем мне посчастливилось получать удовольствие от совместной работы, говорит сам за себя. Кроме тех, кого я уже упоминал, мне позировали директор Эрмитажа Борис Пиотровский, мой самый близкий друг художник Виктор Цигаль, художник Владимир Ветрогонский, филолог Владимир Григорьян, дипломаты — финн Юрки Аймонен, генеральный консул Швеции Альф Русс с красавицей женой и сыном, два сына генерального консула ФРГ Коанеля Меттерниха, консул ГДР Карл Хейн Вицке, болгарский генерал Захарий Захаров, румынский художник Ницеску, бургомистр г. Гренбройха (ФРГ) Ханц Готфрид Бернрат с женой и многие-многие другие.

Я вылепил более двухсот пятидесяти портретов. Некоторые были удачными и находятся в различных музеях у нас и за рубежом, некоторые я подарил портретируемым, некоторые были и менее удачными, а некоторые вообще не получились и — в назидание мне — стоят на полках в мастерской.

Мне посчастливилось в жизни встречаться и со многими известными зарубежными художниками.

Некоторые встречи были мимолетными: встреча в аэропорту, потом поездка по городу, посещение каких-то мастерских художников, посещение музеев и все. А некоторые встречи перерастали в дружбу.

Портрет Николая Пучкова

Портрет Кирилла Лаврова. Камень

Портрет Астрид Русс. Мрамор

Памятник Антону Рубинштейну

С Джакомо Манцу и его красавицей женой мы провели весь вечер в мастерской Аникушина.

Все было хорошо, пока Манцу не напился, начал петь «Интернационал» и хватать Вику за коленки.

Раушенберг прилетел в Ленинград со своим любовником (так все говорили), красавцем фотографом. Они все время говорили друг с другом, не смотрели по сторонам, их ничего не интересовало. Они, мне кажется, так и не увидели Ленинграда и, наверное, не поняли, в каком городе они находились. После чего искусство Раушенберга мне начало нравиться еще меньше.

Удивительным человеком и художником был немецкий скульптор Фриц Кремер — автор многих известных памятников, в том числе в Бухенвальде. Я провел у него в мастерской целый день.

— Почему в Союзе художников ГДР все по любому вопросу голосуют единогласно? Неужели нет ни одного, у которого своя точка зрения? Я сначала голосовал все время против, а потом вообще перестал ходить на собрания, — говорил он.

Руководство ГДР его не любило за строптивость, и он вынужден был работать для других стран.

Когда я уходил из его мастерской возле Бранденбургских ворот, он подарил мне свою книгу и монету в десять марок, на которой был изображен его памятник в Бухенвальде. Наши таможенники долго не хотели пропускать меня с этой монетой.

Я был несколько раз в Румынии у замечательного художника Корнелиу Баба. Художественная общественность его не признавала, поскольку он был академистом. Он очень страдал от этого, хотя понимал, что он на голову выше всех тех, кто его критикует.

С англичанином Полом Хоггартом, естественно, не тем старым знаменитым, а с молодым, но тоже знаменитым, мы провели целый день в Петергофе. Вечером, усталые, мы пошли в восточный ресторан. Я пытался рассказать ему несколько смешных английских анекдотов, которые рассказывали у нас. Он ни разу не улыбнулся и сказал, что это вовсе не английские анекдоты.

Портрет Даниила Гранина

— А вот я тебе расскажу сейчас настоящий английский анекдот, — и полчаса рассказывал историю про лохматую собаку.

Это был, как он сказал, настоящий английский анекдот. По-моему, совсем не смешной. Я так ни разу и не улыбнулся. Но расстались мы друзьями.

Прекрасные румынские художники Жюль Перахим и Ион Гергиу вынуждены были эмигрировать в Париж и там растворились среди тысячи подобных, а скульптор Петер Балох — румын венгерского происхождения, очень талантливый скульптор — никак не мог пробиться, так как в «свободной» социалистической Румынии не давали ходу венграм.

Поляк Мариан Конечный — мой старый друг, автор знаменитой варшавской Ники — сейчас почетный член Российской академии художеств.

Больше всего у меня среди иностранных друзей, естественно, немецких художников, работавших раньше в ГДР. После того как рухнула Берлинская стена, разделявшая две Германии, их имена были отовсюду вычеркнуты. Их работы вне зависимости от содержания были сняты с экспозиции всех музеев. Они сидят без заказов, их не приглашают на выставки, несмотря на то что это художники высочайшего уровня. Я назову только некоторых: Вилли Зитте, Леа Грундиг, Герхард Бонцин и многие-многие другие.

То же самое происходит сейчас в нашей стране. С экспозиций музеев сняты картины Мыльникова, Моисеенко, Угарова, Фомина и других талантливых художников (я назвал только петербуржцев). Но я уверен, что настоящее искусство со временем опять будет востребовано. Опять изменятся люди, выровняется политическая ситуация, и эти работы будут достойно представлять определенный период развития современного искусства.

Каждый из моих гостей был по-своему интересен, своеобразен и исключителен. Я надеюсь, что, кроме внешнего сходства, некоторые из этих портретов, а вернее, этюдов с натуры, несут в себе определенные черты характера, а в идеале должны были бы выражать всю суть, весь образный строй человека.

Как-то за последние годы в большинстве западных стран почти исчезло само понятие «реалистический портрет». Портретное искусство эволюционировало вместе со всеми другими видами и жанрами искусства, обогащаясь и впитывая то, что давала новая эпоха в искусстве. С появлением абстрактного искусства и последовавшими за ним разновидностями авангардизма реалистический портрет практически исчез.

Я думаю, что тонкая ниточка традиционного искусства портрета, которая тянется еще от древних греков, римлян, портретов эпохи Возрождения до наших дней, не должна оборваться. Это было бы трагедией для искусства и несправедливо по отношению к обыкновенным зрителям и любителям искусства.

Как-то много лет назад ко мне в мастерскую зашел молодой американец. Он часто приезжал в Ленинград с группами студентов и стал частенько приходить ко мне, поскольку останавливался в гостинице неподалеку. Приходил он поговорить об искусстве. Тема разговоров была, как правило, однообразной. Гость был страстным поклонником абстрактного искусства. Спорить с ним не было смысла, да и вообще убеждать в чем-либо было бесполезно. Когда я пытался говорить о необходимости сохранения традиций, он говорил: «А зачем?»

Когда я говорил, что следующим поколениям интересно будет знать, что представляли собой люди нашего времени, он говорил: «А зачем? Кому это будет интересно?»

В какой-то из вечеров, устав от бесполезных разговоров об искусстве, я предложил ему вылепить его портрет. Он охотно согласился, и тогда я задал ему провокационный вопрос:

— Как вы хотите, чтобы я вас вылепил — абстрактно или реалистически?

— Нет, — сказал он, — меня, пожалуйста, реалистически.

Он оказался страшным занудой и придирался к каждой мелочи. Если я пытался для большей выразительности немного заострить характер его вытянутого лица, он тут же с дотошностью натуралиста делал мне замечание и требовал полной достоверности.

Портрет и сейчас стоит в моей мастерской. Не могу сказать, что он удался, но получился очень похожим, видимо, под воздействием «модели».

По ходу сюжета я уходил далеко от ставшего мне родным дома, где я прежде жил и в котором работаю уже больше сорока лет. Отсюда вышли многие мои памятники, композиции, портреты и мемориальные доски.

Дом наш обветшал. Крыша, на которой мы когда-то жарили шашлыки, прохудилась и постоянно протекает. Одичавшие кошки носятся по коридорам и прячутся в полумраке за щитами, скульптурами и ящиками с глиной, которыми забит коридор первого этажа, где работают, вернее, изредка появляются скульпторы. Заказов почти нет. Редко когда встретишь в вестибюле знакомое лицо, и редко у кого в вечерние часы светится окно мастерской. А когда-то все окна по фасаду, выходящему на Малую Невку, сияли до поздней ночи.

Как-то председателя горисполкома Николая Ивановича Смирнова, находящегося с гостями в правительственном доме приемов на противоположном берегу Невки, спросили: «Что это за дом?»

Он, не задумываясь, ответил:

— Это хлебозавод, он работает круглосуточно.

Он не очень интересовался жизнью художников и не знал, кому принадлежит дом 16 по Песочной набережной. А набережная теперь стала одной из самых оживленных магистралей города с бесконечным потоком машин и в ту, и в другую сторону. Перейти ее стало проблемой.

Дом так и стоит — обшарпанный, с немытыми окнами и без запроектированных Лапировым скульптур на пилонах. Наверное, и сейчас в двух корпусах на семи этажах живут яркие личности, интересные художники, веселые и умные люди. Но это уже другое, незнакомое мне поколение. А о тех, кто населял этот дом в семидесятые годы, остались только воспоминания и устные рассказы о грустных и веселых историях, которые я и попытался вспомнить.

Я действительно ничего не добавил, ничего не приукрасил. Все это происходило именно так! Пока еще живы несколько художников, которые могут подтвердить мои слова.

Пока еще живы… К сожалению, их уже очень мало.

Байки, рассказанные на крыше Дома художников

Принимали участие: Стамов, Тулин, Труфанов, Аникушин, Игнатьев, Тимченко, Овсянников, Григорьянц, другие художники и их жены

* * *

На заседании бюро секции графики выдвигали на звание «заслуженный художник» Леонида Хижинского. Все дружно поддерживали кандидата, говорили хорошие слова. Голосование было тайным. Хижинский стоял в коридоре под дверью. Когда вскрыли урну, обнаружилось, что только один голос был за. Выходящие после заседания члены бюро подходили к Хижинскому и выражали сочувствие. Каждый говорил, что это был его голос.

* * *

В бухгалтерии художественного фонда часто путали двух скульпторов — Льва Разумовского и Александра Разумовского. Так, по ошибке Льву выдали в кассе деньги за работу, которую выполнял Александр. Огорченный Александр попросил, чтобы ему вернули деньги. В бухгалтерии извинились и обещали в следующем месяце удержать из гонорара Льва сумму, которую он получил по ошибке, и выплатить ее Александру. Но в следующем месяце ошибочно удержали эту сумму опять из гонорара Александра и заплатили ничего не подозревавшему Льву. Александр ходил голодный, злой и даже собирался поменять фамилию.

* * *

В самые мрачные годы борьбы с космополитизмом в Ленинградском союзе художников проходило общее собрание, где «разоблачали» местных космополитов. Председательствующий Владимир Серов произнес обличительную речь. Особенно досталось искусствоведу И. Бродскому за его выступление на каком-то собрании. Присутствовавший в зале Бродский крикнул с места:

— Я вообще не был на том собрании!

— Прошу проголосовать, — сказал Серов. — Кто за то, что Бродский был на том собрании?

— Да не был я на этом собрании! — кричал Бродский. Зал покорно проголосовал почти единодушно за. Так это делалось.

* * *

В институте Репина защищалась кандидатская диссертация. Соискатель в своем вступительном слове сказал:

— Ангел на монферрановской колонне на Дворцовой площади вылеплен в три натуральные величины.

Председательствующий на ученом совете М. Г. Манизер перебил диссертанта:

— Я предлагаю утвердить диссертацию без дальнейшего обсуждения, поскольку диссертант знает даже, какова была натуральная величина ангела.

* * *

Была такая мода — дарить высокопоставленным гостям большие фарфоровые вазы с их изображениями.

В Ленинград приехала Индира Ганди. Фотографу Ломоносовского завода было дано задание прямо на вокзале, по приезде, сфотографировать Ганди, чтобы успеть за три дня ее пребывания в городе закончить изготовление фарфоровой вазы.

По ошибке фотограф запечатлел кого-то из свиты Ганди.

На прощальном ужине Ганди была вручена ваза с изображением ее горничной.

* * *

Художница Елена Павловна, дочь знаменитого фотографа, который сделал лучшие фотографии Ленина, любила рассказывать, как она в детстве сидела на коленях Владимира Ильича. К старости она начала что-то путать, и из ее рассказов следовало, что когда-то Ленин сидел у нее на коленях.

* * *

Салим Гулиев проучился в Академии художеств двенадцать лет. За это время он не научился говорить по-русски и совсем забыл азербайджанский язык. Его выступление во время защиты диплома мы писали ему всем курсом и заставили выучить наизусть. Тем не менее в своем вступительном слове, к удивлению членов государственной экзаменационной комиссии, он сказал, что в 1904 году Сталин устраивал в Баку «скачки».

Так и было записано в стенограмме: «скачки» вместо «стачки».

* * *

Рисовали натурщицу. Через какое-то время Салим Гулиев попросил натурщицу:

— Выше колено.

Стоя в неудобной позе, натурщица изменила положение ноги. Через некоторое время Салим опять сказал:

— Выше колено.

Натурщица, обидевшись, объяснила, что выше колено она поднять не может — тогда ей придется стоять на одной ноге.

— Не то колено, а это! — заорал темпераментный Гулиев, показывая на локоть.

* * *

В Союзе художников работал милый человек — маленький, коренастый, с рыжими морковными усами — Клим Федорович. Он был развесчиком картин и работал в Союзе художников, как он сам говорил, «всю жисть». За долгие годы работы он как бы сросся со стремянкой. Оседлав ее сверху, он, как на ходулях, передвигался без посторонней помощи вдоль стен выставочного зала, развешивая. В его обязанности входило также вносить картины в зал, где заседал выставочный комитет. С картиной в руках Клим ждал решения выставкома: примут на выставку или нет.

Иногда ему говорили:

— Клим, переверни картину. Ты держишь ее вверх ногами.

Клим отвечал:

— А ее все равно не примут.

И ни разу не ошибался. То ли за многие годы работы в союзе он начал разбираться в искусстве, то ли изучил психологию членов выставкома.

* * *

Молодой пражский график-экслибрист приехал на три дня в Ленинград. Было необычно жаркое для Ленинграда лето. В Праге он слышал, что в России есть очень вкусный напиток — квас. В первый же день он встал в длинную очередь, в которой стояли бабки с бидонами, к бочке с квасом. Увидев молодого человека без бидона, сердобольные бабки предложили ему пройти без очереди. Подумаешь — одна кружка! В начале очереди оказался мужик, который услышал, что молодой человек плохо говорит по-русски.

— Откуда приехал? — поинтересовался он.

— Я из Праги.

— Надо же, — обрадовался мужик, — а я Прагу освобождал. Брось ты этот квас, пойдем выпьем куда-нибудь за Прагу.

Вернулся художник в гостиницу поздно ночью, едва держась на ногах. В следующие два дня история повторялась по тому же сценарию. В последний день он пил водку уже на пляже Петропавловской крепости, а вечером, едва не опоздав на поезд, уехал домой, так и не попробовав квасу.

— И нисколько об этом не жалею, прекрасно провел время, — сказал он мне при встрече.

* * *

Борьба за чистоту нравственности. В Алма-Ате в центре города есть фонтан. Вокруг водной струи, взявшись за руки, стоят голенькие цементные мальчики. Местные власти решили, что это неприлично, и накрасили красной и синей краской на фигурки трусики. Пипки так и остались торчать, но приличие было соблюдено.

* * *

Сейчас слово «октябрь» ни с чем другим, кроме времени года, не ассоциируется. А когда-то по проспекту 25-го Октября (ныне Невскому) мимо кинотеатра «Октябрь» маршировали октябрята, распевая песни о Великом Октябре. В те годы в Союзе художников существовала такая система: с автором заключали договор на создание произведения к очередной выставке либо по эскизу, который он должен был показать выставкому, либо, если это был известный художник, по заявке на тему. Сумма гонорара зависела, как ни странно, от размера произведения и от значимости темы. Выше всего оценивались тематические картины, затем портреты, дешевле всего — натюрморты.

Профессор Василий Соколов сделал заявку на картину «Октябрь». Размер — полтора на полтора метра. За такую значительную тему и большой размер ему был определен самый высокий гонорар: пять тысяч рублей — выше никому не назначали. Через два года к открытию выставки Соколов принес готовую картину. На ней был изображен осенний сад. Тема и размер произведения вполне соответствовали договору.

Скульптор Семченко заключил договор на скульптурную композицию, состоящую из семи фигур, на тему «Восстание на броненосце „Потемкин“». Размер фигур 1 метр. Естественно, что сумма гонорара зависела и от количества фигур.

На выставку Семченко представил композицию, в которой в полный рост был изображен матрос Вакуленчук, а остальные фигуры были накрыты брезентом.

— Это исторический факт, — утверждал Семченко, — матросов расстреливали, накрыв брезентом.

Композицию решили принять на выставку, но оплатили гонорар только за одну фигуру и один натюрморт. Семченко долго возмущался.

* * *

Первый мой памятник пограничнику Анатолию Бредову для Мурманска я лепил вместе с Татаровичем и Далиненко. Фигура Бредова должна была быть в сложном движении, и ни один натурщик не мог принять такую позу. И вот мы нашли молоденькую гибкую натурщицу, которая очень подошла нам для этой работы. Она позировала нам несколько месяцев для памятника. Жены нам не верили.

* * *

Когда у скульптора Козенюка начинался запой, это становилось бедствием для его знакомых. Он начинал звонить ночами всем, включая ректора Мухинского училища, где он преподавал, и долго и бессвязно объяснялся в любви.

Поздно ночью раздался телефонный звонок. Я схватил трубку. Это был Козенюк.

— Ты что, с ума сошел? Ты знаешь, сколько сейчас времени? — заорал я и бросил трубку. Через пару минут опять звонок.

— Я узнал. Сейчас без десяти четыре.

* * *

Пятидесятые годы. На нескольких четыреста первых «москвичах» мы едем большой компанией в Таллин встречать Новый год. Вечером ужинаем в доме у архитектора Лялина. Вдруг по радио экстренное сообщение:

«Идя навстречу пожеланиям трудящихся (ну, это как обычно), конфисковать все автомашины, находящиеся в личной собственности граждан, в связи с необходимостью проведения работ на целинных и залежных землях. Компенсация по сто — сто пятьдесят рублей за машину в зависимости от года выпуска».

Дальше идут подробности: куда сдавать машину, где получать компенсацию и др. Мы в ужасе.

Диктор продолжает читать указ:

«Машины, находящиеся на территориях других республик, будут конфисковываться с двадцати четырех часов этого же дня».

Сейчас десять часов вечера. Начинаем лихорадочно прикидывать, успеем ли до двадцати четырех часов выехать из Эстонии. У кого-то мало бензина. Кто-то не успел получить заказанные в Таллине туалеты. В общем, паника.

Диктор читает текст дальше:

«Кроме машин, принадлежащих гражданам России, Белоруссии и Украины».

Вздох облегчения. Дальше текст указа уже почти не слушаем и сначала даже не обращаем внимания на то, что одно из писем трудящихся в поддержку указа правительства подписано моим именем. Потом, очнувшись, все в недоумении умолкают.

И тут из соседней комнаты выходит ленинградский адвокат Ярженец, который каким-то образом подключил микрофон к приемнику и дикторским голосом прочитал сочиненный им указ.

Реакция неожиданная. Никто не рассмеялся. Все подавлены. Такой указ вполне мог быть реальным.

Расходимся по домам, так и не придя в себя. Ощущение такое, что на этот раз пронесло.

* * *

В расценках художественного фонда на произведения скульптуры были такие перлы: «Слон в натуральную величину — 1500 рублей. Слон больше натуральной величины — 2100 рублей. Курица — 200 рублей. Курица вздыбленная — 300 рублей».

* * *

Я вернулся из командировки в Румынию. Недели через две раздался звонок в дверь. На лестничной площадке стояло человек пятнадцать хорошо одетых мужчин и женщин. Двое были мне знакомы: они принимали меня в Бухаресте. Остальных я видел впервые.

Мы, естественно, не были готовы к приему гостей, да еще в таком количестве. Вывалили все, что было в холодильнике.

— Что делать? Нашла еще банку сардин, но нет лимона. Есть только апельсин.

— Давай с апельсином.

Вика быстро сделала бутерброды с сардинами, украсив их дольками апельсина. Выпили привезенное мной из Румынии вино.

— Надо же, и у вас продается румынское вино, — удивлялись гости. В общем, все как-то обошлось.

На следующий год мы поехали с Викой отдыхать в Румынию. Все было хорошо, нас прекрасно принимали. Главным образом нас приглашали в гости наши новые знакомые, но, куда бы мы ни пришли, нас всюду угощали бутербродами с сардинами и дольками апельсинов.

Так, видимо, зарождается мода.

* * *

В Трускавце, который славится своей минеральной водой, помогающей при почечнокаменной болезни, нет никаких развлечений, кроме кинотеатра. Каждый день показывают новый фильм. Я не пропускал ни одной картины, но за двадцать четыре дня так и не досмотрел ни одного до конца. Минут через сорок пять после начала сеанса зал катастрофически пустел — начинала действовать вода.

* * *

Мой двоюродный брат, который был старше меня лет на десять, начал изучать немецкий язык. Я забирался на стул с другой стороны стола и смотрел в учебник во время занятий с учителем. Я пытался читать про себя вместе с ним и кое-чему даже научился. Правда, когда я на следующий год пошел в школу, я первые полгода на удивление учителям держал учебник вверх ногами — так было привычнее.

* * *

В 1959 году на набережной Красного Флота в старинном особняке открыли Дворец бракосочетания. Это была попытка создать новый советский обряд бракосочетания взамен церковного.

В роскошных интерьерах находились ларьки, где можно было купить обручальные кольца, сувениры, а также были предусмотрены отдельные комнаты для жениха и для невесты.

Директор дворца произносила проникновенным голосом казенные слова, после чего всем присутствующим подавали по бокалу шампанского.

На церемонии должен был обязательно присутствовать член Ленгорисполкома. Поначалу члены исполкома пытались увиливать от участия в церемонии, но узнав, что дают шампанское, начали проявлять к ней интерес.

За день во дворце регистрировалось двадцать — двадцать пять пар. Обычно депутата хватало на пять-шесть пар, потом надо было приглашать свежего. В день Дворец бракосочетания навещали три-четыре депутата. Говорят даже, что в исполкоме образовалась очередь из желающих.

* * *

После окончания института меня и Лешу Далиненко пригласил к себе в мастерскую наш бывший руководитель — профессор Пинчук. Короткое время мы работали вместе. Поскольку совместных работ было много, мы решили, по подобию Кукрыниксов, придумать псевдоним, который включал бы начальные буквы всех трех фамилий. Сначала получилось «ПиДаЯст» — звучало не очень прилично. Тогда мы решили поменять буквы местами в другой последовательности: сначала Пинчук, потом Ястребенецкий, потом Далиненко. Получилась полная похабель, после чего наш коллектив распался.

* * *

Скульптор Агаян представил на выставку «Наш современник» портрет доктора Бергмана. Портрет благополучно приняли и выставочный комитет, и Управление культуры, и комиссии горкома и обкома партии. На открытии выставки присутствовало много народа, и в том числе Оли Бергман — генеральный консул Финляндии в Ленинграде.

На следующий день в обкоме партии наконец поняли, кто такой доктор Бергман, и потребовали снять портрет с выставки. А еще через день Оли Бергман с почетными гостями из Финляндии пришел на выставку, но не нашел своего портрета. Тогда он решил, что, видимо, что-то случилось, он уже является персоной нон грата, и немедленно обратился с нотой в дипломатическое представительство МИД в Ленинграде.

Перед ним долго выкручивались, но, сколько ему ни объясняли, он так и не мог понять, что он, как капиталист, никак не может быть нашим современником.

* * *

Полной неожиданностью для меня стало то, что спустя много лет после того, как я расстался с Пинчуком и Далиненко, оказалось, что в Ленинграде живет художник по фамилии Пидаяс.

* * *

Скульптор Орлов вылепил конный памятник Юрию Долгорукому. Князь сидел верхом на кобыле. Кто-то из историков сказал, что князья никогда не ездили верхом на кобылах. За два дня до открытия памятника Орлов вылепил, отлил в бронзе и приварил кобыле два больших яйца и все, что полагается, в придачу. Памятник перед Моссоветом был открыт в торжественной обстановке.

* * *

Самая короткая и грустная телеграмма, которую я когда-либо получал, пришла из Москвы от архитектора Вильнера, с которым мы полгода назад выполнили большую работу для сельскохозяйственной выставки: «Сих пор ни копейки».

* * *

Таллин. Бега. Деревянные трибуны. Повсюду валяются билетики. Вика первый раз в жизни на бегах. Два или три раза подряд выигрывает. Причем достаточно крупно. Позже выясняется, что она ставила не на лошадей, а на жокеев. Думала, что меняют жокеев.

* * *

С архитектором Савкевичем, жившим в доме по соседству, в начале войны произошла неприятная история.

Из воинской части, в которой он служил, его отправили в командировку в Мурманск. В первый же день он зашел в привокзальный туалет, дернул за цепочку, чтобы спустить воду, и ему наголову упал чугунный бачок. Его сразу же госпитализировали. В части же, где он служил, решили, что он дезертировал, и объявили розыск.

* * *

Мимо окон Академии художеств по 3-й линии по утрам маршировали курсанты политучилища, расположенного рядом на Съездовской линии. В молодости профессор Турковский развлекался следующим образом: надевал очень короткую дамскую рубашку на голое тело, повязывал голову косынкой, становился на подоконник и начинал мыть окна второго этажа. Курсанты задирали головы, и строй мгновенно нарушался. Занятия по строевой подготовке изо дня в день срывались.

Училищу пришлось перенести строевую подготовку на 4-ю линию, по другую сторону академии. Через некоторое время Турковский начал мыть окна на фасаде академии, выходящем на нее.

* * *

Мой родственник, режиссер Каневский, рассказывал: однажды, войдя в издательство «Искусство», он увидел стоящего в лифте Утесова. От неожиданности он сказал ему, как старому знакомому:

— Здравствуйте, Леонид Осипович!

— Здравствуйте-здравствуйте, — улыбнулся Утесов, — что-то вы давно не заходите.

Естественно, Каневского он видел впервые.

* * *

Профессор Софья Владимировна Коровкевич на лекциях по советскому изобразительному искусству выдавала такие перлы, что многие студенты специально заводили тетради с записями ее высказываний — «перловники». Мой «перловник», к сожалению, не сохранился.

Софья Владимировна рассказывала, как работал скульптор Андреев над портретом Ленина:

— Андреев лепил голову Ленина из пластилина. Целый день, никуда не выходя, он работал в кабинете Ленина. А вечером забирал голову и бежал домой, чтобы отлить.

Или о художнике-баталисте Авилове (на предвыборном собрании избирателей):

— Михаил Иванович — замечательный человек. Он любит лошадей больше, чем людей.

* * *

Проректор института Игорь Александрович Бартенев, выступая перед студентами, часто повергал нас в недоумение, делая паузы в самых неожиданных местах.

Во вторую годовщину окончания войны на общем собрании института он выступал с докладом. Начал он так:

— Всю войну мы с вами мечтали о скамье подсудимых… — здесь он сделал большую паузу. Зал напряженно замер.

— …для немецко-фашистских захватчиков, — благополучно завершил он фразу.

* * *

У меня сломался фотоаппарат, который я купил в Германии. В Ленинграде я обегал десятки мастерских, и только в одной взялись его починить. Держали долго, потом вернули, сказав, что ничего сделать не могут.

Во время очередной поездки в Дрезден я взял фотоаппарат с собой и сдал в мастерскую. Через день аппарат был готов. В конце гарантийного талона, приложенного к аппарату, было допечатано на машинке: «Просьба: когда Вы в следующий раз будете чинить аппарат в Советском Союзе, не применять при ремонте зубило и кувалду».

* * *

Старый алкоголик, глухой Павел, к тому же не выговаривавший половину слов, подрабатывал тем, что строил заборы, выкапывал ямы для туалетов на дачных участках. Как-то он разобрал и распилил на дрова мой старый покосившийся сарай.

— Ну, скульт (так он называл меня), теперь тебе дров до конца коммунизма хватит.

Тогда это воспринималось со смехом. Никто не мог подумать, как близок он был к истине.

* * *

Камнеобрабатывающий завод в Питкяранте приобрел в ФРГ цех для выпуска гранитного поребрика. По проекту в длинное кирпичное здание с одного конца подавались на конвейер куски гранита, которые обрабатывались со всех сторон бочардами — небольшими молоточками с зубчиками. С другого конца здания безо всякого участия человека должны были выходить готовые куски поребрика.

В счет этого цеха завод обязался поставлять в ФРГ на протяжении многих лет гранитную щебенку. Однако для экономии средств решили не приглашать специалистов из Германии и стали собирать конвейер и все оборудование сами.

То ли не смогли толком прочитать документацию, написанную на немецком языке, то ли забыли закрутить какую-нибудь гайку, но, когда я приехал на карьер, с двух сторон конвейера сидели гранитчики и, сняв с механизмов бочарды, вручную обрабатывали гранитные блоки. Таким образом цех работал уже три года.

Как раз при мне загружали щебнем очередные самосвалы для отправки в ФРГ.

* * *

Моя двоюродная сестра Лиля зашла к Александру Хазину. Он разговаривал со своим приятелем-композитором по телефону: — Скажи, как пишется нота ля? На какой строчке? — А зачем тебе? — Да вот собрался написать симфонию.

* * *

— Оля, то есть Вика, то есть Тоня! — кричал отчим моей жены, старый профессор Вакс. — Где мои очки, то есть ключи? Никакой памяти ни у кого нет!

* * *

Во время войны я обморозил уши. В первое же послевоенное лето я поехал в Кисловодск, благо билеты орденоносцам давали почти бесплатно. Поезд пришел в шесть утра. Я пошел искать комнату, которую можно было бы снять на месяц. Воздух в горах был очень прохладным, и, пока я ходил, у меня замерзли уши. К середине дня я все еще продолжал искать комнату. Стало жарко. Уши у меня здорово распухли и повисли.

Целый месяц, пока отдыхающие лечили сердечные и желудочные заболевания или просто пили минеральную воду, я ходил с перевязанными ушами и лечил их от обморожения. Было очень обидно.

* * *

Ресторан «Арктика» в Мурманске работал примерно один день в неделю. Из полугодового рыболовного промысла возвращались моряки, получали зарплату за шесть месяцев плавания, приходили в ресторан, напивались, разбивали зеркала, ломали столы и стулья.

Ресторан закрывался на ремонт на неделю. Через неделю все повторялось. Возвращался другой сейнер, опять рыбаки били зеркала и ломали мебель. Ресторан опять закрывался на неделю. Видимо, ремонтные работы все же окупались.

* * *

Памятник пограничнику Анатолию Бредову в Мурманске — это четырехметровая фигура воина с гранатой в поднятой руке. Когда мы устанавливали памятник, к нам подошли двое мужчин в штатском, показали удостоверение и сказали, что Бредов замахивается гранатой на НКВД, которое находится напротив, и потребовали, чтобы мы развернули фигуру в другую сторону.

Теперь Бредов бросает гранату в гастроном.

* * *

Мы готовились к экзаменам по истории искусств с Борей Угаровым и Толей Левитиным. Рисовали друг на друга карикатуры и между делом читали конспекты. Экзамены принимал старый профессор Починков. Мы знали, что к нему надо идти после того, как он пообедает, — тогда он добрее.

Угарову достался вопрос: «Страсбургский собор». Знал он об этом соборе мало. Починков еще больше сбил его с толку, спросив:

— Скажите, а какой стране принадлежит этот собор?

Не получив ответа, он добродушно объяснил, что собор находится в Эльзасе-Лотарингии, а поскольку эта область часто переходила то к Германии, то к Франции, то точно сказать, кому принадлежит собор, трудно.

Произнеся эту длинную фразу, Починков прикрыл глаза и мирно задремал. Мы молча посидели минут десять. Неожиданно Починков встрепенулся:

— Ну, так где же находится Страсбургский собор?

— Поскольку Эльзас-Лотарингия часто принадлежала то Германии, то Франции… — И Угаров уверенно изложил то, что десять минут назад ему рассказал Починков.

— Очень хорошо. Редко кто правильно отвечает на этот вопрос. Давайте зачетку, — удовлетворенно сказал Починков.

* * *

Будучи председателем Ленинградского союза художников, а потом ректором института имени Репина, а в последние годы и президентом Академии художеств СССР, Угаров почему-то во время выступлений каждую вторую-третью фразу начинал со слов «во-вторых». Почему-то у него никогда не было «во-первых» и «в-третьих».

* * *

Памятник в Пензе с длинным названием «Памятник трудовым и боевым подвигам пензенцев в Великую Отечественную войну» представляет собой трехфигурную композицию. Внизу воин, защищающий Родину-мать, выше женская фигура — сама Родина-мать. На плече женщины сидит мальчик и держит в поднятой руке золотую ветвь. Общая высота памятника — восемнадцать метров. Материал — бронза.

Пензенцы назвали этот памятник короче: «Бременские музыканты». Памятник простоял год. В годовщину открытия в местной газете появилась статья, рассказывавшая о том, как мы работали над памятником. Статья называлась: «Золотая ветвь».

На следующий день ветка пропала. Видимо, поверили, что она действительно сделана из золота. Как залезли на такую высоту? Как отпилили ветвь? Русские умельцы!

Памятник Анатолию Бредову

* * *

Сценка из детства. Баку. По улице едет на ишаке молодой азербайджанец. Ноги босые, на голове большая папаха. Пыльно. Жарко. Сзади на некотором расстоянии идет женщина и несет на голове большой тюк.

Отец останавливается, здоровается с азербайджанцем.

— Куда едешь?

— Жена заболела, везу в больницу, — отвечает азербайджанец, показывая на женщину.

* * *

Забота о пассажирах. В огромном здании аэропорта Эль-Кувейт, напоминающего по архитектуре самолет, на втором этаже встроена довольно высокая мечеть. На ступенях, ведущих к мечети, лежат ботинки, чувяки, — это обувь тех, кто молится в мечети перед полетом. А внизу возле бара с прохладительными напитками брошена на пол циновка. Около циновки стоит указатель, на котором на простом куске картона от руки нарисована стрелка и написано: «Восток». Это для тех, кто опаздывает на самолет, но должен помолиться перед полетом. Мусульмане один за другим бухаются на минуту на колени и мчатся к выходу на посадку.

* * *

Мой внук Даня всегда считал, что уроки надо делать только в крайнем случае и чем меньше, тем лучше. По русскому языку надо было придумать пример. Мы придумали: «Было холодно, а я забыл перчатки дома».

— А можно написать без слова «дома»? И так все ясно, а это все-таки лишнее слово, — спросил Даня.

Памятник для города Пенза

* * *

Первое слово, которое произнес Даня, было не «мама», а «баня». У нас на дачном участке строилась маленькая баня. Строила ее известная во всем поселке бригада из двух человек: Скобарь и Веня. Договорились о цене. Начали строить весной. Строили все лето и осень.

Каждый день Скобарь и Веня приходили за авансом и напивались до бесчувствия. Оставались спать тут же, в срубе без крыши, на голой земле. На следующий день опохмелялись, пару часов работали и опять приходили за авансом.

Разговоров дома только и было, что о бане. Наконец баня была закончена, и бригада пришла получать окончательный расчет. Все полученные авансы были ими аккуратно записаны на мятых клочках бумаги. Под расчет осталось получить двенадцать рублей. Они были очень довольны. Благодарили и говорили, что прекрасно провели несколько месяцев, да еще и осталось на два пол-литра и закуску.

* * *

Во время студенческих каникул я поехал отдыхать в Сочи. В очередь за обратными билетами на поезд надо было становиться с первого дня приезда. Естественно, что за три-четыре недели все стоящие в очереди перезнакомились друг с другом. Во время ежедневных утренних перекличек кое у кого даже заводились романы.

За порядком в очереди следил немолодой милиционер-грузин в шелковом пижонском кителе, но в звании сержанта.

— Это все из-за национализма. Я принадлежу к низшей национальной группе грузин, поэтому мне не дают возможности продвинуться по службе. Национализм — это пережиток прошлого, это безобразие, с которым надо бороться.

— Это правильно, но почему же грузины так плохо относятся к абхазцам?

— Абхазцы — это другое дело. Их резать надо!

В наши дни этот национальный конфликт приобрел реальные формы.

* * *

С архитектором Савкевичем все время происходили невероятные истории. Как-то ему сообщили, что есть решение о назначении его на должность начальника областного управления архитектуры. Савкевич очень обрадовался, взял в долг под свою будущую большую зарплату и напился.

В конце рабочего дня он вышел на Невский, преградил дорогу какой-то черной «Волге», облокотился на нее и начал произносить речь о состоянии областной архитектуры, сильно матерясь при этом.

— Кто это? — спросил сидящий в машине первый секретарь обкома Толстиков.

— Это архитектор Савкевич, — сообщили ему сидящие сзади. — Рекомендуется на должность главного архитектора области.

Долг Савкевичу пришлось возвращать из прежней зарплаты. Областным архитектором назначили другого.

На войне и после

Офицеры сорок первого

Где-то под Нарвой

Я дал прочитать мои записки нескольким приятелям. «Тебе надо было бы написать что-нибудь о войне», — посоветовали они. О войне писали много и здорово. Если бы я мог написать о войне не как солдат, каким я был, а с точки зрения скульптора, возможно, это бы и представляло какой-нибудь интерес.

Но во время войны я не ощущал себя скульптором, творчеством не занимался. Как-то было не до того. Только однажды, когда в 1943 году прорвали блокаду, я так воодушевился, что решил написать большую поэму. Я помню только вторую и четвертую строчку. Вторая звучала так: «Блокада прорвана. И вот», а четвертая кончалась словами: «…ликует весь народ».

Когда первая строфа была закончена, я вдруг вспомнил, как когда-то Остап Бендер, что последняя строчка еще до меня была написана по поводу пуска железной дороги Петербург — Царское Село. На этом мое творческое вдохновение иссякло, и поэма осталась незаконченной.

Конечно же, и во время войны бывали и забавные истории, и смешные ситуации, но их было так мало!

Однажды во время боев под Нарвой я ехал с начальником штаба дивизиона аэростатов артиллерийского наблюдения майором Выборновым в машине с названием «лебедка». В кузове этой полуторки была установлена лебедка с торсом, к которому крепился аэростат. Несмотря на то что Выборнов был майором, а я солдатом, у нас установились дружеские отношения, поскольку он ушел на фронт с третьего курса Электротехнического института, а я только собирался поступить на первый курс Академии художеств и надеялся стать скульптором.

— Вот тебе пакет, — сказал Выборнов, садясь за руль «лебедки». — Будь с ним поосторожнее.

Пакет был небольшим, легким и, видимо, очень важным. Я бережно положил его на колени, и мы тронулись. Только мы переехали по понтонному мосту через Нарву, как раздался рев самолетов и над нашими головами, почти касаясь деревьев, помчались немецкие штурмовики, поливая дорогу пулеметными очередями. Как я оказался в кювете, не помню. «Лебедка» по инерции прокатила еще несколько метров и заглохла. По другую сторону, в другом кювете, я увидел Выборнова. А посреди дороги, к моему ужасу, белел «очень важный» пакет. В голове промелькнуло: что будет со мной, если этот пакет пропадет? Поскольку гул самолетов был слышан еще где-то вблизи, я выполз из кювета и по-пластунски пополз за пакетом.

А в это время возвращавшиеся штурмовики с жутким ревом вновь оказались над нами, продолжая поливать дорогу пулеметными очередями.

Я лежал, ничего не соображая, прижавшись к земле посреди дороги, судорожно прижимая к груди пакет.

— Назад! В укрытие! — орал из кювета Выборнов.

Я ничего не слышал. Когда шум самолетов затих, я сполз в свой кювет. Через некоторое время появился Выборнов. Мы забрались в машину. Руки у меня тряслись, зубы стучали, но пакет был цел и невредим.

— Какого черта ты вылез на дорогу? — ругал меня Выборнов. — Плевать бы мне на эти четыре пачки «Беломорканала». Могли бы убить тебя.

Это был, пожалуй, один из моих немногих героических поступков во время войны. Не знаю, смешно ли это!

Как я учился ездить на коне

После госпиталя, в котором я провалялся с середины декабря 1941 года по январь 1942 года со второй степенью дистрофии, меня перед отправкой на фронт направили в 47-й запасный артиллерийский полк, расположенный вблизи Токсова.

Стояла весна сорок второго года. Мы понемногу оттаивали от холодной страшной зимы. Все еще было очень голодно, но светило яркое солнце, и жизнь уже не казалась такой мрачной. «На завтра назначены учения полка, — сказал мне начальник штаба майор Трифонов, — мы с тобой будем изображать „противника“».

Полк был выстроен на плацу. Трифонов коротко объяснил задачу.

— Полк должен скрытно двигаться по направлению к полигону, а «условный противник» — неожиданно атаковать полк с различных направлений. Поедем верхом. Не отставай. Вечером пообедаем на полигоне, — сказал Трифонов, садясь в седло.

Обед на полигоне меня очень устраивал, поскольку там находилось подсобное хозяйство полка и мы могли получить какую-нибудь добавку к нашему скудному пайку.

Но верхом на лошади я никогда не ездил, и когда мне подвели коня, со мной началось то, о чем писал Марк Твен в рассказе «Как я учился ездить на велосипеде». Сначала я подошел к коню с правой стороны и попытался взобраться в седло. Конь все время поворачивался ко мне задом и пару раз довольно метко лягнул меня копытом. Мне объяснили, что садиться надо с левой стороны.

Я подвел усиленно сопротивлявшегося коня к красному противопожарному ящику с песком, забрался на него и попытался оседлать коня слева. Полк, построенный каре, с интересом наблюдал за моими действиями. Кое-где уже начинали спорить на пайку хлеба: успею ли я до обеда забраться на коня?

Наконец мне удалось уцепиться за гриву, вставить ногу в стремя. Я задрал вторую ногу, чтобы перекинуть ее через седло, и тут раздался треск. Я почувствовал, что мои галифе треснули пополам. Образовались как бы две самостоятельные штанины, которые поддерживались только наверху солдатским ремнем.

Полк откровенно веселился. Судорожно цепляясь за гриву, я нащупал второе болтавшееся стремя, и мы тронулись. Конь повернул голову, покосился на меня карим умным глазом и сразу понял, с кем имеет дело, а я начал, как говорится, «забивать гвозди», никак не попадая в ритм скачущего коня.

Через несколько минут седло начало здорово натирать мне ноги, а еще через десять минут мы въехали на центральную улицу Токсова. И тут посреди улицы, где, как назло, стоял художник нашего полка Коростышевский с двумя хорошенькими девицами, конь резко остановился, а я, заглядевшись на девиц, перелетел через его голову и плюхнулся в здоровую лужу. К тому же винтовка, которая до этого спокойно висела у меня за спиной, ожила и больно треснула меня прикладом по затылку. Коростышевский с девицами пришел в восторг. Вокруг начала собираться небольшая толпа.

Я пошарил глазами в поисках чего-нибудь, похожего на ящик, с которого можно было бы залезть на лошадь, и, ничего не найдя, с отчаянья вставил ногу в стремя и с помощью нескольких прохожих довольно ловко опустился в седло, правда, продемонстрировав при этом окружающим мои лопнувшие галифе.

Трифонов вернулся за мной, и я некоторое время благополучно трусил за ним, продолжая «забивать гвозди» и натирать ноги седлом.

— Срезаем угол. Заходи с фланга! — крикнул Трифонов, и мы помчались галопом через поле.

В какой-то момент на полном скаку Трифонов внезапно пригнулся под низко протянутым проводом, а я, не успев среагировать, получил хлесткий удар по лбу и чуть было во второй раз не оказался на земле. От неожиданности я даже не заметил, что остался без пилотки.

Не обнаружив полка, мы вернулись на дорогу, и тут, как на грех, навстречу нам появился воз с сеном. Воз медленно двигался в обратном направлении. Сено свисало с обеих сторон телеги. Мой конь, почувствовав ароматный запах сена, тут же повернул назад и, пристроившись боком к телеге, начал с удовольствием пощипывать сено.

Я оказался в гуще травы. Она лезла мне за воротник, в глаза, в рот, запутывалась в волосах. Никакие мои угрозы, уговоры, попытки поводьями повернуть коня назад, не производили на него никакого впечатления. Я даже попытался — если я правильно применяю этот термин — работать шенкелями, то есть лупить коня каблуками по бокам. Он продолжал невозмутимо щипать сено.

Как-то незаметно телега свернула в сторону, и мы оказались на проселочной дороге. И вдруг я увидел в лесу наш полк. Я совсем забыл про него и про то, что я изображаю «условного противника». Солдаты скрытно продвигались по густому лесу неподалеку от дороги. Мое появление на этой дороге, да еще ловко замаскированное телегой с сеном, явилось для них полной неожиданностью.

Раздалась какая-то команда, солдаты бросились в укрытие и открыли беспорядочную стрельбу. Услышав первые выстрелы, мой конь вздрогнул и с бешеной скоростью помчался обратно к дороге. Чтобы не упасть, я прижался к нему, обхватив шею и бросив поводья.

Так мы и прискакали на полигон. Здесь конь перешел на шаг, спокойно вошел в распахнутые ворота конюшни и стал в стойло. Я сполз с седла, перекинул повода через коновязь и, широко расставляя ноги, поплелся в столовую. Из столовой доносился ароматный запах давно мною забытых щей. Я плюхнулся на скамейку, достал из-за голенища ложку и… В этот момент в столовую вбежал солдат:

— Чей конь стоит крайним в конюшне?

Это был мой конь.

— На выход!

Я пошел в конюшню. Все лошади спокойно стояли на короткой привязи в своих стойлах. Мой же лежал в жидком навозе и, как собака, с удовольствием переворачивался с боку на бок. Я со злостью взял его за уздцы, стеганул плетью и заставил подняться. По-моему, он первый раз посмотрел на меня с уважением.

Я скреб его скребком, поливая водой. Он все время косил на меня прекрасным, умным, хитрым глазом и покорно подставлял бока. Грязный, испачканный навозом, весь в соломе, без пилотки, в порванных галифе, я пошел в столовую. Обед уже давно закончился.

В дверях меня встретил начальник караула. Он с изумлением уставился на меня.

— Что за вид? Почему одеты не по форме? Где пилотка? Двое суток гауптвахты, — заключил он.

Меня погрузили в грузовик, в котором лежали дрова, и повезли обратно в казармы. Я был счастлив, что мне не надо возвращаться верхом. Да и на гауптвахту меня не упекли, так как в этот же вечер при разборке учений полка Трифонов доложил об успешной хитрости, проявленной мной при обнаружении, и условной атаке «противника». Мой успех в учениях был отмечен приказом по полку.

Каким образом я стал скульптором, а не младшим лейтенантом

Мое участие в учениях полка имело для меня неожиданное последствие. Меня зачислили в школу младших лейтенантов. Зачислили вопреки моему желанию. Но уже через несколько дней после зачисления со мной произошла неприятная история.

Меня назначили в караул. Караульным полагалось с десяти вечера и до утра обходить территорию вокруг полка и пресекать попытки проникновения посторонних лиц в расположение части. Так было записано в инструкции. Меня назначили нести караульную службу вдвоем с симпатичным парнем из Рязани.

Казалось, что в такую тихую теплую ночь выдержать дежурство до утра ничего не стоит. Тем более мы были одногодки и делились самыми сокровенными мыслями, несмотря на то что встретились и познакомились в этот вечер. Через полчаса мы уже были друзьями.

За разговорами незаметно прошло полночи. Где-то после трех часов беседа стала увядать, глаза слипаться, а ноги подкашиваться. Мы с трудом дотянули до железнодорожной станции.

На скамьях, на грязном полу небольшого помещения станции вповалку спали люди. Мы с трудом нашли незанятое ничьими телами небольшое пространство и только пристроились прилечь, как с улицы вошел уже знакомый мне начальник караула с патрульными.

— Ну как, все в порядке? — спросил он, глядя на меня с явным подозрением. — Продолжайте следовать по маршруту. Не задерживайтесь!

Мы покорно вышли на улицу и пошли дальше, отчаянно зевая на ходу. Через некоторое время начался лес. Войдя в чащу, мы, не сговариваясь, с треском продрались сквозь кусты, повалились в теплый мягкий мох и мгновенно уснули. Но не тут-то было. Комары с отвратительным писком сразу же начали пикировать на наши ничем не защищенные лица и нещадно жалить. Спать в таких условиях было невозможно.

Как пишут в рассказах о войне, нас выручила солдатская смекалка. Мы быстро натянули на головы противогазы, отвернув шланги от банок. Дышать стало легко, и мы мгновенно заснули.

О том, что произошло дальше, мы узнали на следующий день, сидя на гауптвахте. Ночью, продолжая проверять, как несут службу патрульные, настырный начальник караула забрел на дорогу, ведущую сквозь лес. Где-то в кустах раздавались звуки, похожие на хрюканье.

«Откуда взялись свиньи?» — с удивлением подумал начальник караула. Действительно, это было начало лета 1942 года, когда после голодной зимы никакого скота ни в Ленинграде, ни в его окрестностях не могло остаться. Звуки, похожие на хрюканье свиней, издавали мы, лежа в кустах. Вдыхая воздух через шланги, открученные от банок, мы вдыхали его с громким хрюканьем через клапаны. Начальник караула с удовольствием извлек нас из чащи и так, не разрешив снять и противогазы, привел в полк.

Припомнив мне, как я улизнул от заслуженного наказания прошлый раз, он с большим удовольствием посадил меня на «губу», а заодно со мной и симпатичного парня из Рязани.

На основании рапорта начальника караула меня за разгильдяйство и постоянное нарушение дисциплины с треском отчислили из школы младших лейтенантов, в которой я проучился всего пять дней. Если бы не отчислили, быть бы мне всю жизнь военным, а не скульптором.

О войне, или последняя буква алфавита

Отец моей жены Вики, капитан Шкарин, пропал в августе 1941 го да. Он был инженером на Сестрорецком оружейном заводе и должен был, как и все сотрудники завода, получить броню. Но, поскольку его фамилия начиналась на одну из последних букв алфавита, броню на него оформить не успели, и 24 июня он отправился на фронт. Один раз ему удалось вырваться в Сестрорецк, для того чтобы помочь Викиной матери, бабушке, прабабушке и одиннадцатилетней Вике эвакуироваться в тыл. Больше от него никаких сведений не было. На бесконечные запросы, которые Викина мать посылала в архив, приходил один и тот же ответ: «Капитан Шкарин пропал без вести в 1941 году».

2 июля 1941 года я получил повестку из военкомата. Медицинская комиссия находилась в здании 4-й образцовой школы на Фонтанке. В большом помещении первого этажа толпились тощие мальчишки в синих сатиновых трусах до колен и с грязными пятками. Врачи бегло осматривали будущих солдат, заглядывали в рот, почему-то ставили на четвереньки, проверяя, нет ли геморроя, и автоматически подписывались под словом «Годен».

В этот день формировался отряд из ста человек для отправки в школу политсостава в город Ельно. Видимо, на всякий случай вызвали повестками больше ста человек, и, поскольку моя фамилия начинается с последней буквы алфавита, я оказался сто первым и остался в Ленинграде. Два моих товарища из нашего класса, с которыми мы только несколько дней назад окончили школу — Гриша Шлифенсон и Юра Бомар, — через три недели после начала войны погибли под Ельно, так и не успев приступить к началу занятий в школе политсостава. А я остался жив. Попал в запасной полк, пережил блокаду Ленинграда, чуть не умер от голода в декабре 1941 года, был ранен под Нарвой, пережил все ужасы войны, голод и холод, но остался жив.

Так случилось, что буква алфавита, с которой начиналась фамилия Викиного отца, сыграла трагическую роль в его судьбе, а в моей судьбе буква, с которой начиналась моя фамилия, оказалась счастливой. Через пятьдесят с лишним лет наши судьбы пересекутся еще раз. Но об этом позже.

Война научила меня многому:

— спать у костра зимой, свернувшись калачиком и спиной к огню, чтобы лучше сохранять тепло;

— пить неразбавленный спирт, запивая глотком воды или просто побросав немного снега в рот;

— не пригибаться к земле во время артобстрела;

— не спать сутками и не есть горячей пищи неделями;

— беспрекословно выполнять дурацкие, а иногда и невыполнимые приказы командира отделения;

— чистить зубы и умываться до пояса одной кружкой воды;

— не падать на землю, когда рядом неожиданно выстрелит зенитная пушка;

— не замерзать до смерти, стоя на часах, при тридцатиградусном морозе;

— складывать свои вещи перед сном, если удастся переспать в помещении, таким образом, чтобы при артобстреле или бомбежке сразу найти сапоги, схватить шинель и пистолет (эта привычка сохранилась у меня до сих пор: я точно знаю, куда перед сном я поставил свои тапки и куда положил халат).

И, самое главное, война научила меня ненавидеть войну.

8 мая, за день до официального объявления об окончании войны, я наблюдал удивительную картину: по усаженной деревьями центральной улице маленького литовского города Мажейкяй, где расположился штаб Ленинградского фронта, в клубах пыли ехала открытая немецкая машина. Рядом с шофером в немецкой форме сидел настоящий немецкий генерал с моноклем в глазу. Возможно, это было пенсне, но мне показалось — монокль. Несколько поодаль ехал наш заляпанный грязью «виллис» с двумя автоматчиками, видимо, сопровождавшими генерала, которые весело трепались, не обращая никакого внимания на едущую впереди машину немецкого генерала. Мы еще не знали, что война кончилась, и поэтому немецкий генерал в центре города, занятого советскими войсками, выглядел по меньшей мере неожиданно.

Вечером того же дня на зеленую лужайку за деревянным домом, где находилась наша казарма, въехал фургон артинструментальной разведки с немецкими опознавательными знаками. Из кабины фургона выпрыгнули на землю два парня в синих комбинезонах, заправленных в тяжелые немецкие ботинки. Один парень был светловолосым, коренастым, этаким типичным немцем из советских художественных фильмов. Но только там такие, взятые в плен нашими солдатами парни тряслись от страха и плакали, а этот был радостным и веселым, как и его второй товарищ. Второй был похож на героя какого-то приключенческого фильма: сероглазый, высокий, с прямым носом, с приятным открытым лицом. На голове его сидела солдатская фуражка. Я как раз возвращался в казарму и, увидев немцев, застыл как вкопанный. Светловолосый парень подошел ко мне, показывая котелок, начал знаками объяснять мне, что им нужна вода. Я наконец очнулся и на своем приличном немецком языке, усвоенном в первых трех классах немецкой школы, куда меня в детстве отдали мои интеллигентные родители, показал на колонку, которая торчала посреди двора за моей спиной. Услышав, что я говорю по-немецки, оба парня приветливо заулыбались и объяснили мне, что они едут в город Жидикяй, чтобы сдать нашему командованию свой фургон. За несколько дней до этого я ездил в Жидикяй, и наша машина чуть не развалилась, пытаясь пробраться по главной дороге, разбитой в результате недавних боев.

— Подождите: покажу вам, как туда проехать, — сказал я и мигом слетал за крупномасштабной топографической картой, лежавшей у меня на столе в отделе связи артиллерии. Такие карты выдавались по мере продвижения наших войск на запад. А я как раз был прикомандирован от 520-й роты связи к штабу артиллерии как чертежник, для того чтобы наносить на карты расположение наших частей и наличие у них средств связи. Накануне я склеивал резиновым клеем отдельные листы в целое полотнище, но положение частей на этом участке фронта нанести на карту еще не успел. Прямо посреди лужайки, на траве, мы расстелили это полотнище и, стукаясь лбами, стали искать дорогу, по которой можно было проехать в Жидикяй. Карта была очень подробной. На ней были отображены не только второстепенные дороги, но и отдельные строения. Наконец маршрут был проложен, и немцы, помахав мне на прощание, отправились в путь.

Ребята были очень симпатичными, и я порадовался, что помог им. Мы были примерно одного возраста и занимались во время войны примерно одним и тем же делом. Они корректировали артиллерийский огонь по вражеским, то есть по нашим, целям при помощи специальных приборов. А я корректировал огонь по вражеским, то есть по их, целям визуально, сидя в корзине аэростата артиллерийского наблюдения под Нарвой.

«Как-то странно, — подумал я, — что эти ребята — мои враги, против которых я воевал долгих четыре года». Конечно, во мне, наверное, должно было проснуться чувство ненависти к ним, но что-то это никак не получалось. Осознав, что только что беседовал с врагами, я спохватился. А имел ли я право вот так запросто разговаривать с немцами? Вспомнив то, что показывал им секретную карту, я похолодел и стал нервно оглядываться по сторонам. Был тихий майский вечер. Ничто не напоминало о войне. Нигде не было видно людей в военной форме, и только двое мальчишек с интересом разглядывали немецкий фургон. Может быть, никто, кроме них, не видел, как мы мирно беседовали, склонившись к секретной карте. «Если пронесет, никому никогда не расскажу об этой встрече», — решил я.

Я вспомнил другой аналогичный случай, произошедший со мной совсем недавно и о котором я начисто забыл. Урок о том, как надо осторожно вести себя на освобожденной от немцев территории, преподнес мне полковник Шилов, возглавлявший отдел связи, к которому я был прикомандирован. Шилов как-то попал под Кингисеппом в госпиталь, где начальником был мой отец. После его выздоровления они, как я думаю, вместе крепко выпили, и поэтому Шилов относился ко мне по-отечески.

Наши части проходили тогда через Эстонию. На ночевку мы остановились в хуторе с приятно звучащим названием Аэспеа. Большой крепкий дом стоял на некотором возвышении среди картофельных полей. Рядом с домом находился амбар, сложенный из огромных валунов, скрепленных бетоном. Фоном для этой идиллической картины служил темный хвойный лес и удивительно красивые легкие облака в небе. В доме жили только мать с дочерью. Мужчин на хуторе не было. Вообще в Эстонии мне не попадались местные жители — мужчины. То ли они были в бегах, то ли служили у немцев.

Дочь — прекрасная девушка, чуть младше меня, с труднопроизносимым именем Иые, к моему удивлению, говорила хорошо, почти без акцента, по-русски.

Погода была чудесная. Это было время года, когда зелень еще не стала темной и тяжелой, а была легкой, прозрачной и радостной. На хуторе не было заметно каких либо следов войны: не валялись стреляные гильзы, не видно было воронок от артобстрелов. Весь путь до Эстонии меня преследовал и сильно мне надоел этот «пейзаж после битвы». Я устал от бездорожья, от невозможности выспаться в нормальных условиях, не говоря уже о том, что все время приходилось быть в напряжении от ожидания возможных артобстрелов, бомбежек, пикирующих самолетов и других присущих войне обстоятельств, к которым привыкаешь, перестаешь их бояться, но от которых очень хочется отдохнуть. Целый день мы гуляли с Иые по весеннему лесу, говорили о будущем, поскольку война близилась к концу, и та жизнь, которая нас ожидала после войны, казалась светлой и беспроблемной.

Иые собиралась поступать в физкультурный техникум, а я собирался вернуться в Академию художеств, куда поступил в 1941 году и которую мне пришлось оставить, не приступив к занятиям на первом курсе. Я написал на оборотной стороне моей довоенной фотографии свой домашний адрес, чтобы можно было встретиться в Ленинграде после войны.

В прекрасном настроении мы вернулись домой, и Иые положила мою фотографию в коробку от шахмат, стоявшую на буфете в комнате, в которой они жили с матерью.

Нам с Шиловым дали комнату на втором этаже дома, в нее надо было подниматься по скрипучей лестнице.

— Где ты болтался целый день? — свирепо спросил меня Шилов, спуская меня с небес на землю.

Я честно сказал ему про то, как мы гуляли, про фотографию с адресом.

— Ты что, с ума сошел? — вдруг заорал обычно сдержанный Шилов. — Ты представляешь, что будет, если эта фотография с твоим адресом попадет в руки кому-нибудь из наших? — Тут он выразительно ткнул пальцем вверх, явно имея в виду не чердачное помещение, а тех, под чьим бдительным оком мы тогда находились. — Тебя арестуют за связь с людьми, находившимися на оккупированной территории. Понял? Немедленно ликвидируй фотографию, — потребовал он.

Я подумал, что он преувеличивает, но все-таки испугался и стал ждать ночи. Когда все заснули, я сделал попытку спуститься по лестнице вниз. Первая же ступенька предательски заскрипела, и я, недолго думая, отступил назад на площадку, потом просто сполз, как я это делал в школьные годы, по перилам на животе до самого низа.

Внизу я лег на пол и первый раз за всю войну по-пластунски пополз в комнату, где спали мать с дочерью. Так я дополз до буфета и, стараясь не хлопнуть крышкой шахматной коробки, достал мою фотографию с адресом и пополз назад, держа в зубах проклятую улику. Если мать проснется, я проглочу фотографию, думал я, выползая из комнаты.

И вот после таких тяжелых переживаний я, как мальчишка, разнюнился, принес секретную карту, да еще и показал дорогу немцам, которых я вовсе не знал и которые могли оказаться ловкими и хитрыми врагами.

Надо сказать, что это была моя первая встреча с настоящими немцами. Моих учителей из немецкой школы я не считаю. Во-первых, это были наши немцы — колонисты или немцы Поволжья, а кроме того, мне тогда было семь-восемь лет, и я их просто не помнил.

Других живых, я подчеркиваю, живых немцев я ни до войны, ни тем более во время войны не встречал. Так же как и все мои фронтовые друзья, с которыми я вместе валялся в грязи, засыпал на ходу, двигаясь в колонне, вмерзал шинелью в лед, когда приходилось ночевать в мороз у потухшего костра, переживал и волновался, не получая месяцами писем из дома, и боялся быть убитым не потому, что боялся смерти, а потому, что уж очень не хотелось огорчать родителей, я, естественно, ненавидел немцев, из-за которых приходилось терпеть то, что выпало на нашу долю. Но, странное дело, впервые встретив живых настоящих немцев, я не мог обнаружить в себе чувства ненависти к ним. Они, так же как и я, радовались тому, что война окончена, что скоро они смогут вернуться домой и зажить мирной, спокойной жизнью, сдав свой фургон артинструментальной разведки советскому командованию в городе Жидикяй.

Прошло много лет, но и сейчас, вспоминая о них, очень надеюсь, что они выдержали все испытания, выпавшие на их долю в советском плену, в который они наверняка попали, и живыми, но без чувства ненависти к своим недавним врагам вернулись в Германию.

В первые дни после окончания войны в штабе артиллерии фронта катастрофически не хватало переводчиков. Необходимо было одновременно переводить допросы многих высокопоставленных немцев, оказавшихся в плену на нашем участке фронта. Настоящие переводчики или военные, прилично знающие немецкий язык, были нарасхват. Видимо, Шилову, который не знал ни одного слова по-немецки, показалось, что я владел языком в совершенстве.

— Сегодня в два часа дня будешь переводить допрос одного немецкого генерала, — сказал он.

— Я не смогу!

— Сможешь! Я уже обещал.

В два часа дня я был в кабинете начальника штаба артиллерии фронта, генерала Бруссера. Кабинет представлял собой маленькую комнату, в которой у окна стоял стол. За столом сидел сам генерал и еще двое каких-то военных. «Наверное, из Смерша», — подумал я. Меня посадили за отдельный маленький столик и дали несколько листов бумаги и карандаш.

Генерала Бруссера я видел вблизи впервые. Это уже после войны, когда я стал скульптором, мне много раз позировали разные высокие чины, в том числе и генерал-полковники, с которыми я чувствовал себя совершенно спокойно, а тогда для меня, солдата, генерал-майор Бруссер был полубогом.

— Введите пленного, — приказал он.

В комнату вошел высокий тощий немецкий генерал в накинутой на плечи шинели с красными отворотами и в пенсне. Это был командующий артиллерией Курляндской группы войск генерал Баумейстер — тот самый, которого я видел три дня назад в машине на центральной улице Мажейкяя. Мне он сразу не понравился. Таких точно генералов опять-таки показывали в советских художественных фильмах, откуда мы и черпали представления о немцах, но там они были жалкими и ничтожными, а этот был высокомерный, презрительно оглядывающий всех сидящих в комнате. Было такое впечатление, что это не он проиграл войну и находится в плену, а мы.

— Предложите генералу раздеться, — сказал Бруссер.

Я перевел его слова на немецкий язык. Но то ли я не очень точно сформулировал предложение, то ли в моей тональности было что-то такое, что Баумейстер, мгновенно потеряв свой апломб, скинул с плеч шинель и начал лихорадочно расстегивать китель и брюки. Бруссер жестом остановил его. В то время я не знал, что ziehen Sie sich aus по-немецки значит «раздеться догола». Надо было сказать: Legen Sie es ab. Приступаем к допросу. Если так пойдет и дальше, то на третий вопрос мне уже не хватит бумаги. «Можно ли мне попросить генерала, чтобы он дал мне еще пару листов?» — лихорадочно думал я, пытаясь понять смысл вопроса.

Речь шла о количестве и технических характеристиках разного рода артиллерии, находящейся в Курляндской группе войск. Я и по-русски не понимал, о чем идет речь, так много было в этом вопросе специальных терминов. Мои знания немецкого языка были в пределах единственной произнесенной мной фразы с предложением раздеться. Дальше начиналась сплошная катастрофа. Что же будет, если по моей вине допрос сорвется? Оттягивая очевидную скандальную развязку, я произнес длинную, но довольно бессмысленную фразу, как бы готовясь перейти к вопросу, и окончательно замолчал, покрывшись холодным потом.

И тут в дверь постучали.

— По вашему приказанию переводчик капитан такой-то для проведения допроса прибыл. — В дверях стоял высокий загорелый красавец грузин. А может быть, мне просто показалось, что он красавец. Но я был так счастлив, что он меня выручил, и поэтому мне он очень понравился. Я уступил ему место. Капитан прочитал записанный мною вопрос и тут же, с ходу перевел его на немецкий. Один только недостаток был в его переводе: он говорил по-немецки с таким грузинским акцентом, что генерал Баумейстер недоуменно вытаращил глаза, покачал головой и попросил повторить вопрос еще раз, но медленнее и разборчивее.

То ли ситуация, в которую я попал благодаря Шилову, то ли высокомерие и, как мне показалось, презрение пленного к «низшей расе», а кроме того, и страх, который я испытал, когда в комнату вошел немецкий генерал, оставили у меня тягостное чувство и чувство неприязни к этому человеку, в котором явно и отчетливо ощущался враг.

Мог ли я подумать в 1941-м, или в 1943 году, или даже в 1950-м, что я когда-нибудь поеду в Германию и буду без чувства страха или настороженности ходить по улицам немецких городов, без оглядки разговаривать с немцами и без опаски обмениваться с ними домашним адресом?

Мог ли я подумать, что у меня будет столько друзей в Германии — и молодежи, и людей моего возраста — тех, кто несколько лет назад воевал против меня по ту сторону фронта.

Ну и, конечно же, я не мог представить себе, что я когда-нибудь буду устанавливать в Германии памятники, что мои работы будут стоять в музеях Дюссельдорфа, Берлина и Дрездена и находиться во многих частных собраниях.

Памяти павших сыновей

Творческая командировка в ГДР

Кончилась война. Я, как и собирался, вернулся в Академию художеств. Только теперь уже не в среднюю художественную школу, а на первый курс факультета скульптуры института имени Репина. Когда после нескольких лет, проведенных на фронте, я попал на лекцию по истории искусства Рима, мне показалось, что более счастливого человека на свете нет. Не может быть ничего лучше, чем лепить этюды, придумывать композиции, рисовать обнаженных натурщиц и слушать лекции по истории искусств.

«Не пропущу ни одного занятия», — думал я.

Должен сознаться, что такое состояние восторга продолжалось, к моему стыду, недолго. Занятия по специальности — скульптура и рисунок — я посещал сравнительно аккуратно, а на общеобразовательные дисциплины и в том числе понравившиеся мне лекции по истории искусств, почти как и все студенты, я ходил изредка. Часами бродил по городу и получал удовольствие оттого, что мне не надо больше приветствовать каждого встречного офицера. У меня появилось много преимуществ. Как орденоносцу, мне не надо было платить за трамвай (и, судя по всему, в трамвае ездили одни орденоносцы). За шесть рублей по орденской книжке я мог поехать на юг и обратно. В общем, жизнь была прекрасна!

Только все время очень хотелось есть. Загадочные «бутерброды с сыром без хлеба и масла», которые продавались после отмены карточек в студенческой столовой, никак не могли заглушить в моем организме чувство голода, сохранившееся после блокады.

К экзаменационным сессиям я готовился по конспектам, которые мне давали более прилежные студенты.

Как-то Эрик Ребанэ, студент из Эстонии, сказал мне, что меня разыскивала Иые. Но я в это время был влюблен в студентку искусствоведческого факультета, и мне было не до Иые. К сожалению, мы так и не встретились.

Окончил я институт отлично и сразу же был принят в Союз художников.

В силу некоторых черт моего характера меня всегда выбирали в общественные организации. В школе я был комсоргом школы, в институте — председателем профкома института. И в Союзе художников мне пришлось сразу же окунуться в общественную работу, из которой мне удалось выплыть через пару десятков лет. Общественная работа в союзе занимала очень много времени. Каким-то образом я умудрялся вырываться на несколько часов в мастерскую. Я лепил портреты друзей, композиции для различных выставок, участвовал в конкурсах на памятники и даже некоторые из них выигрывал.

Для заработка приходилось выполнять бесчисленное количество барельефов Ленина. В этом отношении скульпторам повезло: только в одном Ленинграде он поменял, скрываясь от полиции, десяток квартир, да еще в добром десятке помещений выступал с докладами, речами, тезисами, проводил совещания и многое другое. И всюду, на каждом таком доме, должны были быть установлены мемориальные доски с изображением Ильича.

Пожалуй, самую большую благодарность за все годы, которые я занимаюсь творчеством, я получил от жильцов дома 8 по Большому проспекту Васильевского острова. Я установил очень посредственную, на мой взгляд, мемориальную доску с полуфигурой Ленина. Дело в том, что рядом с парадным, где повесили доску, находилась в подвальном помещении пивная. Туалета в пивной, естественно, не было, и поэтому люди, проживавшие в квартирах, расположенных по соседству, испытывали, мягко говоря, большие неудобства. После того как повесили над пивной мемориальную доску, райком партии, видимо, счел такое соседство неуместным, и пивную, к восторгу жильцов этого дома, закрыли. После этого они вздохнули облегченно, посчитав меня, видимо, спасителем.

Общественная работа, конечно же, отвлекала от творческих дел да и от выполнения заказных работ. В Союзе художников я денег за общественную работу не получал даже тогда, когда много лет был заместителем председателя союза.

Жили мы довольно трудно, но весело. В виде поощрения за общественную работу Союз художников СССР иногда посылал художников в творческие командировки по стране, а иногда, крайне редко, за рубеж. Мне повезло, и меня вместе с четырьмя художниками из разных республик решили отправить в обменную командировку в ГДР. Так практиковалось. В ответ в Советский Союз должны были приехать пять немецких художников.

Такой поездке предшествовало обязательное посещение выездной комиссии райкома партии. Это была нервная и во многом унизительная процедура: не ответишь на какой-нибудь дурацкий вопрос — не пустят за границу. Перед поездкой в ГДР меня, например, спросили, кто является секретарем компартии Гондураса. В комиссии заседали отставники и старые большевики. Говорят, что Аллу Пугачеву перед поездкой в какую-то африканскую страну спросили, кто является президентом этой страны.

— А я не знаю, — сказала Пугачева.

— Тогда мы вас не можем рекомендовать для поездки.

— А вы сами знаете, кто президент? — спросила Пугачева.

— Конечно, знаю, — ответил член комиссии, задавший этот вопрос.

— Ну, вот вы и поезжайте, и пойте там, — отрезала Пугачева. Ее в виде исключения пустили.

Несколько лет спустя, работая над памятником Ленину, когда я вынужден был по три-четыре раза в год выезжать на несколько дней в Дрезден, мне уже было ясно, кто из членов комиссии какой вопрос мне задаст.

Но возможности поездок появились, да и к нам начали приезжать гости — в основном из социалистических стран, — и мы начали ездить к ним.

Никогда не знаешь, какие последствия могут иметь самые рядовые обстоятельства. Трудно провести сорок дней за рубежом, когда программы определенной нет, много свободного времени, музеи осмотрены вдоль и поперек, знакомых мало, а заниматься зарисовками, притом что после большого перерыва они получаются плохими и не вдохновляют на продолжение работы, не хочется. Начинаешь вдруг ощущать беспокойную потребность, которой зачастую не хватает в родном городе, взять глину и получить удовлетворение от работы с натуры.

Вспоминаю свое предыдущее длительное пребывание в Румынии. Шофер Джику, который возил нашу небольшую группу, был настолько выразительным, что я попросил разрешения у моего румынского друга, скульптора Петера Балоха, поработать у него в мастерской. За несколько сеансов я вылепил этюд головы Джики, затем еще портрет одного скульптора. Отформовал эти портреты и привез их домой.

Время было заполнено интересной работой, и я понял, что можно и за границей при наличии условий не прекращать работу. И вот одним из условий командировки в ГДР было как раз создание одного портрета с натуры. Я волен был выбирать самостоятельно, кого мне лепить. Мой друг, берлинский скульптор Ханс Киес, сказал мне:

— Лепи меня. Я преподаю в школе молодых талантов. Глина и свободная мастерская есть. Модель для позирования есть. Соглашайся.

Не рассчитывая, что я смогу получить еще где-то подобные условия для работы, я с радостью согласился. Голова у Киеса выразительная. Человеком он был интересным. Знал массу историй, которые с удовольствием рассказывал. Целый цикл рассказов был посвящен тому времени, когда после прихода наших войск на север Германии советский комендант вызвал его и назначил бургомистром города Цинневица. Я предвкушал удовольствие послушать эти и другие истории во время работы.

С Киесом я познакомился незадолго до этого в Ленинграде, куда он приезжал с той же целью, что и я в ГДР: вылепить портрет с натуры. Несмотря на небольшой рост и при этом некоторый излишек веса, он был человеком живым, энергичным. Политикой не интересовался, любил вкусно поесть и вообще был человеком милым, компанейским и добрым. Я пустил его в свою мастерскую, где он вылепил портрет Тюльпанова, с которым познакомился после войны в Берлине. Тюльпанов в то время был начальником управления информации в советской администрации. Я бы сам с удовольствием вылепил его портрет — такой выразительной и интересной для скульптурного портрета была его голова. Когда Киес его лепил, Тюльпанов уже был профессором Ленинградского университета и председателем правления советского Общества дружбы с ГДР в Ленинграде. Самое главное — он был умнейшим, образованным, доброжелательным человеком, сделавшим много для сближения с немцами. Но я с ним не был знаком, а Киес был и начал работать. К слову сказать, я вылепил позже, как мне кажется, не очень похожий, немного героизированный портрет ответственного референта в управлении информации. В первое послевоенное время, а затем в течение двенадцати лет начальником отдела интернациональных связей Группы советских войск в Германии был мой друг — полковник Басистов. Позже Басистов, как историк, написал ряд книг о взаимоотношениях с немцами, о Гитлере и Сталине. Я всегда с восторгом и завистью слушаю, как он блестяще и остроумно говорит по-немецки и тут же переводит свою речь на русский язык. Эти два человека, возможно, как никто, сумели в самые трудные для немцев дни — дни поражения и унижения — переломить у части населения недоверчивое и враждебное отношение к нам.

В то время, когда Киес приехал в Ленинград, его сын учился в нашем университете на первом курсе факультета журналистики. Таким образом, Киес мог провести некоторое время вместе с сыном, чему он был, естественно, очень рад. А я был, таким образом, освобожден от необходимости возить его по городу, ходить с ним в музеи и попусту тратить время, которого и так было мало.

Киес рассказывал мне, как он вместе с сыном ходил в студенческую столовую.

— Представляешь, студенты получают ерундовую стипендию и поэтому должны экономить деньги, а они заказывают себе суп, съедают две-три ложки, а остальное оставляют. Я понимаю, если бы еда была несъедобной, но суп вполне можно есть.

Для немцев, особенно тех, кто пережил войну и голодал в конце войны, это казалось невозможным.

Так вот, я начал лепить портрет Киеса. Во время работы я люблю разговаривать с портретируемым. Это помогает мне лучше понять человека. Особенно важно это при работе с незнакомым человеком.

Некоторые скульпторы не переносят, когда во время работы их отвлекают разговорами. Я же, работая много лет вместе с моими друзьями Татаровичем и Далиненко в одной мастерской, привык к свободной обстановке во время работы. Мне не мешают посторонние разговоры и «рабочие» шумы.

Я приготовил каркас, проложил глину вокруг каркаса и стал ожидать прихода Киеса. Он пришел оживленный, веселый, с кучей новостей. Сел в кресло и, как только я начал работать, заснул. Борясь со сном, он иногда приоткрывал один глаз и с удивлением смотрел на меня, пытаясь понять, где он и что с ним происходит. Таким я его и вылепил. Я не могу сказать, что портрет получился очень удачным, однако сходство было довольно полным. Его помощники по школе молодых талантов, посмотрев портрет, сказали, что он похож больше, чем на фотографии.

Достаточно ли этого в портрете? Думаю, что для этюда достаточно, но настоящее произведение тем и отличается от фотографии, что несет в себе заостренность всех черт характера портретируемого. Я всегда вспоминаю работы Владимира Цигаля — портрет Кабалевского и Корнелиу Баба.

Помимо того что они очень похожи, в них есть та заостренность, та завершенность формы, которая отличает произведение искусства от этюда.

Этого я, естественно, не добился. Но, как рабочий материал, годный для последующей работы, да и как память о времени, приятно проведенном с моим другом, этот портрет остался у меня в мастерской.

Через несколько дней я уехал в Дрезден, где мне удалось договориться вылепить портрет известной художницы — в то время председателя Союза художников ГДР — Леа Грундиг. С Леа я был знаком уже много лет: она приезжала с какой-то делегацией в Ленинград. И мы несколько дней провели с ней вместе. Леа Грундиг, яркая смуглая женщина, прекрасно могла бы быть воплощена в живописи. А скульптурный материал — бронза, гранит, мрамор, наконец, дерево — требовали другого объекта для портретирования. Однако не отказываться же от такого лестного предложения?! Вечером, когда мы сидели у Леа дома, она сказала мне:

— В Дрездене живет первый послевоенный обер-бургомистр Дрездена Вальтер Вайдауэр. Он очень много сделал после войны для восстановления города. Поначалу художники и архитекторы много спорили с ним о его методах восстановления. Он требовал уничтожить все завалы, все руины, оставшиеся после варварской бомбардировки Дрездена английской авиацией в самом конце войны, когда в этом уже не было никакой необходимости. Коллеги же считали, что такие расчистки недопустимы с точки зрения сохранения памятников архитектуры. Однако последующая работа Вайдауэра по восстановлению города вызвала к нему всеобщее уважение и восхищение.

— Голова у Вайдауэра выразительная, — продолжала Леа. — Я думаю, вам будет интересно с ним работать.

Вайдауэра в эти дни не было в городе. Леа уезжала на несколько дней в Берлин, и я оставался в это время без дела. Это было досадно. Не хотелось попусту терять время. Тогда Леа познакомила меня с сотрудницей Технического университета Дрездена Ирэной Саксен, и та согласилась мне позировать.

Мне отвели маленькую мастерскую в башне Художественного института в Дрездене на берегу Эльбы, на знаменитой Брюллише Террассе. Привезли два ведра глины, и я начал работать. Знакомая Леа оказалась милой одинокой женщиной, не очень красивой, но, главное, с не очень выразительным лицом. Я без большого восторга начал лепить портрет.

— В каждой, даже самой некрасивой и невыразительной, модели, можно найти много интересного, — говорил мне Каплянский. В те годы он был ассистентом у профессора Матвеева.

Я работой увлекся. Кроме того, должен признаться, мне здорово повезло с Ирэной.

Дело в том, что перед поездкой в Дрезден, как я уже рассказывал, я провел несколько дней в Берлине. Днем я лепил портрет Киеса, ходил по прекрасным берлинским музеям, а вечером мы с Киесом великолепно проводили время.

Как раз были рождественские дни. Берлин был нарядно украшен, повсюду стояли елки — не с разноцветными, как у нас, а с золотыми гирляндами лампочек. Толпы непривычно хорошо одетых людей заполняли многочисленные магазины. В ярко сияющих витринах были выставлены разнообразные рождественские сувениры и подарки. Да еще выпал снег. Снег долго не таял, что бывает в Берлине редко, и снегоуборочные машины, а их было в Берлине в то время только две, не справлялись с уборкой улиц. Это затрудняло уличное движение. Машины с ярко включенными фарами медленно ползли по улицам, что создавало дополнительную радостную праздничную суматоху.

Мы с Киесом ходили в гости к его друзьям, заходили в кафе и бары, в которых всегда было полно народу. Все что-то пили и ели, громко смеялись. Нас захватило всеобщее веселье. А для меня, впервые попавшего на Рождество за границу, такая жизнь была удивительным и приятным приключением. За день до моего отъезда в Дрезден Киес сказал:

— А теперь пойдем по магазинам покупать подарки Виктории и Саше: ты обязательно должен привести берлинские рождественские сувениры жене и сыну.

По дороге к центральным улицам Восточного Берлина, где сконцентрированы многочисленные магазины, мы зашли на минутку в любимый бар Киеса в гостинице «Беролина». «Минута» затянулась на пару часов. Сидя на высоких табуретах у стойки бара, мы пили сначала незнакомый мне мартини, потом уже испробованный в Лондоне джин с тоником, потом еще что-то вкусное и совсем уже незнакомое. После этого в приподнятом настроении мы пошли по магазинам и накупили кучу всякой ерунды.

Утром следующего дня я уже сидел на втором этаже непривычного двухэтажного вагона в поезде, который курсировал между Берлином и Дрезденом.

«Интересно, — подумал я, — сколько же у меня осталось денег на последующие две недели проживания в Дрездене и еще одну неделю в Берлине?» Я открыл бумажник и после несложных подсчетов с ужасом понял, что даже при очень большой экономии я могу рассчитывать только на две булочки и одну бутылку минеральной воды в день. К сожалению, очень небольшие деньги, которые мне выдали в качестве командировочных в Союзе художников, мы лихо прогуляли с Киесом, да еще и потратили на сувениры.

В Дрездене, кроме Леа Грундиг, у меня никого знакомых не было, и рассчитывать на чудо я не мог. На второй день пребывания в Дрездене в результате такой диеты я начал испытывать мучительное чувство голода. И вот тут, на мое счастье, появилась Ирэна Саксен и начала мне позировать. То ли она заметила голодный блеск в моих глазах, то ли так было принято в Германии, но после работы она пригласила меня на чашечку кофе с пирожным. Мне было очень стыдно, но я съел два. На следующий день повторилось то же самое.

Вообще-то я работаю очень быстро.

Как-то много лет спустя, уже в Дюссельдорфе, меня попросили рассказать о моих работах и, если возможно, продемонстрировать, как я леплю портреты. В большом помещении собралось человек сорок-пятьдесят — художники, галеристы, мои знакомые эмигранты из России. Сначала я рассказывал о своих работах, показал фотографии, а потом на глазах у публики соорудил каркас для портрета и попросил моего знакомого художника Хагена Хильдехофа попозировать мне.

Хильдехоф — известный немецкий художник, работы которого представлены во многих музеях Германии. Он склеивает из картона коробочки разных размеров, потом составляет их вместе в разных комбинациях, примерно так, как это делают дети с кубиками. Эти произведения приобрели многочисленные музеи Германии, и я сам видел их в различных коллекциях.

Немецкие скульпторы выставляют на выставках и в музеях самые немыслимые вещи: грязные бумажные тарелочки, кучи мусора, ломаные старые вещи и многое другое, но картонные кубики выставляет только Хаген Хильдехоф.

Голова у Хагена интересная, очень характерная, да еще он носит небольшую козлиную бородку — для скульптурного портрета эта модель очень подходит. В присутствии многочисленной публики я вылепил его портрет, который, забегая вперед, скажу, он отлил в бронзе и поставил на пьедестале в замке, купленном, наверное, за деньги, заработанные созданием «коробочных композиций». Он и сейчас живет в этом замке.

Вся работа — от изготовления каркаса до завершения — заняла около сорока минут. Конечно же, это был не портрет, а только быстрый этюд с натуры.

Теперь, наверное, самое время объяснить, что такое каркас, и рассказать немного о кухне: где и как создаются скульптурные произведения.

Происходит это примерно таким образом. Сначала надо найти в мастерской хорошо освещенное место, где можно поставить станок для работы.

Для меня это самое мучительное занятие, поскольку мастерская до предела забита старыми работами — портретами и композициями. Они занимают все стеллажи от пола до потолка и всю площадь мастерской. Как правило, для еще одной работы нет ни одного свободного места. Приходится передвигать с места на место станки с тяжелыми гипсовыми или мраморными скульптурами, снимать и переставлять их на другие места, проклиная при этом профессию скульптора и подсознательно завидуя живописцам, а особенно графикам, которые вообще могут собрать свои работы в пару папок и хранить где-нибудь под диваном.

Наконец с муками место для работы освобождено, подобран подходящей высоты станок, но вдруг выясняется, что некуда посадить модель. А ведь ей необходимо сидеть на вращающемся станке, в удобном кресле или на стуле. На эту подготовительную работу у меня обычно уходит целый день, а то и два. Когда же, перепачканный гипсовой пылью, усталый и злой, ты наконец садишься на диван, чтобы отдохнуть и за чашечкой кофе оценить все сделанное, выясняется, что абсолютно некуда отойти, чтобы посмотреть на работу издали, а это крайне необходимое условие для нормальной работы.

Есть правило, проверенное многими поколениями художников: время от времени смотреть на работу, отходя хотя бы на пару метров. Это расстояние должно быть тем больше, чем больше само произведение: чтобы представить в целом отдельные детали — например, нос, уши, глаза…

По опыту знаю, что, когда лепишь голову размером с человека и при этом вынужден работать на узких лесах не отходя, самая большая проблема — уши. Ты видишь перед собой большой нос, большие глаза, над которыми ты работаешь, а ушей, расположенных где-то далеко от тебя, заслоненных объемом головы, не видно. Постепенно начинаешь добавлять глину, пока уши не появятся в поле зрения. На лесах рядом с головой кажется, что все в порядке. Однако стоит спуститься с лесов — предстает ужасная картина: на нормальной голове с нормальным носом и глазами торчат растопыренные в стороны уши. Опять залезаешь на леса, чтобы срезать вроде бы готовые уши и лепить их заново. И снова, видя перед собой нос, но не все в целом, начинаешь прибавлять понемногу, пока они не появятся с обеих сторон головы. Поскольку ежеминутно спускаться, а особенно подниматься на леса не хочется, работа иногда превращается в каторгу и отнимает львиную долю времени от работы над головой. С лесов все кажется хорошо. Снизу — ужасно.

Капитель. Мрамор

Портрет шофера Джику

Но вернемся в мастерскую, где все проблемы с пространством для работы решены и ты приступаешь к изготовлению каркаса. Основой для каркаса является толстый металлический прут, изогнутый снизу под прямым углом таким образом, чтобы его можно было прижать к щиту. Щит сколачивается из обычных неструганых досок, которых вдоволь в захламленных углах мастерской.

Затем надо приготовить пару десятков деревянных крестов. Они делаются из щепок, перевязанных тонкой медной проволокой, и на разной высоте привязываются к металлическому пруту, который уже прибит к щиту.

К слову сказать, раньше с тонкой медной проволокой было намного проще: на любой свалке всегда можно было найти негодный трансформатор либо другой агрегат с большим количеством медных проводов. Теперь же, когда все это, как и бронзовые рельефы, портреты с надгробий, троллейбусные провода и даже рельсы, сдается в пункты приема цветных металлов, проволоку приходится экономить, снимая ее с использованных каркасов, или одалживать у других скульпторов.

И вот, когда каркас готов и установлен на станке, наступает самый приятный момент: ты начинаешь лепить портрет. Сначала глину (заранее приготовленную: не совсем мягкую и не слишком твердую) прикрепляешь к висящим, как елочные ветки, деревянным крестам. Они для того и сделаны, чтобы глина не сползала вниз. Затем начинаешь набирать из глины общий объем головы, стараясь сразу же определить ее характер и пропорции. Какая она? Вытянутая или круглая, широкоскулая или горбоносая — и все это делаешь, не задумываясь о деталях. Деталями начинаешь заниматься во вторую очередь, продолжая заботиться о том, чтобы не потерять общего, характерного для этого портрета. Эта работа доставляет мне громадное удовольствие, и я даже не замечаю, как летит время. Особенно приятно, если то, что ты делаешь, нравится еще и портретируемому.

Когда ты добился сходства, раскрыв в некоторой степени образ, возникает другая опасность. Хочется сделать портрет еще лучше, но важно остановиться, чтобы не «засушить» портрет, не потерять то живое, что часто проявляется во время общения с натурой. Почувствовать, когда надо закончить портрет и отдать его в формовку, очень трудно.

Вообще о формовке надо сказать особо, также об изготовлении каркасов для больших работ — для памятников и для декоративной скульптуры. Но об этом и о других секретах кухни скульптора я расскажу позже.

Все, о чем я сейчас писал, касалось, можно сказать, производственных вопросов. Что же касается творческих проблем, эта материя очень тонкая. У каждого автора они свои, а я могу ссылаться только на собственный опыт.

Над некоторыми портретами мучаешься, ночью просыпаешься, начинаешь додумывать детали, способы улучшения композиции и выразительности. Над иными работа идет легче, быстрее, все получается как-то само собой. Но это, скорее, не законченные портреты, а этюды с натуры.

Люблю работать над портретами друзей. Я видел их в разных ситуациях, знаю наиболее типичные черты характера и привычки. В этом случае не надо изучать человека во время работы над портретом.

Думаю, что, если портретируемый — личность, это, несомненно, влияет на автора: помогает по-новому взглянуть на свое творчество, критически, как бы со стороны осмыслить сделанное.

Недавно, в прекрасный морозный день, гуляли мы с Граниным по Петроградской стороне. Он высказал неожиданную мысль, как всегда, абсолютно противоположную моей, о необходимости знания портретируемого человека. Подробное изучение натуры или относящегося к ней явления, по мысли Гранина, зачастую мешает интуитивному восприятию замысла. Вовсе не обязательно читать «Войну и мир» и подробно изучать материалы о Толстом, чтобы точно воспроизвести абсолютно достоверный образ великого писателя. Это можно сделать чисто интуитивно. Вряд ли Фальконе изучал биографию Петра I или выслушивал рассказы, уточняющие его образ. И такая точка зрения, безусловно, справедлива.

Этюд я могу выполнить довольно быстро. Однако во время работы с Ирэной Саксен я всячески волынил и оттягивал время окончания работы, понимая, что, стоит мне сказать: «Спасибо, я закончил», как тут же кончится кофе с пирожными.

Так я дотянул до возвращения в Дрезден Леа Грундиг. Приехала Леа, и работа пошла полным ходом. По утрам я формовал портрет Ирэны, потом бежал в Дрезденскую галерею или в Альбертинум, второй крупный музей Дрездена, потом бродил по улицам старого и нового города, а после обеда, когда Леа кончала преподавать в Художественном институте, работал над ее портретом.

Знакомых, как я уже говорил, у меня в городе не было. Не надо было ходить на собрания, на заседания художественных советов, заниматься кучей повседневных и, как мне теперь кажется, лишних дел, которые, как правило, окружают нас дома. Я по-настоящему окунулся в работу, ни о чем другом не думая. Немного меня огорчало только то, что экономка, которая вела хозяйство у Леа, была прижимистой и, когда Леа приглашала меня домой на кофе, та ставила на стол только маленькую вазочку с несколькими печеньями.

Вернулся в Дрезден Вайдауэр — умный, широко образованный человек, друг Мартина Андерсена Нексе, крупный политик. В то время он был членом Центрального комитета СЕПГ. Я уже заканчивал его портрет, когда из Берлина, из Союза художников, мне сообщили, что дал согласие позировать доктор Иоганнес Дикманн.

Я, к своему стыду, представления не имел, кто такой Дикманн, но меня удивило, что сначала ко мне в мастерскую поднялся крепкий молодой человек, все внимательно осмотрел, а через некоторое время он появился вместе с высоким симпатичным господином примерно семидесяти лет: это был доктор Дикманн. Дикманн оказался очень приятным человеком. Работать с ним было одно удовольствие. Он хорошо знал искусство, с увлечением рассказывал о своей коллекции мелкой пластики, которую покупал в разных странах во время зарубежных поездок. Он руководил детским хором в Берлине. От него исходила доброжелательность, присущая всем по-настоящему интеллигентным людям.

Я уже заканчивал портрет, когда он сказал:

— К сожалению, завтра я не смогу прийти, мне надо быть в Берлине на заседании Народной палаты.

— А вы что, являетесь членом палаты? — наивно поинтересовался я.

— Я уже восемнадцать лет председатель Народной палаты, — улыбаясь ответил Дикманн. Кроме того, он оказался еще председателем правления партии ХДС и председателем правления Общества дружбы ГДР — СССР. К стыду своему, я этого ничего не знал, а комиссия райкома партии, как на грех, не задала мне этого вопроса.

Потом он пригласил меня пообедать, и мы поехали в маленький ресторан на берегу Эльбы, у моста «Голубое чудо». На стене возле столика, за которым мы сидели, висел большой портрет Дикманна, написанный маслом. Все столики были заняты, но никто на нас не обращал никакого внимания. Никто не просил у Дикманна автографа, никто не обращался с просьбой помочь с жилплощадью или с другими аналогичными просьбами.

— То, что в ГДР разрешены частные рестораны, кафе и булочные, — это моя заслуга, — сказал Дикманн. — Я много лет добивался решения правительства по этому вопросу. Постараюсь приехать в воскресенье, чтобы вы закончили портрет.

В те годы слово «частник» в нашей стране было ругательным.

Я поблагодарил его, но, зная теперь его занятость, решил, что рассчитывать на еще один сеанс не приходится. На следующий день я отформовал портрет, так как работать без модели я не люблю: всегда боюсь потерять то живое, что, как правило, появляется в этюде при работе с натуры.

Утром в воскресенье ко мне в номер позвонили и сказали, что в мастерскую приехал Дикманн. Я примчался в институт, но в воскресенье институт, как на грех, был закрыт. Меня поразило, как немолодой человек, обремененный множеством государственных дел, нисколько не обидевшись, пошел вместе со мной сначала к сторожу института за ключом, а затем, когда там никого не оказалось, в музей, который находился рядом с институтом, и ходил за мной до тех пор, пока мы не раздобыли ключи.

Дикманн был очень доволен портретом, и правление Общества ГДР — СССР попросило меня отлить его в металле и преподнести доктору Дикманну в день его семидесятилетия. Этот портрет находился в правлении общества. Где он сейчас — я не знаю.

Я вернулся в Берлин с пятью портретами вместо одного и сделал в доме для Школы молодых талантов небольшую выставку, которую посетили многие берлинские художники и доктор Дикманн с помощниками.

Через год вместе с семьей меня пригласил на несколько дней в Дрезден Вайдауэр, с которым мы подружились во время работы над его портретом. Пригласил он нас к себе в охотничий домик на границе с Чехословакией. Вместе с нами к нему поехали и еще несколько человек из окружкома и муниципалитета Дрездена. И вот там во время обеда Вайдауэр произнес тост, который имел неожиданное продолжение.

— Много ли у вас свободного времени? — спросил в конце тоста Вайдауэр.

— Не очень, — ответил я.

— Может быть, вы найдете время подумать над проектом памятника Ленину для Дрездена? — спросил Вайдауэр.

Я подумал, что не очень правильно понял вопрос, и скоро забыл об этом.

Вопрос нетерпеливого автора к автору

Позади уже порядочное количество страниц, а обещанного вначале рассказа о практической работе над памятником все еще нет и нет?

Ответ

Поскольку я буду говорить о моей работе над тремя памятниками, выполненными мною для Германии, мне хочется подробнее остановиться на наших взаимоотношениях с немцами и той обстановке, в которой эти памятники сооружались. Так что — потерпите немного.

Мы и немцы

После посещения Вайдауэра мы поехали на неделю на дачу Киеса.

У Киеса маленький домик на побережье Балтийского моря, неподалеку от города Цинневица, в котором он когда-то был бургомистром. По утрам я ходил в частную булочную (спасибо доктору Дикманну) за теплыми булочками. Потом мы пили кофе и отправлялись на широченный песчаный пляж.

Сезон уже заканчивался, и пляж был, как правило, пустынным. Мы выкапывали неглубокую ямку в песке для защиты от постоянно дующего с моря ветра, и целыми днями загорали. Весь пляж был изрыт подобными ямками, и как-то мы заползли в одну из тех, что первой попалась нам на пути. Когда я через некоторое время открыл глаза, я увидел, что над нами стоит немецкая пара и терпеливо ждет, когда мы освободим это место. На пляже было несколько десятков таких ямок, все примерно одинаково удобные, и ни одна из них в этот день не была занята: ложись в любую. Но ямка, в которой мы так удобно устроились, была их ямка, они ее вырыли, и это была их частная собственность.

Прошло несколько лет, и теперь я часто ловлю себя на том, что мне очень не нравится, когда на даче на моих мостках, которые я построил на озере собственными руками, сидят посторонние люди. Как быстро после перестройки в наше сознание проникли представления о частной собственности…

Вечером Киес повел нас в гости на день рождения к его знакомой. Она жила постоянно в ФРГ, но правительство ГДР сохранило за прежними владельцами их дома на побережье Балтийского моря. Это была сорокалетняя красавица, загорелая, с прекрасной фигурой и еще чем-то необъяснимым, заметно отличавшаяся от жителей ГДР.

Это отличие западных немцев и восточных, как мне кажется, сохраняется и после объединения отдельных Германий, это можно заметить, когда видишь бывших гэдээровцев на улицах западных городов Германии.

Родители этой женщины дружили с Вернером фон Брауном, лаборатория и завод которого находились неподалеку — в Пинемюнде. Родители дружили с фон Брауном, а дочь в конце войны влюбилась в советского офицера и готова была переехать к нему в Москву. Она обратилась с просьбой к нашему командованию, но ей, конечно, отказали. Потом она потеряла связь со своим возлюбленным и пыталась долгое время хоть что-то узнать о его судьбе. Думаю, что у него из-за этого романа начались серьезные неприятности. Мне не удалось ничего узнать о нем после моего возвращения домой. А она очень ждала и надеялась на мою помощь.

Мы сидели на втором этаже удобно, хорошо и со вкусом обставленного дома, пили вино и говорили о пустяках. Соседом моим по столу был пухленький немец из ФРГ, владелец булочной. Щеку его пересекал шрам, подобный тому, которым прежде гордились бурши. Позже выяснилось, что он получил его во время войны.

— В каких городах Германии вам удалось побывать? — поинтересовался он.

Я перечислил не очень большой список городов Восточной Германии.

— А вы бывали в России? — в свою очередь спросил я.

— Бывал.

— А в каких городах?

Он назвал много городов: Минск, Курск, Ростов, еще какие-то другие. Последним был Урицк. Урицк (сейчас он называется Лигово) расположен в нескольких километрах от Ленинграда.

— А в Ленинграде вы не были? — спросил я.

— Нет, не был. Но ведь это был 1941 год!

И я вдруг понял, что в сорок первом году мы были с ним по разные стороны фронта. Мы были врагами, готовыми уничтожить друг друга. Как я ни старался в тот вечер представить этого симпатичного булочника моим врагом, как ни пытался обнаружить в себе чувство ненависти, мне это опять никак не удавалось.

По ту сторону фронта было много несчастных людей, втянутых в эту страшную войну и не по своей воле ставших нашими противниками. Конечно же, не мы начали войну. Конечно же, немцы напали на нас. Но кто спрашивал булочника о его желании? Кто спрашивал двух мальчишек моего возраста из машины артинструментальной разведки об их желании воевать против меня?

Я прекрасно понимаю, что были и другие немцы, которые под влиянием фашистской пропаганды, стремились поработить мир и уничтожить более низкие, с их точки зрения, расы. Их было много. Но это не весь немецкий народ.

Меня, Гришу Шлифенсона и Юру Бомара так же вызвали повестками, но за несколько дней до этого мы трое пошли на призывной пункт, который находился в Доме искусств на Невском проспекте, и подали заявление с просьбой зачислить нас добровольцами. Нам отказали, так как нам не исполнилось восемнадцати лет. Тем не менее нам через несколько дней прислали повестки из военкомата, и мы были рады этому. Мы хотели попасть на фронт осознанно. Это была не просто мальчишеская романтика, хотя нельзя отрицать и ее. Но было принципиальное различие между нами и теми немцами, которых силою загоняли на войну, или даже теми немцами, которые сознательно — вероятнее всего, в результате нацистской пропаганды — стремились покорить весь мир.

Мы не хотели воевать. Мы только хотели отстоять свою, может быть, не очень богатую и не очень счастливую жизнь. Даже те русские, которые были вынуждены покинуть родину и жили в эмиграции за границей и у которых не было основания любить советскую власть, стали на сторону тех, кто защищал их бывшую родину от нацистской Германии.

Во время войны я не делал никакого различия между немцами. Они все были для меня нашими врагами. Я был убежден в этом, поскольку видел на дорогах войны бесконечное количество уничтоженных деревень, от которых остались лишь печные трубы. Когда мы, продвигаясь вперед, находили на карте следующий населенный пункт и шли туда с надеждой отдохнуть, то, как правило, встречали там только несколько несчастных женщин с детьми, ютящихся в наспех вырытых землянках.

Я видел остатки концентрационного лагеря Клоога в Эстонии. Когда мы вошли туда, то застали еще не успевшие сгореть до конца штабели, состоящие из обгорелых человеческих тел, переложенных бревнами. Это было страшное зрелище. Тяжелый запах сгоревшей человеческой плоти ощущался за несколько километров от лагеря.

Часто, разжигая костер в снегу, чтобы вскипятить воду, мы обнаруживали под растаявшим снегом тело нашего погибшего солдата. Я видел почти в каждой сожженной деревне или в разрушенном городе убитых горем матерей — не в документальных фильмах, а наяву. Я видел замерзающих и падающих от голода людей на улицах блокадного Ленинграда.

В середине декабря сорок первого года начальник штаба нашего полка послал меня с пакетом документов в другую воинскую часть. Я шел по занесенному снегом Невскому проспекту, шел, еле передвигая ноги от голода. Передо мной шел мужчина, закутанный в немыслимые одежды. Через несколько шагов он зашатался и упал. Я пытался помочь ему подняться, но сумел только прислонить его к стене дома. Когда я возвращался, его уже присыпало снегом. Он был мертв. А 21 декабря меня самого со второй стадией дистрофии отправили в госпиталь. В палате, куда меня поместили, лежали на обычных носилках человек двадцать солдат с дистрофией второй и третьей степени.

За ночь умирало от голода три-четыре человека.

Умерших выносили из палаты и сбрасывали в холодное подвальное помещение.

Когда, держась за стены, я проходил мимо всегда открытой в темный подвал двери, то слышал раздававшиеся оттуда стоны. Чувства притупились, и стоны умирающих среди трупов не производили жуткого впечатления. Ночью приезжали грузовики, и изнемогавшие от усталости санитары забрасывали окоченевшие трупы в открытый кузов.

Все это я видел собственными глазами.

Можно представить себе, что испытывает человек во время бомбежки или артобстрела, можно описать чувства человека, поднимающегося из окопа в атаку во время пулеметного огня, но никакими словами нельзя описать то, что он чувствует во время голода. Это можно понять, только испытав самому.

Как же я мог иначе относиться к немцам после всего пережитого и увиденного во время четырех лет?

Итак, в декабре сорок первого года я попал в госпиталь.

После госпиталя, в котором я провалялся с середины декабря 1941 года по январь 1942 года со второй степенью дистрофии, меня перед отправкой на фронт направили в 47-й запасный артиллерийский полк, расположенный вблизи Токсова.

На основании рапорта начальника караула меня за разгильдяйство и постоянное нарушение дисциплины с треском отчислили из школы младших лейтенантов, в которой я проучился всего пять дней. Если бы не отчислили, быть бы мне всю жизнь военным, а не скульптором. Как и почему меня отчислили из этой школы, я уже рассказывал.

И вот, как скульптора, меня командировали в ГДР. Возможно, что, если бы я был военным, меня тоже могли бы послать в составе советских войск в ГДР. Но вряд ли бы такая командировка имела интересное продолжение. А так я вылепил пять портретов, которые потом экспонировались на Всесоюзной выставке в Москве, и на следующий год, как я уже говорил, нас пригласил Вайдауэр в свой охотничий домик и во время обеда произнес тот самый тост с предложением подумать над проектом памятника Ленину для Дрездена, которое я не принял всерьез, а вернувшись домой — начисто забыл.

И вдруг месяца через два я получаю телеграмму от обер-бургомистра Дрездена Герхарда Шилля, в котором он просит меня приехать в Дрезден с проектом памятника для его обсуждения.

Дрезденский памятник

Надо было что-то предпринять. Я пригласил архитекторов Михайлова и Волонсевича для участия в этой работе, и мы взялись за дело. Эта работа продолжалась с момента начала проектирования до открытия памятника шесть лет. Шесть лет тяжелого, во многом мучительного труда.

Сложность заключалась еще и в том, что все наши проектные предложения приходилось согласовывать не только с немецкой стороной, что, в общем, естественно, но и с партийным руководством Ленинграда, и с Министерством культуры СССР. То, что нравилось немцам, не нравилось обкому партии, а то, что нравилось и немцам, и партийному руководству, не утверждалось художественным советом Министерства культуры. В результате всех этих бесконечных согласований должно было получиться нечто среднее между тем, что было установлено в каждом городе Советского Союза, и скульптурами не самых лучших времен немецкого государства. С большим трудом нам удалось согласовать композицию, состоящую из трех фигур: Ленина, ротфронтовца и современного рабочего, за спинами которых возвышалось знамя.

Это был большой коллективный труд многих организаций; такой «коллективизм», кроме вреда, ничего не принес. Но тут в процесс обсуждения вмешался первый секретарь Дрезденского окружкома партии Вернер Кроликовский. Кроликовский был типичным руководителем того времени: большой, шумный, не терпящий возражений человек, которого все боялись. Он вдруг потребовал, чтобы я включил в композицию женщину.

— Без женщины не может быть социализма, — твердил он, — обязательно включите в памятник женщину!

Я пытался приводить какие-то доводы, чтобы не менять уже утвержденную композицию. Да я и не представлял, как можно добавить к трем уже скомпонованным фигурам еще одну, женскую. Кроликовский стоял на своем. Тогда я привел последний, довольно нелепый довод.

— Женская мода часто меняется, — сказал я. — Во что же ее одеть?

— Пусть женщина будет голой, — заключил он наш спор.

Хорош был бы памятник Ленину, где рядом с ним стоит голая женщина!

Тем не менее мне пришлось вылепить несколько эскизов, в которых присутствует четвертая, женская фигура. Эти эскизы сохранились и стоят в моей мастерской. Спасло меня то, что Кроликовского вскоре сменил Ханс Модров, а Кроликовского повысили и сделали секретарем ЦК по сельскому хозяйству.

Модров был полной противоположностью Кроликовскому. Выдержанный, деликатный человек, умеющий выслушивать чужие доводы, он не вмешивался в вопросы, в которых не является специалистом. Мне приходилось с ним часто встречаться во время работы над памятником, до и после его открытия. О том, что он был крупным политиком, умным и прогрессивным человеком, свидетельствует роль, которую он сыграл во время объединения Восточной и Западной Германии. А Кроликовский, скорее, напоминал мне наших партийных боссов. Его так боялись, что никто не смел ему даже возразить или пытаться отстоять свою точку зрения. Как-то, когда надо было решить вопрос о строительстве дома возле проектируемого памятника, главный архитектор Дрездена Улих попросил меня, чтобы я переубедил Кроликовского, у которого была своя точка зрения на то, каким должен быть этот дом. Сам Улих боялся близко подойти к Кроликовскому. Мои слова поддержки мнения главного архитектора Кроликовский выслушал внимательно и неожиданно сказал:

— Ладно. Пусть будет так. Я согласен.

Возможно, тут сыграло роль то, что я был «представителем» Советского Союза.

Ну а теперь уже пора перейти к рассказу о том, как велась работа над памятником.

Начиналась работа так. Мы втроем с архитекторами Волонсевичем и Михайловым рисовали на обычных листах писчей бумаги сотни вариантов будущего памятника и устилали этими листами пол моей мастерской. Затем, безжалостно ступая по ним, отбирали из сотни один или два варианта, которые имели, как нам казалось, возможность дальнейшего развития. Взяв их за основу, мы рисовали следующую сотню вариантов и опять раскладывали на полу. Так продолжалось много дней.

Наконец мы наткнулись на идею, которая в сильно измененном виде и легла в основу памятника. Затем последовали более осмысленные рисунки, потом я начал лепить на основании этих рисунков маленькие эскизы, затем эскизы побольше и, наконец, метровые модели. Всего их оказалось несколько сотен. Кое-что сохранилось до сих пор в моей мастерской.

Наконец мне выделили помещение для работы над восьмиметровой трехфигурной композицией. Это был замечательный стасовский собор на Измайловском проспекте, когда-то с синими куполами, с роскошным интерьером и богатым иконостасом. В тридцатые годы он перестал функционировать как собор. Что там было до войны, я не знаю, но во время войны в соборе работали мастерские по ремонту авиационных двигателей, а позднее, наверное, как всегда, склад картошки.

Когда я приступил к работе над памятником, там находились остатки старых театральных декораций. От богатого убранства ничего не осталось: только голые стены и прекрасные пропорции внутренних объемов. Все окна в барабане были выбиты. Голуби, летая над головами, роняли свои перья и теплые шарики, которые падали на наши головы и плечи.

Отопления не было, так как подвал, где находились печи, был затоплен водой. Вода в подвале появилась после того, как строители, реконструируя набережную реки Фонтанки, наткнулись на большие дубовые короба и выбросили их, посчитав ненужными. А это были дренажные трубы для отвода грунтовых вод из подвалов собора.

Как происходит работа над памятником в «величину сооружения»? (Так профессионалы говорят о размере памятника, каким он должен быть при установке на предназначенном ему месте.)

Сначала по архитектурному проекту и небольшому эскизу, утвержденному всеми художественными советами и чиновниками всех уровней, лепится метровая, а иногда и двухметровая модель. Сразу подчеркну, что таким образом утверждали проекты в доперестроечные времена, теперь же все намного проще.

Когда модель готова, ее формуют и отливают в гипсе. Теперь она готова к увеличению. Не буду вдаваться в технические вопросы. Но увеличение — это сложный, кропотливый процесс. С помощью нехитрых приспособлений маленькая модель пропорционально увеличивается в необходимое количество раз.

Предварительно для этого изготавливается металлический каркас, который приваривается к большому крюку из швеллеров. На крюке и держится вся конструкция. Потом ее обшивают деревом и сверху наносят довольно толстый слой глины, чтобы при необходимости что-то можно было снять. В результате получается некое подобие метровой или двухметровой модели, увеличенной во много раз. Соответственно, увеличиваются и ошибки, которые были незаметны в небольшой модели. То, что казалось вполне нормальным и приемлемым, оказывается подчас нелепым.

И если само увеличение и изготовление каркаса делают специалисты, которых в нашем городе, к сожалению, осталось очень немного, то теперь наступает очередь автора: ему необходимо превратить аморфную многотонную массу глины в произведение искусства. Начинаются бесконечные переделки, исправления, изменение движения, пропорций, силуэта, поиски наиболее выразительной трактовки формы, поверхностной обработки отдельных элементов.

В литературе этот процесс принято называть творческими муками. К творческим мукам добавляются физические, так как приходится сотни раз подниматься с тяжелым ведром глины на леса и вновь спускаться вниз, чтобы посмотреть издали на ту глупость, которую ты только что сделал.

Иногда такая работа тянется годами, что, в свою очередь, сопровождается некоторым риском.

Глину надо время от времени поливать, чтобы не засохла. Если польешь чересчур — она раскиснет и отвалится, если мало — засохнет.

Доски, которыми обшит каркас, от постоянной влаги начинают постепенно гнить и могут рухнуть вместе с глиной.

Однажды после окончания института я помогал моему бывшему учителю, профессору Веньямину Борисовичу Пинчуку, лепить восьмиметровую фигуру Ленина для памятника в Красноярске.

Пинчук работает очень медленно, и громадная фигура стояла в мастерской больше двух лет. Наконец на один из вторников был собран художественный совет Министерства культуры из Москвы для окончательной приемки памятника. В субботу я заканчивал левый ленинский ботинок и хотел было приехать в воскресенье, чтобы закончить правый, но стало лень; к тому же в запасе оставался понедельник, и я остался на даче.

Когда же я в понедельник открыл дверь в мастерскую, мне показалось, что в помещении взорвалась бомба. Каркас не выдержал, и несколько тонн глины обрушилось. В середине мастерской образовалась огромная, высотой метра три, куча глины, из которой торчали искореженные двадцатисантиметровые швелеры, обломки бревен, доски. Кроме того, падая, фигура, видимо, задела стеллажи с гипсовыми моделями и портретами, и все это также рухнуло вниз.

Не поленись я в воскресенье, меня бы долго выкапывали оттуда, разыскивая вместе с правым ботинком Ленина.

Дрезденский памятник из трех шестиметровых фигур и восьмиметрового знамени был куда сложнее красноярского, и поэтому большая бригада увеличителей трудилась над ним сутками около двух месяцев.

Работа началась летом и продолжалась до начала зимы. С утра до позднего вечера мы с Аликом Чаркиным, который помогал мне лепить памятник, трясясь от холода, ползали по лесам. Это он тогда был Аликом Чаркиным, а теперь он действительный член Академии художеств, ректор института имени Репина. Но для меня он по-прежнему Алик.

Было так холодно, что меня заворачивали в матрас, который мы нашли среди старых декораций, обвязывали веревками, и в таком неудобном виде я пытался работать. Замерзшая глина оттаивала под влиянием тепла, исходящего от рефлекторов, которые пришлось установить со всех сторон, отслаивалась и падала, обнажая металлические и деревянные конструкции каркаса.

Холод помог мне только в одном. Когда настал момент сдачи памятника, в Ленинград приехала большая комиссия из Москвы и представители Дрездена. Обычно каждый член комиссии хочет высказаться, чтобы оправдать свое участие в составе художественного совета. В этот же раз уже через десять-пятнадцать минут присутствующие начали постукивать ногой о ногу, похлопывать себя ладошками по бокам, потирать замерзшие носы.

Замечаний ввиду экстремальных условий было мало, и комиссия, захватив с собой авторов, срочно убыла в ресторан, чтобы согреться и заодно отметить завершение первого этапа работы над памятником. Предстоял еще второй этап — самый трудный. Три шестиметровые фигуры, да еще и восьмиметровое знамя, возвышающееся над ними, должны были быть вырубленными из гранита.

Гранит прибывал из Карелии с острова Святого Германа небольшими блоками. Некоторые оказались с трещинами, некоторые отличались по цвету. Приходилось все менять, заказывать новые блоки. Всего их потребовалось в окончательном виде двадцать два. Их надо было подогнать друг к другу и затем тщательно обработать, повторив стоящую рядом гипсовую модель.

Над исполнением памятника в граните должна была работать бригада гранитчиков. Полагается, чтобы перед началом работы автор пригласил всю бригаду к столу.

— Что вы будете пить? — спросил я наивно здоровых добродушных ребят, с которыми мне предстояло работать.

— Григорий Данилович, — сказали они вежливо, — мы все пьем, кроме «ссаки».

Я привез ящик водки и много закуски. За столом уселось человек пятнадцать. Стакан был один. Его наливали до краев, и каждый по очереди выпивал его до дна. Стакан проделал несколько полных оборотов вокруг стола, после чего только я один не ночевал в милиции, так как у выхода поймал такси и благополучно прибыл домой.

Работа над памятником с муками, неприятностями, скандалами продолжалась несколько месяцев. Наконец опять приехала московская комиссия и представители Дрездена принимать почти законченный памятник в граните. Потом был традиционный ресторан. Потом из Германии приехали шесть роскошных грузовых «вольво» с прицепами. В удобных чистых кабинах сидели аккуратные, хорошо одетые шоферы. Все двадцать два блока погрузили на машины, и они, всего одну ночь проведя на улице возле гостиницы, в сопровождении милиции тронулись в Дрезден.

Я должен был с бригадой гранитчиков приехать туда через две недели для установки и окончательной проработки памятника на месте. Но до этого я получил из Дрездена газету, из которой узнал, что машины благополучно доехали до места и что шоферы в восторге от этой поездки и благодарят наши власти за хорошую организацию их пребывания в Ленинграде и за создание хороших условий по пути следования назад. Правда, один из шоферов рассказал мне позже, что в первую ночь в Ленинграде изо всех машин, которые стояли у гостиницы, украли все, что только можно было украсть: одежду, приемники, инструмент, запасные колеса, — а по пути в Германию они попали на какую-то дорогу, по которой проехали километров десять, и вдруг кончился асфальт. Дальше дороги не было. Развернуться большим тяжелогруженым машинам с прицепами было невозможно, и они несколько часов пятились по извилистой дороге назад, чтобы выбраться на шоссе. Естественно, никаких знаков, указывающих на то, что дальше дороги нет, на перекрестке не было.

Мне надо было собрать бригаду примерно из шести человек для установки памятника на месте и окончательной проработки в граните. Это оказалось почти невозможным, так как все без исключения гранитчики имели приводы в милицию, или были разведены, или имели какие-то другие пятна в биографии, которые делали их невыездными для наших строго соблюдающих нравственность органов. Однако выяснилось, что, когда деваться некуда, можно сделать и исключение.

И вот шестеро здоровенных ребят, во главе с маленьким тщедушным бригадиром и тяжеленными сумками с инструментами, погрузились в поезд и впервые в жизни отправились за рубеж. Я поставил перед ними только одно условие: не пить до того момента, пока не увижу, что мы успеваем закончить памятник к сроку. А срок был — двадцать пятая годовщина образования ГДР, октябрь 1974 года.

С утра до вечера без выходных, отгороженные высоким забором от оживленной дрезденской улицы, мы монтировали гранитные блоки, обрабатывали поверхность многофигурной композиции. Я прорабатывал наиболее ответственные части — головы, кисти рук, — следил за работой гранитчиков, объясняя, как и что надо делать. За полтора месяца я похудел на восемь килограммов.

Работа близилась к завершению, когда моих гранитчиков пригласили их немецкие коллеги, работавшие неподалеку от Дрездена в Мейсене на заводе по обработке камня. Встреча должна была состояться для обмена опытом. Тогда считалось, что мы должны всех учить, как надо работать, но и условия работы, и инструменты, и оборудование, да и качество работ дрезденских мастеров были куда выше, чем наши. К тому времени они уже восстановили каменные скульптуры для Цвингера, где находится знаменитая Дрезденская галерея.

Не знаю, как происходил обмен опытом, но он продолжался до вечера, и мои ребята вернулись домой довольные, веселые и сказали, что пригласили немцев нанести им ответный визит в Дрезден и продолжить понравившийся им обмен опытом. Для этой цели они запаслись ящиком водки и несколькими ящиками пива.

Неожиданно коллеги из Мейсена появились на площадке около памятника рано утром, в самом начале рабочего дня. Затянувшийся обмен опытом мог сорвать все намеченные сроки, и я попросил перенести встречу на несколько часов, чтобы успеть в этот день хоть что-то сделать. Это была моя ошибка. Немцы вежливо согласились, но в назначенный час почему-то не пришли. Немного погрустив, мои ребята решили, что не пропадать же добру, и то, что предназначалось, по крайней мере, пятнадцати или двадцати гранитчикам, вечером выпили сами.

Следующие два дня они с трудом заползали на леса, ложились на голые доски, и с лесов раздавался мощный храп. Конечно, именно в этот день из Москвы приехал директор художественного фонда проверить, как работают наши представители за рубежом. Он готов был к некоторым сюрпризам, но такого зрелища не ожидал. Мне пришлось целый день поить его, чтобы он успокоился и не забрал мою бригаду в Москву.

Несмотря на многие трудности и задержки по независящим от нас причинам, открытие памятника в городе, где Ленин никогда не был, состоялось в срок. На площади, которая по этому случаю была переименована из Австрийской в Ленинскую, собралась стодесятитысячная толпа дрезденцев.

В отличие от того, как бывает у нас, честь потянуть за ленточку и сбросить покрывало была предоставлена не знатному рабочему и не первому секретарю нашего горкома Аристову, который приехал на открытие памятника, а автору памятника и секретарю окружкома Дрездена Хансу Модрову.

Я много раз присутствовал на открытии моих памятников и не помню ни одного случая, чтобы покрывало нормально спало со скульптуры. Обыкновенно зацепившееся за что-нибудь полотнище яростно пытались сдернуть руками, потом срочно приносили откуда-то длинный шест. Когда и это не помогало, водружали пожарную лестницу. К этому времени гимн, который начинали исполнять в момент, когда происходила первая попытка потянуть за ленточку, давно уже заканчивался, наступала тягостная пауза, и вся торжественность момента постепенно исчезала.

Для того чтобы избежать подобных неприятностей, мне пришлось вылепить точную шестидесятисантиметровую копию памятника. Из Карл-Маркс-Штадта пригласили специалиста, который сшил маленькое покрывало для этой модели, привязал внизу миниатюрные мешочки с песком. Затем мы проверили, как будет работать система лент, и после этого было сшито большое покрывало в увеличенных пропорциях и мешки для песка в отношении 1:6.

Ночью перед открытием памятника мы все с обер-бургомистром Шиллем, Хансом Модровым и остальными руководителями города трижды сдергивали покрывало. Все работало отлично.

Никто не мог предположить, что утром, незадолго до открытия, пройдет сильный дождь. Покрывало намертво прилипло к памятнику. Отзвучали речи, и мы с Модровым под звуки гимна ГДР подошли к закрытому покрывалом памятнику и потянули за ленточку. Ленточка, змеясь, упала к нашим ногам, но покрывало и не подумало сползти с восьмиметровой скульптуры. Уже отзвучал гимн, и наступила знакомая тягостная пауза. Солдаты, стоящие поблизости в почетном карауле, по команде офицера бросили оружие и начали тянуть со всех сторон покрывало.

Наконец стыдливо приоткрылась одна сторона памятника. Раздались жидкие аплодисменты с той стороны, с которой приоткрылась скульптура, ну а потом появился длинный шест, пожарная лестница, и все пошло по известному сценарию. Эффектного кадра открытия памятника, который должен был быть зафиксирован для телевидения с кружащего над площадью вертолета, не получилось.

Потом был прием, на котором гранитчикам вручили правительственные награды ГДР, а мне — пятитомное собрание сочинений Мартина Андерсена Нексе на немецком языке. Потом развеселившиеся гранитчики зычными голосами нескладно пели «Хотят ли русские войны», а бригадир гранитчиков, давая интервью журналистам, произнес загадочную фразу: «Гранит был достан», и никто не мог перевести эту фразу, так же как и «кузькину мать» Хрущева, на немецкий язык.

Памятник Ленину в Дрездене

Вскоре после этого меня телеграммой вызвали в Берлин для вручения немецкого ордена. Надо было срочно купить приличный костюм, которого у меня не было. Тогда это было сложно. Мы с Викой обегали множество магазинов и наконец нашли подходящий коричневый спортивный костюм с накладными карманами. Он был мне немного узок, а рукава длинноваты, но, если не застегивать пуговицу на животе, выглядел неплохо. К этому костюму мы приобрели в тон ему клетчатую рубашку.

Утром в назначенный день я прилетел в Берлин. В пригласительном билете на вручение ордена, которое должно было состояться в 14:00 в здании Центрального Комитета партии, внизу стояло: «Быть в черном костюме и белой рубашке». Ни времени, ни денег изменить мой туалет у меня не было.

Когда я поднимался для получения ордена на невысокую эстраду, где стоял Вилли Штофф, я машинально застегнул пуговицу на животе. В тот же момент пуговица с треском выстрелила в сторону Вилли Штоффа, который стоял, протянув мне одну руку с орденом, а другую для пожатия. На секунду мелькнула мысль: «Надо поднять пуговицу, где я еще найду такую». Но кругом стояли телевизионщики, фотокорреспонденты, и надо было выбирать, что для меня важнее — орден или пуговица. На следующий день я получил фотографию, где я стою перед Вилли Штоффом, но почему-то смотрю не на него, а на паркетный пол, где лежала проклятая пуговица.

К ордену, который мне был вручен, полагалась еще приличная сумма денег. Однако наше гордое государство заявило, что советским людям деньги не нужны, и поэтому я был единственный в этот день, которому не вручили конверт с каким-то количеством немецких марок.

Сгладить эту неловкость решил обер-бургомистр Дрездена Герхард Шилль. Он вовсе не был похож на чиновника высокого ранга — стройный, элегантный, с красивым смуглым лицом. Как мне удалось заметить за шесть лет работы над памятником, Шилль пользовался уважением и симпатией горожан. Кроме того, он импонировал мне тем, что во время многочисленных обсуждений проектов он так волновался и переживал, когда высказывались критические замечания, что трудно было понять, кто из нас был автором проекта.

Шилль любил анекдоты и каждый раз, когда я приезжал, спрашивал меня, нет ли чего-нибудь нового. Он и сам любил и умел рассказывать анекдоты. Один из них я запомнил:

«Идет заседание правительства ГДР по вопросу о том, как сделать немецкую марку дороже. Поступает предложение — проделать в алюминиевой марке отверстие и залить в него каплю золота.

— В нашей стране нет запасов золота, — говорит председатель правительства.

Тогда поступают предложения сделать два и три отверстия и заливать в них либо серебро, либо медь — эти предложения так же не проходят, так как в стране нет серебра и мало меди. Тогда выступает член правительства из Саксонии и предлагает проделать в марке четыре отверстия и продавать как пуговицу за одну марку двадцать пфеннигов. Предложение принимается».

Так вот, Герхард Шилль предложил в виде компенсации за отсутствие денежного вознаграждения прожить мне с семьей одну неделю в правительственном доме отдыха, расположенном в тридцати-сорока километрах от Дрездена в очаровательной горной местности. Это был небольшой особняк, ранее принадлежавший известной владелице косметической фирмы Шарлотте Менцен. Фирма продолжала работать, но особняк национализировали в пользу правительства города Дрездена. В доме было всего четыре-пять небольших комнат, а нам дали комнату, в которой обычно останавливался Вернер Кроликовский. Чинопочитание в то время, когда он был первым секретарем окружкома Дрездена, достигало неимоверных масштабов. Внизу в холле в золотой раме висела комбинация из настоящих карт, по которой Кроликовский такого-то числа какого-то года выиграл партию в скат. То, что нам дали его комнату, считалось большой честью. Все комнаты, кроме нашей, пустовали. Дом обслуживала семейная пара. Жена готовила завтраки, муж занимался садом, а по утрам расплющивал на специальном чурбаке консервные банки, связывал металлические лепешки в аккуратные стопки и отвозил в металлолом.

По утрам мы пили в саду кофе и отправлялись гулять по окрестностям. По дороге заходили в маленькие аккуратные деревни, которые, скорее, были похожи на миниатюрные города, перекусывали в каком-нибудь частном кафе или ресторане и к вечеру возвращались домой. После шести лет напряженной работы над памятником такая жизнь казалась настоящей сказкой. А вечером к нам в гости приезжал первый секретарь горкома Дрездена со своей женой, похожей на вагнеровскую Брунгильду, двумя сыновьями и кучей приятелей. На втором этаже накрывали роскошный стол, мы весело проводили время с нашими новыми знакомыми. И так повторялось каждый вечер все семь дней, пока мы жили в этом доме.

— Какой гостеприимный и милый человек секретарь горкома, — говорил я Вике. Действительно, вечером делать было нечего, хотелось перекусить, а магазинов или кафе поблизости не было.

Правда, в первом этаже был бар, в котором я мог бесплатно брать напитки и какую-то мелочь: печенье, шоколад, орешки. Мне надо было только расписаться за то, что я взял. Но мне было как-то неловко пользоваться баром, и поэтому вечерние визиты были нам очень кстати.

Позднее я выяснил, что все эти застолья, веселая компания списывались на мой счет, и в Дрездене никак не могли понять, как я смог за одну неделю съесть и выпить так много.

Своим поведением этот партийный секретарь напомнил мне поведение некоторых наших советских функционеров среднего звена, которые, не стесняясь, норовили на приемах в консульствах сунуть в карман десяток лежащих на столе сигарет, а если повезет, то и бутылку коньяка или джина.

Немецкие «халявщики» оказались не лучше наших.

В отличие от этого секретаря Шилль был человеком скромным и порядочным. Он очень много сделал для Дрездена. Центр города при нем преобразился, появились пешеходная улица, фонтаны, дворец культуры, восстанавливались замечательные памятники архитектуры Дрездена. Немцы жили намного лучше, начиная от изобилия товаров и продуктов в магазинах и кончая чистотой и благоустройством улиц и домов.

Мне это было особенно заметно, поскольку Ленинград в те годы находился в крайне запущенном состоянии.

Как-то заместитель Шилля, Вернер Квайзер, приехал в Ленинград и зашел к нам в гости.

— Ты знаешь, что у тебя в парадной двери выбито одно стекло? — спросил он.

Я знал об этом уже целый год, но не подал вида.

Через пару месяцев Квайзер с какой-то делегацией приехал в Ленинград и опять пришел к нам домой.

— Стекло так и не вставили, — возмущался он.

Стекло не вставляли еще лет десять, а потом просто забили дырку фанерой. В Дрездене такое было невозможно.

На память приходит анекдот о немецкой педантичности. Француз, англичанин и немец приговорены к казни через гильотину. Их последнее желание: француз желает бокал вина. Выпивает — и в гильотину головой. Нож гильотины застревает, казнь отменяется. Француз помилован. Англичанин напоследок желает выкурить трубку. Выкуривает — и в гильотину. Нож опять застревает. Англичанин помилован. Последнее желание немца. «Нет! Вы сначала приведите в порядок гильотину», — говорит он.

Разные люди встречались мне в Дрездене. Это были и руководители города, конечно же, и художники, и строительные рабочие, которые сооружали леса вокруг памятника, и просто жители города. Но основное ощущение, которое осталось у меня после достаточно долгого пребывания в Дрездене, — это то, что мне ни разу не пришлось ощутить, что это те же самые немцы, против которых я воевал всего семнадцать лет назад.

На бывшей Австрийской площади, где мы монтировали памятник, для обработки гранита нам приходилось пользоваться специальной горелкой. Температура пламени, вырывавшегося из горелки, достигала восьмисот градусов, мгновенно нагревался верхний слой гранита, который от разности температуры с основной массой легко отскакивал от блока. Это позволило быстрее обрабатывать гранит, чем вручную, используя обычный инструмент. Однако при работе горелки раздавался оглушительный шум, сравнимый разве что с шумом реактивного двигателя самолета. Для того чтобы не беспокоить жильцов, возвращающихся с работы около пяти часов вечера, мы обещали заканчивать работу с горелкой в четыре часа дня. Кроме того, администрация города повесила в парадных близлежащих домов объявления с просьбой отнестись с пониманием к временным неудобствам, связанным с установкой памятника. Естественно, что с присущей нам безответственностью и стремлением быстрее завершить монтаж памятника мы заканчивали работу намного позже.

Был прохладный дождливый день. Вся бригада гранитчиков вместе со мной, прикрыв уши специальными наушниками, работала на лесах. Неожиданно меня попросили спуститься вниз. С лесов я увидел пожилую и, как мне показалось, очень сердитую женщину, которая стояла под зонтиком, ожидая меня. «Сейчас начнется неприятный разговор», — подумал я, спускаясь вниз. Женщина держала в руках большой пакет.

— Мои окна, — сказала она, — выходят как раз на площадь, где устанавливается памятник. Сегодня стало прохладно, а вы одеты очень легко. Я решила принести теплые вещи. Это вещи моего мужа. Может быть, они вам пригодятся. Муж мой погиб в конце войны на Восточном фронте.

Это было единственное напоминание о прошедшей войне за все время моего пребывания в Дрездене.

Итак, памятник Ленину был торжественно открыт. Вика как в воду глядела, когда сказала после открытия:

— Не рассчитывай, что памятник будет стоять вечно.

Дальнейшая судьба памятника такова. Наступила перестройка. Начали снимать памятники вождям в России. И в Берлине сняли громадный гранитный памятник Ленину.

Объединились Западная и Восточная Германия, рухнула безобразная бетонная стена, которая разделяла Берлин. Встал вопрос, что делать с нашим памятником Ленину. Были разные предложения.

В журнале «Штерн» (или «Шпигель») я видел вариант проекта, где памятник был разобран на части и живописно располагался на площади. Это должно было символизировать крушение идей Ленина и всего социалистического строя.

Но как-то в Дрезден приехал фабрикант из города Гунденфингена и, как он написал в журнале «Шпигель», сразу же влюбился в памятник. Через некоторое время он разрезал памятник на три части и, заплатив только за транспортировку двести тысяч марок (за такие деньги я бы сделал ему новый памятник), перевез его в свой город, где снова смонтировал и установил в своей усадьбе.

Как-то, когда я был в Мюнхене, я созвонился с этим фабрикантом, и мы встретились в холле гостиницы. Он сидел с приятелем за столиком и пил вино. Спросил меня, что я буду пить. Я заказал чай с лимоном.

Фабрикант оказался малосимпатичным человеком. Все время говорил о том, в каких отношениях он находится с министром культуры и с другими членами правительства. Явно хотел произвести на меня впечатление своей значительностью. Через некоторое время он сказал, что ему надо на минутку выйти для какой-то деловой встречи и ушел вместе с приятелем. Я подождал полчаса, потом заплатил за свой чай и за их вино и ушел. Так мне и не удалось посмотреть, как стоит памятник на новом месте. Возможно, фабрикант боялся, что я потребую вознаграждение за нарушение авторского замысла, связанного с установкой памятника в новой среде, с новым окружением и другим освещением. Говорят, что я имел на это право. Вскоре фабрикант умер. Я слышал, что наследники не очень довольны тем, что памятник Ленину находится на территории их парка. Так что судьба его не решена окончательно.

В окрестностях Дюссельдорфа жил и не так давно умер любимый скульптор Гитлера — Арно Брейкер. Я был у него в гостях и посмотрел парк, прилегающий к дому. Бронзовые скульптуры Брейкера были сняты с пьедесталов и выброшены после разгрома фашизма, поскольку они напоминали немцам времена нацизма. И их можно понять. Брейкер скупил все или почти все сохранившиеся свои скульптуры за бесценок и выставил их в своем парке.

Я шел очень настороженно в гости к старому скульптору, рассчитывая увидеть известные мне по документальным фильмам и фотографиям скульптурные изображения «истинных арийцев и ариек». Некоторые из них действительно стояли в парке, но большинство скульптур было выполнено прекрасным мастером и, на мой взгляд, не заслуживало пренебрежительного отношения исходя только из конъюнктурных, если так можно сказать, соображений.

Но что делать! Художник, как правило, вынужден выполнять работу, которую ему поручает «заказчик», и, выполняя ее, он должен учитывать его требования. В случае с Брейкером, как и со многими нашими художниками, заказчиком являлось государство. В Германии это был Гитлер, а у нас — Сталин.

Гюнтер Кремерс и Ханнелоре Кёлер

Прошло несколько ничем не примечательных лет, и у нас началась перестройка. В Россию хлынули многочисленные экономисты, бизнесмены и деятели культуры, чтобы понять, что произошло со страной, где семьдесят лет было все стабильно и непоколебимо и вдруг в одночасье рухнуло.

Одним из первых художников из Западной Германии в Ленинград приехал председатель Дюссельдорфского союза Гюнтер Кремерс. Это был симпатичный мужчина средних лет, артистической внешности. В золотых очках, с седыми усами, но с черными длинными крашеными волосами. На голове лихо сидела ковбойская шляпа, а вокруг шеи был замотан шелковый пестрый платок. Твидовый пиджак не сходился на округлом животе.

В Ленинградском союзе художников почти никто не знал немецкого языка, поэтому, когда появлялись делегации из Германии, мне приходилось сопровождать их. Я по ряду причин нисколько не жалею о том, что потратил несколько дней, сопровождая Кремерса.

Это был веселый, остроумный человек. Ему было все интересно. Он легко приходил в восторг от картин, которые ему показывали наши живописцы, и в ужасе останавливался около некогда роскошных, мраморных каминов и остатков богатых цветных витражей в оконных проемах на наших обшарпанных лестницах.

Поскольку художники ютились в основном в мансардных или чердачных помещениях домов старого города, можно себе представить, сколько подобных каминов и витражей мы повидали за эти дни. Еще хуже дела обстояли, когда в мастерскую вела черная лестница, загаженная кошками и с переполненными мусорными ведрами на площадках.

Около станции метро «Горьковская» из разношерстной толпы вынырнул подозрительного вида человек, обросший щетиной, с опухшим лицом, и предложил Кремерсу баночку черной икры. Он сразу понял, что имеет дело с иностранцем, и заломил, по его представлению, запредельную цену — аж пятнадцать марок. В Германии такая банка стоит около ста. Гюнтер для приличия поторговался и в результате купил банку за десять марок. Оба разошлись, довольные сделкой. То, что немецкие марки были настоящими, я не сомневаюсь. Относительно икры у меня были сильные сомнения, но я не стал расстраивать Гюнтера.

— Хочешь, я прочту тебе стихи, которые я написал после посещения Москвы? — спросил Кремерс. Стихи были о том, что на Красной площади напротив Мавзолея Ленина во всех витринах самого большого московского магазина, ГУМа, выставлены только коробки с детским питанием — и никаких других продуктов. Очень красочно была описана Красная площадь с зубчатым Кремлем, Мавзолей из роскошного полированного красного гранита и унылые пыльные витрины ГУМа.

Наверное, мы не замечали, в каком убожестве жили. Привыкли к разбитым каминам и витражам на наших лестницах и к отсутствию ярких витрин магазинов, не говоря уже о том, что забыли, что такое «изобилие продуктов». А Кремерс все замечал, но воспринимал это не со злорадством, а с сочувствием и юмором.

— Давай сделаем так, — предложил Кремерс перед отъездом, — мы пригласим ваших художников в Дюссельдорф, а вы наших — в Ленинград, а потом сделаем совместную выставку работ, выполненных за время этих поездок, и покажем ее у нас и в Ленинграде.

Мне эта мысль очень понравилась. В те годы я был заместителем председателя правления Ленинградского союза художников, и в мои функции входили международные связи. Без особого труда удалось пропихнуть через все официальные инстанции эту идею. Состав нашей и немецкой делегаций определяли в Дюссельдорфе. Они остановились на кандидатуре трех москвичей и на моей. Но сначала в Ленинград приехала скульптор Ханнелоре Кёлер.

Кугель — называл ее Гюнтер Кремерс. В переводе на русский это означает «шар». И действительно, она своими пропорциями напоминала небольшой шар. Это нисколько не мешало ей справляться с тяжелым отбойным молотком, когда она обрабатывала большие глыбы гранита. Без предварительных эскизов, без модели она вырубила в моей мастерской из полутораметрового куска мрамора фигуру «Материнство», да еще успела за месяц пребывания в Ленинграде написать из окна своего номера в гостинице «Ленинград» тридцать пейзажей Невы. Состояние природы каждый день менялось, и в результате она написала с одной и той же точки тридцать совершенно разных пейзажей.

Я помог ей организовать в залах Союза художников выставку. В центре зала стояла мраморная скульптура «Материнство». Эта выставка была первым удачным результатом нашей совместной работы. К радости Ханнелоре, ее фигуру «Материнство» забрал в свою коллекцию Эрмитаж. А мне в Дюссельдорфе дали хорошую мастерскую в Доме художников.

— Учтите, что в этом городе живет бывший наш живописец Данов. Избегайте встреч с ним, — сказал мне куратор из органов, прикрепленный к Союзу художников.

Но надо же было такому случиться, что мастерская Данова оказалась в этом же Доме художников, но этажом выше. Я это понял в первый же день, когда услышал его голос на лестничной площадке следующего этажа.

Следуя указаниям куратора из органов, я мгновенно рванул в свою мастерскую и отсиживался там до вечера. А вечером Кремерс пригласил меня на бал-маскарад, который проводят художники один раз в году в своем клубе.

Надо было придумать какой-нибудь маскарадный костюм. Я повязал голову красной косынкой, сделанной из пионерского галстука, который Кремерс привез в качестве сувенира из России. Потом отрезал от моего черного шарфа полосу ткани шириной десять сантиметров и завязал глаз. В таком виде, да еще и при моем носе с горбинкой, я стал смахивать на располневшего пирата.

Не успел я войти в зал, полный людей, одетых в самые немыслимые маскарадные костюмы, как кто-то хлопнул меня по спине и на чисто русском языке произнес:

— А вы как сюда попали?

Это был Данов. Маленький, коренастый, в костюме Мавра, он сиял дружелюбием.

— Неужели вы тоже эмигрировали в Германию? — радостно спросил он.

Я стоял, не зная, что предпринять, растерянно озираясь по сторонам. Раньше, во время войны, я озирался по сторонам, когда разговаривал с немцами, теперь, разговаривая с русским, я опять был вынужден озираться по сторонам. Ну что за жизнь! Не помню, что я ответил, но через минуту, сорвав с себя пионерский галстук и кусок бессмысленно испорченного шарфа, позорно бежал с бала-маскарада.

Дюссельдорфа я еще совсем не знал и несколько часов плутал по незнакомым улицам, пока не добрался до Дома художников. Через десять минут приехал Кремерс.

— Куда ты исчез? — спросил он. От него приятно попахивало шампанским и вкусными немецкими сосисками. Не мог же я ему объяснить, какую инструкцию я получил, уезжая из Ленинграда.

— Голова болит, — сказал я, проклиная глупую ситуацию, в которую попал, и думая о том, как мне жить в этом доме дальше. «Буду выходить из мастерской только ночью», — решил я.

В нашей стране с материалами, необходимыми скульптору для работы, очень просто: нужна проволока для каркаса — выходи во двор и выбирай любую, которая тебе нужна, — все валяется под ногами. Если нужна доска — пожалуйста! Полно деревянных заборов — отрывай любую, которая тебе годится.

В Германии все намного сложнее. Во дворах ничего не валяется, деревянных заборов, сколько я ни искал, нет. Приходится все покупать в магазинах. Все тщательно упаковано, с красивой этикеткой, и стоит жутко дорого. Скажем, мне не нужна струганая доска, а нужен простой обрезок, но таких досок в продаже нет. Только тщательно отделанная и опять же в красивой упаковке. Все же мне удалось сэкономить на том, что я использовал в своих целях металлические плечики — вешалку для одежды, которая висела в моем платяном шкафу.

Я уговорил Кремерса попозировать мне, поскольку, кроме него и Данова, у меня других знакомых в Дюссельдорфе не было.

В самом конце войны Кремерса мобилизовали. Он младше меня на пять лет, и в сорок пятом году ему еще не исполнилось восемнадцати. Ему выдали рваную шинель и каску времен Первой мировой войны с двумя шишечками сверху. В таком нелепом виде он сразу же попал в плен к американцам. По словам Кремерса, американцы не очень церемонились с пленными и, не задумываясь, многих расстреливали. Поэтому он подобрал где-то старый ржавый велосипед и ночью бежал из лагеря. В таком немыслимом наряде, в кайзеровской каске, он по ночам мотался по дорогам Германии, пока не сумел спрятаться у своих родственников где-то под Дюссельдорфом.

Эту, в общем, не очень веселую историю он рассказывал в то время, пока мы работали, приукрашивая ее какими-то комическими деталями очень ярко и образно.

Настал момент, когда портрет был закончен, надо было сделать форму и отлить портрет из гипса. Я купил опять-таки красиво упакованные пакеты с гипсом и все, что мне было необходимо, в специальном магазине для художников. Возвращаясь в мастерскую, я тихонько пробирался по лестнице, прислушиваясь, не прозвучит ли где-нибудь русская речь.

Неприятности начались сразу же, как только я приступил к формовке. Гипс оказался не таким, как у нас, а я, не попробовав, в какой пропорции надо смешивать его с водой, залил форму и стал ждать, пока он затвердеет. Затвердевал он мучительно долго, а после того, как я попытался форму снять, она рассыпалась у меня в руках. Я был в отчаянии. Неудобно было перед Кремерсом, который честно сидел несколько сеансов на неудобном при его комплекции поворачивающемся стуле. Неудобно было перед Союзом художников, который рассчитывал на то, что я привезу готовый для выставки портрет, да и вообще жалко было погибшей работы.

Наверное, надо объяснить, что такое формовка и почему, невзирая на опыт, я попал в такую ситуацию. Обычно форму с готовой глиняной модели снимают формовщики. Они делают это быстро, аккуратно, получают за это деньги и уходят. Но не брать же с собой за границу формовщика! Приходится формовать самому.

Некоторый опыт формовки у меня есть, поскольку я очень люблю наблюдать, как работают другие мастера разных профессий, и попутно кое-чему учусь.

Формовка портрета происходит примерно так: глиняную голову разделяют как бы на две части — переднюю и заднюю, втыкая вплотную друг к другу небольшие металлические пластинки.

Если формовка происходит где нибудь за границей, для этой цели очень подходят пластинки, вырезанные из жести консервных банок.

Затем спереди и сзади голову покрывают слоем жидкого гипса и после того, как он затвердеет, пластинки вынимают и обе гипсовые половинки стаскивают с глиняной головы. Получается точный отпечаток того, что ты вылепил. Гордость старого формовщика — когда в форме удавалось сохранить следы пальцев автора. Затем обе половины формы смазываются жидким мылом или специальной смазкой, соединяются вместе, и в образовавшуюся пустоту наливается гипс.

Через полчаса можно начинать осторожно разбивать с помощью тупого зубила и молотка гипсовую форму, постепенно освобождая отливок головы от ненужного гипса.

Так вот, как раз снять форму с глины в этот раз мне и не удалось, поскольку гипс не затвердевал.

В это время в дверь кто-то постучал. Это был опять Данов. Он просто пришел меня проведать. Он-то не знал о грозном предупреждении, которое я получил перед поездкой в Дюссельдорф. Увидев, что произошло, он сразу принял живейшее участие в решении возникшей проблемы с формовкой.

— Не расстраивайтесь. Я сейчас все налажу, — сказал он и вышел из мастерской. Через некоторое время он вернулся с необходимым инструментом и с незнакомым мне тогда скотчем.

Через час форма была собрана, закреплена и связана скотчем. Затем он развел гипс в нужной пропорции, залил форму, и к утру отлитый в гипсе портрет Кремерса стоял как ни в чем не бывало на станке. Мне показалось, что в портрете появилась какая-то ехидная улыбка, которой прежде я не замечал и, во всяком случае, не старался ее воспроизвести.

Портрет Гюнтера Кремерса. Дерево

После этого я понял, что я все равно влип, и на следующий день пошел в гости к Данову. Ну, как я мог относиться к этому человеку как к классовому врагу? Это был мой товарищ, такой же, как и в Ленинграде, только теперь он жил в другой стране, где ему в отличие от Ленинграда приходилось день и ночь работать, проявлять чудеса находчивости и инициативы, чтобы без знания языка завоевать право участвовать в художественных выставках, продавать свои работы и не чувствовать себя изгоем.

А у меня после этого случая работа пошла легче.

Когда скульптор работает, он напяливает на себя старые испачканные гипсом брюки, старую рубашку или комбинезон. Однажды в Ленинграде, когда мы вышли в таком виде с Лешей Далиненко на улицу, какая-то бабка попросила нас «за два пол-литра» побелить ей кухню.

Ханнелоре Кёлер, обрабатывая перфоратором глыбу мрамора для своей будущей скульптуры, вообще была похожа на мужика. В наглухо застегнутом от пыли комбинезоне, в платке, закутавшем голову, в больших очках, защищающих глаза от осколков мрамора. Такой я ее увидел во дворе дома и такой вылепил. Получилась небольшая композиция: «Скульптор за работой».

Ханнелоре до войны училась в Академии художеств Дрездена вместе с писателем Гюнтером Грассом. А во время войны, когда в Дрезден вошли советские войска, ей пришлось пережить несколько тревожных дней. Об этом у нас не принято писать, но во многих городах, куда входили наши войска, начиналось мародерство и насилие. Такое было, конечно, не всюду, но где-то случалось. Не знаю, насиловали ли немецкие солдаты наших женщин, но нет смысла перечислять те зверства, которые они совершали, находясь на нашей территории.

Война есть война. С другой стороны, сколько бывало случаев, когда наши солдаты помогали голодающим немцам, а в деревнях женщины подкармливали военнопленных солдат. Во время войны иногда возникали удивительные и даже трогательные ситуации.

Как-то мы с Викой возвращались поездом из Германии. В четырехместном купе, в котором мы ехали, противоположные полки занимали два немолодых человека. Как всегда в поезде, мы разговорились и проговорили всю ночь. Мне очень жаль, что я сразу же не записал их историю, а сейчас, когда прошло много лет после той ночи, выветрились из головы некоторые живые детали и подробности, но основную сюжетную линию я запомнил.

Пожилые мужчины оказались братьями. В начале войны они были мальчишками и жили в районе Гатчины. Во время оккупации они натерпелись — в основном от эстонцев, служивших у немцев, а немцы, по их словам, вели себя прилично. Через какое-то время их вывезли в Германию, где заставили выполнять черную работу на каком-то стекольном заводе. Дочь хозяина этого завода, девочка примерно их лет, очень жалела их: подкармливала, носила потихоньку от отца хлеб и один раз даже принесла шоколад. Если бы не она, неизвестно, выжили бы эти мальчишки или нет.

Когда же войска союзников вошли в этот город, отца девчонки арестовали, а матери у нее не было. Она осталась совсем одна, без каких-либо средств к существованию и без надежды выжить. Братьев пригрели солдаты. Одели, начали нормально кормить, и мальчишки ожили. Помня то, что сделала для них дочь хозяина, они начали подкармливать ее, приносили в котелке горячую пищу, хлеб и, в свою очередь, помогли ей выжить. Девчонка выросла, вышла замуж за состоятельного человека, каким-то чудом разыскала их в Ленинграде и послала приглашение приехать в Германию. Они все это рассказывали, перебивая друг друга и потихоньку утирая слезы, вспоминали о пережитом.

Недавно мне подарил книгу Детлеф Крамер. Книга называется «История одного плена». О чем он рассказывает в этой книге, можно судить по подзаголовкам: «В память о тех, чьих имен я так и не узнал и кого мне не удалось разыскать. Кто увидел в бывшем враге человека. Кто помог выжить и не дал утратить надежду».

Но Ханнелоре не повезло. В их доме солдаты изнасиловали двух девушек, одна из которых вскоре сошла с ума, не сумев пережить то, что с ней случилось. А Ханнелоре спасла мать, затащив ее на крышу и привязав к трубе, для того чтобы она ночью не упала вниз. Там она провела двое суток, пока солдаты не покинули их дом. Потом Ханнелоре решила бежать на Запад. Она пробиралась несколько суток, прячась в картофельных полях и обходя деревни и города. Так она добралась до Дюссельдорфа, где и встретила Гюнтера Кремерса в кайзеровской каске и в рваной шинели. Вскоре они поженились, потом поступили в Академию художеств Дюссельдорфа и стали прекрасными художниками.

Об этом обо всем они рассказали мне в те дни, когда я работал в мастерской Дома художников в Дюссельдорфе. Вечерами они приходили ко мне — иногда вместе, иногда поодиночке. Каждый рассказывал свою историю: Гюнтер — с юмором, Ханнелоре — вздыхая и утирая слезы, так же, как те два брата из поезда.

А у меня оставалось еще несколько свободных дней, и я решил вылепить рельеф Гейне. Западная и Восточная Германия как бы поделили между собой двух великих поэтов. Если в Восточной Германии в основном всегда упоминали Гёте, то на Западе — Гейне. Это, наверное, естественно, так как Гёте жил в Веймаре, а Гейне — в Дюссельдорфе. И в этих городах, ранее искусственно разделенных границей, находятся музеи этих поэтов.

В Дюссельдорфе в центре города установлен памятник Гейне: громадный бронзовый горбатый нос, торчащий из земли. Когда-то Гейне написал (привожу его слова приблизительно), что после того, как его зароют в могилу, над землей будет торчать его нос, с которого дети смогут зимой скатываться на санках.

Как же мне, находясь в городе Гейне, было не вылепить что-то посвященное ему?! Я пошел в музей Гейне, просмотрел кучу материалов, узнал много любопытного о его биографии, о его дружбе с Тютчевым и многое другое. В результате я вылепил рельефный портрет, из которого в дальнейшем в Ленинграде сделал тройной портрет и вырубил его из мрамора. Эта работа стоит сейчас в дюссельдорфском музее города.

А еще я вылепил портрет жены Хильдехофа, того самого скульптора, который делает свои произведения из картонных коробочек. Мне очень понравился ее профиль, напоминающий портреты старых немецких мастеров.

Как-то в маленьком городе около Дюссельдорфа в прекрасном современном музее мы присутствовали при такой сцене. День приближался к концу, и перед самым закрытием музея в одном из залов сработала охранная сигнализация. Две немолодые аккуратно причесанные женщины, дежурившие в соседних залах, бросились выяснять, что же случилось. В этом зале, где прозвучала сигнализация, экспонировалась работа Хильдехофа со сложным названием, которое я не запомнил, состоящая из десятка картонных коробочек. Две коробки валялись на полу. Служительницы стояли растерянно, не зная, как восстановить разрушенную композицию. Спросили меня: не помню ли я, где стояли эти две коробочки? Я не знал и предложил положить их на пустое место на подиуме. Так и сделали. Когда я год спустя рассказал Хагену эту историю, заранее представляя себе, как он будет огорчен оттого, что его продуманная, как мне казалось, композиция была нарушена, он сказал:

— Какая разница? Я и сам не помню, как они стояли.

Я ему позавидовал. Тут мучаешься месяцами, не спишь ночами: можно ли повернуть голову или подвинуть руку на два сантиметра влево или вправо в какой-нибудь композиции или в памятнике, а здесь в законченном произведении, стоящем в музее, оказывается, не имеет значение то, как оно было первоначально задумано.

В это время в Германии появились новые материалы для скульптуры. Можно было попробовать отлить портрет из специального пластика с добавлением бронзового или чугунного порошка, и тогда создавалось впечатление, что это настоящая бронза или проржавевший чугун.

В мастерской Дрезденской академии художеств мне любезно помогли сделать такой отливок портрета жены Хильдехофа. В благодарность я вытащил из сумки и подарил хозяину мастерской самый ценный из подарков, которые привез с собой. Это была баночка настоящих дальневосточных крабов. Хозяин, как мне показалось, удивился такому щедрому подарку и с благодарностью принял его.

Через несколько дней в каком-то самом обыкновенном и сравнительно дешевом магазине «Альди» я увидел гору точно таких же консервных баночек по четыре марки за штуку. Для сравнения: билет в метро в Дюссельдорфе стоил шесть марок.

Московские художники — графики Шепелев и Авасапов — тоже не теряли времени даром. Они ловко написали по десятку городских пейзажей Дюссельдорфа, а талантливый живописец Таня Насипова долго думала, что бы ей написать, и в результате получились два хороших натюрморта с цветами. Цветов таких полно и в Москве, и для этой цели, наверное, не стоило ехать в Германию.

Потом мы устроили в моей мастерской небольшую выставку, на которую неожиданно приехал известный коллекционер, владелец нескольких музеев и «шоколадный король» доктор Людвиг. У Людвига музеи в Аахене, в Кёльне, великолепное собрание живописи советских художников в административном корпусе шоколадной фабрики и дома в роскошной усадьбе, куда он нас пригласил на следующий день.

Тройной портрет. Генрих Гейне

Немцы Людвига не любили. Он покупал, видимо, по дешевке работы в Советском Союзе и совершенно не интересовался немецким современным искусством. Как-то его уговорили приехать на выставку немецких художников, на которой он обещал купить пару произведений. Его прождали весь вечер. Он не приехал. Когда по телефону ему задали вопрос: как же быть с обещанием, которое он дал? — он ответил:

— Отберите сами любые четыре — я оплачу.

Это пренебрежение к их искусству немецкие художники не могли ему простить.

У нас он также ничего не купил.

Совместная выставка через год состоялась и была показана в Дюссельдорфе и даже в Баку.

А с Кремерсом и с Ханнелоре мы стали друзьями. Круг моих немецких друзей расширялся и расширялся, тогда как в Петербурге все меньше и меньше оставалось людей моего возраста, многих моих школьных друзей, друзей студенческих лет. А фронтовых друзей совсем не стало.

Памятник двум канцлерам

Пожалуй, одним, а может быть, единственным другом в Петербурге у меня остался Даниил Гранин. Мы живем на одной улице, через дом друг от друга. Часто встречаемся и почти каждый день разговариваем друг с другом по телефону.

Однажды мы оказались совершенно случайно вместе в Германии. В выходные дни нас пригласил к себе в ратушу бургомистр города Гревенбройха Ханс Готфрид Бернрат.

Гревенбройх — небольшой аккуратный современный город. Несмотря на то что рядом находится большая электростанция, работающая на буром угле, и алюминиевый комбинат, город абсолютно чистый и ухоженный. Мы приехали в ратушу немного раньше назначенного времени, но на площади пред входом уже стоял роскошный «мерседес».

— Бургомистр уже приехал, — сказал Гранин.

Мы подергали солидную дубовую дверь, но она была заперта.

Издали по пустынной центральной улице в сторону ратуши ехал велосипедист. Он был одет в спортивную рубашку и джинсы. Одна штанина была заколота бельевой прищепкой. Это был Бернрат:

— Прошу извинить меня. Я должен был навестить женщину, которой исполнилось девяносто лет, чтобы вручить ей букет цветов.

Что-то я не могу припомнить, чтобы у нас глава администрации какого-нибудь небольшого города или села появился бы в таком неофициальном виде перед иностранными гостями. Мы привыкли к тому, что в любую погоду, в будни или в выходные, официальные лица всегда были одеты в темные, преимущественно черные костюмы и, несмотря на любую, даже сорокоградусную жару, обязательно при галстуке.

А Бернрат в те годы был еще и членом бундестага. Потом, когда мы ближе познакомились с ним, я понял, что этот демократизм в одежде и поведении вовсе не являлся показным, а был органически присущ ему.

У Бернрата была давняя мечта поставить в своем городе памятник двум выдающимся немецким канцлерам — Конраду Аденауэру и Вилли Брандту. К этому времени в нашей стране коренным образом изменились представления о роли лидеров западных держав. Когда-то Леа Грундиг, убежденная коммунистка, вдова известного художника-антифашиста Ханса Грундига, изображала в своих графических листах Вилли Брандта не иначе, как поджигателем войны, используя в подписи под листами фамилию Брандт, которая по-немецки значит «пожар». Мне ее листы нравились с формальной точки зрения, а содержание тогда не вызывало протеста. Так мы были воспитаны и такими представляли себе руководителей стран, не входящих в социалистический лагерь.

Но однажды я попал на открытие Большой Дюссельдорфской выставки.

Эти выставки проводятся один раз в два года и открываются с большой помпой. На этот раз в качестве почетного гостя был приглашен Вилли Брандт. Перед открытием выставки он выступил с пространной речью. Говорил о политике, об экономических проблемах, об искусстве, говорил ярко, образно, как блестящий опытный оратор, и совершенно очаровал меня. Потом мы прошли вместе с ним и Кремерсом, который являлся директором этой выставки, по всей экспозиции.

Когда Бернрат предложил мне подумать о памятнике двум канцлерам, Вилли Брандта уже не было в живых, но я себе ясно представлял, каким он должен быть в скульптуре.

Я начал изучать материалы, связанные с Конрадом Аденауэром, и для начала поехал в его музей-квартиру. Этот дом в городке неподалеку от Бонна дает полное представление о крупном политике, широко образованном интеллигентном человеке. А голова у него — остро характерная, выразительная, просто создана для воплощения в скульптуре.

Но прежде, чем рассказать о работе над памятником, я хочу вспомнить о том, как мы с Викой поехали на четыре дня в Париж.

Для тех, кто живет в Дюссельдорфе, поехать в Париж так же легко и просто, как поехать из Ленинграда в Новгород. По прекрасным автострадам, где машины мчатся со скоростью сто шестьдесят — сто восемьдесят километров в час, можно доехать до Парижа за четыре часа. Ехать по автостраде со скоростью сто двадцать километров нельзя, поскольку ты будешь мешать всем остальным машинам. Я это испытывал не раз, путешествуя по Германии.

Бернрату часто приходилось летать в разные страны на самолетах «Люфтганзы» и останавливаться в гостиницах, принадлежащих одной и той же компании. Нам это кажется удивительным, но во многих странах мира существует система, по которой в зависимости от количества полетов и пребывания в гостиницах накапливается определенное количество бесплатных полетов и бесплатных ночевок.

Этим и воспользовался Бернрат, пригласив нас с Викой, да еще и сына со своим приятелем, в Париж. Сам он полетел со своей женой Рут самолетом, а мы поехали с сыном Готфридом и его приятелем на машине Бернрата. Все было очень симпатично и интересно. Единственное, чего я не мог понять: зачем на крыше нашей машины был прикреплен велосипед-тандем.

Гостиница в Париже была очень хорошей. Жили мы в самом центре города. Да еще, к нашему удовольствию, недалеко от нас в это время, находились Гюнтер с Ханнелорой. Они работали в Международном центре искусств, в мастерских, принадлежавших Дюссельдорфскому союзу художников. Россия тоже имеет там две мастерские, но почти никто из художников об этом не знает, поскольку ее занимают постоянно одни и те же люди из Москвы.

Нет никакого смысла рассказывать о том, как приятно провести четыре дня в Париже. Бернрат водил нас в маленькие рестораны и кафе, мы ходили по музеям, по кварталам старого города, по набережным Сены и наслаждались, чувствуя себя беззаботно еще и потому, что за все платил Бернрат.

В последний день я решил как-то реваншироваться и, не будучи таким состоятельным человеком, как Бернрат, пригласил всех выпить чашечку кофе в каком-нибудь кафе на Елисейских Полях.

Был теплый летний день. По обеим сторонам Елисейских Полей за столиками, стоящими на тротуарах, сидели нарядно одетые люди и разглядывали проходящих мимо. Кто пил вино, кто читал газету, перед кем-то стояли кофейные чашки. Никто не торопился освобождать столики. Вообще никто никуда не спешил. Все столики были намертво заняты, и моя затея пригласить всех на чашечку кофе срывалась. Вдруг я увидел на противоположной стороне симпатичное старое кафе, в котором почти все столики были свободны.

Мы сели на улице под широким зонтом, защищавшим от солнца, и заказали кофе с клубничными пирожными. Все было хорошо до того момента, когда мне принесли счет. Кто же знал, что мы попали в старинное, самое дорогое кафе Парижа? Моих денег хватило только на то, чтобы оплатить третью часть счета. Бернрат, который с самого начала знал, куда нас занесло, и с интересом ожидал развязки, заранее веселясь, спас меня, взяв львиную часть расходов на себя.

— Если видишь в Париже в разгар лета свободные столики в кафе, лучше проходи мимо, а если уж сел, прежде чем что-то заказать, изучи правую сторону меню, — поучал он меня. (Этим советом я пользуюсь постоянно и в России, во всяком случае, его второй частью.)

На второй день нашего пребывания в Париже сын Бернрата снял тандем с крыши машины и уехал с приятелем через Арденны в Германию.

— Мы с женой летим обратно самолетом, — сказал Бернрат. — Если можно лететь бесплатно — грех этим не воспользоваться.

— А как же мы? — с ужасом спросил я.

— А ты с Викой вернешься в Германию на моей машине.

— Но у меня нет документов на машину, и я никогда не ездил с автоматической коробкой передач. Если что-то сломается, я не знаю, где инструмент, где запаска, и вообще что я буду делать, если меня остановят во Франции или Бельгии — у нас ведь нет визы! Кроме того, я не знаю, как выехать из Парижа (а это при сумасшедшем движении действительно непросто).

— Я напишу тебе записку, что я доверяю тебе машину. Машина не сломается — она еще почти новая. Тебя никто не остановит, поскольку на ней стоят немецкие номера. В машине лежит карта Парижа — как-нибудь выедешь. В общем, мы ждем вас вечером ужинать дома в Гревенбройхе.

Вот так у него все просто! Годом раньше, а все это было еще до того, как вступило в силу Шенгенское соглашение, мы с Викой решили поехать на три дня из Дюссельдорфа в Париж. Очень уж хотелось! В одной из многочисленных туристических фирм нам посоветовали ехать автобусом. Это дешевле и удобнее, автобус довозит сразу до центра города, до гостиницы.

— Но у нас нет визы, — сказал я.

— Это не имеет значения. Автобусы практически не проверяют. Ну, может быть, один из ста.

Наш автобус оказался как раз тем самым, «одним из ста». Правда, все обошлось. Шофер нас не выдал. Наверное, ему не захотелось выгружать весь багаж в поисках нашего чемодана. Но мы пережили несколько неприятных минут, представляя себе, как нам придется идти пешком с багажом назад от границы с Бельгией до Дюссельдорфа, не говоря уже о том, что нас внесли бы в черный список и выезд за границу для нас был бы закрыт навсегда. Но в тот раз обошлось. А что будет теперь?

Портрет Ханса Готфрида Бернрата

Деваться было некуда, и мы поехали. Из Парижа я выехал по карте, мокрый как мышь от напряжения. Машина «ауди» по дороге почему-то не ломалась в отличие от моих ленинградских «жигулей»; нас никто не останавливал ни во Франции, ни в Бельгии, ни в Германии. Все дорожные знаки во всех трех странах были отчетливо видны и ясно объясняли, куда надо ехать. Отличались они друг от друга только по цвету. Бернрат изредка звонил в машину по мобильному телефону и спрашивал, как у нас идут дела. Это было в те годы тоже очень непривычно, и я начинал чувствовать себя цивилизованным человеком. Вечером, как и предполагал Бернрат, мы ужинали у него дома.

Бернрат оказался удивительным человеком. Происходил он из семьи почтовых служащих и сам начинал работать на почте, но благодаря своим организаторским способностям и уму достиг высокого положения. В бундестаге он много лет возглавлял комиссию по внутренним делам, в функции которой, помимо всего прочего, входила борьба с распространением наркотиков. В связи с этим ему часто приходилось ездить по африканским, латиноамериканским и другим странам.

Не будучи искусствоведом, но обладая прирожденным вкусом, он занялся коллекционированием произведений. Сначала африканского, латиноамериканского и азиатского искусства, а потом круг его интересов расширился, и он начал собирать живопись, скульптуру, графику европейских стран. Его не смущала ни цена, поскольку он стал состоятельным человеком, ни габариты, ни вес произведений, которые ему понравились. Как истинный коллекционер, он мог годами ждать момента, когда то или иное произведение займет место в его небольшом частном музее. Дома у него висит трехметровая деревянная змея — удивительное произведение африканского искусства. Но не менее удивительно то, что он умудрился перевезти этот груз на маленьком частном самолете из Африки в Германию.

После того как Бернрат вышел на пенсию, он сложил с себя полномочия члена бундестага и по просьбе канцлера Коля вернулся к своей любимой семейной профессии, став президентом немецкого «Телекома», почты и почтового банка. Говорят, что это один из самых крупных холдингов Европы.

У нас сложились с семьей Бернратов очень теплые дружеские отношения. По его просьбе я сделал в Гревенбройхе «семейную выставку» — выставку моих скульптурных работ, живописи и графики сына и его тогдашней жены. Выставка понравилась, ее начали активно посещать жители города. В результате ко мне обратилось несколько человек с просьбой вылепить ряд портретов с натуры.

Несмотря на то что в Германии много интересных художников и скульпторов, портретами, в которых, на мой взгляд, как минимум должно быть сходство, никто не занимается. Многочисленные немецкие картинные галереи и выставочные залы заполнены очень интересными, а порой и самыми немыслимыми и нелепыми формальными поисками, но портретов почти не видно.

Я взялся за работу с большим удовольствием. Тем более за нее хоть немного, но платили, а у нас в это время в Петербурге заказов на скульптурные работы практически не было.

Известность моя в Германии как скульптора росла, и это, наверное, сыграло роль в том, что Городской совет города Гревенбройха по предложению Бернрата поручил мне соорудить в городе памятник двум канцлерам.

Как всегда, я начал делать уйму эскизов, пока не остановился на композиции, которая представляла собой вытянутый по горизонтали прямоугольник. Слева, ближе к краю, рельефом располагалась очень крупная голова Аденауэра, а справа — такая же крупная голова Вилли Брандта. Фоном для головы Аденауэра служили наиболее значительные архитектурные памятники западных столиц — Вашингтона, Парижа, Лондона, а фоном для головы Вилли Брандта — архитектурные памятники Москвы, Варшавы и Праги. Посередине сверху вниз проходила широкая трещина, а над ней, как бы скрепляя оба блока, находились выступающие над всей композицией Бранденбургские ворота. Идея памятника была абсолютно простая и должна была сразу же читаться: Аденауэр открыл Германию для Запада, а Вилли Брандт — для Востока. Проект был сразу же утвержден немецкой стороной, а наша сторона, слава богу, не принимала участия в обсуждении, не вмешивалась и не давала советов.

Я писал уже о том, что есть скульпторы, которые сначала абсолютно ясно представляют себе, как будет выглядеть будущее произведение, и потом как бы по спроектированной в голове композиции воплощают его в натуре. Я же отношу себя к другой, может быть, менее одаренной категории скульпторов, которые лишь в процессе работы добиваются конечного результата. Например, Ханнелоре Кёлер сразу же начинала вырубать из бесформенного мраморного блока какую-нибудь фигуру, представляя себе, сколько и откуда нужно отсечь мрамора, чтобы получилось то, что она задумала. Она как бы видела законченную фигуру внутри мраморной глыбы.

Я так не могу или не умею. Поэтому прежде, чем представить проект, о котором я рассказал, я сделал много вариантов, и эта работа заняла очень много времени. Да и в процессе работы над памятником в размере сооружения первоначальная композиция неоднократно изменялась.

Потом памятник отлили на заводе в бронзе, погрузили на грузовик и отправили в Германию. Обратную сторону памятника с немецким гербом посередине и с цитатами из выступлений Аденауэра и Брандта очень здорово сделал Саша. С немецкой тщательностью была подготовлена площадь, на которой установили памятник. Специально высадили невысокие деревья, и в городе таким образом появилось еще одно место, которое теперь охотно посещают жители.

Открытие памятника состоялось при большом скоплении народа. Первым выступил Бернрат. Потом большую речь произнес Йоханнес Рау — будущий президент Германии. Тогда он был председателем партии. Потом слово предоставили мне. Перед началом торжественной части Бернрат сунул мне написанное им для меня выступление. Я достал записку и, запинаясь, начал читать речь по бумажке. На второй фразе я почувствовал, что с ходу я не могу прочитать немецкий текст, сунул бумажку в карман и сказал что-то от себя по-немецки. Это, оказывается, всем понравилось.

Памятник канцлерам был закрыт полотнищем, изображающим немецкий флаг. Мы все вместе подошли к нему и сдернули покрывало. На этот раз проблем с открытием памятника не было.

Видимо, жители Гревенбройха соскучились по реалистическим произведениям — пожалуй, только этот памятник и был в их городе единственным в этом плане, но, как мне сказали, за девять лет, прошедших со дня открытия, не было ни одного отрицательного отзыва о нем. Потом меня попросили сделать маленький сувенир, изображающий этот памятник. Его отлили в бронзе во множестве экземпляров и, наверное, дарят до сих пор гостям города. Владелец кондитерского магазина, находящегося рядом, начал отливать по форме, изготовленной по этому сувениру, шоколадки, обернутые в красивую упаковку, которые он успешно продает сотнями и сейчас.

Кстати, Йоханнес Рау открывал еще одну мою работу. Несколько лет тому назад я сделал три небольшие композиции, которые назвал «Ад мемориам». Две из них с условными названиями «1914» и «1941» находятся в Русском музее, а третья оказалась в Германии. Неожиданно для меня ее установили в возрожденной синагоге города Гревенбройха.

Позже я видел ее. Выглядит это так: в небольшом абсолютно пустом и очень светлом помещении синагоги, с покрашенными в белый цвет стенами, в центре, на черной гранитной тумбе, стоит высокая железная клетка, в которой находится маленький человек со связанными руками. По-моему, получилось очень здорово. Йоханнес Рау выступал на открытии этой синагоги и на установке моей композиции.

После открытия памятника меня попросили сделать восьмидесятисантиметровую модель. Потом ее отлили в бронзе в двух экземплярах. Один из них подарили внуку Аденауэра. Я присутствовал на этой торжественной церемонии. Теперь эта модель находится в музее Аденауэра, а второй экземпляр передали вдове Брандта, и он стоит теперь в фонде Людвига Эрхарда — человека, который провел послевоенную экономическую реформу в Германии.

Гюнтер Кремерс рассказывал, что после войны каждому западному немцу правительство выдало некоторую сумму немецких марок, и все население начало, не покладая рук, трудиться и восстанавливать разрушенное хозяйство.

Памятник двум канцлерам

Старшее поколение немцев хорошо помнит первые послевоенные голодные годы, прекрасно понимая, что все то, что им пришлось пережить, несравнимо с нашими трагедиями и что сами немцы виноваты в том, что и на их долю выпали различные беды и страдания. Сейчас они совершенно искренне симпатизируют нашей стране, и многим, если не большинству немцев, присуще чувство вины и покаяния. Особенно это заметно в Западной Германии. Видимо, Восточная Германия, принадлежавшая к социалистическому лагерю, чувствовала себя как бы частью Советского Союза, и там я ни разу не слышал разговоров о вине немцев в развязывании войны. Об этом чувстве покаяния и вины в Западной Германии я сужу хотя бы по тому, с какой заботой они относятся к памяти не только немцев, погибших во время Второй мировой войны, но и к памяти наших солдат и офицеров, захороненных в Германии.

Ad Memoriam (1941 год)

Памятник для Гамбурга

Летом 2000 года в Травемюнде состоялся семинар, посвященный теме примирения. Семинар придумал и организовал председатель петербургского общества «Примирение» Юрий Лебедев. Лебедев — человек энергичный, активный, полный всевозможных интересных идей, связанных с взаимоотношениями сегодняшних россиян с немцами. Иногда его энергия и активность перехлестывают через край и идут самому ему во вред. Но он человек, преданный идее, и старается сделать все возможное для достижения цели. Меня пригласили на этот семинар, видимо, потому, что незадолго до этого я был председателем жюри Международного конкурса детских рисунков на тему: «Память о войне и примирение глазами молодежи».

Откровенно говоря, я не очень верил в то, что ребята вообще пришлют на конкурс свои работы. Уж очень сложная тема. Сложная даже для профессионального художника — пожалуй, только Борису Неменскому удалось близко подойти к ее решению: безымянная высота, на земле голова к голове лежат двое убитых солдат — немец и наш. Смерть примирила бывших врагов. Таков смысл его картины. В советское время ее не хотели выставлять, снимали с выставок, но спустя годы это произведение зазвучало. Картину приобрел немецкий коллекционер Людвиг для своего музея в Аахене. Картина трагическая, заставляющая задуматься о судьбах молодых людей, погибших на войне. К сожалению, я не могу припомнить других произведений наших художников на эту тему.

Информационными спонсорами конкурса стали петербургская газета «Невское время» и германский журнал «Штимме унд Вег». Статья историка И. Ф. Головановой: «Можно ли нарисовать примирение?», сопровождаемая репродукцией картины Б. Неменского «Безымянная высота», побуждала наших и немецких детей к участию в конкурсе. И вот, к моему удивлению, ребята из обычных школ, из кружков рисунка засыпали нас своими работами. Их оказалось более двухсот. В этих во многом наивных листах неумелыми детскими руками были переданы сложнейшие человеческие взаимоотношения. Причем не в лоб, не примитивно, а с каким-то подтекстом или деталью, выражающей тему. Помимо работ петербургских ребят, несколько листов прислали и немецкие дети. Их было мало, но сам факт, что и они приняли участие в этом конкурсе, говорил об очень многом. Выставка получилась интересной и с успехом начала путешествовать сначала по России, а потом и по Германии.

Когда мы были в Травемюнде, эта выставка как раз прибыла в один из городов недалеко от Любека, и мне довелось ее открывать. В свободный от заседаний день участников семинара отвезли в Гамбург на воинские захоронения в Бергедорфе.

В 1919 году после Первой мировой войны в Германии было создано Общество по уходу за воинскими захоронениями. Существует это общество на средства от пожертвований частных лиц, организаций, от государства и проводит с 1919 года колоссальную работу на воинских кладбищах. Кладбища благоустраиваются и приводятся в порядок не только в Германии, но и в других странах, где захоронены немцы, погибшие в войнах. В этой организации работают бескорыстные энтузиасты. Они привлекают молодежь, которая занимается поисковыми работами не только в Германии, но и в России в местах военных действий.

Но больше всего меня поразило то, что в Бергедорфе в идеальном порядке находятся и могилы советских солдат, которые погибли в концентрационном лагере. У каждой могилы — небольшая мраморная табличка с фамилией, инициалами и датами рождения и смерти.

Бергедорф — район Гамбурга, здесь во время войны находились лагеря военнопленных многих стран. Сейчас это громадное кладбище, напоминающее ухоженный парк с широкими аллеями и цветниками. Многие страны установили памятники на месте бывших концлагерей. На нашем кладбище памятника нет. При входе стоит валун, на котором выбиты имена пятисот шестидесяти двух советских солдат. Посреди кладбища — большой деревянный крест. Все подчеркивает уважительное отношение немцев к бывшим своим врагам. Я вернулся домой после семинара, побывал на наших кладбищах и с завистью и грустью подумал: как же нам не хватает подобного отношения к собственным солдатам, которые погибли на нашей земле.

Через некоторое время генеральный директор гамбургского отделения Общества по уходу за воинскими захоронениями Рюдигер Титель вместе со старейшим и очень активным членом этого общества Барбарой Флото приехали в Петербург. Они побывали в моей мастерской, посмотрели на мои работы, а на следующий день вместе с Лебедевым поехали на Зеленый пояс Славы.

Сейчас уже мало кто помнит это название. А между тем в 1975 году, по инициативе поэта Михаила Дудина по линии обороны Ленинграда было установлено около сорока памятников. Некоторые были простыми — танк на пьедестале, но были и сложные. В трех сложных памятниках я принимал участие. Первым был «Холм Славы». Его мы выполнили с архитектором Копыловским и скульпторами Козенюком и Ротановым.

Как-то, гуляя в ветреный день по берегу Балтийского моря, я увидел дерево, ветви которого напоминали руки женщины, поддерживающей пышную крону зелени. Мне очень захотелось использовать эту аллегорию в каком-нибудь памятнике.

Леша Копыловский придумал интересную архитектурную основу: на излучине Невы должна была стоять пирамида со срезанными на разных уровнях площадками. К верхней площадке вела крутая лестница со ступенями выше нормальной высоты, для того чтобы человеку было не так просто подниматься вверх. На появившихся в результате сложного рассечения пирамиды треугольных плоскостях должны были располагаться поэтические тексты из накладных бронзовых букв, которые нашла поэтесса Татьяна Галушко. Вот один из них:

Кровь солдатская живая,

Слезы, огонь и пепел

И черная глина окопов

В бронзовом лике Победы.

На самой верхней площадке Леша нарисовал одинокое живое дерево.

А вот что делать на основной стене, которая находилась несколько ниже и к которой вела лестница, надо было придумать скульпторам. Сам по себе напрашивался какой-нибудь рельеф. Но просто рельеф — это достаточно банально, а кроме того, он не имеет силуэта и на большом расстоянии не будет ясно читаться. И тогда я вспомнил о дереве, которое увидел на берегу Балтийского моря. Сразу же появилась тема памятника: «Дерево жизни» с руками и лицом женщины стоит перед рельефом, на котором изображены солдаты, погибшие здесь, на этом рубеже, во имя новой жизни. Аллегория получилась точной, и памятник получил признание. Общая высота памятника семнадцать метров. Стоит он на пустом поле и прекрасно читается с Невы. С одной стороны, прилегающей к памятнику, мы восстановили настоящий окоп, а внизу, около круто поднимающегося вверх берега, на котором стоит памятник, был построен причал для экскурсионных пароходов. То, что это место с исторической точки зрения было выбрано точно, подтверждало громадное количество стреляных гильз, патронов, ржавых касок и других печальных свидетельств прошедших здесь боев, которые мы находили во время сооружения памятника.

Когда строился памятник, подъехать к нему со стороны города было очень трудно, дороги были кошмарными, и поэтому мы иногда оставались ночевать в бараке со строителями.

Я и ожидал пережить и увидеть то же самое, когда мы подъехали с Лебедевым и гамбургскими гостями к месту, где стоит памятник. К моему удивлению, от вполне приличной главной дороги и почти вплотную к памятнику были построены коттеджи с теннисными кортами, оранжереями и другими признаками, которые отличают «новых русских» от обычных дачников. Сам памятник оказался в удручающем состоянии. Не осталось ни одной бронзовой буквы, только отверстия в бетонных стенах — следы их крепления. Земля с нескольких стен пирамиды сползла и обнажила бетонную конструкцию. Фигура женщины-дерева, выполненная из чугуна, покрылась коррозией, рельеф позеленел от мха, который налип на лица и руки солдат. Даже бетонный причал на Неве был разрушен. И только одно живое дерево на верхней площадке разрослось и, несмотря на сильный ветер, который непрерывно дует с Невы, окрепло.

Я был подавлен, а на моих гостей, несмотря на все потери, памятник произвел сильное впечатление. Кто его знает, может быть, потому, что руины всегда выглядят красиво.

Потом мы проехали мимо «Рубежного камня» в Невской Дубровке. Это громадный куб со сложными рельефами. Авторы: Хидекель и Романов — архитекторы, а скульптор — Насибулин. Я тоже числюсь автором этого памятника, хотя сам себя таковым не считаю. Насибулин — талантливый график и монументалист, но никогда рельефов, тем более таких больших, не лепил, и художественный совет попросил меня помочь ему выполнить эти рельефы. Я несколько дней работал над ними. Немного перекомпоновал, постарался грамотно вылепить. И все. Художественный совет работу принял. Но, я думаю, автором может считаться только тот, кто задумал композицию, общую идею памятника, его размеры, расположение на местности и многое другое, о чем я уже писал.

Восстановленные окопы. Памятник на Ивановских порогах

Фрагмент памятника на Ивановских порогах

Последним моим памятником в нашем маршруте была старинная крепость Орешек. Она расположена на острове в устье Невы между двумя ее берегами и Ладожским озером. Попасть туда можно только на пароме, который ходит очень редко и рано кончает работу. Но нам повезло: мы успели. Во время Отечественной войны крепость с гарнизоном из трехсот человек сопротивлялась пятьсот дней и так и не была захвачена. Немцы находились в нескольких десятках метров на берегу в Шлиссельбурге и постоянно обстреливали остров. Сохранились фотографии, сделанные одним из участников обороны этого маленького гарнизона.

Мы начали работать вместе с архитектором Билибиным и скульптором Демой над проектом. Задача была поставлена непростая: создать мемориал защитникам крепости. После завершения работ по всем элементам мемориала он стал выглядеть так: к мемориалу подводят три широкие площадки, поднимающиеся вверх к центральной композиции. Справа на боковых поребриках установлены плиты с датами обороны — «1941», «1942», «1943» — и два семидесятишестимиллиметровых орудия, защищавшие крепость. В центре — бронзовый шар диаметром почти в два с половиной метра, на котором рельефно изображены все эпизоды защиты крепости, точно воспроизведенные по фотографиям. Слева от шара, который под лучами солнца напоминает грецкий орех, расположены плиты над могилами с фамилиями погибших двадцати четырех защитников крепости. В двух оконных проемах на просвет установлены коллажи из оружия, сваренного в сложной композиции. Оружие это мы находили тут же, в крепости. И, наконец, в разрушенном соборе, который стоит без крыши и двух стен, установлены три, каждая высотой в три с половиной метра, фигуры воинов со склоненным знаменем. Это композиция «Клятва». Над фигурами на фоне неба на цепях висит громадный венок из железных элементов, найденных там же, в крепости, перевитый золотыми ветками с листьями.

При всех недостатках, которые всегда можно найти в любой работе, памятник производит сильное впечатление. Поскольку крепость Орешек является музеем, все, что находится на ее территории, находится под относительной охраной. Но и там умудрились украсть один коллаж из оконного проема, польстившись, видимо, на оружие, из которого он был сварен. Часть знамени — его верхняя часть — отсутствовала. Все это — результат вандализма, который поощряется разрешением продавать цветной металл в специальных пунктах сбора. К сожалению, у нашего народа еще не воспитано чувство уважения к усопшим, не говоря уже о чувстве бережного отношения к памятникам и вообще к произведениям искусства.

Наверное, после посещения моей мастерской и знакомства с этими тремя памятниками руководство общества в Гамбурге решило, что я справлюсь с памятником на месте концентрационного лагеря в Бергедорфе, и попросило меня сделать эскизы. Эту просьбу я принял с интересом, так как это была моя тема.

Мемориал в крепости «Орешек»

Надгробия защитников крепости «Орешек»

Фрагмент мемориала в крепости «Орешек»

Я набросал несколько вариантов, которые, как ни странно, сразу же понравились и были утверждены во время моего следующего приезда в Гамбург. Вернувшись домой, я, как всегда, сделал десятки рисунков, вылепил множество разных эскизов и, наконец, остановился на одном из них. Этот эскиз не имел ничего общего с тем, который был утвержден, и мне пришлось послать в Гамбург несколько фотографий нового варианта. Получив через некоторое время согласие, я приступил к работе.

— Давай пошлем еще один запрос в архив по поводу судьбы твоего отца, — предложил я Вике.

Но как в жизни все неожиданно переплетается! Не успел я начать работать над этим памятником, как из архива пришел ответ. Начинался он обычными словами: «Капитан Шкарин пропал без вести в августе 1941 года», но дальше шел новый текст: «По неполным немецким архивным сведениям, капитан Шкарин был взят в плен в августе 1941 года под Лугой и умер от голода в штальлаге в городе Нойбранденбурге в 1943 году». Стоило мне приступить к работе над памятником советским воинам, погибшим в концлагере, как тут же выяснилось, что и Викин отец погиб в одном из таких лагерей, всего лишь в четырех часах езды от Гамбурга. Так наши судьбы пересеклись еще раз — его трагическая и моя счастливая.

Рюдигер Титель, Барбара Флото, президент гамбургского общества, бывший морской офицер Келер и дочь одного из основателей общества — епископа, внесшего крупную сумму в первоначальный капитал этой организации, — госпожа Вагнер в какой-то из дней повезли нас с Викой в Нойбранденбург. Об этом лагере для военнопленных нам рассказывал бывший гэдээровский офицер, который бескорыстно занимается историей этого лагеря много лет и даже выпустил небольшую книгу об этом.

Лагерь был основан в 1939 году. Первыми военнопленными были англичане, потом туда привозили поляков, голландцев… Поначалу пленных было немного, но после нападения на Советский Союз они начали прибывать сотнями и тысячами. Для содержания такого количества людей лагерь был не приспособлен, помещений не хватало, людей не кормили, и пленные жили в немыслимых условиях, лишенные пищи, воды и элементарной медицинской помощи. Началась массовая гибель людей. Самое удивительное, что велся строгий учет всех умерших и захороненных на кладбище Фюнфайхен.

В этом списке был и Викин отец. После прихода советских войск все архивы были переданы в КГБ, а в этом лагере уже содержались немцы, подозреваемые в связи с нацистами или членстве в нацистской партии. Потом, когда советские войска покинули Германию, лагерь стал казармой для немецких солдат, а на кладбище, буквально на костях военнопленных разных стран, устроили плац для строевой подготовки.

Несколько лет назад у входа на бывшее кладбище построили башню из коричневого кирпича и поставили высокий деревянный крест, как бы склоненный в знак скорби о погибших. На пустынном, вытоптанном немецкими солдатами поле установлены каменные кресты с выбитыми на них датами: «1941», «1942», «1943», «1944» год. Мы возложили к кресту с датой «1943 год» венок, по русской традиции выпили по стопке водки, которую привезли с собой, помолчали немного и вернулись в Гамбург.

Тема войны проходит через все мои работы. Так или иначе я возвращаюсь к ней, либо работая над памятниками, посвященными войне, либо над композициями для выставок. Я думаю, это естественно, потому что война — одно из самых сильных и тяжелых воспоминаний в моей жизни. Я всегда считал себя в долгу у тех, кто погиб во время этой войны и благодаря кому я остался жив.

В память о Викином отце, о Грише Шлифенсоне, о Юре Бомаре, и о десятке других моих довоенных школьных товарищей и о друзьях, которых я приобрел во время войны, погибших в молодом возрасте в 1941–1945 годах, я начал работать над памятником для Бергедорфа.

Памятник представляет собой лежащую бронзовую фигуру со связанными руками. Фоном для этой фигуры является искореженная ограда из колючей проволоки. Я хотел, чтобы фигура, кроме страдания, выражала состояние непокорености и желания жить. Деньги на отливку памятника в бронзе вносили отдельные организации, отдельные граждане, наше консульство в Гамбурге, Гамбургский клуб, долгие годы возглавляемый энергичным Герхардом Вебером. Кто внес много, кто — по несколько марок, и в сентябре 2001 года памятник был открыт.

На открытии было много наших ветеранов, живущих теперь в Германии, и немецких ветеранов. Потом мы вместе пили водку, ели традиционный для немцев гороховый суп и вспоминали, где кто воевал. Не было и признаков былой вражды. Только общие переживания и воспоминания о тяготах прошедшей войны.

Может быть, мне очень везло в Германии с теми людьми, с которыми я встречался в процессе работы над этими тремя памятниками, но я не могу не вспомнить с чувством благодарности Рюдигера Тителя из Гамбурга, Ханса Готфрида Бернрата из Гревенбройха и бургомистра Дрездена Герхарда Шилля. И поэтому мне хотелось бы вернуться к тем мыслям, с которых я начинал эти записки: о нашем отношении к тем, против кого мы воевали, защищая свою Родину.

Нельзя забывать прошлое. Нельзя забывать о миллионах наших людей, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. Но надо помнить не вообще о погибших, а каждого в отдельности. И тут неплохо бы поучиться у немцев.

Мой немецкий приятель, строитель Роберт Шнайдер, у которого два брата погибли в этой войне и который попал к нам в плен и работал на торфоразработках в поселке № 5 возле Жихарево, что под Петербургом, рассказывал, что в зимние месяцы в их лагере умирало несколько сотен человек от холода и болезней. У него сохранился план кладбища, где похоронены шестьсот человек. Он несколько раз приезжал сюда и пытался найти это печальное место, но следов от него не осталось. Он поехал в Курск, чтобы найти кладбище, где был похоронен его младший брат. Кто-то из местных жителей показал ему место, где было кладбище. Теперь там построен магазин.

Несмотря на то что он пережил в России, у него не осталось чувства ненависти к русским. Он прекрасно понимал, отчего на его долю выпало столько мучений и несчастий. Мы с ним вместе ездили по громадным немецким военным кладбищам, где на могилах стояли одинаковые плиты и у солдат, и у офицеров.

Возле города Арнхайма находится небольшое кладбище англичан, погибших при попытке захвата этого города. Попытка даже для меня, человека невоенного, выглядела безнадежной. Англичане использовали планеры, чтобы бесшумно приземлиться на подступах к городу. О том, как они в случае неудачи будут возвращаться, видимо, не подумали, и поэтому почти все принимавшие участие в этой операции погибли и похоронены на этом кладбище.

У входа нам встретился пожилой человек без руки с сигарой во рту и в помятом, неряшливом зеленом пальто из сукна. Он был вовсе не похож на немца. Мы разговорились. Это был англичанин, который потерял руку в этом бою и решил не покидать своих фронтовых товарищей, лежащих в могилах на этом кладбище. Он трогательно заботится о могилах и рассказывает посетителям о битве за Арнхайм.

Подобных кладбищ в Германии много, повсюду памятники с точными датами рождения и смерти. А у входа в павильоны лежат книги с фамилиями всех погребенных. Любой может найти в этой книге нужную ему фамилию.

Памятник советским солдатам в Гамбурге

Слова «Никто не забыт и ничто не забыто» претворяются у немцев в жизнь лучше, чем у нас. Мы запомнили только вторую часть этой фразы. Мы мыслим тысячами и миллионами погибших, забывая о каждом в отдельности. Может быть, потому, что страна у нас огромная, и потери были огромными, и нам как бы не до мелочей.

Сейчас под Петербургом, в деревне Сологубовке, ведутся работы по созданию самого большого в мире кладбища немецких военных, погибших в Советском Союзе. За счет немецкой стороны, кроме кладбища, восстановлена православная церковь, разрушенная во время войны. В подвальном помещении создан музей, рассказывающий об обороне Ленинграда, а во второй части находятся фотографии, документы немецкой стороны. На стендах лежат книги, в которых записаны имена всех похороненных на этом кладбище. Между церковью и захоронениями разбит парк Мира. В парке установлена скульптура «Материнство» немецкой скульпторши фон Лейснер.

Меня попросили повторить памятник для Бергедорфа, однако я сделал новую скульптуру — фигуру погибающего воина — и назвал ее «Памяти павших». Мне хотелось, чтобы это был памятник всем молодым людям, погибшим в этой войне. А еще мне бы хотелось, чтобы ни одному скульптору в будущем не пришлось работать над этой печальной темой. И чтобы в будущем жизнь не давала для этого повода.

Каждый из памятников, мной поставленных, — частица моей жизни и результат большого труда. Казалось бы, что может быть долговечнее памятника, выполненного из вечных материалов: гранита, бронзы. Оказывается, судьба их и их сохранность зависит вовсе не от воздействия снега, ветра и дождя, а от изменения политической ситуации и, соответственно, переоценки ценностей. Отсюда вытекает и следующий вопрос…

Вопрос автора к автору

Расскажите, как завершилась судьба Вашего дрезденского памятника?

Ответ

Самое удивительное в этой истории то, что и сейчас на ней нельзя поставить точку.

Недавно в моей мастерской появился скульптор из Мюнхена. Это молодой концептуалист, полный всевозможных новых идей, часть из которых он уже реализовал.

Его очень заинтересовала судьба дрезденского памятника, и это, оказывается, он предложил расчленить памятник и разбросать его в виде руин по земле. По этому поводу он даже выпустил книжку с многочисленными фотографиями памятника — каким он был и каким мог бы стать. Книжку эту с трогательной надписью он подарил мне. Кроме того, он попросил разрешения у сына фабриканта, который уже умер, снять с памятника три полуфигуры, поставил их на грузовик с открытым прицепом и в таком виде возил их по всей Германии, Италии, Австрии и еще по каким-то странам.

А сейчас мечтает привезти их в Россию. Мне он сказал, что ему нравится, как вырублен памятник из гранита, как обработана поверхность, и он продолжает демонстрировать памятник не с целью разоблачить один из монументов эпохи социалистического реализма, а из своих, чисто формальных концептуальных представлений о современном искусстве. А может быть, и из меркантильных соображений.

Через какое-то время после того, как он побывал в моей мастерской, от него пришел из Германии факс, в котором он спрашивал меня: как у нас в стране отнесутся к тому, что он привезет на платформе «остатки» дрезденского памятника, для того чтобы показать эту «композицию» нашим зрителям, и нельзя ли получить от нашего государства материальную поддержку этого проекта?

Я представил себе, что может произойти, если часть консервативно настроенного населения, увидев это произведение, решит, что демонтированный памятник Ленину везут куда-нибудь на свалку, и, возмущенная, выйдет на митинг протеста, а то и гляди преградит дорогу, по которой пройдет грузовик с прицепом.

Другая же часть демократически настроенного населения решит, что детали памятника перевозят, для того чтобы опять соорудить в каком-нибудь городе памятник Ленину и, в свою очередь, тоже выйдет на другой митинг протеста. И если, не дай бог, эти две группы митингующих окажутся где-нибудь поблизости друг от друга, не исключено, что возникнут стычки, перерастающие в политический скандал.

Вот что может получиться в нашей насквозь политизированной стране в результате попытки молодого скульптора-концептуалиста из Баварии представить свое (теперь уже его) произведение нашим зрителям.

Это, конечно, некоторое преувеличение, но, по существу, подобная реакция нашего народа вполне возможна. Пожалуй, как ни в одной другой стране, у нас в двадцатом столетии бывало, что со сменой власти уничтожались все созданные ранее памятники и среди них выдающиеся произведения искусства, изображающие правителей прежнего периода.

Уничтожались не только памятники, но во имя новой идеологии и замечательные церкви, и монументы, сооруженные во славу побед русского оружия.

Через некоторое время власть сменялась и опять начиналось восстановление ранее уничтоженных храмов и памятников. Причем на это затрачивались колоссальные деньги, а качество работ зачастую бывало много хуже, чем прежде, не говоря уже о снижении художественного уровня и утраты исторической подлинности произведений. Когда в советское время сменялись руководители партии и правительства, исчезали не только их изображения, но и многие из тех, кто работал вместе с ними.

И мы к этому привыкли и считали это нормой.

В прекрасной стране Великобритании, несмотря на всевозможные войны и исторические катаклизмы, все, что было создано ранее, бережно сохраняется: памятники, архитектурные сооружения, музейные экспонаты, документы и, конечно, традиции. По ним можно изучать историю страны и судить по прошествии многих лет более объективно о событиях прошлого времени.

В Лондоне неподалеку от памятника Карлу стоит памятник Кромвелю. Один отрубил другому голову, но ничего — стоят почти рядом друг с другом, и никому никогда не приходило в голову сбросить одного из них с пьедестала. Трудно себе представить, чтобы у нас рядом с памятником Ленину стоял памятник Николаю II.

Поэтому в истории нашего государства сплошные дыры или темные пятна. У нас не только уничтожаются памятники — свидетели прошлых событий, но и документы, а часть сохранившихся документов является недоступной до сих пор.

Так же как безразлично мы относимся к памяти погибших наших соотечественников в последних войнах, так и к нашей истории, каждый раз перекраивая ее на новый лад. Такая уж у нас страна.

Только в последние годы появилась надежда на какое-то более или менее объективное прочтение событий прошлых лет. Дай-то бог, чтобы обошлось без очередных перегибов.

Что же касается дрезденского памятника, то, как выяснилось, судьба его еще не завершена окончательно. Еще рано ставить точку. Кто знает, куда занесет его на открытой платформе, путешествующей по разным странам. Одно можно сказать твердо — права была Вика, когда после открытия сказала: «Не рассчитывай, что памятник будет стоять вечно».

Как в воду глядела.

И наконец последний вопрос автора автору

Я достаточно хорошо знаю Вас и Вашу биографию. Не могли бы Вы рассказать об интересных людях, с которыми Вам довелось встречаться?

Ответ

Мне посчастливилось. Таких встреч было много. Я расскажу только о некоторых.

Если бы не Васильковский…

Как-то мой друг Володя Васильковский — архитектор, с которым мне посчастливилось вместе работать над проектами осуществленных и неосуществленных памятников, мемориальных досок и декоративной скульптуры, — показал мне забавные рисунки вещей, давно вышедших из нашего обихода, и одежды, которую носили в начале прошлого века в России.

Обладая великолепной зрительной памятью, он изобразил на семнадцати альбомных листах с мельчайшими подробностями керосинки, буржуйки, керогазы, старые телефонные аппараты, милиционеров-регулировщиков в белых касках, смешные фигурки совслужащих в рубашках навыпуск, подпоясанных кавказскими ремешками, дамочек в модных в те годы туалетах и многое другое, напрочь забытое нами, людьми старшего поколения, и вовсе не знакомое молодежи.

Володя был замечательным, остроумным художником-графиком, прекрасным керамистом — «отцом» знаменитой школы ленинградской керамики, превосходным, пожалуй, лучшим в нашем городе шрифтовиком, художником с удивительной выдумкой, обладающим блестящим мастерством, независимо от той области искусства, в которой он работал.

Вообще это был милый, интеллигентный, широко образованный человек — настоящий петербуржец, которых почти не осталось в нашем городе, так же как и тех предметов и типажей, которые он изобразил в своих рисунках.

Я привел к нему в мастерскую Даниила Гранина. Они вместе долго рассматривали Володины альбомы с зарисовками, и, поскольку были людьми одного поколения, все время вспоминали какие-то детали, подробности, и, совершенно очевидно, получали удовольствие от нахлынувших воспоминаний о прошедших годах.

Через некоторое время в журнале «Нева» появился небольшой рассказ Гранина о забытых вещах с рисунками Володи, а еще через несколько лет, уже после смерти Васильковского, вышла небольшая, прекрасно изданная книжка «Керогаз и другие».

Перелистав книгу, я подумал о том, как быстро на протяжении жизни только одного поколения изменяются и исчезают из жизни и из памяти обычные вещи. Забывается не только то, что было до войны, но даже то, что окружало нас уже в более близкие, послевоенные годы. Тот быт, та обстановка, те вещи, которые, казалось, будут существовать всегда, вдруг совсем исчезали из жизни, и остались только смутные воспоминания о нелепых и неуклюжих предметах нашего быта того времени. Гранин написал об этом очень точно и образно.

У меня появилась мысль, что и люди, как и вещи из прошлой эпохи, постепенно стираются из нашей памяти. А среди них были замечательные, выдающиеся личности, которые в те годы постоянно были на слуху. Поэтому безо всякой системы, без определенного, заранее продуманного плана я решил записать для памяти мои встречи с теми людьми, с которыми мне посчастливилось познакомиться, а с некоторыми и подружиться.

Я не ставлю перед собой задачу пересказать биографию или заняться исследованием характера того или иного человека, но, возможно, что некоторые неизвестные или малоизвестные эпизоды из их жизни, которые мне довелось наблюдать во время наших иногда и кратковременных встреч, охарактеризуют их с незнакомой стороны. Кроме того, мне просто приятно вспомнить кое-что из моей молодости. Но если бы не Васильковский, я бы никогда не сел за эти записки.

Что-то с памятью моей стало…

Через год после женитьбы мы с Викой поехали по путевке художественного фонда в Дом творчества в Комарово… А может быть, это было не через год, а через два или даже три. Удивительная вещь — человеческая память!

Я не могу вспомнить, в каком году мы поехали отдыхать после нашей свадьбы, но зато точно помню, что, когда мне было три года и мы с родителями жили в Баку, нашего дворника звали Эйнула.

В Петрограде тогда было очень голодно, и родители поехали в гости к знакомым в Баку, где было тогда всего вдоволь, да там и задержались. Я, таким образом, родился в Баку и хорошо помню наш дом и дворника Эйнулу.

Я ни разу не видел его подметающим двор. Эйнула целыми днями возлежал на подушках посреди покрытого асфальтом двора и курил наргил. Рядом с ним босоногие мальчишки играли в «маялку», подбрасывая сшитую из тряпок лепешку ногой, и громко считали по-азербайджански, сколько раз кому удастся не уронить «маялку» на асфальт. Эйнула не обращал на них внимания.

— Бир, екю, дорт, беш, алты, етды, сакиз…

«Сакизом» еще называлась какая-то разновидность восточных сладостей, которую на углу нашего дома продавал заросший черной щетиной тощий азербайджанец. На груди у него висел деревянный лоток с разнообразными восточными сладостями, и среди них лежала самая дешевая, стоившая двадцать копеек, ириска, которая называлась «сакиз». Все детство самой большой моей мечтой было попробовать «сакиз». Родители категорически отказывались доставить мне это удовольствие, наверное, справедливо считая, что неизвестно из чего и в каких условиях эта ириска изготовляется.

Мне еще не исполнилось семи лет, как меня отдали в немецкую школу. Школа находилась довольно далеко от нашего дома, но в другие школы брали только с семи лет, а в эту можно было поступить и раньше.

От нашего дома на улице Азизбекова (бывшей Воронцовской) до школы, которая находилась во дворе немецкой кирхи на Телефонной улице, надо было идти около пятнадцати минут. Родители ежедневно выдавали мне двадцать копеек на обед.

Каждое утро, зажав двадцать копеек в кулаке, я устремлялся к углу нашего дома в надежде купить по секрету от родителей «сакиз». Но каждый раз по дороге меня перехватывали трое пацанов, чуть старше меня по возрасту, срывали с головы тюбетейку, которая называлась в Баку чеплашкой, и требовали выкуп. Я покорно разжимал кулак и в слезах брел дальше в школу. Домой я возвращался голодным и постоянно с опозданием минут на двадцать, потому что по дороге на Карантинной улице в витринах полуподвального помещения, где находилась немецкая кондитерская, были выставлены аппетитные, свежайшие бисквитные пирожные с ягодами наверху. Я останавливался и долго, как в святочных рассказах, не мог оторвать глаз от витрины. Дома мне регулярно попадало за опоздания, но я ничего не мог с собой поделать. И так повторялось изо дня в день, пока меня не перевели в другую школу.

Много лет спустя, после окончания войны, я приехал из Ленинграда в Баку. Расстояние от нашего дома до Телефонной улицы оказалось намного меньше, немецкой кондитерской на Карантинной, естественно, уже не было, как и не было азербайджанца, торговавшего восточными сладостями. В красивом ларьке возле крепостной стены в Старом городе я увидел среди прочих вкусных вещей ириски «сакиз» и купил несколько штук. Мечта моего детства наконец сбылась, но никакого удовольствия от этого не испытал.

Интересно, что до сих пор, спустя много десятков лет, я четко помню названия бакинских улиц, помню, как звали не только нашего дворника, но и мальчишек, срывавших с меня тюбетейку, а то, что происходило не так уж давно, как-то быстро выветривается из памяти. Поэтому я наверняка буду иногда путать даты, времена года и забывать какие-то детали. И пусть, учитывая мой возраст, меня простят за это.

Итак, через год после нашей свадьбы с Викой… а может быть, это было через два или три года, мы приехали в Комарово в надежде отдохнуть и позагорать.

Дом творчества занимал довольно большой лесистый участок между шоссейной дорогой, идущей вдоль Финского залива, вплоть до самой воды. Ленинградцы знают, что собой представляет Финский залив. Можно пройти по заливу от берега сотню метров, и все равно вода будет тебе по колено. Так что купаться в заливе трудно, нырять невозможно: под водой лежат валуны, незаметные с поверхности. Впрочем, мы особенно на купание и не рассчитывали.

Зато песок на берегу — чистый, мелкий, и если вдруг установится хорошая погода, то можно поваляться на пляже и позагорать.

К сожалению, климат у нас неважный. Почему-то все существующие народные приметы, в которых предсказывается, что лето будет холодным и дождливым, всегда сбываются, а те, которые сулят хорошую погоду, как назло, приходится долго ждать.

Нам с Викой повезло: из двадцати одного дня, которые предстояло провести в Комарово, половина была вполне сносной, светило солнце, а дождь если и был, то очень короткий и шел главным образом ночью. Но мы не обращали внимания на капризы ленинградской погоды, на неудобства и неустроенность быта в доме отдыха тоже.

При входе на территорию нашего дома над воротами была прибита большая, небрежно написанная масляными красками, голубыми буквами на красном фоне, вывеска, свидетельствующая о том, что здесь находится Дом творчества художников.

Участок, густо заросший кустарником, среди которого возвышались гигантские сосны, выходил на прекрасный пустынный пляж. Недалеко от ворот стоял старый деревянный дом, видимо, довоенной, еще финской постройки, с большой стеклянной верандой и полуразвалившимся крыльцом. Дом превратили в кухню и столовую, и там питались немногочисленные отдыхающие.

Во втором доме — того же времени постройки, в котором раньше, наверное, жила прислуга, — находились пять небольших комнат, приспособленных для приема наиболее именитых гостей, приезжавших в Комарово из разных городов Советского Союза. И, наконец, третий дом — длинный деревянный барак с односкатной крышей — строительный шедевр послевоенного времени, когда экономили не только на материалах, гвоздях и досках, но и на квадратных метрах жилой площади. Этот барак был разделен тонкими фанерными перегородками на двенадцать или пятнадцать узких комнат шириной около двух метров и глубиной четыре.

С одной узкой стороны этой «щели» было небольшой окно, которое смотрело в сторону залива, а с противоположной — дверь. В комнате помещались две кровати, одна за другой, тумбочка и стул. Примитивнее ничего нельзя было придумать. Но я вспоминаю, с каким восторгом занимали эти «пеналы», как их тогда называли, и молодые и пожилые художники. Никто не роптал, никто не просил перевести его в другую комнату. Никто не жаловался на еду, которой нас кормили. Это было естественно, так как прошло всего несколько лет после окончания войны и совсем недавно отменены продовольственные карточки. Все были довольны.

Семья Толстых и мой первый настоящий архитектор Левинсон

Нам с Викой в Доме творчества все очень нравилось. Мне необходимо было немного отдохнуть и отоспаться, потому что я только что вернулся из Москвы, где работал над увеличением двухметровых моделей до четырехметровой величины.

Работа была большой, сложной и физически очень тяжелой, но я согласился на нее, так как это была возможность заработать немного денег сразу же после окончания института. Четырехметровые фигуры, отлитые в нескольких экземплярах, должны были быть установлены на башне дома, фланкирующего Калужскую заставу и Ленинградский проспект. Здание строилось по проекту ленинградского архитектора Евгения Адольфовича Левинсона. Оно уже было фактически построено, и шла отделка фасадов и внутренних помещений.

Я работал с раннего утра до полной темноты в большом помещении первого этажа, где впоследствии должен был быть магазин. Света не было, так как электричество еще не подключили, окна еще не вставлены, и ветер свободно гулял, поднимая тучи строительного мусора и пыли.

Архитектор Миша Вильнер — ассистент Евгения Адольфовича — осуществлял авторский надзор за строительством. Он целыми днями ползал по лесам, исправляя ошибки, допущенные при проектировании дома и во время строительства.

Левинсон был блестящим архитектором и рисовальщиком. Дома, которые он построил, всегда можно было узнать по красиво нарисованным декоративным элементам, украшавшим фасады. В двадцатые годы он вместе с Игорем Ивановичем Фоминым получил премию на Международном конкурсе в Париже за дом на набережной реки Карповки в Ленинграде. Эта премия сразу же выдвинула их в ряды ведущих архитекторов страны.

В этом доме на Карповке жила впоследствии большая семья физика Никиты Толстого, с которыми мы очень дружили. Отвлекусь немного от рассказа о Левинсоне, для того чтобы вспомнить Толстых.

Никита Толстой — сын писателя Алексея Толстого, блестящий человек, дворянин, лишенный малейших признаков высокомерия, умеющий быть интересным для всех. Когда к нам приходили гости, Никита всегда был в центре внимания. За столом при нем никогда не было мучительных пауз. Он мог говорить о чем угодно, увлекательно и остроумно. Свободно владел многими европейскими языками. Когда он приезжал читать лекции в Германию, Францию или англоязычную страну, то читал их на языке той страны, в которой находился. В те годы это было редчайшим явлением для нашей родины.

Как-то Толстого пригласили по линии ЮНЕСКО в Париж читать лекции студентам. Поскольку ему как профессору платил французский университет, зарабатывал он много, но большую часть денег, как тогда было принято, у него забирало наше государство. В результате он получал меньше, чем уборщица-француженка, подметавшаяся пол в нашем посольстве. Приходилось экономить на всем. Жена Никиты — Наталия Михайловна — очаровательная женщина, дочь известного переводчика Михаила Лозинского, готовила дома.

— Я решил устроить праздничный обед и купить свежую печенку, — рассказывал мне во время позирования Никита, — спустился в мясную лавку. На витрине были выставлены четыре сорта печенки. Естественно, я выбрал самую дешевую. Взвешивая небольшой кусок, приветливый хозяин поинтересовался:

— А какой породы у вас собака?

— У меня нет собаки!

— Извините, но тогда я не могу продать эту печенку. Люди ее не едят.

Перед возвращением в Ленинград Никита зашел в парфюмерный отдел большого парижского универмага. Долго стоял перед выставленными разнообразными флаконами духов и косметики различных фирм и наконец понял, что он в состоянии купить только мыло.

— Мне нужно в подарок даме купить кусок хорошего мыла, — сказал Никита.

— А что, у вашей дамы нет мыла? — в ужасе поинтересовалась продавщица.

Никита с удовольствием ездил за границу, поскольку его все интересовало, а кроме того, можно было немного заработать, чтобы прокормить многочисленную семью. А семья была громадной: семеро детей, у большинства уже жены, мужья, дети. А детей не по одному, а по несколько.

В один из дней рождения Ольги, младшей дочери, которая училась с нашим сыном в одном классе, мы приехали на дачу к Толстым. Перед домом, принадлежавшим ранее аптекарю, о чем свидетельствовала прибитая на входную дверь медная табличка, стояла большая толпа детей с родителями, дедушками и бабушками.

— Тебе это не напоминает вход в кинотеатр перед детским сеансом в воскресный день? — спросил Никита.

Толпа сплошь состояла из родных Никиты и Наталии Михайловны.

Маленький дом аптекаря по мере разрастания семьи тоже разрастался. Налево и направо прилеплялись другие разномастные сооружения из подсобных материалов, включая фанеру. Но это никого не волновало.

Перед домом на импровизированной сцене члены семьи разыгрывали остроумнейшие шарады с использованием реквизита, костюмов, страусовых перьев, сохранившихся в сундуках от дворянской семьи Алексея Толстого.

Как-то вечером, сидя за огромным столом вместе с детьми и внуками, Наталия Михайловна сказала:

— Что-то я уже несколько дней не вижу Таню?

Таня Толстая, теперь известная писательница, тогда была студенткой университета и жила с родителями.

— Действительно, что-то ее давно не видно, — поддержали сидящие за столом остальные шестеро детей.

Выяснилось, что Таня решила пожить у своей университетской приятельницы и две недели не появлялась дома. Когда так много детей, можно и не заметить, что одного или двух долгое время нет дома. А мы с Викой начинали нервничать, когда наш единственный сын Саша задерживался на какие-то полчаса.

После перестройки мы несколько лет были с Никитой членами президиума Ленинградского фонда культуры. Председателем этого фонда был художник Андрей Андреевич Мыльников. Он сумел собрать вокруг себя весь цвет ленинградской культуры. Перечислю только некоторых членов президиума: писатель Даниил Гранин, композитор Сергей Слонимский, поэт Александр Кушнер, археолог Сергей Кирпичников, заместитель директора Эрмитажа по науке и главный герольдмейстер России Георгий Вилинбахов, директор Петергофского дворца Вадим Знаменов, профессор Александр Панченко. Было интересно и приятно приходить на заседания и общаться с такими людьми.

В это время начинались выборы в народные депутаты РСФСР. Кирпичников на заседании президиума предложил мою кандидатуру. Я прекрасно понимал, что у меня нет никаких шансов победить на выборах и предложил, в свою очередь, кандидатуру Никиты Толстого. Он в этот день не присутствовал на заседании, и вечером, вернувшись домой, я позвонил ему по телефону и, не будучи уверенным в его реакции, сказал:

— Никита, не сердись, но я выдвинул тебя в народные депутаты РСФСР.

— А что! — неожиданно сказал он. — Я люблю играть в такие игры.

Он был очень толковым и активным членом Межрегиональной группы депутатов, возглавляемой Андреем Дмитриевичем Сахаровым. И к концу жизни стал заметной фигурой в общественной жизни нашей страны. Его сразу выбрали президентом Всемирного клуба петербуржцев, президентом Французского культурного центра, президентом клуба «Содружество муз» и во многие другие организации. Удивительно, что он не тяготился этими обязанностями, не пропускал заседания и встречи, всюду находил необходимые слова для выступлений, был всегда весел, остроумен и элегантен.

Как-то после завершения заседания Французского культурного центра и концерта, который проходил в капелле, мы поздно вечером возвращались домой. Как назло, никакого транспорта не было, и нам предстояло идти домой пешком. На Конюшенной площади Никита купил в ларьке зажигалку, с удовольствием закурил, и мы тронулись в путь через Троицкий мост по Каменноостровскому проспекту в сторону Карповки.

Никита был очень оживлен, как всегда, много и легко шутил, рассказывал всякие байки. На углу Каменноостровского и Кронверкского нас наконец догнал автобус, и мы попрощались. Больше я Никиту не видел. 19 октября 2004 года исполнилось десять лет, как его не стало.

Старший Никитин сын Миша был вместе с отцом народным депутатом РСФСР, а позже стал депутатом Законодательного собрания Санкт-Петербурга и очень много делал для поддержки культуры в нашем городе.

Небольшое отступление

Вообще, когда я думаю о семье Толстых, у которых только детей семь человек, я вспоминаю эпизод, при котором я присутствовал в холле гостиницы финского города Лахти. Мы стояли неподалеку от финского священника — высокого, в сутане, с привычно доброжелательным выражением глаз. В это время к нему подошел крепыш, в клетчатой ковбойке и с сияющим выражением лица.

— Господин пастор! Поздравьте меня, у меня родился восьмой ребенок.

А надо сказать, что по финским законам государство платит небольшую сумму денег за каждого родившегося ребенка вне зависимости от материального состояния родителей.

— Но ты так сможешь разорить государство, — заметил священник.

— Но ведь Бог велел нам плодиться, размножаться и заселять землю! — сказал крепыш.

— Да, но ведь Он не думал, что ты это сделаешь один.

Весь этот разговор проходил спокойно, неторопливо, без тени улыбки или веселья. Переводчик, который стоял рядом с ними, не удержался от смеха.

Так вот, один из семерых детей Толстых выдал деньги на мемориальную доску Акимову. Несколько лет назад мне заказали мемориальную доску замечательному режиссеру Николаю Павловичу Акимову для фойе Театра комедии, названного его именем. Вместе с архитектором Алексеем Гавричковым мы придумали интересный проект и утвердили его на худсовете театра. Доска должна была быть открыта 16 апреля 2001 года к столетию со дня рождения Акимова. Мы уже начали работать, как вдруг выяснилось, что финансирование прекращено. Я не знал тогда, что деньги на эту доску и еще на две мемориальные доски художнику Чюрленису и балерине Анне Павловой дает из своего депутатского фонда Миша Толстой.

Каждый депутат Законодательного собрания имел в своем распоряжении довольно большую сумму денег, которой мог распоряжаться по своему усмотрению. Кто-то давал деньги на спортивные мероприятия, кто-то, на детские сады, говорят, некоторые присваивали часть денег себе. Миша давал деньги, как правило, на мемориальные доски. Я установил мемориальную доску Столыпину на его особняке на Каменноостровском проспекте, даже не зная, что финансировал эту работу Михаил Толстой.

Поскольку в те годы Законодательное собрание находилось в постоянном конфликте с губернатором Владимиром Яковлевым, последний периодически отказывался выделять из бюджета деньги, пополнявшие депутатские личные фонды. Так получилось и в этот раз. Яковлев денег не дал, и открытие доски было задержано на год. Конечно, большой беды не случилось. Хуже было тому депутату, который пообещал пенсионерам-избирателям своего округа вставить новые искусственные челюсти, и те с восторгом удалили свои зубы и целый год вынуждены были питаться жидкой пищей, проклиная своего депутата.

Я вылепил портрет Никиты и портрет его брата — композитора Дмитрия Толстого. Оба портрета стоят в моей мастерской в память об этих замечательных людях, с которыми мы дружили столько лет.

Но возвращусь к рассказу о Евгении Адольфовиче Левинсоне.

Итак, я приезжал в Комарово очень усталым и поэтому мгновенно засыпал на жесткой кровати, которая после матраса на полу и «Справочников архитектора» под головой казалась мне пуховой периной. Днем, когда не было дождя, я вытаскивал стул на улицу и просто сидел и слушал, как поют птицы.

Мемориальная доска Н. П. Акимову

А через несколько дней мы познакомились с Борисом Пророковым, который приехал из Москвы со своей женой журналисткой Соней.

Портрет Никиты Толстого

Два фронтовика: художник Борис Пророков и поэт Михаил Дудин

Пророковым дали комнату во втором доме, учитывая, что Борис Иванович считался одним из лучших графиков в стране.

Он оказался очень милым человеком, и мы быстро сошлись. По утрам играли в теннис на корте, который сохранился — правда, в очень запущенном состоянии — со времен, когда эта территория принадлежала Финляндии. Противниками мы были примерно равными, так как оба неважно играли в теннис. Борис Иванович быстро уставал, мы садились на скамеечку передохнуть и, как правило, увлекались разговорами, забывая вернуться на корт. Мы оба воевали, а война кончилась сравнительно недавно, нам было что вспомнить.

В начале войны Пророков попал на остров Ханко и эвакуировался с острова одним из последних, на последнем корабле, который нещадно обстреливался и чуть было не затонул по пути в Ленинград. Потом Борис Иванович четырежды попадал в авиационные катастрофы, чудом оставался жив, но во время последней при падении самолета был ранен и тяжело контужен. С того времени Пророков испытывал непрерывные сильные головные боли. Они мучили его и днем и ночью.

— А вот когда мы с вами играем в теннис, у вас тоже болит голова? — спросил я.

— Непрерывно и очень сильно.

Глядя на него, разговаривая с ним, никак нельзя было предположить, что он испытывает постоянные муки. Особенно тяжело приходилось ему во время работы над большими тематическими графическими листами. Он, по его словам, всегда пытался войти в состояние человека, которого он изображал.

Когда Пророков работал над листом «Американский безработный», где должен был быть изображен отчаявшийся человек, перед тем как пытается броситься с моста в воду, он по несколько раз в день терял сознание.

Борис Иванович был удивительно умным и серьезным художником. Если отбросить содержание некоторых его графических работ, которое, естественно, соответствовало постулатам того времени, то оставалось блестящее мастерство, заостренность формы и новизна художественных приемов, которая тогда вызывала настороженность официальных органов.

Рассказывают, что одна из его графических серий, отобранная для Всесоюзной художественной выставки, казалась настолько прогрессивной, что ее чуть было не сняли с экспозиции. Как всегда, накануне открытия выставку посетил главный идеолог ЦК партии М. А. Суслов. Задержавшись около работ Пророкова, он сказал:

— Эти работы находятся на грани…

Что-то его отвлекло, и фразу он не закончил. Сопровождавшие его чиновники и руководители Союза художников так и не поняли, на грани чего находятся эти работы. На грани гениальности? А вдруг на грани формализма?

Открытие выставки задержали на два дня, выясняя, что же имел в виду Суслов. А тот уже и забыл о своей фразе.

Одновременно с созданием серьезных графических листов Пророков рисовал для журнала «Крокодил» забавные и остроумные карикатуры. Однажды Владимир Серов на какой-то из выставок показал свою картину, на которой был изображен конный отряд Александра Невского, въезжающего в городок на улицу, которая один к одному повторяла ситуацию картины Сурикова «Боярыня Морозова». Только у Сурикова боярыню Морозову, сидящую в санях, с поднятой вверх рукой, с двумя указующими перстами, везли как бы от зрителя, а у Серова Александр Невский ехал в противоположном направлении. В остальном — все то же самое: и дома почти такие же, и толпа по обеим сторонам улицы почти такая же, только одежда у людей другая и живопись хуже качеством.

Пророков поместил в «Крокодиле» карикатуру, на которой Серов, сидя в санях в позе боярыни Морозовой, с поднятой вверх рукой, держащей две кисти, едет мимо удивленных, стоящих по обе стороны улицы людей, одетых в современные костюмы. Называлась карикатура: «Не в свои сани не садись». После этого он напрочь испортил отношения с тогдашним руководством Союза художников.

Казалось бы, продолжай работать в редколлегии «Крокодила», помещай карикатуры на управхозов и бюрократов, что было разрешено свыше, но Пророков был человеком принципиальным, порядочным и мужественным. Вопреки официальной политике он мог прямо сказать то, что думает, чем бы ему это ни грозило.

Когда Василий Ардаматский, который был тогда главным редактором «Крокодила», поместил свою поэму «Без кого на Руси жить хорошо» (имея в виду евреев), Борис Иванович написал открытое письмо, в котором высказал свое возмущение, а после того как письмо не было помещено, подал заявление и вышел из состава редколлегии журнала.

Возвратившись из Комарово в Москву, Борис Иванович часто писал мне остроумные письма, сопровождая их забавными рисунками на полях.

А однажды он приехал в Ленинград и пришел ко мне в мастерскую. В то время в Москве собирались построить пантеон видным деятелям Советского Союза. Был объявлен конкурс, и у Пророкова появилась идея установить на куполе пантеона большую фигуру Данко с поднятой рукой, в которой светилось бы вырванное из груди сердце. Я вылепил метровую фигуру, и Борис Иванович не оставлял меня в покое, пока фигура не приобрела, по его мнению, достаточную остроту и завершенность.

Конкурс не состоялся, фигура не сохранилась, и у меня осталась только фотография и прекрасные воспоминания о нашей совместной работе.

Во время войны Пророков оказался на острове Ханко вместе с поэтом Дудиным. Вместе они работали в редакции фронтовой газеты и выпустили знаменитую листовку «Наш ответ Маннергейму» — по аналогии с ответом запорожских казаков турецкому султану. Текст листовки написал Михаил Дудин, а по полям листовки Пророков сделал очень смешные рисунки. Каким-то чудом у меня сохранился один экземпляр этой листовки.

Мы с Дудиным жили на одной улице через дом друг от друга и, естественно, часто встречались с ним возле его или моего дома. Почти каждый раз он читал мне только что написанные им эпиграммы. Одну, ставшую широко известной, он написал за пару лет до смерти:

Переходит голос в шорох,

В белом инее висок,

Годы, годы, кончен порох?

Переходим на песок.

Эпиграммы, как правило, были всегда добрыми, а одну — на своего коллегу-поэта — он прочитал мне по секрету и просил никому ее не повторять:

Сергей — заика от природы,

И все его искания —

Не результат какой-то моды,

А все от заикания.

Он писал легко, весело и быстро.

Как-то ко Дню снятия блокады Ленинграда мы решили организовать с моим другом Володей Ветрогонским совместную выставку. Поскольку мы оба воевали, то решили: было бы хорошо, если вступительную статью к буклету напишет также фронтовик. Я позвонил Дудину.

— Зайди ко мне и дай фактический материал о себе и Ветрогонском, — сказал он. Через пять минут я был уже у него дома.

— Как только напишу, я позвоню тебе.

Я пошел домой, открыл входную дверь, и тут же раздался телефонный звонок. Я услышал в трубке высокий голос и своеобразный Мишин говорок:

— Милай! Забирай статью. Я уже написал.

Вот так быстро и легко он работал. Эта кажущаяся легкость никак не отражалась на глубине его поэзии. Особенно сильными, на мой взгляд, были его последние стихи, написанные незадолго до смерти.

Зеленый пояс Славы, проходящий по линии обороны Ленинграда, был задуман Михаилом Дудиным в 1975 году. По его идее на этом поясе в местах наиболее сильных боев должны были быть установлены памятники. В те годы нельзя было допустить, чтобы такой серьезный замысел принадлежал какому-то одному человеку. И я помню, что как-то сразу имя Дудина перестали упоминать, а в официальных сообщениях начали появляться слова о том, что идея создания пояса Славы вызрела «в народных массах и была воплощена в жизнь решением партии и правительства».

Я рассказал Дудину о сохранившейся у меня листовке защитников Ханко.

— Береги ее, — сказал мне Михаил. — Это очень редкая вещь. Таких листовок почти не осталось.

Как память о войне и о двух фронтовиках, замечательных людях — художнике Борисе Пророкове и поэте Михаиле Дудине, — я хранил этот листок бумаги у себя долгое время.

А теперь, когда мне уже восемьдесят и ни Дудина, ни Пророкова давно нет на этом свете, я отдал эту листовку моему сыну Саше: пусть хранится у него.

Мой первый педагог: Виктор Александрович Синайский

Виктор Александрович Синайский был первым моим педагогом в институте. Небольшого роста, коренастый, подслеповатый, он был верным последователем школы Матвеева. Виктор Александрович обладал удивительным чувством пластики, понимания скульптурной формы и вкусом. Все эти качества невозможно усвоить за годы учебы. Это врожденные качества, как талант: либо он есть, либо его нет. Безусловно, эти качества можно развивать под руководством опытных педагогов, но основа должна быть врожденной.

Сам Виктор Александрович создал очень немного работ, видимо, полностью посвятив себя педагогической деятельности. А ведь начинал он великолепно. Я еще помню замечательный гранитный бюст Лассаля, который стоял на Невском проспекте возле Думы.

Зачастую судьба произведений, как я уже не раз писал, зависит не от их качеств, а от изменения политической ситуации, в результате которой с лица земли исчезают монументальные произведения, замечательные памятники архитектуры, иконы, которым цены нет. Причем исчезают они не в результате исторических катаклизмов — землетрясений, наводнений, войн, — а по воле мелких руководителей или политических деятелей, имена которых давно всеми забыты. Потом появляется новая власть и начинает восстанавливать по случайно сохранившимся фотографиям или архивным документам то, что было разрушено. Я уж не говорю о потере подлинности и аромата времени, без которого пропадает прелесть старины во вновь созданных «новоделах». Примеров тому сегодня так много, что о них нет смысла говорить.

Лассалю Синайского повезло. Его перенесли в Русский музей, и тем самым он сохранился по сей день. Другие работы Синайского, на мой взгляд, не представляют никакого интереса: это несколько пионеров, которые стояли в Доме ленинградской торговли (правильно было бы назвать: Ленинградский дом торговли. Но это тоже один из абсурдов того времени: ЛДТ почему-то ассоциировали с инициалами Льва Давидовича Троцкого, и магазин назвали ДЛТ). Пионеры, я их еще помню, простояли некоторое время, а потом при очередной реконструкции ДЛТ их выбросили.

В конце жизни Синайский, думаю, не без помощи своего зятя, председателя Союза архитекторов Сергея Сперанского, выполнил для Большого проспекта Петроградской стороны большой унылый памятник Добролюбову. Синайский очень старался использовать все свои знания в области пластики и формы, но в решении больших памятников вступают в силу и другие факторы, которым не учат в институте. И все бы ничего, но позади памятника находился книжный магазин, и на крыше этого здания установили громадную световую рекламу: «Покупайте книги». Добролюбов с вытянутой рукой, держащей книгу, приобрел совершенно другой смысл…

Но педагогом Синайский был великолепным. Для него не существовало никаких отвлекающих моментов — складок, атрибутов. Он требовал построить фигуру так, чтобы она твердо стояла на ногах (желательно на одной опорной ноге), чтобы торс точно входил в таз и т. д. и т. п. Фигура должна была быть со всех сторон гармонично построена и выражать то состояние, которое автор хотел в нее вложить. Синайский был похож на Чистякова: так же, как и он, выполнил мало творческих работ, но был блистательным педагогом. Многие поколения скульпторов, которые начинали учиться у него, в том числе и я, должны быть благодарны ему за отличную школу и за основы овладения мастерством скульптора.

Тогда, да и сейчас, в Академии художеств существовала система, при которой на первых двух курсах, не считая общеобразовательных дисциплин, учились у одного педагога, а с третьего курса могли выбирать мастера, руководившего творческой мастерской, в зависимости от своего желания для продолжения учебы. В те годы были три творческие мастерские: Манизера, Лишева и Матвеева. Матвеев, кроме того, считался заведующим кафедрой скульптуры, но, поскольку жил в Москве, приезжал в Ленинград крайне редко. Ведя первые и вторые курсы, Синайский в отсутствие Матвеева, который, кроме всего, был крайне немногословен, доступным языком объяснял нам азы пластического искусства.

Мои педагоги в институте на старших курсах

Помню, как однажды Матвеев приехал в Ленинград и в сопровождении Синайского и своего ассистента Б. Е. Каплянского начал обходить курсовые работы студентов, специально для него выставленные рядком на подметенном полу мастерской. Матвеев, как всегда, не произнося ни слова, внимательно рассматривал наши наивные композиции и слабенькие портреты. Внезапно он остановился перед моим портретом натурщика, долго смотрел на него, потом своей палкой, с которой никогда не расставался, несколько раз шлепнул по глиняной голове — сверху по затылку — и ушел, не сказав ни слова. Что бы это значило, мы понять не могли, но на всякий случай срезали тонкий слой глины с головы со следами палки Матвеева и сохранили на память.

На следующий день Каплянский объяснил человеческим языком, что Матвеев считает, что голову сверху надо немного убрать.

В годы борьбы с формализмом, когда из института выгнали Осьмеркина, одного из самых замечательных художников двадцатых годов, уволили и Матвеева. В чем заключался формализм Матвеева, до сих пор для меня загадка. Он вылепил несколько прекрасных реалистических портретов, в том числе замечательный автопортрет. Его группа «Октябрь», которая стоит в Петербурге перед концертным залом «Октябрьский», вылеплена абсолютно реалистически. Единственное, что все три фигуры обнажены, а на одной почему-то на голове сидит буденновка. Я понимаю, что сейчас буду освистан и оплеван учениками и последователями школы Матвеева, но я не считаю его великим скульптором. Основателем школы, воспитавшей Аникушина, Стамова, Ваймана, Харламову, Игнатьева и других замечательных скульпторов — да! Но считать его великим скульптором — большое преувеличение.

На мой взгляд, самыми замечательными его скульптурами были обобщенные фигуры мальчиков в усадьбе Борисова-Мусатова и центральная трогательная фигурка на его могиле. Эти очаровательные, глубоко лиричные произведения, вырубленные из мягкого камня, погибли бы, если бы их не восстановили его ученики, в том числе Василий Стамов.

Конечно, можно возразить, что порой хватает и одного произведения, чтобы признать художника великим, но для этого нужно, чтобы это произведение вырывалось по своим художественным качествам из круга обычных хороших произведений или хотя бы являлось масштабным по замыслу и воплощению.

Не могу не сказать о его небольших фарфоровых фигурках женщин, предельно обобщенных и очаровательных по форме и движению, да еще одной фигуре натурщика такого же размера. Вот и все. Вот и весь багаж Матвеева.

А теперь пусть меня ругают матвеевцы, из которых есть и те, кто переросли своего преподавателя.

Но от него не отнять, что он был сильной личностью, мастером, оставившим после себя школу; как ее и называют в истории искусств — матвеевскую. Он умел отстаивать высокие идеалы искусства, за это его уважали и за эту его принципиальность, наверное, выгнали из института.

В каком-то году во время «дела врачей» уволили из института и Синайского — как представителя школы Матвеева и как лицо явно нерусской национальности.

Чтобы завершить рассказ о Матвееве и Синайском, мне хочется с особой теплотой вспомнить ассистента Матвеева Бориса Евсеевича Каплянского, который практически претворял в жизнь все указания Александра Терентьевича и был нашим непосредственным руководителем. Он был удивительно деликатный и скромный человек. Не знаю почему, но на третьем курсе он начал выделять меня из массы студентов и иногда приглашал к себе в мастерскую, которую занимал во дворе здания Академии художеств.

Это было удивительное помещение, представляющее собой узкий коридор, загибающийся под прямым углом, который делил его на две равные части. В плане мастерская представляла собой букву «Г».

В конце длинной «ноги» — размером метра три — сидела замерзающая натурщица, так как печка стояла в короткой «ноге», в конце которой находился станок с глиняной работой Каплянского. Сам Каплянский стоял посередине — как раз на углу. Он заглядывал налево — на натурщицу, — потом делал два шага по направлению к работе и по памяти продолжал лепить.

Лепил он мучительно долго, бесконечно переделывал принципиально уже готовые отличные портреты. Мне кажется, его увлекал сам процесс работы, а не конечный результат. Но когда он в силу каких-то обстоятельств останавливался или просто кто-то его заставлял закончить работу (а это могли быть и сроки сдачи работы к выставке), он добивался великолепных результатов. Он обожал Деспио, особенно портрет брата, и Бурделя и по секрету показывал мне фотографии этих мастеров. Это было очень опасно — за это и его и меня могли выгнать из института. Одного талантливого живописца исключили из института только за то, что он в общежитии над своей койкой повесил репродукцию какого-то импрессиониста. Помните, как у нас писали в учебниках, осуждая царское правительство, о каком-то революционере: «Его расстреляли только за то, что он стрелял в царя…» А живописца выгнали из института только за то, он повесил иллюстрацию импрессиониста.

К сожалению, Каплянский создал не так много произведений: несколько портретов и женский торс. Его деликатность зато достигала гипертрофированных форм. Он рассказывал мне, что как-то попросил прислать ему из художественного фонда какую-нибудь натурщицу. Тогда еще существовала в худфонде такая служба, через которую можно было заказать и выбрать натурщицу из десятков, состоящих на учете. Так, например, и я нашел натурщицу, о которой уже писал и которая согласилась позировать в холодной мастерской, поочередно одевая то валенки, то телогрейку. Первая же натурщица, которая пришла к Каплянскому, была предельно неудачной.

— Ну, что же делать? Она разделась, не устраивать же смотрины и отправлять назад, — рассказывал он мне.

И Каплянский начал с ней работать. С каждым сеансом он находил в ней все новые и новые пластические качества. Проработал с ней год, вылепив обнаженную женскую фигуру. Мало того, он женился на этой натурщице. Не знаю, сыграла ли здесь свою роль опять-таки его природная деликатность или это была любовь…

Вторая жена Каплянского тоже была натурщицей. У меня по второму его браку, честно говоря, возникли те же вопросы.

На Матвееве, Каплянском и Синайском на скульптурном факультете кончилась эпоха, если можно так сказать, чистого искусства, искусства любования чистой формой. Настали другие времена. Сняли с работы милых и давно знакомых ректоров и проректоров, и в прекрасный кабинет ректора, который раньше занимали знаменитые художники и просто замечательные организаторы, начиная от графа Шувалова, Бродского и многих других, воцарился Коллегаев. Я совершенно не запомнил, как он выглядел, его голос. Не знаю, говорил ли он вообще что-нибудь, но единственное, что мне запомнилось, это его толстые, покрытые густой шерстью уши.

Кем он был прежде? Никто не знал. Говорили, что его перевели из какой-то артели руководить институтом. Может быть, врали.

А у нас как раз наступил момент выбора мастерских после второго курса. В мастерскую Лишева мы не хотели, так как были воспитаны в других творческих традициях. Курс у нас был очень сильным: большинство, начав учиться до войны, наконец вернулись в академию. И тогда нас решили несколько разбросать по разным мастерским. Из двадцати четырех человек — студентов второго курса образовался сплоченный коллектив: человек десять — двенадцать. Нас называли «могучей кучкой». Мы устроили бунт и решили: лучше быть вместе у одного профессора, чем разойтись по разным мастерским. И дружно подали заявление в мастерскую Пинчука.

Надо сказать, что большого восторга от того, что мы будем учиться у такого яркого представителя соцреализма, мы не испытывали. Но деваться было некуда.

Веньямин Борисович Пинчук — автор известного памятника «Ленин в Разливе» — начал учить нас по-своему. Если у Матвеева и Синайского мы стремились к обобщению фигур, избегая каких-то деталей и складок, то Пинчук заставлял нас как раз заниматься этими деталями, не очень заботясь о том, что основа, на которой лежат эти детали, не очень совершенна. Он ставил одетого натурщика и требовал, чтобы глиняные складки на брюках точно повторяли складки на брюках натурщика. По прошествии многих лет я нисколько не жалею, что прошел эту школу в мастерской Пинчука. Во многих случаях то, чему он меня научил, меня часто выручало.

Я подсчитал, что за шесть лет пребывания в институте поучился у одиннадцати педагогов. И только рад этому: ведь каждый из них поделился со мной частицей своих секретов мастерства.

После того как я окончил институт, Пинчук пригласил меня помощником в его мастерскую. Он обладал удивительным умением, находясь на лесах вплотную к фигуре, видеть как бы весь объем работ со стороны. Пинчук оказался веселым и добрым человеком, знатоком Библии и множества анекдотов. Иногда, работая над фигурой Ленина, он начинал излагать мне Ветхий Завет, сдабривая сюжет ненормативной лексикой и перемежая их довольно смелыми анекдотами. Он мог месяцами работать над складками одного рукава. Слезая с лесов, он спрашивал меня:

— Ну, как Вы считаете — сойдет?

Я осторожно говорил: мне кажется, что складок на рукаве чересчур много.

— Вы правы, — говорил он, залезая на леса. — Надо убрать половину.

И действительно старался это сделать. Но таков уж был его творческий метод, что после завершения работы складок становилось еще больше.

Для Пинчука главным было — завершенность формы и обработка поверхности. Он мне рассказывал, что, когда работал над «Лениным в Разливе», ему приснился сон: поскольку поверхность была слишком «замазана», он взял в руки сапожную щетку с жесткой щетиной и обработал поверхность памятника. Утром он еле дождался рассвета, одолжил у соседа по коммунальной квартире сапожную щетку и за считанные минуты обработал заново всю поверхность. Оказалось — сон в руку.

Пинчук руководил нашей мастерской два года, мы по молодости старались ему возражать, иногда портили настроение, иногда он начинал злиться на нас за нашу расхлябанность, за недисциплинированность, но в принципе он был человеком добрым и не старался ни снижать нам оценки, ни зверствовать.

Потом началось уже упомянутое мною «дело врачей», и в газете «Советская культура» появился фельетон Юрия Дашевского, искусствоведа, с которым мы вместе учились, играли в волейбол, — тихого, невзрачного, малоспособного человека. Фельетон назывался «Вдали от шума городского». В нем достаточно подло описывалась творческая работа двух на то время наиболее известных ленинградских скульпторов — Пинчука и завкафедрой скульптуры Мухинского училища Владимира Иосифовича Ингала. Как вы понимаете, оба скульптора были евреями. Дашевский обвинял их в жульнических махинациях, в продаже дважды одних и тех же моделей и т. д. После этого фельетона были возбуждены персональные дела на обоих художников по партийной линии, а Дашевского в Союзе художников иначе как Юдашевский не называли.

В те годы в Союзе художников почти каждую неделю разбирали персональные дела: кто-то написал на кого-то донос. Или органы вдруг узнавали, что у кого-то из художников родственники во время войны находились в оккупации, или просто жена подала на мужа в партбюро заявление, мол, муж ей изменяет. Все были ужасно заняты этими беспокойными персональными делами.

Но дело Пинчука и Ингала было особенно крупным, поэтому находилось под контролем обкома партии. Тут же выяснилось, что, когда Пинчуку было шестнадцать или семнадцать лет, он поехал в Мексику на экскурсию, побывал в мастерской Сикейроса, купил широкополую мексиканскую шляпу и в ней вернулся в Ленинград. Сразу было решено, что он мексиканский шпион. И Пинчука и Ингала было предложено исключить из партии.

Позже мы узнали, что в это время были подготовлены списки для депортации всех евреев из крупных городов страны.

Партийное собрание было назначено на 5 марта 1953 года, но в этот день умер Сталин. Собрание перенесли. А потом оба дела замяли и обоим подозреваемым в измене и в крупных преступлениях было объявлено «очень серьезное» взыскание: поставили на вид «за несвоевременную уплату членских взносов».

Тем не менее руководителем моей дипломной и преддипломной работы стал Михаил Аркадьевич Керзин. О Керзине мы ничего не знали. Знали только то, что его рекомендовал на заведование кафедрой и на руководство мастерской Вучетич. Какие работы он выполнил и где они установлены, было загадкой. Кто-то рассказал, что несколько его скульптур украшали какое-то правительственное здание в Минске, но во время войны оно было разрушено и работы Керзина погибли. Но Керзин якобы прятал у себя в мастерской партизан и даже был за это награжден орденом. Что было доподлинно известно, так это то, что его дипломной работой был «Пан». Фотография этого «Пана» была опубликована в журнале «Нива», и мы с интересом рассматривали каждый волосок на козлиных ногах.

Для того чтобы вылепить этого Пана, Керзин держал целый год у себя в мастерской живого козла. Говорят, что войти к нему в мастерскую было невозможно. Кроме того, Керзин обожал своего учителя Гуго Романовича Залемана, о котором он говорил нам всякий раз, доставая из нагрудного кармана пиджака маленькую стечку и начиная исправлять или заглаживать слезник в глазу трехметровой фигуры, когда у нее еще не были сделаны руки и ноги. Заглаживая слезник в глазу, он приговаривал: «Как говорил…» — и тут мы уже хором подхватывали: «…Гуго Романович Залеман». Он не обижался. Он вообще старался не замечать наших не очень деликатных замечаний в его адрес. А мы, как молодые идиоты, издевались над ним, как могли.

Он был маленьким, очень худеньким старичком, в толстых очках, с крючковатым носом, и если честно говорить, то не помогал, а мешал нам работать. Да, надо сказать, что руководить великовозрастными дипломниками, многие из которых прошли войну, было ох, как непросто.

Однажды Леша Далиненко, сделав какую-то халтуру на заводе «Монументскульптура», возвратился в мастерскую и сказал:

— Михаил Аркадьевич, а я видел сегодня на заводе вашу работу.

Пораженные, мы столпились вокруг Керзина. Он был явно смущен и начал что-то говорить о потере мастерства бронзолитейщиков.

— Вот раньше делали намного лучше.

— А что же это за работа? — продолжали расспрашивать мы.

— Она называется «Памяти павших героев», — объяснил Далиненко.

«Ничего себе, дает старик, — подумали мы, — сделал такую серьезную работу, а нам ни слова».

— А что же там изображено? — допытывались мы.

— А это такая маленькая бронзовая табличка, на которой написано: «Памяти павших героев», а внизу — пальмовая ветвь, — объяснил Леша.

Смущенные, мы молча разошлись к своим работам. Очень не хотелось обижать старика. Он постоял посреди мастерской, опустив плечи, маленький и печальный, и вскоре ушел.

К сожалению, лишь много позже я узнал, что он происходил из известной московской музыкальной семьи Керзиных, которая еженедельно проводила у себя дома музыкальные вечера: на них побывали все самые известные московские музыканты того времени. Михаил Аркадьевич был абсолютно интеллигентным и широко образованным человеком, да еще и с потрясающей памятью, и мог бы нам, безмозглым оболтусам, рассказать очень многое и научить многому. Всему, кроме практической помощи в области скульптуры.

Спустя лет десять или двенадцать, во время просмотра какой-то выставки, он отвел меня в сторону и прочитал очень кстати наизусть длинное стихотворение Апухтина, а ему было уже больше девяноста. К этому времени он разработал для себя специальную систему питания и поведения. Он съедал много лимонов, очень экономил энергию. Наблюдать за тем, как он преодолевал расстояние от своей квартиры на Литейном дворе до главного здания Академии художеств, было очень забавно. Сделав небольшой шажок вперед, он придвигал вторую ногу на длину ступни, потом повторял то же самое с первой ногой, и маленькими шажками, даже не шажками, а просто перетягиванием ног на тридцать — сорок сантиметров он двигался вперед, затрачивая на небольшое расстояние часы.

Я не был на его похоронах. И очень жалею, что посчитал тогда что-то более важным. Теперь воспоминания о Михаиле Аркадьевиче рождают у меня самые теплые чувства. Он продолжал преподавать до девяноста восьми лет и, говорят, всегда очень толково и интересно выступал на заседаниях ученого совета и при обходе мастерских.

Глупо, что мы прозевали этого человека, не расспросили его, не узнали от него то, что, возможно, никто никогда не видел.

Когда у Пинчука кончилась мрачная полоса в его жизни, отнявшая у него, я уверен, очень много сил, здоровья и нервов, его опять пригласили в институт руководить творческой мастерской. Я уже окончил институт, и он опять попросил меня помочь в работе. Он выполнял восьмиметровую фигуру Ленина для города Красноярска. Меня всегда удивляло то, что, казалось бы, у него были серьезные причины быть недовольным советской властью, но он остался, если так можно сказать, верным ленинцем. Если, например, студенты начинали кампанию против какого-нибудь несправедливого решения ректората, он вполне серьезно говорил: «Здесь пахнет долларом».

Его поездка в молодости в Мексику и знакомство с современным мексиканским искусством нисколько не поколебали его убеждения в верности принципам соцреализма. Вот и Ленин для Красноярска — добротный памятник того времени. Со сходством, со всеми складками — только очень большой. Работал он, как я уже говорил, медленно и тщательно. В результате каркас глиняной фигуры, который опирался на два здоровых бревна, начал от соприкосновения с глиной постепенно подгнивать. Наконец, на какой-то вторник летнего дня был приглашен художественный совет Министерства культуры СССР. Оставалось доделать незначительные мелочи: складки брюк, ботинки.

В субботу Пинчук уехал на дачу, а я работал в мастерской один. Работы оставалось еще на один день. Вечером я тоже уехал на дачу, а в воскресенье, как все студенты, решил: все доделаю в последний момент, благо есть еще понедельник. В понедельник, когда я вошел в мастерскую, мне показалось, что там взорвалась бомба. Фигуры Ленина не было. Посреди мастерской лежала громадная куча глины. Видимо, фигура, падая, зацепила стеллажи со скульптурой, стоявшими вдоль стен, и они тоже обрушились. Поэтому из кучи глины торчали какие-то головы, ноги, торсы известных деятелей партии и правительства. Если бы я и приехал в воскресенье в мастерскую заканчивать ботинки, меня, наверное, недели две выкапывали бы из этой кучи…

Интересно, что в эти же дни в Москве упала двухметровая фигура Ленина и убила скульптора П. А здесь все-таки было восемь метров.

Я больше не принимал участия в этой работе, занялся дрезденским памятником, а Пинчуку помогали скульпторы Чаркин и Ишханов (теперь они оба академики). На открытии памятника Ленину Долгих, первый секретарь Красноярского обкома, идучи на трибуну, сказал: «Ну что, надо сказать пару слов», после чего вытащил из кармана толстую пачку исписанных бумаг и больше часа читал выступление.

Беспартийный Натан Альтман и мое вступление в кандидаты

Дом творчества в Комарово уже давно не существует, так же как не существуют другие дома творчества — в Паланге, в Гурзуфе, в Юрмале и других прекрасных местах. Там, где стояла столовая, проходит шоссейная дорога, которую расширили за счет нашей территории.

И это грустно. Не только потому, что надо где-то летом отдохнуть, а негде. Нет! У большинства тех, кто жил в Комарово, появились собственные дачи, а если нет дачи, то есть возможность поехать на отдых в любую страну — хоть на край земли. Грустно, что из-за отсутствия таких, может быть, не очень комфортабельных домов отдыха сократилась возможность общения с интересными, а иногда и удивительными людьми.

Как не вспомнить Натана Исаевича Альтмана? Мы гуляли с ним вечерами по пустынному берегу Финского залива, и он рассказывал о том, с каким восторгом принял он революцию и даже получил разрешение рисовать Ленина в его кремлевском кабинете. Ленин не возражал против присутствия художника, но говорил, что он не будет позировать, а будет продолжать работу.

Следовательно, в те годы Альтман был уже признан достаточно крупным художником, если ему поручили такое ответственное задание. Потом за попытку создания своеобразных произведений его подвергли остракизму, назвали формалистом и лишили всяческой поддержки и заказов. Безусловно, сыграло свою роль и то, что он несколько лет провел в Париже.

— У меня достаточно много работ, из которых я мог бы сделать интересную выставку в Союзе художников, — говорил Альтман своим квакающим голосом, — но это, сами понимаете, невозможно.

Альтман носил элегантный твидовый пиджак, рубашку в розовую клетку, галстук-бабочку, в руке трость. Избавиться от французского грассирования он никак не мог. Небольшого роста, со смуглым выразительным лицом, в больших роговых очках, он резко отличался от любимых нашей властью «посконных» и «домотканных» русопятых художников.

Как-то, несколько лет спустя, когда я был уже заместителем председателя Союза художников, я зашел в его крохотную мастерскую на переходе от дома Союза художников в художественный фонд, которую ему предоставила театральная секция. Альтман сидел посреди мастерской и обрабатывал стамеской круглую доску. По стенам друг на друге стояли макеты декораций к спектаклям.

— Что вы делаете? — поинтересовался я.

— Табуретку. Надо же чем-нибудь заниматься.

«У меня нет звания, но у меня есть имя», — с усмешкой говорил он. Альтман знал себе цену. К моему стыду, я был тогда уже заслуженным художником РСФСР.

Однажды я встретил его у дверей партбюро союза. Он не решался войти туда. В руке Альтман держал напечатанный на машинке официальный бланк.

— Здесь написано что-то по-немецки. Переведите, пожалуйста.

Это было официальное письмо из немецкой Академии искусств, где сообщалось, что он избран там почетным членом.

Я подозреваю, что он уже сам перевел этот текст. Когда я сообщил об этом факте нашему руководству, никого это не заинтересовало. Не помню точно, но мне кажется, что его даже не поздравили.

Через пару лет ему с большим трудом разрешили сделать выставку в большом зале Союза художников. Альтман очень волновался. Каждое утро звонил мне домой, для того чтобы решить какую-нибудь очередную проблему: то развесчиков не было, то вдруг выяснялось, что не успевают подготовить каталог, то забыли вовремя заказать пригласительные билеты. Я всячески старался помочь ему. В результате выставка состоялась. Единственное, чего не удалось добиться, — это перекрасить по его просьбе в зеленый цвет унылые серые холсты, на которые обычно вешали живопись.

Очередь на его выставку выстроилась почти от Исаакиевской площади. Во время ее экспонирования большой выставочный зал был забит посетителями. Такого в Союзе художников не могли припомнить за многие годы существования выставочного отдела.

Где-то дома у меня лежит каталог этой выставки с надписью Альтмана и его собственной эмблемой: инициалами. Такая же эмблема вырублена на небольшой надгробной стеле в Комарово на кладбище, где похоронен Альтман, неподалеку от могилы Анны Ахматовой, чей портрет его работы широко известен.

Находясь в Голландии в маленьком деревянном доме, где жил Петр Великий, который приехал в эту страну изучать корабельное дело, Наполеон нацарапал свинцовым карандашом на стене крохотной комнатки: «Большому человеку — ничто не мало».

Одному из крупных русских художников воздали должное лишь после его ухода. Мне же остается только вспоминать о том, как в середине пятидесятых годов в нескольких километрах от Комаровского кладбища мы вместе с Викой и Натаном Исаевичем гуляли по пустынному берегу Финского залива.

Тогда еще была жива и Ахматова.

Конечно же, в те невеселые годы имело значение именно то, что ни Альтман, ни другой замечательный художник — Константин Иванович Рудаков — не были членами партии. Возможно, если бы они и захотели во имя карьеры вступить в партию, их все равно бы не приняли, поскольку Альтман несколько лет жил в Париже и не был апологетом соцреализма, а у Рудакова сын оказался в плену и жил в Англии. У меня нет никаких сомнений в том, что, если бы им и предложили вступить в партию, они бы в ужасе отказались.

А мне предложили вступить в партию в январе 1942 года. Город был окружен, никто не знал, займут ли его немцы или нет. Готовились даже планы (об этом сейчас почему-то не вспоминают) на крайний случай перевести основные учреждения на правый берег Невы, а левый оставить немцам и продолжать обороняться. Я знаю об этом потому, что для госпиталя, где работал мой отец, уже подбирали подходящее помещение.

И вот в этой ситуации меня вызвал к себе наш комиссар полка, и мне предложили вступить в партию так же, как и большинству солдат нашего полка.

Во-первых, комиссару отказывать не положено. А во-вторых, — и главное, — мне казалось тогда, что я совершаю героический подвиг. Враг, как тогда писали, «у ворот», нас всех возьмут в плен, а я вот ничего не боюсь. Мало того что я еврей, так я еще буду и коммунистом. Таких немцы расстреливают сразу. Правда, таким храбрым кандидатом в члены партии я был только до 1 мая 1942 года. Готовясь к праздникам, мы, не очень умея, в общем-то, это делать, решили вымыть полы в комнате, которую занимали. Опыт оказался очень неудачным: мы развели страшную грязь и вечером, не закончив уборку, решили развлечься.

Я написал большие плакаты и развесил по стенам. Некоторые помню, поскольку их неоднократно повторяли на заседаниях партбюро. Например: «Мытье полов — здоровью враг. / Устроим в комнате бардак»; «При чистоте хорошей / Не бывает вошей»; «Чаще мойте рук и шей, / И у вас не будет вшей».

Как раз в этот момент с проверкой, как идет подготовка к первомайскому празднику, к нам нагрянул комиссар полка…

После чего было заседание партбюро, на котором мне влепили выговор по партийной линии; с ним я проходил всю войну, так и не сумев снять, поскольку часто переходил из части в часть, пока не наступили мирные дни, и только после войны я стал настоящим членом партии с правом решающего голоса на собрании.

А во время войны я все время был кандидатом, что мне нисколько не мешало воевать. Это пребывание в партии плюс шесть лет учебы в институте, когда каждое отступление от принципов соцреализма считалось преступлением и жестоко каралось, безусловно, наложили отпечаток на мое творчество. Прошло каких-то десять-двенадцать лет, и художники начали созревать в других условиях. Наше поколение и наши взгляды на искусство вызывают у них усмешку — в лучшем случае, а как правило, раздражение, в мои же годы ничего, кроме соцреализма, не могло существовать.

Когда я учился на третьем и четвертом курсе института, к нам приехал на стажировку из Венгрии скульптор Томаш Дьянаш. Через пару недель, освоившись с нашей жизнью, он начал задавать дурацкие вопросы. Поскольку только я один говорил по-немецки, а он речи произносил только на этом языке, я испуганно вздрагивал и начинал оборачиваться по сторонам.

— Почему у вас все работают одинаково? — спрашивал он.

В ответ я что-то невразумительное вякал.

— Почему у вас на каждом шагу висят плакаты и лозунги, восхваляющие Сталина?

Тут я мрачно замолкал.

Самое интересное то, что, прожив в нашей стране полтора года, венгр сказал мне:

— Ты знаешь, я все понял. Очень правильно, что у вас повсюду и на каждом шагу прославляют Сталина; он действительно великий человек, и, конечно же, соцреализм — единственно правильное направление в современном искусстве.

Он прожил у нас только полтора года, и его сумели перековать, а мы прожили в нашей стране всю жизнь, никуда не выезжая.

В детстве я учился живописи у художницы крайне левого толка и уже в те годы пытался бороться за свой, как это ни смешно, творческий метод в искусстве, парируя замечания моего педагога Михайлова, к которому я попал во Дворце пионеров.

— Откуда ты увидел на небе коричневый цвет? — спрашивал он, глядя на мой летний пейзаж.

— А я так вижу, — отвечал я, нахально добавляя в коричневую мокрую акварель еще красные, зеленые и еще другие немыслимые краски.

Было мне тогда двенадцать лет, и меня чуть не выгнали из Дворца пионеров. Спасибо, отстоял Эберлинг. Так мне в детстве не дали найти свой путь в искусстве.

Я и позже не стал ортодоксом. Мне нравились всевозможные поиски в искусстве, за исключением совершенно бессмысленных, которые я и сейчас не понимаю. Но в силу советского воспитания и прочих обстоятельств я стал работать в официальном направлении, в глубине души завидуя тем, кто позволял себе (не будучи членом партии) уходить от привычных стереотипов и заниматься поисками формы.

Такими художниками были Ланец, Лазарев, Наум Могилевский, Сморгон, Каминкер, Ротанов и некоторые другие скульпторы. Все они, кроме Могилевского, учились в Штиглице, где, видимо, давление не было таким жестким, как в институте Репина. В прежние годы их работы не принимали или принимали с трудом, но к их чести (Могилевский уже умер) они выдержали это испытание и пережили эти трудные годы.

Я иногда пытаюсь выйти из привычных рамок, но мне это дается с трудом, а когда что-то получается, мне это доставляет громадную радость. К сожалению, времени уже почти не осталось, чтобы сделать что-то новое и значительное. Вот и сейчас я пишу эти строки, сидя за столом палаты кардиологического отделения, а у меня находят еще какие-то новые болезни. И сколько времени смогу еще работать в моей неотапливаемой мастерской, я не знаю.

Корифеи и съезды художников. Андрей Мыльников, Евсей Моисеенко, Владимир Цигаль

Но вернусь к тем годам, когда мы отдыхали в Доме творчества в Комарово. По вечерам мы собирались в какой-нибудь комнате второго дома: Андрей Мыльников с женой Аришей — изящной балериной со смуглым матовым лицом, Александр Эдуардович Блэк, мы с Викой, Абрам Каганович — элегантный остроумный искусствовед, с которым мы очень дружили, заходил еще кто-нибудь, и начиналась общая беседа.

Это не было похоже на сегодняшний трёп. Конечно же, главным действующим лицом был Мыльников — блестящий рисовальщик, прекрасный мастер, которому были подвластны все секреты живописи. Одним из самых замечательных произведений в послевоенные годы была его дипломная работа «Клятва балтийцев» — большое трагическое полотно, которое находится сейчас в музее Академии художеств.

Андрей — широко образованный человек, блестящий оратор, великолепный педагог. Я присутствовал на всех съездах художников СССР и России, когда, как правило, большинство художников, не выдерживающих длинных официальных речей, уходили из зала заседаний и толпились либо в вестибюле, либо в буфете. Но как только по динамикам доносилось: «Слово предоставляется Андрею Андреевичу Мыльникову», зал мгновенно наполнялся.

Вообще о съездах надо рассказать особо. Первый съезд художников СССР проходил в Кремле, в большом зале заседаний, хорошо известном по фотографиям и кинофильмам. В этом зале с трибуны выступал Сталин и его соратники, а потом Никита Хрущев. Обслуга Кремля во время съезда художников была в полной растерянности. Они привыкли, что во время различных съездов — хлеборобов, учителей, передовиков производства, не говоря уже о партийных съездах, — в Кремле царил порядок. Делегаты обычно ведут себя дисциплинированно: после звонка, означающего начало заседания, все чинно приходят в зал. Фойе и буфеты пустеют.

Во время съезда художников — все наоборот. Оратор выступает в полупустом зале, основная масса художников находится в буфете или фойе, где ведутся шумные дискуссии. Кто-то принес с собой выпивку, где-то пьют прямо из горлышка. Пустые бутылки рассовывают по всем углам Грановитой палаты… Желающие выступить в прениях не подают записки в президиум, не ожидают терпеливо, когда им предоставят слово, а выстраиваются в длинную очередь перед трибуной. Выступающие не читают по бумажке и не выдерживают регламента.

После завершения заседаний на торжественном банкете по поводу окончания съезда помощник коменданта Кремля жаловался, что он обнаружил: в зале заседания тринадцать наушников срезано — а наушники тогда были большой редкостью, и ими был оснащен только зал заседаний Кремля.

Похоже, что начало демократических преобразований было положено во время Первого съезда Союза художников СССР.

Я присутствовал на всех съездах, но в памяти осталось только несколько ярких выступлений — Мыльникова, Моисеенко и, пожалуй, Пластова, который рассказывал, как он писал этюды у себя в деревне, а стоявшие за его спиной мужики спрашивали:

— Ну, и сколько же тебе за такую картину платят?

— По пять рублей, — отвечал Пластов, понимая, что если он назовет настоящую цену, то его односельчане придут в ужас.

Мужики постояли-постояли, покачали головами и, тяжело вздохнув, сказали:

— А ведь все с нас!

Выступления Мыльникова были всегда острыми, эмоциональными и очень выразительными по форме. Он не стеснялся высказывать мысли, если они даже расходились с официальной точкой зрения. Он мог один поднять руку и проголосовать против всех, если был не согласен с решением по какому-либо вопросу. При этом он прекрасно знал историю искусства и всегда старался выступать в защиту классического наследия.

Как-то после того, как он сделал занавес в Кремлевском дворце с известным профилем Ленина, Косыгин пригласил его сделать роспись в Казаковском интерьере. Несмотря на то что это было очень почетное задание, Мыльников отказался, объяснив, что современная живопись не должна портить классический зал.

Много лет мы проработали с ним в президиуме правления Ленинградского союза художников. Мне всегда было интересно слушать его выступления на собраниях, на приеме выставок, его соображения по проблемам искусства и его оценку отдельных работ.

Интересно было наблюдать за спорами между двумя самыми крупными художниками — Мыльниковым и Моисеенко. Они всегда придерживались противоположных точек зрения. И оба были очень убедительны.

Моисеенко не был, если можно так сказать, консерватором в вопросах искусства! Он позволял своим студентам (а оба художника были руководителями творческих мастерских) заниматься поисками формальных цветовых решений, он был более эмоционален и не столь прагматичен, как Мыльников. На его выступлениях на съездах художников зал заседания также забивался до отказа. Мыльников всегда был уверен в своей правоте, а Моисеенко всегда сомневался. Высказав мнение по поводу какой-нибудь работы, он говорил мне тихонько:

— А может быть, я не прав?

Во время войны Моисеенко попал в плен, и, мне кажется, оттого — во всяком случае, в первые годы после возвращения в институт, когда он вернулся для защиты дипломной работы, — он чувствовал какую-то неуверенность в своей судьбе.

Только на одной из последних персональных выставок, которая проходила в Русском музее, там впервые экспонировалось несколько глубоко трагических композиций, рассказывающих о судьбе пленных солдат.

Он был мягче Мыльникова, наверное, добрее, его произведения носили более эмоциональный характер, хотя тематика его картин была иногда более патриотичной, чем у Мыльникова: «Красные пришли», «Ковпак» и другие. Но я не исключаю, судя из моего опыта, что война для тех, кто прошел ее, оставалась на долгие годы основ ной темой в работе.

На съездах любили слушать и выступления ленинградского художника Ярослава Николаева. Ярослав Сергеевич, так же как Мыльников и Моисеенко, был беспартийным, выступал очень эффектно и остроумно. Пожалуй, не так глубоко, как Мыльников и Моисеенко, но слушать его было интересно.

Николаев во время блокады писал замечательный, глубоко трагичный автопортрет. Я сам пережил блокаду и хорошо помню выражение глаз умирающего от голода и замерзающего человека. Этого одного портрета, на мой взгляд, достаточно, чтобы считать Николаева большим мастером.

Он всегда поддерживал прогрессивные начинания в искусстве молодых художников. Был он худ, высок, обладал артистической внешностью, чем-то напоминал белогвардейского офицера. Уже после его смерти появилась версия, трудно доказуемая из-за отсутствия документов, которые, если и были, скорее всего, уничтожены, а живых свидетелей, естественно, не осталось. А версия такая: будто Ярослав Сергеевич был побочным сыном великого князя Николая Николаевича. То, что у князя был побочный сын, художник Ярослав, доподлинно известно, да и даты рождения совпадают.

Как-то мне позвонили с телевидения и попросили найти для выступления какого-нибудь художника, который принимал участие в Гражданской войне. Я сразу же вспомнил о Николаеве. На следующий день я встретил его в коридоре Союза художников.

— Ярослав Сергеевич, не могли бы вы в пятницу выступить на телевидении и рассказать что-нибудь о Гражданской войне? — я знал, что он любил выступать, и надеялся, что и на этот раз Николаев не откажется.

— С удовольствием, — не раздумывая ответил он.

Я рассказал, как попасть на студию, кто его будет там встречать, и попрощался с ним. Уходя, я обернулся и вдогонку крикнул:

— Только возьмите паспорт, иначе не пустят.

— Григорий Данилович, — крикнул он издали, — паспорт я возьму. Но ничего, что я в то время выступал на стороне барона Унгерна?

Выступление, разумеется, не состоялось.

Съезды были хороши и тем, что на них встречались художники из самых отдаленных городов страны, запросто говорили с мэтрами в непринужденной обстановке на банкете и в буфетах.

На Втором съезде художников меня избрали в правление Союза художников СССР. Банкет был организован в громадном роскошном Георгиевском зале. Вдоль всего зала стояли длинные столы, уставленные напитками и закусками. Часть зала была отгорожена для членов правления и правительства. Туда никого из чужих не пускали. Не пустили даже моего друга Виктора Цигаля, который хотел только чокнуться со мной и поздравить.

Мы стояли вчетвером около крайнего столика с братом Виктора, замечательным, умным, талантливым скульптором Володей Цигалем. Третьим был Леонид Ильич Брежнев. Не помню, кто был четвертым.

Брежнев тогда был только членом ЦК — молодым, веселым и даже симпатичным. Вино кончилось у нас очень быстро.

— Леонид Ильич! Что делать? Вино кончилось, — сказал Володя Цигаль.

— Сейчас будет, — сказал Леонид Ильич, махнул рукой, и стол мгновенно заставили бутылками.

Закуски и напитки в отгороженной части зала, где и мне довелось находиться, отличались изысканностью.

Правда, и в основном зале на столах всего было вдоволь. На центральном столе, возле которого стояла Фурцева, лежал громадный омар. Я омаров никогда не ел, и очень хотелось попробовать, но таких желающих было очень-очень много, и мне пробиться не удалось.

Все последующие приемы проходили более скромно и более официально в банкетном зале нового здания, построенного в Кремле, и запомнились только тем, что, как только мы наливали по «первой рюмке» какого-нибудь напитка, бутылки мгновенно сметала со стола обслуга — молодые крепкие парни в черных костюмах. Допроситься их вернуть бутылки было невозможно. То ли они заботились о том, чтобы не было пьяных, то ли — что, скорее всего, соответствовало действительности — заботились о себе.

После одного из таких банкетов Володя Цигаль сказал:

— А теперь поехали допивать ко мне. Сегодня у Лизы день рождения. (Лиза — это жена Володи.)

Мы сели в Володину серую «Волгу» и решили заехать что-нибудь купить. Я купил букет цветов, а Володя пошел в гастроном, купил десять «маленьких» (другой расфасовки просто не было) и какую-то еду. Бутылочки он поставил вдоль машины на тротуар, положил пакеты в багажник, сел за руль и уехал. Бутылочки на удивление и радость прохожих так и остались стоять на тротуаре. О них он вспомнил, открывая входную дверь. В дверях стояла заплаканная Лиза, сын Алик и почему-то милиционер.

— Лиза, мы тебя поздравляем с днем рождения, — сказали мы хором, и я протянул ей цветы.

— Какой день рождения?! — плача, сказала Лиза. — У меня день рождения только через месяц. А вот наша собака покусала соседскую девочку, вызвали милицию. Сплошные неприятности! А вы тут с цветами.

Мы забрались в Володину комнату. Володя достал что-то из шкафа, и мы тихонечко отметили окончание съезда.

Володя Цигаль — первоклассный профессионал, но этого, как известно, мало для большого художника. Надо обладать талантом, культурой, широтой взглядов и художественной фантазией. У Володи нельзя встретить памятника или работы без какого-то скрытого смысла.

Им был задуман и выполнен для Москвы памятник Есенину. Поэт идет по гранитной плите, а черным полированным силуэтом на ней угадывался «черный человек». Памятник открыли, но «черного человека» бдительное начальство велело срубить.

В знаменитом памятнике генералу Карбышеву фигура как бы просвечивается сквозь глыбу льда, в которой (если верить легенде) его заморозили немцы, поливая водой на морозе.

Даже два памятника Рихарду Зорге представляют собой совсем необычное решение. В одном Зорге — человек, который может пройти сквозь стену, а во втором — просто его глаза, которые всё видят: это плоский рельеф с вырезанными насквозь рельефа глазами.

И так все памятники — ни одного без скрытого смысла или аллегории. Даже небольшие фигурки наполнены смыслом. Вот корреспондент, пишущий заметку, одной ногой стоит на мине; или предельно выразительная Анна Франк, слившаяся со своим дневником, и многое-многое другое. Несмотря на то что Володю Цигаля можно считать скульптором-монументалистом, а он установил пятьдесят восемь памятников, его портреты нисколько не уступают по выразительности памятникам. Некоторые из них являются выдающимися произведениями искусства нашего времени. Так, портреты композитора Дмитрия Кабалевского, румынского художника Корнелия Бабу, московского скульптора Чуйкова обладают удивительно точной, заостренной характеристикой, блестяще вылеплены, в каждом найдено свое формальное решение… На мой взгляд, это классика советского искусства. Я имею в виду только время создания этих работ. По художественным достоинствам они и сегодня являются высочайшими образцами искусства.

Володя — настоящий фронтовик, побывавший на Малой Земле. Через несколько лет после окончания войны он создал грандиозный памятник на месте боев в память о своих погибших товарищах. Он до сих пор встречается с оставшимися в живых фронтовыми друзьями. Володя — милый, остроумный, всеми любимый человек. До сих пор он руководит творческой мастерской студентов, и я могу только позавидовать тем, кто у него учится. Уверен, он не дает им спуску, но всегда справедлив и всегда поддержит талантливого художника. Я его очень люблю, хотя больше времени провожу с его старшим братом — моим самым близким другом, графиком Виктором Цигалем.

Но я опять отвлекся в сторону и, начав писать о Мыльникове, вдруг перекинулся на другие воспоминания. К старости у людей остается все меньше и меньше товарищей, близких по возрасту. Появляются новые, молодые, которые относятся к тебе с почтением, пытаются помочь тебе, но тех, с кем ты прожил молодость, остались единицы. Мне часто звонит Андрей Мыльников. У него, кроме меня, как он говорит, никого из близких товарищей не осталось.

Действительно, вся жизнь прошла в общих развлечениях, совместных заседаниях, в участии в каких-то общих делах. Мы вместе ездили отдыхать. Сначала в Комарово, позже — в Хосту. Часто ходили друг к другу в гости, читали те же книжки и смотрели те же спектакли.

Настали другие времена, и Мыльникова уже не приглашают на приемы, да он и сам, наверное, не смог бы пойти. Он не сидит в президиумах собраний, как это было раньше. Наверное, это его огорчает. Многое из того, что сейчас происходит, он не воспринимает и не стесняется говорить об этом вслух. Но в Академии художеств и в институте он пользуется непререкаемым авторитетом. Мне кажется, что Церетели не принимает ни одного решения по институту, не посоветовавшись с ним.

К старости Андрей очень изменился. Его многое стало раздражать, он как и раньше не воспринимал попыток современных художников сделать что-нибудь эдакое, оригинальное, так и сейчас не воспринимает и обрушивается на них с нелицеприятной критикой. Мы много и часто говорим с ним по телефону, он почти всех ругает и потом неожиданно разражается блистательной речью или даже лекцией по проблемам искусства. Записать бы все это!

Голова у него абсолютно ясная, а физически чувствует он себя плохо. С трудом поднимается на второй этаж по винтовой лестнице Академии художеств, где его ждут студенты монументальной мастерской, которой он руководит.

Я его очень хорошо понимаю. Понимаю его брюзгливость, недовольство. Во время перестройки он потерял свои накопления, нажитые честным трудом выдающегося художника. Поэтому он возненавидел Гайдара, Чубайса и заодно всех демократов, о которых без злости говорить не может.

В Русском музее, что, на мой взгляд, возмутительно, не выставлена ни одна его картина. За всю свою жизнь он привык быть первым номером, и вдруг все кончилось. Он остается первым вице-президентом Академии художеств, но на заседания президиума ездить в Москву не может, и многие важные вопросы решаются без его участия. Самым страшным потрясением, после которого он как-то сник, стала смерть Ариши — жены, которую он очень любил, которая заботилась о нем, приглашала гостей, ходила с ним на премьеры. Ариша знала, где лежат его чистые рубашки, где лежат квитанции на оплату телефона.

Когда Ариша была жива, их дом отличался удивительным гостеприимством. Кого только мы не встречали у них, с кем только не сидели рядом за столом… Помню, я как-то оказался рядом с Беллой Ахмадулиной, и она шепотом сказала мне:

— Можно, я буду пить из вашей рюмки, а моя все время будет полной? А то Боря меня ругает. (Боря Мессерер — ее муж.)

Она читала замечательные стихи, написанные ею в больнице. Приходили Нагибин, Гейченко, Толубеев-отец, Кирилл Лавров.

Ариша накрывала стол, а потом все, как зачарованные, слушали Андрея. Его рассуждения об искусстве, религии, политике. Краснощекий, седобородый, он сидел за дубовым петровским столом на фоне дубового же старинного буфета, и казалось, что конца таким счастливым дням не будет…

Но всему приходит конец. Гости теперь к нему не ходят, да он и не хочет никого видеть.

Он вполне естественно завидует молодым. Я, честно говоря, тоже завидую. Но у Андрея эта зависть приобретает иногда забавные формы. Я говорю ему:

— Андрей, как хорошо, что Академия художеств начала платить действительным членам и членкорам приличную стипендию.

— Конечно, хорошо, — говорит Андрей, — но я завидую молодым. Сколько времени осталось мне получать эту стипендию? А молодым хорошо — они будут получать ее еще много лет.

Он и раньше, бывало, говорил мне по разным поводам: «Вот тебе-то хорошо!» — хотя в это время мне бывало много хуже, чем ему.

Ему сейчас много лет, а я помню его, когда он играл в баскетбол, был подвижным, энергичным. Это было, страшно подумать, шестьдесят лет назад! Но и тогда, в юности, и сейчас он остается яркой личностью со своими принципами, убеждениями и умением отстаивать свою позицию.

Андрей построил великолепную по тем временам дачу в ста двадцати километрах от Ленинграда — величественный бревенчатый дом, как строили в древние времена, обнесенный открытой галереей со всех сторон, чтобы можно было обороняться от наступления противников. Дом возвышается над громадным пустынным и довольно бурным озером. Мы несколько раз приезжали к нему. Наша дача по сравнению с его — курятник. При доме Андрея было еще несколько построек: столовая с замечательным дубовым буфетом с керамическими вставками. Почти всю площадь основного дома занимает прекрасная мастерская с огромным окном во всю стену, выходящим на бурное озеро. Казалось бы, чего лучше?

— Замечательный у тебя дом, — говорю я Андрею.

— Да, замечательный, но тебе-то лучше — ты на сорок километров находишься ближе к Ленинграду.

В этом весь Андрей. Он может публично, при большом скоплении народа произнести много оскорбительных слов в адрес какого-нибудь художника, а вечером позвонить ему домой и сказать: не обижайся, мол, я совсем не то имел в виду и не хотел тебя обидеть, так получилось случайно. Но это услышит только сам потерпевший, тогда как пламенная уничижительная речь навсегда останется в памяти присутствовавших. Я знаю за ним многие поступки, после которых остается неприязнь и обида. Может быть, нужно на это закрыть глаза. Ведь у каждого крупного мастера — свои недостатки.

Все относительно

Почему-то на втором курсе института я решил вылепить портрет Иосифа Абгаровича Орбели. Это было курсовое задание: любой портрет. То ли потому, что часто встречал его в Эрмитаже, где он был в те годы директором, то ли он мне просто понравился — не помню. Он был угловат, очень пожилой (а может быть, мне это показалось) человек с большой бородой и длинным висячим носом. В общем, было за что зацепиться.

Естественно, что он не знал, что я его леплю. За портрет я получил благополучную четверку, сфотографировал и бросил в ящик с глиной. Много лет спустя, когда мы снимали дачу в Комарово, кто-то из знакомых провел нас с Викой на дачу к Орбели.

Дача помещалась недалеко от той, которую мы тогда снимали, ее строили немцы, поэтому она резко отличалась от привычных халуп, тех убогих сооружений, которые строили своими силами из подсобных материалов вольные и пьющие работяги. Дача Орбели была действительно хороша: с домиком для прислуги, с гаражом, с керамическими печками и даже с ванной комнатой, отделанной кафелем. В саду было много цветов.

— Какая у вас хорошая дача, — сказал я Орбели.

— Ну, что вы! Вот у Эренбурга под Москвой действительно прекрасная дача. Ему каждый год королева Голландии присылает на дачу тюльпаны.

Интересно, что писатель Сартр, побывав на даче Эренбурга, написал в газете «Монд»: «Такой великий писатель Эренбург, а дача у него, как у самого среднего рантье». Все действительно относительно.

Как-то мы воспользовались тем, что прекрасный художник-фотограф Владимир Владимирович Стрекалов (родственник Стрекаловых-Оболенских) решил на своем ЗИМе (тогда таких машин ни у кого не было) поехать по делам в Москву. У меня были дела в Союзе художников, у Иосифа Анатольевича Бродского — в издательстве, а у Гали Леонтьевой дел, по-моему, не было, но она решила бесплатно поехать в Москву и навестить знакомых. В Новгороде двигатель ЗИМа Стрекалова намертво заклинило. Приходилось добираться на перекладных. Переночевать все же решили в Новгороде. Зашли в гостиницу. У входа в нее на стуле, в помятой тужурке, понурив голову, сидел швейцар.

— Посмотрите, — сказал я Бродскому, — швейцар как две капли воды похож на Орбели.

— А я и есть Орбели, — не поднимая головы, сказал человек, которого я принял за Орбели.

То, что это был Орбели, мы убедились, встретив в очереди к администратору Изергину, жену Орбели. Ну прямо как у Вудхаса в «Романе на крыше»: «То, что издали можно было принять за горшки с цветами, при ближайшем рассмотрении действительно оказались горшками с цветами».

Еще одно забавное рассуждение о даче я услышал во время единственного посещения Михаила Светлова на даче в Переделкино. Мы стояли со Светловым на открытой террасе второго этажа, и, поскольку у меня тогда вообще не было никакой дачи, мне все дачи нравились.

— Как хорошо стоит ваша дача: мало народа, лес вокруг, мимо дома проходит дорога, и вообще — все очень удобно.

— Да, — отвечает Светлов. — К сожалению, первый этаж этой дачи принадлежит какому-то полковнику. Я бы с радостью отдал ему мою половину, только бы вся дача оказалась моей.

По дороге проходят две девушки и бородатый парень. Светлов машет им рукой: «Заходите!»

— А куда? — спрашивает парень.

— А вот — калитка за углом.

Все трое заворачивают за угол и поднимаются по скрипучим ступенькам на второй этаж. Явно удивленные, молодые люди рассаживаются за столом.

Выясняется, что бородатый только две недели назад освободился из мест заключения. Он долго рассказывает подробности лагерной жизни. Жена Светлова, грузинская княжна, красавица Радам, бдительно следила, чтобы Светлов не выпил лишнего. Незаметно он исчез и вернулся минут через десять. За это время он успел сбегать на станцию, выпить бокал вина и в прекрасном настроении вернулся назад.

Светлов задавал вопросы освобожденному из заключения, зачем-то даже записал фамилию. Девушки застенчиво молчали. А нам было все интересно. Правда, через полчаса выяснилось, что бородатый сосед Светлова по даче ни в каком заключении не был. Просто нас ловко разыграли.

Светлов считается одним из крупнейших поэтов страны. Я не имею права судить поэтов, но он, на мой взгляд, был очень средний поэт. Его знаменитая «Каховка» — это просто набор слов, никак не связанных между собой. Но он точно угадал, что его времени нужна романтика, и эта романтика звучала и в «Каховке», и в «Гренаде», и никого не интересовали поэтические изыски. Поэтому он остался любимым поэтом эпохи. Но человек он был удивительный — милый и добрый, с прекрасным юмором. О его остроумии ходили легенды.

Современные классики. Даниил Гранин и Михаил Аникушин

Наша квартира была на первом этаже. Аникушин жил как раз над нами — на третьем. Правда, квартира его была удвоена за счет соседней, и к его прихожей даже была добавлена еще часть лестничной площадки. Думаю, что по тому значению, которое имел Аникушин для Ленинграда, уже в те годы он должен был бы жить в другой, более престижной квартире.

Они жили вчетвером: Миша, жена скульптора и сама скульптор Муся Литовченко и дочери Ниночка и Вера. В квартире стояла старинная красная мебель. Мебель требовала ремонта. Мы часто ходили друг к другу. В то время в Союзе художников я был его замом, а Аникушин был председателем. В комнате президиума мы сидели за одним столом, да и мастерские наши в одном коридоре: напротив — мастерская Муси Литовченко, а Мишина следующая, наискосок от моей. Когда Аникушин открыл памятник Пушкину, его стали звать Мусин-Пушкин.

Муся Литовченко прожила с Мишей всю жизнь. Она была хорошим портретистом, но, естественно, всегда находилась в тени своего знаменитого мужа. Ей нравилось лепить портреты артистов и режиссеров. Некоторые из них, портрет Товстоногова, например, получались очень удачно. Незадолго до смерти она установила хороший бюст Меншикова перед Меншиковским дворцом в Ленинграде. Возможно, она сделала бы намного больше, но, как мне кажется, такова судьба жен выдающихся людей. Она должна все время принимать Мишиных гостей, заказчиков и заниматься делами, которые обеспечивали Мише возможность спокойно работать. После его смерти был создан Фонд Аникушина. Муся, естественно, стала его президентом, а в конце жизни попросила меня возглавить этот фонд. Для меня это большая честь, но чем должен заниматься этот фонд, я до сих пор не могу разобраться.

Миша иногда забегал к нам занять «пятерку». Я забегал к нему по тому же поводу, но чаще. Он был уже лауреатом Ленинской премии, академиком, членом ревизионной комиссии ЦК КПСС, но это нисколько не отражалось на его отношении к людям.

— Смотри, Аникушин идет, — говорили на улице незнакомые.

У всех он вызывал симпатию. Его всюду приглашали, вызывали на всевозможные заседания, не давали спокойно работать в мастерской. Общественные дела, встречи, приемы… А тут еще появился маленький внук Андриан, которого он очень любил и с которым гулял по утрам в нашем дворе.

Помню, как трехлетний Андрианчик засовывал в карман Мишиной новой дубленки рыхлый снежок, а Миша робко просил его:

— Ну не надо, не надо. — Но сопротивляться Андриану он был не в силах, и снежок таял в кармане.

Однажды в Союз художников позвонили из какой-то конторы. Я поднял трубку.

— Мы хотели бы пригласить Аникушина на встречу с жильцами нашего дома.

Я представил себе, что будет, если жильцы каждого дома будут приглашать Аникушина.

— К сожалению, Аникушин очень занят и вряд ли сможет прийти, — сказал я. Через некоторое время в правлении Союза появился Аникушин.

— Я тебя спас от ненужной встречи с жильцами какого-то дома, — сказал я в полной уверенности, что сделал доброе дело.

Аникушин поморщился.

— Зря, — сказал он, — я бы с удовольствием пошел к ним. Как-то неудобно отказываться.

Он никому не мог отказать. Кому-то он заказывал билеты на поезд, помогал положить в больницу тещу малознакомого художника, ходил по инстанциям, чтобы кого-то прописать, кому-то выхлопотать жилплощадь. А сколько времени тратил он на Союз художников! Бесконечные заседания правления и президиума, выставкомы, художественные советы. Не говоря уже о том, что ему часто приходилось ездить в Москву на заседания правления Союза художников СССР, России, президиума Академии художеств, членом которых он, естественно, был. А если учесть бесчисленное количество гостей, наших и иностранных, которые потоком шли к нему в мастерскую, чтобы встретиться со знаменитым скульптором, поговорить с ним, сфотографироваться… Я удивляюсь, как ему удалось создать так много произведений.

Миша был абсолютно естественным и искренним человеком. Я заметил за ним только одну забавную человеческую слабость: когда, например, я ожидаю посетителей в мастерской, то стараюсь быстрее сбросить с себя рабочую одежду и переодеться в нормальный костюм, а Аникушин, наоборот, мгновенно снимал галстук и напяливал на себя запачканную глиной рабочую куртку. Может быть, ему хотелось, чтобы люди видели, что он все время работает, а может быть, хотел, чтобы посетители поняли, что его оторвали от творчества и что надо побыстрее оставить его в покое.

А работал он с упоением. Чертил на глине одному ему понятные линии, находясь вплотную к работе высоко на лесах, прекрасно представлял себе, как это будет смотреться на расстоянии и снизу. Это удивительное и редкое качество. Лепил он быстро, красиво и выразительно. На каждом этапе — в начале, в середине и в конце — на его работу приятно было смотреть. Даже маленькие эскизы и варианты к памятникам, которых он делал бесчисленное множество, являются законченными произведениями искусства.

От своих студентов в институте имени Репина он требовал твердо следовать натуре, а сам где-то заострял, где-то преувеличивал и преодолевал ту грань, после которой скульптура «просто» превращалась в произведение. По каким-то только ему свойственным деталям, по манере лепки его работы всегда можно отличить от произведений других скульпторов. А это значит, что он узнаваем и что, бесспорно, занял самостоятельное место в искусстве. Главное отличие его работ — это поэтичность образов, артистическое выполнение. Как будто все сделано на едином дыхании, а на самом деле он бесконечно переделывал работу.

Не все знают, что памятник Пушкину для Ленинграда, который он выиграл в результате двух туров конкурса, он лепил дважды. Первый вариант, принятый всеми художественными советами и комиссиями, он выставил в гипсе в Александро-Невской лавре на площадке перед моей тогдашней мастерской. Потом случилась поездка в Италию. Вернувшись, он за три месяца вылепил новую фигуру, немного меньше первой и значительно превосходящую ее по художественным достоинствам. Эта вторая фигура и стоит теперь на площади Искусств перед Русским музеем. Одной из лучших работ Аникушина, на мой взгляд, является «Пиета», стоящая в середине монумента «Героическим защитникам Ленинграда». Предельно выразительная трагическая многофигурная композиция достойна встать в один ряд с самыми значительными произведениями скульптуры двадцатого века. Жаль, что Аникушину не разрешили установить замечательный символ, который завершил бы всю композицию памятника, — золотого мальчика, стоящего в середине разорванного кольца, — олицетворение будущего, во имя которого и совершен этот подвиг. Сложнейшие группы, установленные по обе стороны разорванного кольца, производят, к сожалению, несколько суетливое впечатление, когда просматриваются на ходу издали или из окна машины. При близком рассмотрении видно, с каким блестящим мастерством они вылеплены.

Не знаю, сколько десятков лет он работал над памятником Чехову для Москвы. Не знаю, сколько эскизов, вариантов, метровых и двухметровых моделей выполнено им в процессе работы над этим памятником. Но вижу, что большинство из них являются подлинными произведениями искусства и могут существовать как законченные произведения самостоятельно. К несчастью, он не дожил до установки памятника Чехову в Москве.

…Мы сидели за кулисами БДТ и ждали, когда наступит наша очередь выйти на сцену с поздравлениями Евгению Лебедеву по поводу его восьмидесятилетия. Ждали долго — больше часа. Давно у нас не было возможности спокойно поговорить. Жаль, что не записал сразу, о чем был разговор, но помню, как переживал Миша, что ему не дают делать памятник Чайковскому для Петербурга. Это его тема — так же как и Пушкин, Чехов, Уланова.

Как-то около двух часов ночи он позвонил мне домой:

— Бросай все. Приходи на набережную Невы к «Авроре». Я сделал лучший в Европе памятник. Мы тут с Ветрогонским пьем по этому поводу.

Было поздно, и я пошел на следующий день. Это был памятник, посвященный 300-летию Российского флота. К сожалению, это был не лучший памятник в Европе, да и не лучший памятник из тех, что сделал Аникушин.

За пять дней до смерти я был у него в больнице. Миша лежал на высокой больничной койке — маленький, худой. Голос у него был очень слабенький.

— Вот на днях выпишусь домой, начну как следует есть и опять поправлюсь, — говорил он тихо, но очень уверенно. Видно, очень рассчитывал на это.

На обратной стороне пригласительного билета на открытие памятника Пушкину Миша нарисовал пером портрет Чехова и подписался. Этот талисман я все годы ношу с собой в записной книжке. Удивительно, как на маленьком прямоугольнике картона запечатлелись и начало славы Аникушина, и состоявшийся уже после смерти эпилог — памятник, во время работы над которым и закончил свой путь Аникушин…

Сейчас на фасаде дома по Песочной набережной, где жил Аникушин, установлена мемориальная доска. На ней написано, что здесь жил и работал Герой Социалистического Труда, почетный гражданин города (и еще что-то) Михаил Константинович Аникушин. А я бы написал просто: «Здесь жил и работал великий скульптор Аникушин»…

…Кроме Вити Цигаля, у меня есть еще один друг, живет он в Петербурге — это Даниил Александрович Гранин.

Гранин — полная противоположность Мыльникову. За все годы я ни разу не слышал, чтобы он на что-нибудь жаловался.

Ему восемьдесят шесть лет, но он только что летал на презентацию своей книги в Сургут, а вернувшись, улетел в Турцию и провел там десять дней при сорокаградусной жаре. И всем доволен! Ни одной жалобы. Никому не завидует.

Наверняка у него что-нибудь болит, но, я думаю, что он правильно поступает, никому ничего не рассказывая. И у него недавно скончалась жена, с которой он прожил вместе больше пятидесяти лет. Он мужественно держится, не позволяет себе раскисать, жаловаться или быть чем-то недовольным.

Вот такие разные люди. Гранин удивительный человек, голова его всегда полна всяческих идей. Если он не работает над книгой, то делает на редкость умные и интересные документальные фильмы, где выступает как ведущий, а во многих случаях — как очевидец, и все это тонко, совсем с новых позиций и зачастую неожиданно.

А мысли у него возникают нетривиальные. Там, где у многих вообще не возникает мыслей, он вдруг увидит что-то новое и найдет совершенно парадоксальное решение.

Сколько по его инициативе было создано благотворительных фондов! Некоторые он возглавляет до сих пор.

Фонд милосердия (это пришло ему в голову, когда он зимой лежал на снегу со сломанной ключицей, а люди безразлично проходили мимо…).

Фонд блокадников, Фонд Сороса, Фонд Лихачева, Фонд Меншикова… А скольким людям он оказал и оказывает помощь и сколько известных теперь писателей должны быть ему благодарны за то, что он их заметил и что благодаря ему они стали мастерами! Недавно он сказал мне: «Я хочу добиться, чтобы город Петербург улыбался! Улыбка исчезла из города. Надо, чтобы люди нашего города улыбались». Тут же он организовал круглый стол на эту тему и очень огорчился, когда его не поддержали.

Это ему принадлежит идея установки памятного знака на Заячьем острове, на месте основания Санкт-Петербурга.

Он нужен всем. Все с ним советуются, у него берут бесконечные интервью. Он был советником Ельцина, Путин приглашал его на обед, чтобы узнать его мысли. Он был советником у Собчака, Яковлева, теперь и у Матвиенко. Говорят, что нельзя быть таким всеядным. Можно! Можно, потому что он советует не то, как вести себя Собчаку или Яковлеву, а советует, как сделать город лучше.

С ним невозможно пройти по улице. Он стал лицом нашего города, его все узнают, начинают издали улыбаться, а иногда и вступают в разговор.

Мне вспоминается забавный эпизод, рассказанный моим родственником, кинорежиссером Каневским. В издательстве «Известия» в Москве он сел в лифт и вдруг увидел Утесова.

— Здравствуйте, Леонид Осипович! — неожиданно для себя сказал он, не будучи знакомым с Утесовым.

Утесов оценил ситуацию и с улыбкой сказал:

— Здравствуйте, здравствуйте, что-то вы давно не заходите?

Вот так же и Гранин стал близким знакомым всем жителям нашего города. Казалось бы, кому, как не ему, быть почетным гражданином города?! Но наше Законодательное собрание в течение почти десяти лет его в этот «узкий круг» не пускало. Лишь в 2005 году это формальное избрание состоялось, хотя многие считали Гранина почетным гражданином уже давно.

Наверное, его считают заносчивым, поскольку он не допускает даже намека на фамильярность. Мы часто ходим с ним по различным выставкам и приемам. Он нигде долго не задерживается. Ему все быстро надоедает. Мне только удается выпить первую рюмку и протянуть руку за бутербродом, как он уже тут как тут:

— Хватит жрать. Пошли домой.

Живем мы через дом друг от друга. Часто гуляем. Если бы не я, гуляли бы еще чаще, но я прихожу домой из мастерской усталый, а он полон энергии и обижается, если я отказываюсь.

Он обладает острым парадоксальным умом, на все реагирует по-своему и очень точно. Помню, как мы с ним давали интервью для одной немецкой газеты. Гранин немного задерживался, и корреспондентка решила сначала проинтервьюировать меня, а затем задать те же вопросы Гранину.

Я, как мне казалось, очень толково и гладко отвечал на все вопросы журналистки и остался вполне доволен собой.

Затем пришел Гранин, и на те же вопросы он ответил не только иначе, что вполне естественно, но и очень неожиданно и кое-где абсолютно вразрез с моими «правильными» ответами.

У него есть еще одно правило, к которому я никак не могу привыкнуть. Возвращаясь из-за рубежа или из Москвы, он звонит мне по телефону и говорит:

— Ну, расскажи, что было нового?

Я начинаю подробно излагать мелкие события, которые произошли за время его отсутствия.

— А что делается в городе?

Я начинаю пересказывать ему содержание некоторых статей в газетах, которые я прочитал за это время. И тут начинаю возмущаться:

— Слушай! Ты только что встречался на обеде с Путиным или выступал на какой-то международной конференции. У тебя было в тысячу раз больше впечатлений, чем у меня, а ты сам ничего не рассказываешь и требуешь, чтобы я рассказывал какую-то чепуху.

Он мне как-то признался, что очень любит расспрашивать людей. Возможно, он отсюда черпает материалы для своих работ, а может быть, ему это просто интересно. Первые его романы и рассказы сразу же стали очень популярными. Он впервые коснулся взаимоотношений с нашими недавними врагами — немцами — в небольшом рассказе о встрече с летчиком, который бомбил Ленинград. Это было неожиданно.

Его новые романы, основанные на документальном, историческом материале произведения о Любищеве, Тимофееве-Ресовском, не успевали появиться, как тут же становились явлением в современной литературе и мгновенно исчезали с прилавков книжных магазинов. А «Блокадная книга», написанная совместно с Адамовичем, — настоящий подвиг. С каким трудом приходилось отстаивать от цензуры неизвестные общественности факты голодной ленинградской зимы. Факты каннибализма и многие страшные эпизоды, подчеркивающие ужас блокадных дней без умаления подвига ленинградцев, так и не разрешили включить в книгу.

Не дали рассказать о том, что блокада была не только трагедией и проявлением мужества, что она связана и с преступлением. В городе были оставлены десятки тысяч детей и стариков. Даже центр не знал подлинной картины умирающего города.

Мне кажется очень важным, что с годами Гранин не утратил интереса к крупномасштабным произведениям, а его мастерство проявляет большую зрелость.

Роман «Вечера с Петром Великим», на мой взгляд, заслуживает высочайшей оценки. Он удостоен государственной премии. Наверное, награды и премии Гранина мало волнуют. У него их, начиная с боевых орденов военного времени, когда он был командиром танковой роты на фронте, до всевозможных авторитетнейших премий, столько, что еще одна или две мало что добавят. От него невозможно добиться ответа, когда по телевидению или радио будет передача с его участием или о нем самом. Он не гонится за популярностью, а то, что его узнают на улице, не льстит, а, скорее, раздражает его. Такой он человек — живой классик Даниил Гранин.

И все-таки какое счастье, что в старости у меня остались замечательные, такие не похожие друг на друга друзья! Со всеми недостатками и достоинствами — Друзья с большой буквы. Не каждому посчастливилось до конца жизни сохранить таких друзей, как мой ленинградский друг Гранин и московский друг Виктор Цигаль.

Мои московские друзья

В фойе одного из съездов художников я увидел элегантного, высокого, длинноносого человека, окруженного стайкой девиц. В нем было столько располагающего, что подумалось: «Вот с таким человеком я хотел бы дружить». А мне было тогда лет тридцать с чем-то. Сейчас мне восемьдесят один год, а Вите — восемьдесят семь, и дружба наша с тех пор не прерывается.

Дружба с Виктором очень быстро переросла в дружбу наших семей, а потом уже в дружбу подросших и поженившихся детей и внуков. Недавно позвонил мой внук Даня из Москвы:

— Я чуть было не улетел сегодня на остров Пхукет, даже с вами не попрощавшись. Предложили горящую дешевую путевку, я сразу же согласился, но через час сообщили, что путевки уже нет.

Улететь он должен был 25 января, а прилететь в Таиланд 26-го — как раз в день, когда цунами смыло Пхукет с лица земли. Не верь после этого в судьбу! Вспоминаю, как во время войны, возвращаясь ночью в свою часть, усталый и замерзший, я решил, что пройду оставшиеся четыре километра утром. Переночевал в сугробе у костра возле железнодорожной станции. Когда я появился в своей части утром, то увидел, что ночью именно в мою землянку попал снаряд. Там погибли мои товарищи…

Помню, как в детстве, когда мне было года три, мы с матерью собирались ехать из Баку в Ленинград, где нас уже ждал отец, но опоздали на поезд. Этот поезд попал в крушение, не доехав до Москвы. Многие его пассажиры замерзли, поскольку мороз достигал минус тридцать градусов. Отец решил, что и мы погибли. А мы приехали следующим поездом.

И хотя нашей дружбе с Цигалем не предшествовали драматические коллизии, мне кажется, и здесь судьба сыграла свою роль. Стоило мне подумать, что именно с таким человеком мне хотелось бы дружить, как через некоторое время мы попали в группу художников, отправлявшихся туристами в Англию. Перед этим меня вообще не выпускали за границу.

Это случилось после поездки в Финляндию в 1955 году, когда я еще с двумя туристами из группы — соблюдая, правда, все нормы — пошел в гости к одному финскому скульптору. Мне очень хотелось показать ему, что я тоже свободный человек и могу ездить за границу. В Ленинграде он и такие, как и Щекочихина-Потоцкая, очень удивлялись, что я не был в Италии и вообще нигде не был. Я же оправдывался тем, что еще не объехал весь Советский Союз. После визита к нему в Финляндию меня перестали пускать за рубеж. И вдруг разрешили в Англию, и еще, как оказалось, вместе с Цигалем.

Это была группа художников и искусствоведов. Было необыкновенно интересно и весело. Как только экскурсионный автобус останавливался возле какого-то лондонского музея или где-нибудь в Шотландии у очередного озера, из него высыпались художники с альбомами и мольбертами. Надо было посмотреть музей и успеть сделать наброски.

Самые острые и интересные зарисовки были у Цигаля и Анатолия Кокорина. Кокорин мгновенно расставлял маленький табурет с брезентовым верхом и делал точные быстрые наброски. Сначала он рисовал двухэтажные автобусы, которые нам были тогда в диковинку, или симпатичные стада баранов, пасущиеся на аккуратных английских полях.

К концу поездки в альбоме Кокорина начали появляться двухэтажные бараны, трехэтажные автобусы, а в конце концов он изобразил оживленную лондонскую улицу, наполненную многоэтажными автобусами и стадом кентавров, у которых передняя часть как бы принадлежала баранам, а задняя напоминала современный лимузин. Этот рисунок был вывешен в кают-компании теплохода «Эстония», на котором мы возвращались в Ленинград.

Кому-то пришла в голову мысль устроить прощальный вечер с балом-маскарадом. Кокорин соорудил чалму из мохнатого полотенца, надел дамский купальный халат и подпоясался широким красным шарфом — он был султаном. На лице он нарисовал себе усы и жидкую бороденку. Меня Кокорин одел одалиской. Для этого он обнажил меня до пояса, нацепил лифчик, одолжив его у какой-то из наших дам. Лифчик набили зубными щетками, мыльницами, недоеденными булочками, оставшимися от завтрака. На голову я водрузил красный пластмассовый абажур, напоминавший турецкую феску. Абажур был куплен мною в магазине «Маркс и Спенсер». Три таких абажура до сих пор висят у меня на даче.

Из-под фески спускался темный платок, закрывавший лицо. Вместо керамического сосуда я поставил на плечо обыкновенный стеклянный графин, который обычно стоит на столе президиума во время заседаний.

Нас с Кокориным никто не узнал. Мы изобразили какой-то восточный, как нам казалось, танец и завоевали первый приз — бутылку шампанского, которую мы на зависть присутствующим распили с капитаном теплохода и с членами жюри. Я думаю, что первую премию мы завоевали в большой степени из-за того, что членом жюри был свой человек — Виктор Цигаль. Эта поездка и послужила началу нашей многолетней дружбы.

С тех пор прошло сорок лет. Подружились не только мы, но и наши жены и дети. Мы много вместе путешествовали. И если удовольствие от знакомства с чем-то новым является целью поездок, то для меня особой радостью была возможность общения с умным веселым Витей и его женой — прекрасной художницей и обаятельным человеком Мирэлью Шагинян.

Витя влюблен в искусство. Если я читаю все, что попадет под руки, то он — только монографии о художниках. Он знает все о старых мастерах, может по памяти нарисовать, как висят хвосты всех лошадей на памятниках Вероккио, Донателло и, наверное, всех других конных статуй. Рисует он блестяще. Как-то мне захотелось к юбилею Гранина, только что вернувшегося из Австралии, вылепить кенгуру с головой Гранина. Юбилей приближался, изображение этого забавного животного мне нигде не попадалось, а по памяти вылепить нечто похожее на кенгуру мне не удавалось. И тогда Цигаль, который, как я полагаю, тоже встречался с кенгуру не каждый день, не задумываясь, нарисовал того в нескольких поворотах и ракурсах.

Эта феноменальная способность запомнить все в мельчайших деталях и суметь точно изобразить на бумаге — редчайшее качество художника. Витя при всей легкости и веселости — человек несгибаемых принципов и порядочности. Во время какого-то съезда художников, который проходил в зале заседаний в Кремле, состоялось выдвижение кандидатов в новый состав правления. Председательствовал на съезде Поликарп Лебедев. В те годы он, кажется, был директором Третьяковской галереи. Рядом с ним сидел мрачный, никогда не улыбавшийся заведующий отделом культуры ЦК Шауро. Перед выдвижением кандидатов в новый состав правления Лебедев поставил вопрос о лишении художника Павла Никонова депутатского мандата за то, что он написал картину «Геологи», несколько отличавшуюся по форме от стандартов «социалистического реализма».

— Кто за то, чтобы удалить художника Никонова со съезда? — спросил он.

Поднялся послушный лес рук.

— Кто против? — для проформы задал вопрос Лебедев. Так полагалось по процедуре: вроде бы у нас демократия.

Неожиданно в середине зала вверх взметнулись две руки. Это были руки Цигаля и сидевшего рядом с ним Анатолия Кокорина.

— Единогласно! — спокойно произнес Лебедев.

— Как это «единогласно»? — заорал Цигаль и, возмущенный, бросился к президиуму. — А мы что, не люди! — кричал он на ходу.

Молодые здоровяки, охранявшие членов президиума, схватили его за локти и объяснили, что «туда» ему ходить не надо.

Я вспоминаю крылатую фразу, кажется, из учебника по истории нашего государства: «Его сослали на каторгу только за то, что он стрелял в царя». Павла Никонова в советское время удалили со съезда художников только за то, что он написал картину, которая не укладывалась в рамки официального искусства.

Многим прекрасным художникам не давали возможности выставлять свои произведения. Я помню, как перед открытиями выставок в залах Союза художников или в ленинградском Манеже приходил инструктор обкома партии и по своему усмотрению снимал с выставки не понравившиеся ему произведения или изменял экспозицию на свой вкус, заставляя перевешивать картины в ночь накануне открытия. А эти экспозиции неделями готовили лучшие художники нашего города во главе с выдающимся мастером, пользующимся безоговорочным авторитетом в нашей среде — академиком Евсеем Моисеенко.

Цигаль мог отстаивать свою точку зрения до посинения, несмотря на существовавшую в те годы всеобщую покорность. Но зато, когда он входил в магазин, самые суровые продавщицы почему-то начинали приветливо улыбаться и бросали всех других покупателей, для того чтобы обслужить его. Таким неотразимым было его обаяние.

Искусство он знает великолепно — думается, лучше, чем некоторые искусствоведы. Накануне отъезда из Лондона мы возвращались вечером в гостиницу.

— Посмотри, — обратил Цигаль внимание на человека, идущего навстречу, — абсолютно русское лицо.

Услышав эти слова, человек вдруг на чисто русском языке спросил:

— Вы случайно не художники из Ленинграда?

Мы, наверное, были одной из первых групп художников, приехавших в Лондон. Оказывается, он, узнав об этом, был в нашей гостинице и искал кого-либо из нашей группы.

— Я Костя Рудаков. Если у вас есть полчаса, пойдемте в кафе, хочется поговорить, — предложил он.

Мы, хотя это было строжайше запрещено, пошли с ним в кафе. Это было кафе для художников. На небольшом возвышении сидела обнаженная натурщица, и любой желающий посетитель — художник или нет — мог сделать наброски с этой модели.

В самом начале войны под Ленинградом Костя попал в плен к немцам. Его освободили англичане. Так он оказался в Лондоне. Он не очень преуспевал. Работал в русском ресторане, расписывал там стены, кажется, и жил и питался там же в счет своей работы.

Его отец, замечательный художник-график Константин Иванович Рудаков, преподавал в институте имени Репина в Ленинграде. Он всего боялся. Боялся, что его выгонят из института, потому что сын был в плену, а сейчас живет за границей. Связи с ним он не имел никакой, поэтому Костя очень хотел, чтобы мы на словах передали обо всем, что узнали о нем в Лондоне.

Константина Ивановича у нас пытались не замечать, хотя во Франции две улицы названы его именем за великолепное исполнение иллюстраций к мопассановской «Пышке» и другие замечательные работы.

Костя был печален. Говорил, что мечтает вернуться в Россию, но уверен, что его сразу же арестуют. Здесь же, в кафе, за стойкой бара, он купил этюдник с масляными красками и просил передать его младшему брату Сереже, учившемуся тогда в институте имени Репина. Вечером он пригласил нас в русский ресторан. Мы с Витей, как настоящие советские патриоты, приглашение приняли, обещали прийти, но вечером на всякий случай спрятались в гостинице.

Как-то мы с Цигалем поехали вместе в Таллин: порисовать рыбаков. Там выяснилось, что рыбаки — это секретные объекты. Нас, естественно, к ним не пустили. Мы остались в Таллине. С завистью я наблюдал, как точно и быстро рисует Виктор архитектуру, уличные сценки, типажи людей, проходящих мимо в течение считанных секунд. Это блестящее мастерство дает ему возможность создавать сложные композиционные листы.

Вспоминаются великолепные серии: «Дагестан», «Цирк», «Азербайджан», забавные живые сценки, увиденные на Старом Арбате, в Коктебеле. Кажущаяся легкость в этюдном материале превращается в мучительный бесконечный поиск композиционного решения какого-нибудь тематического листа.

Я наблюдал, как Виктор Цигаль работает над циклом к «Двенадцати» Блока. Эта работа длится несколько лет. Каждый лист переделывается десятки раз. Он на редкость требователен к своему творчеству, в каком бы жанре ни работал. Его декоративно-прикладные изделия — люстры с керамическими и металлическими птичками, настольные лампы из фарфора, бра, изображающие сову, всяческих осликов, пегасов из гнутой проволоки, щеколды, дверные молотки в виде летучей мыши и другое — все выполнено замечательно и остроумно. Но он не остановился на мелкой пластике. На многих всесоюзных выставках начали появляться его сложные композиции из большого количества людей, ловко выгнутых из плоского листа железа. Над этими сложнейшими тематическими композициями Виктор работал годами. Сейчас они находятся в различных музеях.

Виктор рисует карикатуры на свою семью, друзей, успешно занимается живописью. Пишет пейзажи, натюрморты, портреты. В общем, это большой художник, работающий в разных жанрах искусства.

Я счастлив, что у меня дома есть много вещей, сделанных руками этого мастера. Каждый Новый год я получаю открытку с рисунком животного, имеющего отношение к будущему году, и со стихами.

Стихами — как правило, шуточными — мы обмениваемся постоянно: и к праздникам, и без повода. У нас обоих накопились целые папки таких поздравлений.

Дружба наша лучше всего проявляется в совместных поездках. Некоторые неудобства и необходимость приспособиться друг к другу сразу проясняют, что тебя раздражает в попутчике и не зануда ли его жена. Об одной из совместных поездок, где имелась возможность проверить нашу дружбу, стоит рассказать.

В тот год, когда мы вчетвером с Цигалями решили совершить поездку по Северу от Вологды до Белозерска, номера в гостиницах можно было получить только «по линии». Теперь это выражение начисто забыто, а раньше можно было что-то получить только по линии обкома партии, либо Совета министров, либо, на худой конец, по линии Союза художников.

В общем, по какой-то «линии» мы получили номера в гостинице обкома партии в Вологде. В гостинице был буфет: единственное место в Вологде, где можно было поесть. В меню входили колбаса, хлеб и яйца. В городе все это купить было невозможно, поэтому в гостиницу пускали строго по пропускам. О вологодском масле старожилы лишь вспоминали.

Зато в Вологде восстановили главную церковь — великолепное архитектурное сооружение. Ремонт только что закончился, но крыша уже протекала. Повсюду стояли ведра, в которые время от времени падали дождевые капли. Рядом с церковью был открыт музей, в котором работала бывшая Викина студентка-заочница. Там были собраны произведения местных художников, очень неплохие экспонаты известных мастеров и несколько графических листов художников двадцатых годов. Хранители музея, получавшие грошовую зарплату, были полны энтузиазма и с гордостью показывали нам свои сокровища. В те годы, как во многом и сейчас, культура вообще держалась на таких энтузиастах.

В Переславле-Залесском я познакомился с архитектором Пуришевым. Он жил в конуре безо всяких удобств, но один умудрился организовать реставрацию древних русских церквей, связанных с именем Ивана Грозного. Там же я встретил сгорбленного старика, который сам заложил когда-то ботанический сад. Сам сажал, сам следил за каждым растением. В результате заброшенный участок превратился в государственный заповедник, где этот старик стал работать сторожем.

Вологду мы посмотрели и решили ехать дальше до Кирилло-Белозерска. Очередь за билетами на автобус надо было занимать за неделю. И тут я вспомнил, что бывший начальник горисполкома, открывавший когда-то мою выставку в Вологде, стал начальником сануправления области.

На следующий день перед гостиницей нас ожидала зеленая санитарная машина с красными крестами на бортах. Внутри стояли носилки, а под потолком были прикреплены костыли.

Мы уселись на откидные сиденья и пустились в путь по обычным российским грунтовым дорогам с ямами и ухабами. Были моменты, когда казалось, что и костыли, и перевязочные материалы в машине могут нам очень пригодиться.

Кирилло-Белозерский монастырь, где работала Викина студентка-заочница, мы осмотрели с громадным интересом.

Все гостиницы в городе были заполнены до отказа, и главврач города, которому предварительно позвонил мой знакомый из Вологды, отправил нас в «зону отдыха» за одиннадцать километров.

Мы ехали вдоль старинных, но исправно работающих шлюзов и через некоторое время добрались до Шексны, в которую впадал канал.

В некотором отдалении от поселка стояли четыре деревянных одноэтажных домика. В одном из домиков нас и разместили, вручив ключи. В доме была одна комната, туалет и кухня с набором грязной посуды. Но главным для нас были четыре кровати, стоявшие вдоль стен комнаты. Возле умывальника висело единственное грязное полотенце. Когда я получил у сторожа одно чистое полотенце на четверых, он, увидев мое замешательство, спросил:

— А может, тебе надо два?

Я согласился на два.

— Для чего этот дом? — поинтересовался я.

— А, начальство сюда с бабами приезжает. Переночуют и уезжают.

Мы не были начальством, но были со своими «бабами». И приехали только переночевать, так как утром за нами должна была приехать санитарная машина.

По дороге в Белозерск заехали в Ферапонтов монастырь. Он был весь в лесах. Внутри, куда нас пустили по нашим членским билетам Союза художников, работали над реставрацией фресок студенты художественных вузов. Через леса нам удалось кое-что рассмотреть. Не помню, на каком транспорте мы добирались до Белозерска: помню, ехали по местам, где Шукшин снимал «Калину красную». Потом по какому-то длинному, идущему зигзагами через озеро деревянному мосту подъехали к Огненному монастырю на остров, где находилась колония особо опасных преступников.

Особо опасные преступники в полосатых одеждах и шапочках водили грузовики, что-то ремонтировали в монастыре и вели себя исключительно мирно.

Начальник лагеря, полный молодой майор, бывший москвич, как оказалось, в детстве пел вместе с Сережей Цигалем в хоре, мечтал вернуться в Москву. Он рассказал, что самое страшное здесь мес то — лес, в котором и работают заключенные: сплошные болота, мошкара, комары. Молодые охранники, как правило, первого года призыва не выдерживают: либо дезертируют, либо стреляются. Из-за этого перевод майора в Москву в Военную академию все время откладывается.

И наконец — Белозерск. Город, где главным героем был Сергей Орлов. Если музей Николая Рубцова в Вологде, большой двухэтажный дом, напоминал Выставку достижений народного хозяйства, то музей-квартира Орлова в Белозерске, симпатичный маленький домик, где жил поэт, производил приятное впечатление.

В Белозерске нас встретила вдова Сергея Орлова Виолетта, с которой, конечно же, была дружна Мирель. Только круг друзей Мирели требует издания толстой телефонной книги: это и Виктор Некрасов, и дети Есенина, и одна из первых жен Евтушенко, впрочем, как и сам Евтушенко… И все ее зовут, и со всеми многие годы она поддерживает дружеские отношения.

В центре Белозерска стоит памятник: бюст Сергея Орлова работы ленинградского скульптора Василия Астапова — тоже поэта и тоже солдата. Он всегда восторгался поэзией Орлова. От него я впервые услышал знаменитую строчку Орлова: «Его зарыли в шар земной…»

Вика и Цигаль искупались в холодном Белом море.

Купаться во всех морях мира — вообще вид спорта у Цигаля. Так, при мне он купался в Северном море, когда мы были в Англии, в Средиземном — в Италии, в Балтийском — в Эстонии, когда мы ездили рисовать рыбаков и откуда он привез кучу набросков, а я — кошмарный радикулит.

На причале в Белозерске мы с Цигалями расстались: они отправились теплоходом прямо в Москву, а мы другим теплоходом — в Череповец.

За время нашей продолжительной и непростой в бытовом отношении поездки у нас не возникало ни малейших поводов для раздражения. Чувство юмора оказалось лучшим способом не обращать внимания на всевозможные неудобства и недоразумения. И хотя этот рассказ о поездке на Север выпадает из характера моих записок, мне захотелось вспомнить еще один эпизод из нашей многолетней дружбы с этой замечательной семьей. Особо хочется рассказать о жене Виктора, Мирели. Она, дочь знаменитой писательницы Мариэтты Шагинян, удивительная женщина, которую все знакомые и друзья обожают за доброту, легкий характер и гостеприимство.

Жизнь ее сложилась так, что в детстве и юности ей посчастливилось благодаря матери встречаться с самыми известными писателями, художниками и режиссерами. Она дружила с детьми Мейерхольда и даже жила у них какое-то время дома, ее портрет писал Дейнека — он и сейчас висит у них дома. Она до последних дней навещала больную М. С. Волошину. Виктор Некрасов посылал ей открытки из вынужденной эмиграции. Один только архив, которым сейчас занимается дочка Лена, представляет громадную ценность.

И вот, несмотря на такое окружение в детские и юношеские годы, Мирель осталась милой, очаровательной женщиной, аккумулируя благодаря своим человеческим качествам все новых и новых друзей.

Кого мы только не встречали у них на Арбате — и Шмаринова, и Евтушенко, и разных дипломатов из Москвы и Африки… Всех не упомнишь.

Мирель — удивительно талантливый живописец, влюбленный в Африку. Она побывала, по-моему, во всех странах Африканского континента и каждый раз привозила оттуда массу удивительных этюдов и законченных картин. Эти произведения вошли сейчас в большую монографию о ее творчестве.

Она сумела себя поставить таким образом, что в африканских странах ее обязательно принимали послы, устраивали выставки работ, и однажды она получила заказ на портрет одного из руководителей африканского государства. Ее работы находятся во многих музеях мира. Я горжусь тем, что в двухэтажной квартире на Старом Арбате есть и моя «мемориальная» комната: там я обычно ночую, приезжая в Москву.

Дом в Москве и дом в Коктебеле благодаря ей — это центры притяжения удивительных людей. Кого только мы не встречали на открытой террасе в Коктебеле!

Этот татарский дом когда-то купила Мариэтта Сергеевна. Она обожала Коктебель и целыми днями сидела в саду и читала детективы. Она считала детективы хорошей литературой, потому что в конце всегда распутываются все ниточки и зло бывает наказано.

Для меня она была одной из самых значительных писательниц, поскольку в детстве прочитал первый детектив «Месс-Менд», который она написала, а потом увлекся и «Джимом-долларом».

Как-то, вернувшись из командировки в Румынию, я зашел к ним на Арбат.

Мариэтта Сергеевна стояла уже в пальто, собираясь уйти, и отбивалась от поручений дочери и внучки привезти из Англии какие-то туалеты. В этот момент я вошел в дверь.

— Посмотрите на него. Вот на нем все советское, и все очень хорошо выглядит.

Я согласно кивнул головой.

Честно говоря, на мне были советскими только трусы, остальное я купил, экономя на еде, в Румынии.

Мариэтта Сергеевна, выступая на съездах писателей, говорила, не стесняясь в выражениях, все что хотела. Виктор рассказывал мне, что, обругав кого-нибудь из лидеров Союза писателей, она спокойно садилась на свое место и вынимала трубу из уха, поскольку была совсем глухой, и уже не слышала никаких возражений.

Витя превратил купленный Мариэттой Сергеевной татарский дом в Коктебеле в настоящий оазис. В саду цветут розы. Сад вокруг дома насыщен его замечательными коваными или вырубленными из камня элементами декора: на воротах, на источнике с водой — повсюду кованые светильники, ручки на дверях, щеколды.

Прохладный дом, в котором по вечерам собирались близкие Цигалям люди, был всегда готов к приему гостей.

Мы встречали за столом Михаила Куприянова (из Кукрыниксов) с женой Женей. Женя придумала «Коктебельский гимн», который гости распевали, усевшись за стол. Про туалет Цигалей в Коктебеле Куприянов сказал: «Туалет — просто пальчики оближешь».

Приходила дочь Эренбурга Ирина, которая снимала кошмарный сарай с земляным полом где-то в районе Дома писателей, приходил Леня Сойфертис, Соткилава и даже актер, который сыграл в фильме «Красные дьяволята» роль Батьки Махно.

От Михаила Васильевича Куприянова у меня дома сохранилась чудная африканская скульптура, которую он мне подарил.

Мирель часто ходила и, чем могла, помогала вдове Волошина Марии Степановне. Естественно, что государство не взяло на себя заботу как-то отметить могилу Волошина. Володя и Виктор сделали гранитную плиту и каким-то непонятным мне способом затащили ее на высокий холм, где находится могила поэта.

Сережа Цигаль, сын Мирели и Виктора, был тогда еще десятилетним мальчишкой. Как-то он позвонил Жене Куприяновой и сказал:

— Тетя Женя! Научите меня зажарить поросенка. Только, пожалуйста, начните с самого начала — поросенок еще жив!

Сейчас рядом со старым домом, который когда-то купила Мариэтта Шагинян, Сережа построил двухэтажный дом для своей семьи — актрисы Любы Полищук и дочери Маши.

Сережа стал художником-анималистом, но не оставил увлечения готовить различные блюда. Он стал таким большим специалистом, что каждую неделю пишет в журнал «Итоги» статью на целую полосу с различными рецептами. Редакция даже посылает его в разные страны, для того чтобы он познакомил читателей с редкими кухнями. Пишет он легко, весело, с юмором и даже зарабатывает небольшие деньги.

Леонид Осипович и Дита Утесовы

Никак не могу сообразить, каким образом мы познакомились с Утесовым. Наверное, родители были с ним знакомы еще до войны, а я включился только после окончания, когда еще носил шинель.

Дружба оказалась очень тесной, и как только Утесовы приезжали на гастроли в Ленинград, наш дом сразу же превращался в какой-то беспокойный бивуак.

Утесовы, а с ними еще Ревельс и Новицкий или кто-нибудь из оркестрантов приходили после концерта и засиживались допоздна. Иногда мы всей семьей отправлялись к ним в «Асторию», где они всегда останавливались.

Мы как-то сразу подружились с Дитой: веселой, красивой, общительной и абсолютно лишенной ханжества. Она была старше меня на восемь лет, но это нисколько не мешало нашей дружбе.

Сначала я очень смущался, находясь в таком «светском обществе». Особенно после одного случая.

Мы сидели в большом номере Леонида Осиповича. Тоня Ревельс, простенькая провинциалка, жена Вали Новицкого (они были танцевальной парой), не то что была членом семьи, но всегда во время гастролей заботилась о Леониде Осиповиче, готовила еду и была крайне необходима в поездках.

Если сразу перескочить на несколько лет вперед, то после смерти Елены Осиповны Утесовой и Диты она укоренилась в семье и вскоре стала официальной женой Леонида Осиповича. А в молодости они вместе с Дитой пели какие-то легкомысленные частушки, плясали, устраивали импровизированные скетчи, используя покрывало в качестве театрального занавеса.

Как-то мне сказали: «А теперь номер не для молодежи — Гриша может на время уйти». Я помню, как я решительно шагнул к выходу и попал вместо двери в стенной шкаф, который находился рядом. Путаясь в каких-то дамских туалетах, красный как рак, я вылез из шкафа и решил больше никогда не ходить в «Асторию». Но эпизод вскоре был забыт.

Мы слушали многие концерты Утесова. Дита как раз в этот период перешла с высокого голоса, которым она пела «как не своим», почти на контральто. Это ей очень шло, и она нравилась мне все больше и больше.

Решающую роль в нашем начинающемся романе, пожалуй, сыграло то, что, когда мы — несколько мужчин — провожали Диту в Москву, она, прощаясь, поцеловала в губы красивого мужчину Бориса, который, так же как и я, пришел провожать ее на вокзал. Тут что-то мне вдруг ударило в голову, и я решил, что влюблен в Диту.

Влюбленность прошла через три дня, после того как я получил от нее нежную телеграмму. Но к тому времени я уже написал дурацкие стихи, над которыми мучился несколько ночей, поскольку смысл был в том, чтобы в каждом слове была частичка «ди». Вот часть этого стихотворения:

Седина одиночества впереди.

Все проходит — и льдины, и люди.

И пародии ради родились среди

Одиночества эти прелюдии.

Я Родину исходил и изъездил.

Льдину одиночества в груди холодил,

Бродил среди нелюдимых созвездий,

Но уединения не находил.

Люди сходились и расходились

Среди необходимостей и традиций.

Нам, родившим лебединое в груди,

Людишек стыдиться, годиться ли?

Родители следили сердито,

Находили, видимо, дикой идиллию,

Рядили, судили — обведи, поди ты,

Родительскую бдительность крокодилью…

И дальше бред в таком же духе.

Мне тогда нравилась финская и польская музыка, которую можно было поймать по старенькому радиоприемнику.

— Единственная джазовая музыка, которая существует, это хорошая английская и американская, — говорил Утесов.

Ему не давали петь то, что он хотел. Его джаз-оркестр превратили в симфоджаз. Каким образом ему удавалось при этом пользоваться такой огромной популярностью и собирать полные залы — это загадка. Популярность его была так широка, что даже очень средняя песня или плоская шутка все равно проходили на ура.

В это время Утесов написал большую статью в газету (кажется, в «Советскую культуру»), где рассказывал про один старый одесский пассажирский пароход. Когда пароход отчаливал от пристани, все пассажиры собирались у одного борта, чтобы попрощаться с провожающими. Пароход угрожающе наклонялся на один борт и начинал зачерпывать воду. Тогда капитан кричал: «Все на правый борт!» Все бросались на другую сторону, и пароход начинал зачерпывать воду правым бортом и грозил перевернуться. «Все на левый борт!» — кричал капитан. И все начиналось сначала. Утесов делал неожиданный и очень рискованный по тем временам вывод: «То же самое происходит с нашим искусством». Статью напечатали. Кому-то, наверное, попало за это, но на развитие нашего искусства это не повлияло. Здесь царила официальная тишь и гладь. Была запрещена любая джазовая музыка.

Летом, после окончания второго курса, я поехал в Кемери полечить спину от последствий войны. Порою от болей в спине я неделями не мог пошевелиться. А в Кемери была грязелечебница. Вскоре туда же приехала Дита. Мы сразу же познакомились с отдыхающими там актрисами Театра Красной армии: Гисей Островской, женой Зельдина, и примой театра — Лялей Малько.

Пляж находился в нескольких километрах от санатория. По дороге мы весело трепались, а Дита с Гисей и Лялей исполняли какие-то популярные, но запрещенные тогда джазовые мелодии. По возвращении в Москву они создали трио, успешно выступая на разных площадках несколько лет. Весело было смотреть на трех хорошеньких женщин и слушать их приятные голоса.

С нами на пляж обычно отправлялась балерина Лепешинская, женщина милая и приветливая, несмотря на свою знаменитость. Смущало лишь то, что она почти всегда носила под мышкой «Краткий курс истории ВКП(б)».

Я сидел на скамейке перед зданием санатория и ждал Диту, когда неожиданно подошел Маршак. Я уступил ему место.

— Сразу видно, что вы из Ленинграда, — улыбнулся он.

— Как это вы догадались?

— Сейчас, после войны, только ленинградцы уступают место старикам.

Это было преувеличение. Возможно, он просто слышал, что я из Ленинграда. Все равно мне это было приятно.

Мы разговорились, и он пригласил меня на свое выступление в холле санатория. Естественно, собрались все отдыхающие. Маршак читал свои стихи, баллады и переводы Бернса. Принимали его очень хорошо. Весело смеялись, долго аплодировали. Последним он прочитал стихотворение, посвященное памяти его безвременно погибшего сына. Зал также дружно и весело зааплодировал. Маршак очень огорчился. Когда мы выходили из холла, он с грустью сказал мне:

— Люди после войны перестали различать грустное и веселое. Им хочется только развлекаться.

Помолчал и добавил:

— Пожалуй, их можно понять.

Возвращаюсь к Утесовым.

К моему удивлению, Дита всерьез увлеклась мной и начала даже строить матримониальные планы относительно меня. И тут я испугался — в первую очередь сам.

Рассказывают, как Маяковский встретил однажды на Тверской своего старого знакомого. Оба они обрадовались, кричали, что так рады видеть друг друга, но когда знакомый сказал, что раз так, то завтра же зайдет к Маяковскому в гости, тот сделал каменное лицо и сказал: «Но не до такой же степени!»

Взволновались мои родители и родители Диты. Тем более у Диты уже был муж. В общем, совместными усилиями добились того, что все как бы затихло и сошло на нет.

Но с Дитой у нас сохранились очень хорошие отношения, и, когда мы поженились с Викой, каждый раз, приезжая в Ленинград, она приходила к нам в гости и всегда была веселой, симпатичной… У меня остались о ней самые теплые воспоминания.

К столетию Утесова меня попросили сделать мемориальную доску. Это была очень трудная задача. Голова у него, если можно так сказать, «мягкая». Зацепиться не за что. Я долго мучился, пока не решил сделать Леонида Осиповича смеющимся: тут он стал сразу похож.

Пожалуй, первый раз я присутствовал при таком открытии мемориальной доски. Был мороз около тридцати градусов. На улице у трибуны играл уличный джаз-оркестр. Для того чтобы трубы не замерзали, туда все время наливали водку. Оркестр играл старые, всем известные мелодии утесовского репертуара. Под эту музыку танцевали все, кто жил в соседних домах. В основном это были закутанные в платки женщины, в тулупах и валенках. Было очень весело. С трибуны выступали известные люди: Розенбаум в громадной серой волчьей шубе, из которой наверху блестела, как бильярдный шар, маленькая лысая голова, Голощекин и еще многие-многие другие.

Мне и архитектору Тане Васильковской выдали громадные букеты цветов (удержав деньги из моего гонорара), потом устроили банкет (удержав оставшиеся деньги из моего гонорара). На открытии выступила племянница Утесова Лена Фрадкина, которая рассказала такую историю.

Как-то Утесову позвонил Зиновий Гердт:

— Ледя, знаешь, какую надпись надо сделать на моей мемориальной доске? «В этом доме жил и от этого умер Зиновий Гердт».

Я не знаю, в каком доме жил Зиновий Гердт, наверное, в очень плохом, но дом на улице Маяковского, в котором жил многие годы Леонид Осипович, был прекрасным. Люди, проходящие мимо дома, узнают улыбающееся лицо Утесова и улыбаются в ответ. Меня это радует.

Два директора Эрмитажа

Когда Борис Борисович Пиотровский шел по Эрмитажу, он на голову возвышался над всеми посетителями и сотрудниками, которые с обожанием смотрели на него.

Он был абсолютно лишен признаков начальственности, к нему мог подойти каждый, и с каждым он беседовал как с равным. Его абсолютная демократичность нисколько не мешала ему руководить очень крепкими руками таким сложным организмом, как Эрмитаж. Он рассказывал мне, как, будучи аспирантом, поехал в Ереван для раскопок древнего государства Урарту. С этого, собственно, и началась его научная карьера.

Целый месяц он копал на местах, где, по его предположению, находилось древнее государство. Все впустую. Ничего не нашел, кроме своей жены — Рипсиме, с которой прожил до конца жизни.

Уже отчаявшись сделать открытие, он накануне отъезда решил облететь на самолете наиболее вероятные места нахождения легендарного государства. На его счастье, накануне прошел сильный дождь. Земля намокла, а яркое южное солнце утром высушило наиболее тонкие слои земли, и Пиотровский вдруг увидел точные очертания крепостных стен — как раз на тех местах, где земля залегала не так глубоко и поэтому быстро высохла.

Потом была сложная археологическая работа, потом исследования, описания. Это было мировое открытие. Пиотровский стал крупной фигурой в ученом мире.

Когда мы с ним познакомились ближе, Пиотровский уже был почетным членом двенадцати (или четырнадцати) иностранных академий. Мы часто встречались с ним и с Рипсиме у нашего общего друга журналиста Арнольда Витоля.

Витоль был сыном одного из латышских стрелков. Когда-то всю семью посадили, потом выпустили. Латышские стрелки были символом Октябрьской революции. Возможно, это помогло ему сделать карьеру, но он и без того был человеком творческим, писал сценарии к художественным фильмам, и когда мы с ним познакомились, был заместителем главного редактора «Ленинградской правды».

Несмотря на свой важный партийный пост, он давал мне потихоньку переписывать запрещенные магнитофонные пленки с записями песен Александра Галича. Потом он стал начальником Управления культуры, и, надо сказать, одним из лучших. Мы часто сталкивались с ним в связи с его новой работой.

После работы в Управлении культуры Витоля перебросили в кинофикацию: он стал начальником Управления кинофикации. Как мне говорили, сделал и там много полезных дел.

Но что мне всегда нравилось в нем, так это то, что он никогда не оставлял творчества. Он сделал несколько отличных сценариев по рассказам Шолохова.

Казалось бы, все хорошо, жена — журналистка, сын — симпатичный, но чуть диковатый парень. С сына-то все и началось.

Мальчишкой он влюбился в балерину. Это была несчастная любовь, и Андрей немного свихнулся. Ему приходили в голову немыслимые проекты, которые он очень толково и грамотно излагал в статьях, посылаемых начальству и в газеты.

Одно из таких предложений он прислал мне и был убежден, что я не просто поддержу, но тут же претворю его в жизнь. Суть проекта заключалась в том, чтобы сотни бронзовых фигур в натуральную величину с соответствующим вооружением установить на Дворцовой площади, восстановив тем самым штурм Зимнего дворца. Такие странные мысли приходили ему в голову.

Все кончилось трагически. Умер Витоль. Я был на его похоронах. А в тот же день вечером скончалась его жена Галя. А когда Арнольд и Галя были живы, мы часто бывали у них вместе с Борисом Борисовичем Пиотровским. Перед этими трагическими событиями я как раз начал лепить его портрет.

Борис Борисович очень страдал от того, что руководство Смольного делало все, чтобы убрать его из Эрмитажа.

Придумывали самые нелепые предлоги. Например, когда-то при археологических раскопках был найден золотой сосуд. Его, естественно, взвесили, не подумав о том, что он покрыт тончайшим слоем песка, прилипшего к золоту. Во время очередной проверки в Эрмитаже взвесили сосуд еще раз, а поскольку он был уже расчищен, стал весить на несколько граммов меньше.

Завели целое дело на Пиотровского, где ему вменялось в вину хищение.

— Каждый день срут на голову, — говорил этот милый и интеллигентный человек.

Не знаю, чем бы это кончилось, но проездом из Германии в Москву в Эрмитаж заехал Фалин — тогда он работал в ЦК КПСС. Пиотровский с грустью поведал ему о своих переживаниях. И вот…

— Представляете, — рассказывал мне Пиотровский, — меня вызывают к Романову, причем не на определенное время, как всегда, а спрашивают, когда мне будет удобно прийти.

Такого еще никогда не было. Романов встал из-за стола, предложил Пиотровскому чай и сказал, что все обвинения в его адрес — ерунда:

— Когда я стал первым секретарем обкома, меня тоже долго допрашивали, где находится мраморный чернильный прибор, который стоял на столе у Толстикова. Всякое бывает. Забудем об этом!

…Бориса Борисовича похоронили на Смоленском кладбище, недалеко от часовни Ксении Блаженной.

Все годы заместителем Пиотровского был Виталий Суслов. Суслова я знал еще до войны, он дружил с моим двоюродным братом. Естественно, после смерти Бориса Борисовича он стал директором Эрмитажа.

В свое время отношения у него с Пиотровским не складывались. Пиотровский с удовольствием бы избавился от него, но не делал этого, так как сочувствовал его горю: у Суслова умер сын, молодой талантливый человек.

— Не могу его уволить после такого горя, — говорил Пиотровский.

Встал вопрос о том, кого же взять новому директору Эрмитажа себе в первые заместители. Сидя у нас дома с Сусловым, мы посоветовали ему взять заместителем Михаила Пиотровского — сына Бориса Борисовича.

— Так будет красиво, — говорили мы ему.

Я уверен, что не только наше предложение сыграло роль в карьере Михаила Пиотровского. Позже мне рассказывали сотрудники Эрмитажа, что и от них исходило такое же предложение. Так и случилось.

Суслов, на мой взгляд, был неважным директором Эрмитажа, безразличным, безынициативным — просто плыл по течению. В результате директором стал Пиотровский-младший. Причем директором блестящим, энергичным, образованным, знающим в совершенстве многие европейские и пять восточных языков. Пожалуй, он стал намного лучшим директором, чем его отец, а может быть, и время изменилось, и инициатива поддерживалась, а не пресекалась.

Но мне кажется, что его личные качества — контактность, организаторские способности, умение с блеском вести переговоры на самом высоком уровне, воспитанность и демократичность — сделали его одним из лучших директоров музеев мира.

Он не выгнал Суслова, сделав его консультантом без всяких обязанностей, и, несмотря на то что тот сидел в закутке и ничего не делал, выплачивал ему приличную зарплату и так держал его до самой смерти.

Даже эти чисто человеческие качества Михаила Борисовича вызывают у меня глубокое уважение к нему.

Недавно он похоронил мать, которую положили рядом с Борисом Борисовичем, перед этим умер Суслов, которого положили рядом с его сыном. Вот о таких грустных вещах приходится писать. Просто все это и есть жизнь, которая проходит, оставляя на душе царапины.

А у меня в мастерской в память о них остались три портрета — Витоля, Б. Пиотровского и Суслова.

А теперь я опять возвращаюсь в Комарово.

Как я уже говорил, к нам на дачу, которую мы снимали, по вечерам набивался полный дом народа.

У меня есть единственный принцип, который я никогда не нарушаю: я не пью за рулем. И только однажды я нарушил его.

Было так называемое закрытие дачного сезона. Гостей полно.

Ночью, взяв под руки, меня подвели к машине и посадили за руль моего «Москвича-401». Пришлось развозить гостей.

Ничего не соображая, я развез всех по домам, каким-то образом вернулся домой, вылез из машины и упал. Меня за руки и ноги заволокли домой, положили в кровать.

А утром, протрезвев, я подумал, что этой ночью мог лишить человечество лучших представителей литературного и театрального мира. Слава богу, все обошлось. Я брожу по Комаровскому кладбищу, будто заглядываю в записную книжку с именами моих друзей.

Только они лежат не по алфавиту и у всех них теперь один и тот же адрес.

Вот Иосиф Хейфец, с которым мы часто встречались и дружили, рядом его жена — Ирина Светозарова.

Вот Юра Макогоненко. Рядом лежит Ляля.

Вот мои старые близкие друзья — Абрам Каганович, Натан Альтман, Володя Васильковский.

Вот жена Гранина — Римма.

Вот мой друг, архитектор Сергей Сперанский — сколько было вместе выпито! И так — на каждой дорожке: Женя Николаев, Дмитрий Сергеевич Лихачев и дальше — сплошные близкие мне фамилии друзей и знакомых. Некоторые памятники я делал им сам.

Грустно, что так мало осталось друзей живых и так много лежат здесь, на Комаровском кладбище.

Пока я писал эту книгу, не стало многих. Не стало Володи Ветрогонского, Володи Васильковского, Гюнтера Кремерса, Володи Анимова, моего самого близкого друга — Виктора Цигаля, Семена Ботвинника, Николая Пучкова.

На этой ностальгической ноте я завершаю свои нестройные заметки, не претендуя на глобальные выводы.

Грустно, что жизнь — интересная, яркая, веселая, наполненная встречами, спорами и просто дружбой — прошла.

Сейчас уже совсем другая жизнь и другие люди, среди которых друзей почти не осталось.

Портрет Б. Б. Пиотровского

Наша дача

Когда я получил гонорар за памятник Ленину для Дрездена, мы с Викой решили купить дачу. Гонорар был не ахти какой, поэтому рассчитывать на приличный дом, да еще в каком-то престижном месте вроде Комарово или Репино, мы не могли. И поэтому начали искать что-нибудь подходящее где-нибудь подальше.

Это теперь можно залезть в Интернет, пощелкать клавишами, и через несколько минут ты ознакомишься с десятками, а то и с сотнями различных предложений, из которых можешь выбрать самое подходящее.

А в те годы подобные поиски были ограничены рассказами знакомых, соседей, сослуживцев, у которых уже были дачи, и они могли случайно знать, где и что продается.

Нам повезло — наши друзья, которые уже несколько лет искали дачу, знали, что примерно в восьмидесяти километрах от города продается дом.

Машины у них не было, поэтому это было для них слишком далеко. О поселке Колосково, который они нам назвали, мы никогда не слышали, какой дом продается, они нам не сказали, и поэтому без всякой надежды на успех мы поехали на разведку.

Первое, что нас ошеломило, когда мы свернули с шоссе и въехали в Колосково, это аромат гнилых яблок. Яблоками в полном смысле этого слова было усыпано все. Они лежали, еще не убранные, под многочисленными яблонями и блестели в лучах осеннего солнца — золотистые, красные и зеленые — сквозь густую листву деревьев, лежали на открытых террасах очаровательных, как нам показалось, маленьких деревянных домиков, окруженных прекрасными садами.

Сами домики стояли далеко один от другого. Народа совсем не было видно, поэтому в поселке было очень тихо и спокойно.

Нам все это так понравилось, что мы ехали по центральной улице, уже не обращая внимания на многочисленные ямы и ухабы, которыми всегда отличаются наши дороги. Мы впервые попали в такой поселок, который абсолютно не был похож на широко распространенные тогда «дачные кооперативы» с их жуткой теснотой на шести сотках, или на наши замызганные деревни, где возле перекосившихся изб сидели бабки в пестрых халатах, а по улицам, качаясь, ходили пьяные мужики.

Ориентируясь по плану, мы свернули с центральной улицы и остановились перед невысоким забором. В глубине сада стоял маленький симпатичный домик, который был едва виден сквозь зелень, в которой он утопал. В таком домике, подумал я, я бы с удовольствием жил.

Мы вошли в сад.

Домик, который мне понравился, оказался полуразвалившейся летней кухней с большим количеством осиных гнезд и очевидными следами крысиного пребывания.

А за кухней стоял двухэтажный дом с четырьмя белыми колоннами перед входной дверью. Как я потом понял, колонны были сделаны из тонких асфальтобетонных труб, которые используются для дренажных работ.

Все равно все это было очень красиво и необычно. Вообще весь участок был очень приятным — лесистым, с цветочными газонами, с большими грядками клубники, с замечательными кустами сирени перед домом.

Как выяснилось, участок занимал тридцать соток. Хозяйка дома, полненькая женщина небольшого роста, была вдовой капитана первого ранга, строившего эту дачу. Она рассказала нам, что Колосково — так называемый генеральский поселок и возник на месте старой финской деревни, от которой после войны остался только один каменный дом. Он и до сих пор стоит неподалеку.

Генералам здесь давали пятьдесят — восемьдесят соток, а полковникам и капитанам первого ранга — по тридцать.

— Поэтому в поселке живет мало народа, и покой здесь ничем не нарушается. Можно прожить все лето, и за это время встретить трех-четырех человек.

О чем еще можно было мечтать?

Нам все нравилось, и только показалось, что около дома почему-то стоят три одинаковых туалета, покрашенных в разные цвета. Лидия Ивановна повела нас к озеру, которое оказалось совсем рядом — в каких-то двухстах метрах от дома. На берегу озера каждый хозяин соорудил свои мостки. Около мостков покачивались лодочки. Озеро оказалось громадным, с тремя большими необитаемыми островами, покрытыми громадными деревьями.

Такая комбинация замечательной природы с элементами необычной в те годы частной собственности, да еще и тишина и покой, произвела на нас такое впечатление, что мы не торгуясь (все равно торговаться мы не умели) согласились с условиями Лидии Ивановны и поехали с ней в Петрозаводск для оформления документов. Правда, чтоб хватило денег, нам пришлось добавить к гонорару за памятник Ленину деньги, полученные от продажи нескольких маленьких фарфоровых яичек Фаберже, которые великая княгиня Ольга Александровна дарила на Пасху Викиной прабабушке.

В Приозерске какой-то мрачный чиновник объяснил мне, что, поскольку я не являюсь генералом, ни даже полковником, мне разрешается приобрести только пятнадцать соток вместо тридцати.

Трудно было с этим поспорить: во время войны я действительно воевал солдатом и только к концу дослужился до сержанта. До генерала мне было далеко.

Но нам хватило и пятнадцати. Это было все равно почти в три раза больше, чем давали в дачных кооперативах, где дачники живут, как в больших коммунальных квартирах, ругаясь друг с другом через забор.

Потом мы поехали с пока еще хозяйкой дома в Ленинград, для того чтобы завершить операцию и передать Лидии Ивановне деньги.

Наверное, у меня был очень подозрительный вид, потому что она все время смотрела на меня с недоверием, видимо, боясь, что я возьму документы, а деньги ей не отдам. Для того чтобы обезопасить себя, она разработала какую-то, сейчас уже не помню какую, сложнейшую систему передачи денег и документов. Помню только, что все это происходило в сберкассе на Большом проспекте Петроградской стороны.

Когда все было благополучно завершено и обе стороны остались довольны друг другом, я решил проявить галантность и пригласил Лидию Ивановну и Вику в соседнее кафе, чтобы отметить это событие. В кафе я сунул руку в карман и обнаружил, что у меня не осталось ни копейки денег. Я забыл, что потратил их в Приозерске при оформлении документов, заплатил за бензин и за пирожки, которые мы ели по дороге.

И наконец началась наша непростая дачная жизнь. Наш сосед по участку — пожилой симпатичный человек Кузьма Степанович Назаров, бывший капитан первого ранга и, к моему удивлению, человек абсолютно не пьющий и не курящий, — поставил свой дом в Колосково одним из первых, и поэтому он мог наблюдать за строительством дома, который теперь стал нашим.

Он рассказал нам много интересного. Оказывается, хозяину нашего дома — человеку небогатому — хватило денег только на то, чтобы поставить сруб, накрыть сруб крышей и прибить половые доски (на черный пол у него денег не хватило, к нашему большому сожалению). Крышу он накрыл ржавым старым железом, которое подбирал на строительных площадках в тех местах, где разбирали дома.

Был единственный способ раздобыть деньги на завершение строительства — надо было начать сдавать дом. Но в доме еще не было перегородок между комнатами. И тут он нашел простое решение. В Ленинграде, в первом этаже дома, в котором он жил, находился магазин детских игрушек. Игрушки прибывали в магазин в ящиках и коробках, украшенных яркими наклейками. Вот из этого материала он и начал «возводить» стены. Они представляли собой удивительное зрелище. Всевозможные «заводные мыши», «пожарные машины», «слоненки» украшали все стены. Кроме того, они отличались еще и какой-то своеобразной игривостью. Они, почему-то, не располагались, как это положено стенам, параллельно и перпендикулярно друг к другу, а стояли под какими-то немыслимыми углами, без стеснения перегораживая частично окна и двери. Это придавало внутренним помещениям какой-то загадочный и даже не очень реальный вид. Удивительное зрелище представляла собой одна кровать, которая не поместилась полностью по всей длине в одной комнате, и поэтому одна деревянная спинка кровати оказалась за стеной в соседнем помещении.

Хозяина можно было понять — ему удалось договориться с большим детским садом, и нужно было соорудить как можно больше комнат для детей и взрослых. То, что в первый наш приезд нам издали могло показаться тремя туалетами, при ближайшем рассмотрении оказалось действительно тремя туалетами. Для мальчиков, девочек и воспитателей. Этого требовали санитарные нормы.

Первое, что мы сделали в доме, это разобрали стены, выкинули их в сад и сожгли на костре. Тем самым мы сократили количество комнат с десяти до двух.

Мелкие деревянные детали мы сжигали в доме в старой закопченной плите, которая, видимо, должна была обогревать весь дом, но тепла не давала, зато нещадно дымила. Я думаю, что и плиту подобрали где-нибудь на помойке. И тогда мы решили кардинально решить проблему с отоплением — выбросить плиту и вместо плиты поставить красивый камин, чтобы долгими осенними вечерами сидеть перед ним с английским или немецким романом и слушать приятную музыку из радиоприемника «Спидола», который мне удалось купить по благу.

Надо сознаться, что опыта строительства каминов у нас с Викой не было. Мы только представляли себе, как он должен выглядеть внешне. Пришлось пригласить опытного печника, который бы знал какие-то маленькие хитрости. Таких специалистов в ближайших поселках, к сожалению, не было. Но выяснилось и другое — что и простых печников поблизости не так-то просто было найти. Кроме того, и кирпичей в продаже не было. Вообще индивидуальным застройщикам, как это теперь называют, в те годы было не позавидовать. Никаких строительных материалов, а не только кирпича, в продаже вообще не было. Большой удачей считалось иметь знакомым какого-нибудь директора или хотя бы продавца магазина строительных товаров. Товаров в этих магазинах, несмотря на название, не было, но кое-что можно было получить, используя знакомство.

У нас с Викой таких знакомых не было, и мы начали ходить по помойкам и стройплощадкам, где разбирались старые дома. В те годы вместо многих домов воздвигались хрущевки. Кирпичи попадались разномастные, а некоторые даже с любопытными дореволюционными клеймами.

Найденные кирпичи мы перетаскивали в багажник моей машины и потом везли их в Колосково. Самое трудное начиналось тогда, когда мы доезжали до нашего поселка. Наступила осень, и проехать по центральной улице стало абсолютно невозможно — сплошная грязь, глубокие ямы, наполненные водой, ухабы и колдобины. Мы клали по два-три кирпича в модные тогда авоськи и тащили их за километр с лишним до нашего дома. Я никогда не подозревал, что кирпичи такие тяжелые. За один раз вдвоем мы переносили по четыре-пять кирпичей.

Гора кирпичей перед нашим домом все увеличивалась и увеличивалась, и неожиданно в соседней деревне появился печник — очень славный молодой парень Миша Григорьев. Он жил с женой и сыном в маленьком домике, где-то работал, но вынужден был подрабатывать, чтобы прокормить семью. Он никогда не видел каминов, естественно, никогда их не складывал, но был очень толковым и сообразительным. Я долго объяснял ему на пальцах, как выглядит камин, затем вспомнил, что меня в Академии художеств учили рисовать, и на старой газете нарисовал что-то похожее на камин.

— Так тебе нужна топка с дыркой, — обрадовался он. — Так бы и сказал. Топку я тебе враз сложу.

У него был мотоцикл, он приезжал к нам по вечерам и довольно быстро сложил «топку», которая очень дымила, поскольку ни он, ни я не знали каких-то деталей, которые отличают топку от настоящего камина. Топка дымила не меньше, чем старая плита, и тоже вовсе не давала тепла.

Так мы прожили всю осень в неуютном холодном доме, в котором к тому же из-за отсутствия черного пола ужасно дуло.

Но зато я привез из города две бронзовые львиные морды с кольцами в зубах и прикрепил их с обеих сторон камина. Получилось хотя бы красиво.

Потом наступила зима, и все работы по дому были прекращены.

Забегая вперед, скажу, что, к сожалению, такой славный парень — Миша Григорьев — через несколько лет спился и погиб. А когда он работал у нас, он не то что не пил и не курил, но даже не ругался матом. Такая же судьба в те годы постигла многих, кто работал у нас. Спился лесник, у которого я покупал дрова, электрик, который проводил в доме электричество, и другие хорошие работяги, о которых я расскажу позже.

Мы с нетерпением ожидали прихода весны, и как только стаял снег, помчались на дачу. Настало время, когда можно было вместо трех туалетов поставить один, но подальше от дома.

Глухой Павел был известной фигурой в нашем поселке. Маленький мужичонка, с невыразительной внешностью, вечно в замызганной робе и в больших кирзовых сапогах, вечно полупьяный, он плохо выговаривал слова, но очень гордился тем, что когда-то окончил университет марксизма-ленинизма. В доказательство, поскольку ему никто не верил, он показывал какие-то потрепанные корочки, которые всегда носил с собой.

В те годы почти во всех городах Советского Союза существовали такие университеты. Насколько я помню, учили в них без отрыва от производства два года. Чему учили — не знаю. Каждое солидное учреждение должно было направить туда одного-двух человек для получения, видимо, каких-то глубоких политических знаний. Те, кого хотели отправить на учебу, всеми силами отбивались от такой чести.

Судя по глухому Павлу, университет не сделал его политически грамотнее и образованнее. Тем не менее Павел был единственным работником в поселке, которого всегда можно было позвать, когда необходимо было спилить дерево, построить сарай или почистить сортир. Брал он за свою работу очень мало и тут же пропивал заработанные деньги. Я подрядил его, чтобы кардинально решить проблему с тремя туалетами. Он быстро и ловко разобрал их на доски, которые он перепилил и сложил в поленницу. Выполнив всю работу за один день, он произнес такую пророческую фразу:

— Ну, скульт (так он произносил слово «скульптор»), теперь тебе дров до конца коммунизма хватит.

Кто бы мог тогда подумать, а это был только 1976 год, что эти его слова окажутся пророческими! Может быть, действительно его чему-то научили в университете марксизма-ленинизма?

Иногда глухому Павлу помогал его сын Юрка. Высокий, тощий, с выщербленными зубами, лет двадцати — был самой настоящей шпаной. Его регулярно сажали то за хулиганство, то за воровство. Для того чтобы где-то раздобыть деньги на выпивку, он соглашался помочь отцу. Жил он один в маленькой грязной комнате. Вика его почему-то жалела и отдавала ему в хозяйство то постельное белье, то какую-то посуду, то старую одежду. Он все с удовольствием забирал, но воровал и у нас. Однажды у нас украли из сарая весь инструмент. Когда я начал перечислять Юрке, какой именно инструмент у нас пропал, и дошел до электрической пилы, он вдруг задумался и неожиданно сказал:

— Нет, пилу я не брал.

Действительно, я нашел ее через некоторое время в другом месте. Остальное было, видимо, делом его рук.

Как-то я наблюдал, как пьяный Павел, получив от меня деньги за какую-то работу, спал на земле за сараем, а Юрка, нагнувшись, обшаривал его карманы.

Вот такие были в этой семье своеобразные отношения, и только таких помощников можно было в те годы найти, когда надо было сделать что-то по дому.

Вообще кражи у нас были тематические. Сначала украли все электрооборудование — электробатареи, чайник и тостер, потом вывезли всю старинную мебель, которую тогда можно было за гроши купить в комиссионных магазинах. Брали с пониманием, современную не брали. Потом украли посуду, потом инструмент. Последний раз — старую одежду. Но самая первая кража у нас на даче была в первую зиму. Мы уехали в город, а кто-то разбил стекло, влез в дом и украл маленький приемник «Спидола», но больше, к моему удивлению, ничего не взяли.

Это сейчас даже у первоклассников есть маленькие транзисторные приемники, мобильные телефоны и еще десяток современных технических игрушек, названия которых, а также как ими пользоваться, я не знаю. А мои внуки прекрасно разбираются в них.

А тогда…

«Спидолу», которую выпускала Рига, было трудно купить, но она была очень нужна на даче, так как являлась единственным средством получения хоть какой-то информации. Да и музыку можно было послушать.

Парня, который залез к нам в дом, в тот же день поймали на платформе нашей железнодорожной станции. Следователь, который оказался рядом и который знал, что этого парня только что выпустили из тюрьмы, догадался, что дорогой приемник в руках этого парня — ворованный. Парня снова посадили.

А «вещественное доказательство» — «Спидолу», которая фигурировала в суде, — мне не возвращали целый год. Как-то я приехал в Сосново и, проходя мимо прокуратуры, решил поинтересоваться судьбой моего приемника. В одной из комнат сидели две немолодые симпатичные женщины и слушали из моей «Спидолы» последние известия.

— Нам ваш приемник очень нравится, — сказали они, — наконец-то мы целый день имели возможность слушать музыку и знали, что происходит в мире. Жалко отдавать, но, раз вы уж пришли, забирайте.

И я ушел, держа в руках «вещественное доказательство», которое в те годы представляло собой несомненную ценность.

Жизнь наша на даче постепенно начала налаживаться. К нам начали приезжать гости. Вместе с ними мы ходили в прекрасный соседний лес, где всегда было полно грибов и ягод и не было народа. Мы катались на лодке по озеру, ловили рыбу. По озеру плавают утки со своими выводками, и плещется рыба.

Наверное, больше всех была счастлива Вика. Она начинала купаться в озере, как только сходил лед, и, невзирая на погоду, не пропускала ни одного дня. Правильно говорят, что в каждой деревне есть свой сумасшедший.

Потом на другом берегу построили завод по производству пластмассовых изделий, и рыба в озере исчезла. Естественно, что исчезли и раки. Да и рыбаков из-за этого на озере стало трудно встретить.

Сквозь густую листву кустарников и стволов многочисленных деревьев, которые окружали озеро, купальщики были не видны, и поэтому это тоже было приятно. К сожалению, пару лет назад над нашим районом пронесся ураган, а Колосково оказалось в эпицентре. Поселок был изуродован до неузнаваемости. Покрытый густым лесом остров, который стоит посреди озера, остался наполовину без деревьев. Гигантские сосны, стоявшие на многих участках, были вырваны с корнем. У наших соседей упало сорок четыре сосны.

У нас только восемь. А подходы к нашим мосткам на озере оказались заваленными большими деревьями, и берег озера оголился.

В те годы мы часто ездили на наших «жигулях» в Таллин. Хотя Таллин уже много лет был советским городом, он все же напоминал заграницу.

Поездка в Таллин была ненамного сложнее, чем к нам на дачу, — те же разбитые куски дороги, такие же объезды, но проехать было можно, и времени это занимало не так много. Как-то мы остановились в пригороде Таллина у нашего знакомого эстонского архитектора Кяспера. Дом Кяспера, конечно же, заметно отличался от нашей дачи. Это был небольшой, но очень симпатичный каменный дом своеобразной архитектуры, естественно, со всеми удобствами, в отличие от нашей дачи, внутри дома.

Все дома вокруг тоже были каменными, и к каждому из них вела прекрасная асфальтированная дорога. В общем, это было необычно и действительно напоминало заграницу.

Я помню, когда в 1943 году во время войны мы вошли в Эстонию, моя часть расположилась в нескольких домах в пригороде Таллина. Трудно передать, с каким удивлением и интересом я разглядывал удивительные каменные домики, каждый из которых отличался по архитектуре от другого. А сады, которые окружали эти особняки, приводили меня в восторг.

Примерно таким же оказался дом Кяспера.

Самой же большой для меня неожиданностью было то, что Кяспер спокойно принимал телевизионные передачи из Финляндии. Теперешней молодежи этого не понять, но тогда это было чем-то немыслимым.

Я целыми днями сидел у телевизора и смотрел скучнейшие передачи из Финляндии. Правда, как-то вечером мне удалось увидеть даже фильм Хичкока. Наверное, этот фильм не был шедевром. Уже потом, после перестройки, я видел несколько фильмов того же Хичкока, которые были намного лучше, но для меня тогда увидеть зарубежный фильм было большим событием.

Постараюсь объяснить почему.

В те годы некоторые зарубежные фильмы, которые прошли строгую цензуру, показывали в обычных кинотеатрах. Единственным местом, где демонстрировались фильмы, которые обычным гражданам нельзя было почему-то смотреть, был Дом кино. Все просмотры были закрытыми, на них пускали только киношников. И то не всех. На каком-то городском семинаре для руководителей творческой организации, которые регулярно проводил обком партии, — а я был тогда одним из руководителей Союза художников, — я познакомился с директором Дома кино — Шемякиным. И тут я, должен сознаться, совершил нехороший поступок: я предложил ему вылепить его портрет, имея в виду корыстную цель.

Он сразу же согласился и аккуратно приходил позировать ко мне в мастерскую.

Надо сказать, что внешность Шемякина была не очень интересной для портретирования, да и сам он оказался не очень интересным человеком, но я все же постарался сделать портрет похожим и подарил его Шемякину. Он с удовольствием забрал гипсовый портрет, а я втайне начал надеяться, что теперь — в знак благодарности — он будет приглашать меня на просмотры в Дом кино.

Фига! Он мне ни разу даже не позвонил.

Так вот, сидя у Кясперов перед телевизором, я подумал о том, что наша дача находится немного ближе к Финляндии, чем Ленинград, и почему бы мне не попробовать поставить антенну и поймать Хельсинки?

Вернувшись домой, я договорился с молодым парнем — бывшим моряком, — что он займется этим делом. Перед этим я попросил моего приятеля, эстонского искусствоведа, который жил в Таллине, достать и переслать мне в Ленинград звуковую приставку. Честно говоря, зачем мне нужна была эта приставка, я не знаю — все равно я ни слова не понимаю по-фински.

Наконец парень приехал в Колосково, довольно ловко залез на самую высокую сосну, установил на ней антенну и начал ее поворачивать. А я стоял внизу с маленьким телевизором и ждал, когда на экране появится изображение. И вдруг я совершенно четко увидел Урхо Кекконена, тогдашнего президента Финляндии.

— Стой! — закричал я. — Фиксируй антенну в этом положении.

Очень довольный собой и тем, что я так правильно все придумал, я позвал Вику, и мы пошли в дом к большому телевизору. Действительно, на экране возникла фигура Кекконена, но передача транслировалась по нашему первому каналу. Просто Кекконен в этот день приехал с визитом в Москву.

Это теперь мне противно смотреть зарубежные фильмы с бесконечными драками, стрельбой и убийствами, и я сразу же выключаю телевизор. Правда, и наши фильмы мало чем отличаются от зарубежных.

С тех пор прошло много лет, и сейчас у меня на даче стоит телевизионная «тарелка», которую за полчаса поставил прекрасный мастер, симпатичный человек Гена из соседнего поселка, и который, добавлю, вовсе не пьет, и не курит, и совсем не похож на тех вечно полупьяных работяг, с которыми мне приходилось иметь дело в те далекие годы.

Теперь я могу смотреть на даче больше ста программ, по которым демонстрируются и хорошие и плохие фильмы, но я включаю телевизор только для того, чтобы посмотреть последние известия или футбол. Времена изменились, а с временами изменились и мы сами.

Но вернусь к даче.

Наконец-то настало время, когда все основные строительные работы на даче были закончены. Мы даже умудрились поставить в доме старинную кафельную печь, которую, видимо, выбросили, разбирая старый дом. Тогда это было обычным делом, а сейчас такую печь продали бы за большие деньги.

В доме стало тепло и уютно. Кроме того, наш сын Саша построил большую мастерскую для творческой работы. Привез из города тяжеленный офортный станок, несколько мольбертов, всевозможные краски, бумагу и холсты. Получилась прекрасная удобная мастерская, но у Саши появились различные проблемы, он переехал в Москву, и работать в этой мастерской ему почти не удалось.

А мы построили баню, да еще и с сауной. Но об этом стоит рассказать подробнее, поскольку это было не так просто сделать.

Для начала я пошел к нашему соседу Кузьме Степановичу, который был к тому же председателем правления нашего поселка, и попросил его написать на моем заявлении в Сосновский сельсовет, в который я обратился за разрешением продать мне для строительства бани три кубометра бревен, свою поддержку. С этим заявлением и поддержкой председателя правления поселка я отправился к председателю сельсовета, будучи уверен, что он не откажет мне.

Через пару дней я получил свое заявление обратно с резолюцией «Отказать».

Я вспоминаю, как примерно в эти же годы заместитель главного архитектора города Игорь Иванович Фомин и мой друг, председатель правления Союза архитекторов Ленинграда Сергей Сперанский обратились в обком партии, чтобы им разрешили построить на Карельском перешейке две дачи. Казалось бы, таким известным людям нельзя было бы отказать. Но первый секретарь обкома партии Григорий Васильевич Романов наложил на их заявлениях такую же резолюцию, как и мне в Сосновском сельсовете. Сергей Сперанский рассказывал мне, что Романов так и сказал ему:

— Для того чтобы построить дачи, вы будете воровать государственные строительные материалы.

Но я ведь не хотел воровать. Я хотел, чтобы мне официально продали три кубометра бревен.

Все равно и это было нельзя.

Так и прожили Фомин и Сперанский без собственных дач. А мне Кузьма Степанович посоветовал обратиться к леснику и попросить его продать мне три кубометра дров, но с условием, что дрова должны быть длиной не менее трех метров.

К моей радости, покупка состоялась, и в результате из этих трехметровых дров и была построена моя баня, да еще и с сауной.

Самое трудное было найти строительных рабочих. В конце концов в том же Сосново нашлась бригада, которая называлась «Скобарь и Веня». Бригада согласилась взять на себя эту стройку.

Бригада «Скобарь и Веня» состояла из двух человек — маленького, небритого, но крепкого Скобаря и высокого, тощего, прилично выглядевшего Вени. Оба оказались отличными мастерами и начали приезжать к нам на участок каждый день к восьми утра.

Приехав, они сразу же приходили ко мне, брали аванс и начинали трудовой день с того, что крепко выпивали. Это нисколько не мешало им работать целый день почти без перерыва.

А вечером они опять приходили ко мне, опять брали аванс и уезжали к себе в Сосново.

Когда сруб бани был готов, они вообще перестали уезжать и просто оставались ночевать на голой земле, без крыши над головой, в недостроенной бане. Строительство бани продолжалось все лето, и в доме у нас только и было разговоров, что о ней. В результате наш внук Даня, которому только исполнился год, и он еще не умел говорить, в конце лета наконец произнес первое слово. И слово это было не «мама», а «баня».

Закончив строительство, Скобарь и Веня пришли ко мне за окончательным расчетом. Мы вместе посчитали, сколько им осталось еще получить, и выяснилось, что я должен им еще четыре рубля. Я думал, что они будут просить добавки. Но Скобарь сказал:

— Отлично, как раз на бутылку хватит!

Бутылка «Московской» стоила тогда три рубля шестьдесят две копейки.

А вежливый Веня добавил:

— Спасибо, хозяин, мы очень хорошо провели лето.

Баня стоит до сих пор. Она сильно обветшала, птицы выклевали почти весь мох, который Скобарь и Веня, как полагается, проложили между бревен, отвалилась чугунная дверца печки, покосился пол, но душ пока еще работает исправно.

Я вспоминаю, как совсем недавно мы парились с моим другом — известным ученым-востоковедом Петей Грязневичем — в нашей сауне и как он мне рассказывал о том, какие роскошные бани существуют на Востоке и какие традиции мытья там соблюдаются.

Я внимательно и с интересом слушал его и думал о том, что наша сауна не хуже тех знаменитых бань, хотя, возможно, меньше — всего три метра на три.

Обветшала не только баня, но и дом, который мы за эти тридцать с лишним лет неоднократно переделывали и достраивали. Кое-где из-за всяких природных катаклизмов отвалились куски крыши, которую Скобарь и Веня покрыли шифером вместо старого ржавого железа; перекосились ступеньки, ведущие в дом. В саду вымерзли все приличные яблони и остались только самые выносливые и самые невкусные — те, которые не были привиты. И даже роскошные кусты сирени, которые росли перед домом, здорово поредели, и теперь только кое-где видны сиреневые и белые гроздья цветов.

Все равно здесь хорошо. Так же по утрам поют соловьи, так же иногда рыженькие белки перепрыгивают с одной сосны на другую, так же кусаются комары. Да и погода совсем не изменилась — то солнце, то дождь — типичная ленинградская, но теперь уже, наверное, петербургская погода.

В самом начале нашей жизни в Колосково Кузьма Степанович собрал общее собрание жителей поселка. В большом деревянном помещении клуба, которого теперь уже нет, как, к сожалению, нет и Кузьмы Степановича. Пришли бывшие генералы и полковники, чтобы заслушать отчет председателя о средствах, которые были израсходованы за год. Поселок существовал на очень небольшие деньги, которые собирали с каждого дома.

В помещении сидели пожилые люди, кто в галифе, кто с лампасами и в калошах, надетых на шерстяные носки, кто в телогрейках, кто в военных фуражках, но уже без звездочек. Кузьма Степанович, отчитавшись до копейки, поставил вопрос о том, что на единственной в поселке центральной улице необходимо повесить лампочки, — в темное время года по ней невозможно было пройти.

— А сколько надо платить за год? — раздался вопрос из зала.

Кузьма Степанович назвал какую-то смехотворную сумму — не то двадцать, не то тридцать копеек.

В зале наступила мертвая тишина, затем несколько человек дружно закричали с места:

— Э, нет! Нам это не подходит! Не будем платить такие деньги впустую. Все равно мальчишки побьют лампочки.

Так и постановили, и, довольные, разошлись по домам.

За последние несколько лет в поселке все преобразилось. Та самая центральная улица, по которой трудно было проехать из-за колдобин и ям, теперь покрыта асфальтом и прекрасно освещена. Тогда в поселке было сто десять деревянных домиков. Сейчас с невиданной скоростью построили еще двести сорок великолепных каменных особняков, вокруг них установлены высоченные заборы с воротами, причем на некоторых встречаются такие, на которых приварены бронзовые драконы или другие орнаменты.

Открылся приличный продовольственный магазин с продажей алкогольных напитков. Тем не менее в поселке не встретишь пьяных работяг, как когда-то.

При въезде в поселок установили шлагбаум, и теперь машины въезжают только по специальным пропускам. Но дорога до дачи теперь занимает из-за количества машин намного больше времени, чем тогда, когда мы приехали сюда первый раз на разведку на моих «жигулях» первой модели. Поэтому один из жителей поселка прилетает сюда на собственном вертолете, чтобы не стоять в пробках.

Деревянных домов с каждым годом становится все меньше и меньше, а участки, на которых стоят новые дома, все больше и больше. Некоторые из них стали такими большими, что о них даже не могли мечтать генералы и полковники.

К сожалению, стало невозможно пройти в лес за грибами — всюду стоят высокие заборы, всюду частные владения. Кое-где в нарушение всех законодательств перегородили подходы к озеру, и теперь не всюду искупаешься. Наверное, скоро вместо деревянных домиков всюду станут большие роскошные дома современной архитектуры, которые будут еще лучше, чем дома в пригородах Таллина.

Думаю, что один только забор вокруг такого дома стоит дороже, чем два деревянных домика. В конце концов Колосково потеряет свое очарование, покорившее нас с Викой почти сорок лет назад, и превратится в богатый поселок, обычный по сегодняшним временам. Но люди, которые в нем поселятся, так же будут радоваться жизни.

Это будет другая жизнь и другие радости, чем те, которые испытывали мы, живя в старом Колосково.

Послесловие

Я понимаю, что все то, что я рассказал о нашей даче, может представлять какой-то интерес только для очень узкого круга людей, свидетелей того времени. Возможно, для Вики, Саши, нашего внука Дани, для соседей — Вадика, сына Кузьмы Степановича, и его жены Тани.

Но мне хотелось напомнить о тех временах, о которых современная молодежь, к счастью, не имеет никакого представления. Когда ничего нельзя было купить, можно было только достать, когда почти все было запрещено — то, что сейчас стало абсолютно доступным; когда хорошие люди спивались, потому что водка была дешевой, а других радостей в жизни не было никаких.

Времена эти прошли.

И в те времена, о которых я писал, было много хорошего, и это нельзя забывать. А может быть, просто тогда мы были молоды?

Приложение

В мае 2017 года скончалась моя жена. Мы прожили вместе шестьдесят четыре года, это были счастливые дни. Через два месяца должно было состояться наше шестидесятипятилетие.

Она была прекрасным человеком, красивая, умная, добрая — ее все любили: и наши друзья, и коллеги по работе в институте имени И. Е. Репина Академии художеств, и студенты, которых она обучала английскому языку. Она написала историю своей необыкновенной семьи, написала о своей прабабушке, которую пригласили в Россию из Англии для воспитания сестры царя Николая II, великой княжны Ольги Александровны. Вот эта история.

Виктория Шкарина

Виктория Шкарина

Не все «как у всех»

(История моей семьи)

Если бы мне какое-то время назад сказали, что я буду писать что-то вроде мемуаров, я бы, конечно, засмеялась и не поверила…

Но однажды, когда у нас собрались друзья в том небольшом количестве, когда можно разговаривать и друг друга слышать, а поводом для встречи была годовщина нашей свадьбы — цифра, кстати, двузначная и весьма внушительная, — начались вопросы вроде «А как вы познакомились?» и т. д., то вдруг выяснилось, что обстоятельства моей жизни и жизни моей семьи не совсем обычные, скажем так, и вызывают определенный интерес. Кроме того, выяснилось, что мой муж, с которым мы прожили вместе много лет, тоже не все знает о моих родных, не говоря уже о нашем сыне и внуке. Если наш сын что-то знает и застал некоторых людей в живых, то внук ничего не знает и, я думаю, сейчас не интересуется. Может быть, позже? В общем, наверное, надо попытаться вспомнить и написать.

Еще с детства я чувствовала, что у нас в семье не все «как у всех». Меня это очень угнетало. Мне хотелось, чтобы было «как у всех». Я инстинктивно понимала, что о многом, о чем я слышала дома, не стоит говорить на улице или в школе. Тогда главное было в жизни, чтобы все были одинаковые, одинаково жили, думали, чувствовали, одевались, читали одинаковые книга и на все одинаково реагировали.

Так было, по выражению нашей молодой и не сильно сведущей и грамотной журналистки, в «старые и добрые времена». «Старые» — это еще туда-сюда, а насчет «добрые», ну, уж извините!

Но в своем зеленом пионерском возрасте я думала иначе. Хотя иногда и говорила в школе не то, что следовало.

Как-то на пионерском сборе меня спросили, какая самая сильная страна в мире, я сказала: «Англия!» Так говорили дома мои бабушка и прабабушка.

Я росла в семье, где была очень сильно представлена женская линия. Она как бы подавляла менее численную мужскую «половину».

Дело в том, что они были англичанки, настоящие, родившиеся в Англии; прабабушка до смерти так и не научилась говорить по-русски. Они и внешне были похожи — голубоглазые, красивые, с короткими английскими носиками (как на открытках начала прошлого века) и длинными прекрасными волосами, которые они причесывали утром и вечером щетками, мыли кипяченой водой и дегтярным мылом. Ничего другого в «старые и добрые» времена не было! Они и в паспортах с гордостью писали свою национальность к изумлению милиционеров и дворников, усложняя жизнь своих неанглийских мужей. Моего дедушку во второй раз посадили в июле 1941-го как английского шпиона. Он в анкете всегда писал, что жена у него — англичанка, о своем происхождении — «из дворян», так как считал, что писать надо правду.

Вообще в последнее время появилось очень много людей, имеющих родственников за границей и говорящих о своем очень благородном происхождении. Наверное, раньше в графе «Происхождение» они писали — «из служащих», а в графе о родственниках за границей делали прочерк. Так в наше «старое и доброе» время было спокойнее.

Появились мои предки по материнской линии в России в последней четверти XIX века. Первой приехала моя прапрабабушка Елизавета Софья Франклин. По профессии она была акушеркой и воспитательницей слабых от рождения детей. Ей было, я думаю, уже лет сорок — сорок пять. Она пользовалась определенной репутацией в довольно высоких кругах Лондона — ее пригласили в Россию в семью Александра III и Марии Федоровны вскармливать и выхаживать слабую от рождения великую княгиню Ольгу Александровну, младшую сестру будущего императора Николая II. В ход пошел весь арсенал прапрабабушки, который был краеугольным камнем воспитания всех последующих детей в семьях — отказ от пеленания, обтирание холодной водой, овсянка и гомеопатические лекарства, никаких сосок. А пока моя прапрабабушка жила во дворце и оставалась при великой княгине до самой своей смерти. Ольга Александровна ее очень любила и не пожелала с ней расстаться, когда выросла. Жили они в основном в Гатчине и Петергофе (летом).

У Елизаветы Франклин в Англии остались дети — два сына и дочь. Дочь Анна Фроуд была замужем, и у нее было двое детей — Елизавета и Джордж. Анна Фроуд и Елизавета Фроуд — это соответственно мои прабабушка и бабушка. Муж Анны оказался, насколько я помню, не очень положительным господином. Мелкий клерк где-то в Сиги, он очень любил скачки, в пух и прах проигрался и оставил семью без гроша. Елизавета Франклин вызвала дочь с детьми в Россию. Их тут как-то пристроили. Анна стала преподавать английский язык, Джорджа отдали в Морской кадетский корпус, а Елизавету, мою бабушку, отдали учиться в Смольный институт благородных девиц. Без протекции тут не обошлось.

Бабушка выучила в совершенстве французский и немецкий языки, освоила русский и, как все иностранцы, обожала русские пословицы. Она прекрасно шила, вышивала, штопала, вкусно готовила, то есть приобрела познания, которые ей пригодились потом для жизни в России, в которой, как известно, много чего происходило. В детстве она жила неплохо — летом в Петергофе с бабушкой, куда выезжала царская семья, или в Гатчине. Они с Ольгой Александровной были однолетки — обе родились в 1882 году. Дома шепотом рассказывали, что они на роликах катались по Зимнему дворцу с Николаем II, наверное, до коронации. Бабушка была очень хорошенькой, у нее был прекрасный голос. По окончании института ее возили в Англию, где она даже выступала с концертами. Ее быстро отдали замуж. Мужа ей, по-моему, тоже подобрали. Его звали Александр Александрович Дембский. Он окончит Лесотехническую академию, и великая княгиня устроила его управляющим имения ее мужа — принца Ольденбургского. Это имение было ее самое любимое. Оно было под Воронежем, место называлось Животинное, а имение — Рамонь.

Александр Александрович, отец моей матери и мой родной дедушка, к сожалению, тоже не был русским. Отец у него был поляк, тоже дворянского происхождения, ему даже полагался «фон» перед фамилией, а мать — фон Вейнман, как говорила с некоторым презрением моя бабушка, «из остзейских немцев». От этого брака у бабушки родились двое детей — сын Юрий и дочь Ольга в 1907 году — моя мама. Маму крестили в Гатчине, в лютеранской церкви. Крестной матерью была великая княгиня. Маму и назвали в ее честь.

Я помню панику в нашей семье, когда мама должна была вернуться из Новосибирска в 1949 году, а мы с бабушкой и дедушкой уже жили в Ленинграде, я училась в университете. Маме нужна была прописка, а оснований для нее не было — не было документов, подтверждающих родственные отношения, метрики потеряны, у всех разные фамилии. Вспомнили про лютеранскую церковь в Гатчине, но надежд было мало, так как Гатчина была оккупирована, все сгорело, но, ура, оказалось, что архив сохранился. Раньше в таких документах указывали фамилии восприемника и восприемницы, то есть крестных родителей. Пришли в ужас. Что там написано? Романова Ольга Александровна или, еще хуже, Ольденбургская Ольга Александровна (первый муж великой княгини)? Оказалось, написали под фамилией второго мужа Куликовская Ольга Александровна. Все обошлось. Маму прописали. В семье было много подарков от Ольги Александровны — писем, открыток, пасхальных яиц. На крестины они подарили маме кулон, который я отдала своей невестке, а она, я думаю, взяла его с собой на постоянное хранение в США. Все-таки настоящий маркированный Фаберже! Моя мама, у которой не было ни капли русской крови, чувствовала себя очень русской и всю жизнь на праздники ходила в православную церковь, даже когда это не поощрялось.

Бабушка всегда очень гордилась своей близостью к царской семье. Этот ореол, как мне кажется, помогал ей не терять достоинства в разных жизненных ситуациях и относиться ко всем свысока. Ее любимой пословицей была «Всяк сверчок знай свой шесток!». Меня это с моим советским «демократизмом» очень раздражало. Мы часто ссорились, и я ей говорила, что хвастаться нечем, что дальше прихожей ее никуда не пускали.

Моя прабабушка, в России ее звали Анна Фоминична, работая одно время в реальном училище, познакомилась с преподавателем столярного дела, как у нас называлось, «труда», и вышла да него замуж. С точки зрения бабушки, это был жуткий мезальянс. Я не знаю, пускали ли его в дом, но бедную Анну Фоминичну заставляли каждый вечер навещать мать и проводить с ней время. Естественно, этот брак скоро распался. От него у прабабушки осталась только русская фамилия — Ефимова.

* После первого брака Анна Фроуд, после второго брака Анна Фоминична Ефимова.

** Ольга Ивановна Гакичко — сестра Н. И. Гакичко.

*** После второго брака Елизавета Фроуд стала Е. Гакичко

Записка великой княгине Ольге Александровне от ее дяди. Подпись: Uncle Bertie. Наверху записки — герб. Это герб ее дяди, английского короля Эдуарда VII. Эдуард VII — сын королевы Виктории и принца Альберта. Полное имя — Эдуард Альберт. В семье его звали Берти (Bertie)

Елизавета (Элизабет) Софья Франклин с великой княгиней Ольгой Александровной

Великая княгиня Ольга Александровна у себя дома на Сергиевской (дворец принца Ольденбургского)

Елизавета (Элизабет) Софья Франклин с великой княгиней Ольгой Александровной

Она была прелестная, уютная, ласковая, защищала меня от бабушкиных наскоков, от которых страдала сама. Я и все звали ее Грэни (как сокращенное от английского Grandmother). В большом мягком кресле она постоянно читала английские книги, иногда давала уроки, иногда плакала. Она очень любила своего старшего сына Джорджа, бабушкиного брата, с которым она рассталась в революцию и больше его никогда не видела и ничего о нем не знала. Умерла она в Ленинграде в 1947 году, куда ее перевезли тяжелобольную в товарном вагоне, в котором дедушка и бабушка возвращались в Ленинград из Челябинска. А Джордж был жив и тоже страдал, оттого что не знал ничего о судьбе матери и сестры. Похоронили А. Ф. Ефимову на Богословском кладбище.

Елизавета (Элизабет) Софья Франклин

Брак моей бабушки с А. А. Дембским длился не очень долго. Я своего родного дедушку помню не очень хорошо. Он приезжал к нам в Сестрорецк до войны раза два. Помню, что он читал мне «Вия» Гоголя. Мама рассказывала, что он был заядлым охотником, держал несколько собак, хорошо играл на гитаре, у него был приятный голос, и он пел «Гайда тройка, снег пушистый…». Немного… После бабушкиного демарша он женился, у него родилась дочь. Крестьяне в порыве «яростного гнева» сожгли дом, где он жил, управлять после революции было нечем, поэтому они приехали в город Остров, где он стал учителем немецкого языка. Там его застала война. То ли он не захотел работать на немцев, я не знаю. Знаю только, что его жену и дочь отправили на работу в Германию, а его — в лагерь, в Саласпилс, где он и умер.

Его родная сестра Елизавета Александровна (ее в семье звали тетя Эльза) была в молодости влюблена в бабушкиного брата — Джорджа Фроуда, но он женился на Ольге Ивановне Гакичко — сестре бабушкиного второго мужа. Тетка Эльза (она у нас в семье прославилась еще и тем, что после посещения вместе с бабушкой зоологического музея уверяла, что до революции в Воронежской губернии водились мамонты) вышла потом замуж за В. Д. Ягодкина, учителя, у нее родился сын Володя, полковник-артиллерист, который после войны женился на Ире Дембской, дочери Александра Александровича, своей двоюродной сестре, чем сильно осложнил свою послевоенную армейскую карьеру.

И еще у Александра Александровича был брат Федор, который после революции оказался в Германии и, по слухам, был крупным инженером во времена нацизма. Про него вообще в семье старались забыть и по сей день ничего не известно.

Бабушка моя в бытность свою в Воронежской губернии познакомилась с семьей соседей — тоже управляющего имением удельного ведомства, по фамилии Гакичко, со старшим сыном которого у бабушки начался бурный роман. Его звали Николай Иванович, он был моложе бабушки на девять лет, и они страстно любили друг друга всю жизнь. Бабушкин поступок вызвал в те времена огромный скандал. Бабушка потребовала развода, но детей ей не отдали, и она, оставив сына и дочь (моей маме было в то время пять лет), уехала в Петербург. Это было в 1912 году. Ольга Александровна была в курсе бабушкиного романа. У самой великой княгини в то время тоже были сложности в семейной жизни. Про ее мужа принца Ольденбургского у нас дома шепотом говорили, что он «не был мужчиной» (смысл этих слов я осознала позже). Она была влюблена в полковника Куликовского, за которого она впоследствии вышла замуж (после того как брат ей разрешил развод) и родила двоих сыновей. С ним она эмигрировала после революции. Совпали эти романтические события со смертью моей прабабушки в 1912 году, которая, я думаю, не одобрила бы всех этих изменений и которую обе молодые дамы очень боялись. Старую Елизавету Франклин Ольга Александровна (она звала ее Нэнни, англ. Nanny) похоронила в Гатчине. Сразу после войны мы ездили на кладбище и нашли памятник из розового мрамора с надписью на английском языке. Недавно я была в Гатчине, попыталась отыскать могилу, но не нашла. В конторе я попросила книги с записью захоронений, которые, к моему удивлению, частично сохранились. Небритый господин дал мне записи, посмотрел на меня подозрительно и сказал: «Франклин? Евреи, наверное?» Внешне я тоже не была «как все» и давала много поводов для раздумий по доводу моей национальности.

Бабушка оказалась в Петербурге одна, без средств к существованию. Николай Иванович поступил в Горный институт. Ольга Александровна помогла опять — по ее протекции бабушка получила должность классной дамы в Балетном училище, теперешней Академии имени Вагановой, с казенной квартирой на улице Росси, зарплатой в семьдесят пять рублей и бесплатными дровами. Поженились они с дедушкой (я его считала своим родным дедом) в 1917 году, когда Николай Иванович окончил Горный институт и получил специальность «горный инженер».

Дед был человеком выдающимся — он был умен, красив, благороден; когда про человека говорят «породистый», я всегда вспоминаю деда. Он был серьезным человеком, любил серьезные книги и хорошую музыку. Как я уже рассказывала, у бабушки был прелестный голос. Но дед не выносил «домашнего» пения, и бабушка никогда больше не пела.

До Горного института дед окончил Киевский кадетский корпус. Гакичко были украинские дворяне. Друзья звали его «англизированный хохол». Я его любила и немного боялась. Человек он был суровый. К бабушке он относился замечательно, звал ее почему-то «мисс», может быть, потому, что бабушка терпеть не могла все уменьшительные варианты своего имени в русском языке. Все ее приятельницы звали ее Бетси или Беси на английский манер. Дед принадлежал к тому поколению и к тому сословию, которому от советской власти досталось, как теперь говорят, «по полной программе».

Акварель великой княгини Ольги Александровны. 1909 год

Открытка с акварелью великой княгини Ольги Александровны. 1912 год

Дочь Елизаветы (Элизабет) Софьи Франклин — Анна (Анна Фроуд)

Елизавета (Элизабет) Софья Франклин

У дедушки, помимо двух сестер, был еще брат — Степан Иванович. У нас сохранилась его фотография — на Островах, в длинной юнкерской шинели, с красным бантом (после событий 1917 года) в петлице. Он тоже был очень красивый — только другой, белее мягкой, более яркой русской красотой. Когда я читала «Белую гвардию» Булгакова, я вспоминала его.

После революции он окончил университет и работал в НИИ рыболовства в Москве. Как у нас говорили, он изобрел метод холодного копчения рыбы. Когда деда посадили во второй раз в 1941 году, его выслали, и он работал в Салехарде, занимал там большой пост; и долго после того, как деда реабилитировали и он работал в Ленинграде главным инженером Гипромеза, Степе не разрешали вернуться в Москву.

Свидетельство о крещении Елизаветы Фроуд — бабушки Виктории Владимировны

После окончания Горного института, а дед учился долго и серьезно, пешком исходил весь Урал, собрал коллекцию минералов, он собирался уехать в Германию и стажироваться на заводах Крупа. Его мечтой было открыть частную контору по проектированию металлургических заводов. Деньги в семье были, это было вполне осуществимо. Революция все изменила, все рухнуло. Дед советскую власть не принял и никогда с ней не примирился. Началась Гражданская вой на, разруха, расстрелы. Расстреляли его приятеля — товарища министра Временного правительства Пальчинского.

Анна Фроуд (Анна Фоминична Ефимова) с дочерью Елизаветой и внуками Ольгой и Юрой

Анна Фроуд (Анна Фоминична Ефимова) и Елизавета Ивановна провожают Джорджа Ивановича с женой Ольгой Ивановной в поездку во время медового месяца

Дед не работал, жить было не на что, они перебрались из Москвы в Ленинград. По дороге их обворовали — пропал весь багаж. В Ленинграде сняли квартиру с какой-то случайной мебелью, которая сопровождала нас всю жизнь. Среди мебели был странный музыкальный инструмент, который назывался фоно (фано?). Это было какое-то странное пианино. На нем можно было играть, там была клавиатура, кроме того, над клавишами открывалась шторка, и туда вставляли катушку с намотанной на нее бумагой с разными размерами отверстий. Это были ноты. А внизу, под клавишами, открывалось отверстие с помощью рычага, откуда появлялись две большие педали, при нажатии на которые воздух шел внутрь, крутилась катушка — и исполнялись музыкальные пьесы. Пьесы были разные, в основном легкая музыка — вальсы Штрауса, американские марши начала века и т. д. (они иногда напоминали мне Дунаевского). Нот-катушек было много. После войны нам из нашей квартиры пианино вернули, но катушки все сожгли. Мы пианино продали. На нем дед играл и руками, и автоматически. Меня на нем учили музыке. Дед учился музыке в кадетском корпусе в оркестре народных инструментов на домре. Пианино сослужило очень полезную службу в советское время: во время обыска бабушка нажимала на рычаг и прятала под педали свои золотые вещи, которые постепенно таяли от походов в Торгсин, но тайник так никто и не обнаружил.

Ольга Александровна Дембская — мама Виктории Владимировны

Юрий и Ольга Дембские

У деда после учебы в Горном институте было много знакомых среди профессуры, и будущий академик Шагелен пригласил деда поработать на строительстве Волховской ГЭС. Дед согласился, работа вернула его к жизни. Он увлекся, даже что-то изобрел, но в конце строительства его посадили по доносу, и он просидел в Крестах полтора года в одиночной камере.

Как рассказывала мама, бабушка похудела на двенадцать килограммов, стояла днями и ночами на берегу Невы, напротив тюрьмы. Его выпустили, извинились и пригласили работать в Гипромез, где он вскоре стал главным инженером. От Гипромеза ему дали квартиру, и мы стали жить на Невском, 148, где мы прожили до начала войны. Мы — это дедушка, бабушка, прабабушка и я, воспитание и взращивание меня бабушка полностью взяла на себя. Мама с папой жили в Сестрорецке, папа работал на заводе имени Воскова, мама училась в Ленинграде в пединституте. В соседнем подъезде жила семья Сапожниковых-Ваксов. Мама дружила с Варварой Алексеевной Сапожниковой, архитектором, и с ее мужем Иосифом Александровичем Ваксом, тоже архитектором. Иосиф Александрович спроектировал соседний дом, Невский, 146, куда они все переехали. С Лешей, их сыном, мы играли во дворе, ходили друг к другу на дни рождения, елки. В 1951-м, после смерти Варвары Алексеевны и гибели моего отца, Иосиф Александрович женился на маме. Но это уже совсем другая история!

Николай Иванович Гакичко, кадет Киевского кадетского корпуса

Вика Шкарина. Сестрорецк, 25 июля 1932 года

Анна Фроуд (Анна Фоминична Ефимова), Елизавета Ивановна Гакичко, Ольга Александровна и Вика. (Прабабушка, бабушка и мама Виктории Владимировны.) Сестрорецк, 19 июля 1931 года

Дед много работал, часто ездил в командировки, проектировал почти все самые крупные металлургические заводы. Все детство я слышала: Азовсталь, Запорожсталь, Петровско-Забайкальский завод, Гленджа и т. д. Доносы на него писали все время. Он был слишком независимым, никогда не врал, не притворялся. В анкетах всегда писал правду. Доносили в основном его заместители, люди, с которыми он много лет работал вместе, я думаю, по чисто карьерным соображениям. Последний донос решил его судьбу — его посадили как английского шпиона и вредителя в июле 1941 года; за несколько дней до этого он подал заявление с просьбой зачислить его в народное ополчение. Я помню, как, извиняясь, он рассказал бабушке об этом.

Ольга Александровна Дембская и Владимир Иванович Шкарин — родители Виктории Владимировны

Я думаю, дед был разочарован в людях. Это сделало его нелюдимым и замкнутым. Он жил работой, семьей и филармонией. У них с бабушкой было до трех-четырех абонементов, они были очень красивой, необычной парой, на которую невольно обращали внимание.

После ареста деда мама, бабушка, прабабушка были эвакуированы в Новосибирск с папиным заводом. Там же были филармония и наш Пушкинский театр. Мы ходили на концерты. После концерта к маме и бабушке подошла Ольга Алексеевна Мравинская, спросила про наши дела, сказав, что она любовалась бабушкой с дедом в зале еще до войны. Она впоследствии помогла деду, когда его выпустили из тюрьмы, найти нас через Николая Константиновича Черкасова, который тогда был депутатом Верховного Совета.

Деда вместе с другими арестованными вывезли в Красноярский край, город Минусинск. Везли их в теплушках около двух недель, за все время давали талую воду и один раз тухлую сырую рыбу. В тюрьме дед заболел цингой и пеллагрой.

Елизавета Ивановна Гакичко с мужем Николаем Ивановичем Гакичко — бабушка и дедушка Виктории Владимировны. Лето 1934 года

Владимир Иванович Шкарин. Луга, август 1941 года

Григорий Данилович Ястребенецкий — муж Виктории Владимировны. 1951 год

До войны моим воспитанием занималась бабушка. Я играла на пианино, меня водили на хореографию, у меня были детские абонементы в филармонию и воскресные — в Кировский (Мариинский) театр. Языкам меня не учили, женщины дома говорили по-английски, когда хотели, чтобы их не понимали, или выясняли отношения. Этот английский я понимала. После революции, когда крестьяне сожгли дом, в котором жил мой дедушка Дембский с семьей и маме не в чем было ходить в школу, она приехала к матери сначала в Москву, а потом в Ленинград, поступила учиться и осталась навсегда.

Летом семья снимала дачу в Сестрорецке, мама играла в теннис с сыном кондитера Лора, про которого потом говорили, что он обратил все деньги в бриллиант, который проглотил перед переходом через границу где-то в районе Китая.

Виктория Владимировна с сыном Сашей

В Сестрорецке мама познакомилась со своим будущим мужем и моим отцом Владимиром Ивановичем Шкариным, который работал инженером на заводе имени Воскова, и вышла за него замуж в 1929 году. В 1930-м родилась я.

Родители жили в Сестрорецке, у папы была прекрасная квартира в одноэтажном деревянном доме еще дореволюционной постройки, со всеми удобствами, правда, отопление было печное, но была ванная, две большие комнаты, в одной из которых, на мое несчастье, опять оказалось пианино, на котором меня заставляли играть гаммы даже летом, и еще одна маленькая комната «для прислуги». И прислуга тоже была. У мамы было с 1930-го по 1941-й, как я помню, одно зимнее пальто, которое она носила в Сестрорецке с валенками, и одно выходное платье. Мама училась в пединституте, на факультете английского языка, поэтому считалось, что домработница необходима. В отпуск никуда не ездили, один раз папа ездил по путевке в Крым, правда, при доме был огород и чудесный сад, полный цветов, сирени, жасмина, прекрасная овчарка Нейка, моя ровесница, которую знал весь Сестрорецк и которая каждый год приносила щенят, замечательный пляж и море. Я обожала Сестрорецк. Зимой все катались на финских санях и на лыжах. У деда по должности была машина с шофером, и он с бабушкой часто приезжал в Сестрорецк на выходные. Дома тогда все менялось, папины и мамины друзья в гости не приходили. Деда все боялись.

Николай Иванович Гакичко

Виктория Владимировна с мамой Ольгой Александровной и ее мужем Иосифом Александровичем Ваксом. Зеленогорск, зима 1972 года

Во время стахановского движения папе немного прибавили денег, и мама заказала себе два платья и туфли на Невском, 12, в знаменитом тогда магазине «Смерть мужьям».

Бабушкин брат Джордж, окончив Морской кадетский Корпус, стал морским офицером и принял присягу на верность «Царю и отечеству». Назывался он тогда Георгий Иванович Фроуд. Перед этим он навещал бабушку еще в бытность ее жизни в имении Ольги Александровны, познакомился с семьей Гакичко и влюбился в Ольгу Ивановну Гакичко — младшую сестру Николая Ивановича. Сделал ей предложение и женился. Как раз к революции у них уже было двое детей — Миша (Michael) и еще один Джордж. В семье его звали Джордж-молодой.

Сам же Джордж оказался верен присяге, в Белой армии и с частями Колчака отступил на Восток и через Китай попал в Европу и в Париж. Ольга Ивановна с двумя детьми выехала из Петрограда с помощью английского посольства через Финляндию и тоже через несколько лет мытарств оказалась в Париже, где они нашли друг друга через Красный Крест.

Уехать Ольга Ивановна смогла благодаря тому, что была женой английского подданного Джорджа Фроуда. Присягнув России, от подданства он не отказался. Ольга Ивановна уговаривала свою свекровь Анну Фоминичну поехать вместе с ней. Но та отказалась, сославшись на то, что ее дочь Елизавета и двое внуков остаются в России с русским мужем. Тут вспоминается еще один эпизод, связанный с семейной историей.

У родителей Николая и Ольги Гакичко был дом или два дома в Финляндии, в Райволо (теперь это Рощино), который они приобрели, чтобы переехать после выхода главы семьи на пенсию. Дом был богато меблирован, там, по слухам, был чемодан с семейным серебром и драгоценностями. Об этой говорили и у нас дома. После конца войны в Финляндии в 1939–1940 годах пошли слухи о том, что прежним владельцам возвращают в Финляндии их собственность. Стали спрашивать деда, не хочет ли он заявить свои права на имущество. Дед категорически отказался. Его абсолютно не интересовала «вещная» сторона жизни, а кроме того, не верил советской власти, имея на это все основания. И правильно делал!

Потом мы узнали, что тетя Оля во время переезда через Финляндию нашла этот дом; дом был весь разграблен, окна, двери выбиты. Но соседи спрятали чемодан с самыми ценными вещами и отдали его Ольге Ивановне. Это ей очень помогло во время бедствий, переездов без копейки денег по Европе. Ведь с Джорджем они объединились только в 1923-м. Да и он был гол как сокол. В Париже они стали жить обычной жизнью русских эмигрантов, она работала официанткой, Джордж — на черной работе да заводе, так как не знал французский. Потом, скопив немного денег, он выкупил гараж, в котором ремонтировал машины. Дети росли. Миша хотел жить во Франции, а оба Джорджа мечтали переехать в Англию. В Англии они жили бедно, Ольга Ивановна шила мягкие игрушки и кошельки, Джордж получал пенсию, молодой Джордж рано начал работать.

Подробности жизни семьи Фроудов мы узнали значительно позже, уже после смерти моей прабабушки Анны Фоминичны в 1947 году в Ленинграде.

Весной 1956-го мы жили на набережной Красного Флота (теперь Английская набережная) в квартире Гипромеза, которую дед получил после возвращения в Ленинград на должность главного инженера. Освободили деда из тюрьмы зимой 1943/44 года по приказу заместителя Берии А. П. Завенягина, который занимался специальными стройками НКВД, к числу которых относился Челябинский металлургический завод, автором проекта которого был дед. А. П. Завенягин посчитал, что строительством завода должен заниматься автор проекта, и деда быстро освободили. В Челябинске организовали филиал Гипромеза, и деда назначили главным инженером. Перед этим его подлечили в обкомовском санатории в Свердловске. Но здоровье он, конечно, потерял. Выйдя из тюрьмы, он узнал про блокаду Ленинграда и был уверен, что мы все погибли. Через обком и Черкасова он узнал про нас, и бабушка отбыла в Челябинск. Вернулись в Ленинград они в 1947 году, когда я окончила школу в Новосибирске, и было решено, что я поеду в Ленинград поступать в университет. Мама оставалась в Новосибирске до 1949 года.

Джордж Фроуд (молодой) в Ленинграде, возле дома на Кирочной, где когда-то жили его родители. 1956 год

В Ленинграде дед работал над проектом Череповецкого металлургического завода. Но прожил он недолго: в 1953 году он заболел и умер. Похоронили его на Серафимовском кладбище, почему-то на коммунистической площадке. Бедный дед! На Серафимовском кладбище похоронили в 1965 году и мою бабушку, но не вместе с дедом, так как из-за особого статуса площадки туда нельзя было подхоранивать и нельзя было ставить решетку. Очередная советская глупость! К бабушке в 1984 году мы подхоронили и мою маму. Мой муж Гриша, в 1953-м только начинающий скульптор, сделал прекрасный рельеф деда и отлил его из бронзы.

Известие о смерти Джорджа Фроуда (молодого)

Весной 1956 года в дверь нашей квартиры, где жили мы с Гришей и с моей бабушкой, позвонили. У меня в руках было несколько поленьев — в квартире было печное отопление, — кроме того, я была «сильно» беременная — летом родился наш сын Саша. Я открыла дверь. На лестнице стоял невысокий приятного вида господин; то, что он иностранец, было понятно сразу. Я, к его удивлению, догадалась, что он Фроуд, только не знала, который — Джордж или Миша? Он был типичный англичанин и типичный Фроуд, одетый скромно, даже бедно. На шее висел фотоаппарат — это его выдавало. Нам, которым после стольких лет пустых прилавков, нищеты, очередей в магазинах за самым необходимым, серой, дурнопахнущей толпы на улицах, в метро, в магазинах, где, если торговали одеждой, то крепко пахло потом, а если едой — то тухлой рыбой и хлором (я не говорю об общественных туалетах), всегда казалось удивительным (а иногда кажется и сейчас), что они «не одеваются». А ведь у них все есть и все недорого!

Портрет Тани Фроуд. Гипс, 1989 год. Скульптор Г. Д. Ястребенецкий

Джордж мог пойти на прием в ресторан в чистой сорочке с галстуком, а оторвавшийся карман столетнего твидового пиджака заколоть булавкой. Притом что каждый день принимал ванну и надевал белоснежный махровый халат. Кроме того, он был очень похож на мою бабушку упрямством, знаменитым английским «здравым смыслом» (common sense), которым оценивались достоинства людей (у моей мамы, с точки зрения бабушки, здравый смысл начисто отсутствовал — absence of common sense), и не очень большой образованностью, умеренным чувством юмора.

Письмо великой княгини Ольги Александровны Анне Фоминичне Ефимовой из Дании от 8/20 ноября 1922 года

Английское чувство юмора — это, конечно, не просто хрестоматийный штамп. Я начала улыбаться сразу при визовом контроле в Дувре. А какая прелесть реклама в метро!

Когда мы были в Лондоне, Джордж и Бригитта пригласили нас на мюзикл под названием «Я и моя девушка» (Me amp; My girl). Он уже давно идет в Лондоне. Мы жили у Джорджа в районе Уимблдон Каммон — это юго-запад, довольно далеко от центра. Джордж привез нас на своей машине. Билеты были дешевые, места где-то совсем под куполом. Спектакль был веселый, музыка замечательная. Народ вел себя очень раскованно, подпевал, в такт подстукивал. Вскоре я заметала, как мимо нас (оказалось, что кто-то сидел еще выше) стали катиться бутылки из-под пива. В антракте мы с удовольствием выпили по два джина-тоника. По дороге обратно машина встала. Встала она как раз на «Королевской миле» недалеко от Букингемского дворца. Машина у Джорджа была «вольво» с очень большим стажем, завести ее у него не получалось. Бригитта, разозлившись, вышла, сказав, что ей завтра рано на работу и она поедет на метро. Мы, то есть Джордж, мой муж Гриша и сын Саша, который присоединился к нам в Лондоне по дороге домой из Глазго, где он работал, получив грант Шотландской графической мастерской, считали своим долгом остаться. К нам немедленно подошел полицейский в больших чинах, который сказал, что там, где мы стоим, стоять нельзя, это — правительственная трасса (как сказали бы у нас), рядом дворец королевы. Вы видите флаг над дворцом? И что он работает в охране Ее Величества. Джордж был членом Королевского(!) автомобильного клуба (в Англии все королевское — Royal), платил взносы и как член клуба имел право позвонить в любое время суток из любого места Соединенного Королевства и Европы и попросить о помощи. Кстати, на всех дорогах Англии через определенные интервалы стоят будки с телефонами для таких целей. При техническом состоянии машины нашего родственника он должен был этот клуб пустить в трубу. Во время нашего пребывания он неоднократно туда обращался, а в Корнуолле нам на время ремонта даже дали новый «форд», «чтобы мы не испортили себе отпуск».

Мы вместе с полицейским в ожидании помощи откатили машину к обочине. Тем временем Джордж разговорился с полицейским и стал задаваться, что у него в гостях родственники из России. Полицейский поначалу опешил, но виду не подал. На прощание мы подарили ему несколько значков, в том числе с популярным тогда Горбачевым. Он посмотрел на него и заметил: «Я этого господина где-то видел. По-моему, он у нас в розыске». Гриша дал ему свою визитную карточку, и на Новый год, дома мы получили открытку с поздравлениями. На открытке был изображен знаменитый гобелен из Виндзорского замка.

У Джорджа не очень счастливо сложилась жизнь. Когда началась война (Вторая мировая), его взяли в армию. Он воевал всюду, где воевала империя, — в Африке против Роммеля, при Эль-Аламейне, потом высаживался в Италии, потом полк быстро перегруппировали, и он успел на D-Dау высадиться в Нормандии в составе Королевских (конечно!) шотландских фюзильеров. Уже будучи в Лондоне, у него в гостях 11 ноября в саду у Вестминстерского аббатства мы разглядывали аккуратные надписи с флажками всех полков, принимавших участие в Первой и Второй мировых войнах. (Там, кстати, был и Russian Convoy — Русский северный конвой.) Там я нашла и полк Джорджа. Это был день заключения Версальского мира, день, который в нашей советской истории презрительно игнорировали, поскольку это было окончание «империалистической» войны, которая должна была перерасти в войну гражданскую, что, к сожалению, и произошло. А то, что в этой войне погибло немало наших соотечественников, нас не очень волновало. Переросла — и хорошо!

Кончил Джордж войну в чине капитана. Еще перед самым концом войны он совершил один поступок просто в духе голливудских боевиков. Его брат Майкл (Миша) остался во Франции и был, естественно, французским подданным. Его взяли в армию, и на линии Мажино он сразу попал в плен к немцам. Его отправили в тюрьму в город Любек, где он находился до конца войны. В отличие от наших военнопленных английских пленных они считали и разрешали посылки и письма через Красный Крест. (Мы эту организацию, конечно, игнорировали.) Так что тетя Оля посылала Мише письма и продукты. Когда Джордж оказался в центре Германии, война кончалась, он взял «виллис» у своего начальника штаба и с адъютантом поехал в Любек, освободил брата и привез его в Париж. Потом Джордж демобилизовался и вернулся в Англию. Тут героическая биография кончилась. Он мог учиться и получить высшее образование бесплатно, как демобилизованный офицер, но денег у семьи не было, родители жили очень бедно, и он пошел работать в Британскую электрическую компанию помощником инженера. А тут началась хрущевская оттепель, и одной из первых компаний, начавших контакты с СССР, стала контора Джорджа. Тут пригодились его знания русского языка. Надо сказать, что Ольга Ивановна и старый Джордж говорили дома с детьми по-русски. Джордж прекрасно, без акцента, говорил на нашем языке, притом что он блестяще знал французский. Немецкий язык, я предполагаю, он тоже знал, но не любил. Судьба его наказала. Его второй женой, матерью его троих детей, стала австриячка Бригитта, на две головы выше него. Но он на это не обращал внимания. Она тоже. Она очень хотела замуж за англичанина. Я видела, как он с ней танцевал в пиджаке с приколотым булавкой карманом. В семье к Джорджу относились без большого почтения — Бригитта, высокая, много моложе его, и трое тоже высоких, красивых, очень современных детей, которые считали его занудой. Типичная ситуация. Вне семьи Джордж «раскрепощался» — был очень контактным, мог быстро, без пошлости завязать разговор, любил посмотреть на хорошеньких женщин.

В Электрической компании Джордж получил должность переводчика и в этом качестве появился в 1956 году на набережной Красного Флота, 48, — наш адрес он узнал через адресный стол, набор фамилий ему написали родители. Военная биография и русские родственники с их дореволюционными связями в высшем свете были предметом самой большой гордости Джорджа. Он собирал все записки, фотографии, делал копии всех писем и часто рисовал фамильное дерево семьи. Нам с нашим нигилизмом в ту пору, было это совсем не интересно. Мы же «отряхнули прах с наших ног». Это сейчас все несколько изменилось и количество именитых родственников у многих знакомых превосходит все мыслимые пределы.

Еще одной «любимой» темой Джорджа было, как им интересовалось КГБ в Москве, как за ним следили и ставили в номерах гостиниц подслушивающие устройства и какие приемы с водкой и икрой устраивали в министерстве. Возможно, что-то и было правдой!

Получал Джордж маленькую зарплату. Его первая жена Нина — предприимчивая дама так же эксплуатировала «русскую» тематику — издала поваренную книгу рецептов русский кухни со слов родителей мужа и рассказала историю семьи, начиная с приезда старой Франклин в Россию. Книга вышла в 1959 году в Лондоне. Автор — Антония Ридж. Книга называлась «Бабушка поехала в Россию» (Antonia Ridge. Grandma went to Russia. Faber and Faber).

Джордж не извлекал никаких выгод из своей родословной. Он просто бескорыстно это все любил и этим гордился. Его мечтой было съездить в Воронеж и посетить то, что осталось от имения Ольги Александровны. А там что-то осталось. В бытность мою в институте имени Репина (Академия художеств) у меня была студентка-заочница из Воронежа, которая рассказывала, что в доме Ольги Александровны, который уцелел во время революции и войны, открыли детскую музыкальную школу.

В 1991 году Джордж тяжело заболел. Диагноз был невеселый — рак желудка и поджелудочной железы. И маленький больной Джордж, который знал все про свою болезнь, предпринял вместе со старшей дочерью Таней (будущим врачом) поездку на машине через Скандинавию, Финляндию в Россию. Он пробыл в Петербурге семь дней. Мы ездили в Петергоф, ходили в оперу, поехали к нам на дачу, там ходили по лесу, собирали грибы. Он учил нас зажигать огонь одной спичкой и топить камин жгутами из газеты — по-бойскаутски. Из Петербурга они поехали в Москву. В машину вторым шофером сел наш сын Саша. В Москве Джордж хотел встретиться с сотрудниками Министерства энергетики, которых он помнил по своим поездкам в Россию. Из Москвы они собирались поехать в Воронеж, но в Москве ему стало совсем плохо, и на самолете на носилках его отправили в Лондон. Через две недели он умер. Машину оставили в Москве, на следующий год Таня за ней прилетела. Гриша по памяти и фотографиям вылепил Джорджа и затем вырезал его из дерева. В 1993-м Саша с семьей ездил в Лондон и подарил его Бригитте. Портрет очень хороший, Джордж на нем очень похож.

Воспоминания о великой княгине всегда в семье были волнующей, но в силу особых советских обстоятельств темой, о которой в семье говорили шепотом. Она была бабушкиной сверстницей и подругой. Кроме того, она была воспитанницей бабушки Франклин, которую она очень любила и которую почитали и в нашей семье. В Москве была открыта выставка акварелей и живописных работ О. А. Куликовской. В Петербурге в Инженерном замке позднее так же состоялась выставка ее работ. На выставке экспонировались письма, документы О. А., был издан каталог, в котором упоминается и наша родственница.

Бабушка росла и воспитывалась в Смольном институте, а свободное время проводила у своей бабушки. Ольга Александровна прекрасно знала английский язык, говорила на нем с Франклин, так как по-русски она не говорила совсем. Бабушка говорила, что она была очень скромной в своих потребностях, очень набожной и, как пример патриотизма, отказывалась держать деньги за границей. Не пожалела ли она об этом потом? У нас хранилось трогательное письмо из Дании, каким-то чудом дошедшее в 1922 году, адресованное моей прабабушке Анне Фоминичне Ефимовой. В нем Ольга Александровна писала о том, что она подрабатывает продажей своих акварелей, что она хотела бы помочь Анне Фоминичне, которую тогда обокрали в Петербурге, и у нее не было теплей одежды, но не знает, как это сделать. Больше писем от нее не было. Письмо, естественно, было на английском.

Еще рассказывали, что Ольга Александровна вместе с великими князьями часто пела «Варшавянку», ей она очень нравилась. Не думаю, чтобы старший брат подпевал ей. А после 1917-го она уже не пела, да и петь было не с кем — кого расстреляли в Петропавловской крепости, а кого сбросили в шахту в Алапаевске. Из Дании великая княгиня переехала в Канаду, где они выращивали и продавали землянику. В свободное время рисовала. Что-то удавалось продать. Известно, что, когда английская королева посетила Канаду и пригласила ее на прием, у Ольги Александровны не оказалось соответствующего туалета, и ей его купили.

До войны в доме хранилось много ее подарков — пасхальных яиц, открыток, коробочек, подарков маме — ее крестнице, много ее фотографий. Кстати, в ее имении дети, родившиеся в то время, были ее крестниками, и она всем дарила подарки.

Я в свое время разговоров об Ольге Александровне не поощряла и теперь об этом жалею.

Джордж Иванович Фроуд

Мой папа… Мой папа — Владимир Иванович Шкарин. Я помню о нем не очень много, хотя к началу войны мне исполнилось уже одиннадцать лет. Может быть, потому, что я жила зимой и училась в Ленинграде.

Помню, что он катал меня на финках, учил ходить на лыжах, брал меня на первомайскую демонстрацию, потом мы шли в «Дубки» и собирали первые подснежники. Папа был высоким и красивым. Летом мы все ходили на пляж, в доме много гостей бывало на Пасху, которую тайком отмечали. Помню, как мы провожали его в армию на перроне в Сестрорецке и мама плакала.

Известие о смерти Джорджа Ивановича Фроуда

Папа жил в Сестрорецке, работал на заводе имени Воскова; начал мастером, кончил начальником планово-производственного отдела. Он мне показывал окна своего кабинета в большом красном кирпичном доме заводоуправления, которые выходили на озеро Разлив. Папе, как одному из руководящих работников завода, полагалась бронь. Кроме того, за несколько лет до войны он попал под поезд, и у него была инвалидность. Но в мае документы взяли в военкомат на перерегистрацию и к началу войны папины вернуть не успели, так как он был на одну из последних букв алфавита. Он, конечно, за себя не хлопотал, и 24 июня ему пришла повестка. Он, как инженер, получил чин капитана, и его назначили командиром автомотобатальона дивизии, расквартированной под Лугой. Его часть в военных действиях тогда не участвовала. Несколько раз его посылали в командировку в Сестрорецк на завод за винтовками.

Портрет Джорджа Фроуда (молодого). Красное дерево, 1993 год. Скульптор Г. Д. Ястребенецкий

А вообще у него с шофером-солдатом на двоих была одна винтовка. Я не знаю, умели ли они оба стрелять. О положении на фронте он долгое время ничего не знал. Помню, как он один раз приехал и просил маму не отправлять меня со школой в эвакуацию, так как он видел, эшелоны с детьми шли в направлении на Запад, то есть к немцам. Последний раз он приехал в конце августа. Завод эвакуировали на Восток. Последний эшелон должен был уйти 25 августа. По дороге в Сестрорецк папа заехал к своему другу, который работал начальником управления связи обкома партии, он провел папу в свой кабинет и показал, как сужается кольцо вокруг города; он посоветовал нас срочно эвакуировать. Папа приехал в Сестрорецк и договорился со своим бывшим заместителем, которого уже назначили директором нового завода в Новосибирске и который отвечал за эвакуацию. Он включил нас в список. Но мама отказалась ехать без бабушки и прабабушки, которые после ареста деда в начале 1941 года остались совсем одни. Я помню, как папа исправил свое командировочное удостоверение, поехал в Ленинград за Елизаветой Ивановной и Анной Фоминичной. Собирались они впопыхах, можно было взять по одному чемодану (месту). Все бросили в квартире. Прабабушка, которая не очень понимала, что происходит, говорила, что она едет в «Сайбирия», упаковала свой сундучок вещами, которые ей в сибирских условиях и сибирском климате оказались бесполезными (с этим сундучком ее мама прибыла в конце девятнадцатого века в Россию на ПМЖ. Он стоит у нас до сих пор на даче). И 25 августа мы отправились в теплушках на Восток. На платформах стаяли станки, кое-как прикрытые для камуфляжа. Нас все время бомбили. Мы были одним из последних эшелонов, покинувших город перед полной блокадой.

Виктория Шкарина

Мы проводили папу у озера Разлив. Он сел в грузовик со своей одной винтовкой и солдатом за рулем, и больше мы его никогда не видели и писем от него не получали. Доходили слухи о том, что под Лугой наши части попали в большое окружение, так называемый Лужский котел. В ответ на мамины запросы в военкомат ответ был один — пропал без вести. В 1948-м, когда я уже поступила в университет, в военкомате мне дали справку, что папа погиб и что мне положено пособие по погибшему отцу. Но я тогда получала повышенную стипендию и от пособия отказалась, то и другое мне не полагалось. Мама официально стала вдовой. В 2001 году я решила снова написать в Центральный офицерский архив армии в городе Подольске. Ответ был неожиданный. Мне ответили, что капитан Шкарин В. И. был взят в плен 14 сентября 1941 года под Вырицей и умер в лагере в Германии 11 апреля 1943 года в Нойбранденбурге. Причина смерти — дистрофия. Похоронен в общей могиле. Указаны имя, отчество и фамилии жены и дочери. Немцы всегда отличались точностью.

В это время, в 2001 году, мой муж, скульптор Григорий Ястребенецкий, работал по заказу немецкой стороны над памятником для советских военнопленных, погибших в лагере под Гамбургом. Осенью мы приехали в Германию, в Гамбург. Мы рассказали немцам про моего отца, и они отвезли нас в Нойбранденбург. В отличие от кладбища, где поставил памятник Гриша, где стоят аккуратные одинаковые надгробия с именами похороненных там солдат, как положено на всех воинских кладбищах, разбросанных по всей Европе, где хоронят и победителей и побежденных, в Нойбранденбурге нет ничего. Это в отличие от Гамбурга была ГДР, и там были наши законы — там были казармы Армии ГДР и тренировочный плац на месте рва и общих могил, где маршировали солдаты ГДР. Все архивные документы после конца войны были изъяты и переданы в наш КГБ. Ко времени моего запроса с них сняли гриф секретности и начали рассекречивать.

Виктория Владимировна и Григорий Данилович на месте захоронения отца Виктории Владимировны в Нойбранденбурге, Германия

В Нойбранденбурге нас встретил бывший полковник Армии ГДР, который по своей инициативе начал заниматься лагерем. Там поставили один большой крест и несколько деревянных крестов поменьше с указанием дат по годам. Около креста с надписью «1943» я поставила венок, мы зажгли свечи, выпили водки вместе с немцами из Добровольного общества по уходу за воинскими захоронениями, которое заказывало Грише памятник и с которым он продолжал сотрудничать в Петербурге, где он поставил еще один памятник павшему солдату в деревне Сологубовке, на месте самого большого немецкого воинского кладбища в России.

Полковник сказал тогда, что я была первой родственницей, посетившей лагерь.

В последнее время я часто вспоминаю отца, может быть, потому, что это совпало с девяностолетним юбилеем нашего близкого друга писателя Д. А. Гранина, который подарил нам свои недавно изданные книги и одну с рассказами о войне подарил Грише с надписью: «О нашем фронтовом братстве».

Виктория Владимировна и Григорий Данилович

В его рассказах есть очень откровенные описания первых месяцев войны под Ленинградом, этой страшной беспорядочной войны, бегства, голода, непонимания того, что происходит, чудовищных, бессмысленных потерь, и думаю, что в эту мясорубку попал, наверное, и мой отец. Как он оказался под Вырицей, как подал в плен? Я думаю, что если бы наша статистика сохранила все цифры и даты первых лет войны, то не попала бы я обратно в Ленинград, не училась бы в университете, так как числилась бы в списке «врагов народа» как дочь «врага народа». (В соответствии со знаменитым августовским приказом 1941 года нашего «отца народов», которого наш народ поставил в списке популярности под № 3.) А так теперь 11 апреля я могу помянуть отца; кстати,11 апреля — еще и день памяти узников концлагерей. Итак, мы поехали в Сибирь. Моя бедная мама оказалась ответственной за судьбу трех женщин, на которых полагалась одна детская (!) и две иждивенческие продовольственные карточки. На детскую еще можно было рассчитывать, а на иждивенческую почти ничего не давали, кроме хлеба. Это не был, конечно, голод, но полуголодная жизнь, борьба за выживание в одной комнате в городской квартире, где на четвертом этаже не было воды, канализации, отопления, а прабабушку сразу по приезде в Новосибирск разбил паралич. Так она и лежала в кровати с 1941 года до осени 1947-го в полной «отключке», ничего не понимая, что с ней происходит, иногда произнося какое-то английское мужское имя. Так ее перевезли в Челябинск, куда приехал после освобождения из тюрьмы мод дед. Транспортировкой в поезде занималась я и молодей инженер из Гипромеза, и потом в Ленинград, где она скончалась. Работы по специальности — мама до войны преподавала английский язык в Военмехе — мама не нашла; работала в столовой, секретарем, летом нанималась на работу в колхоз, в военное подсобное хозяйство, где давали участок для посадки картошки, которую почему-то съел жук. В колхозе мама работала на поле, а я пасла свиней. Зимой мама нанималась работать на лесоповал, где можно было заработать дрова. В комнате поставили буржуйку. Бабушка отморозила руки, собирая по дворам щепки для печки. Утром мне готовили котлеты из картофельных очистков. Мама все время боялась, что я заболею. Я действительно заболела дифтеритом и чуть не померла. Бабушка переболела брюшным тифом. Мама держалась, хотя до войны считалась болезненной и часто лежала в столовой больная, за красивой японской ширмой. Иногда стояли в очередях в «Сибзолото» — бабушка сдавала остатки золота из мешочка, там можно было получить шоколадный порошок, растительное масло, крупу. Мы с мамой ходили по деревням, меняли остатки одежды на картофель, мороженое молоко и топленое масло, как повезет.

Я училась в школе. Школ было мало. Много школьных зданий отдали под госпитали, поэтому учились в четыре смены. Занятия в школе начинались в шесть тридцать утра. Я просыпалась в шесть часов утра под радио, под песню:

Солнечным и самым светлым краем

Стала вся советская земля,

Сталинским обильным урожаем

Славятся колхозные поля.

Сталин — наша слава боевая.

Сталин — нашей юности полет;

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталина идет!

Чтоб ты пропал, думаю я сегодня! А в 1953 году плакала, узнав о смерти «отца народов». Умели нас зомбировать!

Уроки делала под фитилек коптилки. Носить было нечего. Мое городское пальто в первую же осень порезали бритвой сибирские хулиганы. Ходила в ватнике и в валенках. В Сибири было холодно. Училась хорошо. Чуть-чуть не дотянула до серебряной медали, поэтому пришлось сдавать в университет все экзамены. Получила все «пятерки», могла выбрать себе любое отделение филологического факультета. Выбрала английское.

Воспоминания об университетской юности вызывают у меня разные чувства. Учиться было интересно, я еще застала весь цвет филфака, который потом сильно поредел благодаря усилиям нашего дорогого государства. Я окончила филфак, но научная карьера у меня не состоялась, хотя я была ученицей В. М. Жирмунского, а оппонентом по моей недописанной диссертации был Фима Эткинд. Сама виновата, не потянула, как говорила при некоторых обстоятельствах моя бабушка, никогда не терявшая своего достоинства, значит, чем-то другим была занята!

Александр Ястребенецкий (сын Виктории Владимировны) с женой Катей

Носить хронически было нечего, была одна пара туфель первые три курса. А сейчас я иногда всерьез обдумываю, что надеть: юбку или брюки, видел меня кто-то из компании, в которую мы идем, в том или ином туалете, в той или иной шубе? (!) Дед в те годы прилично зарабатывал, но считалось, что лучше меня послать отдыхать зимой — кататься на лыжах — или купить велосипед, что и делалось. У многих интеллигентов в послевоенное время я наблюдала эдакое полное равнодушие к вещизму, вызванное потерей всего в годы революции, так называемой экспроприацией. Сохраняли то, что отобрать было нельзя, — чувства, мысли.

Данила Ястребенецкий (внук Виктории Владимировны) с женой Катей

Университет в те годы — это была борьба с космополитизмом, с бродячими сюжетами Веселовского, Новое учение о языке, кампания против генетики. Я помню «проработки» нашей профессуры в актовом зале университета, когда стыдно было поднять глаза и оглядеться вокруг. Кроме того, трескучие комсомольские собрания, истерические вопли с трибуны. Мы же были на переднем крае идеологического фронта.

Слава богу, что это кончилось, что можно думать, что хочешь, читать, что нравится, говорить, что хочешь, и не только на кухне, ходить в кино на то, что хочется. Сегодняшнее поколение этого не понимает.

Виктория Владимировна и Григорий Данилович с внуками Арсением и Софьей

Конечно, было много приятного — интересные встречи, молодость, друзья, филармония.

Филармония в нашей семье сыграла, по выражению М. С. Горбачева, судьбоносную роль.

Дедушка с бабушкой ходили в филармонию всегда. Моего папу, который родился в Коломне в семье мастера паровозостроительного завода, был седьмым ребенком в семье из девяти детей и, боюсь, не получил достойного музыкального образования, приучали к филармонии несколько лет. Ему тоже купили абонемент, и они с мамой регулярно ходили на концерты. В 1951-м моя мама вышла замуж за Иосифа Александровича Вакса. Он был хорошим архитектором, всю войну проработал на оборонительных сооружениях вокруг Ленинграда, а к концу войны возглавил восстановление Художественно-промышленного училища имени Мухиной и стал его первым ректором. Портрет его висит там. Он был очень остроумным, общительным человеком, после войны он овдовел и был, как говорится, завидным женихом. Про себя говорил, что мог взять себе любую молоденькую женщину, а взял пожилую вдову со взрослой дочерью — это меня и маму. Он очень любил маму, трогательно к ней относился, и мама была с ним очень счастлива. У них в доме бывали самые известные ленинградские архитекторы — Катонин, Левинсон, Каменский, строитель Беленький (отец А. Белинского), Твелькмейер, А. А. Оль. Он очень хорошо относился ко мне с Гришей, а нашего сына Сашу считал своим внуком.

Его тоже насильственно «приобщали» к филармонии. Он приходил, смотрел по сторонам и неизменно говорил: «Ни одной хорошенькой!» — и тут же засыпал.

С Гришей я тоже познакомилась в филармонии. Мы тогда все ходили, на все концерты. Я попросила курсанта, который меня сопровождал на концерт, продать Грише, которого я заметила в зале — он меня все время разглядывал, — продать лишний билет. После концерта я немного замешкалась, а курсанту надо было вовремя в казарму, и Гриша пошел меня провожать. Эго было в 1951 году. В 1952-м мы поженились.

Прошло много лет. Я его очень люблю и очень благодарна ему за жизнь, которую мы с ним прожили.

Я благодарна моим детям — сыну Саше и внуку Дане, их женам — двум Екатеринам Юрьевнам, за то, что они есть, и за то счастье, которое они доставляют нам, когда нас окружают маленькие, теплые, веселые головки Сенечки и Сонечки!..

Будьте счастливы все.

Пусть Бог вас хранит!

Content

Григорий Ястребенецкий
Такая долгая жизнь. Записки скульптора: очерки

Не считайте это предисловием…

Вместо предисловия

Наш дом и его обитатели

Дом на Песочной

Наш дом и его обитатели

Наша новая квартира и бабушка Бетси

Новоселье

Водопроводчик Виктор Рего

Художественный совет

Лев Богомолец, Лаборант Леман и Тито Ромалио

Саша Мурзин

Володя Татарович

Машина

К чему приводит хорошее воспитание

Миддельхайммузеум

Мой отец

Памятник для Балтийского завода

Друзья, которых я портретировал, и художники, с которыми встречался

Байки, рассказанные на крыше Дома художников

На войне и после

Где-то под Нарвой

Как я учился ездить на коне

Каким образом я стал скульптором, а не младшим лейтенантом

О войне, или последняя буква алфавита

Творческая командировка в ГДР

Мы и немцы

Дрезденский памятник

Гюнтер Кремерс и Ханнелоре Кёлер

Памятник двум канцлерам

Памятник для Гамбурга

Если бы не Васильковский…

Что-то с памятью моей стало…

Семья Толстых и мой первый настоящий архитектор Левинсон

Два фронтовика: художник Борис Пророков и поэт Михаил Дудин

Мой первый педагог: Виктор Александрович Синайский

Мои педагоги в институте на старших курсах

Беспартийный Натан Альтман и мое вступление в кандидаты

Корифеи и съезды художников. Андрей Мыльников, Евсей Моисеенко, Владимир Цигаль

Все относительно

Современные классики. Даниил Гранин и Михаил Аникушин

Мои московские друзья

Леонид Осипович и Дита Утесовы

Два директора Эрмитажа

Наша дача

Приложение

Виктория Шкарина Не все «как у всех» (История моей семьи)